Эмма Марс

Спальня, в которой ты, он и я

Да, правду говорят: любовь – учитель чудный;

Чем не был никогда – с любовью стать нетрудно.

Жан-Батист Мольер «Школа жен» (действие III, явление V)

Emma Mars

Hotelles. Chambre 1

Copyright © Emma Mars, 2014

© Арикова Г., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Париж, начало июня 2010-го, гостиничный номер, середина дня

Никогда я не принадлежала к той категории женщин, которые полагают, что все гостиничные номера схожи между собой как две капли воды, что каждый из них – всего лишь безликое пространство, бездушное, лишенное индивидуальности. Своего рода холодные камеры, оформленные в одинаковом стиле, гарантирующие стандартный комфорт на ночь только для того, чтобы их гость мог дождаться следующего утра. Такие женщины останавливаются в гостинице, утомившись от долгого путешествия, чтобы просто провести ночь в перерыве между двумя рейсами самолета или поспать в ожидании поезда. Если хотите понять, что особенного в каждом гостиничном номере, в чем его уникальность, нужно провести там день, когда все другие номера пусты и в гостинице почти никого нет. Нужно попытаться заставить его открыться, рассказать о своих чувствах, обнажить свою подноготную, чтобы обнаружить следы тех, кто до вас здесь смеялся или плакал, любил или испытывал оргазм. В гостинице, я сама поняла это лишь в последние месяцы, вы получите то, с чем пришли. Если вы, переполненные скукой или меланхолией, сняли номер, чтобы забыться в тяжелом сне, в ответ получите лишь отражение собственной тоски и уныния. Утром вы покинете номер таким же скучным, увы, как и прежде, ничего не изменится.

Но если вы возьмете на себя труд прислушаться к тому, что каждый гостиничный номер готов рассказать, то познакомитесь с тысячью забавных историй и любопытных эпизодов из жизни, услышите тысячи тяжких или страстных вздохов, к которым вам, наверное, захочется добавить и свой. Самые необычные из этих историй витают в окружающем пространстве, вы сможете узнать их, ощутив едва уловимый запах чужих духов, исходящий от шторы или от изголовья кровати, увидев маленькое пятнышко, случайно оставшееся после уборки, или трещинку на зеркале, похожую на чей-то силуэт. Все эти мелочи проникают в ваше сознание, возбуждают его, заставляют пережить свою воображаемую историю, которая может стать реальностью.

Как раз это я намереваюсь сейчас сделать. Я лежу, обнаженная, держась руками за железное изголовье кровати, и собираюсь вписать новые страницы в историю, которая началась не сегодня, а очень давно, еще задолго до меня. Как в большинстве номеров в гостинице под названием «Отель де Шарм»[1], в «Жозефине» на потолке крепилось огромное зеркало. Я принялась пристально разглядывать в нем свое отражение в предвкушении серьезных событий, которые вот-вот должны со мной случиться. Я – Анабель Барле, урожденная Лоран, мне двадцать три, я недавно вышла замуж, а сейчас собираюсь беззаветно отдаться мужчине, который принимает душ в соседней комнате. Кто он? Я пока не знаю. Единственное, в чем я абсолютно уверена, что он – не мой муж, так как если бы он им был, что бы мы здесь делали? В самом деле, с какой стати мы бы здесь очутились?

Мое имя – Анабель, но все зовут меня Эль[2]. Всегда и при любых обстоятельствах. Наверное, потому что Бэль[3] мне не слишком подходит. Но, поверьте, Эль – куда хуже. Эль – как будто во мне одной воплотилась суть всех женщин на свете! Будто я олицетворяю собой женскую природу, все то, что мужчины ищут в женщине, все их фантазии и желания, чтобы обрушить на меня свою страсть и расплавить во мне стальное начало, из которого сделаны все мужчины.

Ну наконец! Дверь ванной комнаты открывается, чуть поскрипывая, и я несколько раз коротко вскрикиваю, как бы от удивления. Может быть, резковато. Зато создается впечатление, что его появление стало для меня неожиданностью. Незнакомец застывает на месте, не решаясь приблизиться. Я чувствую, как он напрягся, сжав кулаки и затаив дыхание.

– Мадам? Мадам Барле, с вами все нормально, все хорошо?

Голос принадлежит не ему. Он доносится из коридора. Там за меня беспокоятся. Там хотят, чтобы у меня все было в порядке. Мадам здесь – постоянный посетитель, и ее благополучие ценят превыше всего. Мой человек их проинструктировал, он научил их, как себя вести. Ведь он принадлежит к тому типу людей, к советам которых прислушиваются, чьи просьбы принято исполнять.

– Да, да, месье Жак… Не волнуйтесь, все нормально.

Год тому назад, когда я впервые сняла эту комнату, я не была столь избалована вниманием к своей персоне. В то время я даже не была уверена в самой себе. Огромные зеркала посылали мне совсем иное изображение. Хотя мои формы уже обрели полноту и законченность очертаний, округлости стали плавными и очень даже привлекательными, в то время я еще не знала, что такое власть над мужчиной и как ею пользоваться. Я не умела наслаждаться близостью и еще меньше умела быть самой собой.

Что доводит тебя до оргазма, Эль? Точнее, почему я испытываю от этого такое блаженство? Ах, если бы я знала! В самом деле, как назвать то, от чего начинают томиться и плавиться внутренности внизу живота, от чего я млею, не дожидаясь прикосновений, только лишь подумав об этом? Обнаженный мужской торс? Запах мужчины? Вид анонимного пениса рядом со мной? Готового вонзиться в меня? Уже во мне?…

(Рукописные заметки от 05/06/2010, написано моей рукой.)

Нет, еще год тому назад я и не знала, что каждый номер в этой гостинице представляет собой котел с кипящим любовным зельем, где женщина обретает саму себя и научается быть женщиной. В те времена я еще не чувствовала себя законченной пленницей этого места, но, тем не менее, была привязана к нему гораздо больше, чем теперь. Сейчас, вы можете в этом не сомневаться, я – настоящая хозяйка, повелительница, и не только того человека, который, трепеща, стоит там у двери. Он мне безразличен, как и все остальные, но зато я легко, как никогда раньше, могу управлять ходом событий. Год тому назад я была всего лишь самой собой, просто Эль. Как любая другая женщина. Тогда мне еще только предстояло пробудить в себе настоящую женскую сущность…

1

За год до описываемых событий, 3 июня 2009 года, в том же самом гостиничном номере

В тот день голова моя была свободна от всяких мыслей. Свернувшись калачиком, я валялась на смятых простынях в номере Жозефины. Раскрепощенная, но неестественная. Мужчина, который собирался лечь ко мне в постель, был мне почти не знаком, если не считать трех, самое бо€льшее четырех часов, проведенных перед этим вместе. Иначе говоря, я не знала о нем практически ничего, не считая семейного положения, толщины его бумажника, ну, еще кое-каких мелочей. Весь вечер накануне, во время его разговора с соседями по столу, я не проронила ни слова. Если я и участвовала в их беседе, то лишь непринужденной полуулыбкой или легким покачиванием головы. Меня пригласили для украшения стола, чем я и занималась весь вечер. Кем он был в этой жизни, чем занимался? Мне было неведомо. Может быть, банкир? Или менеджер, ловко руководящий импортно-экспортными операциями? А может, кто-то где-то его выбрал почетным президентом чего-то? В любом случае, он производил достойное впечатление и, видимо, внушал уважение своим собеседникам, судя по тому, как почтительно они его слушали.

– У тебя есть какие-то предпочтения, как нам следует расположиться? – спросил он, помогая мне снять легкое белое платье с застежкой-молнией на спине.

Забавно: всего лишь несколько минут назад, склонившись над тарелками с фуа-гра под черничным соусом, мы вежливо называли друг друга на «вы». Но стоило открыть дверь в номер, как тут же, с порога, он перешел на «ты» – неужели обнаженное тело так быстро сближает двух почти незнакомых людей?

– Что-что? – я чуть не поперхнулась газированной водой, едва успев сделать два глотка.

Никогда мужчина, трепещущий от искреннего желания обладать вами, мужчина, от которого вы, волнуясь, ожидаете благоговения и признательности, не станет беспокоиться по поводу каких-то технических условий предстоящего соития. Ваше тело, готовое отдаться, само подскажет ему, как себя вести. Слова тут не нужны. Только музыка любви и созвучие ваших чувств имеют значение.

– Ну, я хочу сказать… Может, есть такие позы, которые тебе неудобны? Или что-то еще, что тебе неприятно?

Я обернулась и внимательно посмотрела на него, разглядывая, как раньше никогда не делала. Он был хорош собой, лет сорока, с легкой сединой, атлетически сложен, наверняка много времени уделяет спорту. В общем, недурен – причина, возможно, главная, почему я оказалась с ним в этом номере. Иначе трудно себе представить, что я согласилась бы продолжить с ним отношения после мучительного ужина, я и так еле-еле дотерпела до конца. Я бы отделалась дежурными словами. Тем не менее за последние восемь месяцев всего лишь в третий раз я согласилась на «продолжение ужина», если следовать принятой терминологии. За восемь месяцев подобного эксперимента, согласитесь, это не так уж много.

Глядя на его растерянность, размышляя о выбранном им способе узнать о моих предпочтениях в постели, пригодном лишь для того, чтобы совсем убить желание, я догадалась, что он – такой же новичок в этом деле, как и я. Может быть даже, я первая в его жизни, кого он выбрал для «продолжения ужина». Подумав так, я не стала задавать ему вопросы, чтобы не разрушить то хрупкое ощущение таинства, которое еще теплилось в наших отношениях.

– Да нет, ничего особенного, – солгала я, улыбнувшись ему, как мне показалось, ободряюще.

– О’кей, – согласился он, успокоившись, и одобрительно покачал головой. – Лучше все-таки, чтобы я знал обо всем заранее.

А я в этот момент думала совсем о другом…

Поза левретки меня смущает, так как это как-то по-скотски. Именно по этой причине я могу заниматься этим только с теми мужчинами, которых я хорошо знаю. В позе левретки я испытываю оргазм чаще, чем в других положениях… как раз потому, что это – по-скотски! Именно по этой причине я мечтаю попробовать так с каким-нибудь незнакомцем, хотелось бы, чтобы его лицо было закрыто маской.

(Написано от руки незнакомым почерком 03/06/2009 и подброшено в мой почтовый ящик в мое отсутствие.)

Я вспомнила о записках, написанных от руки, которые я стала получать спустя несколько недель после того, как нашла у себя маленький блокнот: совершенно пустые странички, скрепленные железной спиралькой и прикрытые серебристой обложкой. Видимо, кто-то, воспользовавшись толкучкой в метро, подложил его ко мне в сумочку. С тех пор эти загадочные записки, написанные незнакомым почерком, постоянно действовали мне на нервы.

«Согласно исследованиям, мужчины принимаются думать о сексе примерно девятнадцать раз в день. Женщины – не больше десяти. А вы, сколько раз на дню вы позволяете такого рода фантазиям проникнуть в ваши мысли?»

Прошло несколько дней, прежде чем я обнаружила в почтовом ящике листочек без марки и без почтового штемпеля, но с дырочками по краю, совпадающими с металлическими кольцами спиральки блокнота, подложенного мне в сумочку. Сочинитель этих записок, очевидно, находил особое удовольствие представлять себе, что я думаю, о чем мечтаю. Он писал от первого лица, словно я сама была автором этих строк. Мне следовало, конечно, выбросить в помойку эти каракули, не читая. Я даже подумывала, не заявить ли в полицию о навязчивом преследовании, пусть разберутся. Но любопытство начинающей журналистки возобладало в моем сознании, и я стала старательно собирать записочки по мере их появления, аккуратно складывая их в потайном шкафчике, так как ни минуты не сомневалась в том, что вслед за первой появятся и другие. Тот безликий аноним ни за что бы не остановился, сделав первый шаг…

– Мне будет удобно по-всякому, – ответила я наконец своему клиенту.

В конце концов, он ничуть не хуже тех немногих мужчин, которым я отдавалась после обильных возлияний в паршивых ресторанчиках. Даже если учесть мой самый первый опыт в объятиях Фреда. Пожалуй, на сегодняшний день это – самая настоящая, самая нежная моя история, но и ей не хватало изящества. По правде говоря, в тот вечер, закончившийся страстными объятиями, мы занялись любовью, потому что я просто не устояла, потому что представилась такая возможность, потому что естественный ход событий того вечера требовал подобного завершения, но совсем не потому, что во мне действительно вспыхнула страсть. Так что плохого в том, чтобы придать сегодняшнему свиданию легкий привкус любовной авантюры? Разве я не стою больше, чем кусок пиццы и пара стаканов красного вина?

Этот, по крайней мере, богат, опрятен, строен, прекрасно смотрится в сшитом на заказ костюме, однобортном, с двумя пуговицами, подогнанном по фигуре, с изысканной отделкой. Я не могла не обратить внимания на шелковую подкладку цвета фуксии и борта, отстроченные по краю нитками в цвет пуговиц. Благодаря этому человеку я заработаю сегодня больше, чем за неделю, стоя у кассы в каком-нибудь заведении быстрого питания или подрабатывая еще где-то.

Короче говоря, я, как могла, старалась убедить себя в том, что все замечательно. Легкое опьянение от шампанского, выпитого за ужином, уже прошло, и мне необходимо было добавить чего-то более возбуждающего, чем пузырьки газировки, исчезающие один за другим в моем бокале.

Вопреки предоставленной ему полной свободе действий, этот благообразный месье Шикарный-костюм накинулся на меня без лишних слов, почти без прелюдии, как измученный миссионер.

Меня всегда поражает неумение людей, с виду вполне приличных, вести любовную игру. Пожалуй, это единственный навык, которому нигде не учат, для этого не существует специальных курсов или частных репетиторов.

– Ну, как? Тебе хорошо? Тебе так не больно?

Ни то ни другое. Абсолютное отсутствие каких-либо эмоций. Такое впечатление, что все мое туловище ниже пупка подвергли глубокой анестезии. Я понимала, что все происходит со мной, с моим телом, я ощущала прикосновения, потом и проникновение, мы занимались вполне реальным сексом, но я не чувствовала себя причастной к происходящему. Тем не менее, обхватив горячими ладонями его ягодицы, я осторожно помогала ему, повторяя движения вверх-вниз, ко мне и обратно, старалась подбодрить:

– Все хорошо, все хорошо.

Недостаток сексуального опыта помешал мне взять на себя инициативу, чего, разумеется, он вправе был от меня ожидать. Может, мне следовало томно вздыхать, извиваться, сопротивляться, шептать ему на ухо непристойные глупости? До какой степени я должна была притворяться? Или это входит в стоимость услуг?

– А тебе хорошо? – все, что я нашла уместным сказать в тот момент, прекрасно понимая, что этого явно недостаточно. В ответ он пробурчал что-то утвердительное хриплым голосом, что предвещало скорое завершение процесса, потом застыл на короткое время, чтобы зафиксировать момент полного наслаждения, но, как деловой человек, вспомнив, что должен завершить начатое, возобновил регулярные движения туда-сюда с точностью швейцарского метронома.

Напрасно я заставляла себя принять участие в процессе, я не ощущала в тот момент ничего: ни смущения, ни неприязни, еще меньше злости. Я машинально ласкала его спину, медленно проводя пальцами вдоль позвоночника до поясницы и ниже, мне искренне хотелось сделать ему приятное. Негромкое, но частое хриплое постанывание служило верным признаком того, что ему нравится.

Честно говоря, эта связь была ничуть не хуже, чем все мои предыдущие упражнения в постели в горизонтальной позиции с другими мужчинами. Видите ли, прелесть занятий сексом, не окрашенных страстью, заключается в том, что у вас есть время оценить по достоинству интерьер помещения. Номера «Отеля де Шарм» стоили того, чтобы обратить на них внимание. Кроме огромного зеркала на потолке – пожалуй, единственная уступка в пользу установившихся в наше время требований к помещениям подобного рода, – вся остальная обстановка комнаты была выдержана строго в духе покоев мадам Богарне, супруги Бонапарта, устроенных им в замке Мальмезон. Полукруглая комната напоминала роскошно оформленный просторный шатер. Изящные золотые колонны, расположенные вдоль стен, соединялись между собой ярко-красной драпировкой на античный манер, пышные складки которой придавали комнате объем и торжественность. Готовый взлететь большой орел расправлял крылья, удерживая под потолком над широкой постелью балдахин, ниспадавший струящимися складками вниз, пара вышитых золотом лебедей примостились с обеих сторон у изголовья, два рога изобилия, также вышитые золотой нитью, украшали нижнюю часть балдахина. Обивка мебели, включая глубокие пышные кресла, расположенные напротив постели, в другом конце комнаты, отражала основные цвета декора – кроваво-красный и золотой. Цветочный мотив обивочной ткани повторялся на покрывале, подушках и закругленном изголовье.

Соответствие интерьера историческому месту было настолько точным, что не стоило напрягать воображение, чтобы представить себя современником эпохи двухсотлетней давности. Интересно, Наполеон, кувыркаясь со своей Жозефиной, тоже заранее интересовался ее предпочтениями в постели или играл партию единолично, импровизируя на ходу?

Как раз в тот момент, когда я предавалась воображению на эстетическую, точнее, сексуально-историческую тему, месье Шикарный-костюм порадовал меня заключительным хриплым стоном и небольшой порцией разлившейся жидкости. Весь процесс длился не больше пяти минут. То ли его смутили роскошные апартаменты, то ли плотный ужин и алкоголь оказали такое воздействие.

После оргазма он тут же покинул мои чресла и откинулся рядом на постель, пробормотав короткий комплимент, вполне уместный после интимной близости:

– Знаешь, ты очень мила.

– Спасибо.

Что еще можно сказать в ответ, тем более если ты уверена в обратном? Та, что смотрела на меня сверху, с зеркального потолка, не могла с ним согласиться. И мне не давала поверить его словам. Слишком уж пухленькая, там – лишнее, здесь – тоже лучше убрать. Что тут скажешь, скорее – нескладная простушка, чем женщина-вамп. Одним словом – полное несовершенство.

– Знаешь, мне совсем не нравятся худышки, – признался он. – Я боюсь им что-нибудь сломать… или уколоться об их кости.

Странный он выбрал способ доказать мне, что мои складочки и округлости не вызывают у него отвращения. Ну и хорошо, по крайней мере, один из нас доволен тем, что я могу предложить. Действительно, тела у меня много, и ни одного острого угла – сплошные округлости. Похоже, его это вполне устраивает.

Когда он отправился в ванную комнату, я подошла к невысокому столику из акажу[4], взяла пачку банкнот,

оставленных для меня, кинув взгляд, быстренько оценила сумму и выскользнула из комнаты, тихой и торжественно-молчаливой, как и живущие там привидения. Что я могла ему сказать на прощание, чтобы слова не прозвучали фальшиво или как обманчивые обещания? «Еще раз спасибо»? «Все было просто супер»? «Надеюсь, до скорого свидания»?

В коридоре я натянула туфельки и, осторожно ступая по мягкому ворсу толстого ковра, спустилась в холл. Там, около изящной конторки при входе, меня ожидал месье Жак. Он слегка кивнул головой, дав понять, что я могу приблизиться.

– Ну как, мадемуазель, все прошло гладко?

– Да-да, – ответила я вполголоса, – все нормально.

Импозантный портье гостиницы «Отель де Шарм», облаченный в украшенную золотыми позументами и серебряными галунами ливрею в стиле эпохи Людовика IV, производил на всех большое впечатление. Но меня в его облике поражал не столько изысканный костюм, сколько внешность: он был в летах, и на его лице и лысом черепе не сохранился ни один волосок – ни бороды, ни усов, ни бровей. Даже ресницы не обрамляли большие, голубые, немного навыкате глаза месье Жака. Трудно себе представить человека, более лишенного какой-либо растительности на лице. И более белокожего, чем он.

Удивительно, но моя мать после нескольких перенесенных сеансов химиотерапии не потеряла ни единого волоска из своей седой шевелюры. В последние полгода, когда она лечилась от рака, она сильно похудела и высохла, но ее голову по-прежнему украшала густая прическа. Мадам Лоран держалась хорошо. Как и раньше, она принимала жизнь с отвагой и покорностью, не жалуясь на болезнь, без слез и упреков. От ее легких почти ничего не осталось, но она не утратила ни капли достоинства. Бронзовая статуя, уцелевшая среди пепелища.

– Как вы думаете, номер в ближайшие дни вам понадобится? Может быть, даже завтра?

– Я еще не знаю. В любом случае, даже если это случится, это будет в последний раз.

Он не удивился сказанным в запальчивости словам. Похоже, он был даже этому рад, о чем недвусмысленно свидетельствовала широкая улыбка, осветившая его лицо. Без сомнения, месье Жак желал мне добра. Более того (я чувствовала это каждый раз, хоть мы не так часто виделись), он даже видел добро во мне. Несмотря на мою внешность и на вполне понятную причину моего появления в этом заведении, он, тем не менее, считал, что я – хороший человек. Встретившись с ним взглядом всего на минуту, я вновь обрела душевное равновесие. Но в тот вечер я не стала задерживаться у этого благотворного источника. Хотя и была уверена, уже выйдя на улицу и ощутив прохладу наступившей ночи, что он еще улыбается мне вслед.

2

Немного позже, в тот же день

– Ну, и что в этот раз, дежурные слова… или все-таки дежурный секс?

Автор этого неприличного каламбура, постоянно балансируя на грани пошлости, была абсолютно уверена в том, что вульгарность добавляет определенный шарм к ее репутации скверной девчонки. Звали ее София. Моя лучшая подруга. Точнее сказать, единственная. София Петрили, на два года старше меня по возрасту и лет на пять опытнее в отношениях с мужчинами и в сексе. Ее каштановые кудри притягивали восхищенные взгляды, пышная грудь, ничего, впрочем, не обещая, манила к себе похотливые руки, тоскующие по таким шикарным объемам, широко распахнутые глаза, в которых каждый мужчина мечтал увидеть только свое отражение, смотрели на жизнь смело и независимо. Один из первых любовников этой юной танцовщицы называл ее Эсмеральда, намекая на отчаянно свободолюбивый характер и способность разжигать пылкую страсть в мужских сердцах. А в обычной жизни она была всего лишь Соней, неустроенной, жалкой, без серьезного мужчины рядом, без стабильной работы. Но именно жизненные невзгоды сделали из нее существо самое независимое и жизнестойкое, которое я когда-либо встречала. Для меня она стала верной и незыблемой поддержкой во всем. Мужчины приходили и уходили, а Соня всегда оставалась со мной.

– Даже не знаю, – я неопределенно пожала плечами, пытаясь уклониться от ответа. – Наверное, все-таки второе.

– Я так и подумала, учитывая поздний час, хотя вначале засомневалась.

В те дни, когда мы обе подрабатывали, у нас было заведено, обслужив клиентов, встречаться в кафе Антикваров на улице Гранж-Бательер в двух шагах от аукционного салона «Друо», в самом центре Девятого округа. Правила были простыми: та, что освобождалась первой, ожидала другую. Если все ограничивалось дежурными словами, еще до одиннадцати мы уже были вместе. Если у одной из нас выбор приходился на опцию номер два, то даже при быстром развитии событий встреча откладывалась до полуночи, а то и позже.

– А у тебя как? Вечер удался?

– Можно сказать и так, – она кивнула головой, спрятав улыбку в уголках губ.

– Богатенький клиент?

– Ты лучше скажи, сказочно богатый. Никогда раньше не видела более вычурного «Ролекса». Зато я оторвалась по полной программе: номер Помпадур и все такое.

В этом была еще одна особенность гостиницы «Отель де Шарм»: каждой комнате, постоянно занятой на определенное время и для определенной цели, присваивалось имя одной из знаменитых соблазнительниц или куртизанок, так или иначе вошедших в историю Франции. Тут смешались все: фаворитки королей и любовницы знаменитостей, королевы и простушки, оставившие о себе известную славу. Тут собрался странный ареопаг танцовщиц, актрис, шпионок, дам полусвета и прочих женщин легкого поведения, прославившихся своим необыкновенным влиянием на мужчин. Номера никогда не являлись мемориалом той, в честь которых их называли, эти названия не существовали в перечне комнат гостиницы. Зато, как я уже упоминала раньше, оформление и декор каждой комнаты удивительным образом отражал стиль и характер эпохи той соблазнительницы, с которой было связано ее название, каждый номер представлял собой уникальное творение, в каждом отражался характер этой женщины, ее дух здесь обретал плоть.

– Ну что ж, здорово, – отреагировала я, стараясь проявить участие. – А я, как обычно, устроилась в «Жозефине».

– Классно! Ну и как? У тебя получилось?

– Нет, еще нет.

Соня проводила время с клиентами в «Отеле де Шарм» гораздо чаще, чем я. Иногда два, а то и три раза в месяц, но, из принципа, не чаще, чем раз в неделю. Эти свидания в той или иной степени, в зависимости от ее потребностей на данный момент времени, составляли основную часть ее дохода.

– Ну ладно, – подначивала она меня, недвусмысленно ухмыляясь. – Расскажи, как все прошло?

– Соня! – строго произнесла я. – Ты же знаешь, я не должна.

Она знала правила не хуже меня: агентство, которое связывало нас с богатыми клиентами, категорически запрещало распространять какие-либо подробности встреч с ними. Все, что происходило в интимных альковах на фоне искусно воссозданных интерьеров, должно было остаться навеки в этих стенах. Некоторые люди, с которыми мы проводили там время, являлись очень важными шишками, некоторые – весьма влиятельными, и любая информация о том, как они ведут себя во время интимной близости, а особенно подробности об их сексуальных предпочтениях могли бы стать грозным оружием в руках врагов. Соблюдение тайны воспринималось нами как само собой разумеющееся. Кроме того, благодаря этому я могла избавиться от Сониных откровений и имела полное право отгородиться от ее расспросов. Ей же говорить со мной о сексе во всех подробностях было почти так же приятно, как заниматься сексом с мужчиной. И в этом нет ничего противоестественного, ее язык, как и клитор, мог напрягаться и вибрировать от сексуального наслаждения, видимо, они имели между собой какую-то тайную связь. На эту тему, считая ее, по-видимому, универсальной, она могла говорить везде и всюду, по поводу и без, с близкими людьми и с первым встречным. «Ну, скажи мне честно, ты знаешь что-нибудь интереснее, чем секс, о чем можно потрепаться, а? – Соня часто провоцировала меня на эти разговоры. – Мы же не собираемся обсуждать тряпки или парней! Транжирить нам нечего, карманы у нас пусты, и заводить детишек, согласись, нам еще рановато. Скажи, если я не права! Средний возраст женщин, которые рожают первого ребенка в парижском регионе, тридцать один год! Тридцать один! Прикинь?!» После этого она с энтузиазмом возвращалась к своей излюбленной теме. Казалось, у нее неистощимый запас историй с уймой интимных подробностей. Она упивалась, выкладывая мне самые пикантные из них, наслаждаясь производимым впечатлением.

– Только представь себе, у моего сегодняшнего клиента был такой член! Ты бы видела! Просто гигантский! Еще более внушительный, чем его счет в банке!

– Ну и что? – сухо отреагировала я, пытаясь сдержать поток интимных откровений.

– Правду тебе говорю! Ему бы с таким хозяйством в цирке выступать.

– Прекрати!

– А что? Я же не называю его имя, я просто рассказываю, какой у него пенис.

– Гениально, – попробовала я отшутиться. – Лучше расскажи мне о бесполых существах.

– Это неинтересно. Послушай, его член был такой здоровый, что я чуть не задохнулась, когда стала его…

– Ладно, ты права, – прервала я ее, чтобы не выслушивать подробности. – Но помни, не стоит увлекаться оральным сексом, иначе они потом ничего другого не захотят.

Мой классический прием, чтобы прекратить поток сальных деталей, и единственный, которым я владела, заключался в том, чтобы менторским тоном пересказать ей принятые нормы поведения в любовных играх, вычитанные мной в основном в популярных женских журналах в разделе «О сексе».

– Ты хочешь сказать, – возразила она, – что лучше проводить время с типом, который заставляет меня два часа мастурбировать перед ним, не смея ко мне прикоснуться? Нет уж, увольте.

– Дурочка, представь себе, когда ты мастурбируешь перед ним, ты тем самым показываешь, как доставить тебе удовольствие. Не считай это потерянным временем.

…«Космо», специальный номер о сексе, июль – август 2007-го. Должно быть, эти сведения – оттуда. Но я-то сама, Анабель Лоран, что я знала об этом? Да практически ничего. По правде говоря, договор и условия нашего агентства служили мне защитой и позволяли не распространяться с ней на эти темы. В большинстве случаев этого было достаточно, чтобы утолить Сонино любопытство или пресечь неудержимый поток непристойных подробностей ее половой практики.

Мне же было бы проще доверять свои тайны секретному блокнотику. Но другая рука вместо меня заполняла незнакомым почерком его белые невинные страницы:

Может быть, это глупо, но я уверена, что у каждого есть своя половинка, его родственная душа. Так же, как у каждой женской вагины есть только один фаллос, который по форме и размеру ей соответствует на сто процентов, который создан для нее, как и она для него. И пока они не найдут друг друга, никому из них не суждено расцвести в полную силу. Про себя я уверена, еще ни один мужчина из тех, с кем я была близка, не был тем, единственным.

(написано незнакомым почерком 02/06/2009, подброшено в почтовый ящик:

…а ведь в чем-то он прав.)

Я так и не смогла понять, как они появляются, эти записочки, но то, что кто-то записывает незнакомым почерком мои собственные тайные мысли, бесило меня. Наверное, я действительно сошла с ума, раз согласилась принять участие в этой игре, ведь я сохранила блокнот со спиралькой и регулярно складывала туда приходящие записочки с непристойными мыслями, которые мой анонимный мучитель подбрасывал в почтовый ящик иногда несколько раз в день. Дело дошло до того, что пару раз я попыталась выследить его и провела несколько часов, наблюдая из укрытия, но ни разу мне так и не удалось его увидеть.

Поначалу я попыталась скрыть историю с блокнотом от Сони, но у нее был просто звериный нюх на подобного рода секреты. Однажды я уронила свою сумочку в кафе прямо у ножки стула, где она сидела. Все содержимое высыпалось наружу, и Соня машинально наклонилась, чтобы помочь мне собрать вещи.

– А это что это за фигня?

– Отдай! Ничего особенного…

– Какой клевый блокнотик! Ты здесь записываешь любимые способы трахаться? – хихикала она.

– Да нет же… Прекрати …

– Да, точно, я угадала! Смотри, как ты покраснела! – Не спросив разрешения, она открыла его на первой странице и стала читать вслух…

– Не ври, я не покраснела! Верни мне его сейчас же!

Соня стала читать дальше:

– «…мне интересно, что ощущает мужчина, какой запах, какой вкус во рту, когда он целует мою киску…» Вау! Мисс Лоран! Да ты оттягиваешься по полной!

– Соня! Отдай его, стерва ты этакая!

В конце концов она протянула мне блокнот, но не перестала хихикать.

– Ты что, решила писать мемуары на тему «Половая жизнь Анабель Л.?»

– Это не я писала …

– Да ладно, будет врать-то!

– Честное слово! Какой-то тип их подкладывает в мой почтовый ящик каждый день. Понятия не имею, кто он и что ему от меня надо.

– Неужели? Поэтому они так аккуратно разложены в твоем блокноте?

– Правду говорю, это – не я.

Делать было нечего, она бы просто так не отстала. Пришлось ей рассказать во всех подробностях, каким мистическим образом злосчастный блокнот оказался в моих руках и как день за днем пополнялся этот интимный дневник, который мог бы быть написан мною, но на самом деле другой – или другая? – писал его от моего имени.

История позабавила Соню, но не удивила. Меня вдруг осенило – может быть, Ребекка, хозяйка нашего агентства, решила сыграть со мной злую шутку. Но если бы это было так, почему я оказалась единственной среди всех ее Ночных Красавиц, кому адресованы записочки. Если бы Соня тоже их получала, она бы тут же мне похвасталась, нет никакого сомнения.

– Ума не приложу: почему этот псих со своей дурацкой идеей среди всех парижских девчонок выбрал именно тебя?

– А что?

– Видишь ли… Согласись, сексуальная тема – скорее мой конек, чем твой. Я была бы в восторге, если бы какой-нибудь тип сделал мне такой подарок! И, уверяю тебя, я бы не стала дожидаться, пока он напишет что-то за меня.

– Если это в самом деле доставит тебе удовольствие, возьми его себе.

– Нет, ни за что! Он – твой, – сказала Соня, неожиданно став серьезной.

– Подумай… Ведь незнакомец мог совершенно случайно положить его в сумочку именно мне, там, в вагоне, было полно народу.

– Нет, если подумать, это – не простая случайность, – строго заключила Соня. – Он почувствовал, что из всех баб вокруг тебе и блокнот, и записочки нужнее.

Я ждала, что Соня добавит: «Чтобы тебя раскрепостить», но не дождалась. Не знаю, может, она и права.

С тех пор, а еще больше после того, как в моей жизни появился Дэвид, мне все труднее удавалось противостоять инквизиторским допросам со стороны лучшей подруги. По правде говоря, мой приятель никогда не был моим клиентом, поэтому соглашение, применимое в обычных случаях, на него не распространялось.

– Слушай, ты не рассказывала мне про Дэвида…

– А что тебя интересует?

– Ну как! Какой у него член? Обычный? Может, королевский размер? Или маленький, да удаленький?

– Отстань от меня! Ты всерьез думаешь, что я стану отвечать на подобные вопросы?!

«А что тебе стоит?» – ответил мне ее лукавый взгляд.

– Где вы встречаетесь? Здесь, сейчас?

Она оставила свой игривый тон и вернулась к невинным темам.

– Да. Точнее, нет. Он придет сюда, но позже. Я увижу его только завтра утром. Если бы мы с ним встретились здесь и сейчас…

Кроме всего прочего, личность подобного масштаба и самец такого телосложения, как Дэвид, пробуждал в ней одновременно лирическое настроение и страсть нимфоманки, мечтательность и азарт пожирательницы мужских сердец. Могла ли я скрыть от Сони такой экземпляр, оставить ее в неведении? Хотя бы из солидарности и во имя многих лет нашей дружбы, проведенных вместе в трудах праведных на галерах чувственных наслаждений, она считала, что я обязана рассказать о нем все, что сочту необычным и заслуживающим ее внимания.

– Как ты можешь встречаться с ним после клиента? Тебе не кажется это странным?

– Я как раз о том и говорю. Я, скорее всего, встречусь с ним только завтра к вечеру.

– Все равно… – продолжала Соня. – Ты не боишься, что он подцепит что-нибудь?

– А тебе не кажется странным, что ты спишь каждый раз с разными мужиками? – Я попала в точку, но удар оказался ниже пояса. Она сразу нахмурилась и погрустнела.

У Сони сексуальное желание возникало быстро и без усилий, но эта легкость в сочетании с неутолимой жаждой заниматься любовью по поводу и без не позволяла ей удержать подле себя мужчину дольше, чем на пару ночей. Она не обманывала своего любовника, по крайней мере, до тех пор, пока не встречала следующего, но всегда была готова возобновить отношения, как говорится, по старой дружбе. Время от времени из-за этого с подругой случались неприятные истории, и ей приходилось как-то выкручиваться. Когда она попадалась или просто-напросто бросала и того, и другого парня, то переключалась на свои секс-игрушки, коллекция которых с годами пополнялась и становилась все изощренней. Это привело к тому, что подруга начала проводить с ними большую часть времени.

– Соня, прости…

– Не бери в голову. К тому же, пожалуй, ты права… Пойдем, подышим воздухом?

Нам нравились неторопливые прогулки безо всякой цели по тихим безлюдным улицам ночного Парижа, просыпавшимся время от времени от света фар проезжавших такси. Мы придумали себе развлечение: в окрестностях салона «Друо» располагались во множестве антикварные лавки и ювелирные магазинчики. Мы останавливались перед каждой витриной, подолгу разглядывали выставленные там сокровища, прекрасно понимая, что нам не по карману даже самая скромная вещица из тех коллекций, зато, давая простор воображению, мы представляли себе, как однажды нам на голову обязательно свалится с неба неожиданное богатство, и вот тогда-то мы разгуляемся на славу.

– Эй, подруга, ты только глянь на эти часы, – теребила я ее за руку, привлекая внимание к модели, выставленной на обозрение в центре витрины.

– Вот этот будильник для состоятельного мужика?

Очень разумно со стороны антикварного салона «Нативель» размещать рядом с каждой вещицей, готовой к продаже, пояснительную записку, типа тех, что бросаются в глаза в каком-нибудь книжном магазине рядом с книгами, рекомендованными к чтению.

– Ну да… Механические, без дураков, изготовлены в 1969-м!

– Ну и что? Тебе в самом деле нужна эротическая модель? – беззлобно подначивала она.

«Шестьдесят девятый эротический год», – томно стонала Джейн Биркин в том самом году под музыку Сержа Гинсбурга в знаменитой песне.

– Шестьдесят девятый – это почти год Дэвида, он родился 5 января 1970-го.

– Значит, в шестьдесят девятом он был зачат, – хохотнула Соня. – Только не говори, что ты собираешься купить эти часы ему в подарок?!

– Хотелось бы, но где столько взять? Они потрясающи! Разве нет?

Не вычурные, но весьма изящные, часы так и стояли у меня перед глазами, уютно расположившись в открытом бархатном футляре, поблескивая в сумеречном свете витрины циферблатом цвета синего ночного неба. Я обратила внимание на выпуклое защитное стеклышко, каких теперь уже не делают, свидетельствовавшее о подлинности данного экземпляра.

– Так себе безделушка! У моего клиента часы покруче… – она явно притворялась, стараясь скрыть свое восхищение. – Впрочем, если бы мне их подарили, я бы не отказалась.

– С ума сошла? Ты видишь цену?

– Да, три тысячи двести евро. Тебе придется постараться, дорогуша, если хочешь побаловать своего принца!

Эта роскошная вещица стоила столько, сколько я тратила на жизнь за два месяца.

– Мама больна, приходится покупать много лекарств, мне никогда не удастся скопить такую сумму, – вздохнула я.

Денег на лечение, положенных по ее дешевой страховке, конечно, не хватало, чтобы покрыть все расходы, но, несмотря на нехватку средств, я, как могла, старалась обеспечить ей максимальный комфорт и дома, и в больнице, где последнее время она проводила много времени: неделю на химиотерапию, потом неделю, чтобы прийти в себя, и еще неделю – дома в более или менее приличном состоянии, а потом опять весь мучительный цикл сначала. Мама так много сделала для меня, когда я была маленькой, она посвятила мне свою жизнь, и я готова была отдать ей все, что зарабатывала, хотя зарабатывала не так уж много.

На витрине, за часами, от которых я не могла оторвать взгляд, была еще одна милая вещица – серебряный гребень для волос, «принадлежавший актрисе мадемуазель Марс», о чем сообщала приколотая рядом записочка. Прекрасный образец ювелирного искусства первой половины XIX века за пустяковую цену – всего каких-то тысячу семьсот евро. Еще одно сокровище, которое никогда не станет моим.

Я бы долго стояла как завороженная, но Соня резко дернула меня за рукав, силой оттащив от витрины.

– Идем отсюда, подруга! С твоим очаровательным принцем ничего не случится, если ты не будешь дарить ему при каждом свидании безделушку стоимостью в три зарплаты!

– Это точно…

– К тому же, если позволишь, хочу заметить, что при его заработке скорее он должен делать тебе подарки, а не наоборот.

– В том-то и проблема, – ответила я. – Это – его заработок, а не мой…

Хотя, что греха таить, Соня была права. В состязании материальных доказательств нашей зарождающейся любви я проигрывала Дэвиду с самого начала наших амурных отношений. Сколько денег он получал в месяц? Находился ли в интервале, превышающем в пятнадцать-двадцать раз базовую зарплату, как некоторые политики обещали французским предпринимателям какое-то время назад? Я лично предпочитала не знать об этом. Из-за моего простого происхождения и довольно скромных жизненных условий, в которых я выросла, я очень хорошо понимала, что уместно и что неуместно делать на свою зарплату. Иначе говоря, приобрести такие часы мне было не по карману, и я это осознавала, но… я не могла запретить себе о них мечтать.

– Кроме того, достоин ли этот тип таких подарков? – продолжила Соня игриво. – Ты-то, разумеется, готова разориться ради него, но кто знает, какое место он занимает в длинном списке твоих любовников? Входит в первую десятку? В первую тройку?

Ну вот, она опять вернулась к своей излюбленной теме! Соня принялась обсуждать записи в моем дневнике. Она придумала ему название «Сто-раз-на-дню», по числу эротических мыслей, которые якобы я ежедневно туда вписывала, – она теперь постоянно к нему обращалась в надежде найти там мои самые тайные откровения.

– Нет, Дэвид – это другое…

– В каком смысле? Он что, приличнее одевается, чем остальные парни? Или трахается с тобой как-то иначе?

– Просто я его люблю.

Я постаралась сказать это твердо, без запинки, чтобы не выглядело по-дурацки или фальшиво, ведь я не вертихвостка какая-нибудь, я точно знаю. Но моя тирада произвела на Соню другое впечатление: на ее лице появилась гримаса, словно она проглотила какую-то гадость и ее сейчас вырвет.

– Ах, прости, я упустила эту деталь… Ты его лю-у-у-у-бишь! Так что? Он может теперь пользовать тебя и в хвост и в гриву, а тебе наплевать? Прости, я не поняла.

– Перестань… Ты же знаешь, я не это имела в виду.

– Скажи-ка, твой миллионер хоть раз довел тебя до оргазма?

В точку. У меня не было желания отвечать на ее вопрос. Я и сама себя об этом никогда не спрашивала. Может быть, потому что и так знала ответ.

Я лишь пожала плечами, добавив к этому загадочную улыбку, рассчитывая заронить в подруге сомнение. Но Соню не проведешь, к тому же она слишком хорошо меня знает. Чтобы избежать продолжения разговора, я решила сменить тему. Светящиеся перед глазами вывески многочисленных ночных клубов предоставили мне такую возможность.

– Кстати, как твои танцы? Скоро ли новый спектакль?

– Уф, что тебе сказать? «В стране кризис» – я теперь везде это слышу. Уверяю, у меня нет желания иметь дело с хореографами, постановщиками или продюсерами, только с банкирами!

– А твоя труппа в Нейли?

– Закрыли. Сейчас все наши бедствуют, даже самые богатенькие еле сводят концы с концами.

– А что же с тобой будет?

– Ладно, выкручусь как-нибудь… – она попыталась меня успокоить, но в ее голосе особой уверенности не прозвучало.

Я слишком хорошо понимала, чем может кончиться для нее это нищенское существование.

– Тебе приходится чаще брать клиентов?

– Хм, – грустно усмехнулась она, блуждая взглядом по разноцветью неоновых огней.

– И намного?

– Да так, двоих в неделю.

Значит, Соня превысила лимит, который обещала себе никогда не нарушать. Как же она это переживет? Поначалу вроде подобные занятия предполагались как случайная подработка, но постепенно стали основным родом деятельности. В каком состоянии она будет после такой скачки?

Я расстроилась. Мне стало ее жалко. Соня, видимо, не собиралась оставлять работу в нашем агентстве. Как часто мы ввязываемся в рискованные, но выгодные аферы под предлогом, что в любой момент сможем выйти из игры, а потом оказывается, что это надолго. Теперь временная подработка стала ее жизнью.

3

Париж, декабрь 2008-го, за восемь месяцев до этого

Как оказалось, я не такая уж скромница по природе своей. Не могу даже вспомнить сейчас, при каких обстоятельствах Соня впервые упомянула в разговоре со мной о Ночных Красавицах. Кажется, в то время она еще не работала в агентстве. Соня пока колебалась. Она наводила справки о том, какого рода услуги предоставляются клиентам, встревоженная слухами и выдумками, отчасти навеянными книжками и фильмами на эту тему, такими, как «Дневная красавица» Бунюэля, «Дни и ночи Чины Блю» Кена Рассела, а также недавней и самой мрачной его картиной «Дорогая учеба», основанной на реальных событиях.

Кто ей рассказал об этом агентстве? Кто ее заметил и пригласил там поработать? Кто сыграл роль посредника? Для меня это осталось загадкой.

– «Ночные Красавицы», «Дневная красавица»… Я с тобой согласна, они довольно примитивны в своих фантазиях, – критически, как обычно, рассуждала Соня. – Хотя, если подумать, их изобретательность никому не нужна.

Мы как раз подходили к солидному зданию, расположенному на одной из улиц квартала Марэ, известного своими увеселительными заведениями. Ничто не указывало на специфический характер предлагаемых агентством услуг, даже скромная вывеска над домофоном. Что именно здесь предлагают: подушки, например, или услуги юных танцовщиц – с первого взгляда понять было невозможно:

Ночные бабочки, 5-й этаж, напротив лифта.

– Мне кажется, это мило, – я попробовала пошутить. – Даже поэтично.

– Ты уверена, что хочешь туда пойти?

– Ну да, всего лишь первое знакомство. Я просто хочу прояснить обстановку.

– Ну ладно… Только давай договоримся: ты потом никогда не будешь упрекать меня в том, что я заставила тебя делать вещи, которые тебе не нравятся.

Я закатила глаза к небу и прибегла к театральным приемам, как нас учили во время тренингов на радио и телевидении на последнем курсе отделения журналистики. Еще каких-то пять-шесть месяцев, и я, с дипломом журналиста в кармане, брошусь на приступ самых известных, самых престижных в стране СМИ. Подобно юному Растиньяку, я буду готова на что угодно, лишь бы прославиться.

– Послушай, все нормально. Мне двадцать два года, и я уже большая девочка.

Кабинка лифта была такой узенькой, что, несмотря на наши небольшие габариты, мы еле втиснулись, и, задержав дыхание, прижавшись спиной к стене, поднялись на нужный этаж. Едва мы перешагнули порог заведения, как попали в атмосферу изысканной роскоши.

– Входите, входите, – нам открыла пятидесятилетняя блондинка, стройная, с чопорными манерами. Она была совсем не похожа на хозяйку борделя, чего я, по правде говоря, немного опасалась. Браслеты на запястьях и кольца на длинных пальцах умело скрывали старческие морщины и пигментные пятна. Она протянула мне руку.

– Здравствуйте, меня зовут Ребекка Сибони, я – директор агентства «Ночные Красавицы», – представилась женщина низким хриплым голосом заядлой курильщицы.

Ощущая шлейф слегка пьянящего аромата духов, мы последовали за ней в ее скромную, но со вкусом обставленную конторку.

– Анабель немного… нервничает, – кивнула Соня в мою сторону, перехватив мой испепеляющий взгляд. – Ей было бы спокойнее, если бы вы объяснили, что на самом деле требуете от девушек, которые подписывают контракт.

Я вздрогнула от такой неожиданной просьбы и стала неуклюже, по-детски оправдываться:

– Вовсе нет! Я прекрасно все поняла!

В потертых джинсах с собственноручно пришитыми заплатками, в поношенных туфельках, с гривой давно не стриженных волос, я и так была похожа на гадкого утенка. Сонины слова поставили меня в глупое положение, не надо было ей об этом говорить. Ребекка посмотрела на меня, внимательнейшим образом изучив каждый сантиметр моей фигуры, и произнесла длинный монолог, давно, видимо, заученный наизусть:

– Послушайте, девушки! Я не знаю, что вам о нас наговорили, но, по большей части, это – вранье. Общественное мнение напрасно порицает нашу деятельность, и мы, к сожалению, страдаем от сплетен и лживых домыслов. На самом деле, то, что мы предлагаем клиентам, вполне невинно и, я хочу это подчеркнуть, абсолютно легально: наши клиенты – люди состоятельные, но неженатые, они не могут себе позволить присутствовать без дамы на светских мероприятиях, которые обязаны посещать в силу своего положения в обществе. Ваша задача, в том случае, разумеется, если вы примете решение присоединиться к нам, надеть свое самое красивое платье, по возможности мило улыбаться весь вечер, при этом не обязательно делать вид, что у вас свело челюсть, уметь поддержать непринужденный разговор, если у вас поинтересуются, например, мнением о последнем фильме Вуди Аллена. Ничего особенного от вас не потребуется, и, уверяю, все это не бог весть как сложно.

«Ну, что я тебе говорила?» – Соня выразительно развела руками.

Ведь это она, моя подруга, в подробностях рассказала мне об одном недавнем испытательном свидании, организованном для нее агентством. Свидании, аморальном с точки зрения общественной морали. Из-за этого эпизода, кстати, я поначалу хотела отказаться от предложения Ребекки Сибони. «Что за дурацкая идея, бред какой-то», – думала я.

– Ну, и как… все прошло?

– Как, как! Очень просто, как в кино, дорогуша. Свидание было назначено в номере Рафаэля в 15.00. Я получила указание прийти в точно назначенный час. Шторы были к тому времени задернуты, ставни наглухо закрыты. Думаю, он сам заранее дал указание прислуге. Затем я должна была выключить свет и дожидаться его на постели совсем голая.

– А потом?

– Потом он пришел. Я так думаю, спустя минут десять.

– Ты не заметила, как он вошел?

– Нет, заметила. Он вошел из вестибюля, там было светло, но я едва различила его силуэт, когда он открыл дверь.

– Тебе было… страшно?

– Что ты, напротив! – воскликнула она. – Поначалу мне было холодно лежать нагишом без движения. Но потом он подошел, разделся, лег рядом со мной и обнял меня, чтобы согреть.

– Вы тут же занялись любовью?

– Нет, не сразу. Поначалу мы просто лежали какое-то время, прижавшись друг к другу, а потом он начал меня ласкать.

– Он что-нибудь тебе говорил?

– Ни слова. Зато руки у него были очень мягкими. Уверяю тебя, никто раньше не ласкал меня так нежно. Я даже взмокла.

– А ты не пыталась увидеть его лицо?

– Я гладила его по лицу, и мне не показалось, что он красавец. Но, честное слово, будь он самим дьяволом во плоти, я бы все равно согласилась лечь к нему в объятия, уж больно нежен он был.

– Неужели?

– Представь себе, наверное, четверть часа, если не больше, он ласкал меня внизу живота и там везде, то пальцами, то носом, то языком… пока я не взмокла. Я вся истомилась! Кажется, я кончила раза два-три, пока он не пришел ко мне по-настоящему. И это было потрясающе! Мы часа три не вылезали из кровати.

– Два-три раза, – повторила я в изумлении.

– И еще кое-что. Его член был такой ароматный!

– Как это?

– Ну, я не знаю, что-то очень сладенькое. А кончик! По вкусу напоминал клубнику или малину. Я могла бы облизывать его день напролет!

– Да ты что!

– А что? Впрочем, откуда тебе знать… Представь, если бы тебе предложили попробовать черную икру с завязанными глазами. Все, что ты не можешь увидеть, ты острее ощущаешь другими чувствами. Особенно вкус и запах.

– Ладно, хватит. Кажется, я поняла.

Хриплый голос Ребекки прервал мои воспоминания:

– Разумеется, у Ночных Красавиц прекрасная репутация. Мы приглашаем к сотрудничеству и предлагаем нашим клиентам только здоровых и чистеньких молодых девушек, безупречно говорящих по-французски и к тому же весьма образованных. Я не беру на работу смазливых наряженных куколок. Но в отношении вас, как я посмотрю, мне не о чем беспокоиться.

– И это – все? – я решилась уточнить.

– Да. Это прописано в контракте, который мы заключаем с вами, и это – то, что мы предлагаем нашим клиентам.

– Хорошо, – лаконично заключила я.

– Кажется, вы разочарованы. А вы что себе воображали? – В ее голосе послышалось раздражение, она вдруг стала столь же надменна, как Ума Турман в рекламе газированных напитков с двусмысленным названием. Ребекка Сибони умела по-своему внушить к себе уважение подчиненных.

Но прошла минута, ее лицо осветилось загадочной улыбкой, почти как у Джоконды, и она добавила тихим голосом, сопровождая свое предложение приглашающим жестом:

– А потом, если мужчина окажется в вашем вкусе, начинается уже другая история. Ваша история. Вы же взрослые люди, и я не могу помешать ни ему удовлетворить свой аппетит, ни вам – уступить ему, если есть желание.

– Вот как раз об этом я ей и говорила, – добавила Соня со знанием дела.

Я постаралась отогнать от себя образ подруги, лежащей обнаженной в полумраке дворцовых покоев в объятиях незнакомого соблазнителя, приятно пахнущего сочными ягодами, умелой рукой ласкающего ее нежную плоть.

– Я предпочитаю также нанимать девушек исключительно в моем вкусе, чтобы оградить себя от случайностей.

Последние слова она сопроводила легким вздохом, как бы намекая, что не видит в этом ничего драматического, и как-то странно засмеялась низким грудным голосом. Ее смех звучал как приступ кашля.

Намек был понятен: мы вольны в выборе – приглашать клиентов в «Отель де Шарм» или в другое место, на свое усмотрение, в любом случае, это было за пределами тех услуг, которые предлагала мадам Сибони, и она ничего не хотела об этом знать, тем более получать с этого комиссионные. Этот доход полностью принадлежал нам, и мы сами определяли время, тариф и набор оказываемых услуг. Однако одновременно мы брали на себя все связанные с этим риски. Она предупредила меня:

– Я не могу гарантировать ничего, как только вы войдете с ним в номер. С того момента, как вы решили провести с ним время, вы берете ответственность на себя.

– А если он изнасилует меня?

– Да перестань ты, – вмешалась подруга. – Это солидные люди: адвокаты, бизнесмены, депутаты парламента… Никто из них не станет держать тебя за проститутку, даже в шутку.

Неужели она так сказала: «даже в шутку»?

– Не важно, – перебила ее Ребекка, – Повторяю, с того момента, как вы переступили порог комнаты с клиентом, вы предоставлены самой себе. Что бы ни случилось там внутри, я никогда не примчусь на помощь. Вы поняли меня? Никогда.

– Я поняла, – грустно согласилась я.

– Если вдруг вы станете звать меня на помощь или, не приведи господи, упомянете о нашем агентстве третьим лицам, в полиции, например, знайте, я буду все отрицать, даже факт нашего знакомства. Я просто вычеркну вас из своей картотеки.

После этого жесткая маска неожиданно исчезла с ее лица и она ласково улыбнулась:

– Ну хорошо! Я вас поздравляю! Добро пожаловать в нашу компанию «Ночных Красавиц»!

Следующие четверть часа были посвящены заполнению каких-то бумаг, свидетельствовавших, что с этой минуты я официально являюсь сотрудником агентства. Мне также дали инструкции, которые отчасти я уже слышала от Сони: ни с кем и никогда не обсуждать то, чем я занимаюсь в «Ночных Красавицах», даже с близкими, с родственниками или с кем-либо из подружек или знакомых по работе, никогда и никому не рассказывать о том, что я услышала от клиента, не разглашать данные о клиенте, не пытаться самостоятельно искать встреч с ним, если только от агентства на этот счет не поступят специальные указания.

– София говорила, что по профессии вы журналистка. Это так? Она рассказывала о полной шатенке, склонной к размышлениям.

– Не совсем так… Я еще учусь.

– Отлично! Надеюсь, вы не проводите журналистское расследование и я не увижу в прессе ни строчки о нашей встрече. Я могу быть уверена?

Высказанное предположение прозвучало в ее устах как угроза.

– Конечно. Мне просто нужны деньги. Не беспокойтесь.

– Отлично! – сказала она, в завершение разговора воздев руки к потолку. – Будете ли вы свободны послезавтра во второй половине дня?

На мгновение я оцепенела. Неужели она уже нашла для меня клиента, положившись на Сонины рекомендации? Не знаю, что уж там подруга ей про меня наговорила, – мне даже показалось, что я слышу, как она расхваливает мою, по ее выражению, «аристократическую чувственность», мои «тонкие манеры, свидетельствующие о благородном происхождении». Какое она имела право предлагать мои достоинства завсегдатаям заведения до того, как я сама соглашусь? Я невольно нахмурилась, что, видимо, не устраивало хозяйку, ведь ей так хотелось побыстрее ввести меня в курс дела. Чтобы не омрачать мой дебют в агентстве «Ночных Красавиц», она наградила меня заботливым жестом, по-матерински мягко положив мне на плечо одетую в кольца и браслеты легкую руку, и пощупала мой дешевенький свитерок.

– Это надо заменить. Я вам помогу. Мы пройдемся по магазинам. Вы обе вместе со мной. Я обожаю это!

– По магазинам? – пролепетала я.

Соня, сидя в кресле, затопала ногами и завизжала от радости, как школьница.

– Да, по магазинам. Вот увидите, каких-нибудь две-три вещицы – и вы преобразитесь! Вы станете обворожительной!

«Обворожительная» – мне этот эпитет был явно не по размеру, я почувствовала себя неловко, как в одежде с чужого плеча, на три размера больше, чем надо. Но, тем не менее, надо привыкать. И желательно быстро.

4

Возвращаться в пригород из Парижа каждый раз для меня было мучением. Я бы даже сказала, пыткой. Для меня, девчонки из Нантеррра, которой я так и осталась, сила притяжения столицы была велика. Поэтому, сидя в электричке, уносившей меня на запад от Опера€ или от площади Этуаль, я чувствовала себя как приговоренная к казни по дороге на эшафот. С той лишь разницей, что я проделывала свой мучительный путь каждый день.

Я так страдала из-за этого, что была готова к тому, чтобы снять жилье где-нибудь в Париже: уж лучше плохонькая комнатка в центре, чем двух-трехкомнатная квартира, даже со всеми удобствами, за городом. Мне хотелось жить в сердце столицы, там, где кипит жизнь.

В тот вечер я садилась в сине-бело-красную электричку, держа в кармане только что подписанный контракт. Кто-то постарался разрисовать спинки сидений и стены в вагоне свежими граффити. Едва устроившись у окна, я почувствовала на себе любопытные взгляды. Мужские, разумеется. Я напрасно старалась привыкнуть к ним, с годами смущение не исчезало, я всегда чувствовала себя неловко. «Не понимаю, чего ты жалуешься! – удивлялась Соня. – Подожди, пока тебе стукнет пятьдесят, у тебя отвиснет грудь и поползут морщины. Посмотрим тогда, как ты обрадуешься, если мужики в метро станут на тебя пялиться».

В ожидании этой радужной перспективы я по-прежнему смущалась от каждого брошенного на меня взгляда. Я просто не знала, что поделать с очевидным вниманием, которое ко мне проявляли мужчины. С таким же успехом я могла бы жонглировать их скрытым желанием, как пингвин замороженной треской. Никто не объяснил мне правил этой игры. Мне только и оставалось, что постоянно быть настороже и находить любые уловки, чтобы не обращать на мужчин внимания. Например, можно наблюдать пейзаж за окном, но поезд все время находился в туннеле и только у самого Университета в Нантерре выезжал на поверхность, как раз перед моей станцией, не оставляя шанса ни увернуться от докучливых глаз, ни скрыть свое смущение. Тогда по случайности мой взгляд упал на свежий выпуск «Ле Монд», который держал в руках мой сосед слева, молодой человек лет тридцати, в кожаном прикиде, с черным кожаным кейсом на коленях. Несколько крупных заголовков на первой странице газеты бросились мне в глаза, но только один привлек внимание.

– Это же – Дэвид… Дэвид Барле, – прошептала я и невольно потянулась к газете.

Молодой человек вскочил на ноги и протянул мне руку, охотно воспользовавшись случаем:

– Э-ээ, нет-нет… Меня зовут Бертран Пасадье. А вас?

Я не стала пожимать его влажную ладонь, но выхватила у него газету, мои пальцы крепко вцепились в бумагу. Не ответив на его вопрос, словно он испарился с глаз долой, я стала читать статью, посвященную руководителю частной медиагруппы, названной по его имени: Группа Барле. Она владела информационным каналом круглосуточного вещания, самым популярным во Франции, BTV.

Переминаясь с ноги на ногу, мой попутчик безуспешно пытался найти повод опять привлечь к себе внимание.

– Вас интересует телевидение?

– Гм… – пробурчала я себе под нос, не взглянув на него.

– Если так, могу посодействовать, знаете ли. Я бы мог вас устроить на хорошее место в этой сфере. Барле – это неплохо, вполне солидно, но ненадолго, уверяю. Есть местечки и получше.

Я пропустила мимо ушей его болтовню. Быстренько дочитав статью, в которой детально обсуждалась стратегия Группы BTV, направленная на привлечение аудитории, я теперь полностью погрузилась в созерцание фотографии Дэвида Барле. Я и раньше видела его лицо по телевизору или в экономических приложениях к газетам, но только теперь заметила, что он удивительно похож на давно умершего популярного актера Жерара Филипа. Потрясающее сходство! Мне даже показалось, что я слышу его прекрасный, такой мягкий и обволакивающий, знакомый с детства голос (много лет назад я ставила пластинки на старом мамином проигрывателе и слушала в его исполнении «Маленького принца» или сказку «Петя и волк»).

Но если навечно оставшийся молодым популярный французский актер всем своим видом выражал утонченность и хрупкость, Дэвид Барле, напротив, источал силу и уверенность в себе, желание властвовать, железную волю и абсолютную уверенность идти во всем до победного конца. Возможно, это скрывалось в чуть более острых скулах, квадратном подбородке, в широких плечах и габаритах, которых не постыдился бы какой-нибудь регбист. А главное – его прямой взгляд со страницы газеты, он словно бросал вам вызов, приглашая к поединку.

– …не больше, чем три-четыре процента в год, то есть практически ничто… – продолжал разглагольствовать мой сосед, не замечая, что я его не слушаю.

BTV. Вот куда я должна пойти со своим дипломом, как только он окажется у меня в руках! Вот к чему призывает меня Барле с фотографии в «Ле Монд» на первой странице, так, по крайней мере, мне хотелось думать.

Отвратительный протяжный скрип тормозов остановившегося поезда вернул меня в реальность. Я вздрогнула и увидела в окне сине-белую табличку на перроне, как раз на уровне моих глаз: город Нантерр. Моя станция.

Я вскочила и опрометью кинулась к выходу из вагона, на бегу отдавив обе ноги Бертрану Пасадье. Я еле успела выскочить на перрон, двери электрички захлопнулись у меня за спиной. Мой сегодняшний воздыхатель остался внутри. Обескураженный, он стоял, открыв рот, прижавшись лбом к запотевшему стеклу. Я помахала ему вслед газетой, которую выхватила у него из рук, моя беспомощная улыбка стала парню наградой за потерю. Я не испытывала угрызений совести, совершив кражу. Сам Дэвид Барле, красовавшийся на первой странице «Ле Монд», ободряющим взглядом поздравлял меня со смелым поступком.

Домишко моей матери, Мод, находился всего в каких-нибудь трехстах метрах от станции. Скромный кирпичный домик, без садика, без какой-либо зелени вокруг, если не считать увитой плющом небольшой террасы, выходящей на улицу, скорее высокой, чем широкой, и довольно тесной. Сколько себя помню, мы всегда здесь жили вдвоем с мамой, никто никогда не заходил сюда, чтобы скрасить наше унылое существование.

Когда она заболела, я старалась как можно чаще быть с ней рядом, насколько мои занятия и подработка ради пропитания могли это позволить. Старалась взять на себя все домашние хлопоты, которые с некоторых пор превратились для нее в большую проблему: магазины, хозяйство, приготовление еды, уход за собой…

– Это ты, Эль? Ты была на занятиях?

Конечно, у мамы сохранились ее прекрасные волосы, но теперь они стали седыми. На бледном лице застыла восковая маска, заострив морщины и парализовав выражение чувств. Она оставалась собой, но мне с трудом подчас удавалось признать в ней ту маму, которую я знала раньше, обаятельную и самую лучшую в мире, сумевшую сделать мое детство без отца беззаботным и радостным.

Бывали дни, когда она не снимала свой старенький, расшитый узорами домашний халат. Незначительная деталь, вроде ничего особенного, но это доводило меня до слез. Я никогда не плакала при ней, давая волю чувствам лишь вечером, уже в своей комнате.

– Нет, Соня предложила работу, которую подыскала специально для меня.

– Ну и как? Интересная?

– Вроде да… или нет… Пока не знаю.

Мама не уставала без конца благодарить меня и хвалиться каждому, кто хотел ее слушать, что она произвела на свет такую заботливую дочь. А я вспоминала далекое детство, то время, когда она уходила на заработки задолго до того, как я просыпалась в своей кроватке; вспоминала, как на Рождество она всегда наряжала меня словно принцессу, хотя в кармане не было ни гроша; да и на мою учебу в престижном вузе она пожертвовала последние накопления, хотя имела полное право на старости лет тратить деньги на себя, на свое здоровье. Вот почему я старалась, как могла, поддержать, порадовать, а иногда даже побаловать мою милую мамочку.

– Посмотри, что я тебе принесла.

Я протянула ей белую коробочку со сладостями, перевязанную бирюзовой лентой.

– Что это? – живо спросила она, предвкушая удовольствие.

– Так, конфетки с ягодным вкусом: клубника, малина, вишня…

Маме очень нравились сладости из Парижа, ни с чем не сравнимое наслаждение. Я понимала эти маленькие капризы, но иногда приходилось идти на хитрость: я покупала на бегу коробочку конфет в лавке, прямо на станции, по дороге заворачивая ее в яркую подарочную бумагу из Парижа, купленную заранее. Ведь не важно, что за сладости были в коробке, какой марки и за какую цену, главное – сопровождающий ритуал, принятый между нами и доставляющий радость обеим.

Неожиданный звонок в дверь, резкий и дребезжащий, прервал счастливые минуты нашего общения. Фелисите, наша старая кошка, уже давно не выходившая из дому, потянулась у меня на коленях и лениво мяукнула.

– Ах! Черт возьми, я забыла предупредить. Звонил Фред и сказал, что вечером заедет за тобой. Должно быть, это он.

Еле сдерживая раздражение, я пошла открывать. За калиткой на улице вырисовывался силуэт в каске, верхом на черном мотоцикле с горячим мотором в тысячу кубических сантиметров. Конечно Фред, кто же еще! Мой дружок, он ходит за мной по пятам последние три года, и он – единственный, кого я познакомила с мамой. Фред Морино – юный бездельник, большой любитель военных искусств и многоцилиндровых мотоциклов, длинный как каланча, поджарый, мускулистый, всегда затянутый в черную кожу. Единственным его достоинством, на мой взгляд, является умение безропотно переносить мое постоянное нытье. Фред – мой поклонник, как раз такой, какого можно себе позволить в наших трущобах: мрачный, подозрительный, грубоватый, в вечном конфликте с самим собой и со всем миром.

– Привет, красотка! Почему ты еще не одета?

– Одета? С какой стати?

– Как? Разве мы не идем в кино? Через двадцать минут, в Ля Дефанс. Мать тебя не предупредила?

– Нет.

– Ну, тогда поторопись!

– Фред, маме сегодня нехорошо. Я должна с ней остаться.

Мне не нужно было оборачиваться, я спиной чувствовала, как из окна над входной дверью мама наблюдает за нами.

– У нее рецидив? – сухо спросил он безо всякого сострадания.

– Нет, просто нездоровится. И к тому же мне никуда не хочется идти.

Парень бросил на меня беглый взгляд, оставаясь верхом на железном коне. Потом перевел глаза на дом и внимательно его осмотрел, думая о своем.

– Полгода назад ты иначе со мной разговаривала, так ведь?

Слова были сказаны без желчи, без обиды, скорее, как просьба объяснить происходящее. Ему хотелось понять.

– Полгода назад моя мать не была при смерти, Фред, – ответила я сквозь зубы, опасаясь, как бы она не услышала наш разговор.

– Может, ты забыла, но мы почти договорились снять на двоих квартирку?

Нет, он не жаловался на судьбу, просто решил подвести итог нашим отношениям и составить полный список своих претензий ко мне. Что ж поделаешь, надо признать, что по мере того, как разворачивались события в моей жизни, я давала ему все больше поводов для упреков.

Милая двухкомнатная квартирка, для нас двоих, со всеми удобствами, в Нантерре, мы даже съездили посмотреть несколько предложений. Но теперь мне это уже не интересно.

– Ты ведь знаешь, у меня сейчас нет средств, – я попыталась уйти от прямого ответа. – Мне нужно собрать на лечение маме. Курс в Соединенных Штатах стоит дорого, целых…

– …двадцать пять тысяч евро, я знаю, – перебил он устало. – Ты мне говорила об этом сотню раз.

Да, курс генетической терапии стоит двадцать пять тысяч, и только в одной клинике, в Лос-Анджелесе, делают такие операции, и это – последний мамин шанс. Подобную диагностику и лечение могут себе позволить лишь звезды шоу-бизнеса и миллионеры. Да, цена за жизнь не всем по карману. Но жизнь мамы для меня бесценна, и я пошла бы на все, лишь бы ее спасти. Поэтому я решилась втайне от всех записаться в «Ночные Красавицы».

– И скажу еще раз: пока я не собрала нужной суммы, все, что зарабатываю, до последнего цента, я буду отдавать ей.

Он понуро кивнул, став вдруг покорным и ручным.

Подумать только, совсем недавно я страстно любила этого парня, он был первым, кто разбудил во мне женщину, заставил трепетать и томиться мое нутро от безумного желания отдаться мужским ласкам. Но, как ни старалась, я не могла заставить себя опять испытать к нему нежные чувства. Я смотрела на Фреда и видела только исхудавшего мотоциклиста с тоскливой мольбой в глазах, готового расплакаться, лишь бы его приласкали, хотя бы из жалости.

– Ладно, пусть так. Но ты же можешь себе позволить прокатиться в кино со своим парнем?

– Не сегодня… Прошу, не упрашивай меня.

Чтобы как-то утешить, я по-дружески, тихонько погладила его по плечу. Тогда он взял мою руку в свою, решительно, но несильно.

– Эль, я знаю, почему ты стала такой, – сказал Фред сурово.

– Неужели?

За спиной я услыхала, как слабо скрипнули ступени крыльца, и поняла, что мама спустилась вниз и стоит за моей спиной.

– Это не из-за болезни Мод, а из-за твоей чертовой журналистики.

– Не говори ерунды…

– Да, да! Все эти городские пижоны, эти папенькины сыночки, которые читают «Ле Монд Дипломатик», которые по телику пытаются доходчиво нам объяснить, как нужно выкручиваться, чтобы найти работу! Все они запудрили тебе мозги!

– Фред, черт побери, ты не понимаешь! Они не запудрили, они взорвали мне мозг! – даже Соня не сказала бы лучше. Именно с тех пор, как наши пути разошлись, то есть сразу после окончания учебы в Нантерре, я почувствовала ту самую классовую пропасть, иначе говоря, «социальный барьер», согласно любимому выражению Жака Ширака. Для Фреда и своих бывших приятелей я стала предателем, изменив нашим принципам. Я, по их мнению, отреклась от нашего общего происхождения ради личных амбиций, переметнувшись на сторону богачей. Я пока не жила в роскоши и достатке, но уже перешла в стан врагов.

– Ну, так что с того? – хриплый голос мамы раздался за моей спиной. Она еле стояла на ступеньке, держась дрожащей рукой за перила, но всем своим видом показывала решимость броситься на Фреда. – Разве грешно стремиться к успеху? А? Чего ты хочешь? Чтобы моя дочь всю жизнь тряслась на мотоцикле у тебя за спиной? Ты это хочешь ей предложить?

– Мод, подожди, я…

– А потом что? Ты сделаешь ей детишек и куда-нибудь смоешься, потому что тебе надоест влачить жалкое существование?

– Мама…

Я обняла ее за плечи и стала осторожно поворачивать и подталкивать к двери, чтобы увести в дом. Мамино неожиданное вмешательство удивило и тронуло меня. Даже в таком состоянии у нее на уме было только одно – поддержать, защитить меня. Но ей нельзя уставать. И потом, я сама должна решить проблему с Фредом Морино. Это – мое личное дело.

Переступив порог, я услышала за спиной, как взвыл мотор его болида. Фред завел машину и, нарочно прибавляя газ до оглушительного рева, исчез в ночи, даже не попрощавшись. Что ж, такова была его манера выражать чувства.

На следующий день я уезжала из пригорода по направлению в Обер уже совсем в другом настроении. Ребекка Сибони сдержала слово. Накануне поздно вечером она прислала мне короткую эсэмэску с предложением прогуляться по магазинам с целью, как она скромно выразилась, «выйти на новый уровень».

Поднимаясь по эскалатору к выходу на бульвар Османа, я сразу увидела ее худой силуэт. Приклеив сигарету в уголке рта, она держала плечом у самого уха мобильник, прохаживаясь рядом с магазином «Printemps». Заметив меня в толпе, Ребекка подмигнула, окинув меня с головы до ног плотоядным взглядом, который мог означать лишь одно: «Ну что, милочка, давай сделаем из тебя настоящую женщину».

Ее план был таков: прикупить мне на первое время гардеробчик, необходимый для выполнения моей миссии. Для этого нам требовалось подобрать три варианта одежды. Первый – для дневных мероприятий, в том числе для официальных приемов (антрацитовый брючный костюм от Задиг и Вольтера, нижнее белье от Обада, также черного цвета, с кружевами, выступающими из-под пиджака, колье из искусственного жемчуга от Агаты). Второй вариант – узкое черное платьице для коктейля, с глубоким вырезом на спине, подходящее также для приглашения на ужин после каких-нибудь заседаний для узкого круга лиц (белье пурпурного цвета от Лежаби, а также крупные серьги с полудрагоценными камнями). Третий вариант – для вечерних концертов, балов и представлений (перламутровое платье с широкой юбкой от Жана-Поля Готье, белье жемчужно-серого цвета от Ла Перла, браслет и диадема от Булгари). Добавим к этому три пары подходящих по цвету туфель, каблуки которых удлинялись на три сантиметра в зависимости от времени суток: шесть сантиметров для дневных мероприятий, девять – для вечерних, двенадцать – для ночных.

Мы, нагруженные пакетами и коробками с покупками до самого носа, уже двигались по направлению к кассе, когда я, откашлявшись, решилась возразить:

– Ребекка, я, разумеется, в восторге от этих вещей, но…

Она тут же подняла кверху указательный палец, не дав мне закончить мысль, что говорило о том, что она давно ожидает этот момент:

– Не волнуйся, агентство платит за все.

Ребекка действительно что-то говорила об авансе, но о подарках речи не было.

– У меня не хватит денег, чтобы расплатиться!

– Успокойся, тебе ничего не придется тратить из своего кармана.

До меня наконец дошло. По примеру торговцев наркотиками или контрабандистов Ребекка могла позволить себе подобную щедрость вначале, чтобы компенсировать убытки потом, в будущем.

– Так вы вычтете эту сумму из моего жалованья? Так?

– Да, именно.

– И пока я с вами не расплачусь за все это, я буду работать бесплатно?

Она обернулась, посмотрела на меня с интересом и рассмеялась глухим замогильным голосом:

– Сначала я подумала, что из вас двоих ты – самая хорошенькая. Теперь с удовольствием готова признать, что и самая смышленая.

Может, и смышленая, но тем не менее попавшая в кабалу со всеми потрохами.

Однако как только Ребекка переложила мне в охапку все блестящие, приятно пахнущие пакеты с обновками, я перестала думать о них, как о ядовитом гостинце. Я теперь видела в них надежду на благополучную сытую жизнь, рисуя в своем воображении светлое будущее, когда я перестану зависеть от Ребекки Сибони и смогу позволить себе покупать любые роскошные вещи за свои деньги.

Фред был прав. Я уже по другую сторону баррикад. И к тому же не испытываю ни малейшего желания вернуться обратно.

5

Апрель 2009-го

– Вот теперь можете открыть глаза, Эль.

Как он совершил такое чудо? Наполненный многочисленной прислугой огромный зал, где обедало полсотни гостей, полностью опустел за двадцать секунд. Мы с ним остались вдвоем, только он и я, посреди початых бутылок золотистого шампанского, окруженных волшебным сиянием от мерцающих огней множества свечей. Их мягкое свечение распространялось вдоль столов, заменив собой парадное освещение, которое мгновение тому назад струилось с потолка. Серебряные звуки старинного клавесина, негромко доносившиеся из соседнего салона, складывались в нечто, напоминающее пьесу Рамо, создавая вокруг нас завораживающую атмосферу.

– Но как? Как вы это сделали?

Его мягкий голос, волшебный голос знаменитого исполнителя Сида и Фанфана-Тюльпана, пленивший меня еще в детстве! На этот счет у меня была своя теория: в какой-то степени внешность и физические данные индивида определяют тембр его голоса, хотя у каждого он звучит на свой манер. Голос Дэвида Барле был очень похож на голос Жерара Филипа, но к нему добавлялась и более мощная, глубокая модуляция, которая продолжала звучать в воздухе даже после того, как последнее слово было произнесено. Удивительно молодой, трогательно юный, как и его прототип, но, тем не менее, с отзвуками баса или, по крайней мере, баритона, ясный и одновременно насыщенный по тону.

Теперь я точно знаю, что голос мужчины, его голос пробуждает во мне желание. Его голос стал для меня как секс-игрушка, каждой произнесенной фразой он щекотал мой клитор.

Интересно, есть ли Рэббит на французском языке …

(написано незнакомым почерком 15/04/2009,

речь идет о голосе Дэвида, я не сомневаюсь…)

За несколько мгновений до этого, а знакомы к тому времени мы были не более получаса, он попросил меня на минуту закрыть глаза. Единственное, что я успела заметить, как он шепнул что-то на ухо мажордому, облаченному в черный фрак, и быстро передал нашему соседу по столу визитную карточку, на чистой стороне которой виднелись неразборчивые каракули. Спустя мгновение произошло чудо. Дэвид умел это делать. Он был настоящим волшебником. С тех пор я не сомневалась, что он всемогущ.

После того как мы с Ребеккой прошлись по магазинам, агентство регулярно прибегало к моим услугам, не менее одного-двух раз в неделю. Как мы и договорились во время первой встречи, в основном мне приходилось надевать один из моих роскошных нарядов, купленных в бутике, и дефилировать под ручку с каким-нибудь солидным господином в два, а то и в три раза старше меня. Высокие каблуки экстравагантных туфель заставляли меня держать спину прямо, выпятив вперед грудь, гордо запрокинув назад голову, как ходят настоящие примы-балерины. Так я проводила все вечера, настолько же пышно обставленные, насколько и скучные. Единственное, что было мне инересно, так это посмотреть изнутри самые красивые здания столицы: дорогие отели, министерства, другие шедевры архитектуры, предназначенные для узкого круга избранных, – а также прислушаться краем уха к приватным разговорам, мое журналистское чутье не могло оставаться равнодушным к светским сплетням, все-все откладывалось в глубине памяти.

Очень редко кто-нибудь из гостей пытался вовлечь меня в разговор. Чаще всего они ограничивались комплиментами по поводу моих туалетов, грации, обходительности и прочего, прекрасно понимая, какую роль я играю в этом спектакле, находясь рядом с их собеседником в качестве сопровождающего лица. Меня это не обижало. Я знала себе цену. Терпеливо играя второстепенную роль, я только и ждала окончания мероприятия, чтобы получить причитающуюся сумму. Я старалась не лезть из кожи вон и не тратить на эту комедию больше сил, чем она того заслуживала.

Накануне одной такой встречи Соня спросила меня: «Ну, как твои успехи? Нашла что-нибудь?» Дело в том, что, получив наконец свой диплом, я обегала всю столицу в поисках телекомпании, где мне предложили бы место диктора или ведущей передачи. Попасть на телевидение для меня было приоритетом, поэтому я не распространяла поиски на сферу радио или печатной прессы. Я решила, что возьмусь за них только тогда, когда исчерпаю возможности в этом сегменте СМИ. К слову сказать, я не упустила ни один канал, ни одну передачу, даже из тех, что почти не смотрят. Мое резюме было не хуже, чем у моих конкурентов, но каждый раз я слышала один и тот же ответ: недостаточно опыта.

– Ну и где же набраться опыта, если мне не дают такой возможности? Идиотизм какой-то! – плакалась я в жилетку своей подруги.

– Я тебя понимаю, это – глупо… И мне говорят то же самое, будто репутация примы, которая уже двадцать лет натирает паркет в Опера, для них важнее, чем задор и свежесть молоденькой балерины из кордебалета.

– «Недостаточно опыта», подумаешь! Я-то знаю, что за этим стоит!

– Что же?

– «Нет блата», вот что!

В этой системе всегда было заведено именно так: замолвить словечко, ответить любезностью на любезность, оказать дружескую услугу «авторитетным людям», как их назвал какой-то комик, – так можно решить любое дело… Во Франции – это просто беда, в результате элита устраивается всегда гораздо лучше, а те, кто не входит в их круг, никогда не добьются успеха, для них дверь в благополучную жизнь закрыта: такие девушки, как я и Соня, без имени, без поддержки, без денег, обречены на убогое существование.

Стало ясно, что без рекомендаций у меня нет ни малейшего шанса устроиться в приличное место.

– Вы просто великолепны!

Этот комплимент на пороге шикарного дома в тихом уголке престижного 7-го округа Парижа мне сделал мой кавалер на сегодняшний вечер, пригласивший меня на вечер выпускников Высшей финансовой школы. Он оказался следующим в череде моих клиентов: дантист, участник международного конгресса, до него – дипломат на официальном приеме, перед ним – несколько крупных бизнесменов, еще раньше – менеджеры высшего звена известных компаний, желающие во время ежегодных корпоративов произвести впечатление на своих хозяев, гордо расхаживая перед коллегами под ручку с очаровательной красоткой.

– Спасибо, очень мило с вашей стороны, – ответила я, улыбаясь, непринужденно поправляя наряд номер два, платье от Армани, глубокое декольте которого рискованно сползало на грудь.

– Искренне говорю вам.

Франсуа Маршадо, известный журналист, освещающий события в экономической сфере, олицетворял собой экземпляр мужчины гораздо выше среднего роста: сорокалетний брюнет с остатками шевелюры по краям лысого черепа, не сильно пузатый, в просторном костюме, подчеркивающем крепкое телосложение. Он держался как преуспевающий человек, и трудно было не обратить на это внимание.

– Вы знаете, где мы находимся? – спросил Маршадо, беря меня под руку по пути в конференц-зал.

– В здании политехнической школы.

– Именно, но мне бы хотелось прояснить ситуацию. Вы знаете, по какому случаю сегодняшний праздник?

– Не уверена. Скорее, нет…

– Конечно, Высшая финансовая школа далеко не так известна, как Высшая школа экономики и другие подобные заведения. Но большинство магнатов финансового мира вышли из этих стен. Здесь соберутся сегодня самые сливки общества, самые крупные воротилы бизнеса нашей страны. Что самое удивительное – все они принадлежат всего лишь к двум-трем выпускам этой Школы.

Пока он посвящал меня в курс дела, мы прошли в зал. Одна из дам, президент ассоциации французских предпринимателей, я узнала ее, так как много раз видела по телевизору, как она давала интервью по разным вопросам, приветствовала моего спутника дружеским жестом, держа в руке бокал шампанского.

– И какое же место вы занимаете в этом обществе?

– Они все считают меня неудачником, пятном на репутации нашего выпуска. Я – единственный, наверно, кто не открыл счет на Каймановых островах и не приобрел шале на горнолыжном курорте в Швейцарии.

– Тогда зачем вы ходите на такие вечеринки? Чтобы дать им повод посмеяться над вами?

Мое чистосердечное высказывание не огорчило его, он только коротко рассмеялся.

– Потому что мне нужна от них информация, которой они непременно захотят поделиться после бокала шампанского, а я им нужен для того, чтобы потом восхвалять антикризисные меры, которые они предлагают, дабы успокоить своих акционеров, власти и общественное мнение.

– Услуга за услугу, так, что ли?

– Именно.

Во время аперитива у меня была возможность узнать о некоторых предстоящих социальных преобразованиях в крупном автомобильном концерне, о том, что скоро на рынке появится революционная модель ультраплоского планшета и эксклюзивные мобильники, и еще кое-что, но я сделала вид, что пропустила все мимо ушей, с успехом играя роль симпатичной глупышки. Я только фиксировала услышанное в тайниках своей памяти, как учили нас преподаватели по журналистскому мастерству.

Впрочем, то, что вначале будоражило мое любопытство, вскоре наскучило до такой степени, что к тому времени, когда все отправились к накрытым столам, я думала только о том, чтобы скорее освободиться, сразу после десерта, проглотив на дорожку кусочек вкуснейшей лимонной меренги.

Мне часто снится один и тот же эротический сон. Как будто меня пригласили на официальный прием. А я, то ли в шутку, то ли из баловства, не стала надевать нижнее белье под платье. Оно было сильно облегающим, не заметить отсутствие бюстгальтера, а тем более трусиков под ним не представлялось возможным. При малейшем сквозняке, проникающем под шелковую ткань, я чувствовала, как воздух ласкает мою нежную плоть между ног, гладит половые губы, щекочет клитор. Мои выпуклые формы в интимных местах притягивали взгляды мужчин, которые давали мне знать, что не оставили без внимания мою шалость. Это настолько возбуждало их, что, когда я проходила мимо, они позволяли себе, несмотря на то, что пришли с женами, дотронуться до меня, кто касался груди, кто пытался ущипнуть за попку или бедро…

Их общее вожделение волновало меня, разжигало кровь. Я казалась самой себе красивее, чем была на самом деле.

В конце концов, мне надоело фланировать между ними, и я остановилась. Тут же я почувствовала, как чья-то рука бесцеремонно проникла под платье и ласкает клитор. Незнакомец двумя пальцами раздвинул мои половые губы и обнажил влажную плоть. Я вдруг чувствую, как его пальцы резко проникают в мое тело, мне больно, и от этого я просыпаюсь. Но мне безумно хочется, чтобы он овладел мною… как во сне, так и в реальности.

(Написано незнакомым почерком 18/04/2009.)

– Я почему-то уверен, что вас весьма интересует все происходящее вокруг, но вы притворяетесь, что это не так. Или я ошибаюсь?

Я узнала его по голосу даже раньше, чем увидела воочию. Он подошел неслышно сзади и склонился над моим ухом. Вслед за тем ароматная волна приятного одеколона защекотала мне ноздри: пленительный и сильный запах, удивительная смесь лимонника, сафьяновой кожи, цветов туберозы и, кажется, ириса. Никогда раньше я не встречала подобного букета. Должно быть, ему делали парфюм на заказ. В дополнение к чарующему тембру голоса исходившее от него благоухание как нельзя лучше отражало и юношескую свежесть, и брутальную мужественность.

Он протянул мне широкую ладонь, и только тогда, подняв на него глаза, я впервые увидела его так близко.

– Дэвид Барле.

– Анна… Эль.

– Аннэль? – переспросил он. – Или Анаель?

Он не хотел меня обидеть своим простосердечным вопросом, разве толика иронии улавливалась в интонации, но обижаться было бессмысленно, тем более что на его лице сияла широкая обворожительная улыбка.

Ребекка предлагала мне пользоваться вымышленным именем во время выполнения заданий агентства. Все девушки так делают. Соня забавлялась тем, что выбирала себе новое имя почти каждый раз, отправляясь на встречу с новым клиентом. То она называлась Брендой, то Зоэ, то Клеопатрой. Я выбрала для себя самый обычный вариант – я называла свое уменьшительное имя, полагая, что оно достаточно экстравагантное, чтобы понравиться клиентам, да и я к нему привыкла и не рисковала ошибиться, запутаться или выдать себя.

– Ни то и ни другое. Просто Эль… Как модный журнал. Анна – мое второе имя, – придумала я на ходу.

Он свалился как снег на голову на этой скучной вечеринке, так же внезапно, как попала мне в руки та статья из «Ле Монд» в электричке за пару месяцев до того. Все как в сказке. Мне захотелось пощупать его, чтобы убедиться: он существует наяву. Поэтому я схватила его протянутую ладонь обеими руками.

– Мне, наверное, стоит почаще пролистывать женские журналы, – шутливо заметил он.

– Я просто так сказала… На самом деле обычно я такие журналы не читаю.

– Правда? А что вы обычно читаете?

Слева от меня восседал, видимо, какой-то магнат финансового мира, неприятный на вид, но вскоре он очень кстати встал и куда-то ушел, освободив место. Дэвид, не говоря ни слова, грациозно вскарабкался на высокий стул, не отрывая от меня своих обворожительных лазурных глаз и наслаждаясь производимым впечатлением.

– Не знаю… Обычно – новости из газет…

Я не должна показать ему, что он мне нравится! Нельзя даже заикнуться о «Ле Монд»!

– Только не говорите мне, что вы читаете газетенку нашего друга Франсуа! – заявил он, повысив голос так, чтобы мой кавалер, сидящий справа от меня на высоком стуле, мог его услышать.

Тот обернулся неторопливо, изобразив на лице светскую улыбку.

– Не слушайте этого прохвоста! Он никудышный журналист. Еще в годы учебы славился тем, что писал хуже всех.

– Да, что было, то было, – добродушно согласился Барле. – Зато у меня хватало других аргументов, чтобы соблазнять дам! Не только жалкие литературные опусы.

– Да уж! В отличие от тебя, я не в рубашке родился. Должен признать, что никогда не умел работать локтями.

Оба рассмеялись, положив тем самым конец перепалке.

– Скажите, Эль, только честно, где и как вы познакомились? Вы и этот лысый черт Маршадо?

– Ну, мы…

Я представить не могла, что дело дойдет до подобных расспросов. Я очень боялась, как бы мой клиент не выдал тайну наших с ним приватных отношений. И хотя я ощущала его присутствие за своей спиной и, более того, чувствовала, что и он напрягся от этого вопроса, но он хранил молчание. Видимо, Маршадо решил предоставить мне самой выпутываться из сложившейся ситуации и тут же, не сходя с места, придумать какую-нибудь правдоподобную историю. Любой знает, что самая лучшая ложь – эта та, в которой есть хоть малая толика правды.

– Я окончила факультет журналистики.

– В Сорбонне?

– Нет, в Высшей школе журналистики. Я проходила стажировку в одном из отделов у Маршадо.

– Где вы и познакомились, – заключил Дэвид.

– Да.

Его взгляд, такой мягкий и ласковый, пока он был обращен ко мне, неожиданно стал холодным и жестким, когда Дэвид посмотрел в сторону старого приятеля. Таким взглядом можно испепелить на месте. Меня всегда поражало, как в этом человеке уживаются твердая решительность и мягкие, деликатные манеры. За одну секунду сладкий елей, струившийся из глаз, превратился в поток обжигающей лавы. Именно в эту минуту мне удалось на какое-то время выйти из-под власти его обаяния, магия которого невольно распространялась, кстати, на всех окружающих, не только на меня. Я заметила, как в странном танце все приглашенные на прием, вперемешку мужчины и женщины, словно ночные мотыльки вокруг фонаря, ходят неторопливо рядом, постепенно сужая круг, стараясь занять место где-то поблизости от нашего столика, без сомнения, привлеченные загадочной аурой Барле. Конечно, некоторые из присутствующих вполне могли бы соперничать с ним в знатности происхождения, в богатстве, в известности, но и они искали его внимания, и им хотелось погреться в лучах его славы. Каждый хотел войти в магический круг его обаяния, встать поближе, по возможности как-то обратить на себя внимание. Я почувствовала, находясь в непосредственной близости рядом с ним, что меня накрывает волна зависти и ревности, все больше взглядов обращены на меня с немым вопросом: «Почему Барле посвящает так много своего драгоценного времени какой-то незнакомке?»

«Кто это? Ты ее знаешь? – Первый раз вижу. Но если хочешь знать мое мнение, она – так себе, ничего особенного».

Я слышала этот шепот за спиной, кто-то вполголоса разговаривал где-то рядом, за соседним столиком, может быть. Я слышала какие-то гадости про себя. Кто я такая, чтобы присвоить себе звезду сегодняшней встречи? Как я осмелилась так нагло себя вести? Разве не могла я по собственной воле сократить время общения с Дэвидом Барле, королем современных СМИ, чтобы дать возможность всем желающим пообщаться с ним?

– А где вы сейчас работаете?

Дэвид сосредоточил на мне все внимание, не проявляя ни малейшего интереса к собравшейся вокруг толпе.

Я была слишком смущена в ту минуту, чтобы воспользоваться шансом, подаренным судьбой. Я не могла поверить в свою удачу, в то, что это происходит со мной, к тому же чувствовала, что полностью нахожусь во власти человека, сидящего так близко.

– Нууу… я в поиске. У меня пока есть время.

– Вижу. Иначе говоря, у вас ничего нет.

Обычно в такой ситуации следует дать пощечину за грубость тому, кто столь безапелляционно бросает оскорбительные слова прямо в лицо. Но я почему-то продолжала сидеть, блаженно улыбаясь, ни самоуважение, ни уязвленное самолюбие во мне даже не шевельнулись.

И так как я продолжала молчать, не найдя, что ответить, он медленно поднял руку к моему лицу, ладонью ко мне, остановил на уровне глаз и, понизив голос, тихо сказал:

– Закройте глаза, я вас прошу.

– Что-что, простите?

– Вы слышали: закройте глаза. Всего на пару секунд.

– Что вы собираетесь…

– Не бойтесь, – убеждал он меня. Настолько вкрадчивым был его голос, насколько и властным.

Маршадо, отошедший на пару минут, чтобы перекинуться с кем-то парой слов, тем временем вернулся в полумрак обеденной залы для того, чтобы забрать то, что на сегодняшний вечер считал своей собственностью, то есть меня. Возможно, он полагал, что таким образом ему удастся сохранить лицо перед старым приятелем, хотя вероятно, тем самым хотел доказать, что свобода прессы пока еще не пустой звук.

Дэвид ответил ему легким поклоном, будто признал свое поражение:

– Я-то думал, что привлекать к работе стажеров не совсем правильно, но ты, Франсуа, заставил меня изменить мнение. Кстати, ты так здорово умеешь отбирать кандидатуры.

– Неужели? Так ты тоже заметил? – раздраженно ответил тот, криво усмехнувшись.

Ему, наверное, очень хотелось назвать истинную причину моего присутствия на этом приеме и таким образом сделать достоянием гласности мою подлинную сущность и род занятий, но он молчал. Второй раз за этот вечер Маршадо поступил по-честному. Впрочем, ему это тоже было выгодно. Зачем признаваться, что у тебя нет женщины и поэтому приходится нанимать ее через агентство?

– До свидания, Эль.

На прощание Дэвид протянул мне руку, и я увидела, что он дает мне визитку. Рукава его пиджака и рубашки завернулись от резкого движения, обнажив запястье, и я обратила внимание, что оно туго стянуто перламутровым шелковым платком, скрепленным специальной шнуровкой. Я невольно задержала взгляд, рассматривая это странное украшение, и тогда он поспешно сказал:

– Если вы сейчас ее не возьмете, бог знает, когда мы встретимся в следующий раз.

– Да, конечно, – пролепетала я. – Извините.

Он торопливо ушел, сопровождаемый ореолом света, так, чтобы мне окончательно стало ясно, что все произошедшее этим вечером всего лишь сон.

– Эль, не согласитесь ли вы уделить мне еще несколько минут?

Напрасно мой сегодняшний клиент постарался облечь свое приглашение в супергалантную форму, мне все равно показалось, что в этой ситуации оно более чем неуместно. Так же некстати и даже пошло, как почесать попку у всех на виду во время пикника на пленэре. Ведь для меня теперь в целом мире существовал только один мужчина, с которым я согласилась бы переспать с удовольствием. Только он один мог бы заставить меня потерять над собой контроль. И этот мужчина только что растворился в ночи.

– Почему бы и нет? – ответила я неуверенно.

– Ребекка Сибони рассказывала мне об «Отеле де Шарм». Похоже, очень милое местечко. Вы там бывали?

За последнее время я посетила его лишь два раза. Мне просто нужны были деньги. Немного ошалев от того, как легко они достаются, я все же не сомневалась, что мое временное занятие не будет иметь последствий. Никогда оно не станет привычкой и тем более – источником постоянного дохода.

Мод, Фред, Соня, Ребекка, Дэвид. Их лица проносились перед мысленным взором, сменяя друг друга. Что бы подумал или думает каждый из них о моем тайном заработке? Что бы каждый из них мне посоветовал? Ковать железо, пока горячо? Брать деньги оттуда, откуда они плывут в руки? Или смиренно вернуться домой на такси, которое мой кавалер заботливо вызвал?

Я мысленно уже представляла себе, как четыре банкноты по сто евро к концу этой ночи пополнят копилку нашего с мамой американского проекта, как вдруг, сигнализируя о полученном сообщении, запищал мобильник.

Текст эсэмэски, отправленной с незнакомого номера, подтолкнул меня к окончательному решению:

«Мы не можем расстаться так просто. Нет, я хочу сказать другое: мы больше не расстанемся никогда».

6

4 июня, 2009 года

Как сохранить в тайне наши самые сокровенные мысли? Остается надеяться, что они, запрятанные в глубины памяти, забудутся сами собой, растворившись в глубине подсознания, если мы и сами забудем об этом думать.

Одному богу известно, как так случилось, что Дэвид Барле стал для меня самым близким спустя всего несколько недель после нашей первой встречи, насколько неожиданной, настолько же и мистической. Его призыв, брошенный в самой первой эсэмэске, отправленной мне на мобильник, в действительности воплотился на все сто – мы больше не разлучались. Время от времени я возвращалась в Нантерр, к маме, на улицу Риго, но и дня не проходило, чтобы мы с ним не встретились. Пусть на бегу, где-нибудь в полдень в каком-нибудь ресторанчике недалеко от башни Барле, ультрасовременном здании из стекла и стали, построенном по его указанию лет десять назад недалеко от окружного шоссе на юге столицы, где разместились многочисленные офисы, осуществляющие деятельность его фирмы.

– Где мы сегодня встречаемся?

– В ресторане «Ле Дивелек», – сообщил он мне накануне, позвонив из машины. – Ты знаешь, где это?

Да, я знала, но до сих пор мне не приходилось бывать в этом превосходном заведении, имеющем в столице репутацию лучшего ресторана, где подают рыбные блюда и дары моря. Говорят, здесь часто ужинал покойный президент Миттеран, иногда с Мазариной, своей дочерью, о которой мало кто знал.

– Университетская улица, это там?

– Да-да. Я зарезервировал столик на 20.30, тебе подойдет?

Я в сто раз менее занятой человек, чем Дэвид, однако он был учтив и всегда интересовался, свободна ли я, хотя каждая секунда его времени стоила несколько сотен пунктов на Парижской фондовой бирже. Последние недели отражали куртуазность наших отношений в полной мере: любезность и предупредительность с обеих сторон соперничали с утонченной галантностью. Как Дэвид догадывался о моих вкусовых предпочтениях? Вряд ли он знал, какое вино я выберу по карте Сен-Жак, или о том, что я обожаю лобстеров, выдержанных в подсоленном масле, но выбор в пользу даров моря на сегодняшний вечер нельзя назвать случайным – ему это подсказала зарождающаяся любовь.

То, что раньше представлялось мне исключением, быстро стало обычным, ужин в шикарном ресторане, например, Но я пока не привыкла к роскоши. Я слишком хорошо знаю оборотную сторону богатства, чтобы относиться к нему как к норме, думала я, проходя вдоль узнаваемых издалека синих стекол портала у парадного входа в ресторан.

– Добрый вечер, мадемуазель. Месье Барле ждет вас за столиком.

Стоило мне войти, как метрдотель с необыкновенной любезностью поспешил навстречу, стараясь изо всех сил быть на высоте, исполняя свои нехитрые обязанности. Неслышно ступая по коврам полупустого обеденного зала, я послушно отправилась за ним к тому, кто назначил мне здесь свидание. Несколько немолодых политиков, известных журналистов, а также кое-кто из знаменитых эстрадных певцов, чьи имена сейчас уже стерлись из памяти, провожали меня взглядами.

Дэвид сидел за столиком перед кувшином белого вина, задумчиво наблюдая, как омары и прочая живность шевелят клешнями в садке, бесстрашно ожидая, пока их не кинут в бульон и не подадут к столу. Оцепенение, нападавшее на него довольно редко, улетучилось, стоило мне появиться. Лицо озарила радостная улыбка, в искренности которой нельзя было усомниться.

– Дорогая!

Не в его привычках бросать направо и налево ласковые слова, но если он так делает, значит, легкий ужин в моей компании для него не пустяк. Аромат его особого одеколона, особенно интенсивный после трудового дня, обволакивал нас, создавая вокруг непринужденную задушевную атмосферу.

– Здесь просто замечательно.

– Да, пожалуй, – равнодушно согласился он.

Дэвид сменил тон после приветственного поцелуя с бокалом в руках и первого глотка вина.

– Не притворяйся, ты прекрасно знаешь, зачем мы тут, – сказала я, кивнув в сторону омаров, прижавшихся друг к другу в плену садка в синеватой воде.

Улыбка слетела с его губ, и на лице застыло странное, почти мучительное выражение, как будто он вдруг испугался, что я собираюсь здесь и сейчас открыть какую-то страшную тайну. Нет, Соня, все совсем не так! Дэвид Барле пока еще не предлагал мне чувственных наслаждений в чистом виде, типа русских горок, вверх-вниз в эротическом экстазе, по которым ты катаешься чуть не каждый вечер с разными партнерами. Но при всяком удобном случае он смотрел на меня с открытой юношеской улыбкой таким ласковым взором, так пленительно и вдохновенно – по образу и подобию моего любимого актера, которого природа выбрала его двойником, – что любая девушка на моем месте с радостью последовала бы за ним хоть на край света.

– Первое блюдо нашего меню – «Синий омар», – торжественно объявил подошедший с двумя искусно сервированными тарелками официант.

Специальным сачком он выловил из садка омара для Дэвида. Я, как ребенок при виде любимого лакомства, не могла унять дрожь, мне не терпелось скорее попробовать кушанье. Раньше я не знала о таком способе приготовления этого блюда. Дэвид все время изобретал что-то новенькое, чтобы побаловать меня, но сегодня превзошел сам себя, предложив самый изысканный вариант парижской кухни.

– Хм, – улыбнулся он, – ты раньше такое пробовала?

– Горячий омар с кусочками топинамбура в свекольном соусе, – уточнил официант в черном жилете, с ослепительно белой салфеткой на руке. – Приятного аппетита, мадам. Приятного аппетита, месье.

– Спасибо.

Не подумайте, что я настолько неотесанна. Я прекрасно знаю, что в подобного рода заведениях не принято благодарить персонал. Нельзя давать тем же официантам повод думать, что вы стоите с ними на одной доске. Но не важно! Я чувствовала себя так легко и непринужденно в своем маленьком черном платьице из мягкой шерсти, надетом по совету Ребекки (для тех случаев, когда «планируешь закончить вечер в нежных объятиях»), возможно, чересчур облегающем и (уж точно!) слишком коротком для этого изысканного места. Впрочем, именно ему я обязана настойчивым взглядам, брошенным как бы невзначай в мою сторону мужчинами за соседними столиками. Хотя, может быть, за этими взглядами таилось недоумение, что, дескать, знаменитый холостяк Барле, за которым увлеченно охотятся все молодые красотки Парижа, делает тут в обществе такой невзрачной простушки, которая, ко всему прочему, одета чересчур откровенно? Подобное неодобрение на мой счет ощущалось всякий раз, когда мы появлялись вместе в публичных местах. Правда, Дэвид старался меня в этом разуверить.

Ну и что! Мне наплевать на эти глупости. Уже немного захмелевшая от великолепного вина, выбранного моим кавалером, я прекрасно себя чувствовала в тот вечер.

– Изумительно! – воскликнула я, попробовав кусочек и ощутив пикантный вкус и нежную текстуру.

– Как думаешь, твоя мама не стала бы возражать, если бы я похитил тебя на сегодняшний вечер?

Он протянул через стол руку и прикрыл своей ладонью мою. Мне нравилось ощущать эту тяжесть, словно она была предвестником другого союза – соития наших тел. «Когда он всей своей тяжестью обрушится на меня, я отдамся ему целиком, раздавленная под его натиском…» От этих мыслей меня бросило в дрожь, но не настолько сильно, чтобы у меня появилось желание выбросить их из головы до конца ужина.

Я была бы рада, если бы он увлек меня в туалет и там овладел мною стоя, прижав к стене. Я бы приспустила трусики ниже колен, а его нетерпеливый член вонзился бы в меня, преодолев сопротивление ягодиц, быстро и грубо, без лишних разговоров и принятых ритуалов, торопясь утолить страсть остро возникшего вожделения.

Я никогда и ни с кем не занималась сексом в общественном туалете. Обычно я внушала мужчинам благородные чувства, восхищение, почитание и все такое, мне и самой нравился высокий стиль отношений. Но я бы не возражала, если хотя бы раз хоть один из них овладел мною жадно, украдкой, второпях, воспользовавшись мной как существом, созданным только для удовлетворения похоти, для ублажения плотской страсти и больше ни для чего. В конце я бы встала перед ним на колени на холодный кафельный пол, его взбухший от жарких прикосновений фаллос протаранил бы себе путь, заставив меня разжать зубы. Он бы крепко обхватил мою голову руками и вонзил свой стальной член мне в самое горло, двигаясь взад-вперед, все ускоряя темп, торопясь кончить до того, как появится другой посетитель. Несколько быстрых ритмичных движений, прерывистое дыхание, и наступивший оргазм вырвал бы из его груди приглушенные хрипы. Мне осталось бы сполоснуть рот от остатков излившейся в изобилии спермы и вернуться к столу. Потом еще долго на губах ощущался бы восхитительный аромат его возбужденной плоти, любое блюдо сопровождалось бы этим особым привкусом удовлетворенной страсти.

(Написано незнакомым почерком 05/06/2009.

Со мной когда-нибудь такое случится? Надеюсь, что да…)

Я обратила внимание на этот феномен с самого начала, а со временем предположения полностью подтвердились: содержание пошлых записочек от моего мучителя на какое-то время предвосхищали реальные события моей жизни. Они естественным образом вплетались в ход вещей буквально до минуты, отражая мысли, которые могли прийти мне в голову. Может быть, таинственный незнакомец был здесь, в этом ресторане, именно в этот час? Может быть, он следил за мной?

Разумеется, я никогда не рассказывала Дэвиду о том, что сотрудничаю с агентством «Ночных Красавиц», но еще больше я боялась ему признаться в преступных связях с анонимным психом, который докапывался до моих скрытых мыслей и тайных побуждений. А ведь первый раунд он уже у меня выиграл, ему удалось проникнуть в укромные уголки моего сознания.

– Твоя матушка… ты бы хотела вернуться сегодня к ней? – повторил Дэвид свой вопрос.

– Нет, вовсе необязательно, – ответила я с полным ртом, солгав лишь наполовину.

Да, я в совершенстве овладела искусством скрывать информацию… Едва ли я много рассказывала Мод о волшебном появлении Дэвида в моей жизни. Особенно я следила за тем, чтобы не сболтнуть случайно его фамилию, боясь, как бы она не идентифицировала моего нового ухажера с необыкновенно приятным молодым бизнесменом, мелькавшим время от времени на маленьком экране телевизора. Я сказала ей только то, что было необходимо, чтобы успокоить материнское сердце: некий Дэвид, галантный молодой человек из благополучной семьи, занял в моей душе место, когда-то принадлежавшее Фреду. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы унять мамины расспросы, а мне предоставить возможность как можно дальше отодвинуть мгновение, когда неизбежно придут в соприкосновение два моих таких разных мира, пока не связанных между собой. Я понимала, что рано или поздно это должно случиться,

– Ты права, потрясающе вкусно, – согласился он, смакуя во рту кусочек топинамбура в соусе и жмурясь от удовольствия.

…А как иначе восстановить репутацию несправедливо непопулярного овоща?

Деньги ничего не значили для нас. Дэвид представлял собой живой банковский счет, достаточно солидный, чтобы мы могли позволять себе такую пирушку хоть каждый день, если бы нам захотелось. Он обладал тем, что нельзя сравнить ни с баснословным выигрышем в лотерею, ни с самой удачной финансовой аферой на бирже, а именно – хорошим образованием. Как раз этого всегда не хватало Фреду, хотя он любил меня искренне и бескорыстно.

Продолжение ужина оказалось на высоте, не менее утонченно, чем изысканное начало: мясо омара в горшочке с черным перцем, потом омар на гриле, в соусе из клешней, отваренных в шампанском. Этот соус вызвал у меня такой восторг, что я не смогла сдержать возгласа восхищения, причмокивая от удовольствия языком и наслаждаясь пузыриками игристого вина, щекотавшими нёбо.

– С ума сойти! – пролепетала я, а он осторожно вытер салфеткой каплю соуса, прилипшую к моей верхней губе на границе с веснушками.

Дэвид был счастлив, наблюдая мой гастрономический экстаз. Ему доставляло гораздо больше удовольствия видеть, как я наслаждаюсь деликатесами, смакуя каждый кусочек, исчезающий во рту, чем самому испытывать те же чувства. Он предоставил мне право наслаждаться изысканным кушаньем вместо себя, а я со своей стороны была счастлива угождать любимому и, ввиду отсутствия у него желания чревоугодничать, стремилась всячески ублажить его, тем более что мне ничего не стоило предоставить моим вкусовым рецепторам, не избалованным вкусной едой, вдоволь насладиться божественным вкусом изысканных блюд, в то время как его рецепторы, в какой-то степени пресыщенные излишествами, были неспособны радоваться происходящему.

– Нет, я серьезно… Как бы мне хотелось научиться так вкусно готовить.

– В самом деле?

– А ты что, против?

– Да нет, – усмехнулся он.

С тех пор как мы познакомились, не так уж часто мне представлялась возможность продемонстрировать ему свои скромные кулинарные способности, слабое подобие тех, коими обладала моя матушка. В отношении питания, так же, впрочем, как и во всем остальном, я позволила вовлечь себя в чудесный водоворот, который он производил вокруг, казалось, безо всяких усилий. Мне оставалось, не сопротивляясь, плыть, что называется, по течению. Теперь, вспоминая о том времени, мне кажется, что «водоворот» – не слишком удачно подобранный термин. Мне, начинающему бумагомараке, следовало бы поднапрячься и придумать более мощное слово и более сильный образ, «торнадо», например. Тем более если иметь в виду, что головокружительный поток, в который я вольно или невольно попала, нес меня наверх, от чего захватывало дух и темнело в глазах.

Дэвид жестом подозвал официанта и что-то прошептал ему на ухо.

– Только не говори, что ты заказал еще вина, я и так уже пьяна в стельку.

– В стельку? – передразнил он и весело, от души, рассмеялся. – Если ты будешь по-прежнему вставлять словечки из лексикона своей мамаши, берегись! В следующий раз я приглашу ее вместо тебя.

Пока мы пререкались, официант исчез, но быстро вернулся, держа в руках сложенный вчетверо листок бумаги. К моему великому удивлению, он протянул мне его со словами:

– Мадемуазель, это – вам, с благодарностью от шеф-повара.

– Спасибо, – пролепетала я.

По залу пронесся шепоток: подобного никогда еще не было, чтобы ни с того ни с сего известный повар вдруг раскрывал кулинарный рецепт посетителям. А уж тем более в таком гастрономическом храме, как этот ресторан. Но Дэвиду оказалось достаточно выразить пожелание, и дирекция тут же беспрекословно подчинилась ему. И исполнила мой каприз. Я покраснела от замешательства и одновременно от удовольствия.

– Не смущайся, – произнес мой волшебный принц, – завтра же я попрошу Армана предоставить кухню в твое распоряжение.

Вызов брошен. Арман – его человек, его дворецкий, управляющий, его секретарь и поверенный, короче говоря, тот, благодаря кому все бытовые проблемы месье Барле решались без промедления, без проблем и с учетом малейших деталей. Я скорчила недовольную мину в надежде тронуть его сердце:

– Ты не боишься остаться разочарованным?

– Да нет, конечно! Ну что, пойдем?

Вот он всегда так: резко встал и заторопился, вмиг рассеяв дымку очарования, которую сам же и создал. В одном лице – волшебный дух лампы и ураган, способный развеять этот дух по ветру в считаные мгновения.

Видимо, банкнота, небрежно оставленная Дэвидом на столике, высоко котировалась, потому что официанты в высшей степени любезно проводили нас к выходу, дав возможность покинуть зал быстро, но без суеты, что было как нельзя кстати, так как взгляды, брошенные нам вслед, не отличались доброжелательностью. Около парадного подъезда вышагивал человек в ливрее и блестящих ботинках, в обязанность которого входило подгонять под козырек машины клиентов. Против ожидания, он не бросился к нам с ключами от зажигания, но протянул Дэвиду аккуратно сложенную накидку из тонкой шерсти цвета морской волны. Мой кавалер развернул ее и уверенно набросил мне на плечи.

– Разве мы не поедем на машине? – удивилась я и, оглянувшись вокруг, не увидела рядом его черного «Ягуара».

– Нет, пройдемся пешком, если ты, конечно, не возражаешь.

Пока мы поглощали омаров, наступил вечер, но, несмотря на прохладу, погода располагала к прогулке. Дэвид обнял меня за талию. Его крепкая рука уверенно легла на пухленькую, аппетитную округлость моего бедра. Он повел меня по улице Фабер к набережной, в противоположном направлении от Дворца инвалидов, чей золотой купол сиял в лучах заходящего солнца. Когда-то я дала себе слово не позволять никому управлять собой, но, идя с Дэвидом, испытывала удовольствие от того, что подчиняюсь его воле. Риск потерять саму себя мне представлялся незначительным, настолько его действия и слова обладали характерной для людей этого круга решительной силой и уверенностью. Подушка безопасности в виде банковского счета и полезные связи нивелировали любое препятствие, позволяя решать все проблемы без особых усилий.

Мне было приятно, что меня ведут, и сопротивляться совсем не хотелось. Единственное, о чем я сожалела, что его ухаживания ничем не закончатся: ни напором страсти, ни просто поцелуем. Пройдясь по набережной Орсе и не проронив по дороге ни слова, мы свернули направо, к мосту Александра III, одному из самых красивых архитектурных сооружений в городе. У основания фонарного столба три херувима, взявшись за руки, кружились в веселом танце сарабанда, эта живописная группа называется «Круг любви». Перейдя через элегантное одноарочное сооружение из серого камня и стали, построенного к Всемирной выставке 1900 года, мы оказались на противоположной стороне, на правом берегу, и, спустившись на несколько ступеней вниз, попали на пристань.

– Знаешь, – сказала я шутливо. – Я, конечно, провинциалка, но, представь себе, как-то раз уже каталась на речном пароходике.

Вместо ответа он показал мне рукой на небольшое судно, качающееся на волнах чуть поодаль. То была небольшая баржа, недавно отреставрированная, с блестящими свежевыкрашенными бортами бутылочного цвета, покрытыми морским лаком. На корме под навесом, вторя ритму речной волны, дрожало и переливалось пламя множества свечей. Ничего общего с простенькими прогулочными кораблями для туристов. Рядом с трапом по стойке «смирно» стоял мажордом в парадной ливрее и белых перчатках. Увидев нас, он низко поклонился:

– Мадемуазель, месье Барле…

Я была поражена, но не хотела этого показывать. Пролепетав «добрый вечер», я ступила на блестящие доски лакированной палубы, Дэвид – за мной следом, и тут же послышались первые аккорды концерта Вивальди в исполнении струнного квартета, расположившегося за парусиновым тентом. Мне стало смешно, но от меня, очевидно, ждали другого – в такой момент полагалось застыть на месте от восторга, глядя круглыми от восхищения глазами на весь этот балаган. Надо же додуматься использовать столь банальные штампы! Дэвид прочитал мои мысли и нашел, что сказать:

– Белая лошадь сегодня не придет, у нее насморк. Надеюсь, ты ее простишь.

– Гм, – я сделала вид, что приняла всерьез его слова, – скажи ей, что инспектор из страховой компании придет проверить, действительно ли у нее простуда или она симулирует.

Дэвид прыснул от смеха, но пообещал передать мое предупреждение и добавил:

– Если тебя не затруднит, обрати внимание…

Обернувшись, я увидела, как слуга откинул парусиновый полог, и моему взору предстала такая картина: небольшой круглый столик, покрытый простой белой скатертью, на нем – две свечи, два бокала и бутылка шампанского, рядом – два садовых стула в той же гамме, что и корма. Я успела заметить, что окруженная парусиновой занавеской столовая композиция лишена крыши, над столом сияло ночное небо Парижа, усыпанное звездами.

– Сразу хочу тебя предупредить, вряд ли я смогу проглотить нечто большее, чем пару пузыриков шампанского.

– Ну и хорошо! Мне только это и надо!

– Как? И все? Ничего другого? – жеманно уточнила я, сделав вид, что огорчена, что рассчитывала на большее.

Тогда он взял мою руку и стал осторожно гладить, так нежно, так ласково, что я почти не ощущала прикосновений его мягких пальцев.

Тем временем баржа отчалила от берега и устремилась в ночные воды, о чем свидетельствовал чуть слышный шум двигателя, от которого наши бокалы на столе принялись тихонечко дребезжать, добавляя хрустальный перезвон к звучанию струнных инструментов. К тому времени, когда он открыл бутылку шампанского, мы уже оставили позади красующиеся в лучах ночной подсветки площадь Согласия и Бурбонский дворец, где заседает Национальная ассамблея, и проплывали мимо арочных витражей музея Орсе, также подсвеченных прожекторами, установленными у основания здания и направленными на фасад. Что касается банальности, на которую я обратила внимание с самого начала, то я бы согласилась, пожалуй, каждый день погружаться в подобную атмосферу, так стоит ли строить из себя интеллектуалку и пренебрегать предложенной мне ролью? Вряд ли он хотел надо мной посмеяться, да я бы и не позволила. Но разве нашелся хоть кто-нибудь, кто отказался бы принять участие в роскошной постановке, которая разыгрывалась в эти минуты на борту частной баржи? Так кто я такая, чтобы высмеивать происходящее? Ведь тысячи девушек в эти минуты мечтали бы оказаться на моем месте.

Подведя итог своим размышлениям, я тяжко вздохнула, признав собственное поражение, потом улыбнулась. Эта улыбка – самое малое, что заслуживала его нехитрая уловка.

– Итак, за что пьем? – спросила я, протянув к нему наполненный бокал.

– Подожди немного…

Странно! Он, всегда такой уверенный в себе, в этот миг, как мне показалось, был застигнут врасплох моим предложением произнести тост под хрустальный звон бокалов. Наш уютный кораблик проплывал мимо картинных пейзажей ночного Парижа, а Дэвид смотрел по сторонам и словно что-то искал взглядом, но не мог найти.

– Почему не сейчас? У нас что, еще куча времени в запасе? – поддразнивала я его, впервые почувствовав, что владею ситуацией лучше, чем он, и это мне нравилось.

– Нет, дело в другом. Просто я жду, когда… – он подыскивал нужное слово: – …когда наступит подходящий момент.

А мне казалось, что сейчас самое время приступить к делу. Мы проплывали под мостом Искусств, его ажурная арка, служившая парижанам пешеходным переходом через Сену, давно стала местом романтических свиданий. Подняв голову, даже отсюда, с реки, можно было заметить множество замков любви, развешанных влюбленными парочками на чугунных перилах моста. Так все делают в самом начале романа, в короткую эпоху расцвета любовных отношений, наивно полагая, что благодаря этому им удастся сохранить чувства друг к другу навечно. Замки на перилах – своего рода залог верности и нерушимости клятвы. Должно быть, их вечные соседи, собравшиеся на набережной Конти под куполом Французской академии, только ухмыляются, наблюдая за этими глупостями.

– А мне кажется, все остальные придерживаются противоположного мнения!

Как раз в тот момент, когда мы проплывали под чугунной аркой, с моста в наш адрес прозвучал дружный хор приветственных возгласов, в котором явственно различались ноты зависти и восхищения. Да, конечно, подобные сцены можно увидеть только в кино, но в этот вечер все происходило в реальной жизни, и я была главной героиней.

Интересно, кто-нибудь из пришедших сегодня на мост парочек уже занимался любовью прямо здесь, спрятавшись от посторонних взглядов за деревом или фонарным столбом?

Одна моя подружка призналась, что она со своим приятелем как-то раз принимала участие в таком неофициальном конкурсе, устроенном несколько лет назад в Интернете среди молодых парочек. Речь шла о том, чтобы заняться сексом где-нибудь в людном месте, чтобы вокруг оказалось много народу, или чтобы место было связано с историческими событиями или поражало своей уникальностью. Процесс требовалось заснять, а потом разместить в Интернете. Со своим партнером она занималась любовью сначала в подземном паркинге в Центре Помпиду, потом на Елисейских Полях, на разделительной полосе, среди кустиков, а затем (собственно, последний эпизод и стал шедевром их открытого секса), на задней подножке автобуса, битком набитого иностранными туристами, прямо на перилах. Кстати, туристы, восхищенно глазея на вечерние огни города, даже не обратили внимания на этот эротический сеанс.

(Написано незнакомым почерком 05/06/2009.

О ком речь? Скорее всего, о Соне.)

Мы проплывали мимо сквера Вер Галан на оконечности острова Сите, разделявшего зеленым язычком поток реки на две части, а Дэвид все еще находился в прострации. Прошло еще какое-то время, и он, очнувшись, сказал:

– Анабель, я…

На его лице, обычно энергичном, сияющем уверенностью, появилось грустное выражение, глаза потухли. Таким я его никогда раньше не видела. Мне нужно было раньше догадаться, нельзя быть до такой степени слепой и глухой, чтобы не заметить то, что любому постороннему уже давно бросилось бы в глаза.

– Я слушаю тебя.

– Видишь ли, принято считать, что такого рода предложения не падают с неба как снег на голову…

– Я не пойму, о чем ты?

Должно быть, мое лицо в эти минуты походило на одну из тех театральных масок, что украшают каменные опоры моста Пон Неф: полустертые от времени горгульи то ли плачут, то ли смеются, то ли радуются чему-то, то ли застыли от страха. Наша баржа как раз проплывала под полукруглым сводом моста, и я вдруг почувствовала, как нас засасывает под арку. Мне показалось, что моторы прибавили мощности… или предстоящее откровение Дэвида потянуло нас вперед, но мы ощутимо стали плыть гораздо быстрее.

Что он собрался мне сообщить? Следующий сильный толчок нашего судна вызвал у меня дрожь, и я не смогла ее сдержать. Тогда он встал, подошел ко мне сзади, поправил накидку на плечах и нежно поцеловал в затылок.

– Как бы ты не простудилась…

– Мне бы этого не хотелось, – ответила я не задумываясь, шутливым тоном, который вошел у меня в привычку.

В эти минуты наша баржа преодолевала ту часть Сены, где ее узкий рукав, омывающий остров Сите, практически теряет свое очарование: голая набережная, лишенная какой-либо растительности, и хмурый силуэт серого здания, знаменитое Полицейское управление. Оно казалось еще более мрачным из-за того, что в этом месте в реке много мусора и грязи, а ровное течение прерывается многочисленными водоворотами. Неужели мой поклонник закончит свои дни в этих стенах?

Нет! Разумеется, нет, если я никому не скажу о его преступной деятельности…

Слева от меня на фоне ночного неба проступили силуэты обеих башен собора Парижской Богоматери, отчего пейзаж стал более привлекательным. Неожиданно в этот момент откуда-то сверху послышалось жужжание, как будто огромное насекомое закружилось над головой, прямо над нашим столиком. Мой попутчик, как я ожидала, должен был, по крайней мере, удивиться или рефлекторно взглянуть на причину назойливого жужжания, но я ясно увидела улыбку на его лице и услышала вздох облегчения.

– Что это такое? Кто это?

Подняв глаза, я увидела, что причиной шума стал механический предмет черного цвета с вращающимися лопастями, размером с обеденную тарелку. Он застыл как раз в середине отверстия нашего шатра, метрах в трех от стола… Я догадалась: это был беспилотный самолет, авиамодель!

Он производил столько шума, что чайки, кружившие над баржой с самого начала нашего путешествия, разлетелись. Но кто же мог управлять этим дроном? Он тем временем медленно снижался и с величайшей осторожностью, ведомый опытной рукой, завис над столом. Металлические скобы пластикового контейнера, закрепленного у него под брюхом, разомкнулись с характерным сухим скрежетом, и оттуда выпала маленькая коробочка, обернутая лентой. Она приземлилась на скатерть, прямо мне под нос, мягко, почти бесшумно.

– Говорят, что подобные предложения не падают с неба, – повторил Дэвид. – Но для тебя мне захотелось сделать исключение. Смотри: прямо с неба.

Как завороженная я смотрела то на коробочку, то на Дэвида. Он сделал мне знак, предлагая посмотреть, что там внутри. Я схватила ее и стала торопливо развязывать ленточку, пока еще не совсем поверив в происходящее. Его милая шалость позволила нам уйти от банальности, подняться выше пошлых грез о принцах и принцессах, к чему я всегда относилась с некоторым пренебрежением.

– Давай, Эль, – приободрил он меня своим неповторимым бархатным голосом, как у героев фильмов Кристиан-Жака или Марселя Карне. – Не бойся, открой ее!

Так вот что он скрывал от меня в последнее время! Как мне теперь показать, что я и думать не думала о готовящемся сюрпризе? Выразить полное удивление и восторг? Притвориться, что не верю ему? Наверное, в этот момент я выглядела смешно. Развернув золотую бумагу, я обнаружила черный бархатный футляр, в котором лежало кольцо из розового золота с бриллиантами. С первого взгляда мне стало ясно, что подобного рода роскошь я раньше не то что в руках не держала, но даже не видела: тонкое сочетание простоты изящной оправы и ювелирной обработки бриллиантов, с одной стороны, а с другой – изысканность и несомненная ценность материала. И даже больше: каждая грань, каждый блик отраженного света свидетельствовали о том, что у кольца есть история. Такое не могло выставляться в витрине ювелирного салона, оно хранило в себе память его прежних обладательниц.

– Это кольцо принадлежало Гортензии, моей матери, – серьезно ответил Дэвид на мой вопросительный взгляд. – А до нее – моей бабушке. Если захочешь, то будешь третьей женщиной в нашей семье, кто носил это обручальное кольцо. Я попрошу, чтобы его сделали под твой размер.

Мама и бабушка. Наша семья. Обручальное кольцо… Мой истощенный мозг отказывался воспринимать суть, я слышала только ключевые слова, да и они вели себя странно: сталкивались друг с другом и разлетались в разные стороны, как в бильярде, и в этом не было ничего смешного. В висках в сумасшедшем темпе стучала кровь, мне даже показалось, что веснушки на моем лице покраснели и стали пульсировать, как сигнал тревоги.

– Обручальное кольцо? – я сделала вид, что не понимаю, о чем речь.

– Да, кольцо, которое надевают при обручении. Перед свадьбой его снимают, а потом надевают на пальчик во время бракосочетания. Такая у нас традиция.

Чтобы я скорее вникла в смысл его слов, он достал колечко из футляра и попытался надеть его на безымянный палец моей руки.

– Подожди… Нет!

Я резко отдернула руку, но сразу же поняла, насколько обидным мог ему показаться этот невольный жест. Однако Дэвид сам стал извиняться передо мной.

– Прости… Я, как всегда, тороплю события.

Вокруг собора, несмотря на поздний час, толпой бродили зеваки. Наверное, многие заметили, что происходит на нашей барже, под пологом, у столика, накрытого на двоих. Некоторые принялись неистово аплодировать и что-то нам кричать с берега. Видимо, они решили, что это спектакль, дополнительный бонус к их программе романтической прогулки по ночному Парижу.

Поняв нелепость ситуации, я совершенно неожиданно даже для себя расхохоталась.

– Что тут смешного? Тебе весело?

– Нет! Вовсе нет! – я не могла, к сожалению, справиться с собой и продолжала хихикать. – Право, не знаю, все это настолько …

Неожиданно. Потрясающе. Изумительно красиво. Фантастически приятно. И при всем при том как-то по-мещански. Я даже не могла разобраться, какие чувства испытываю в данный момент в большей степени. Разве что признательность. Она переполняла все мое существо, я чувствовала, как внутри меня разливается теплая мягкая волна и заполняет каждую клеточку тела. Появилась уверенность, что с Дэвидом моя жизнь отныне станет такой же спокойной, гладкой и романтически приятной, как река, на волнах которой мы в эту минуту мирно покачивались.

Мадам Анабель Барле. Неужели это – я, обыкновенная девушка, вечно в пути между Парижем и Нантерром в трясущейся электричке.

– Мне не нужен твой ответ прямо сейчас. Обдумай.

– Да… Но я хочу сказать: спасибо тебе. Спасибо, что решил согласовать это дело со мной, – добавила я сухо, взяв себя в руки.

В это время что-то произошло. Я не могла понять, что именно, но что-то пошло не так в безукоризненном спектакле, какая-то деталь прозвучала фальшиво. Мажордом, до того времени державшийся в тени, подошел к столику, чтобы долить в бокалы вина, хотя мы почти не пили.

Пузырики шампанского оживились и поползли вверх, быстро отрываясь от стенки хрустального бокала. Они напомнили мне вчерашний день и моего последнего, как я поклялась себе, клиента. Как по цепочке, это воспоминание привело к другому – к тому дню, когда мы с Дэвидом познакомились. Я долго пыталась заглушить память об обстоятельствах, при которых произошла наша встреча, спрятать эти воспоминания подальше от самой себя.

Но если Франсуа Маршадо, старый приятель моего будущего мужа, два раза в неделю его партнер по теннису в последние годы, мужчина, с которым я переспала в тот самый вечер, когда Дэвид Барле вошел в мою жизнь… А что, если Франсуа заговорит? «Ночные Красавицы», выбор по каталогу, номер в гостинице «Отель де Шарм».

– Хорошо, договорились, – продолжил тот, кто ничего не знал о моих ночных похождениях. – Я не хочу давить на тебя, но если ты будешь долго думать… Я бы предпочел назначить день свадьбы на ближайшее время.

Ну что я могла прочитать за этой улыбкой, такой жизнерадостной, лучистой, чистосердечной и такой далекой от всех моих мерзких воспоминаний? Какой намек, какой скрытый смысл ускользнул от меня?

– Что ты имеешь в виду, говоря «на ближайшее время»? – спросила я ледяным тоном. Впрочем, он тактично сделал вид, что не заметил этого.

– На восемнадцатое июня.

Это же день моего рождения! Мне исполнится двадцать три.

Мадемуазель Анабель Лоран, согласны ли вы стать женой месье Дэвида Барле, здесь присутствующего, и до конца дней добровольно связать себя с ним в том возрасте, когда вам бы пристало вести жизнь легкую, без забот и обязанностей?

– Но ведь это чуть ли не завтра! – воскликнула я, сильно преувеличив.

– Знаю. Но это не должно тебя волновать: если ты согласна, мы сыграем свадьбу у нас.

– У вас? В вашем особняке Дюшенуа?

– Именно. Арман все устроит. Тебе только надо дать ему список приглашенных с твоей стороны. Ну и, разумеется, подписать кое-какие бумаги.

Я не могла позволить ему томиться в ожидании. Когда день рождения сочетается с предполагаемым первым днем новой жизни, что может быть лучше? Воистину «лучший в жизни день». Это предложение стало финальным аккордом спектакля, который разыграл для меня Дэвид. Да, что называется, мастерский ход. Разве можно было ответить иначе, кроме как…

– Да.

Моя сияющая улыбка стала подтверждением сказанного, но я почувствовала, как в другой части тела, о которой большинство не догадывается или не хочет знать, где-то внутри утробы, на дне живота, внезапно открылась бездна, и оттуда раздался нарастающий рокот, возбудивший во мне болезненную волну, пронзившую тело от головы до пят, отразившуюся в каждой клеточке, в каждом органе.

Что это было? Страх? Предвкушение счастья?

Он ничего не заметил, но быстро встал и подошел ко мне вплотную. Я поднялась ему навстречу, и тогда Дэвид обнял меня и запечатлел на губах самый чудный поцелуй, который когда-либо был в моей жизни. Скорее нежный, чем страстный, о чем свидетельствовал тот факт, что Дэвид не стал шарить руками у меня под юбкой. Подобные чувства приводят иногда к долгим отношениям, к совместной жизни. Я постаралась убедить себя в том, что мы сможем пройти этот путь.

Голосом, дрожащим от волнения, таким непохожим на голос босса, голос дамского угодника, голос того самоуверенного человека на фото в газете, которого всего несколько недель назад я считала недосягаемым, Дэвид, с мольбой глядя на меня, робко просил подтверждения моего согласия:

– Так значит, да?

7

– Да.

Обычно этого слова хватает, чтобы женщина согласилась отдаться. Она примерно знает, что за этим последует, она это предчувствует. Но чаще всего она понятия не имеет, сколь долго продлится договор, скрепленный этим коротким словом: пару-тройку дней или долгие годы совместной жизни. Займет ли это часть ее времени, слегка коснется тела или заберет всю душу целиком. Можно понять свои побуждения, свои желания в настоящий момент, но кто может предсказать свои чувства на будущее? Кто может знать, сколько «возможно» или даже «ни за что» последует после короткого «да», каким бы искренним оно ни было?

Я испытала в своей жизни не так много оргазмов. Дюжину, может, меньше. Но каждый раз, когда это со мной происходит, одна деталь мне кажется странной: я принадлежу к той редкой породе женщин, которые при наступлении сладострастного момента вскрикивают «нет», а вовсе не «да». Я знаю, что некоторые кричат «Ах! Боже мой!», другие «Еще, еще!», многие просто произносят имя своего возлюбленного. Что все это значит? Почему я отношусь к женщинам типа «нет, нет, нет и нет»? Понятия не имею. Даже не уверена, что мне хочется знать, что в этом кроется.

(Написано незнакомым почерком 06/06/2009.

Но как он мог узнать об этом???)

Я три раза сказала «да», как бы для того, чтобы яснее прорисовать траекторию своей судьбы, и вот мы в эту же ночь очутились в личных апартаментах Дэвида, упрятанных в самом центре его резиденции на улице Тур-де-Дам. В доме номер три.

– Входи!

Он проводил меня в свою спальню, будуар в стиле модерн, где приглашенный дизайнер, согласуясь со вкусом хозяина, особые усилия приложил к тому, чтобы подчеркнуть романтический дух интерьера, развесив гобелены на стенах, но в выборе цветов руководствовался характерным для современного стиля смешением ярких красок, усилив впечатление выбором мебели ультрамодерн, с четкими линиями, прямыми углами и геометрическими пропорциями.

Стоило нам переступить порог спальни, как Дэвид всем телом прижался к моей спине и горячо задышал мне в затылок. Я сквозь одежду почувствовала, как мои ягодицы пришли в соприкосновение с его крепким, набухшим от нетерпения фаллосом.

Мне понравилась откровенная непосредственность и такой решительный подход к делу. Хотелось, чтобы он взял меня не мешкая, без долгого вступления, а главное – прежде, чем я позволила бы ему со мной это сотворить.

– Сними их.

Речь, конечно, о трусиках. Их контур выпуклой полосочкой чуть проступал сквозь тонкий трикотаж шерстяного черного платьица. Я послушалась, но Дэвид был нетерпелив, ему показалось, что я недостаточно быстро это делаю. Тогда он просунул руку прямо мне под трусы, схватил за кружева и с силой дернул вниз, явно намереваясь просто сорвать их с моей попки.

– Ай! – вскрикнула я, когда на моей нежной коже проступили красные следы от царапин.

Трусики не поддались. Чисто символически получалось так, что я сопротивлялась ему, ему самому, которому до сего времени все и вся уступали без промедления.

– Прости, прости, – прошептал он, прерывисто дыша, не столько расстроившись, что сделал мне больно, сколько огорчившись, что ему не удалось совершить задуманное.

– Ладно, не страшно…

Сказав это, я оперлась одной рукой на украшенный серебряной кованой лентой комод и нагнулась, выставив попу как можно дальше, другой рукой я открыла ему свою киску, отодвинув в сторону хлопковый треугольник трусиков, последнее препятствие для нетерпеливого члена.

Рукой он коснулся моей промежности, стал поглаживать трепещущими пальцами половые губы и попытался проникнуть глубже. Там было недостаточно влажно, как мне показалось и как ему бы хотелось. Так всегда: я не отношусь к тем женщинам, что млеют и начинают сочиться от первого поцелуя. Влага выделяется у меня там после предварительных ласк и нежностей. Я как дизельный мотор, мои чувства просыпаются медленно, меня надо разогреть. И Дэвид это знал.

Впрочем, он, наверное, рассчитывал, что в этот волшебный вечер легкий хмель от шампанского, усиленный официальным предложением руки и сердца, сделает свое дело и во мне мигом прольется водопад, готовый его с радостью принять. Вместо того он получил покрытую легкой росой полянку там, где мои губы едва приоткрылись.

– Эль, – рычал он от нетерпения.

Тем временем его настырный средний палец прокладывал себе путь все глубже, в недра моей плоти, которая наконец поддалась и отворилась для него. Как только Дэвид погрузился туда, он совершил вращательное движение, слишком, пожалуй, широкое, чтобы доставить мне удовольствие, но недостаточно глубокое, чтобы достичь дна, где расположено самое чувствительное у женщин потайное местечко, которое некоторые берегут как клад, упрятанный на дно моря.

Но этого явно недостаточно, чтобы заставить меня воспарить!

Однако Дэвид и не собирался, а мне был нужен только внутренний голос, который, взявшись невесть откуда, шепнул, что пора.

Дэвид будто тоже его услышал, так как решительным сухим жестом расстегнул ширинку и достал из штанов свой член, готовый к серьезным отношениям. Краем глаза я смогла оценить его достойную величину, а также изящный пушок вокруг, доставляющий обычно неповторимые ощущения при оральном сексе. Не тратя слов, Дэвид вонзил его в мою несговорчивую вагину. Нельзя сказать, что для нее это был праздник во всех отношениях, но, тем не менее, она благодарно сжалась от радости. Ее на самом деле нужно было удовлетворить, и лучше, если это сделает мужчина, которого я люблю. Движение его члена туда-сюда было немного странным вначале, точнее, затрудненным из-за неправильного положения наших тел относительно друг друга, его пенис выгибался дугой, но потом Дэвид слегка согнул колени, мы стали вровень, и в такой позе дело пошло успешнее. Соня, наверное, рычала бы от негодования, узнав, что я свела к геометрическим упражнениям в пространстве то, что она сама считала священной тайной соития. Но, по правде говоря, после того как мы приспособились, движение его органа во мне стало более чем приятно. Горячая волна, не электрическая, но вполне осязаемая, постепенно распространялась по телу, начиная от низа живота, и я почти утонула в ней, как вдруг он прекратил движение и словно застыл.

– Что случилось? – встревожилась я.

– Ничего, но если я продолжу в том же темпе, то скоро кончу.

Я еле сдержалась, чтобы не спросить: «Как, уже?», хотя этот глупый вопрос так и вертелся на языке. Вместо того я решила приободрить его:

– Хорошо, любовь моя, не торопись.

Порой мои подружки жаловались на своих слишком ретивых поклонников, хотя такие, конечно, среди их любовников встречались нечасто. «Прошло уже два дня, а у меня там все еще горит!» Да, действительно, бывают такие мужчины. Что касается лично меня, то мне в основном попадались стандартные образцы типа «трахнемся по-быстренькому и разбежимся» или те, что честно отрабатывали свои четверть часа по профсоюзной ставке и не более того. А все-таки интересно знать, встретится ли мне хоть раз такой, кто сможет держать своего петушка в напряжении долго-долго, чтобы я позабыла, что чувствует моя вагина без его ерзанья. Действительно ли это ощущение мне может быть неприятно? Может ли в принципе женщина отдаться полностью до такой степени, что почувствует власть или даже свое господство, уверившись в том, что способна возбуждать его желание в течение долгого времени? Найдется ли такой мужчина, который сможет часами оставаться внутри меня, не двигаясь, сохраняя эрекцию…

(Написано незнакомым почерком 06/06/2009.

Черт возьми, что я несу!!!)

Его руки крепко сжали мои ягодицы, а у меня, как у Венеры Прекраснозадой, есть за что подержаться в этом месте. От выпитого вина у меня стала кружиться голова, ноги подкашивались, я была близка к обмороку, но от меня зависело, дойдет ли он до вершины плотского наслаждения в этот вечер, и я начала тихонечко ласкать его пенис. Даже не отдавая себе в этом отчета, в полуобморочном состоянии. Не знаю, почувствовал ли он сам мое робкое признание, но жест возымел эффект, он словно очнулся и с новым усердием возобновил движения туда-сюда, постепенно ускоряя темп. Я бы сказала, что никогда раньше не видела его таким страстным, таким пылким, никогда раньше он не вкалывал в таком адском темпе, словно пытаясь вонзить свое жало в самую глубину. Мне показалось, что он почти коснулся той нежной и бархатистой плоти, спрятанной на дне моего лона, по крайней мере, я почувствовала легкое щекотание там, внутри, что почти вызвало у меня судороги. Это еще был не оргазм, но то блаженное состояние, когда тело клокочет и содрогается от физического удовольствия, состояние, которое гораздо приятнее предчувствовать, чем испытывать на самом деле.

– Тебе нравится так?…

– Да, – простонала я, чуть преувеличенно изображая сладостное удовольствие. – Давай еще!

Все женщины это знают: нет ничего предосудительного в том, чтобы притвориться, только сделать вид, что ты дошла до высшей точки наслаждения, даже если испытываешь не настоящий оргазм, а всего лишь удовольствие от того, что твои эрогенные зоны ласкает опытный партнер. Таким способом мы поощряем его и побуждаем к тому, чтобы он активнее и нежнее прикладывал усилия, в надежде, что он приведет нас обоих к вершине блаженства, и, надо заметить, иногда надежды оправдываются. Поэтому однозначно – притворство в подобной ситуации не грех, а стимул к достижению плотского наслаждения, подчас капризного, чаще – ускользающего.

Когда он покинул мои возбужденные чресла, я задержала его рукой, чтобы он вернулся ко мне, но медленно, очень медленно, постепенно. Мне так хотелось. Но, и это было вполне предсказуемо, Дэвид не был расположен к подобным играм и предложил собственную интерпретацию:

– Ты кончила? Ты тоже?

Нет. Хоть я не столь глубоко освоила эротическую науку, как Соня, но и у меня есть свои прихоти. Больше всего мне нравится блаженный миг неопределенности, когда моих вспухших, покрытых влажными кудряшками губ чуть касается нежная головка возбужденного пениса и щекочет их, нервно подрагивая, потом не спеша раздвигает и неторопливо, почти робко, прокладывает себе путь, как бы сомневаясь, прежде чем проникнуть уже смелее глубже, между влажными складками нежной плоти, настойчиво стремясь к потайной неизвестности, что так прельщает всех.

Усердные старания Дэвида увенчались успехом, обильная струя хлынула потоком и намочила все прилегающие окрестности. Тогда он напоследок ускорил темп и захрипел, прерывисто дыша, что мне всегда в этом признаке неминуемого завершения сеанса казалось забавным.

Вот уже три месяца, как мы были любовниками, но вынужденная отсрочка по его милости, равно как и ожидание результатов серологического анализа, проведенного в престижном медицинском центре на улице Сен-Лазар, привели к тому, что мы до сих пор пользовались презервативами. Новый этап в отношениях, который для всех влюбленных парочек означает перелом и начало другой, более гармоничной половой жизни, мне обещал…

– О! Нет!!! Только не это!

…еще более краткие отношения, к сожалению.

Всем известно, что непосредственный контакт наших слизистых повышает чувствительность и ускоряет наступление оргазма. (В какой статье я это вычитала? Черт знает.) Его теплый влажный член только что кончил во мне, рукой Дэвид вцепился в мою шевелюру, словно пьяный матрос, ухватившись за такелажный трос во время бури, чтобы его не смыло волной. Потом он рухнул на мою согнутую спину, обхватил обеими руками и сжал мои груди горячими ладонями. Некоторое время Дэвид так и стоял, не шелохнувшись. Затем выпрямился, взял меня на руки и понес к своей необъятной кровати. Когда мы оба повалились на шелковое белье жемчужного цвета, мягкий матрас почти не дрогнул под нашими телами.

Лежа на спине с закрытыми глазами, ощущая на лице ровное дыхание Дэвида, я погрузилась в то же оцепенение, что и он, несмотря на то что у меня, в отличие от него, не было на это никакой причины. Я внимательно прислушалась к своему организму, пытаясь найти хоть какие-то проявления удовлетворения, но все напрасно. Кроме усиленного пищеварения после устроенной нами царской трапезы, выражавшегося в веселом урчании желудка, я не чувствовала ничего.

Спустя какое-то время открыв глаза, я обнаружила моего милого лежащим, свернувшись калачиком, под теплой периной, в шелковой пижаме того же цвета, что и постельное белье, и сладко посапывающим. Мне с трудом верилось, что мы действительно занимались любовью. Сколько времени я дремала? Еще больше я удивилась, обратив внимание, что тоже переодета в коротенькую ночную рубашку, которую раньше не видела, но которая в точности соответствовала моему размеру. Вполне допускаю, что кто-то мог осуществить мой интимный туалет, пока я находилась в полусне. Дэвид? Вряд ли. Я торопливой рукой проверила промежность – там было сухо и чисто, как у младенца, которого только что подмыли и припудрили тальком.

Я оторвалась от подушки, опершись локтем на постель, и осмотрелась. Наша одежда лежала на креслах, заботливо сложенная, комод, у которого я ему отдалась, стоял на своем месте, аккуратно придвинутый к стене. Разве Дэвид мог сам навести такой порядок? Ничто в комнате не напоминало недавние бурные события нашей бешеной страсти. Даже запаха не осталось, воздух был свеж и прохладен.

– Что случилось?

Его встревоженный хриплый шепот, внезапно раздавшийся у меня за спиной в абсолютной тишине комнаты, заставил меня вздрогнуть. Но я успокоила Дэвида, сказав:

– Все нормально. Спи!

Он не заставил себя упрашивать, что доказывало, насколько глубок был сон, из которого его выдернули, а я поняла, что мне самой теперь не заснуть. Осторожно откинув одеяло, я встала, засунула ноги в марокканские шлепки, заботливо оставленные рядом с кроватью с моей стороны, и, тихо-тихо ступая, спустилась виз, в залу на первом этаже.

В окруженной с двух сторон пролетами парадной лестницы гостиной, не столько большой по площади, сколько просторной из-за высоченных потолков, я заметила седую голову мужчины, бродившего по ковру, как привидение в старом замке, и не торопясь занимавшегося своими делами. Конечно, это был Арман, неизменный управляющий семейства Барле.

– Вы не спите, мадемуазель?

– Вы тоже, судя по всему.

Он рассеянно и неспешно протирал тряпкой стекло огромных песочных часов с основанием и подпорками из красного дерева. Часы были размером с игрока в регби в полном облачении. Дэвид, помешанный на антикварных штучках, частый посетитель ближайших салонов и аукционов, где продавали старину, приобрел их недавно по случаю.

– Видите ли, в моем возрасте… сон что-то не идет. И потом, в таком доме всегда есть чем заняться.

Старик произнес эти слова без досады, без раздражения, мягко и даже приветливо, как мне показалось, демонстрируя вполне доброжелательное ко мне отношение. На свой лад он, так же, как его наниматель (или тут уместнее сказать «хозяин»?), походил на одного британского актера, Мишеля Кена, весьма респектабельного, с благородными манерами. Сходство поразило меня, как только я впервые увидела его, в тот раз, когда он распахнул передо мной украшенную цветным витражом высокую двустворчатую дверь парадного входа особняка Дюшенуа. Я тогда стояла разинув рот, завороженная красотой и элегантностью небольшого, но роскошного здания с удивительным фасадом в виде вогнутой арки. Он учтиво пригласил меня в дом, демонстрируя изысканные манеры старого дворецкого. Мне казалось, что я попала в сказку, и Арман вполне вписывался в эту картину.

– Наверное, вам не дали поспать строительные работы в соседнем особняке?

Несколько дней назад Арман действительно говорил мне о том, что владелица соседнего строения, мадемуазель Марс, задумала амбициозный проект: она решила реставрировать свой особняк, чтобы вернуть ему первоначальный облик. Предпринятые работы были сопоставимы по масштабу со строительством фараоновских пирамид и длились уже очень давно.

– Впрочем, не в этот час, – миролюбиво согласился он.

– Я не помню, Арман… Этот особняк принадлежал матери Дэвида или его отцу?

Дело в том, что мой жених упорно избегал расспросов о своих родителях, которые исчезли один за другим лет пятнадцать тому назад.

– Мадам Гортензии, – ответил старик вполголоса, словно боялся, что наш с ним разговор кто-то подслушает. – Она прямой потомок мадемуазель Дюшенуа.

– А кто эта женщина, именем которой называется особняк? Мне кажется, она жила в те времена, когда представительницы прекрасного пола не часто владели домами…

– Вы правы. Но Катерина-Жозефина Дюшенуа была не простой женщиной. Это одна из величайших трагических актрис Первой Империи. На французской сцене она соперничала с самой мадемуазель Жорж.

Старик с явным удовольствием пустился в рассказы об историческом прошлом.

Я притворилась, что понятия не имею, о ком речь:

– Мадемуазель Жорж?

– Джорджина! – воскликнул он как само собой разумеющееся. – Одна из самых пылких любовниц Наполеона.

Итак, дом женщины. Дом, наполненный страстью. Теперь вот и я, малышка Анабель из Нантерра, вхожу в историю, поселяясь в этом месте. Я представила себе проходившие здесь роскошные балы, танцы на полу, выложенном, как шахматная доска, черными и белыми мраморными плитами, гостиную, где принимали важных гостей, тоже отреставрированную с фанатичным благоговением. Вдруг негромкое недовольное тявканье прервало мои грезы.

Два мопса, внимательно обнюхав мои ноги, посмотрели на меня инквизиторскими взглядами. «Как, ты еще здесь?» – говорили их глаза, похожие на черные стеклянные шарики.

– Синус! Косинус! – окрикнул их управляющий. – Тише вы! Хозяина разбудите!

– А, кстати, Арман, Дэвид говорил вам о Фелисите?

– О вашей кошке, не так ли?

Он произнес последние слова не то чтобы враждебно, но с каким-то пренебрежением. Ему, по всей вероятности, нужно было время, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Мы вместе с нею скоро поселимся тут надолго. Это совсем другое, чем просто провести здесь несколько бессонных ночей. Придется где-то разместить мои чемоданы, а не маленькую дорожную сумку, с которой я время от времени заезжала сюда. Что касается Фелисите, то матушка настаивала, чтобы я увезла кошку с собой. «Забирай ее, забирай! В конце концов, это – твоя кошка. Ты же понимаешь, у меня не так много сил, чтобы заниматься ею. Я могу забыть покормить ее, она будет страдать, бедняжка».

– Да-да, я все приготовил: кошачий корм, наполнитель для туалета…

– Нет, я об этих, – я кивнула в сторону двух мохнатых комочков, что топтались у двери и настойчиво проявляли желание совершить утреннюю прогулку.

– Ах, собаки… Не волнуйтесь, они хорошие мальчики, умеют себя вести, – Арман ласково потрепал каждого по загривку. – Правда? – и добавил шутливо: – Кроме того, присутствие дам в нашей мужской компании всем будет во благо.

– Не сомневаюсь, – согласилась я, делая шаг к лестнице, чтобы вернуться в спальню. – Спасибо за все, Арман.

– Не стоит благодарности, мадемуазель.

Я уже поднималась по ступеням, как неожиданно он тихо окликнул меня:

– О, мадемуазель…

– Что?

– Дэвид не уведомил меня…

Он назвал его по имени, не «месье Дэвид», не просто «месье», но подобная фамильярность вовсе не свидетельствовала о недостаточном уважении. Арман со всей очевидностью благоговел перед своим хозяином.

– Ваша матушка, собирается ли она после вашей свадьбы поселиться здесь, с нами?

Как бы великодушно ни прозвучало предложение Дэвида о переезде, мою маму оно нисколько не вдохновило. Мод наотрез отказалась уезжать из Нантерра, расставаться с мадам Чаппиус, своей соседкой и единственной подругой. Перспектива сменить привычный уклад жизни в маленьком уютном привокзальном районе даже ради таких условий не радовала ее. Она уже научилась жить одна, ходить за продуктами или в аптеку, ездить на 167-м автобусе в клинику Фурестье.

– Нет. Пока нет. Но спасибо, что спросили.

Он учтиво поклонился.

Напрасно я пыталась заглушить в себе угрызения совести из-за того, что вынуждена оставить маму одну, лишив даже общества Фелисите. Но для меня самой ее вежливый отказ был спасением. Я даже не представляла, как можно совместить тот мир, в котором она жила, с образом жизни моего будущего мужа. Отторжение стало бы неизбежным, настолько социальная пропасть между ними казалась мне непреодолимой. Несмотря на любовь ко мне, Дэвид никогда не смог бы принять мою мать такой, какой она была. Мод не согласилась бы жить за чужой счет, в окружении власти денег, уверенности в своей исключительности и ханжества.

– Когда планируется ее отъезд?

Среди всех благодеяний Дэвида это – едва ли не единственное, которое я приняла безоговорочно: мой возлюбленный обещал полностью оплатить мамин визит в Лос-Анджелес на лечение. Он сразу выложил наличными двадцать пять тысяч евро, при всем при том, что они с Мод ни разу даже не виделись.

– Где-то через месяц примерно. Осталось дождаться подтверждения из клиники.

– Понятно, – с участием произнес Арман.

– Да, кстати, я думаю, мне надо дать вам список приглашенных.

– Не беспокойтесь, спешки в этом нет. Дэвид всегда меня просит рассчитывать на большое количество гостей.

– Ну, хорошо…

– Спокойной ночи, мадемуазель.

– Спокойной ночи, Арман.

Несколько часов предутреннего сна, и все мои страхи рассеялись как дым. К тому времени как я открыла глаза, Дэвида, разумеется, и след простыл. Он исчез на заре, как обычно, по зову своих каждодневных важных дел и многочисленных обязательств. Пронизанный лучами утреннего солнца, старый особняк погрузился в тишину и спокойствие – Арман, должно быть, только что выпустил псов погулять. Каждое утро пробегая по комнатам в домашнем халате, босиком ступая по прохладным мраморным плитам, я чувствовала себя счастливой, и всякий раз по-новому. Заглянув в гостиную, увидела, как блестят на солнце огромные песочные часы, плод ночных забот Армана.

Мне сразу бросилось в глаза, что тот, возможно, по просьбе Дэвида, перевернул их. Теперь они начали новый отсчет времени, первые песчинки падали из верхнего резервуара вниз, на дно другого. Там собралась уже маленькая горка. Сколько минут или часов пройдет, пока нижняя чаша заполнится? И сколько осталось ждать, когда верхний резервуар опять опустеет?

Отраженный лучик солнца скользнул по чаше удивительных часов, и я заметила, что на них черточками отмечены неравные отрезки: градуированная шкала. Насечки были пронумерованы от одного до пятнадцати. Что это? Минуты, часы, дни? Судя по тому, как медленно заполнялась песком чаша, речь должна идти о днях. Значит, четырнадцать полных дней, то есть две недели, песчинка к песчинке, осталось до нашей свадьбы. Деликатность и изобретательность, проявленная моим женихом при покупке удивительного прибора, тронули меня. Я невольно улыбнулась. Хотя я не принадлежу к числу тех ветреных девушек, чье сердце легко покорить каким-либо романтическим поступком, все-таки мне было приятно такое внимание.

Мой взгляд случайно упал на эбеновый столик у стены, куда Арман складывал пришедшие письма, в том числе личную корреспонденцию Дэвида. Интересно, неужели управляющий, опережая события, потрудился расположить их у меня на виду, чтобы я ими распорядилась? Среди всех только один конверт, молочного цвета, привлек мое внимание. В таких присылают уведомительные открытки. На нем, как ни странно, не было указано имя адресата. Я взяла письмо в руки, но засомневалась, стоит ли мне его читать.

Мне в связи с этим подумалось, что за три месяца практически совместной жизни я ни разу не видела почерк Дэвида, хотя часто получала от него эсэмэски и письма по мейлу. А зря, ведь он мог бы стать одним из подозреваемых в деле о загадочных записочках, которые я получала от незнакомца. Да ладно, подумала я, это – вряд ли. Только не он. Зачем ему это?

Не выдержав, я поддалась искушению. Сердце замерло, когда я открыла конверт и достала сложенный вдвое листок. Один его край с дырочками от пружинки указывал на полное соответствие с теми, что я получала в последнее время… Значит, этот чокнутый выследил меня. Слова, которые я прочитала, мне также были знакомы, но по другой причине. Настолько знакомы, что пол закачался под ногами и перед глазами поплыли круги:

Но этого явно недостаточно, чтобы заставить вас воспарить!

8

5 июня 2009 года

«…заставить вас воспарить». Разве Дэвид стал бы меня называть на «вы»? В тот момент у меня мелькнуло страшное подозрение: а что, если Дэвид и есть мой тайный воздыхатель? Разумеется, странно, что он говорил о себе в третьем лице, да еще такие гадости. Неужели он рехнулся до такой степени?

Другой вопрос мелькнул в голове, вытеснив предыдущий, но также оставшись без ответа: как он смог так глубоко проникнуть в мои мысли? Разве что я произнесла эти слова вслух? А вдруг? Во время коротких периодов помутненного сознания, когда сон перемежается с реальными ощущениями… Мама как-то рассказывала, что в детстве у меня случались приступы сомнамбулизма, когда я по ночам вставала и бродила во сне по дому. Вдруг это началось опять?

Я быстренько оделась и остаток утра провела в поисках хоть какого-то клочка бумаги или записки, где можно было бы увидеть почерк Дэвида. Я перерыла весь дом, хотя это слово мало подходит для шикарных апартаментов, по размеру и богатой обстановке больше похожих на дворец. В спальне, в скором времени в нашей спальне, – ничего. В гостиной, в других помещениях особняка Дюшенуа – ничего. На эбеновом столике среди других писем – тоже ничего. Логично предположить, что искать надо в его бюро, именно там наверняка имелись нужные мне образцы, но крышка бюро была заперта на ключ. Можно, конечно, попросить помощи у Армана, но как это сделать, не вызвав у него подозрения?

– Могу ли я вам помочь, мадемуазель?

Управляющий застал меня на кухне, когда я стояла на четвереньках на полу, копаясь в мусорной корзине.

– Нет, – пролепетала я. – Нет, просто я, похоже, случайно выбросила список покупок, а мне нужно идти в магазин.

– Обидно… Если хотите, я могу поискать вместе с вами. Кажется, я знаю, какой у вас почерк.

Если бы послание на листочке, вырванном из блокнота, не было столь личным, столь двусмысленным, ничто не заставило бы меня подумать, что Дэвид имеет к нему отношение. Но слова «…этого явно недостаточно, чтобы заставить вас воспарить!»…

– Нет-нет, Арман, спасибо. Я справлюсь. Я уже почти нашла, стоит ли нам с вами обоим пачкаться?

Я улыбнулась, правда несколько натянуто, но он воспринял это как вежливый отказ и ретировался в соседнее помещение.

Ну наконец я нашла, что искала: «теннис с Франсуа, перенести на пятницу, на 21 час».

Сомнений не было, смятая желтая бумажка, испачканная в молоке и томатном соусе, могла принадлежать только Дэвиду. Почерк у него оказался круглый, правильный, плавный, почти что женский, совсем не такой, как нервные кривые буквы моего анонимного мучителя. Сравнение рассеяло все подозрения. Усевшись прямо на холодный пол, я испытала огромное облегчение и в то же время очень расстроилась: как я могла подозревать Дэвида, как могла плохо о нем подумать?

Какое-то время у меня не было сил что-либо делать, но потом я собралась, встала, нашла свой тайный дневник и приложила новое послание к предыдущим. Я обратила внимание на особенности почерка незнакомца, которых раньше как-то не замечала. Что за проблемы мучили того или ту, кто писал мне? Откуда берется острое чувство беспокойства, когда глядишь на этот нервный стиль, неровные буквы, почему все время кажется, что автор царапал их конвульсивно, второпях? Почему, когда читаешь эти каракули, возникает ощущение, что автора что-то терзало в тот момент, когда он их писал?

Остаток дня я занималась тем, что звонила по разным делам – сначала маме, потом Соне, а также по поводу работы, которую продолжала искать, но, как всегда, безрезультатно. Вдруг мне пришла эсэмэска от Дэвида. Он писал:

«Я сегодня вернусь не поздно. Хочешь, пойдем куда-нибудь?»

«Не поздно» на языке Дэвида Барле означало в лучшем случае где-то в девять вечера.

«Не могу, к сожалению. Я обещала маме съездить с ней в клинику за результатами последних анализов для Л.-Ан.».

«Вы так поздно встречаетесь?»

Надо быть поосторожнее с человеком, который по долгу службы, что называется, весь день имеет дело с полуобманом-полуправдой. Мне бы следовало найти аргументы понадежней.

«Мы встречаемся в полседьмого. Но ведь ты знаешь, как это бывает: сначала битый час стоишь в очереди, потом сама консультация… Боюсь, мы не освободимся раньше, чем в полдевятого или в девять. А потом я должна буду отвезти маму домой».

«Понятно, пришли сообщение, когда освободишься».

«Ok, но не жди меня к ужину, я, скорее всего, перекушу у мамы, в Нантерре. Стоит мне к ней попасть, она просто так не отпустит».

«Это нормально. Удачи вам обеим. Целую тебя».

«Я тебя тоже. И еще раз спасибо за все, что ты для нее делаешь».

Мое последнее послание осталось без ответа. Наверное, как обычно, Дэвида увлекли неотложные дела или какое-то срочное совещание. Эсэмэска, полученная мной час спустя, пришла не с его номера:

«Напоминание от НК: свидание в Галерее Альбана Соважа, на улице Севинье, д.15, 75003, ровно в 20.30. Клиент вас узнает.

В прикрепленном файле – пригласительный билет.

Приятного вечера».

НК – конечно, «Ночные Красавицы». Ребекка в своем репертуаре, она всегда брала на себя труд посылать нам напоминашки как минимум за час до свидания. Если с нашей стороны не поступало подтверждения, она писала вновь и вновь, до тех пор, пока мы не отзывались. Только так хозяйка могла быть уверена, что мы честно исполним свои обязательства. Репутация агентства была для нее превыше всего.

Первое время Ребекка сопровождала свои письма рекомендацией, во что мне одеться. Спустя какое-то время, видимо, после единодушных отзывов от клиентов, она стала доверять мне в этом вопросе. Однако во время нашей последней встречи я ясно дала понять, что больше не буду принимать заказы, по крайней мере, до своего нового распоряжения на этот счет, намекнув на некие «личные причины». Но Ребекка, судя по этой напоминашке, не приняла всерьез мою отставку. Она так и оставила мое имя в каталоге агентства. Что мне оставалось делать? Я просто ответила ей: «Спасибо, что напомнили».

В конечном итоге, сейчас, как никогда, мне нужны были деньги. И для хорошего дела, между прочим: благодаря единственному и последнему свиданию – имея в виду, что впредь я прекращаю свои отношения с агентством, – винтажные часы, выставленные на продажу в антикварном салоне Нативель, станут моими. Точнее – будут принадлежать Дэвиду. Они станут моим свадебным подарком. Может, и мне удастся его удивить так, что у него перехватит дыхание.

Я не рассматривала свой поступок как предательство по отношению к Дэвиду. Наоборот, полагала, что приношу себя в жертву ради него, соглашаясь на эту последнюю встречу. «Я не изменяю Дэвиду», – несколько раз подряд повторила я про себя как заклинание.

Этот раз – точно последний. И исключительно из благих побуждений.

«Последний раз, не так ли?»

«Точно, последний».

Я старалась вложить в эти слова максимум уверенности, на которую была способна, но все равно чувствовала себя скверно. Мне не удалось убедить даже саму себя: последний раз – и конец, после этого я переверну страницу и все останется в прошлом? Мои похождения канут на самое дно и исчезнут в глубине памяти, и никто никогда не посмеет ворошить ее и вытаскивать наружу содержимое.

– Хочу напомнить, дорогая, что ты как-то раз уже обещала, – нравоучительно вещала Соня по телефону, как раз когда я выбирала духи, подходящие случаю. Тоже мне! Она еще будет читать мне морали! Чтобы не сломаться под гнетом неопровержимых доказательств своей вины, я решила сконцентрироваться на важных мелочах предстоящего свидания. Прежде всего наряд: маленькое черное платьице от Репетто, узкое вверху, широкое, как пачка, ниже талии, соответствующие балетки, сумочка из черной кожи от Нины Риччи в стиле «прогулка по городу» – вот как-то так я составила свой прикид на вечер в соответствии с модными тенденциями этой весны. Потом наступил самый деликатный этап, а именно – подборка подходящего аромата.

Даже на этих страницах, раскрывая свои сокровенные секреты, мне стыдно признаться: я обожаю запах фаллоса. Точнее, я обожаю запах фаллоса тех мужчин, которые мне нравятся. С первого раза, мне тогда было шестнадцать, я испытала невероятно приятный дурман в тот момент, когда почувствовала запах члена мужчины, который стал моим первым. Даже сегодня, стоит мне сосредоточиться, я могу вспомнить этот аромат: тяжеловатый запах ванили, алкоголя и увядших цветов.

Вот откуда тот вопрос, что я постоянно себе задаю, по поводу запаха моих собственных гениталий. Насколько они возбуждают моих партнеров, и как запах их тела может возбудить желание во мне?

Разумеется, никто из них не сомневается в своей мужской привлекательности, но, когда я встречаю мужчину, который мне хоть капельку нравится, первое, о чем я думаю: а какой у него парфюм? Способен ли его запах защекотать мне ноздри, вскружить голову, подготовить все во мне, чтобы принять в себя мужчину?

(написано незнакомым почерком 06/06/2009.

А какая, собственно, разница?!)

Без капли духов я чувствую себя голой, я не могу выйти из дома, показаться на людях. Начиная с шестнадцати, в течение нескольких лет подряд я почти каждое воскресенье ходила не в церковь, а в парфюмерный отдел магазина «Четыре времени года» в коммерческом центре в районе Ля Дефанс. Я там подрабатывала консультантом, что, кроме удовольствия, приносило небольшой довесок к моему доходу. Этот эксперимент оказался полезен: я обзавелась сотней флаконов с духами, пробничков и тестовых образцов, причем бесплатно, а также привычкой менять духи от случая к случаю, выбирая каждый день что-то другое, в зависимости от настроения.

– Ты еще со мной… или уснула?

Соня привела меня в чувство.

– Да-да, я здесь, слушаю тебя.

– Только не говори мне, что ты пойдешь на это ради того, чтобы купить своему хахалю те хреновые часы.

Кажется, она издевалась надо мной, но на самом деле как в воду смотрела.

– Нет! – воскликнула я.

– Да ладно, не ври! Вы только посмотрите на эту шлюху! Дурочка ты все-таки! Я поняла – ты просто готова накинуться на первого встречного-поперечного!

Так, решено: «Мисс Диор Шери», классический аромат, отлично подходит дамам постарше, в меру приятный и ненавязчивый. Я брызнула два раза с каждой стороны шеи.

– Прекрасно, Дэвиду будет приятно слышать, – я сделала вид, что возмущена ее словами.

– Ну, хорошо… Ладно. Скажи лучше, как вчера все прошло? Что за сюрприз он тебе приготовил?

Не знаю почему, но я решила не рассказывать ей о важных событиях прошлого вечера, о предложении руки и сердца, а также промолчала о полученном на новый адрес анонимном письме.

– Да так, ничего особенного. Дэвид знает, что я обожаю омаров, и он повел меня ужинать в «Ле Дивелек».

– Только не говори, что это «лучший ресторан Парижа, где подают дары моря» и бла-бла-бла.

– Зачем тратить слова, ты и сама все знаешь, – расхохоталась я.

– А потом? – она вновь перешла на привычный ей игривый тон. – Номер в трехзвездочном и все такое?

– Как тебе сказать… А стозвездочный не хочешь?

– О’кей, я все поняла… не вчера родилась.

Переплюнуть Соню в обсуждении этой темы просто невозможно. Но всегда приятно с ней ее обсудить.

– Ладно, мне пора заканчивать приготовления…

– Лети-лети, моя птичка!

Именно это я сделала полчаса спустя, взяв такси, чтобы не опоздать.

Галерея Альбана Соважа находилась в конце улицы Севинье, недалеко от станции метро «Сент-Пол», в самом центре квартала Марэ. За небольшой витриной парадного входа скрывалось довольно большое пространство, пронизанное анфиладами экспозиционных залов, отделенных друг от друга белыми передвижными панелями. В витрине у всех на виду располагался гигантский резиновый фаллос нежно-розового цвета, обряженный, словно куколка, в белое платьице, с жемчужными бусиками вокруг головки. Ни слова не сообщалось об авторе данного произведения искусства. Я заглянула внутрь, окинула беглым взглядом всю экспозицию и поняла, что остальные произведения концептуальной выставки подобраны соответственно: мошонка в виде плюшевого мишки, вагина в затейливом наряде и прочие сексуальные атрибуты, наряженные под кукол и игрушек для детей.

– Ну как, вам нравится? – молодой человек с бритым черепом и легкой щетиной, с дурацкой улыбкой и горящими глазами выскочил из галереи как черт из табакерки. Через приоткрытую дверь я услышала гул человеческих голосов вперемешку со звуками флейты, а также различила недоброжелательные высказывания посетителей. Парижский вернисаж, вон оно что! Интересно, как посетители относятся к подобному творчеству? Кажется, большинству наплевать, главное для них – приобщиться к культурке, воспользоваться бесплатным буфетом, а особенно – получить приглашение на следующее подобное мероприятие.

– Не знаю… Я просто жду одного человека.

– Заходите к нам, он, возможно, уже внутри.

Жеманство и слащавый голос назойливого молодого человека не оставляли сомнений по поводу его сексуальной ориентации, но этого было недостаточно, чтобы я решилась войти.

– Да входите наконец, – настойчиво требовал он, взяв меня за руку и манерно вздыхая. – Не будете же вы тут торчать на пороге, у всех на виду. Это смешно!

Мне ничего не оставалось делать, как последовать вслед за ним внутрь. Там мы натолкнулись на пеструю толпу посетителей. Это были журналисты в темной униформе, ярко и безвкусно одетые художники с пирсингом в разных местах и татуированными конечностями, попадались также нежные создания в ультрамодных нарядах, то есть наполовину обнаженные.

Я мучилась вопросом, кому интересно тусоваться среди подобного ареопага, кичиться знакомствами и изо всех сил изображать из себя сноба? Но ответа не нашла, так как в этот момент некий лысый сноб в очках в роговой оправе протянул мне одновременно бокал с вином и руку для пожатия.

– Альбан Соваж, – представился он.

– Ах! – воскликнула я от неожиданности. – Так значит, мы у вас в гостях?

– Да. Правда, все это стоит баснословных денег, и потому я в долгах как в шелках, но так и есть – вы у меня в гостях.

Зачем он это сказал? Чтобы ввести в заблуждение? Неужели, страшно подумать, я сама, помимо своей воли, стала участником концептуальной инсталляции, заняв место среди представленных здесь идиотских творений, порожденных его извращенным сознанием? Девушка по вызову в стане современного искусства…

Я не могла придумать, с чего начать, чтобы подойти к делу.

– Вы…?

– Нет, это не я. Следуйте за мной, я сейчас вас представлю.

Я не поняла юмора, но послушно пошла следом и тут увидела своего клиента: мужчина в темных очках, лет сорока, не больше, втиснутый в узкий элегантный костюм, подчеркивающий стройность фигуры, в расстегнутом пиджаке, под которым виднелся отлично скроенный жилет из богатой ткани, держал в правой руке трость с серебряным набалдашником. Мой провожатый безо всяких официальных представлений тут же оставил нас, повернувшись спиной и бормоча себе под нос:

– Всего хорошего, мне еще с китайцами разбираться. Надо их пощипать, пока есть возможность. Бизнес есть бизнес!

Я остановилась как вкопанная в двух шагах от незнакомца. Тогда он снял очки и стал рассматривать меня с ног до головы, медленно, не произнося ни слова. Странное магнетическое воздействие производил он одним только своим взглядом, когда избавил глаза от немного смешных дымчатых стекол. Редкий ореховый цвет его глаз при электрическом освещении приобретал слегка золотистый оттенок, а дополнительный блеск придавал их выражению редкую интенсивность. «Взгляд убийцы», – подумала я, стараясь тут же прогнать от себя эту мысль. Напрасно, впрочем, потому что ему удалось поймать мой взгляд, и я уже не могла от него освободиться. Он проник в меня взглядом, он пытался вникнуть в мои мысли. Еще не сказав ни слова, он уже подчинял себе собеседника.

– Добрый вечер, Эль.

Все остальное в его облике служило соответствующим дополнением: овальное вытянутое лицо, высокие скулы, четкая линия подбородка, атлетическое сложение, высокомерная осанка, гордый поворот головы, тонкие изящные руки, такие бывают у хирургов или пианистов…

Он сразу попал в топ из трех моих самых импозантных клиентов. Не то чтобы красавчик типа тех, что стоят у входа в магазины модной одежды как живые статуи, привлекая взгляды легкомысленных девиц, зато у этого была особая аура. Такая, как у самых привлекательных артистов в фантастических фильмах или спектаклях, когда их герои-небожители спускаются на землю к нам, простым людям.

Мне не нужно было смотреть в зал, чтобы почувствовать: все внимание сосредоточено на нем. Особенно внимание женщин, которые с замиранием сердца глядели в его сторону и трепетали, как дрожащие на ветру осенние листья. Он сам ничего особенного для этого не делал, он вообще ничего не делал, как прежде, стоял не шелохнувшись, но и мужскую публику подавлял своим видом, просто сохраняя величественное спокойствие. Он был, несомненно, здесь, среди нас, но при этом как-то отстраненно, словно облако, которое молчаливо проплывает над суетой повседневной жизни.

– Добрый вечер, – пролепетала я.

Незнакомец сделал шаг мне навстречу, и я заметила, что он с трудом переносит вес своего тела на трость из редкой породы дерева. Его неуверенная поступь свидетельствовала о том, что он не притворяется. Физический недостаток ничуть не разрушил загадочный образ, напротив, добавил ему обаяния. Недуг оказался всего лишь оболочкой, всего лишь намеком и хранил в себе целую историю – драматическую, конечно, – придавая его образу еще больше таинственного шарма.

– Пожалуй, в первый раз я не разочарован экстравагантным предложением нашей общей знакомой, Ребекки.

Но этот комплимент, давший понять, что он числится среди постоянных клиентов нашего агентства, был мне неприятен, я сочла его грубым. Чтобы не ставить себя и нас в неудобное положение, клиенты «Ночных Красавиц» обычно старались представить дело так, словно мы познакомились без чьей-либо помощи, как все нормальные люди, а этот не стал ломать комедию. Его непривычная откровенность сразу рассердила меня. Мне даже показалось, что он умышленно ищет возможность стушевать первое ошеломляющее впечатление, произведенное его появлением.

– Это как раз то, чем мы занимаемся, – произнесла я, кажется, слишком поспешно. – Отвечаем экстравагантным предложениям и не разочаровываем.

– У вас впереди целый вечер, чтобы меня в этом убедить… Эль.

Терпеть не могу, когда мое имя отрывают от целой фразы и играют с ним как кошка с мышкой.

Само собой разумеется, я бы предпочла для последнего свидания какого-нибудь увальня, мягкого и неуклюжего, который был бы счастлив просто пройтись на людях со мной под руку, но девушки агентства не вольны выбирать клиента на свой вкус.

– Я даже не знаю вашего имени, – я решительно пошла в лобовую атаку. – Вас зовут…

– Терпение… У вас, как я уже сказал, впереди целый вечер, чтобы это узнать.

По мере того как мы обменивались репликами, очарование его харизматической внешностью мало-помалу рассеивалось, а я сама чувствовала себя как-то растерянно. Во мне возрастало желание бросить все и убежать. И только когда я мысленно представила себе винтажные часы 69-го года в витрине антикварной лавки «Нативель», мне удалось взять себя в руки. Если бы не этот холеный педант и его деньги – а Ребекка предупредила, что он заплатил двойной тариф, чтобы заполучить именно меня, только так ей удалось сломить мое сопротивление, – я легко могла бы попрощаться и уйти, но… Значит, надо держаться. Сколько же уйдет на это времени?

Словно почувствовав, что я близка к панике, хромоногий денди решил смягчить тон и, перевоплотившись в приветливого собеседника, стал задавать банальные вопросы, просто из вежливости: учусь я или уже закончила, парижанка или из провинции, любительница современного искусства или равнодушна к нему, ну, и так далее. Но вскоре ему это надоело, и он обратился ко мне мягко, с улыбкой, почти по-дружески:

– Посещать вернисажи – не самое любимое ваше занятие, ведь так?

– Да, действительно…

– В таком случае, позвольте мне быть вашим гидом.

– Моим гидом?

– Да, на сегодняшний вечер, здесь, в этой галерее. Знаете ли, Дэвид Гарчи – художник, уже признанный и в Лондоне, и в Нью-Йорке.

Так, значит, того, кто представляет свои шедевры в этой галерее, тоже зовут Дэвид. Внутренне я улыбнулась странному совпадению: Дэвид Барле, Дэвид Гарчи. Но этот факт смутил меня.

– Ну, хорошо. Я не против, чтобы вы меня просветили, – согласилась я немного спокойнее.

Тогда он предложил мне руку, приглашая к прогулке по галерее. Рука была тонкая, скорее жилистая, чем мускулистая, но твердая. Прикоснувшись к нему, я яснее почувствовала исходящие от него энергетические волны, это будоражило и щекотало нервы. Увлекая меня от одного экспоната к другому, незнакомец решил воспользоваться тем, что мы стали ближе друг к другу, и позволил себе фамильярные жесты, допустимые разве что между мужчиной и женщиной, у которых есть интимная связь. Так, например, он приподнял кончиками тонких пальцев мои волосы, собранные в хвост, и при этом чуть коснулся основания шеи, из-за чего по телу словно пробежала электрическая волна.

– Видите ли, – тоном знатока говорил незнакомец, размеренно, неторопливо, низким голосом, – Дэвид как избалованный ребенок, выросший в тепличных условиях, он изо всех сил старается очернить среду, которая его воспитала.

– Ну, если вы так считаете…

Раз уж я задумала поскорее закончить этот занудный вечер, надо оставить за моим спутником роль первой скрипки. Чем реже находишь повод вступать в спор с такими типами, тем быстрее они пускаются в разглагольствования и начинают сами с собой вести беседу. В этом смысле они недалеко ушли от некоторых моих университетских преподавателей. Те выискивали обычно легковерных студентов, любителей поспорить с мэтром, и оттягивались по полной. Они и меня пытались склонить к дискуссиям, но напрасно.

На таком близком расстоянии я почувствовала запах его духов: нота ванили и лаванды, именно не легкое благоухание, а сильный запах, который, скорее всего, и был его истинным ароматом.

– Да, я так считаю. Более того, я уверен, что социальный посыл его произведений гораздо глубже, чем их собственное значение.

При этих словах он широким жестом показал на гигантскую игрушку Жирафу Софи, с толстыми сиськами на голове, в серебряных стрингах, лямочки которых врезались ей в гуттаперчевую попку. Рукав пиджака и свободной рубашки задрались вверх и обнажили часть руки незнакомца, где я заметила татуировку в виде текста, написанного мелким почерком, словно перьевой ручкой, различить который было невозможно.

– К сожалению, я не уверен, что вы поймете мои рассуждения, но догадайтесь, что скрывает желание художника высмеять и опошлить милые игрушки нашего детства, превратить их в сексуальные объекты, снабдить гротескными половыми признаками… Возможно, это попытка уйти от архетипа мелкого буржуа, который злорадно писает в колодец с ключевой водой?

Это было сильнее меня. Зачем он дразнит мой критический ум, и так готовый завестись с полоборота?!

Но я выжидала, продолжая надеяться, что он даст мне отставку по полной программе и выгонит без сохранения содержания, ну, по крайней мере, испепелит огненным взглядом, однако, вопреки ожиданиям, в его глазах появился свежий интерес, он посмотрел на меня в упор, и в его смешливых глазах я прочитала легкое удивление и желание продолжить общение.

– Прошу обратить ваше внимание, Эль, на выбор персонажей. Дэвид мог бы для своих экспериментов по сексуализации взять игрушки, которые уже пользуются соответствующей репутацией, такие, как кукла Барби, например. Но он предпочел превратить в символы сексуального раскрепощения милые нашему сердцу детские игрушки, синонимы чистоты и невинности…

– О’кей. Пусть так. Ну, так и что из этого?

– А то, что он подчеркивает тем самым, насколько быстро и резко в наше время подростки переходят от детской наивности к состоянию существа с полным набором половых признаков и сексуальных эмоций. Переход совершается настолько стремительно, что какое-то время в одном существе обитает и простодушное дитя, и сексуально озабоченный индивидуум. Охотник и жертва в одном лице.

За его рассуждениями я уловила скрытое желание прочитать мораль, и мне это не понравилось. С другой стороны, он не переставал удивлять меня как человек, о котором я, допустим, мало что знала, но которого уж никак не могла заподозрить в соблюдении строгих моральных принципов.

– Знаете ли вы, в каком возрасте начинают смотреть порнографические фильмы? – спросил незнакомец неожиданно серьезным тоном.

– Нет… наверное, лет в четырнадцать?

– Одиннадцать. В одиннадцать лет большинство подростков, как мальчиков, так и девочек, уже все знают и об оральном сексе, и о содомии, о групповухе и о других, даже более экстремальных, извращениях.

– Да, безусловно, это – большая про…

– Да нет! – возмутился он, вдохновленный собственными словами. – На самом деле все наоборот. Они ничего не знают. О чем и речь! Когда о сексе так много рассказывают и все показывают, у молодых создается иллюзия, что они уже все знают. Реклама с намеками на сексуальные отношения, провоцирующая одежда, сериалы с любовными сценами, которые лезут в глаза и окружают молодежь, – ничто из этого не побуждает к развитию сексуальной чувственности. Все это – просто бизнес, причем чрезвычайно прибыльный, но уж ни в коем случае не половое воспитание. Здесь все испорчено, извращено, обезображено, иногда вызывает смех или, хуже того, провоцирует насилие… Здесь есть все, кроме настоящей эротики. И кроме правды!

– Значит, если я правильно вас поняла, проблема не столько в том, что сексуальный контент слишком часто присутствует в повседневной жизни, сколько в том, что юные создания сталкиваются с ним задолго до того, как физиологически созреют для того, чтобы воспринять его правильно?

– Именно! – горячо подтвердил он. – Как раз эту мысль и отражают произведения Дэвида: назойливое присутствие сексуальной темы вокруг создает иллюзию воспитания правильного отношения к сексу, только видимость, тогда как время, необходимое для воспитания чувств, просто-напросто тратится впустую. Уходит в песок. Дети, потребляющие в огромных количествах информацию о сексе начиная с самого раннего возраста, не обладают нужными знаниями, чтобы хоть как-то фильтровать ее и строить для себя реальную картину, более или менее похожую на правду. Всю эту пошлость они принимают за чистую монету. Вот в чем беда! Вот где проблема!

– Тогда скажите, – поинтересовалась я, – в каком возрасте, по-вашему, можно уже начинать говорить о сексе? И кто должен это делать?

Мне вдруг вспомнился мой тайный дневник. Тот, кто писал мне эти загадочные записки, преследовал ту же цель, пусть жестко, я бы даже сказала, что его вмешательство в мою жизнь сравнимо с насилием, но по-своему он тоже занимался моим половым воспитанием.

– Я бы сказал, у всех – по-разному. Невозможно определить единый возраст, когда у человека формируется его либидо, как бы социологи и законодатели ни пытались убедить нас в обратном. У каждого – свой график, свой ритм. Некоторые готовы к этому раньше, чем другие. Потому нет никакого смысла загонять половое воспитание в стандартные рамки школьной программы.

Дать возможность каждому подростку развиваться в естественном ритме, пусть особенности его полового созревания проявляются индивидуально, как требует того природа, но в течение всего этого времени его нужно оберегать от субъективной, часто лживой, интерпретации и воздействия со стороны общества, где действуют законы свободного рынка, – таковой в общих чертах была философия этого Руссо в области сексуального воспитания. Однако я заметила, что он оставил без внимания мой второй вопрос: кому следует доверить столь важный аспект воспитания чувств и чувственности? Кому можно, а кому нельзя, ведь он отвергал, и не без оснований, ту модель, которая доминировала в современном обществе.

Надо заметить к тому же, что его идеи не оставили меня равнодушной. Но стоило ли прибегать к такой необычной форме их распространения? А как же быть с подростками из соседнего лицея, что несколько раз в день проходят мимо галереи и своими глазами видят в витрине монстров типа Жирафы Софии и ужасы Гоморры? Кто прочтет им лекцию, чтобы подготовить к такому дикому зрелищу? Разве подобное менее опасно, чем доступная в Интернете порнография? Разве сам художник в таком случае не становится соучастником (пусть даже невольным) злодеяния, против которого борется своим искусством?

Я оставила при себе этические возражения. Тем более что у меня мелькнуло подозрение, что мой гид и есть Дэвид Гарчи собственной персоной. Раз уж он так горячо рассуждает о художественном смысле представленных в галерее отвратительных созданий, значит, он и есть их автор.

– Смотрите-ка, стоило помянуть черта, как он тут как тут. Я даже чувствую запах серы.

Кивком головы он указал мне на кого-то за моей спиной. Я обернулась и увидела, что тот человек, в ответ на приглашающий жест моего собеседника, тут же оставил свою компанию и стал пробираться к нам через толпу ротозеев.

– Добрый вечер, – приблизившись, сказал он несмело, как-то даже застенчиво.

Это был очень юный молодой человек, почти тинейджер, в белой рубашке, с длинной каштановой челкой, закрывавшей пол-лица.

– Дэвид, позволь представить тебе Эль. Эль, перед вами тот самый юноша, чьи творения я с таким пылом, как вы могли заметить, защищаю.

Тактично сказано.

Чтобы не обидеть художника, я изобразила подобающую случаю любезную улыбку.

– Добрый вечер и… браво.

– Спасибо, – ответил он, сконфузившись.

– Мне кажется, ваши творения не могли оставить прессу равнодушной.

– В самом деле, – вмешался в разговор мой кавалер. – У нас уже есть несколько положительных отзывов. Но главное не в этом. Дело в том, что ваши собратья по перу не заострили внимание на основной идее произведений Дэвида. Они собрались здесь с одной лишь целью – привлечь внимание публики, хотя прекрасно поняли социальное значение и воспитательный смысл его призыва.

Откуда он знает, кем я собираюсь стать? Разве Ребекка не должна была хранить в тайне эту сугубо конфиденциальную информацию?

Я как раз собиралась расспросить его об этом, как вдруг какая-то мулатка очень крупных размеров, но совершенно без комплексов, в усыпанном блестками наряде, покрывающем незначительную часть ее тела, так, будто она только что вышла из бассейна, подошла и прилипла к нему с наглой фамильярностью. Всем своим огромным туловищем с идеальными формами она прильнула к моему кавалеру, кажущемуся еще более сухощавым рядом с ней. В отличие от Дэвида, моего Дэвида, этот тип не напомнил мне никого из знакомых артистов. Хотя, если иметь в виду его особую харизму, можно было бы поставить незнакомца в один ряд с Уиллемом Дефо, Кристианом Бейлом или Энтони Перкинсом, такими же, как он, подтянутыми, физически хрупкими, мрачноватыми, загадочными, не обладающими идеальными формами, но горячими и притягательными.

– Так мы идем, Лулу?

– Да-да. Эль, я оставляю вас наедине с будущим современного искусства.

Будущее современного искусства в этот момент внимательно разглядывало узкие мыски своих ботинок.

– Постойте… Вы уходите?

Первый раз клиент покидал меня таким образом, под руку с дамой в сто раз аппетитнее, чем я, и гораздо более ненатуральной. Складки моего платья-парашюта затрепетали от негодования и досады. Тот факт, что он так бесцеремонно со мной обошелся, заставил меня позабыть о вознаграждении, которое мне полагалось за проведенную с ним ночь. Какая уж там ночь, раз он меня так бессовестно кинул! Я была вне себя.

– Не волнуйтесь. Мы скоро увидимся, – пообещал он, обнимая за талию нахальную лиану цвета жженого сахара, лукаво стрельнувшую в меня своими черными глазками. – О, я чуть не забыл…

Что именно он чуть не забыл? Проявить элементарную вежливость? Или заплатить мне за услуги? Бывали случаи, когда клиент платил мне – отдельно, а комиссионные агентству – непосредственно туда. Некоторые постоянные клиенты, у которых в «Ночных Красавицах» был открыт счет, улаживали дело напрямую с Ребеккой, а она потом возвращала нам нашу долю и никогда не обижала. Мне неудобно было его спросить об этом, но я предполагала, что он принадлежит именно к последней, привилегированной категории.

Незнакомец неожиданно протянул свою татуированную руку к моей прическе. Пучок, завязанный на затылке, за вечер почти развалился на отдельные пряди, свободно лежащие локонами на спине. Я невольно напряглась в тот момент, когда он собрал их в ладонь и приподнял.

– В чем дело?

– Вам бы следовало использовать заколку для волос вместо шпилек, – посоветовал он, словно читая мои мысли. – Вам бы пошло.

– Да? Не знаю, – бессвязно пробормотала я.

– Спокойной ночи, Эль.

Они в обнимку пошли прочь, странный незнакомец шагал, прихрамывая, опираясь на трость, отбивая такт по бетонному полу. Они почти затерялись в толпе приглашенных, как вдруг он резко повернулся на сто восемьдесят градусов и через несколько секунд очутился возле меня. Что ему еще надо?

– Мне только что пришло в голову, ведь я забыл представиться.

– Да, в самом деле…

Самое время, подумала я.

– Меня зовут Луи…

Мне это имя ни о чем не говорило. Луи, а дальше? Жестом я показала, что мое любопытство пока не удовлетворено.

– Луи…?

– Барле. Я меценат и спонсор Дэвида Гарчи…

«Луи Барле, Луи Барле», – повторяла я про себя, чтобы лучше осознать реальность происходящего. Сочетание этих двух имен при одной фамилии произвело у меня в мозгу эффект моментального возгорания.

– …а также брат Дэвида Барле.

Он уже уходил, всем видом показывая, что разговор окончен. Затем ненадолго остановился и, мягко улыбаясь, бросил через плечо мне в лицо, как гранату, обдавшую меня смертельным холодом, такие слова:

– Но ведь вы и так уже обо всем догадались? Верно?

Тот самый брат, о котором Дэвид упомянул как-то вскользь, фото которого не хотел показывать и знакомство с которым все время под каким-то предлогом откладывал. Ну вот, теперь мы познакомились. И при самых худших обстоятельствах, какие только можно себе представить.

Он со своей подругой исчез в толпе теперь уже окончательно, оставив меня в полной растерянности.

– Эль?

Ох уж этот Альбан! Он возник перед глазами совершенно неожиданно и протянул мне довольно пухлый конверт.

– Возьмите это. Луи просил меня передать его вам.

– Спасибо, но что это?

– Вам пора, красавица! Вас ждет на улице такси. Там и посмотрите.

Даже не попрощавшись с художником, я поспешила к выходу. Там, на тротуаре, уже заводил мотор водитель вместительного седана черного цвета. Я растерялась, не зная, какой адрес назвать, потом решилась:

– Улица Тур-де-Дам, дом три, пожалуйста. В девятом округе.

Он дернул с места, не проронив ни слова. Я удобно устроилась на заднем сиденье и могла теперь спокойно открыть конверт, переданный Луи через своего приятеля-галериста. Там лежали восемь купюр по сто евро каждая. Купюры были гладенькие, чистенькие, словно только что вышли из хранилищ Центробанка Франции. Восемьсот евро – это вдвое больше, чем сумма вознаграждения, которое я получила бы, если бы, случись такое, мы закончили ночь в номерах «Отеля де Шарм». Да уж, он выполнил, что обещал, в полной мере! Но Луи Барле не стал пользоваться моими услугами, хотя мог бы со мной переспать, воспользовавшись тем, что я не знала, кто он… Он же выбрал меня по каталогу в агентстве, как любую другую куртизанку.

Из-за его чрезмерной щедрости я чувствовала себя как обыкновенная шлюха. Он не мог не понимать этого. Так же не мог игнорировать тот факт, что мы вскоре станем близкими родственниками.

Я уж было собралась отправить Дэвиду эсэмэску, как обещала, о том, что возвращаюсь, как вдруг на экране моего смартфона зажглись слова чужого послания. Без подписи, но и без сомнений в том, кто его автор: «До завтра».

Мне бы следовало тут же выбросить мобильник в окно. Или просто-напросто стереть из его памяти эти два слова. Но я не сделала ни того, ни другого. Щеки горели, в висках стучала кровь, а я сидела, уставившись на эти слова, с трудом сдерживая слезы, подступавшие к глазам, водопад слез, накопившихся за долгое время от непонятно какого горя.

Вот так Луи Барле вошел в мою жизнь.

9

6 июня 2009 года

Этим утром Дэвид не пожелал мне доброго утра. Сам, лично, я имею в виду. Он просто прикрепил написанную от руки записочку к своей кредитной карте, кстати – еще одно доказательство его непричастности к истории с дневником, и оставил все это на столике около кровати, чтобы утром, только проснувшись, я улыбнулась и получила заряд бодрости на целый день.

У тебя сегодня собеседование, если не ошибаюсь. Наведи красоту, как ты это умеешь, а главное – как тебе самой нравится.

Я люблю тебя.

Д.

Он был по-прежнему внимателен, расточал участие и любовь ко мне, как делал это на протяжении последних трех месяцев. Но я больше не могла в полной мере наслаждаться знаками его внимания. Во мне что-то сломалось. Чувства не пробуждались в душе так, как раньше. Говорят, любовь длится три года. Но ведь не три месяца!

Накануне вечером, когда я вернулась, Дэвид уже спал сладким сном. Я постаралась как можно тише пробраться на свое место под мягкой пуховой периной в стеганом шелковом пододеяльнике, но не смогла уснуть быстро. Я переворачивалась с одного бока на другой каждый раз, когда какая-либо деталь сегодняшнего кошмарного вечера пронзала память. Я никак не могла успокоиться и подобрать более подходящее определение для моего последнего свидания, и мне не хватало хладнокровия, чтобы как-то иначе представить себе его последствия: все выходило так, что мой будущий деверь решил поймать меня в ловушку – зачем, я пока не догадывалась, но он специально договорился с агентством насчет меня и снял меня на вечер без ведома своего брата. Теперь одно только слово Луи, и все мои планы по поводу будущей счастливой жизни с Дэвидом рухнут в считаные мгновения, рассеются как дым. Прощай, жизнь, о которой я мечтала, прощай, чудесное исцеление Мод… Коварный замысел Луи, гнусный – с одной стороны, с другой – совершенно необъяснимый, мог разрушить все, что мы с Дэвидом так бережно создавали в последние месяцы. Даже эти деньги, которые я считала и пересчитывала на заднем сиденье в такси, настолько грязные, что он побрезговал передать их мне своими холеными руками, они испачкали символ моей любви к его брату: старинные часы, которые я собиралась подарить Дэвиду, теперь вызывали у меня отвращение, я уже не могла относиться к ним, как прежде, отныне они с немым укором напоминали о моем грехе, о постыдной тайне, которая связывала нас обоих, меня и Луи.

Я не могла понять, откуда у человека, которого я до сих пор ни разу не встречала, возникла ко мне столь явная неприязнь. Что плохого я ему сделала? Наверное, он воспринимал меня как хищницу, готовую идти по головам к своей цели, как одну из тех, кто без стыда и совести увивается вокруг состоятельных неженатых мужчин, чтобы присосаться словно пиявка к их семейному состоянию. Внезапно у меня возникла мысль, что Дэвид сам мог попросить брата проверить искренность моих чувств. Он же подвергал испытаниям на преданность, профессионализм и верность делу своих самых близких сотрудников, когда брал их на работу. Но вряд ли Дэвид мог так поступить со мной! Я сама не верила в реальность столь мерзкого предположения… В конце концов, зачем ему это после того, как он сделал мне предложение тем вечером на барже? Человек, способный так изысканно обставить предложение руки и сердца, не станет манипулировать близкими людьми! Это низко и подло! Он бы не смог, в отличие, кстати, от Луи, способного, насколько я могу судить о нем, на любые происки.

– Ты не спишь? – пробормотал вдруг Дэвид рядом со мной сонным голосом.

Настолько неожиданным для меня стал его простой вопрос, что я чуть не вскрикнула от испуга в кромешной темноте спальни.

Он словно почувствовал, что меня надо как-то утешить, и прижался своим атлетическим торсом к моей спине всем телом, идеально сочетающимся с моим, рука к руке, бедро к бедру. Его спокойное дыхание нежно щекотало мне шею. «Вам бы следовало использовать заколку для волос вместо шпилек, – нашептывал мне в ухо вкрадчивый голос Луи. – Вам бы пошло».

Стоило мне вспомнить эти слова, а еще больше – прикосновение тонких пальцев к чувствительной зоне под завязанным на макушке пучком волос, как по телу прокатилась теплая волна, неожиданно заколотилось сердце, внезапный импульс энергии пронизал как током все мое тело, от шеи до поясницы, продолжая самовольное движение ниже, к бедрам, к вспухшим от безудержного желания складочкам нежной кожи между ног. Я инстинктивно напряглась и прижалась попой к Дэвиду, и у него в паху, моментально отозвавшись на мой призыв, очнулось ото сна его мужское достоинство.

– Это в клинике тебя довели до такого состояния? – приглушенно шепнул он, коснувшись губами мочки моего уха.

Я сладострастно прижалась к нему, что совсем на меня не похоже, и томно простонала в ответ:

– Я хочу тебя, возьми меня, прямо сейчас.

– Ты что, хочешь, чтобы я…

– Приди ко мне! – страстно шептала я.

Дэвид не заставил себя долго упрашивать. Освободив из пижамного плена свой напряженный фаллос, он вошел ко мне в лоно безо всяких предварительных ласк, без нежной прелюдии, без лишних слов. В таком положении нельзя ожидать глубокого проникновения, его движения вперед и назад несколько ограничены, зато удобно лежать на боку, и еще одно преимущество такой позы в том, что я могла совершенно свободно рукой ласкать свою мохнатую киску и, раздвинув пальцы буквой V, теребить упругий чувствительный бугорок, набухший между половых губ. Дыхание стало неровным и глубоким, иногда я срывалась на хрип по мере того, как розовый бутон набухал от моих мануальных стараний. Еще не наступил миг, желанный для всех нас, когда дыхание перехватывает и замирает сердце, но время от времени меня начинало трясти с головы до ног. Мне хотелось больше, хотелось сильнее, а главное – как можно дольше. Я бы предпочла, чтобы это не кончалось, и, хорошая новость, все зависело только от меня. От моего умения распределить его ласки там, где нужно. Свободной рукой я нашла руку Дэвида и приложила к своей груди, заставив пощипывать, не стесняясь, мои набухшие соски. Как только его пальцы коснулись розовых пупырышков и стали производить желанные манипуляции, меня словно током пронизало, мышцы спины напряглись, и одновременно напружинились бедра, их согласованное движение было почти болезненным, но очень приятным. Так хотелось, чтобы этот момент продлился подольше, однако откат наступил, как всегда, слишком быстро.

Я теперь уже не припомню, как и когда открыла способ доводить себя до оргазма. Думаю, это случилось в моей девичьей постели, где я спала еще с плюшевыми игрушками, а на стене висел постер «Депеш Мод». С тех пор я почти всегда действую таким же образом: я начинаю с того, что легким движением несколько раз обвожу контур вокруг сосков. Не могу этого объяснить, но мне кажется, все мои эректильные органы как-то связаны между собой. Стоит мне ладонями потереть себе соски, как тут же просыпается розовый бутончик между ног. Но обычно я не спешу его трогать. Сначала прохожусь по верхним частям тела: груди, шее, затылку… Иногда запускаю пальцы в волосы и опрокидываю их на лицо, пусть струятся нежно и ласково. И только когда начинаю чувствовать, как в промежности мало-помалу становится теплее, опускаю руку вниз и начинаю ласкать пупок, потом ниже, ниже, до кудрявых волосиков на лобке, я играю с ними, обвивая колечки вокруг указательного или среднего пальцев. Другой рукой поглаживаю нежную кожу гениталий, губы. Время от времени я подношу ко рту пальцы, смачиваю их слюной и отправляю вниз капли влаги. Там тем временем разворачиваются важные события: я опускаю все ниже средний и указательный пальцы, раздвоенные в виде буквы V, постепенно подбираясь то с одной, то с другой стороны к небольшому бугорку, спрятанному в мягкой плоти гениталий, который теперь уже достаточно возбужден. С каждым новым движением пальцы все сильнее сжимаются вокруг него, такое впечатление, что он растет прямо на глазах, эта волшебная горошина набирает силу по мере того, как я играю с ней. Продолжая теребить ее туда-сюда, я стараюсь делать это не спеша. Время от времени я сжимаю пальцами клитор изо всех сил, как пинцетом, а потом отпускаю, мне кажется, от этих манипуляций из розового он превращается в пурпурно-красный. Я делаю так несколько раз, и в тот момент, когда блаженство уже у порога, в дело вступает другая рука. Иногда я начинаю с того, что подушечкой указательного пальца нахожу серединку клитора и произвожу легкие вращательные движения, отчего он начинает распространять вокруг себя мощную волну наслаждения. Иногда погружаю средний палец во влагалище и позволяю ему действовать в моем влажном, истомившемся лоне как ему вздумается. От совместного действия моих рук зарождается первая волна наслаждения, мощная и яркая. Она распространяется от клитора и быстро захватывает все нутро внизу живота. Иногда после первой начинается серия раскатистых повторов, как после цунами, зарождаясь где-то в недрах моего тела, эти волны постепенно распространяются в двух противоположенных направлениях: вниз, до самых кончиков пальцев ног, и вверх, заставляя вздыматься грудь от сбившегося дыхания и запрокидывать голову назад. «О! Нет, нет», – как правило, шепчу я сквозь зубы прежде, чем обессиленно перевернуться набок, свернуться калачиком и провалиться в сон. Не то чтобы счастливая, но, по крайней мере, удовлетворенная.

(Написано незнакомым почерком 06/06/2009.

За исключением постера с «Депеш Мод» все остальное, в принципе, верно. Как он это делает?)

Приободренный тем, что он считал результатом своих усилий, Дэвид вдвое ускорил темп и вскоре излил в меня все накопившееся, невольно издав жалобный крик, больше похожий на болезненный стон. Почувствовав, как внутри моего чрева пульсирует его член, я поняла, что мои усилия вознаграждены, и это вдохновило меня. Так как, с одной стороны, если он уже кончил, Дэвид поспешит освободить мое лоно, с другой стороны, я могла продолжить ласкать освободившееся пространство вагины вдоль и поперек, погружая по очереди то один, то другой палец в уже увлажненное влагалище. Очень скоро механизм сработал, и я почувствовала, как в животе, под пупком, зародилась волна и хлынула на покинутый пляж внизу живота, быстро распространяясь дальше к ногам. Всего одна волна на этот раз.

– Неееет…

Конечно, это не оргазм века, но все-таки кое-что по сравнению с теми ощущениями, которые я испытывала раньше, доставляя удовольствие самой себе, – так, небольшую радость на скорую руку, с подушкой наедине. В этом смысле мои сексуальные отношения с Дэвидом мало чем отличались от тех, что были с Фредом: чтобы дойти до высшей точки сексуального наслаждения, я могла рассчитывать только на саму себя. Конечно, я надеялась ввести в заблуждение своего любовника, полагая, что мой экстаз он запишет себе в заслугу, но напрасно: мерное посапывание, предвестник более внушительного храпа, уже раздавалось над ухом. Дэвид спал, и я не замедлила к нему присоединиться, утомленная лавиной противоречивых чувств, бушевавших в душе. Мне приснился странный сон: Дэвид Гарчи, талантливый юнец, превозносимый Луи бог знает за какие заслуги, наряженный в тот же костюмчик, что гигантский пенис у входа в галерею, робко шептал мне на ухо, нахально улыбаясь: «Почему бы тебе не научить его правильно заниматься любовью? А? Чего ты ждешь?»

Волшебная сила безлимитной кредитки Дэвида то ли платинового, то ли черного, то ли еще какого-то привилегированного цвета, которую он одолжил мне в знак полного доверия, возымела свое воздействие. Никак не меньше полдюжины раз воспользовавшись ею следующим утром, я практически позабыла тревоги и мрачные мысли, мучившие меня накануне. Я почти стерла из памяти и Луи Барле, и плоды патологического воображения Дэвида Гарчи, именуемые современным искусством, а также высокопарные разглагольствования на предмет концептуальной идеи сексуального просвещения. Я даже забыла о страшной опасности, которая нависла надо мной в связи с неожиданной встречей с моим будущим деверем. Теперь я слышала только приветливых продавщиц, для моих ушей в тот момент их щебетание звучало как чудесное пение сирен.

– Пожалуйста, мадемуазель, это будет стоить четыреста пятьдесят восемь евро.

– Жилетка, юбка, туфли и дамская сумочка. Все это составит восемьсот двадцать три с половиной евро, мадемуазель. Вот, пожалуйста …

– Двести шестьдесят семь евро, пожалуйста, в кассу, мадемуазель. У вас есть дисконтная карта нашего магазина?

– О-ля-ля! Вижу, у вас много покупок. Хотите, я вызову такси?

– Пятьсот двадцать один евро с учетом скидки в пятнадцать процентов за покупку на сумму свыше пятисот евро, согласны?

– Вы видели нашу новую коллекцию, мадемуазель? Как раз в вашем стиле!

Что бы мне ни предлагали, я соглашалась на все, не особо задумываясь, с легкостью транжиря направо и налево чужие деньги. За пару часов я обрела манеры модниц, выбравших местом жительства престижный квартал Абес, треугольник жеманства и пустоты, вписанный между тремя популярными улицами – Лепик, Мартир и Труа-Фрер. Солнышко светило ярко, теплый ласковый ветерок окончательно выветрил из моей головы мысли о братьях Барле.

Есть еще одно преимущество, когда в вас видят стоящего клиента, если вы расплачиваетесь не своими деньгами, а снимаете их с кредитной карты некого месье. Оно заключается в том, что на вас сразу начинают смотреть иными глазами. Теперь я уже не просто пухленькая девица, которой меряют талию сорок восьмого размера с выражением некоторой брезгливости, а солидная дама, что называется, «в теле», вполне на уровне манекенщиц новой волны, которых нынче стараются представить как эталон женской красоты, хотя последние десятилетия только и занимались тем, что насмехались над их роскошными формами.

Вдохновленная этим умозаключением, я перестала комплексовать по поводу своей фигуры и выбирала уже без стеснения и обтягивающие платья, и пышные юбки, и все остальное, что подчеркивало мои формы. Такое богатое женское тело, вполне в духе Буше или Пуссена, нравилось и Дэвиду, любителю классической живописи.

От квартала Абес до пляс Пигаль, оттуда пару шагов вниз по улице Удон и дальше я шла, жуя на ходу сэндвич с фалафелем, жирный и сочный. Я остановилась только перед заведением на бульваре Клиши. Его вывеска, гораздо более вычурная и безвкусная, чем изящные таблички у входа в модные бутики, которые я только что посетила, представляла собой ярко-красный неоновый силуэт обнаженной девушки. Она игриво подмигивала прохожим, приглашая желающих на сеанс недорогого секса. Мужчины, шагая мимо, задирали головы, некоторые останавливались, а какие-то заходили в салон, сверкающий изнутри зеркалами от пола до потолка.

– Заходи, мадемуазель! Для девчонок тут тоже есть интересненькое! – приглашал меня зазывала с бритым черепом, говоривший на ломаном французском с сильным магрибским акцентом. – Входи-входи!

– Да нет… Я просто должна увидеть подругу, она тут танцует. Ее зовут… – я запнулась, бог знает, под каким именем Соня подрабатывает в таком месте. Мне бы не хотелось раскрывать ее инкогнито.

– Она какая, твоя подружка?

– Брюнетка, длинные вьющиеся волосы, а еще у нее… – я, покраснев, изобразила руками две огромные выпуклости в области груди.

– Ха! Ха! – расхохотался зазывала, обнажив гнилые зубы. – О чем ты говоришь, моя козочка? Они тут все брюнетки и все с огромными сиськами.

– Тогда как мне ее найти? – я постаралась изобразить искреннее замешательство.

Он панибратски положил руку мне на плечо и уверенно подтолкнул внутрь заведения:

– Иди-иди! Пройдешь мимо зеркал, поверни направо в коридорчик. Увидишь дверь, на ней табличка «Служебное помещение». Там – все девочки, твоя подружка наверняка в одной из кабинок.

Я так и сделала, проклиная про себя Соню за то, что она назначила мне свидание по месту своей работы. Я же не знала! Все, что она сообщила о своем новом занятии, сводилось к минимуму: «Знаешь, это такие танцевальные трюки, которые возбуждают мужиков по дороге домой, к любимой женушке». На первый взгляд, ничего непристойного.

Я знала, конечно, что наступили тяжелые времена, и ей, бедняжке, пришлось снизить планку своих притязаний. Но одно дело – быть в курсе бедственного положения подруги и представлять дело со стороны, совсем другое – стать свидетелем ее падения.

Я еле-еле пробиралась вперед по узкому, плохо освещенному проходу, слишком тесному, особенно для того, у кого куча пакетов в обеих руках. Вдоль прохода одна к другой примыкали двери с небольшими окошками в верхней части, через которые пробивался свет. В одном из них я заметила свою подругу, она стояла ко мне спиной в таких узеньких стрингах, что их едва можно было заметить. Я поняла, что это Соня, когда она на какое-то время повернулась ко мне лицом. Я успела заметить, что она сняла сережки-пирсинги, обычно висевшие у нее на пупке. Какие уж тут танцы, подумала я, видя, как Соня похотливо раскачивает бедрами и принимает сладострастные позы. Звучавшая внутри музыка диско, служившая фоном, позволяла ей, плавно меняя позы, представлять свои прелести – пышную грудь, крутые бедра и чувственный рот – перед непроницаемым стеклом, расположенным, судя по всему, на противоположной входу стене малюсенькой комнаты. Время от времени она прикладывала вплотную к этому стеклу, которое, скорее всего, представляло собой зеркало без амальгамы и с другой стороны было прозрачным, то одну, то другую часть чувственного тела. Без всякого сомнения, по ту сторону зеркала в это время какой-нибудь мужик занимался мастурбацией.

Она дала понять, что заметила мое присутствие, и знаком показала, чтобы я подождала пять минут.

Помню, как в другом моем сладком сне я лежу на своей постели, обнаженная, и ласкаю себя. Должно быть, дело происходит летом, так как я чувствую, что от жары на голой коже выступают капельки пота. На мне ничего нет, и, судя по тому, что я без опасений отдаюсь эротическим упражнениям, я уверена, что одна в этом уютном курортном домике.

Мои ноги широко раздвинуты, промежность открыта, я использую свой верный способ: средним и указательным пальцами в виде буквы V массирую губы с обеих сторон от моей набухшей шишечки, средний палец другой руки погружаю внутрь, там уже влажно, там все горит. Несмотря на большое расстояние, я ощущаю легкий аромат жидкости, которая выделяется в моей вагине, и это возбуждает меня еще больше.

По мере того как приближается кульминационный момент, я вдруг отчетливо слышу чьи-то осторожные шаги с другой стороны двери. Старый паркет скрипит под тяжестью того, кто подходит совсем близко к моей комнате и неожиданно замирает на месте. Мне кажется, что я слышу сдержанное прерывистое дыхание того, кто подошел, но не решается теперь показаться. Незнакомец застал меня врасплох? Или он выслеживал меня?

При иных обстоятельствах я бы наспех оделась или прикрылась простыней. Но это сильнее меня. Я продолжаю свои манипуляции, и теперь уже двумя пальцами ворочаю внутри вагины в поисках чувствительных зон, спрятанных в глубине. Я кусаю губы, но наступает момент, когда я больше не могу сдерживать крик. Мои чувства многократно обострены из-за того, что я уверена: этот человек стоит очень близко от меня, замерев от смущения, несомненно, дрожа от собственного возбуждения. Мое дыхание становится хриплым, прерывистым… и у него тоже. Он, наверное, обхватив руками свой член, трясет его что есть мочи в том же ритме, что и я, стараясь сдерживать стоны.

Я просыпаюсь за мгновение до того, как у нас обоих наступает оргазм. Уже в полусне представляю себе, как он торопливо уходит, не обнаружив себя. Я так и не узнаю, кто это был.

(Написано незнакомым почерком 06/06/2009.

Мне никогда не снился такой сон, но, черт возьми, я же видела эту сцену!)

Несколько минут я стояла перед дверью, наблюдая в окошечко, как выглядит кабинка Сони. Вдруг над дверью зажегся и начал мигать красный фонарь, это, видимо, означало, что сеанс подходит к концу.

Десять, девять, восемь…

Соня встала ко мне лицом, ее глаза закрыты, она нагнулась и, оттопырив попу, повернулась к невидимому клиенту. Средним пальцем она освободила влагалище от узкой полоски трусиков и сначала медленно, а потом все быстрей тем же пальцем стала имитировать, как другой орган проникает в нее все глубже, все быстрее.

…семь, шесть, пять…

Это что, входило в контракт? Палец совершал движения вперед-назад все активнее, словно она хотела удовлетворить свое собственное вожделение, а вовсе не похоть клиента.

…четыре, три, два…

Казалось, она испытывала настоящее удовольствие от унизительной процедуры, но мне было больно смотреть на нее в таком дурацком положении. Что за идиотский обман: пара мятых купюр в обмен на воображаемый секс! Соня приоткрыла рот, веки невольно подрагивали, она дошла до оргазма тут, рядом, в шаге от меня, ради бедного парня, опустившегося до такого уровня.

…один, ноль.

Внезапно в комнате погас свет. Я инстинктивно двинулась к выходу, услышав, как за облупленной дверью кабинки Соня набрасывает на себя кое-какую одежду, сброшенную во время сеанса.

…Не прошло, действительно, и пяти минут, как она присоединилась ко мне на улице. Лысый зазывала окинул нас опытным взглядом.

– Если ты скажешь, что тебе понравилось это зрелище, мне без разницы, но если тебе оно не понравилось, я тебе горло перегрызу! – бросила она прежде, чем обнять меня за плечи в дружеском порыве.

Я всегда стеснялась задать Соне вопрос в лоб, но была почти уверена в том, что среди бесконечной череды ее любовников попадались и особы женского пола. Кто они? На кого были похожи?

– Я же ничего еще не сказала! – рассмеялась я.

Прекрасный теплый полдень сиял всеми лучами солнца, приглашая нас на прогулку. До собеседования у меня оставалось добрых два часа, из которых минут тридцать надо было оставить на метро, чтобы добраться до Левалуа-Перре, где располагалась студия. Тяжелые Сонины духи, где цветочный букет смешивался с ароматом пачули, перебивался запахом сочного кебаба, который она уплетала по дороге. Подруга напрасно пыталась делать это аккуратно, примерно с таким же шармом водитель большегруза поглощает свой обед в придорожном кафе. И все равно, проходящие мимо мужики пялились только на нее. Только на нее. И так было всегда. Видимо, они подспудно улавливали излучаемый ею сигнал сексуальной доступности, хотя она и не прикладывала специальных усилий, чтобы дать им об этом знать, скорее всего, она даже не стремилась к этому.

К тому времени, как Соня расправилась с кебабом, мы дошли до площади Абес и расположились за столиком в уличном кафе, потягивая из соломинок холодный «Монако-фреш», ее любимый коктейль. Немного захмелев от капли алкоголя в напитке и от яркого солнца, я рассказала Соне обо всем, что приключилось со мной накануне вечером.

– Да он просто больной! Тебе обязательно нужно все сказать Дэвиду.

– А что я ему скажу? Что его брат минут десять обращался со мной как с принцессой, а все оставшееся время относился как к шлюхе? Но почему? За что? Стоп, не говори! Я сама знаю: потому что я действительно шлюха!

За соседним столиком два молодых бездельника потягивали пиво, высматривая подходящих телок. Услышав мои слова, они с интересом переключили свое внимание на нас.

– Послушай, Эль, он ведь устроил тебе западню за спиной своего брата! Ты не должна позволять так с тобой обращаться!

– Дэвид и так мог знать обо мне многое. Понимаешь, Соня… он готов принять меня такой, какая я есть, и ему наплевать на социальную пропасть между нами. Но он не смог бы поставить крест на этих подробностях моего прошлого. Представь себе только, что будет в прессе! «Дэвид Барле, президент и генеральный директор Группы Барле, берет в жены девушку по вызову».

– Ты не девушка по вызову, черт возьми! Ты – для сопровождения. А это разные вещи.

Пижоны за соседним столиком настойчиво продолжали пялиться на нас и строить нам глазки.

– Да неужели? Попробуй объясни это шакалам из желтой прессы!

Соня отшила угрюмым взглядом назойливых ухажеров, потом перевела на меня глаза и спросила с хитрой улыбкой:

– Уф! Я и не знала… Ты в самом деле сказала «берет в жены»?

– Ах, да, в самом деле, – вздохнула я. – Наконец-то он сделал мне предложение, как раз накануне вчерашнего вечера.

– Но-но! Не хнычь! Один из самых крутых мужиков, едва ли не самый богатый во Франции, собирается надеть колечко тебе на пальчик! Заметь, тебе, а не кому-нибудь! Ты же умница, ты не допустишь, чтобы все рухнуло в последний момент!

В моей сумочке зазвонил телефон, на экране высветились слова эсэмэски:

«Срочное сообщение от НК:

Анабель, вы сегодня свободны? Свидание в театре на Елисейских Полях в 20.30. Клиент заплатит тройной тариф за неудобства в связи со срочным вызовом.

Буду признательна за быстрый ответ».

«Жаль, но не могу, у меня на вечер другие планы».

Я ответила без колебаний, в ту же секунду. Раз Дэвид не знал ничего о моем тесном сотрудничестве с «Ночными Красавицами», то и Ребекку я не стала ставить в известность о моем предстоящем замужестве, принимая в расчет громкое имя моего будущего супруга.

Что же касается клиента, с которым хозяйка пыталась меня свести сегодня вечером, то в этом у меня не было никаких сомнений: Луи Барле. Больше некому! Он же сам мне вчера написал: до завтра!

– В твоей истории есть одно непонятное обстоятельство, – продолжала Соня. – Откуда его брат мог про тебя узнать?

– Сама не знаю. Кажется, Луи постоянный клиент агентства. Видела бы ты девицу, с которой он удалился с выставки! Я бы не удивилась, если так.

– У Ребекки в картотеке сотни девушек. Странно, что ему досталась именно ты!

– Дэвид, вероятно, показывал Луи мою фотку, – неуверенно предположила я. – Он мог узнать меня, листая каталог.

Мобильник опять привлек мое внимание.

«За последний месяц вы трижды отказались от предложений. Вы знаете правило: еще один отказ, и я вычеркиваю вас из картотеки. Подумайте хорошенько».

«Я все обдумала».

«Хорошо. Стоит ли мне напоминать, что у вас на счету небольшой долг, который пока не покрыт вашим доходом за свидания? Вы не можете расторгнуть наш контракт до тех пор, пока не расплатитесь со мной до последнего евро. Я всегда готова пойти навстречу, но у меня не богадельня!»

Уж кто-кто, а я об этом знала! Мой долг – тысяча семьсот пятьдесят пять евро. Моих сбережений сейчас хватило бы с лихвой, чтобы рассчитаться с Ребеккой. Но тогда пришлось бы отказаться от свадебного подарка Дэвиду.

– Что с тобой? – заволновалась Соня.

– Да так… Ребекка мне опять не дает покоя.

– Да пошли ее куда подальше, старую перечницу! – хохотнула Соня. – Стоит тебе попросить у своего миллиардера на карманные расходы, и можешь швырнуть ей в морду все, что ты ей должна. Официант! – и она с презрением швырнула в лицо воображаемому официанту воображаемую пачку денег.

Мой мятежный поступок придал Соне силы, хоть немного облегчил ее рабство, дал возможность чуть-чуть повеселиться.

– Не миллиардер, а всего лишь миллионер, – поправила я ее.

– Какая разница! Все равно у него хватит денег, чтобы уладить твои долги. Перешли мне ее чертовую эсэмэску.

Я послушно взяла мобильник, чтобы переправить угрозы Ребекки на номер Сони, но в ту же минуту с характерным попискиванием телефон известил меня о том, что в непрочитанных есть еще одно сообщение.

– Она никак не уймется, старая кляча! – возмутилась Соня.

– Нет, это не Ребекка… Черт!

То, что я узнала из довольно обстоятельного и весьма любезного сообщения, зацепило меня за живое куда больше, чем меркантильные претензии Ребекки Сибони. В деньгах отныне я вряд ли буду нуждаться, это уж точно! Для меня сей факт означал победу над злой судьбой, от рождения уготовившей мне нищенское существование.

Но признание в профессиональной сфере – такого за деньги не купишь!

– От кого это?

– Собеседование… Его отменили. Они взяли на это место другую девицу. Которая вела метеопрогноз.

– Но она же круглая дура!

– Я знаю… Все знают… Но эта дура строит из себя звезду, ведь она выходит в эфир каждый день, ее мордашка уже примелькалась.

– Хм… Не понимаю, что ты прицепилась к телевидению! Почему тебе так хочется ишачить именно на телемагнатов?! Я уверена, ты бы прекрасно справилась и в печатной прессе.

– Хочу напомнить, что мой жених – один из этих телемагнатов, между прочим, – заметила я сухо.

– …а я, между прочим, всего лишь пять минут назад узнала о том, что вы собираетесь пожениться.

Ах, милая Соня! Она старалась найти слова, чтобы утешить меня. Конечно, она устала, пока часами трясла бедрами перед непрозрачным зеркалом, скрывавшим лицо клиента, но, несмотря на это, у нее хватило энергии, чтобы поддержать меня в трудную минуту.

– По крайней мере, тебе больше не придется быть Хотелкой.

– Кем-кем? – удивилась я.

– Разве Ребекка никогда тебе не рассказывала? Так она называет Ночных Красавиц, которые начинают вечер как девушки для сопровождения, а заканчивают его в номерах гостиницы «Отель де Шарм». Получается комбинация из слов «hot»[5] плюс «elle»[6], а все вместе – «hotel»[7], вот и получились «хотелки». Здорово придумано, правда?

Хотелки – это такие, как Соня. Они возбуждают желания мужчин днем, в своей кабинке, чтобы потом отдаться им вечером.

– Вот уж не знала, что она способна на литературные опусы, – съязвила я.

– И тем не менее. Однако для тебя уже все позади.

Как бы я хотела быть в этом уверена! Было бы здорово, если бы это собеседование позволило мне наконец закрыть дверь номера Жозефины, да и все другие двери «Отеля де Шарм», раз и навсегда. И опять стать просто Анабель. Ни Эль, ни Ночной Красавицей, ни уж тем более Хотелкой…

– Ты не будешь против, если я позвоню Дэвиду прямо сейчас?

– Нет, разумеется. Давай, звони! Мне уйти?

– Нет, останься!

Я остановила Соню, удержав за смуглую руку. Летом она быстро покрывалась бронзовым загаром, что очень ей шло…

– Не слишком ли он прихотлив, этот твой император массмедиа? – спросила подруга вскользь, когда я повесила трубку.

– Днем – никогда. Но вот сейчас… это странно, честное слово… Он хочет, чтобы я зашла к нему в офис.

– Прямо сейчас?

– Да. Он сказал, что ждет меня.

– Наверное, он приготовил тебе небольшую пресс-конференцию: «Анабель Лоран, вы собрались выйти замуж за Дэвида Барле, а вы, между прочим, по вечерам работаете девушкой для сопровождения… Как вы представляете себе совместную жизнь, удастся ли вам преодолеть пропасть, разделяющую ваши два совершенно разных мира?»

– Да ну тебя!

Мы наспех попрощались. Я, нагруженная пакетами с обновками, вскочила в такси и попросила отвезти меня в Порт-де-Севр. До сего дня мне удавалось только издали приблизиться к башне Барле. Сияющий небоскреб вздымался выше всех окружающих зданий вдоль окружного шоссе и вписывался в архитектурный стиль южной части столицы, доминируя в этом ансамбле. Он не соответствовал только личному вкусу Дэвида, отдающему предпочтение старинным зданиям. С близкого расстояния небоскреб казался еще более огромным и холодным, что я сразу почувствовала, как только вошла в помпезный вестибюль.

– Мадемуазель Лоран? – пухленькая блондинка подбежала ко мне сразу, не успела я сделать пару шагов. Видимо, она была предупреждена о моем визите. В ее лице было что-то лошадиное, впечатление усиливала прическа в виде конского хвоста, туго стянутого на затылке. – Меня зовут Хлоя. Месье Барле поручил мне проводить вас к нему в офис. Прошу за мной.

– Хорошо.

– На самом деле, – продолжила она с волнением, будто ее жизнь зависела от этого, – месье Барле попросил отвести вас в зал заседаний, он подойдет туда. В его кабинете сейчас совещание.

– Ну ладно.

Мне показалось, что меня насильно заперли в машинном трюме корабля, где Хлоя была всего лишь маленьким колесиком огромного механизма, от которого зависела его согласованная работа. Пока мы поднимались на лифте и шли до стеклянной двери зала заседаний, где она предложила мне подождать, она раз десять посмотрела на часы.

– Не хотите ли кофе? Чаю? Воды? Сока?

– Нет-нет, спасибо, не хочется.

– Хорошо. Месье Барле будет здесь буквально через… – решающий контрольный взгляд на ручные часики, – три минуты. Максимум через четыре.

– Замечательно, – я с трудом сдержалась, чтобы не рассмеяться.

Но, поразмыслив, поняла, что тут нет ничего смешного, ведь жизнь, где каждая встреча рассчитана с точностью до секунды, для бедной девушки – обычное дело, и не только для нее, но и для человека, с которым я собираюсь жить.

Я устроилась в красном кожаном кресле на колесиках, совершенно новом, в стиле хай-тек, как и все в зале, и взяла со стола какой-то экономический журнал. Вдруг я заметила чью-то тень за стеклянной перегородкой. Характерный смешанный запах ванили с лавандой достиг моего носа прежде, чем я успела его узнать. Только я подняла глаза от журнала, как в дверном проеме раздался голос:

– Эль! Собственной персоной! Какая честь для нас!

Обеими руками опираясь на трость, вошел Луи Барле и устремил на меня свой острый взгляд. На брате Дэвида был достаточно узкий, но, несмотря на это, очень элегантный, как и накануне вечером, модный костюм. У меня перехватило дыхание, видок у меня был, наверное, как у дохлой рыбы, или еще хуже, так как сухая любезная улыбка Луи стала просто приветливой, и он стер с лица выражение высокомерного пренебрежения, взглянув на меня по-доброму, с интересом, как в первые минуты нашего знакомства.

Но могла ли я доверять его доброму расположению? А вдруг он выследил меня, не сумев добиться моего согласия на свидание через Ребекку?

Я решительно направилась Луи навстречу и встала так близко, что ему не удалось бы избежать объяснений.

– Что вы здесь делаете?

– Что я здесь делаю?

Казалось, его забавляет, даже веселит нелепость ситуации.

Его появление, еще более неуместное, чем накануне вечером в галерее, взбесило меня. А он держал себя в руках, более того, он был настолько уверен в себе, словно каждой клеточкой тела осознавал свое абсолютно законное право быть здесь, в этом месте в данную минуту.

– Думаю, я достаточно ясно выразилась, отказавшись вам отвечать. Я занята сегодняшним вечером, как, впрочем, и все следующие вечера.

– Да, я все понял с первого раза.

По крайней мере, Луи признавал тот факт, что именно он стоял за этим приглашением. Я была вне себя от негодования, готовая вцепиться ему в глотку или вырвать из рук трость и ударить его по больной ноге.

– Ну… ну, объясните, зачем вы меня преследуете?

– Я вас не преследую, даю слово!

– Вы лжете! – возмущалась я, с трудом сдерживая гнев.

– Да успокойтесь! Хлоя сказала мне, что вы…

– О! Так вы оба тут!

Радостный голос Дэвида подавил мой накал. Я почти успокоилась, когда он вошел и осторожно обнял меня.

– Значит, представления уже не нужны. Ну и славно!

Для Дэвида все всегда было «славно» или «просто замечательно». Если он не употреблял одно из этих восторженных определений, значит, ситуация ему казалась посредственной или даже ужасной. Но в данный момент Дэвид искренне был рад видеть нас вместе.

Луи не разделял его восторга, он ловил мой взгляд.

– Да, пожалуй, что так.

– Ну вот, перед тобой – мой страшный и ужасный родственник, – положив руку на плечо старшего брата, Дэвид продолжал шутить: – Он же, по совместительству, директор по коммуникациям группы Барле.

– Директор группы? – растерянно пробормотала я.

– Да, единственной, которая у нас есть… и, похоже, самой успешной.

Луи крайне раздражало веселое настроение Дэвида, что бросалось в глаза, но при этом в присутствии младшего брата он был сдержан. Его скромное поведение сильно отличалось от развязных и самоуверенных манер, которые он демонстрировал накануне. Уважение служащего по отношению к начальнику, разумеется. Или комплексы старшего по возрасту к своему преуспевающему младшему брату.

Генеральный директор обратился к первому заместителю вполне деловым тоном:

– А теперь мне нужно поговорить с Анабель с глазу на глаз, если не возражаешь.

– Разумеется.

Луи церемонно поклонился, бросил на меня непроницаемый взгляд и наконец удалился, растворившись в глубине коридора. Его долговязый прихрамывающий силуэт благодаря особенностям освещения еще какое-то время отражался в больших стеклянных панелях.

У Луи Барле мускулистая, упругая задница. Тонкая ткань брюк превосходно облегает ее, подчеркивая идеальную выпуклую форму. Такую попку хочется ущипнуть, потискать, может быть, укусить или даже…

(Написано незнакомым почерком 06/06/2009.

Без комментариев!)

– Дорогая!

– Да?

– Присядь, прошу тебя.

Я послушно опустилась на край кресла и очутилась лицом к лицу с Дэвидом. В такой позиции мне оставалось только смиренно выслушать его, как и подобает покорной супруге.

– Я подумал об этой истории с твоим собеседованием и…

– Давай больше не будем об этом говорить.

– Нет, будем… Это надо обсудить. Я поговорил сегодня с Люком Доре, директором BTV. Он давно уже хотел вставить в вечернюю сетку вещания какую-нибудь передачу о культуре. Прайм-тайм по четвергам у нас зависает, мы теряем аудиторию. До сих пор я с ним не соглашался, но теперь готов дать ему зеленый свет.

Прайм-тайм, аудитория, зеленый свет – когда он так говорил, его работа казалась мне простой и веселой, как партия в подкидного. В этой игре Дэвид, кстати, всегда выигрывал, разумеется.

– Ну и что? – я сделала вид, что не догадываюсь, какой козырь он прячет в рукаве.

Дэвид взял меня за руку.

– А вот что, мадемуазель Лоран… Мне бы следовало сказать, мадам Барле… Имею удовольствие вам сообщить, что через несколько недель в эфир выходит новая передача на канале BTV под названием «Новости культурной жизни», и вы будете ее ведущей.

– Ты шутишь?

– Вовсе нет! Я достал кое-какие пробные записи, сделанные в Высшей школе журналистики, и показал их Луи. Ему понравилось.

– Но, Дэвид… Я никогда в жизни не работала в прямом эфире!

– Ну и что! Сделаешь, как девяносто девять процентов ведущих на телевидении: научишься по ходу.

Он отпустил мою руку и встал, словно по команде своей секретарши Хлои, в обязанности которой, по всей вероятности, входило следить за его расписанием.

– Название передачи, конечно, предварительное, если тебе не нравится, можешь придумать другое. А теперь мне придется тебя оставить, я и так уже на две минуты опаздываю. Мы вечером поговорим об этом дома.

Мой будущий супруг в очередной раз перевернул всю мою жизнь так, как я даже не смела и мечтать. А мой начальник только что оставил меня в одиночестве, даже не попрощавшись.

К несчастью для меня, то был один и тот же мужчина.

10

Никогда раньше электричка в Нантерр не казалась мне такой уютной, а путь из Парижа в пригород – таким коротким. Я позабыла все свои тревоги: и злонамеренные козни Луи, и не менее беспокоящие меня письма от моего анонимного мучителя. Кажется, я даже пару раз зачем-то глупо улыбнулась соседу напротив. Мне хотелось, чтобы мое блаженно-счастливое состояние перешло к другим пассажирам и каждый мог бы продолжить свой путь, закутавшись в облачко личного счастья. Впрочем, наверное, это было уж слишком…

За окнами вечерняя заря окрасила серые пригороды в ласковые оптимистические цвета, и даже мое захолустье показалось мне очаровательным.

У меня было такое прекрасное настроение, что я не зашла в комиссариат, хотя всю неделю собиралась это сделать, я даже забыла заскочить в булочную, чтобы купить маме сладости. Предложение Дэвида стерло из памяти все мои страхи, все опасения.

– Ничего, – сказала Мод, встречая меня у порога в своем стареньком халатике. – Я сделала мясное рагу по бабушкиному рецепту.

По ее виду нельзя было определить ни возраста, ни происхождения, но болезнь уже наложила свою печать: постоянно серый, нездоровый цвет лица, морщины, которые с каждым днем, казалось, становились все глубже, тяжелая поступь и медлительность в каждом движении…

Поначалу я испытывала угрызения совести, безуспешно стараясь скрыть свою радость перед ней. Я взялась помешивать рагу, наслаждаясь пленительным ароматом лаврового листа и муската, щекотавшим мне ноздри. Словно разделяя мое настроение, Фелисите, мурлыкая, терлась об мои ноги.

Я постаралась свести к минимуму рассказ о возможностях, открывшихся передо мной благодаря великодушному поступку Дэвида, но мама прекрасно знала мое положение и потому смогла оценить его по достоинству:

– Это замечательно, дорогая! Просто здорово…

Она прижалась к моей спине и обняла меня своими слабыми руками, такими слабыми, что мне почудилось, она обхватила меня, чтобы не упасть. Продолжая помешивать мясо, не отрывая глаз от густой кипящей подливки, я другой рукой ласково обняла ее.

– Да, конечно, но…

– …но?

– Мне неловко, что он делает это для меня.

– Почему?

– Ну, ты ведь понимаешь, мне же всего двадцать три года, я только что окончила университет, и тут вдруг – моя собственная передача, в вечерний прайм-тайм, на одном из самых популярных каналов во Франции. Ты только представь себе, как на меня будут смотреть, как оценивать, что подумают?

– Что кому-то иногда везет? – улыбнулась она, понимая, что ее предположение, по крайней мере, наивно.

– Нет, что кого-то проталкивают. И, поверь, если я не буду безупречна, меня заклюют!

Она прижалась щекой к моей спине, как делают дети, и сказала изменившимся от болезни и дрогнувшим от чувств голосом:

– Но ты будешь безупречной, Эль. Это точно!

– Ах, мама… – вздохнула я. – Хорошо бы, конечно, но, поверь, такого рода протекция, особенно в этой среде, обходится очень дорого. Вообрази, как озлобятся люди, когда подружка патрона ни с того ни с сего появится в эфире: зрители, комментаторы, критики, я уж не говорю о тех ведущих, которых из-за меня отодвинули в сторону. Я ведь сама от этого столько раз страдала.

Я вспомнила об эсэмэске с отказом в собеседовании, полученной несколько часов назад, но тут же выкинула это из головы. На близком расстоянии я чувствовала простой аромат розовой воды, постоянно сопровождающий маму. Он обычно оказывал на меня успокаивающее воздействие, но сейчас смешивался с запахом готовящегося мяса.

– Что касается меня, я не думаю, что это удача или счастливое стечение обстоятельств, – сказала она со всей твердостью, на которую еще была способна. – Если с тобой такое случилось, будь уверена, ты это заслужила.

– Хм…

– Ты говорила, что этому Люку, как там его, понравились твои работы?

– Да, по крайней мере, со слов Дэвида. Но у меня такое впечатление, что он просто хотел польстить своему патрону.

Мне же не случайно показалось, что мой жених был не в своей тарелке сегодня.

– Похоже, ты не слишком уважительно относишься к своему молодому человеку, – заявила она, стараясь, правда, произнести эти слова как можно мягче.

– К кому? К Дэвиду?

– Ты могла бы проявлять больше доверия к его мнению. В конце концов, ты же сама сказала, что он руководит крупным телеканалом. Если он считает тебя достаточно компетентной, чтобы вести передачу в эфире, не вижу причин не верить ему.

Я, онемев от неожиданного упрека, смотрела на маму вытаращенными глазами, потом перевела взгляд в глубину гостиной, где через полуоткрытую дверь виднелся старинный буфет, весь уставленный моими фотографиями, которые Мод собирала с особой тщательностью. Там как в мемориальном музее были собраны моменты моих детских мини-побед, школьных памятных событий, вплоть до дня, когда я закончила бакалавриат, и самое последнее фото – я в объятиях Сони с дипломом об окончании университета в руках.

– Так случается, дорогая. Это нормально, что у тебя есть сомнения, – опять начала она, взяв мои руки в свои, такие тонкие и легкие. – Но в том, что касается ответственности, а она лежит на его плечах, Дэвид не может позволить себе сомневаться. И он выбрал именно тебя.

Мама всегда находила нужные слова, слова утешения, слова, которые все объясняли. Как всегда в тех случаях, когда я настойчиво требовала отцовского тепла, его присутствия в своей жизни, но при этом единственное, что могла использовать в качестве моральной поддержки, – это старую выцветшую фотографию, на которой он держал на руках меня, толстощекого пухленького младенца. Фото датировалось временем исчезновения отца: конец 1987 года. Ричард Родригес, испанец по происхождению, прораб на стройке, за которого мама вышла замуж уже на склоне лет, может быть, от отчаяния. Он уехал в Квебек руководить каким-то строительным объектом якобы на несколько недель, но потом так и не вернулся. Призрак, фантом.

– Спасибо, мамочка…

Я обняла ее, прижала к себе, чтобы согреть своим теплом.

– Ой! Какая же я глупая! Я чуть не забыла про самое главное! – Я сжала ее потеплевшие, тонкие, как у подростка, руки.

– Что такое?

– Подожди…

Я побежала в прихожую, сняла с вешалки свою сумку, вынула оттуда продолговатый конверт и вернулась к ней, размахивая им в воздухе. Мод округлившимися глазами с удивлением смотрела на меня:

– Что это? Что?

– Пляши! – весело командовала я. – Это – твой годовой пропуск в Диснейленд.

– Что-о-о?

Она не знала, что выбрать: рассмеяться или отругать меня за плохое поведение. Я сделала вид, что наношу ей удары как шпагой этим листочком бумаги.

– Да нет же, нет! Это – наши билеты в Лос-Анджелес! Секретарша Дэвида мне передала их только сегодня!

– Билеты?..

– В Лос-Анджелес, мама… Тебе нужно поправить здоровье. Прямо скажем, здесь тебе ничего не светит.

Если я не перегибала палку, ей нравилось, когда я обращалась с ней запросто, так, как принято у нас между сверстниками.

– Ты бы видела выражение лица мадам Чаппиус, когда я ей сказала, что собираюсь этим летом поехать в Соединенные Штаты!

– Спорим, она тебе не поверила.

– Она решила, что я в самом деле свихнулась! Она сказала: «Ну ладно, посмотрим. Америка, так Америка…»

– Ты ей отправишь оттуда открытку!

– Ты тоже черкнешь пару строк! Она с ума сойдет от зависти, старая карга!

Мама схватила конверт и вытащила из него прямоугольник из жесткой бумаги, где были прописаны цифры, даты, какие-то коды. Пробежав его глазами, она спросила:

– Мы улетаем двадцатого июня?

Через два дня после моей свадьбы, подумала я. Эту информацию, столь важную для меня, я пока не решалась сообщить маме, я не могла поделиться с ней своим счастьем в то время, когда ее собственная жизнь была под вопросом.

Моя свадьба… даже для меня она пока не казалась реальной настолько, чтобы завести об этом разговор в своем окружении. Дэвид в те редкие минуты, когда мы были вдвоем, больше не вспоминал о ней, словно, получив мое согласие, посчитал, что дело решено и все последующее уже не имеет никакого значения, являясь лишь скучной формальностью. Организацией свадьбы занимался Арман, без лишнего шума, но так, чтобы все наилучшим образом устроилось к тому моменту, когда наступит долгожданный день. Он любезно взял на себя решение всех вопросов (рассылка уведомительных писем и приглашений, выбор цветов, составление меню праздничного обеда и прочее). Я только издалека слышала эхо подготовительной суеты. Что касается Сони, которая всегда совала нос во все подробности, то она, казалось, стеснялась расспрашивать меня о свадьбе, хотя та уже была не за горами. Зависть? Или обида, что я не сразу позвала ее быть моим свидетелем?

– Да, мы улетаем двадцатого. А что? У тебя на этот день другие планы? – спросила я как бы между прочим.

– А когда ты приступаешь к своей новой работе?

– В общем-то через три дня, во вторник. Девятого.

Она закрыла конверт, взяла мои руки в свои и посмотрела на меня решительно и серьезно:

– Я полечу одна.

– Ни за что! – возмутилась я.

– Ты не можешь лететь со мной. Ты только что приступишь к новой работе на телеканале.

– Но, мама, самолет вылетает в субботу. Какие проблемы?

– Будь благоразумной! Ты не можешь слетать на другой край земли и вернуться за выходные. И потом, для тебя это очень важно! Ты не можешь, только что устроившись, тут же взять отпуск.

– Но ведь это Дэвид резервировал билеты. А он, между прочим, мой начальник. Мама, если бы он считал, что так делать нельзя, он бы сказал. Или выбрал бы другую дату.

Хоть болезнь и ослабила ее, она все же оставалась моей матерью и могла заставить меня слушаться одним словом, одним взглядом.

– Нет, и еще раз нет… Ты остаешься здесь, доченька. Я полечу одна. Я смогу совершить перелет. Ты не думай, я справлюсь.

Она произнесла эти слова твердым и уверенным тоном, не пытаясь драматизировать события.

– Я переживаю не только по поводу перелета…

– Постой, не ты ли говорила, что клиника, куда ты меня отправляешь, самая замечательная на свете и что с того момента, как я прибуду в аэропорт, ко мне направят медсестру, которая будет заботиться обо мне?

– Да, я… – вздохнула я, виновато потупив глаза. – Это действительно замечательная клиника, она входит в топ лучших в мире. Там лечится и обследуется весь Голливуд, все сливки общества, даже, по крайней мере, два президента Соединенных Штатов проходили в ней курс лечения.

– И что? Ты думаешь, со мной там может случиться что-нибудь плохое?

Нет, конечно. Единственное, что могло с ней случиться, это – исцеление. Увы, в клинике Макса Фурестье в Нантерре, как бы врачи ни старались поставить маму на ноги, надежда на чудо угасала с каждым днем.

– В любом случае не мне тебе напоминать, как это бывает: если ты счастлива, то и мне хорошо. Если мне хорошо, то и ты…

Она не закончила фразу, скорее всего, боялась сглазить. Ей не хотелось заглядывать далеко в свое будущее, она предпочитала теперь мечтать о моем, отныне более радужном. Ну и я не стала настаивать, предпочитая отложить продолжение серьезного разговора на потом.

Рагу, судя по пряному аромату, наполнившему кухню, можно было подавать на стол. Мне показалось, что аппетит у мамы стал гораздо лучше, чем накануне. У меня словно камень с души упал, когда я увидела, с каким удовольствием она поглощает мягкое сочное мясо.

– Ты смотрела сегодня свою корреспонденцию?

Я еще не успела заявить на почте об изменении места жительства.

– Нет, а что? Разве есть что-нибудь особенное?

– Да нет, все как обычно – счета, реклама, проспекты… Ах нет, вспомнила…

Она вдруг неожиданно проворно поднялась и засеменила к круглому столику в прихожей.

– Тебе пришло странное приглашение.

– Почему «странное»?

Мой вопрос, как и вилка с кусочком мяса, зависли в воздухе.

– Потому что тут нет адреса на конверте, только твое имя.

Иначе говоря, белый конверт положили в почтовый ящик, минуя почту. Тот, кто взял на себя труд привезти письмо сюда, очевидно, точно знал не только о том, что моя почта приходит на мамин адрес, но и то, что я бываю здесь регулярно. Этот неизвестный так же сведущ, как и анонимный автор записок из дневника, мелькнула у меня мысль.

Я не ждала ни от кого писем. Если бы Дэвид хотел сделать подобный сюрприз, он ни за что не стал бы присылать писем сюда.

Вернувшись к столу, Мод протянула мне конверт. Я едва на него взглянула, как внутри все похолодело. Я застыла, сжимая в руках бумажный треугольник.

– Что-то не так? – удивилась мама.

– Да нет, все нормально…

Такую бумагу серебристого цвета с блестками выбирают обычно для праздничных уведомлений о свадьбе или рождении ребенка, а также пишут на ней приглашения на вернисаж или премьеру в театре.

Самое ужасное – я узнала тот тип бумаги, что и в моем дневнике «сто-раз-на-дню», как называла его Соня. Можно ли поверить в простое совпадение? Этот цвет и фактура встречаются довольно редко.

– Так ты его не прочтешь?

Конверт не был заклеен, значит, любой мог его открыть и ознакомиться с содержимым письма до меня. Даже не представляя, о чем там могла идти речь, я содрогнулась от ужаса от одной только мысли о том, что его могли уже прочитать.

Я заглянула в конверт. Внутри сразу бросилась в глаза пластиковая магнитная карта для открывания двери гостиничного номера. Прочитав на одной стороне логотип слишком хорошо известного мне заведения, я чуть не хлопнулась в обморок: гостиница «Отель де Шарм».

Так, значит, об этом ему тоже известно…

Поскольку ни одна из комнат гостиницы не имела номера, узнать, к какой именно принадлежит магнитный ключ, не представлялось возможным. Когда прошел первый шок, то первая мысль, пришедшая мне в голову, состояла в том, что без этой информации ключ бесполезен, им нельзя воспользоваться.

Я уже много раз занималась сексом в этой гостинице, но ни разу пока не испытывала оргазм. Так что я пока еще не расплатилась с таинственными призраками плотских утех, блуждающими под этой крышей. Ну и что из того?

(Написано незнакомым почерком 07/06/2009

Что он может об этом знать? Он что, все время держит свечку у моей киски, чтобы так рассуждать? Какое ему дело до того, что я чувствую, а что – нет!)

К обратной стороне письма была приложена записочка на розовой бумаге. Я испытала некоторое разочарование, обнаружив, что она написана совсем другим почерком, чем таинственное послание, адресованное моему телу.

Дорогая Зэль,

Сегодня вечером, в десять часов.

Не опаздывайте!

Не берите с собой мобильный телефон.

Этот почерк мне показался более ровным, спокойным и правильным, чем тот, другой. Этот точно принадлежал человеку уравновешенному, хладнокровному, а тот, первый, свидетельствовал о характере импульсивном, тревожном, пресыщенном жизнью.

– Что, плохие новости? – мама встревожилась, увидев, что я побледнела.

Кроме письма и записки в конверте находился еще лист плотной белой глянцевой бумаги. Изучив его, я поняла, в чем дело, и смогла ответить маме, почти ничего не придумывая:

– Да нет… Но ты права, это действительно приглашение.

Белый картон содержал слова, напечатанные типографским способом. Всего одна фраза – ровно посередине чистого листа, неотвратимая, как гром после молнии:

1 – ТЫ СВОЕ ПОЛЮБИШЬ ТЕЛО.

Я не могла не обратить внимания на аналогию этой формулировки с текстом десяти заповедей. Когда-то, во время учебы в университете, я посещала семинарские занятия, где мы изучали литературные формы, используемые в Библии: проповеди, притчи, псалмы, а также Скрижали Завета, данные Моисею Богом.

– Приглашение? И куда же?

Мод свято соблюдала мое право на личную жизнь и старалась не вмешиваться, если видела, что мне это неприятно. Такая позиция мне позволила до сих пор откладывать ее знакомство с Дэвидом, хотя она и сгорала от любопытства.

– На… костюмированный бал.

– Да что ты? Это же здорово! Твоя школа организует такое мероприятие?

Мне пришлось импровизировать на ходу:

– Да, директор лицея живет здесь неподалеку. Наверное, он решил, что мне будет приятно, если он вручит приглашение мне лично.

– Не похоже, что ты обрадовалась, – заметила она как бы между прочим, наливая себе полстакана красного вина.

– Ты же знаешь, эти шумные праздники… мне никогда не нравились.

– Иди-иди! Хоть немного развлечешься.

Если уж собственная мать мне советует…

В этот раз мне более или менее было ясно имя отправителя. Кто же, если не Луи Барле, мог пригласить меня в номер известной гостиницы ради услуги, которую он уже оплатил? Но что больше всего поразило меня, так это то, что он мог оказаться тем самым анонимом, который несколько недель подряд истязал меня скабрезными посланиями. Итак, он – тот самый человек, подкинувший мне дневник. Тот самый извращенец, который вбил себе в голову, что обязан заниматься моим половым просвещением. «Кто его заставляет писать мне свои дурацкие письма?» – этим вопросом я задавалась тогда, на вернисаже, стоя с ним лицом к лицу. Теперь я знаю твет…

В какой-то момент я вспомнила сцену, произошедшую в этот же день чуть раньше, когда мы с Дэвидом и Луи разговаривали в зале для заседаний, расположенном на самой верхушке башни Барле. Их башни. Видя вместе братьев Барле, я не могла отделаться от странного чувства, не то чтобы неприятного, скорее, я ощущала некую противоестественность в том, что вижу их вместе, кто-то из них был лишний в этом зале, но я не могла определить, кто именно. Словно, стоя рядом, они предоставляли возможность ярче обнаружить то, что их отличало друг от друга. Я вспомнила руки обоих братьев – рука Дэвида, зажатая у запястья в белый шелковый манжет, и рука Луи, утонченная, с татуировкой в виде какого-то текста, который мне пока не дали увидеть целиком.

Эта загадка так и осталась неразгаданной, так как неожиданный звонок у калитки отвлек меня от этих мыслей. Я не успела оглянуться, как мама проскользнула к окну, привлеченная назойливым перезвоном, действовавшим ей и мне на нервы.

– Это Фред, – лаконично сообщила она.

– Что ему надо?

– Он хотел забрать свои вещи из твоей комнаты.

– Так он предупреждал, что придет?

– Ну, да… Он сказал, что как-нибудь зайдет вечерком.

Мой бывший ничего не предпринимал до того момента, когда мог быть уверен, что встретится здесь со мной. Фред позвонил опять, казалось, он теряет терпение.

– Спускайся в погреб, – шепнула мама.

– Что?

– Спускайся в погреб, говорю. Он не будет тебя там искать.

– Я не собираюсь прятаться. Я больше его не люблю, вот и все…

– Тебе сейчас только скандала не хватает, – устало выдохнула она.

Но Фред не стал дожидаться приглашения, открыл калитку и подошел к дому. Его тень маячила за стеклом входной двери, в трех метрах от нас.

– Анабель!

– Спускайся скорее! – шептала мне мама.

– Анабель, я видел, что ты дома. Открой!

– Прекрати, мама, это смешно!

Теперь он дубасил кулаком прямо по стеклу.

– Открой, сука! Это я!

Мама металась, охваченная паникой и гневом.

– Ты меня еще помнишь? Я тот парень, которого ты отшвырнула как дерьмо!

Увидев, что я потянулась к ручке двери, мама шлепнула меня по руке:

– Анабель! Я запрещаю тебе открывать! Он же пьян!

Действительно, ругательства, изрыгаемые хриплым, грубым голосом, не оставляли сомнений: Фред явно был не в себе.

– Мне надо поговорить с тобой… – он немного смягчил тон. – Дай мне пять минут, Эль. А потом я оставлю тебя навсегда, живи как хочешь! Пять минут, всего пять… Эль…

– Фредерик, она не хочет с тобой разговаривать.

Вмешательство больной женщины поставило его в тупик, он почти угомонился и сказал примирительным тоном:

– Мне жаль, Мод… Я не хотел вас напугать. Просто я хочу, чтобы Анабель мне сама сказала это в глаза.

– Что она должна тебе сказать, сукин сын?

– Что все кончено…

– Я сама могу тебе это сказать: все кончено! – надтреснутым голосом еле выговорила она, исчерпав свои силы. – И хорошо, что кончено!

Несколько минут тишины стали ей ответом, но потом, переварив сказанное, он возмутился вновь:

– Почему вы так говорите?

– Потому что это – правда. У нее есть другой. И получше.

Я умоляла ее взглядом ничего не рассказывать дальше.

– И кто же это?

Пока она изводила оцепеневшего и распластанного по матовому стеклу парня рассказами о Дэвиде, о моей состоявшейся карьере, о моем новом доме, похожем на дворец, о счастье, которое, само собой разумеется, меня ожидает, но с другим, мои мысли где-то блуждали и, в конце концов, вернулись… к конверту с приглашением.

Неожиданное появление Фреда помешало мне сразу насторожиться и почувствовать, что конверт гораздо тяжелее, чем можно было бы ожидать. Я перерыла все содержимое, вытащила оттуда все бумаги и нашла на самом дне большой, с зазубринами, ключ, гладко отполированный от времени и долгого использования. Ничто не говорило о том, что именно этим ключом можно было открыть. Непонятно также, чего от меня ожидали сегодняшним вечером. Странной казалась также ошибка в моем имени: Зэль.

Однако теперь я была полна решимости, как парень с той стороны двери был полон отчаяния, что должна ответить на приглашение и пойти на встречу. Но как? Ускользнуть незаметно не было никакой возможности.

11

Во время моей учебы в университете один наш преподаватель на занятиях по журналистике утверждал, что любое высказывание несет в себе истину, даже вранье. Поэтому интересно попробовать хоть раз в своей жизни обнаружить залегающий в глубине пласт истины, соскоблив налет банальных слов, составляющих фразу, то есть понять, что именно стоит за словами, в чем истинный смысл написанного.

– Когда видишь немножко больше, чем написано, начинаешь читать между строк, вникать в суть, – вещал он с кафедры, закручивая кончики своих усов а ля генерал Дуракин. – Слова набирают страшную силу. Они являются тем, что вы ощущаете. Они становятся вашими чувствами, сливаются с вами воедино.

По правде говоря, я никак не могла сформулировать причину того, что весь сегодняшний вечер заставляло меня дрожать как в лихорадке. Может, в желудке завелись лягушки? Или кошки скребут на душе? Или мурашки по спине бегают? А скорее всего, вся эта живность в одночасье одолела меня, и от этого нашествия темных сил мне было не по себе.

Фред, ворча себе под нос, наконец убрался восвояси, пообещав, однако, вернуться, чтобы переговорить со мной с глазу на глаз. После его ухода я стрелой помчалась на электричку, прихватив с собой серебристый конверт, а также его старшего брата – блокнот с отрывными страничками.

Я удобно устроилась в полупустом вагоне, тогда как в противоположном направлении переполненные поезда везли из столицы в пригород усталых жителей окраин. Мобильная связь работала отвратительно, мне пришлось сделать несколько попыток, чтобы дозвониться Ребекке. В конце концов, уговаривала я саму себя, – именно она навела старшего Барле на меня. Потом я стала названивать непосредственно Луи на его рабочий телефон. Бред какой-то! Наверное, я сошла с ума! Фелисите, кстати, осуждала меня неодобрительным мурлыканьем, свернувшись калачиком в своей переноске.

У Ребекки я попала на автоответчик. На телефоне Луи неприветливая секретарша сухим голосом сообщила, что ее начальник уже ушел с работы.

– Не могли бы вы дать мне номер его мобильного телефона?

– Нет, к сожалению, я не уполномочена соединять его с кем-либо, – сухо, но корректно отказала она.

– Послушайте, я прекрасно понимаю, что вы по долгу службы охраняете его частную жизнь, но меня только что пригласил на работу сам Дэвид Барле. Если не верите, можете спросить у Хлои.

– Что вы! Я не сомневаюсь в ваших словах, но я не уполномочена…

– Ладно! – разозлилась я, прервав ее заученный речитатив. – Я поняла. Но я хочу сказать, что я…

Подружка ее начальника? Его будущая жена? Как переубедить ее и при этом не хвастаться, не задирать нос перед девушкой, которая, вполне возможно, так же, как и я, живет где-нибудь в захолустье, на окраине столицы?

Тем не менее я заявила:

– …ведущая новой программы в прайм-тайм по BTV.

…не будучи уверена, что эта версия не окажется худшей из всех.

– Но я ничего не могу сделать, – тоскливо пролепетала она, терзаемая, возможно, страхом потерять работу и… опасениями восстановить против себя начальника своего начальника. – Мне, честное слово, очень жаль!

Поезд въехал в туннель, соединяющий район Дефанс с собственно Парижем, и наш разговор, полный драматизма, на этом прервался. Мне захотелось поделиться своими проблемами с Соней, но связь так и не появилась.

На каждой станции я отмечала, что уверенности во мне становится все меньше и меньше. Если я поеду в «Отель де Шарм», то признаю тем самым, что подчиняюсь правилам порочной игры, навязанной мне Луи Барле с момента нашей первой встречи. Даже, пожалуй, еще раньше, лихорадочно думала я, сообразив, что первые непристойные записки от него стали приходить еще до того, как я встретилась с Дэвидом. Но если я его отвергну, вполне вероятно, он возьмет и расскажет Дэвиду все, что знает обо мне. Да еще этот дневник, который я постоянно ношу с собой, содержащий записи интимных отношений вплоть до мельчайших деталей, причем написанные от первого лица. Получается, раз уж он при мне, значит, я и есть его настоящий владелец и автор того, что там написано.

Иначе говоря, если сначала затеянная им игра смахивала больше на шантаж, то теперь к ней прибавился штрих, о котором несколько дней назад я и не догадывалась, а именно – любопытство. Именно это я увидела в загадочном послании от Луи, почувствовав в его призыве едва заметный оттенок досады и негодования.

– Добрый вечер, мадемуазель. Дэвид просил меня предупредить вас о том, что сегодня вечером он не приедет к ужину.

Свет горел только в окнах первого этажа особняка Дюшенуа, излучая характерную для старинной постройки спокойную тишину. Арман стоял на ступенях парадного подъезда с кухонным полотенцем в руках, всем своим видом показывая, что его застали врасплох в неподходящий момент, когда он был занят приготовлением пищи.

– А, ну ладно…

Я очень расстроилась, потому что вправе была рассчитывать, что мой друг лично предупредит меня об этом, однако потом, увидев три неотвеченных вызова на своем мобильнике, поняла, что он и пытался, но помехи со связью не дали ему такой возможности.

Наконец я позволила Фелисите выбраться из переноски, перехватив суровый взгляд старого слуги. Кошка неспешно и осторожно сделала первые шаги по мраморной плитке, не отрывая носа от пола. Она принюхивалась к незнакомой обстановке, конечно, тут же учуяв следы Синуса и Косинуса.

– Встреча с корейскими партнерами, скорее всего, затянется надолго, он советовал вам не ждать его.

– Понимаю. А не перекусить ли нам чего-нибудь? – спросила я, словно Арман был моей подружкой, заглянувшей в гости поболтать.

– Это предусмотрено. Если вы голодны, пройдемте на кухню, там все готово.

– Я не просто голодна, я умираю от голода.

Конечно, это была ложь. Наш с мамой ранний ужин все еще лежал грузом в желудке, и идея второго ужина не слишком меня вдохновляла. Но я подумала, что веселое настроение в данный момент, пусть даже напускное, – это единственное спасение от раздиравших меня мрачных мыслей. Зато мне не пришлось огорчаться из-за своей хитрости, когда я обнаружила под металлическими колпаками наши две тарелки с еще дымящимся блюдом.

– Тигровая креветка Гамбас в соусе с шампанским, – торжественно объявил Арман.

Этот рецепт дал ему шеф-повар из ресторана «Ле Дивелек»! Я не верила своим глазам, глупо улыбаясь, как маленькая девочка в рождественское утро. Как это мило с его стороны, как душевно и искренне!

– Дэвид решил, что вам это понравится.

– Это… это просто замечательно! Спасибо!

Не в силах сдержать щенячий восторг, я чмокнула его в пергаментную сухую щеку. Он сдержанным жестом пригласил к столу, где на идеально украшенных лимоном и зеленью тарелках нас ожидали ароматные золотистые креветки.

– Приступим? – предложил Арман, покраснев от смущения.

– Приступим!

Божественный вкус блюда восхитил меня почти так же, как недавно в знаменитом ресторане «Ле Дивелек». Я подумала, что вместо того, чтобы в безвестности проводить дни в услужении семейству Барле, Арман вполне мог бы держать ресторан и прославиться как искусный повар. Однако, глядя, как он с блаженной улыбкой смотрит на свое кулинарное чудо, я передумала затрагивать эту тему.

– Не знаю, заметили ли вы, что в последнее время я получаю много писем, точнее, записок от анонимного автора.

– Анонимного автора?

– Такие маленькие листочки с дырочками, вырванные из блокнота, сложенные вчетверо, присланные на мое имя… Вы всегда их оставляете для меня на консольном столике, вместе с остальной почтой.

– Ах, да, – видно было, что он с трудом подбирает слова. – Я их заметил, но поскольку стараюсь не вмешиваться…

– Все правильно, Арман, я не в претензии, – успокоила я его, – У меня нет сомнений в вашей корректности. Просто мне интересно, не заметили ли вы что-нибудь необычное в этом… или, может, вы говорили об этих письмах с нашим почтальоном?

– Да, я его спрашивал. Он сказал, что отвечает только за письма с марками и обратным адресом. Тот, кто вам отправляет эти письма, должно быть, сам кладет их в наш почтовый ящик. Если хотите, я мог бы, когда у меня есть время, посмотреть, кто этим занимается.

– Это было бы очень любезно с вашей стороны. Конечно, я хочу.

– Вы полагаете, что есть необходимость сообщить об этом в полицию?

– Пожалуй, нет… Не думаю, что следует пойти так далеко.

…и дойти до Луи, подумала я про себя.

Беседа протекала в доверительном тоне, и я подумала, что можно воспользоваться ситуацией и поговорить по душам.

– Арман, вы хорошо знаете Луи?

При упоминании имени старшего брата его хозяина брови преданного слуги едва заметно дернулись к переносице, обозначив на лбу морщины и придав лицу неожиданно серьезное выражение.

На втором этаже раздался приглушенный топот множества лап, что могло означать лишь одно: мопсы Дэвида и моя киска только что познакомились. Ни визгов, ни рычания, значит, они играют.

– Почти так же хорошо, как и месье Дэвида. Как вам известно, я служил еще у их родителей. Не хвастаясь, могу сказать, что я видел, как они выросли, оба брата.

– А как вы думаете…

Я умышленно остановилась, подвесив в воздухе свой вопрос, чтобы посмотреть, как изменится выражение его лица, какое неудобство или, возможно, беспокойство вызовет мой интерес.

– Да?

– Как вы думаете, были ли у Луи причины недолюбливать своего брата?

– Моя мама всегда говорила так: «Покажите мне хоть одну семью, где братья и сестры никогда не ссорятся между собой».

– Трудно с этим спорить, – согласилась я, не дав ему возможности отклониться от темы. – Но, может, было что-то… особенное?

Мой вопрос не удивил его, скорее, смутил, привел в некое замешательство. Он не торопился с ответом. Сначала налил себе еще немного белого вина, сделал несколько глотков, потом только решился заговорить. Его крупный нос с красными прожилками, а также изрядное количество пустых бутылок из-под «Пулли» и «Монтраше», замеченное мною в гараже, свидетельствовали о его склонности к крепким напиткам. Может, даже чрезмерную.

– Нет смысла вам рассказывать про Луи и Дэвида, если вы ничего не знаете об Андре Барле…

– Так расскажите о нем, – попросила я, ободряюще улыбаясь.

Еще пара глотков фруктовой наливки, и он наконец приступил к долгому рассказу. Я внимательно слушала его, улавливая издалека приглушенное шуршание песчинок в песочных часах. Когда последняя песчинка упадет в нижнюю чашу, я и сама упаду в объятия Дэвида, моего супруга.

– Чтобы понять, кто такие братья Барле, – начал Арман свое повествование, – нужно знать, с чего начинал их отец. А начинал он практически с нуля. После войны он унаследовал маленькую, находящуюся на грани краха фабрику по производству деревянной мебели, недалеко от Нанта. Ей удалось устоять в этот трудный период только благодаря тому, что там изготовляли сосновые гробы скверного качества, но клиенты в те времена были не слишком требовательны.

Я содрогнулась, представив себе кривоватые траурные изделия из мягкой древесины, не придав особого значения намеку на черный юмор, обычно не свойственный моему собеседнику.

– Гробы?

– Представьте себе. Ни у кого тогда не хватало средств на новую мебель, а вот гробы, поверьте мне, на них тогда был огромный спрос.

Сколько же лет было Арману во время войны? Он на вид не так стар, чтобы помнить ужасы оккупации…

– Но Барле так и не разбогатели на похоронном сервисе? – робко заметила я, в надежде, что Арман не станет опровергать мое предположение.

– Нет! Пьер, отец Андре, тогда уже начал менять профиль деятельности. От дерева он мало-помалу перешел к производству бумаги. А от бумаги – к типографии и издательскому делу. Он инвестировал деньги в несколько местных изданий, особенно, и, как поговаривали, в тесном сотрудничестве с оккупантами, в газету «Салют».

– Вот как? А что случилось после освобождения?

– Отец и сын быстро сориентировались и, должно быть, дали на лапу кому надо, потому что как по мановению волшебной палочки «Салют» незадолго до освобождения вдруг превратился в «Освобожденный край» и стал главным печатным органом движения Сопротивления на западе. Кстати, в это самое время Пьер сделал своего сына директором газеты.

Образ владельца региональной газетенки никак не вязался с фигурой Дэвида Барле, главы гигантской медиаимперии. Что могло произойти такого значительного, чтобы перенести семейство Барле с берегов Луары на берега Сены? Возвысить от мелкого бизнеса до уровня Парижской фондовой биржи?

– Андре быстро доказал, что способен на большее, по сравнению со своим отцом, – продолжил Арман.

– Каким образом?

– Он начал с того, что воспользовался связями своей семьи с НСС…

Я быстро вспомнила курс истории и расшифровала для себя: НСС, Национальный совет Сопротивления, – временная организация, осуществлявшая руководство в стране после падения режима Виши.

– …и скупил одну за другой все газеты региона, открыто сотрудничавшие с оккупантами. За бесценок, разумеется.

– Таким образом, число их подписчиков и читателей многократно возросло, – предположила я.

– Совершенно верно. Причем в объеме, о котором старик Пьер не смел даже и мечтать. В начале пятидесятых годов «Освобожденный край», переименованный в просто «Край», стал ежедневным рупором всех западных департаментов страны. Заметьте, я говорю о тех временах, когда телевидение практически отсутствовало, а радиостанций было не больше двух на всю страну. Каждое утро его газету читали миллионы. Одна-единственная колонка или статья могли создать или, наоборот, разрушить репутацию любого. Бюджет быстро наполнился и достиг колоссальных размеров.

С этого момента продолжение истории легко можно было предугадать.

– Предполагаю, что после этого он продолжил политику поглощения?

– Так и есть. В 1956 году умер Пьер. А Андре продолжал скупать все, что мог позволить ему его кошелек: газеты, журналы, но также и радиостанции, а в восьмидесятых, вы знаете, наверное, прошел всплеск вещания на FM-диапазоне. В девяностых он покупал уже телевидение… В середине семидесятых группа покинула Нант и переехала в Париж. До того, как Дэвид построил башню, группа располагалась на улице Миромесниль в здании Арт-Нуово. Журналисты прозвали его «Судно» из-за круглых окошек, похожих на иллюминаторы в борту корабля.

Сага по-французски знает немало примеров взлета таких семей: семья Эрсан, семьи Арно, Пино и Лагардер… захватывающая история династии Барле тоже стоит в этом ряду. Но мне не терпелось узнать больше о последнем поколении.

– А братья Барле, что с ними?

– Тут я как раз к этому и подхожу, Анабель. Андре с детства вбил им в голову тот факт, что один из них должен унаследовать его дело. Он вел себя с сыновьями не как отец, он был их арбитром.

– Арбитр? Вы хотите сказать, что…?

– Когда немного подрос младший, Дэвид, отец объявил им, что с этих пор между ними начинается соревнование, и тот, кто окажется сильнее и лучше, унаследует его империю. В расчет принималось все: школьные оценки – в первую очередь, разумеется, но также и спортивные результаты, количество друзей, популярность и тем более успех среди девушек. Словно он на доске записывал очки на счет каждого из братьев. А возможно, так и было. В детстве и юности они только и знали, что тесты, экзамены, другие проверки, чтобы выяснить, кто из них более другого достоин взять скипетр из рук отца.

Вот что я думаю: а если, желая сравниться в довольно специфической сфере завоевания успеха у женского пола, Дэвид и Луи в те времена пробовали мериться силами в одной постели? Может, они занимались любовью втроем или устраивали оргии?

А вдруг два брата, договорившись между собой, занимались сексом одновременно с одной женщиной? Я представила себе, как один погружает свой член в ее лоно, тогда как другой в ту же минуту использует ее рот, потом они меняются, пробуя все новые позы, и доводят ее до оргазма, какого она раньше никогда не испытывала. Эта мысль вызывает у меня отвращение вплоть до тошноты.

(Написано незнакомым почерком 07/06/2009.)

С этими словами Арман опустил голову и замолчал. Похоже, он сам был сильно опечален историей, которую с такой искренностью мне рассказывал.

– Это ужасно, – согласилась я, не сдерживая эмоций.

– Гортензия всегда стремилась сгладить последствия их открытого соперничества. Бывали случаи, когда по этому поводу она ругалась со своим мужем. Но ничего не менялось. Андре их натравливал друг на друга, как двух глупых щенят.

– Но ведь должен был наступить момент, когда они успокоятся. Отец, в конце концов, сделал свой выбор, разве нет?

Он кивнул, но по его печальной усмешке я поняла, что то, что могло бы положить конец дуэли между братьями, так ничего и не решило.

– Да, как раз незадолго до своей смерти. Возможно, это был действительно несчастный случай, но Андре, мне кажется, предчувствовал что-то ужасное.

Сомнения Армана в обстоятельствах смерти Андре Барле не ускользнули от моего внимания, но я решила воздержаться от лишних расспросов.

– Так они продолжали соперничать?

– Еще как! Приняв руководство группой, Дэвид занял прочное положение, но они продолжали выпендриваться друг перед другом: у кого самая симпатичная девушка, у кого самые дорогие часы, кто успешнее сыграл на бирже, удачнее вложил деньги и тому подобное. Андре так скоропостижно скончался, что не успел дать финальный свисток к завершению поединка. Судья умер, не дав сигнал об окончании матча, который затянулся на годы, да и сейчас продолжается при каждом удобном случае. Бедняги, они доведут себя до изнеможения в вечном споре.

– Ни один из них никогда не признает себя побежденным, а соперника – победителем, не так ли?

– Боюсь, что так, – согласился он хмуро.

Однако теперь, объявив о своей скорой свадьбе, Дэвид, похоже, был готов окончательно отправить Луи в нокаут. Если в скором времени у нас родится ребенок, то победа окажется у Дэвида в кармане, что бы там ни говорил его конкурент. Именно потомство Дэвида со временем составит основу семьи Барле. И это станет окончательным подтверждением преимущества младшего брата.

Тот факт, что Луи, проигравший в затянувшемся противостоянии, любезно согласился принять жалованное ему место директора по коммуникациям, несолидную должность по всем показателям, довольно странен. Как он мог смириться с таким ничтожным положением? Или он лишь делает вид, что всем доволен? Может быть, его коварный план ради того, чтобы взять наконец реванш, и заключается в том, чтобы меня подставить? Думая об этом, я вспомнила исходящую от его долговязой фигуры энергетическую ауру, которая обволакивает и поглощает, стоит только постоять с ним рядом.

– Вот так история …

Арман, вскинув черные брови домиком, посмотрел на меня в ожидании, видимо, он рассчитывал на другую реакцию с моей стороны. А что я могла ему сказать? Что я теперь чувствую себя как обычный трофей, уготованный победителю состязания? Как веревка, которую тянут на себя участники игры в перетяжки? Как футбольный мяч в момент штрафного удара?

Я постаралась избавиться от страшных картин, невольно возникших в моем сознании, и вместо них воскресить в памяти самые яркие воспоминания наших с Дэвидом отношений, знаки искренней любви с его стороны, вплоть до того сказочного путешествия на барже по Сене. Хоть жениха не было рядом со мной в эту минуту, я знала, что он желает мне только добра.

– Дэвид по-настоящему меня любит, – сказала я дрожащим голосом и, кажется, невпопад. – И я его тоже.

– Что ж, искренне рад за вас обоих.

Надо же… я только что откровенно призналась в своей любви к Дэвиду почти незнакомому человеку и при этом не нашла в себе смелости рассказать собственной матери о предстоящем замужестве… Пытаясь оправдаться перед самой собой, я уговаривала себя, что только внезапное появление Фреда помешало мне сделать признание, что как раз сегодня вечером я была готова все ей сказать. Но мне так и не удалось убедить себя окончательно. Я чувствовала себя посторонней на этом празднике под названием «лучший день моей жизни», в подготовке которого мне не пришлось даже принять участия.

Ход моих мыслей прервал звонок мобильника. Я посмотрела на экранчик и дрожащими пальцами открыла присланное сообщение. Две фотографии были вложены в приложение: на первой меня сфотографировали, когда я входила в «Отель де Шарм», на второй, сделанной несколькими часами позже, судя по наступившим сумеркам, когда я оттуда выходила. Снимали меня с одной и той же точки. Тот, кто нажимал на кнопку фотоаппарата, выслеживал меня. Я была одета так же, как в тот вечер, когда впервые встретила Дэвида, я в этом нисколько не сомневалась. Тот, с кем я провела время в гостинице, был его старый приятель Маршадо. Меня бросило в дрожь.

Кроме фотографий в послании не обнаружилось ничего, ни строчки. Однако намек был ясен без слов: меня ждали на том же месте. И не через пару часов, а прямо сейчас.

12

В этот вечер гостиница «Отель де Шарм» показалась мне тихой, романтической и элегантной.

Есть еще одна литературная игра, которую часто предлагал нам усатый профессор в университете. Поглаживая свой лысый череп, он нас поучал: когда описываешь любую вещь, место, человеческий тип, ситуацию, да что угодно, надо стараться использовать не больше трех качественных прилагательных. «Этого вполне достаточно, – уверял профессор. – Ваш текст не должен быть перегружен изобразительными элементами. Лучше три тщательно продуманных прилагательных, чем долгие туманные метафоры».

Отель располагался совсем близко от моего нового места жительства, буквально в трехстах метрах, не больше. Пришлось подниматься вверх по улице Ларошфуко, но, несмотря на крутой склон, мне понадобилось совсем немного времени, чтобы прийти куда нужно. По дороге попадались яркие витрины многочисленных в этом районе музыкальных лавок, но я на них даже не взглянула.

В месте соединения крутого спуска с улицей Пигаль образовывался острый угол, выходящий на небольшую треугольную площадь. На обращенном к югу холме, высшей точке пространства, располагался, зажатый другими зданиями, «Отель де Шарм». Что поражало с первого взгляда, так это очень узкий фасад гостиницы – всего по два окошка на этаж, на пяти уровнях. Каждое окно, огражденное перилами, украшали контейнеры с кроваво-красными цветами.

Поспешно одевшись, я убежала из дома безо всяких объяснений, сказав Арману, что это просто каприз. Когда я, запыхавшись, примчалась ко входу в отель, в ту самую минуту в телефонной будке, где можно звонить по карте (архаизм, конечно, но мило), вдруг раздался звонок. Я сняла трубку с синего аппарата, всматриваясь между делом в окружающее пространство в надежде разглядеть в темноте предполагаемого наблюдателя. Не могу сказать, что, вовлеченная против воли в дурную шпионскую историю, я чувствовала себя уверенно.

– Алло?

За телефонной будкой на маленьком пятачке пристроились три рахитичных деревца, грабы[8], судя по всему, но никто не мог за ними спрятаться, равно как и за шеренгой скутеров, оставленных на ночь вдоль тротуара. Какое-то время я слышала в трубке равномерное дыхание, потом вдруг раздались короткие гудки: неизвестный на том конце провода неожиданно бросил трубку.

Вход в гостиницу с улицы Пигаль был окутан тайной. Никакой яркой вывески, никакого привлекающего внимание козырька над входом или помпезного подъезда с выступающим портиком. Только небольшая хромированная табличка с названием заведения могла привлечь внимание прохожего:

Отель де Шарм

Номера в индивидуальном стиле

Сдаются на час

Заинтригована, взбудоражена? Или раздражена?

Я вошла в холл. Не первый раз в своей жизни, но почему-то волновалась, как школьница накануне выпускного бала. Или девушка перед первым свиданием. Я сделала глубокий вдох, чтобы избавиться от этого странного чувства и не дать воли охватившим меня эмоциям. За стойкой возвышался большой лысый человек в ливрее портье, я улыбнулась ему.

– Добрый вечер, месье Жак.

Он поднял на меня голубые навыкате глаза и тут же узнал, дружелюбно улыбнувшись в ответ.

– Добрый вечер, мадемуазель. Вы хотите снять номер?

– Пожалуй, нет… У меня уже есть ключ.

Я достала из кармана твердый пластиковый прямоугольник и протянула ему. Он нисколько не удивился, просто взял протянутую магнитную карту.

– Понятно. Если я правильно понял, вам его передали?

– Значит, не вы послали этот ключ… – сказала я вполголоса, сделав заключение, важное для меня самой.

– Нет, не я. Обычно клиенты сдают мне его в конце, но никто им не запрещает оставить ключ себе и распоряжаться им по своему усмотрению.

– Понятно. Но можете ли вы сказать, к какому номеру он подходит?

– Да, разумеется.

Он провел пластиковой картой вдоль черного корпуса аппарата для считки информации и уставился выпученными глазами на экран монитора, вмонтированного в его конторку.

– Странно, – сказал он в изумлении.

– Что такое?

– Да ничего… На карте нет никакой информации, но тем не менее…

– Тем не менее что?

– Магнитная лента активирована, похоже, ключом еще не пользовались.

– Так что можно сделать?

Опоздала. Надоела. Или пришла раньше времени?

– К сожалению, могу предложить лишь одно решение: надо попробовать открыть этим ключом уже снятые номера. У нас их сейчас… одиннадцать, на четырех из пяти этажей.

Каждая секунда, отделяющая меня от разгадки тайны, тяжким грузом ложилась на сердце, умножая чувство вины, не покидающее меня с тех пор, как я выбежала из особняка Дюшенуа. Я не должна была делать этого из-за Дэвида… но именно ради него я обязана пойти на этот шаг. И ради нас обоих. Я не видела другого доступного выхода из сложившейся ситуации. Надо покончить с этим сегодня вечером. Раз и навсегда. Даже если придется оказаться с Луи наедине в одном из номеров «Отеля де Шарм».

– Постойте…

Мне пришла мысль показать портье старый ключ с зазубринами. Я достала его из конверта серебристого цвета:

– Вам это о чем-нибудь говорит?

Предмет его позабавил и только. Он снисходительно улыбнулся:

– Нет, к сожалению. Мы не используем такую древность уже лет двадцать.

– Черт!

Тогда, уже безо всякой надежды на удачу, я достала из конверта записочку на розовой бумаге.

– А это?

Дорогая Зэль,

Сегодня вечером, в десять часов.

Не опаздывайте!

Не берите с собой мобильный телефон.

Вот тогда он широко улыбнулся и, повернувшись ко мне, сказал то, что вновь вселило в меня надежду:

– Тот, кто прислал вам эту записку, Эль, очень хорошо знаком с домом.

Насколько я помню, Жак впервые обратился ко мне, употребив уменьшительное имя. Откуда он мог его знать? Наверное, один из клиентов поделился с ним по секрету.

– Что вы хотите этим сказать? – настаивала я.

– «Зэль» – не ошибка в вашем имени, как вы могли подумать. Это фамилия одной из наших самых знаменитых персон, известной обольстительницы, именем которой назван один из номеров.

– Понятно, но какой именно персоны?

– Нет никаких сомнений, что это – Маргарета Гертруда Зэль.

– Кто-кто?

Я напрасно перерыла в памяти все, что знала.

– Мата Хари, если хотите.

Да, так было понятнее.

– На пятом этаже, – сказал он, предугадав мой вопрос. – Первая дверь направо от лифта. Исиам вас проводит.

Исиам? Никогда раньше не слышала этого экзотического имени. Обычно в «Отеле де Шарм», как раньше, так и теперь, на каждом этаже дежурил коридорный. Смуглый юноша с открытой, располагающей улыбкой, который встретил меня на пятом этаже, был родом, скорее всего, из Пакистана или Шри-Ланки. У него оказались такие длинные бархатистые ресницы, оттеняющие взгляд и придающие ему мягкое очарование, что можно было подумать, они накладные.

Как только я вышла из кабины лифта, он галантно поинтересовался, в какую комнату меня проводить, и дошел со мной почти до самой двери глубокого красного цвета, безо всякой таблички. Тут, не настаивая на чаевых, Исиам просто поинтересовался:

– Вам нужно что-нибудь еще, мадемуазель?

– Мм, нет.

Ничего мне не нужно, подумала я, разве что помочь прикончить типа, который ждет меня за этой дверью. Как бы мне хотелось понять, что происходит, взглянув на ситуацию со стороны, может быть, даже с некоторой долей иронии. Но в тот момент я представляла собой комок нервов, напряженных до предела, готовых лопнуть от малейшего шума, от случайной игры света и тени, от карминово-красной обивки двери, за которой, как мне казалось, собраны самые ужасные страхи из моих детских кошмаров.

Исиам оставил меня одну, и я, сделав глубокий вдох, чтобы взять себя в руки, решилась наконец провести магнитным ключом по электронному замку. Ключ подошел, о чем свидетельствовал автоматический писк, механическая щеколда щелкнула, и мне осталось только повернуть ручку и сделать шаг навстречу своей судьбе.

Ошеломленная, завороженная, сбитая с толку.

Комната поражала своим великолепием. Стиль Бэль Эпок чувствовался в убранстве повсюду и напомнил мне одну фотографию начала века, где в помещении, оформленном по-восточному, тут и там располагались ценные блестящие вещицы, как разные ненужные безделушки на барахолке Сент-Уэн. Стены украшали обои с цветочными мотивами, среди цветов и зелени ползали, скакали и летали занятые своими делами разнообразные насекомые. Шкаф, консоль и комод были сделаны из трех пород ценного дерева, но каких именно, я не знала. Однако лучше всего эпоху, в которой я оказалась, отражали многочисленные ценные безделушки: украшенные орнаментом лампы Эмиля Галле из разноцветного стекла, а также бронзовые статуэтки, в большинстве своем изображающие сатиров, сладострастно, в чувственных позах, приникших к обнаженным девам. Центральным предметом декора в комнате была высокая ширма из сандалового дерева, выполненная из резных деревянных панелей.

Какое-то время я стояла посреди роскошной комнаты, озираясь по сторонам. Никто так и не пришел, поэтому я собралась уже уходить. Неужели Луи Барле доставляет удовольствие играть со мной, как с тряпичной куклой или как с виртуальными героями видеоигр? Точно так же он пригласил меня в галерею Соважа на вернисаж, а потом бросил на произвол судьбы. Напрасно Луи заманил меня сюда, а сам не удосужился даже показаться на глаза.

Я была готова заплакать от бессилия и злобы, как вдруг мелькнула чья-то безмолвная тень и подсунула под дверь сложенную бумажку.

Снимите одежду.

Рука, написавшая лаконичный приказ и записку на розовой бумаге, которую я только что демонстрировала месье Жаку, была одной и той же.

Недолго думая об этом совпадении, я быстро схватила свою сумочку и попыталась открыть дверь, но… она оказалась запертой на ключ с той стороны. Этот обаятельный юноша Исиам или кто-то там еще закрыл единственный выход из номера. Я старалась не поддаваться панике. В конце концов, я не в первый раз в этом доме, он мне знаком. Конечно, я не торчу здесь постоянно, как Соня, но месье Жак знает, кто я, мы только что разговаривали с ним, и, следовательно, мой визит зарегистрирован в его журнале.

Однако мало-помалу в душу закрался страх. Меня охватил озноб, сердце ушло в пятки, по спине побежали мурашки, даже веснушки на лице раскалились и стали покалывать щеки.

Я схватила телефонную трубку (в номере стояла старая модель – с круглым колесиком с цифрами на аппарате) и набрала номер дежурного: 00. Но, судя по всему, мой сигнал звучал в пустоте, никто не брал трубку. Я подумала, что месье Жак мог пойти по этажам делать обход, и решилась позвать на помощь, хотя прекрасно понимала: в такой ситуации просто смешно вопить и звать на подмогу.

– Месье Жак? Месье? Есть тут кто-нибудь?

Глухая тишина в пустынном коридоре, где каждый шаг утопает в высоком ворсе экстравагантного ковра, стала ответом на мой призыв. Без особой надежды я вынула из серебристого конверта старый ключ с зазубринами и попыталась вставить его в замочную скважину старинного замка, но ключ оказался слишком толстым, портье говорил правду, такие давно уже не в ходу.

Единственное окно тоже было закрыто, я не смогла поднять щеколду. Сквозь матовое стекло я с трудом увидела вдалеке сияющий вечерней подсветкой силуэт башни Сакре Кер.

«Не берите с собой мобильный телефон». Как глупо, что я послушалась этого приказа, теперь я отрезана от всего мира. Единственное, что мне оставалось, – разбить стекло и броситься с пятого этажа головой вниз на прилегающую площадь. Зловещий красный цветок на мостовой. Нет. Я останусь здесь пленницей до тех пор, пока моему хозяину будет угодно. Интересно, сколько времени продлится этот спектакль?

Я сжала кулаки и от безысходности стала барабанить в дверь, как вдруг почувствовала, что за моей спиной происходит что-то странное: расположенные на стенах по всему периметру комнаты деревянные панели, обклеенные разноцветными обоями в цветочек, стали синхронно поворачиваться вокруг своей оси, видимо, приведенные в движение электрическим механизмом. Их оборотная сторона, все стены от пола до потолка, оказалась зеркальной.

Теперь я была не одна. Мой образ, умноженный бесчисленное количество раз, отражался в каждой фасетке во всех проекциях: мой силуэт, мой профиль и анфас, мои угловатые формы и округлости, мои достоинства и недостатки – все собралось вместе наконец. Я поняла: это приспособление должно напомнить мне о предыдущем приказе: «Снимите одежду».

– Так вот что вы имели в виду? А? Вам нравится подглядывать? Вот в чем ваша проблема? – кричала я в пустоту, обращаясь к невидимому зрителю.

Разумеется, в ответ я услыхала лишь глухое эхо своего голоса, искаженного от злости.

Я достала из сумочки серебристый блокнот, распухший от вложенных записочек, и, потрясая им, как проповедник Библией, продолжала обличать:

– Это вас возбуждает? Не правда ли? А какое вы имеете право воображать себе, что творится в моей голове! И в моей заднице, кстати, тоже!

Тишина в ответ только обостряла мой гнев.

– Вы что, в самом деле думаете, что, вторгаясь в мою личную жизнь, вам удастся меня воспитать? Вы вообразили себе, что я – ваша вещь, раз состряпали про меня гадости и пишете скабрезные записки от моего имени? Но я – не ваша вещь! Я никогда не буду вашей! Я принадлежу Дэвиду! Дэвиду! Вы меня слышите?

Несколько минут прошло в тишине, ничего не изменилось в комнате, за дверью – тоже.

Я не могла унять дрожь и сдержать слезы, но в конце концов решила подчиниться. Если я хотела вырваться из этой клетки, другого выхода у меня не было. Я разозлилась. Бог его знает, сколько времени Луи готов продержать меня тут, если я буду сопротивляться. Всю ночь? Что в таком случае я скажу Дэвиду? Как объясню ему, где провела ночь? Придется все рассказать, и тогда…

Сначала я расстегнула пряжки на туфлях. Эти туфельки от Лубутэна с модной пряжкой в виде цветка мне подарил Дэвид. Одежда же на мне в этот вечер была более чем скромная: джинсы в обтяжку обычного темно-синего цвета и светлая шелковая кофта с глубоким вырезом. Я сняла и то, и другое, оставив на себе только нижнее белье, трусики и бюстгальтер, украшенные тонкими изящными кружевами, через которые просвечивали в верхней части – мои коричневые соски, в нижней – курчавые волосики на лобке. Мог ли подобный вид порадовать того, кто подсматривал за мной (а я в этом не сомневалась), прячась за зеркалами с той стороны, может быть даже, с видеокамерой?

Та, за кем я наблюдала в зеркалах, ничем не отличалась от Анабель, что по утрам смотрела на меня из зеркала в ванной комнате. Те же бедра – слишком широкие, те же ляжки – слишком толстые, та же попка – слишком крупная, тот же животик с ямочкой в центре. «Ты свое полюбишь тело»? Что же еще нужно, чтобы быть соблазнительной!

Как бы в ответ на этот очевидный факт неожиданно изменилось освещение, хотя я не давала на сей счет никаких распоряжений. Лампочки стали светить не так ярко, комната погрузилась в полумрак, пронизанный лучами света, падающими на меня с разных сторон и изменившими до неузнаваемости мое тело. Мои руки, ноги, груди и другие части тела приняли иные очертания, более мягкие, плавные, более выпуклые и гармоничные. Вроде я осталась той же, но при этом освещении сама себе казалась стройнее, изящнее, красивее. Я никогда раньше не видела себя такой.

Вдруг мне показалось, что температура в помещении стала подниматься, потому что, несмотря на то, что я разделась, мне не было холодно. Время от времени по телу пробегала нервная дрожь, но она не имела ничего общего с ознобом от холода, отражая внутреннее возбуждение, тревожное состояние на грани негодования.

I could feel at the time

There was no way of knowing[9].

Голос певца, пронзительный, немного приглушенный, доносился из невидимых динамиков, спрятанных в каждом углу. После пары аккордов гитары я вспомнила эту мелодию. Где-то я ее уже слышала раньше, но где? Когда? Этот пленительный напев соул-рока, нежный, душевный, сопровождаемый электронной аранжировкой, явно был не в духе музыки, которую любил Фред. В припеве, как я догадалась, содержалось послание, адресованное лично мне:

More than this

Tell me one thing…

More than this[10].

Более того… Нельзя подобрать более ясные слова, чем те, что вкрадчиво прошептал Брайан Ферри: он хотел увидеть больше.

Неужели я настолько торопилась покончить со всем этим, как подсказывал мне мой разум? Или уступила по какой-то другой причине? Влечению? Нет. Я испытала настоящий порыв. Неудержимый импульс, неизбежное следствие борьбы противоречивых чувств, природу которых я не в силах была понять.

Проворной рукой я расстегнула бюстгальтер и уронила его на пол, освободив из плена тяжелые груди. Им явно было приятно вырваться на свободу из тесного корсета, они качнулись, расправились, соски набухли и порозовели. Я слегка коснулась их ладонями. Груди были теплыми, даже горячими. Я немного потерла их ладонями вверх-вниз, и они вытянулись вперед, налившись малиновым цветом.

More then this

You know there’s nothing…[11]

Нет, оставалось кое-что еще.

Хлопковые трусики. Сквозь ажурные кружева на уровне лобка просвечивали темные волосики, я чуть раздвинула ноги, и маленький кусочек ткани плавно сполз вниз, присоединившись на полу к остальной одежде. Ничто больше не скрывало мою наготу. Думаю, даже перед Дэвидом я никогда не обнажалась так бесстыдно, так вызывающе. Мне не пришло в голову застенчиво прикрыть рукой низ живота, там, где под коричневыми кудряшками смыкались губы, скрывая соблазнительную щель.

Я ждала пятнадцать лет, прежде чем приступить к исследованиям самой себя в той области, где только со стороны можно что-то рассмотреть. Кажется, это случилось приблизительно в то же время, когда я начала мастурбировать с полным знанием дела. Раньше я ограничивалась безотчетным поглаживанием гениталий, на ночь глядя, лежа среди подушек и плюшевых игрушек.

Я стащила у мамы карманное зеркальце, заперлась в ванной комнате, поставила одну ногу на край ванны и расположила зеркальце так, чтобы увидеть отражение щели между ног, которая очень интересовала меня. В этой позе света было недостаточно, чтобы все хорошо рассмотреть, я скорее догадывалась о строении своей промежности на ощупь. Помню, я несколько раз примерялась, пытаясь найти удобное положение, и, наконец, придумала вот что: я поставила на пол фонарик, направив свет снизу прямо на свою киску, положила зеркальце на край ванны, чтобы освободить обе руки, пальцами раздвинула губы и только тогда рассмотрела как следует розовую плоть, доселе мне незнакомую. Я глядела как зачарованная. Я провела несколько долгих минут, внимательно исследуя подушечкой указательного пальца все уголки, все складочки, особенно те, что блестели от выделяемой влаги. Сначала я боялась сделать себе больно. Потом, дойдя до розового бугорка, прикрытого капюшоном, нежной кожной складочкой, в том месте на лобке, где сходятся губы, я поняла, что это – не та боль, которой следует опасаться. Я стала массировать его неловко, но настойчиво до тех пор, пока не почувствовала прилив крови, дыхание перехватило, и я чуть не грохнулась в эмалированную ванну. Я поняла то, что мне хотелось. И с тех пор, по непонятным причинам, я больше не пыталась повторить эксперимент там, где провела первый осмотр.

(Написано незнакомым почерком 07/06/2009.

Это случилось не в ванной, а в моей спальне. то касается остального…)

Рассматривая свое тело и особенности его рельефа под таким углом зрения и при таком необычном освещении, я испытала странное чувство, словно видела себя в первый раз. Предо мной разворачивалась картина, которую жадными глазами наблюдали мужчины, когда я раздевалась перед ними. Это была совсем другая женщина, не та, за которой я, обуреваемая комплексами неверного воспитания, наблюдала критическим взглядом, не отмечая в ней ничего, кроме недостатков. Самое удивительное, что мои недостатки никуда не исчезли, но мне бы в голову не пришло представить их в такой комбинации со всем остальным, и, впервые взглянув на ансамбль с этой точки зрения, я смогла оценить по достоинству их бесспорную привлекательность.

Как бы требовательно я ни судила себя, единственным достоинством, в котором у меня никогда не было никаких сомнений, являлась нежность кожи. Я всегда особо тщательно следила за ней, ублажая ее душистыми мазями, миндальным молочком, маслом карите, предпочитая натуральные продукты разнообразным дорогим химическим составам, предлагаемым косметическими фирмами. Уверена, своим очарованием и шармом в первую очередь я обязана бархатистой нежности моего эпидермиса.

Инстинктивно я закрыла глаза. Внешний обзор моего животика, шеи, высокой груди и ее плавных очертаний убедили меня в том, что мои усилия не пропали даром и репутация никоим образом не пострадала. С удовольствием я проводила рукой по всем закоулкам тела, согревая их ладошкой, переходя к следующим, и так до тех пор, пока не опустилась к пояснице, дальше – к ягодицам, потом еще ниже – к внутренней, бархатистой на ощупь части бедер.

Томное воркование певца, доселе доносившееся из скрытых динамиков, сменилось мелодией, исполняемой инструментальным ансамблем в сопровождении отрывистых гитарных аккордов. Музыкальный фрагмент близился к завершению. Неожиданно его заглушил резкий звук, какое-то потрескивание, заставившее меня вздрогнуть от неожиданности и открыть глаза.

Шум раздавался с антресолей под потолком, искусно скрытых за ширмой и потому раньше не замеченных мною. Там внезапно заработал принтер, выплевывая на пол прямоугольники твердой бумаги. Я подбежала, схватила первое, что попалось под руку, и стала рассматривать.

…Потрясенная, приятно удивленная, благодарная?

То были цветные фотографии, сделанные только что с небольшими интервалами времени, на каждой из которых я была запечатлена в разных позах, с разных ракурсов, своего рода пазл моего тела со всех сторон. Теперь только мне стал понятен замысел хитрого инициатора игры в прятки, который наслаждался из укрытия зрелищем моих прелестей. Как ни странно, но я перестала на него злиться. Я испытала благостное чувство облегчения и отрады, видя себя такой красивой в отражении тысячи зеркал. Мне было приятно, что меня сняли на сегодняшний вечер не только ради моих женских соблазнов. Их притягательную силу я осознала только сегодня и только сейчас поняла, что в совершенстве обладаю ими. Более того: я примирилась сама с собой, познав свой новый образ и согласившись с ним.

Щелчок электронного замка, положивший нежданно-негаданно конец моему заключению, не разрушил охвативших меня приятных чувств. Я стала одеваться и, пользуясь моментом, нежно прикасалась к коже, лаская ее, не торопясь, наслаждаясь каждым мгновением. Собрав в кучу все фотографии, я сунула их в сумочку, после чего мне осталось только покинуть номер, что я и сделала, слегка опьяненная новыми ощущениями. Покидая гостиницу, я никого не встретила по дороге, даже месье Жак отсутствовал на своем обычном месте у входа. Впрочем, меня это не удивило и особо не огорчило.

Я спускалась по улице Пигаль как во сне, все еще одурманенная, не вполне отдавая себе отчет в том, что происходит вокруг. В этот поздний час только несколько ночных баров еще не закрылись. Я не обратила внимания на бестактные призывные крики и свистки, которыми меня провожали какие-то парни, расположившиеся за столиком на террасе с бутылкой вина.

Готова признать, что иногда занимаюсь сексом с мужчинами ради денег. Да, я, Анабель, Эль, я этим занимаюсь. Как бы я ни старалась убедить себя в том, что ничем не отличаюсь от содержанок, готовых раздвинуть ноги ради того, чтобы обеспечить себе образ жизни, к которому они тяготеют, мне все равно немного противно. Но что самое удивительное – когда я вновь и вновь унижаю себя словами «Я шлюха, я путана», во мне рождается смутное возбуждение, как ни странно.

(Написано незнакомым почерком 07/06/2009. Повторю еще раз: без комментариев.)

Пульсирующая, влажная, доступная.

Узкая полоска трусиков в промежности, готовых сползти вниз по ногам в любую минуту, щекотала мои гениталии. Касаясь вспухших от вожделения губ, напряженного клитора, полуоткрытой вагины, она вызывала волнующее желание, и, если бы не стыд, сдерживающий порыв, я бы запустила руки в трусы и прямо тут, на улице, у всех на виду, позволила себе ласки, благотворный исход которых был мне знаком и желаем. Все в моем истомившемся лоне трепетало, готовое ко всему или почти что…

13

7 июня 2009 г

Если бы мне пришлось давать показания по поводу событий прошлой ночи, что бы я могла сказать: что я разделась по собственной воле, находясь в полном одиночестве в номере гостиницы, которую раньше мне доводилось посещать довольно часто? В каком злодеянии можно было бы обвинить того, кто меня туда пригласил? Можно ли то, что там произошло, назвать иначе, чем непристойная и нелепая причуда с моей стороны?

Отсутствие Луи в «Отеле де Шарм», которое меня совершенно обескуражило, никто не мог бы вменить ему в вину. Его нельзя упрекнуть также в том, что моя вагина трепещет от вожделения, как вчера, так и утром, когда я проснулась одна в большой постели, потому что Дэвид ушел рано, оставив меня, как делал и раньше после бурно проведенной ночи.

Зато старшего из братьев Барле можно было бы обвинить в том, что я получила от него новую записочку:

Вы чувствуете, что я еще в вашей утробе? Правда?

Как и все предшествующие, она ждала меня на консольном столике у входа, я сразу заметила ее, как только проснулась и спустилась в гостиную. В песочных часах большая часть нижней чаши уже была заполнена песком. До нашей свадьбы оставалось совсем немного песчинок…

– Доброе утро, Эль.

Мои размышления нарушил жизнерадостный, почти игривый голос. Я так растерялась от несоответствия веселой интонации собственным мрачным мыслям, что не сразу его узнала.

– Луи!

…Да-да, он самый! Предполагаемый источник моих мучений, заявивший о себе, как обычно, дурманящим ароматом духов.

– Да, это я, посланный к вам от вашего будущего супруга.

Луи дополнил свои слова чересчур почтительным поклоном.

О чем он говорит? Как он смеет стоять тут передо мной? Неужели ему недостаточно моего вчерашнего унижения? Чего ради он сюда явился? Шутки шутить?

Я была вне себя, но постаралась не показать вида.

– От Дэвида?

– А у вас разве есть другой? – пошутил он.

Как же так можно, вечерами превращаться в монстра, умело манипулирующего людьми, а днем вести себя так, будто ничего не произошло? По крайней мере, если судить по внешнему виду, это так: на лице – сияющая улыбка, он играет своей тростью, как жонглер в цирке, ни намека в его поведении на нашу вчерашнюю «встречу».

– Нет, разумеется! Но что он…

– Дэвид просил меня сделать из вас «настоящую афинянку».

Сказав это, он взял мою руку и запечатлел на ней галантный поцелуй. Резким жестом я с презрением отдернула руку и чуть не залепила ему пощечину.

– Афинянку? – повторила я ледяным тоном, ничего не понимая.

– Это он так сказал. Я просто передал его слова.

Тут откуда-то из глубины комнаты появился управляющий, абсолютно бесшумно и с открытой улыбкой на устах, давая понять, что все так и есть. Его внезапное вторжение лишило меня возможности дать выход гневу. Собрав силы, я изобразила на лице вынужденную любезную улыбку, что, как мне показалось, его удовлетворило.

– Так и есть, мадемуазель. Дэвид выразил желание, чтобы вы чувствовали себя как дома не только в этих стенах, но и во всем квартале, к которому семейство Барле привязано всем сердцем, и вы теперь знаете, по какой причине.

– Заметили, какая сегодня замечательная погода? – продолжил Луи с воодушевлением, отбросив налет чванливого высокомерия, демонстрируемый им в первую нашу встречу. – По-моему, сегодня – чудный день! Одно удовольствие для пеших прогулок по городу.

Так как глава семейства – и мой будущий супруг – сам выразил пожелание на этот счет, мне было нелегко отклонить предложение Луи. Тем более при свидетелях. Необходимо было срочно найти отговорку. Фелисите тем временем лениво прохаживалась недалеко от нас. Луи вскользь взглянул на нее. Под лестницей послышался топот когтистых лап Синуса и Косинуса, они, наверное, разыскивали свою новую подружку, чтобы вместе поиграть.

– Да, несомненно, но я себя неважно чувствую, – придумала я гениальный предлог.

– На свежем воздухе вам наверняка стает лучше, – заметил Арман.

– Разумеется, Эль! Какое занятие на сегодняшний день можно придумать лучше, чем прогулка? Воспользуйтесь последними часами свободы, пока не началась ваша работа на телеканале. Вот увидите, потом режим вам не позволит часто делать передышки в таком роде.

Я с негодованием сжала зубы, чтобы не высказать ему в лицо все, что думаю об этом. «Передышки»? А как бы он назвал сеанс типа вчерашнего? Невинное развлечение?

– Нет, в самом деле… Очень любезно с вашей стороны, но у меня болит голова… Если я в самом деле должна быть в хорошей форме к понедельнику, мне лучше остаться дома и отдохнуть.

Как мог Дэвид доверить свою невесту типу, который вот уже несколько дней изгаляется над ней? Единственный ответ мне показался верным: он просто не в курсе, он ничего не знает об ухищрениях своего брата. Из этого я сделала и другое заключение: он ни в коем случае не мог быть причастным к сей грязной истории, только не он, не Дэвид.

– Ну ладно, перестаньте ломаться. Пойдемте!

Он опять схватил меня за руку и на этот раз с такой силой, что я, как ни пыталась, не могла освободиться.

– Отпустите! Вы делаете мне больно! – крикнула я.

Арман укоризненно взглянул на него, и только тогда он отпустил мою руку, как школьник, которого уличили в неблаговидном поступке.

– Ну, как хотите, – пролепетал он, опустив глаза. – Я только думал…

Я резко оборвала его:

– Что вы думали?

– Что прогулка позволит мне кое-что вам рассказать.

– Рассказать? О чем же?

– О нас… Обо мне и Дэвиде. Я ведь его хорошо знаю. Он скрытный парень. Уверен, Дэвид ничего вам не рассказывал ни о нашем детстве, ни об этом доме, кстати.

Удачный выпад. Если бы Луи сдержал слово, прогулка могла стать интересной. И потом, хорошая возможность для меня прощупать его. А может быть, даже сорвать с него маску, которую он надевал при каждой нашей встрече. Спутать его карты, заставить признаться.

Тем более, уверяла я себя, вряд ли на улице, при всех, среди бела дня он позволит себе что-нибудь непристойное в отношении меня. Я посмотрела на Армана, и его ободряющий взгляд окончательно усмирил бушевавшую во мне со вчерашнего дня фурию.

– Ну хорошо, я согласна, – сказала я сухо. – Но вы дадите мне время хотя бы принять душ?

– Да мойтесь сколько угодно. У нас целый день впереди.

Последние слова в его устах прозвучали и в моих ушах отозвались вовсе не как приглашение к безобидной прогулке под лучами теплого весеннего солнца, а скорее, как угроза и намек на многочасовую пытку.

Я скомкала рукописную записочку от анонима в ладони так, чтобы никто этого не заметил – вот одна хотя бы, которая не попадет в серебристый блокнот, – и, преисполненная решимости, залезла под душ. Не прошло и четверти часа, как я предстала перед своим палачом в простеньком платье в цветочек, с вышитыми браслетиками ручной работы на запястьях, в балетках телесного цвета и с подходящей сумочкой, строго в цвет обуви. Достаточно изящно – чтобы не дать повода критике, достаточно строго – чтобы избежать возможных кривотолков. Я также позаботилась о том, чтобы надеть глубокие плотные трусики, самые скромные из моей коллекции нижнего белья. Пусть их и не видно, но мне не хотелось повторять ошибок прошлого вечера, когда я, вернувшись домой, обнаружила свое кружевное белье совсем промокшим.

Спустившись по ступеням парадного крыльца в античном стиле и миновав двор в форме полумесяца, мы вышли на улицу, оставив за собой особняк Дюшенуа. Солнце светило тепло и приветливо, и потому трудно было не согласиться с Луи: день оказался восхитителен, и погода действительно располагала к прогулке. Луи был очень весел и любезен со мной, мне стоило большого труда не поддаться его беззаботности и не заразиться ею. Однако каждый раз, когда он бросал на меня взгляд, перед глазами вставал номер в гостинице, где я вчера обнажалась перед ним так, как никогда раньше ни перед кем не раздевалась.

– Эль, как вы думаете, что имел в виду Дэвид, когда просил меня сделать из вас настоящую афинянку?

Вроде в вопросе не было подвоха. Формулировка не содержала ни ехидства, ни скрытого подтекста, просто ему надо было определить уровень знаний ученика. В ожидании ответа он посмотрел на меня, и его взгляд меня смутил.

– Понятия не имею.

– Тогда скажу вам, что квартал, где мы живем, называется Новые Афины. Между улицами Мартир на востоке, Пигаль на западе и Сен-Лазар на юге есть небольшая группа домов, ставших свидетелями зарождения французского романтизма.

Мои глаза от удивления расширились, я была заинтригована. Я ожидала колких вопросов на предмет краткого экскурса в историю, возможно, ехидных замечаний. В любом случае, он, видимо, решил вести себя так, словно сцены в номере Маты Хари и не было вовсе.

– В каком смысле?

– В середине 1820-х годов здесь обосновались самые знаменитые личности этого нового течения в искусстве: поэты, писатели, такие, разумеется, как Жорж Санд, Эжен Скриб, Марселина Деборд Вальмор, Александр Дюма и даже, немного позже, великий Виктор Гюго, музыканты и композиторы – Лист, Берлиоз, Даниэль Обер, Шопен, Вагнер, а также художники: Делакруа, Верне, Поль Гаварни и Ари Шеффер. Но все, к сожалению, забывают о том, что первые люди искусства, облюбовавшие этот квартал…

Он прервал свою речь и, обернувшись к дому, откуда мы только что вышли, посмотрел на него восхищенным взглядом. Когда он обозревал уникальное в своем роде почтенное строение с изящным вогнутым фасадом, огибавшим передний двор и подъезд, его глаза буквально светились от восторга, как у ребенка.

Я заметила, что после нашей последней встречи Луи стал отращивать бороду, легкая щетина на его небритых щеках еще больше подчеркивала впалые щеки и выступающие, обтянутые худой пергаментной кожей скулы. Мне показалось, что его внешний облик отражает лихорадочное состояние, в котором он пребывает.

– Ну и…?

– Это были артисты, Эль. Простые артисты.

– Мадемуазель Дюшенуа, – предположила я.

– Вот именно. Но еще до нее здесь проживали и другие великие актеры. Мадемуазель Марс, например, – как раз рядом, в доме номер один…

Я вдруг вспомнила о серебряном гребне для волос, выставленном в витрине антикварной лавки Нативель, при виде которого у меня слюнки потекли всего несколько дней назад. Но Луи вдохновенно продолжал свой рассказ, поддерживая меня под локоть своей тонкой рукой:

– Громадный Тальма, любимый артист Бонапарта, жил в доме номер девять, а Мари Дорваль, любовница Альфреда де Виньи, немного дальше, на улице Сен-Лазар. В начале 1830-х годов эта улица, где вы сейчас живете, слыла Елисейскими Полями нового французского театрального искусства.

Слушая его речи, я совсем не думала о нем, как об извращенце, о коварном старшем брате своего жениха, который хотел добиться моего расположения в обмен на собственное молчание, как о сумасшедшем, пожелавшем развить мои сексуальные чувства с помощью дьявольских записочек, присылая мне их одну за другой.

Он так интересно рассказывал, что все его существо дышало атмосферой эпохи, которую он пытался воскресить своим повествованием.

– Но почему «Новые Афины»? – поинтересовалась я, заинтригованная. – И почему все они вдруг выбрали это место?

– Согласно официальной версии, название квартала вышло из-под пера редактора газеты «Журналь де деба», некоего Дюро де ля Маля, в 1823 году, но, на мой взгляд, основанием могло послужить стечение обстоятельств: Греция в те времена была достаточно популярна в связи с восстанием греков против оттоманского ига в 1821 году. Неоклассицизм и движение неорафаэлитов также привнесли изменения в архитектуру в стиле средневекового Константинополя.

– Неорафаэлиты? – переспросила я, признав тем самым свое невежество.

Продолжая рассказывать, Луи невзначай взял меня под руку совершенно невинным, естественным жестом и направил в сторону улицы Ларошфуко, туда, где я проходила накануне вечером. Он сделал это так бесхитростно, что я и внимания не обратила, тревога сменилась чувством симпатии и доброжелательного расположения.

«Чем чаще ты позволяешь ему касаться тебя, тем больше подготавливаешь себя к тому, чтобы принять его в своем теле». Моя рука, да-да, тот малюсенький кусочек нежной кожи на внутреннем сгибе локтя, такой нежный и чувствительный, мне нашептал эти слова. Я спрашиваю себя, можно ли испытать чувственное наслаждение от ласк эрогенной зоны, столь ничтожно малой по размеру?

(Написано незнакомым почерком 07/06/2009.)

Но, осознав, что он ведет меня туда, где обитала моя вторая сущность, развратная и продажная, я содрогнулась. Почему я покорно следую за ним?

– Да. Посмотрите на это строение! Видите полукруглые ниши, расположенные выше контура между вторым и третьим этажами, а над ними – слуховые отверстия в виде трехлепестковой серлиенны, центральная полость окружена арочным сводом по всему внутреннему периметру, а две боковые, меньше и у́же по размеру, украшены только ленточными перемычками?

Луи блистал эрудицией, но не ради того, чтобы меня унизить, просто он открыл мне глаза на город, который, я думала, хорошо знаю, а как оказалось, многое до сих пор оставалось для меня тайной. Его рука все сильнее сжимала мое предплечье, но вряд ли он намеренно старался сделать мне больно.

– Эти изысканные приемы декора зданий, – продолжал Луи, – характерны для архитектурных решений итальянского Возрождения.

– Рафаэль? – рискнула я предположить.

– И не только, также Палладио, Серлио, Сангалло… Персье и Фонтен, официальные архитекторы империи. Их вдохновляли шедевры той эпохи, и их лучшие образцы были использованы при формировании архитектурных комплексов частных построек вплоть до 1830 года, а в особенности района Новых Афин.

На этот раз я оперлась о руку Луи, и моя левая грудь случайно коснулась его напряженного бицепса. Я почти тут же отодвинулась, сделав вид, что ничего не случилось. Конечно, я не должна была позволить ему почувствовать мой мятежный сосок, вздувшийся от этого прикосновения и выдавший охватившее меня волнение.

– В итоге, став сосредоточением благородной красоты, стиля и интеллектуальной мысли, квартал вскоре вышел на первый план в культурном пейзаже столицы, его высокая репутация распространилась далеко за пределы собственных границ. Сюда съезжались со всей Европы! Представьте себе: в 1850-х годах на этом пятачке в несколько улиц проживали одновременно более сотни знаменитостей из мира искусства. Вошли в историю и остались в памяти потомков не все, однако их имена выковали душу этого места.

В интонации Луи чувствовалась ностальгия по тому времени, которое он сам, к сожалению, не застал, но чье дыхание ему так хотелось почувствовать.

Пылкая речь, с воодушевлением произнесенная им, разгорячила его. Он снял пиджак и закатал рукава белой рубашки. Впервые я целиком разглядела татуировку на его левом предплечье. У меня создалось впечатление, что он в свою очередь обнажился передо мною, пусть и не полностью, но увиденное взволновало меня. Я постаралась сосредоточиться на рисунке, выведенном на его коже синей краской. Почему мне так знакома эмблема: два расправленных крыла и скипетр, или что-то вроде него, оплетенный витиеватым узором?

Он заметил мой настойчивый взгляд и слегка улыбнулся тонкими губами:

– Это кадуцей Гермеса.

Ах, вот оно что! Кадуцей – эмблема врачевания и торговли, такой знак можно встретить на вывесках аптек или в медицинских лабораториях.

Ниже, на уровне запястья, виднелась также замысловато выведенная буква, одна-единственная.

– А эта буква? Что она означает? И почему только «А»? Подразумевается слово «артист»? Или «анархия»?

Мои предположения, высказанные полушутя-полусерьезно, не вызвали у него улыбки, напротив, лицо Луи внезапно сделалось мрачным, вдруг исчезла веселая беззаботность, до этого момента игравшая в глазах и уголках губ.

– Нет, просто первая буква алфавита, – коротко ответил он почти шепотом.

Его хмурый вид должен был предостеречь меня от развития темы. Но я продолжала докапываться:

– Всего лишь первая? А дальше?

– Дальше следуют все остальные.

Я с полуслова поняла его дальнейшие планы: выгравировать на теле все буквы одну за другой. Сделать из себя ходячую азбуку, своего рода живой букварь, – всегда с собой, причем пожизненно. Неплохая идея и в то же время идиотская. Трогательно и бессмысленно. Наивно и смешно. Для подростка – может быть, и забавно, но странно предположить подобное увлечение у взрослого человека.

– А перо? Как это нарисовано?

Еще в первую нашу встречу в галерее Соважа я обратила внимание, что кадуцей на его руке нарисован пером, а не простыми точечными крапинками, как в обычной татуировке.

– Скажем так, каждая из них появляется при помощи стилета, именно ему, в конце концов, подвластно собрать эти буквы и выстроить их в слова, которые нас утешат.

Я тоже читала Библию и помню что-то насчет того, что сначала было слово. Но Луи, переделав на свой лад библейский постулат, решил, что слово было всем. А ведь сначала было не слово, а… половой акт, разве не так? Как же случилось, что в течение двух тысячелетий нам внушали, а мы верили, что возникновение жизни возможно без соития?

Я хотела еще поговорить об этом, его реакция убедила меня в том, что я касаюсь чувствительной для него темы, но Луи резко остановился где-то посередине улицы Шапталь и опустил рукав своей рубашки, закрыв татуировку и таким образом дав понять, что дискуссия окончена.

Мы были где-то в районе дома номер 16. Между фасадами двух соседних домов затесалось дерево, свесив колоколом на тротуар густую листву. Узкий проход, окруженный с обеих сторон покрытыми зеленым плющом стенами, с этого места вел куда-то перпендикулярно вверх, к залитому солнцем дворику, наверняка уютному и очаровательному. Там, на скамеечке, две пожилые дамы отдыхали от зноя в тени разросшегося до огромных размеров розового куста.

В поле моего зрения попала табличка на доме:

МРЖ

МУЗЕЙ РОМАНТИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ

– Кстати, об алфавите, – продолжил он разговор с деликатной улыбкой. – Все, что нужно знать о романтизме в Париже, буквально от А до Я, находится здесь. Вы не сможете понять этот квартал, если не заглянете сюда.

Хотел ли он показать мне очарование этой тихой гавани на мощеной улочке, затерявшейся во времени в десятке метров от суеты современной жизни? В глубине двора виднелось небольшое строение удивительной красоты, с зелеными ставнями, с пышно разросшимися кустами чайных роз на балконах.

Когда я случайно споткнулась на шатких булыжниках гранитной мостовой, он крепко сжал мою руку, чтобы я не упала. И второй раз моя грудь коснулась тела Луи, на этот раз сбоку. Я почувствовала, какой у него напряженный и мускулистый торс. Чтобы не показать своего смущения, я задала первый, пришедший в голову вопрос:

– А кому принадлежал этот дом?

– Художнику Ари Шефферу. В каком-то смысле его считают официальным портретистом романтической элиты. Лист, Санд, Шопен, Ренан… Он обессмертил их в этих стенах.

Вместо того чтобы пройти со мной внутрь здания, он придержал меня за локоть и отвел во внутренний дворик справа от дома. Поляну украшало несколько ажурных кованых лавочек, окруженных розовыми кустами, а за ней открывался вид на роскошный зимний сад, служивший продолжением дома, где за застекленными арками под прозрачным потолком располагалось небольшое бистро. Там за круглыми столиками немногочисленные туристы, перетянутые портупеями фотоаппаратов, с блаженными улыбками на устах лениво потягивали чай.

– Здесь мило, правда?

Я кивнула в знак согласия, не отпуская его руки. То, что такое уютное, тихое, романтическое место могло как-то сохраниться в нашем городе, в стороне от привычной сутолоки, можно считать поистине чудом. А то, что именно Луи, а не кто-то другой привел меня сюда, было просто жестокой иронией судьбы. Луи предложил мне стул и сам сел рядом. Он чувствовал себя совершенно непринужденно в старинном, можно даже сказать, старомодном интерьере. В небольшом искусственном водопаде среди камней скрывался динамик, откуда доносились звуки меланхолической музыки. Несколько секунд, замерев в благоговейном почтении, с затуманенным взглядом, он слушал мелодию, потом объявил:

– Фредерик Шопен, ноктюрн до-диез минор, опус номер 20, этот шедевр увидел свет после его смерти.

Кто другой из моего окружения был в состоянии узнать творение Шопена, услышав два-три аккорда из середины произведения? Но я тут же себя осадила, ведь он мог с таким же успехом сказать, что это – Шуберт или Бетховен, я бы все равно поверила на слово.

– Знаете ли, – продолжал Луи, – именно здесь зародилась любовь Жорж Санд и Фредерика Шопена. Иногда говорят, что они впервые встретились в городской ратуше, у Листа. Другие утверждают, что их высокие отношения начались в Орлеанском сквере. Но на самом деле именно у Шеффера эти двое впервые преодолели отвращение друг к другу. Ари был просто одержим манией знакомить своих друзей между собой.

С этими словами он описал широким жестом строение от крыши до пола. Тяжелые велюровые портьеры серого цвета скрывали выход из дома в зимний сад, словно желали лучше сохранить тайну страстной любви двух великих людей.

– Вы сказали, отвращение? – удивилась я. – Я думала, они были без ума друг от друга.

– Да, я так и сказал, отвращение. Знаете, что Шопен написал о Жорж Санд после того, как увидел ее в первый раз?

– Нет…

Нам как раз принесли чай с печеньем. Он налил мне чаю, жасминовый запах поднимался легкой дымкой из чашки. Налил и себе, не отрывая от меня напряженного взгляда. Затем процитировал по памяти:

– «Какая несимпатичная женщина, эта Санд! Это точно, что она – женщина? Я начинаю в этом сомневаться».

– Мило! Настоящий джентльмен!

– В любом случае это – прекрасный пример смирения в любовных отношениях. Вы не находите? Никогда не знаешь, куда может привести первое впечатление, даже неприятное…

Теперь наступила моя очередь уклониться от опасной темы, к которой неминуемо двигался разговор. Я прекрасно видела, что выбор места, а также сюжета для обсуждения неизбежно ведут нас к нашей истории.

Или, хуже того, к укреплению навязчивой идеи, опасной и безнравственной, которая зародилась во мне под влиянием его рассуждений.

Я не буду приводить полностью весь текст неприличных стихов Жорж Санд, адресованных Альфреду де Мюссе, ее любовнику в те времена, но, если мне не изменяет память, начинаются они так:

«Мне неловко признаться в том,

что я прекрасно поняла, что в тот вечер

вас охватило безумное желание

заставить меня танцевать. Я храню воспоминание

о вашем поцелуе, и мне хочется надеяться,

что он служит доказательством того,

что я могу

быть вами любима».

Но когда я наконец поняла, о чем идет речь в этих стихах, я запомнила только часть, получилось вот что:

«Мне неловко признаться в том,

что меня охватывает безумное желание

заставить вас целовать меня».

(Написано незнакомым почерком 07/06/2009.

Если он надеялся дать мне урок словесности, то опоздал. Соня уже раньше меня просветила и дала почитать эти стихи, когда мы вместе учились в университете.)

Я решила пойти в контратаку: теперь моя очередь предложить тему для разговора.

– Там тоже татуировка?

Впервые мой вопрос застал его врасплох.

– Что, простите?

– Шелковый манжет, который Дэвид носит на запястье, скрывает татуировку, такую же, как у вас?

Луи побледнел, подыскивая слова, чтобы мне ответить, а ведь раньше он никогда не лез за словом в карман. Или, может быть, его охватил приступ гнева? Пару дней назад я спросила об этом у своего жениха, но он рассердился и ограничился кратким ответом:

– Так, небольшая травма. Это – мое дело, которое никого не касается.

– Даже твоей жены?

– Это… В любом случае, это дело прошлое.

И все. Проехали.

Луи потянул за рукав, чтобы прикрыть татуировку кадуцея, как будто этот жест мог сохранить тайну брата.

– Нет, Дэвид не признает такие вещи.

– Тогда что?

Луи раньше, наверное, не подозревал, что я могу быть такой настойчивой. Он видел во мне только то, что хотел: доверчивую простушку, готовую, развесив уши, с благодарностью слушать что угодно. Игрушку, куклу, все детали тела которой он теперь знал во всех подробностях.

Но я разглядела оттенок смятения в его потемневших глазах.

– Дэвид разве ничего вам не говорил?

– О чем?

– О своей руке?

– Нет. А в чем дело?

Луи отхлебнул из чашки несколько глотков чая, еще горячего, потом негромко начал рассказ, менее уверенным тоном, чем обычно.

– По правде говоря, эта история совсем не про руку, – серьезно произнес он.

По его тону я поняла, что речь пойдет не о забавном эпизоде. Я сочувственно посмотрела в его глаза, желая приободрить. И тогда он продолжил:

– Однажды летом, в каникулы, мне тогда было двадцать лет, а Дэвиду – девятнадцать, мы встретили девушку и влюбились в нее. Одновременно. Оба.

Я сразу вспомнила рассказы Армана про ревность, про соперничество. Власть тому, кто сумеет завоевать сердце самой красивой женщины…

– Как ее звали?

– Аврора. Аврора Дельбар.

Когда Луи произнес ее имя, на лице появилась гримаса, словно он глотнул кислого сока. Мускулы на скулах непроизвольно сжались, он побледнел. Кем эта девушка была для него, для них обоих, что после стольких лет чувства еще не угасли в его душе?

– При каких обстоятельствах вы встре…

– Какая разница, – довольно грубо оборвал он меня. – Несмотря на юный возраст, Аврора предпочла Дэвида. Они обручились и вскоре поженились. Очень быстро, через несколько недель после знакомства.

Они поженились? Значит, я уже не первая? Я отбросила противные мысли, острые, как бритва, и жгучие, как крапива, сосредоточившись на повествовании.

Луи, значит, проиграл партию своему брату. Исказившиеся черты лица отражали следы давнего поражения. Был ли это первый громкий успех, благодаря которому Дэвид воцарился на троне семьи Барле? А я? Кем я являюсь для него? А для Луи? Может, всего лишь утешительным призом или игрушкой, которую он готов сломать, лишь бы она не досталась брату? Теперь уже я сама хотела взять его за руку, но Луи отдернул руку так быстро, что я не успела даже дотронуться до нее.

– Они были прекрасной парой. Все называли их ДельБарле. Даже их фамилии удачно сочетались.

Я не посмела указать на очевидный факт – ведь с его фамилией было бы то же самое, – решив не перебивать Луи, пусть расскажет все, что сам сочтет нужным. Вот уже несколько недель он манипулирует мною, а теперь у меня возникло чувство, что я перехватила инициативу и могу управлять им. Нервным движением Луи поправил рукав рубашки, и опять на левом запястье показалась прописная буковка «А». Я не могла не уловить связи: первая буква имени «Аврора».

– Но вот что мы с Дэвидом не учли, точнее, не знали: Аврора была больна, у нее была депрессия.

– Депрессия? До какой степени?

На мой бестактный вопрос он ответил лишь пренебрежительным взглядом.

– Как сказать… склонность к разрушению, к манипуляциям. В то время у этой болезни еще не было названия…

– А сейчас?

– Сейчас это называют синдромом Бордерлайна. Чаще всего он встречается у женщин. Особенно у тех, у кого было тяжелое детство, недостаточно любви, непонимание со стороны родителей. Я сам мало интересовался этим.

Со своей стороны я специально старалась не проявлять любопытства относительно ужасного прошлого первой жены моего будущего мужа, женщины, само существование которой он скрывал от меня до сих пор. Я с трудом сдерживала раздражение и гнала от себя мысли о том, что Дэвид мог до такой степени быть нечестным со мной, пытаясь оправдать его тем, что болезнь жены доставляла ему самому много переживаний. Возможно, потому он мне ничего и не рассказывает, что даже воспоминания о ней доставляют ему страдания.

И потом, имею ли я право осуждать его, если сама до сих пор не решаюсь познакомить с ним свою родную мать?

– А что было потом? Я имею в виду после того, как они поженились?

– Сначала все шло более или менее нормально. Дэвид приспособился к запросам и капризам Авроры, научился справляться с перепадами ее настроения. Хотя, видит Бог, это было непросто. Знаете, как, в частности, проявляется такая болезнь? Человек подвергает своих близких всевозможным испытаниям, чем страшнее, тем лучше, в патологической надежде, что они в конце концов откажутся от него. Аврора была способна, например, за один вечер впихнуть в себя все содержимое холодильника, а потом, прежде чем вызвать рвоту, отправить моего брата за покупками, ночью, когда магазины закрыты. В периоды обострения болезни она становилась настоящим тираном и невероятно мучила его.

С большим трудом я могла представить себе Дэвида, важного босса, властного и серьезного человека, обаятельного мужчину, в подобной роли. Неужели он позволил ей так вертеть собой? Не верилось!

– Так чем все закончилось? Он выгнал ее?

– Выгнал? – воскликнул он, искренне удивившись моему вопросу. – Нет! Он терпел до конца. Не скрою, после самых жестоких кризисов Дэвид высказывал иногда желание бросить все и уйти. Но он держался. А я… я как мог подбадривал его.

– И вы ни капельки не завидовали?

Как такой человек, как он, гордый и высокомерный, мог, не кривя душой, превратиться из соперника и отвергнутого поклонника в доверенное лицо своего брата? До сих пор у меня оставались сомнения. Меня смущало то, что Луи хочет присвоить себе столь достойную роль и пытается показать себя рыцарем. Что до меня, я больше всех переживала за того, кто стал единственной настоящей жертвой этой драмы, за Дэвида.

А Луи? Действительно ли он любил Аврору так сильно, как утверждал?

– Чему завидовать, я же видел, в каком аду живет Дэвид! Да нет, конечно… В каком-то смысле я каждый божий день благодарил судьбу за то, что Аврора предпочла мне Дэвида. Однако, несмотря на это, наверное, я до сих пор испытываю к ней чувства. Аврора не стала моей, но я искренне желал, чтобы рядом с Дэвидом она нашла покой и счастье. Лишь бы ей было хорошо.

Он смотрел куда-то вдаль, его взгляд увлажнился. Не нужно было быть ясновидящей, чтобы догадаться: на самом деле получилось совсем не так. Луи сам положил конец повествованию.

– На следующий год после их свадьбы мы все отправились летом на море. Родители тогда еще были живы. Атмосфера была спокойнее, чем всегда. Всем было хорошо. Даже Аврора, казалось, чувствовала себя лучше.

– И что же произошло?

– Однажды вечером она решила искупаться, на ночь глядя. Море было неспокойным, Дэвид пытался ее отговорить. У Авроры не было с собой купальника, но она заявила, что хочет плавать обнаженной.

– Так она вошла в воду?

Луи поднял глаза к небу, в надежде найти ответ на мучавшие его вопросы или в поисках утешения. Потом перевел сумрачный взгляд на меня.

– Да. Аврора всегда поступала одинаково: бросала Дэвиду вызов, и если он спорил, действовала по своему усмотрению, на свой страх и риск. Тогда брату приходилось кидаться к ней на помощь. Но в ту ночь волны были высокими, море штормило… Он ничего не смог сделать. Аврора исчезла среди скалистых камней. Недалеко от берега они образовывали естественную воронку, должно быть, ее засосало течением, больше на поверхности воды она так и не появилась.

– Тогда Дэвид и повредил себе руку?

– Нет… позже. Но всем было бы лучше, если б это случилось в тот раз.

После его слов наступило тягостное молчание.

По крайней мере, подумала я, Луи не пытается выставить себя в лучшем свете. Эта грустная история, какой бы трагической она ни была, не дала ему шанса проявить себя героем. Аврора отвергла Луи, и он, в отличие от своего брата, ничего не сделал ни для ее блага, ни для ее спасения. Он довольствовался тем, что со стороны наблюдал, как супруги погружаются, чем дальше, тем глубже, в пучину безумия молодой женщины, затянутые на дно, как позже и она сама, силой подводного течения.

– Почему вы так говорите?

Щебетание стайки птиц примешалось к нашему разговору, словно они хотели облегчить наши переживания. Напрасно они старались. Каждая минута его молчания была для меня мукой.

Легкий порыв ветра ворвался в сад, когда ненадолго распахнулись серые портьеры, пропустив группу посетителей и предоставив нам возможность разглядеть внутреннее помещение музея, украшенное богатым декором. Я заметила портрет Жорж Санд с красным цветком в волосах кисти Ари Шеффера. Она смотрела на меня из глубины комнаты тяжелым, неподвижным взглядом.

– Жаль, что он поранил руку не в ту трагическую ночь, потому что Дэвид потом потратил несколько лет, чтобы примириться с этим, но так и не смог, – наконец произнес Луи. – Спустя три года после исчезновения Авроры он сам пытался свести счеты с жизнью.

– Что?

Я чуть не закричала, но Луи утихомирил меня твердым взглядом.

– К счастью, этот кретин дал маху. Не вышло. Он вскрыл себе вены на левой руке. Его поступок был эффектным, но… показным.

Ах, вот что он скрывает под повязкой!

Ей-богу, этот безутешный чувствительный юноша, пытавшийся совершить самоубийство, не походил на беспощадного воротилу медиаиндустрии, каким он стал со временем. Повязка на руке позволяла ему скрывать от посторонних глаз последствия своего прошлого – чем тут гордиться? – и сохранять нынешний образ сильной личности в глазах других, в том числе и моих.

Я рассердилась на себя за то, что временами приставала к Дэвиду, чтобы выяснить правду, что пыталась вскрыть его рану, все еще кровоточащую, вместо того чтобы дать ей спокойно заживать под шелковой лентой. Ему нужна моя ласка, тепло, моя любовь, мое присутствие рядом. А вовсе не инквизиторские допросы.

14

У меня появилось желание обнять его, приголубить, прошептать на ушко милые глупости, чтобы утешить. Сказать, что я не Аврора и никогда не стану безрассудно кидаться ночью в бушующее море. Что не превращу его жизнь в ад, а свою смерть в его страдание, поскольку умирать не собираюсь, а хочу жить подле него и радоваться. Долго. Счастливо. Может быть, без особых страстей, зато со всей любовью, которую он заслуживает.

Но с той стороны круглого столика, перед чашкой чая, над которой все еще поднимался тонкой струйкой жасминовый аромат, сидел не он. Не Дэвид смотрел на меня насмешливым взглядом, пренебрежительно изогнув тонкие губы.

– Вы поверили?

Он смотрел на меня так, будто только что раздавил ботинком жалкое насекомое, которым оказалась я!

– Вы что, правда поверили в эту детскую сказочку, Эль?

От бешенства я потеряла дар речи. Я была в гневе, но не могла найти слов от возмущения, пораженная ошеломляющим вероломством его поступка. Как он мог выдумать такую ложь, такую страшную, трагическую историю только ради того, чтобы злорадно наблюдать, как собеседник, свято веря каждому слову, клюет на удочку и попадает в ловушку, как муха вязнет в паутине, сплетенной по его прихоти?!

Луи, казалось, вот-вот прыснет от смеха. Его, несомненно, забавляло, с какой легкостью ему удалось меня разыграть. Безумная радость паука, пожирающего свою добычу.

– Просто с ума сойти, насколько быстро молоденькие девушки вроде вас западают на романтические байки! Летний сад, немного музыки, душераздирающая история – и вы воспламеняетесь от одного касания, как спичка. Ей-богу, это даже слишком просто. Но, честное слово, весьма трогательно.

Ноги у меня были словно ватные, но я поднялась, вышла из-за столика и с достоинством (по мере возможностей, конечно) направилась в сторону улицы, не проронив ни слова. По пути я растолкала группу каких-то азиатских туристов, столпившихся у выхода и преграждавших мне путь.

– Анабель! Вернитесь!

Несмотря на свою больную ногу, он бросился за мной, догнал и схватил за руку. Но я резко выдернула ее, со всей силой, на которую только была способна в тот момент, хотя неровности мостовой в прямом смысле делали шатким мое положение.

– Оставьте меня в покое!

Отныне с этим покончено! Пусть расскажет своему брату обо мне все, что захочет. Я готова даже рискнуть и подвергнуть испытанию любовь Дэвида, пусть ему откроется вся неприглядная правда. Но зато теперь, уж точно, я не стану терпеть коварные выходки его ущербного брата, сломленного неудачами, мерзкого, жестокого, обозленного на жизнь. Луи ничего больше не удастся добиться от меня. Пусть шлет свои дурацкие записочки, я не стану их читать, выброшу в помойку, и все! Мое сознание отныне освободилось от его тлетворного влияния и опять принадлежит мне самой!

Я отвернулась и пошла прочь, все равно бежать за мной он не мог.

– Мне очень жаль, – кричал Луи. – Анабель!

Он назвал меня полным именем, но даже это не смягчило мое сердце, я также не обращала внимания на удивленные взгляды смущенных прохожих, перед которыми мы разыграли отличный спектакль.

Я быстро шла по улице Шапталь, потом повернула направо, в сторону улицы Бланш. Звонок мобильника в сумочке заставил меня замедлить шаг.

– Дэвид?

– Привет, моя любовь. Как ваша туристическая экскурсия с Луи?

– Хм, все нормально, – соврала я, но голос мой предательски дрожал.

– Неплохая идея, правда? И погода сегодня роскошная.

– Да…

– Я знал, что тебе понравится. Он замечательный гид!

Разговаривая с ним, я почувствовала спиной, что мой преследователь идет за мной по пятам.

– Можешь передать ему трубочку?

– Ах… нет. Нет. Он отошел в туалет, – импровизировала я на ходу, затаив дыхание.

– О! Меня это не удивляет. В этом смысле он слабоват.

– Я скажу, чтобы он тебе перезвонил, когда вернется.

Я молила Бога, чтобы Дэвид согласился, ведь у него каждая минута на счету.

– Нет, не страшно. Я подожду. Мне так приятно поболтать с тобой днем. Не так часто это случается.

Теперь Луи уже почти приблизился, он был в двух-трех шагах от меня. Подойдя вплотную, он больно схватил меня за запястье. Мне бросился в глаза угрожающий оскал вместо улыбки на тонких губах. Меня поразила его сила, от боли и неожиданности я невольно вскрикнула.

– Эль? Что с тобой, Эль? – в трубке раздался встревоженный голос Дэвида.

Повелительным взглядом хромоногий тиран приказал мне: «Ответьте!»

– Все в порядке, не волнуйся. Я просто укололась о…

– Обо что?

Держа меня за запястье и не ослабляя железной хватки, Луи протянул свободную руку к телефону. Я не могла ни убежать, ни закричать, Дэвид бы все услышал.

– Привет, братишка, – сказал он ошеломляюще непринужденно. – Да, да, все идет хорошо! Анабель прекрасная ученица, правда, немного рассеянна, но зато очень любопытна. К концу дня она будет знать о нашем квартале все, что ей нужно знать.

Луи сделал упор на последних словах специально для меня. Что он хотел этим сказать? Они обменялись дежурными сведениями о работе телеканала – что-то о рекламной кампании, планируемой на лето. Потом только Луи нажал на кнопку отбоя, но не отдал мне телефон, другой рукой он продолжал крепко сжимать мое запястье.

Тут уж я не могла больше сдерживаться:

– Вам очень жаль? Ах, вам «жаль» – это все, на что вы способны?

– Прекратите истерику, – грубо сказал он, – иначе я тут же звоню нашему дорогому Дэвиду прямо с вашего телефона. Уверен, он не замедлит снять трубку.

Романтические фантазии относительно несчастной жизни его брата по сравнению с грязной историей, в которую он впутал меня накануне, были просто пустяком, милой шуткой. Какой позор! Мне было так стыдно, что я опять попалась на его удочку!

– Давайте, давайте! Звоните ему! – подзуживала я. – Раз уж вы обо всем догадались, расскажите, что вы вытворяли с его будущей женой вчера вечером в гостиничных номерах!

– Не думаю, что ему инте…

– Почему же?! Он будет в восторге! И не забудьте доложить также о письмах. Я уверена, он будет просто счастлив узнать, что его родной брат увлекается описанием сексуальных фантазий его невесты!

Мои груди невольно вздымались от нервного возбуждения, готовые выпасть из глубокого декольте. Соски напряглись так, что торчали под тонким хлопчатобумажным покровом платья, как острые твердые фарфоровые пуговки. Я должна была бы испытать облегчение, нарушив навязанный мне обет молчания, но все оказалось иначе – я чувствовала, будто стою на зыбких песках и меня засасывает в преисподнюю все глубже. Я пришла в замешательство: как я ни старалась усилием воли запретить себе думать о тех письмах, мысли настойчиво возвращались к ним, и чем дальше, тем больше я понимала, что мне не выбраться из этой ямы.

Не хочу думать о его руках, обхвативших мои груди. Тонкими пальцами он пощипывает соски, словно прощупывает плод в поисках спрятанной внутри косточки, сжимает и тискает их, пытаясь найти момент, когда доставляемое прикосновением удовольствие перерастет в боль, а потом опять станет приятным и распространится по всему телу.

(Написано незнакомым почерком 07/06/2009.

Видимо, он не прекратил свои происки и продолжает писать, несмотря ни на что…)

Несомненно, Луи заметил во мне резкую перемену настроения, и тогда взгляд его, обращенный на меня, стал более мягким, внимательным, но не менее твердым. Он отпустил наконец мою руку, оставив на ней красные пятна от отпечатков пальцев.

– Уверяю, я не писал никаких писем. Не понимаю, о чем вы говорите.

Он произнес эти слова так решительно, что моя злость тут же утихла. Я тупо уставилась на него, и какое-то время мы молча смотрели друг на друга. Потом я вытащила из сумочки серебристый блокнот, открыла наугад на какой-то странице, исписанной тонким, нервным почерком, и сунула ему под нос.

– Вы хотите меня уверить в том, что это… не ваш почерк? Луи, вы можете мне доказать это, глядя прямо в глаза?

Он посмотрел на страницу и холодно, с достоинством ответил:

– Честно говорю, это писал не я. И готов доказать вам это.

В свою очередь он достал из нагрудного кармана маленький блокнот в черном кожаном переплете и шариковую ручку такого же цвета, открыл чистую страницу и приготовился писать:

– Прошу, диктуйте!

Его идея застала меня врасплох.

– А что диктовать? Я не знаю …

– Что угодно. Что вам в голову взбредет.

– «Аврора Дельбар утонула в море», – скороговоркой сказала я, удивившись провокационной подоплеке, которую сама и придумала.

Секунду Луи смотрел на меня, колеблясь на грани приглушенного гнева и скрытого восхищения: он, пожалуй, решил, что я очень смелая. Затем склонился над бумагой, нацарапал продиктованную фразу и, вырвав листок из блокнота, протянул мне:

– Судите сами!

Аврора Дельбар утонула в море.

Я остолбенела. Совершенно очевидно, фраза написана таким же неровным почерком, что и записочки в моем дневнике, но чуть более сухим, наверное, более мужественным. Сомнений быть не могло. Этот представлял собой сплошную, почти непрерывную линию, буквы плясали по бумаге, не соблюдая строчки, а тот, что присылал мне анонимные записочки, выводил буковки, делая их более круглыми, ровными, читать их было проще.

Чтобы убедиться в том, что ошибки нет, я взяла оба клочка бумаги и принялась скрупулезно разглядывать то один, то другой. Минутой раньше я внимательно следила за тем, как Луи ручкой выводит на бумаге слова, и не заметила, чтобы он искусственно старался изменить манеру письма. Что ж поделаешь, пришлось признать, что почерки моего тайного воздыхателя «сто-раз-на-дню» и Луи не совпадают. Все сумасшедшие мысли, изводившие меня в последние дни, вся злость, которую я копила против него, вмиг рассыпались, как замок из песка на пляже под ножкой шаловливого ребенка в полуденный час.

– Не знаю, что и подумать, я…

Луи выразил удовлетворение, но не стал злорадно наслаждаться победой, лишь скромно кивнул, как будто не ожидал ничего другого.

Я замолчала, не находя слов, ошарашенно глядя на него, и тут он впервые открыто улыбнулся, я раньше никогда не видела на его лице такого искреннего выражения: заговорщическая искорка промелькнула в глазах, он благосклонно простил того, кто от всего сердца раскаялся. Улыбка «в стиле святого Георгия» – Соня, наверное, дала бы именно такое определение, моя подруга никогда не скупилась на знаковые сравнения.

– Ну, поскольку мы прояснили некоторые позиции, доставляющие вам беспокойство, можно, я думаю, с легким сердцем продолжить прогулку. Как считаете?

Кошки скребли у меня на душе, что-то подсказывало мне: нельзя расслабляться, нельзя ему доверять и принимать за чистую монету этот неожиданно добродушный вид и ласковый голос, но сердце требовало обратного.

– Обещаю, больше никаких глупостей.

Какие глупости он имеет в виду?

– Больше никакого вранья до конца дня, – добавил Луи на полном серьезе.

– Честно?

По правде говоря, в тот момент меня одолевало только одно желание: вернуться домой, запереться у себя в комнате и больше никогда, до конца дней не встречаться с этим гнусным типом, вызывающим у меня отвращение. Даже не важно, он или не он виновен в моих душевных муках.

Но с того дня, как я приступлю к работе на BTV, Луи всегда будет где-то рядом: в соседнем кабинете, в соседей студии. И потом на нашей свадьбе, до которой осталось совсем немного времени. А дальше – год за годом – на каждом семейном празднике по не важно какому случаю его присутствие также будет неизбежным. Все-таки он – брат Дэвида, и я не могу вычеркнуть его из нашей жизни под влиянием минутного приступа гнева. Что скажет мой будущий супруг, если узнает, что я бросила посреди улицы его старшего брата лишь на том основании, что он сыграл со мной злую, бестактную шутку?

– Я, тем не менее, вернусь к роли гида. Никто лучше меня не знает историю этого квартала, потому вам нечего опасаться, я не стану вас обманывать.

Конечно, его слова могли означать, что он надел свою привычную маску высокомерной манеры общения, но я-то знала, что он не хвастает, познания Луи в данной области действительно были обширны.

Нахмурив брови, но более-менее успокоившись, я, ни слова не сказав, позволила взять себя под руку, и мы вновь отправились на экскурсию по улицам Новых Афин. Верный данному обещанию, он больше не выходил за пределы образа говорливого чичероне.

– Обратите внимание на номер над дверью этого дома, более крупный, чем на соседних домах.

Мы спускались вниз по улице Бланш. Я посмотрела и убедилась в том, что действительно, на некоторых домах эмалированные таблички с номерами значительно превышали допустимо нормальные размеры.

– Да, странно…

– Это – единственное сохранившееся до наших дней свидетельство, что когда-то здесь находился публичный дом.

– В самом деле?

Моя наивность вызвала тонкую улыбку у него на устах, но он быстро стер ее, опасаясь снова меня обидеть.

– До того как в 1946 году благодаря закону Марты Ришар все они не оказались закрыты из благих побуждений. Борделям и другим подобным заведениям было рекомендовано не выставлять на открытое обозрение свое предназначение и вести себя скромно. Им не разрешалось вывешивать таблички на улице или устраивать витрины, как в Амстердаме. Можно было лишь намекнуть, добавить какие-то элементы декора, слегка изменив фасад, чтобы заинтересованный человек без труда мог найти то, что ему нужно.

– Например?

– Всем известные красные фонари или более скромные знаки: матовые стекла в окнах первого этажа, маленькое смотровое окошечко у входной калитки, а также жалюзи, которые никогда не поднимались. В данном районе арсенал решений для обозначения домов терпимости пополнился «большими номерами».

Я не стала высказывать свое мнение по этому поводу, но весь оставшийся экскурс был посвящен соответствующей теме. Места, которые мы посетили: улицы, дома, памятники – все рассматривалось через призму плотских удовольствий, которым наши предки уделяли достаточно много времени. В Орлеанском сквере Луи еще раз вернулся к теме душераздирающей страсти Шопена к Жорж Санд; у дома номер 8 на улице Ля Бриер пустился рассказывать мне в подробностях о супружеской измене поэтессы Марселины Деборд-Вальмор и ее любовной связи с Анри де Лятушем, длившейся тридцать лет… Но гвоздем программы без сомнения стал его захватывающий рассказ о девушках легкого поведения, поселившихся вокруг расположенной в глубине квартала церкви в неоклассическом стиле.

– Так как они находили клиентов сначала среди строителей, возводивших собор, а потом, когда стройка закончилась, начали заманивать прихожан после мессы, их и прозвали согласно названию храма: лоретки.

Нашему взору как раз предстал собор с четырьмя коринфскими колоннами, подпирающими античный портик храма Нотр-Дам де Лорет.

– Постойте, мне показалось, что вы раньше говорили, будто этот район населяла шикарная публика, разве не так?

– Именно! Но и к лореткам это относится в равной мере! – воскликнул Луи с горячностью. – Они не имели ничего общего с проститутками с площади Бастилии или из Бельвиля. Те, в основном, служили прачками или модистками и продавали свое тело тайком, чтобы только свести концы с концами.

– А лоретки?

– Ни за что! В большинстве это были приличные девушки, воспитанные, грамотные. Многие из них находились на содержании у своих любовников. Если они и занимались проституцией, то из любви к жизни, а не ради материальной выгоды.

– То есть скорее куртизанки, чем проститутки.

Часто ли он посещает таких, как мы, лореток или хотелок, проводит время с такими, как эта симпатичная мулатка, которую я видела с ним на вернисаже? Или ходит к настоящим проституткам, подбирая их на аллеях Винсенского леса, чтобы по-быстренькому трахнуться на заднем сиденье старенького, проетого ржавчиной кабриолета? Что значит для него обладание женским телом без имени, почти без лица? Ощущает ли он себя после этого настоящим мужчиной, более сильным и привлекательным в глазах других женщин? В самом деле, насколько преображается он, побывав в чьей-то вульве, покрытый защитной резинкой, не испытывая никаких чувств, без ласк, без нежностей, овладев безропотной женщиной, которую больше никогда не прижмет к своей груди?

(Написано незнакомым почерком 07/06/2009.

Подобные слова и рассуждения могут принадлежать только мужчине… Тот, кто претендует на то, чтобы хозяйничать у меня в голове, как у себя дома, на этот раз здорово ошибся.)

Мое меткое замечание рассмешило Луи. Его смех, впервые лишенный едкости, цинизма и злого умысла, звучал беспечно. Он держался так, будто напряжение между нами после недавней ссоры окончательно рассеялось. Мне бы хотелось так сказать и про себя, но я лишь старалась, как могла, держать себя в руках, только и думая о том, чтобы скорей все закончилось.

– Да, пожалуй. Можно сказать и так.

Под ярким солнцем часы, заполненные познавательными рассказами, архитектурными описаниями, которые я не могла даже запомнить, тянулись бесконечно долго. Не хочется признавать, но, по правде говоря, я получала удовольствие от беседы. Мне было интересно слушать про венецианский стиль, характерный для некоторых строений вокруг площади Сен-Жорж, украшенных вензелями, медальонами и виньетками. Эти здания сильно отличались от расположенных вдоль улицы Тур-де-Дам домов в неоклассическом стиле, без архитектурных излишеств.

Когда наступило время обеда, мы перекусили в ресторанчике Ле Сантраль, недалеко от салона Друо, в двух шагах от антикварных лавок, где мы с Соней любили разглядывать витрины. По странному совпадению, Луи остановился как вкопанный прямо перед магазином Нативель, от которого я была без ума. Бросив быстрый взгляд на витрину, он изъявил желание зайти внутрь, спросив разрешения:

– Вы дадите мне пару минут?

Не дожидаясь ответа, он проник в лавку, оставив меня на улице. У меня сердце ушло в пятки, когда я увидела, как он указывает продавцу, лысому человечку в толстых очках, на ту самую заколку, на которую я зарилась вот уже сколько времени. Серебряный гребень для волос, принадлежавший когда-то актрисе мадемуазель Марс, моей соседке по дому через столетия.

Через несколько минут он вышел из лавки с пакетом, наскоро перевязанном ленточкой.

– Вот, держите.

Я оттолкнула подарок довольно решительным, как мне хотелось бы думать, жестом.

– Луи, я не могу это принять. Если Дэвид узнает, он…

Не дав мне договорить, Луи мягко, по-дружески произнес:

– Не будет ни недоразумений, ни подозрений, Эль. Я всего лишь в точности исполняю его указания: погулять с вами по городу и… вам угодить. За его счет, разумеется.

Узнаю своего жениха – Дэвид всегда такой предупредительный! Должно быть, он без всякой задней мысли поручил брату временно исполнять обязанности моего сопровождающего.

– Ну, в таком случае, наверное, я должна согласиться.

Луи одобрил мое покорное согласие, глаза его сияли. Я видела, что он не только исполняет поручение Дэвида, но и сам получает от этого удовольствие. Оказывая мне знаки внимания и расточая благодеяния, Луи завоевывает мое расположение, что, похоже, ему безумно нравится.

– У меня есть еще кое-какие дела. Малоприятные, впрочем. Если вы не возражаете, посидите в кафе полчасика и подождите меня. Я скоро управлюсь.

Мой обычный столик в кафе Антикваров оказался как порт приписки для корабля после долгих скитаний по бушующему морю. Только Сони не хватало, чтобы выслушать мой подробный отчет. К сожалению, на тот момент она оказалась недоступна по мобильному. За неимением верной подружки, я окунулась в умиротворяющую атмосферу уютного бистро и предалась размышлениям, в которых на фоне светлого образа моего безупречного жениха маячила странная фигура его коварного брата.

Зачем Луи вздумалось меня дурачить? Какое удовольствие он извлекал для себя, затевая со мной подобные игры? Власть, которую он, безусловно, имел надо мной, не могла стать единственной причиной его интереса к моей персоне. С какой стати каждый раз при наших встречах этот человек испытывал на прочность мои нервы!

Легкое дуновение ветра прямо мне в лицо ознаменовало его внезапное появление.

– А вот и я! Ну как, вы готовы?

В руках он держал красно-синий пакет с заглавной буквой «Д», что свидетельствовало о его принадлежности к торговому дому Дрюо, храму аукционных распродаж. Что, интересно знать, Луи понадобилось покупать там так срочно? Удлиненный пакет, набитый упаковочной бумагой, ничем не выдавал своего содержимого. Я постеснялась задать Луи прямой вопрос и покорно отправилась вслед за ним по крытой галерее Жоффруа – еще один изящный элемент романтического Парижа. Дата на табличке, подвешенной к перемычке между вертикальной стеной и покатой крышей, указывала на 1846 год. И сама галерея, и восковые фигуры музея Гревен, мимо которого мы проходили, а также и сам Луи мне казались выходцами из другого времени, пришельцами из прошлого среди обычных прохожих. Самые любопытные из них, кстати, оборачивались и смотрели на Луи, одетого по моде далекого прошлого, как на туристическую достопримечательность.

– Нам не пора возвращаться? Я уже устала…

Мы ходили пешком с самого утра, и моя просьба, должно быть, его не удивила. Пройдя шагов десять, мы вышли на бульвар Монмартр. Луи остановил такси, чтобы сократить путь домой.

Спустя десять минут мы уже мчали по улице Ларошфуко, как вдруг на очередном перекрестке я заметила в соседнем ряду большой черный мотоцикл с двумя мощными цилиндрами.

– Остановитесь! – велела я шоферу.

– Но, мадемуазель, улица Тур-де-Дам не здесь, а дальше.

– Я знаю. Но, прошу, высадите нас здесь, пожалуйста.

– О’кей, вам лучше знать, – согласился он и припарковал белый «Мерседес» у тротуара.

Луи очнулся от своих мыслей и удивленно спросил:

– Что-то случилось?

– Да нет, все нормально. – Я пыталась соврать, но получилось неубедительно.

Луи проследил за моим встревоженным взглядом и увидел байкера в черной кожанке, с черным шлемом в руках, верхом на своем механическом монстре, пришвартованном у бортика тротуара: то был Фред, он нас ждал.

– Вы побледнели, Эль. Это тот парень вас так напугал?

– Да, – пролепетала я, вылезая из машины.

– Он кто?

– Мой бывший… Ему тут нечего делать!

– Он вас преследует?

Я растерялась. Я даже не знала, что меня больше встревожило: внезапное появление Фреда или то, что Луи стал свидетелем моего замешательства.

– Нет, конечно, нет! Но я все-таки предпочла бы пройти окольным путем.

От улицы Сен-Лазар, от дома пятьдесят шесть, вел неприметный проход, вдоль которого располагались частные дома и особняки улицы Тур-де-Дам. Только местные жители знали о его существовании, так как он заканчивался тупиком и посторонние здесь не ходили.

Но Луи решительно взял меня под руку и твердо направился к тому, кто поджидал нашего возвращения.

– А знаете, я его понимаю. Вы не из тех девушек, с которыми можно расстаться так запросто. Ну, идемте же. Раз уж этот парень здесь, узнаем, чего он хочет.

Плохая идея!

Наконец Фред нас заметил и направился в нашу сторону неторопливой, развязной походкой. Как знаком мне был его решительный вид перед дракой: взгляд исподлобья, глаза сощурены, кулаки сжаты.

– Так это – ты? – фамильярно обратился он к Луи.

– Да, я.

Я была напугана гораздо больше, чем Луи, он-то держался гордо, с аристократической надменностью, явно намереваясь дать отпор. Готовность оказать сопротивление раззадорила байкера, Фред сделал шаг навстречу Луи и для начала толкнул его тыльной стороной ладони прямо в грудь.

– Ты, сволочь! Тебе нравится таскать девчонок у работяг? Мало того что вы то и дело вышвыриваете нас пачками на улицу. Теперь еще повадились красть наших женщин?

Произошла ужасная ошибка. Фред подумал, что имеет дело с Дэвидом, а Луи по-рыцарски решил не разубеждать его и взять на себя роль младшего брата, что, впрочем, удавалось ему с трудом, но он хотел избавить меня от нападок со стороны моего бывшего парня.

Я кинулась к Фреду, повисла у него на руке, твердой, как камень, и отчаянно закричала:

– Фред! Прекрати!

– Так этот инвалид и есть твоя большая любовь, шлюха? Этот калека?

– Ну, это уж слишком, молодой человек.

Теперь Луи сделал шаг вперед и замахнулся на него тростью. Я решила орать во все горло в расчете, что Арман или кто-нибудь из соседей вмешается или позовет на помощь полицию.

– Скотина! Денежный мешок! – кричал Фред, брызгая слюной. – Я покажу тебе! Изничтожу!

Он пошел напролом, отодвинув меня, держа перед собой мотоциклетный шлем, прикрываясь им как щитом.

Первый удар трости пришелся на забрало, разбив его вдребезги, второй – по руке, отчего Фред взвыл от боли, как бешеный пес.

– Ублюдок!

Опьянев от обиды и боли, Фред готовился дать сдачи. В это время Луи покопался в пакете от Друо. Мигом выхватив оттуда тонкий и гибкий предмет, он стал размахивать им перед носом изумленного парня. Это была плетка!

С каждым взмахом кожаной плети он вразбивку выкрикивал слова:

– Вы… не посмеете… больше… к ней… подойти! Понятно?

– Больной, что ли! – Фред вопил дурным голосом, но был настроен уже менее решительно.

Я пришла в ужас, увидев, что они вот-вот подерутся. Но, должна признаться, в ту же минуту во мне шевельнулся первобытный и типично женский инстинкт. Я спрашивала себя, кто из этих самцов одержит верх и завоюет право после драки опрокинуть меня навзничь и овладеть мною? В какой-то момент мне захотелось, чтобы они устроили ради меня поединок совершенно голыми.

(Написано незнакомым почерком 07/06/2009.

Что значит «типично женский»? За кого он себя принимает? За супергероя?)

Фред уже отступал, и вдруг острый конец кожаной плети коснулся его лица, оставив на щеке красный кровоточащий след. Рана была длинной, но неглубокой, судя по тому, что кровь не лилась потоком. Однако этого оказалось достаточно, чтобы Фред отступил и сдался окончательно. Он убежал с позором, прижав ладонь к щеке, с ужасом в округлившихся глазах, вскочил верхом на свой байк и покинул поле боя.

Луи, впрочем, не сразу признал победу. Пока мотор не завелся и не взревел и Фред, чертыхаясь, не умчался на полной скорости в обратном направлении, он продолжал угрожающе размахивать плеткой. Только потом вспомнив, ради кого провел столь блестящий бой, он повернулся и, подобрав с земли свою трость, направился в мою сторону, скорее смущаясь, чем хвастаясь победой.

– Мне очень жаль, поверьте…

– Но вы же не виноваты.

Луи взял мою руку, повернул ладонью вверх и вложил в нее кожаную плетку. Он делал это медленно, словно соблюдая обряд.

– Зачем вы?..

– Это – ваш второй подарок. Но я не должен был пользоваться ею прежде, чем подарить вам.

– Какая красивая! – восхитилась я вслух, а про себя подумала: «И что же мне с ней делать?»

– Когда-то, примерно в 1850 году, она принадлежала одной очаровательной англичанке, – добавил Луи. – В те времена такие штучки были в большой моде. Даже у женщин, которые не ездили верхом.

– Благодарю…

Два подарка, избавление… Пусть Луи непредсказуем, иногда резок и даже груб (я не забуду, как он высмеял меня), но все-таки он вступился за меня и дрался как герой… Я не могла не поблагодарить его и чмокнула в обе щеки, а он обнял меня за шею тонкими и нежными пальцами. Во второй раз я почувствовала его аромат: участие в драке привело к тому, что запах лаванды почти улетучился, а ванили, напротив, усилился. Это слегка огорчило меня, но я буквально растаяла от наслаждения, ощутив прикосновение ласковых пальцев к шее. У меня перехватило дыхание и мурашки побежали по спине. Озноб еще больше усилился и потемнело в глазах, когда он провел рукой от шеи до поясницы. Интересно, можно ли кончить, стимулируя такую слабую эрогенную зону, как шея?

Я не стала проводить этот эксперимент прямо сейчас и отшатнулась от Луи. Лицо у меня горело, кружилась голова.

– Вам нехорошо? – озабоченно спросил он.

– Да… немного. С ума можно сойти от всего этого, – и я показала рукой на постепенно тающий вдали мотоцикл Фреда.

Потревоженный шумом драки, нам навстречу из дома спешил Арман.

– Оставляю вас в самых надежных в Париже руках.

– Да, знаю, – согласилась я, – Арман…

– Что тут происходит? – перебил меня подоспевший управляющий, взволнованный и бледный.

– До свидания, Эль.

Луи уходил, прихрамывая, опираясь на трость, и она сейчас была нужна ему больше, чем всегда. Где и как он повредил себе ногу? А вдруг он просто симулировал, чтобы придать своему облику больше шарма за счет маленького физического недостатка?

Арман бережно вел меня, поддерживая под руку, до самого крыльца, как будто меня ранили в этой драке. Напрасно я уверяла его, что со мной все в порядке и я прекрасно справлюсь без посторонней помощи. Он заставил меня опереться на его все еще крепкое, надежное плечо.

Но мне действительно стало дурно, когда, войдя в дом, я увидела на консольном столике второй конверт серебристого цвета, как две капли воды похожий на предыдущий.

– Кто это принес? – спросила я дрогнувшим голосом.

– Не знаю. Я обнаружил его среди почты сегодня днем. А в чем дело?

– Он без марок.

– Ах, я не обратил внимания.

– Так вы не видели, кто положил его в почтовый ящик?

По крайней мере, это точно не Луи, так как с самого утра он неотрывно был со мной.

– Нет, к сожалению… С вами все в порядке, мадемуазель?

– Да, да, – я изобразила вымученную улыбку. – Спасибо, Арман.

Я дождалась наконец, когда он удалится, и нетерпеливой рукой вскрыла конверт. Как и в тот раз, в нем находились аксессуары для доступа в один из номеров «Отеля де Шарм», а также написанная от руки записочка и картонка на глянцевой бумаге. Эта история уже смахивала на ритуал.

Сегодня вечером в десять часов, на обычном месте. Не забудьте взять экипировку.

Что он имеет в виду, этот загадочный посыльный? Что за экипировка?

Я перевернула визитку и прочитала:

2 – ТЫ СВОИ РАЗБУДИШЬ ЧУВСТВА.

В тот момент Арман вернулся в прихожую:

– Со всеми этими приключениями я совсем забыл вам сообщить, что…

– Что же?

Я торопливо спрятала за спиной руки, скомкав записочку, как нашкодивший школьник.

– …Дэвид сегодня пригласил гостей на ужин, в 9 часов.

– Пригласил гостей?

Вот так просто разрешилась моя дилемма, как будильник, прозвенев, прервал ночные кошмары.

– Он хочет вас познакомить с некоторыми важными персонами из BTV, в каком-то смысле, с вашими будущими коллегами.

Но не с Луи, подумала я. Бесстрастным голосом я подтвердила согласие:

– Хорошо.

– Никакого официоза, – он почему-то пытался меня приободрить. – Так, просто ужин в компании друзей. Будут только самые близкие. Можно сказать, узкий круг.

Я сразу поняла, в чем дело, и у меня пересохло в горле. Настоящий повод неожиданного приема кроется в другом. Этот ужин станет моим вступительным экзаменом, и от успеха зависит, насколько я окажусь ко двору среди топ-менеджмента высшей ступени иерархической пирамиды телеканала. Мне нужно постараться выглядеть восхитительно, но не переборщить с этим, одеться красиво, но не затмить других приглашенных дам, быть непринужденно веселой, но не показаться истеричкой. И, что главное, ни в коем случае не поддаваться искушению надеть наряд, приличествующий мне как хозяйке поместья, что, впрочем, и место встречи, и мое предстоящее замужество предполагало как само собой разумеющееся. Я должна произвести впечатление профессионала, а не напыщенной гусыни.

– Я сам всем займусь. Вам остается только навести красоту.

Я машинально засунула руку в кармашек платья. Ах! Он целый день был со мной, а я и забыла! Там лежал, всей своей тяжестью оттопырив легкую ткань, большой, с зазубринами ключ от незнакомого мне пока нового мира.

15

8 июня 2009 года

Да ты что! Он же псих!

Именно такой оказалась первая реакция Сони на мой рассказ по телефону о вчерашних событиях, когда на следующее утро мне удалось наконец ей дозвониться. И тогда я не смогла с точностью определить, кого именно она имела в виду, Фреда или Луи. Изощренное коварство одного или бешеный темперамент другого. Но я чувствовала, что, хотя Соня и не решается высказать свое мнение в непринужденной манере, как обычно, она уже четко знает, на чьей стороне. Подруга никогда особо не жаловала моего милого байкера. «Твой мужик просто никчемный лузер и скопище неприятностей», – чаще всего она отзывалась о нем именно так. К сожалению, в последние годы Фред умудрился дать немало поводов, подтверждающих нелестную характеристику: не мог найти себе работу, ему всегда не хватало денег, он постоянно ввязывался в драки, выпивал, имел проблемы с полицией и так далее и тому подобное. Заходя ко мне домой на улицу Риго, как и сюда накануне, он всем своим видом олицетворял разброд и смятение чувств, не умея с этим справиться.

Луи, о котором Соня составила мнение, опираясь на мои рассказы, впрочем, достаточно сдержанные, представлялся ей импозантным денди и образцом гламура. Хотя я не имела прямых доказательств того, что именно старший брат Дэвида подложил мне в сумочку серебристый блокнот «сто-раз-на-дню», но одно только предположение, что он мог бы им быть, привело Соню в лихорадочное возбуждение.

– Слушай, я хочу с ним познакомиться! Можешь нас свести?

– С кем? С Луи?

– Да! Обожаю таких мужиков-шутников!

– Соня, он же чокнутый! Под предлогом прогулки и обзора местных достопримечательностей весь день напролет трепался только о сексе.

– Ну, и в чем проблема? – хихикнула Соня.

– Он врет постоянно! Представляешь, убедил меня в том, что Дэвид скрывает от меня свое прошлое, чтобы я в нем разочаровалась. Разве не низость?

Была ли я сама так уверена в этом? Конечно, он сочинил слезливую историю и накормил меня вымыслами, потом все обернув в фарс. Но кто сказал, что Аврора никогда не существовала? Кто докажет, что под шелковым платком у Дэвида не шрамы от вспоротых вен, а нечто другое?

– Гм, – задумалась Соня. – Ты просто зациклилась на своем «сто-раз-на-дню», но вот что я тебе скажу: это не он!

– Пусть так, но ты отдаешь себе отчет или нет: через десять дней этот страшный человек станет моим родственником!

– Еще один довод в пользу того, чтобы ты мне его сплавила, дорогая! Разве не здорово, что мы с тобой породнимся? Мы станем золовками!

– Что-то я не представляю тебя среди вип-персон! И потом, мне тогда не особо захочется заходить к тебе в гости на чай, с таким-то чокнутым муженьком.

Она спокойно восприняла официальное предложение быть у меня свидетельницей на свадьбе и вернулась к интересующей ее теме…

– Тронутый, сексуально озабоченный, зато такой милашка, да еще из хорошей семьи… Знаешь, пожалуй, я смогу закрыть глаза на его маленькие недостатки.

Ах, Соня всегда гениально бросалась грудью на любые трудности и язвила по поводу и без, невзирая ни на что. Она не могла придумать ничего лучше, как высмеивать Фреда в лицо. Один из ее последних клиентов, которого за последние две недели Соня несколько раз приводила в «Отель де Шарм», был так очарован ею, что предложил, даже потребовал, чтобы она оставила свою работу ради того, чтобы принадлежать ему безраздельно. В качестве компенсации он предложил ей вечную любовь. «Ты можешь представить себе эту старую крысу? Если он хочет, чтобы я ходила за ним как собачка на поводке, то должен потратиться на нечто большее, чем «моя любовь» и «моя дорогуша».

Я со своей стороны не стала посвящать подругу в главные переживания того дня, что провела в компании Луи Барле. Я не стала рассказывать о том, что меня одолел чуть ли не животный страх во время его драки с Фредом, и о том, что мой анонимный воздыхатель угадал во мне основную женскую сущность. Настоящая самка, одолеваемая сексуальной страстью.

Пока мы с ней болтали о том о сем, я услыхала в соседней ванной комнате шум воды. К моему великому удивлению, Дэвид не испарился до моего пробуждения, как обычно случалось по понедельникам.

– А, кстати, забыла тебе сказать… Мне звонила Ребекка. Она так разозлилась, что ты отказалась принять приглашение в тот вечер.

– Постой, а разве не ты посоветовала мне послать ее подальше?

– Да-да, не спорю… Просто я хочу предупредить, что она не собирается прощать тебе долг.

– Я верну ей деньги, пусть не беспокоится, – сухо пообещала я, не раскрывая подробностей.

Скоро у меня будут средства.

Обед, организованный Дэвидом в мою честь, знаменовал мое вхождение в волшебный мир медиа: дюжина гостей весь вечер занималась тем, что выставляла на смех людей, которых я и не знала. Стараясь, в общем, держаться в стороне от этой травли, мне все-таки, похоже, удалось, доказать, что я – личность, и достаточно независима в суждениях и мыслях. Иначе говоря: я не стану податливой игрушкой, говорящей куклой в руках патрона. Высокая фигуристая блондинка по имени Алиса представилась мне как «директор по маркетингу и международным связям BTV» и несколько раз при разных обстоятельствах повторила название своей громкой должности, видимо, намеренно. Бросалось в глаза, что она ведет себя как потенциальная соперница: бросает на меня убийственные взгляды, делает елейным голосом едкие замечания. Самым неприятным оказалась ее лукавая манера переводить разговор в плоскость, где, как она догадывалась, я чувствую себя не слишком уверенно, и до предела насыщать свою речь специальной терминологией и закодированными сокращениями.

Интересно, спала ли эта девица с Дэвидом? Вполне возможно… Почему бы ему не соблазниться ее чувственным ртом, глазами цвета морской волны, хорошо очерченной грудью, настолько правильной формы, будто она сделала себе силиконовую коррекцию, аппетитной попкой, изящно подчеркнутой узким платьем, декольте которого целомудренно выставляет напоказ привлекательную ложбинку? Быть не может, чтобы нормальный мужик не запал на столь восхитительное создание… Алиса и Дэвид. Дэвид и Алиса. Звучит неплохо. Может быть, даже слишком благозвучно, чтобы сработало. А что, если предложить ему как-нибудь, пока он не пресытился мною, заняться любовью втроем? Можно ли представить себе более подходящий экземпляр для подобных забав? Я тогда открыла бы для себя ощущения, которые возникают, когда целуешь прекрасную женщину. Интересно, ее волосики на лобке такие же густые и шелковистые, как в прическе? Не думаю, что у нее, как у юной девушки, между ног все бледно-розовое и деликатное. Напротив, я представляю, как открыты и привлекательны ее мясистые рыхлые губы с длинными складками. Гениталии амазонки, завоевательницы, с острым запахом мускуса. Как бы повел себя мой милый, если б увидел, что я ласкаю ее и копаюсь пальцами в ее вагине? Смогла бы я своими ласками довести эту красотку до оргазма?

(Написано незнакомым почерком 08/06/2009.)

Прием затянулся допоздна. Но наступил момент, и Дэвид, как капитан корабля, вежливо попросил компанию освободить помещение, пообещав назавтра встретить всех на капитанском мостике своего предприятия. Он только посоветовал на прощание быть осторожными, так как восхитительные кушанья, приготовленные Арманом, гости обильно запивали вином. Мы оба так устали за день, что Дэвид едва поинтересовался, как прошла прогулка с Луи. Я ответила кратко, не вдаваясь в подробности. Он слушал вполуха и откровенно зевал, но в конце спросил:

– А брошка тебе понравилась?

– Брошка? Ты имеешь в виду, наверное, гребень для волос?

– Ну да, гребень.

– Да, просто прелесть! Спасибо тебе.

Полусонный, он подставил щеку для поцелуя.

К счастью, как раз перед приходом гостей я постаралась спрятать английскую плетку в гардеробной, среди одежды, хотя и понимала, что укрытие не слишком надежно. Поэтому надо было постараться избавиться от компрометирующего подарка как можно скорее.

Дэвид стоял посереди спальни с белым полотенцем, завязанным вокруг талии. Плоский живот, четкий рисунок выпуклой мускулатуры на груди, широкие плечи – все в его фигуре свидетельствовало о регулярных занятиях спортом: ежедневно он полчаса проводил в спортивной комнате, оборудованной в подземном этаже дома. Недолго по времени, но зато очень интенсивно. Кроме того, Дэвид дважды в неделю играл в теннис с Франсуа Маршадо. Каждый раз во время этих сеансов я содрогалась от страха, представляя себе, какие темы они могут обсуждать между собой.

Лицо его сияло, никаких следов вчерашней усталости и в помине не было, Дэвид весело скомандовал:

– Поторапливайся, лентяйка! А то мы опоздаем!

– Как? Разве мне на работу уже сегодня?

Я точно помню, как пару дней назад Хлоя сообщила по телефону, оставив голосовое сообщение, что мне нужно быть на работе во вторник, в 8.30 утра.

– Нет, конечно, но я и не обещал везти тебя туда.

Его улыбка источала доброжелательность и безмятежность. Он обладал редким талантом вселять уверенность, успокаивать, заставлять душу вибрировать в унисон с его настроением. По сравнению с ним Луи был просто бесчувственным камнем, жестким и непроницаемым.

– Тогда куда же?

– Одевайся, пойдем, и все станет ясно!

Ясно, действительно, стало, лишь только мы вышли на улицу, но потом опять надолго наступила темнота, так как двумя часами позже мы въехали в туннель. Но перед этим был Северный вокзал. Потом эскалатор, таможенный контроль, проводницы, одетые в униформу, как стюардессы, электропоезд Евростар…

Мои зеленые глаза переполнились ребяческим восторгом:

– Мы едем в Лондон?

– Yes, madam, разве это не здорово? Ты больше не будешь плакаться, что я тебя бросаю в одиночестве на всю неделю.

– И ты проведешь со мной целый день?

Я готова была плясать от радости, настолько неожиданным оказалось его предложение.

– Не совсем так, – смутился он. – На самом деле у меня несколько рабочих встреч с полудня до вечера, но я подумал, тебе будет приятно прокатиться со мной… Это так мило… И потом, у тебя будет целый день, чтобы побегать по магазинам.

– Гениально придумано! А когда мы возвращаемся? Вечером?

– Ты – да. А у меня еще безумно скучный ужин сегодня и завтра – последняя конференция. Не хотелось бы тебя впутывать в эти проблемы. Разве что вопросы слияния-поглощения с ТНТ тебя привлекают сильнее, чем меня.

– Да, уж… – поморщилась я.

Мне в самом деле не хотелось торчать рядом с ним безо всякой надобности, а если я идеально подгадаю с расписанием электричек, то смогу провести вечер в Нантерре у мамы. Я уже стала придумывать, какой сувенир made in Britain ей привезти.

Утонув в обтянутом мягким серым чехлом кресле с кожаным подголовником, я решила поспать, а Дэвид открыл ноут и погрузился в какие-то только ему понятные срочные дела. Свернувшись калачиком у него под боком, я согрелась и погрузилась в свои думы, проигнорировав вкуснейший завтрак, который нам предлагали.

Очень быстро природный пейзаж за окном сменился серыми, зелеными и синими полосами, а мои мысли приняли более конкретный характер… Играя с кольцом Гортензии, сжимавшим безымянный палец, – кольцо мне оказалось маловато, несмотря на то, что Дэвид просил сделать его по моему размеру, – я, в конце концов, остановила взгляд на шелковой повязке, что чуть торчала из-под рукава рубашки Дэвида.

– Кто такая Аврора Дельбар? Что она значит для тебя?

Нет, этот сакраментальный вопрос так и не сорвался с моих губ. Поезд слегка раскачивался, и я, убаюканная шумом колес, в конце концов передумала и не стала втягивать Дэвида в жестокую игру, которую изобрел для меня коварный Луи Барле. Если эта девушка никогда не существовала или существовала, но не играла в его жизни особой роли, зачем мне пересказывать всякие басни? А если все наоборот, то нужно ли слишком рано выдавать себя и выступать в жалкой роли собирательницы сплетен?

Соня всегда настаивала, чтобы я откровенно рассказала ему о своем прошлом, но я для себя решила раз и навсегда: ни за что на свете не стану посвящать Дэвида в этот секрет. За десять дней до нашей свадьбы такой шаг был равносилен самоубийству. Дэвид никогда бы не понял меня, он никогда бы не простил. И дело не в винтажных часах, как бы хороши они ни были, и даже не в цене, которую пришлось бы за них заплатить, принеся себя в жертву и пройдя через унижение. В его глазах я была, безусловно, чиста и непорочна настолько, насколько он хотел меня видеть. Я была такой, как в первый день нашего знакомства, в том самом зале, опустевшем вдруг по его приказу ради того, чтобы поразить мое воображение.

Я знала, что в тот роковой вечер, когда я в очередной раз переступила порог «Отеля де Шарм», я вручила свою судьбу в руки его брата. К моей анкете в каталоге «Ночных Красавиц» теперь добавились непристойные фотографии в обнаженном виде, которые в любой момент могли попасть Дэвиду на глаза. Одна из них, кстати, наверняка завалялась на дне сумочки, лежащей у моих ног.

Но меня пробирала дрожь, стоило подумать что то, что невозможно ни увидеть, ни услышать, то, что клокочет во мне, зарождаясь прямо сейчас где-то внизу живота, заставляя невольно трепетать мое женское нутро, изобличает меня больше, чем любые материальные доказательства.

– Эль, что с тобой?

Должно быть, я ворочалась в кресле помимо воли.

– Да… Наверное, я задремала.

– Спи, душа моя… Спи, я так хочу.

Чтобы усилить чарующий эффект своего голоса, он стал подражать тембру другого волшебника, покорившего многие поколения юных слушателей, и начал рассказывать мне сказку, имитируя Жерара Филипа.

– Перестань, пожалуйста, – рассмеялась я. – Когда ты так делаешь, мне в самом деле кажется, что передо мной не ты, а он.

Чтобы скоротать время и заглушить мрачные мысли, я откинула столик, крепившийся к спинке переднего сиденья, и стала чертить план маршрута пешей прогулки по Парижу, которую накануне мы совершили с Луи: начиная от улицы Тур-де-Дам, потом улица Ларошфуко, затем налево, на улицу Шапталь, потом улица Бланш и, наконец, церковь Святой Троицы невдалеке…

Посмотри, как забавно: получается буква «э».

Заметив эту странность, я насторожилась, но мысленно продолжила нашу прогулку: улица Сен-Лазар, к востоку, потом улица Тэтбу к северу, прежде чем описать круг в Орлеанском сквере и вернуться на старое место по улице Сен-Лазар…

Не может быть, теперь нарисовалась «л»!

Совпадение не могло оказаться случайным, пусть маршрут нашего похода, нарисованный мной от руки, отражал приблизительное направление, ошибки не было – все буквы моего уменьшительного имени прорисовывались четко и явственно. Мы вернулись по улице Ля Брийер, потом пересекли элегантную площадь Сен-Жорж и дошли до церкви Нотр-Дам-де-Лорет, где спустились в метро, чтобы добраться до улицы Друо. Так появился «мягкий знак». Чтобы подтвердить предположение, я взяла толстый фломастер и нарисовала буквы, следуя пройденному пути. «Эль»… Ни мое воображение, ни душевные переживания не могли стать причиной этого явления. Только Луи знал в точности, какой витиеватый маршрут, шаг за шагом, мы выберем по улицам Новых Афин. Ему было мало положить к моим ногам город и его историю, он хотел вписать мою судьбу в его портрет, оставить мои следы на его камнях, словно я в свою очередь стала одной из тех героинь, о любовных похождениях которых он так подробно рассказал.

Громкий усиливающийся свист и после этого резкий хлопок от перепада давления ознаменовал выход из туннеля под Ла-Маншем, положив конец моим размышлениям. Это уж было слишком. Только теперь я поняла его замысел: по примеру авторов эпохи романтизма, на основе их эстетики символизма, он насадил повсюду вокруг меня «символический лес», то есть пространство, усеянное знаками, совпадениями, намеками, и все ради того, чтобы сделать меня своей пленницей, так, чтобы, куда бы я ни кинула взгляд, что бы ни привлекло мое внимание – повсюду я видела его и думала о нем.

Добавив к этим знакам общепринятые и пошлые намеки, неизбежно направляющие мои думы исключительно в русло помыслов о сексе: туннель, леденцы на палочке, два шарика мороженого в вафельном рожке, рождественское полено, ростки спаржи, треугольники, обращенные острой стороной вниз, повисшие грозди бананов или банан, очищенный от кожуры сверху вниз, длинные изогнутые огурцы из теплицы, шампиньоны, спелые абрикосы с потрескавшейся кожицей, шланг брандспойта, выпуклые пестики некоторых цветов и так далее.

Есть также и слова, в дополнение к предыдущему списку, употребляемые в своем прямом значении: мошонка, пенис, киска, член, конец, щель, волосики, впихнуть, перепихнуться, сосать, лизать, трахать, лобзать, тискать, кончить…

(Продолжение предыдущего послания).

(Написано незнакомым почерком 08/06/2009.)

Я уже не спала к этому времени, но не открывала глаза до конца путешествия, из опасения, что Дэвид, оторвав взгляд от экрана компьютера, заметит выражение тревоги у меня на лице. Я старалась не двигаться и мысленно делала усилия, чтобы заново соткать невидимую нить между собой и человеком в соседнем кресле, используя верное средство, которому обучила меня Соня, увлекавшаяся когда-то восточной философией и медитацией: надо было тысячу раз повторять одно и то же: «Я люблю тебя. Мне так жаль! Умоляю тебя простить меня. Благодарю». Это заклинание, повторенное бесчисленное количество раз, должно, по утверждению адептов учения, освободить наши чувства от вредоносных мыслей и примирить нас с самими собой.

В итоге я прибыла в британскую столицу в состоянии транса, с почти помутненным сознанием. Дэвид, уже с мобильником у уха, говоривший по-английски бегло и почти без акцента, ничего не заметил. Он высадил меня у гостиницы «Савойя», одной из самых фешенебельных в Лондоне. Уложенные в шахматном порядке на полу в холле мраморные плиты разного цвета чем-то напоминали прихожую особняка Дюшенуа. Он тут же уехал по делам, запечатлев у меня на лбу невинный поцелуй:

– Отдохни хорошенько, darling. Если тебе что-нибудь будет нужно, попроси портье соединить тебя с Кливом. Это самый лучший из британцев, настоящий оxbridge[12], ты не найдешь галантнее кавалера, хоть умри!

– Ты его знаешь?

– С пятнадцати лет, дорогая. Они переехали сюда, когда мои родители еще были живы. Он с радостью услужит тебе.

– Хорошо, спасибо.

– Ну, все. Мне пора. Увидимся завтра.

Клив со своим усердием действительно оказался выше всяких похвал. Сначала этот усач с пушистыми бакенбардами отвел меня в лучший спа-центр и в самый модный салон красоты. После этого он взял напрокат машину в отеле и отправил меня на целый день кататься по магазинам. В каждом на меня нападали услужливые продавцы, готовые исполнять все мои прихоти, а у меня не было других забот, кроме как тратить пока еще чужие деньги. Мне срочно нужно было наполнить свой гардероб шмотками, добавив их к тем вещам, которыми на первых порах снабдила меня – и за какую цену, заметим! – Ребекка. Великолепная Алиса подсказала пару идей относительно требований к одежде, предъявляемых у них на телеканале. И тут следует отдать должное моему любимому мужчине и строгому начальнику. Дэвид не только хотел доставить мне удовольствие, предоставляя возможность накупить много хороших вещей, он рассматривал эти расходы как своего рода вложение в бизнес, что, без сомнения, было вполне разумно.

К четырем часам пополудни Уилл, мой шофер, высадил меня недалеко от «Савойи», а сам вернулся с моими покупками в гостиницу и отнес их в нашу комнату. Оттуда их прямиком направят в Париж, к нам домой. В этих заведениях такого рода услуги практикуются только по отношению к привилегированным постояльцам с отличной репутацией. А мне в тот момент необходим был глоток свободы и свежего воздуха.

Не знаю, сколько времени я бродила в одиночестве, подставив лицо ветру, вдыхая городские запахи Лондона, более резкие, более маскулинные, отличные от парижского воздуха. Мысли мои против воли возвращались к неприличным историям вроде тех, что обязательно входили в репертуар Луи во время подобных прогулок. Не в этой ли гостинице принцесса Диана и Доди впервые втайне предавались любовным утехам? Давно ли булыжники этих мостовых топтали ножки лондонских проституток?

Не знаю, почему подобные мысли привели меня к воспоминаниям о Фреде. Ах, Фред, поруганный, униженный, побитый. Я действительно должна была с ним объясниться и, сверх того, попросить у него прощения. Он ведь прав: он заслуживал того, чтобы я сама все сказала ему в лицо. Но его мобильник молчал. Возможно, он блокировал мой номер, переживая свой позор и горечь поражения.

Я пришла к такому заключению в ту минуту, когда, уже на подходе к «Савойе», обнаружила чудом сохранившуюся, наверное, последнюю, красную телефонную будку, все еще действующую. Как и в тот раз, в Париже, когда я ночью стояла у подъезда «Отеля де Шарм», в будке зазвонил аппарат, стоило мне с ним поравняться. Я посмотрела вокруг в поисках точки, откуда за мной можно было бы наблюдать, но не заметила ничего подозрительного. А телефон тем временем продолжал настойчиво трезвонить. Я вошла в будку и неуверенно сняла черную трубку.

– Алло? Алло… Is there anybody here? – запинаясь, проговорила я на ломаном английском, на уровне школьной программы.

Нет, никто не ответил. Тишина.

Зато на железной подставочке около аппарата, куда обычно кладут сумочку или записную книжку, веером лежали всевозможные рекламные проспекты, посвященные особой теме: одни восхваляли достоинства известного салона стриптиза, другие предлагали каталог девушек по вызову или девушек для сопровождения, услуги проституток на все случаи жизни: от индианок в фольклорных костюмах и с соответствующими побрякушками до солидных матрон с пышной грудью – на любой вкус. Рекламные листовки с заманчивыми предложениями лежали стопками, от старых к более свежим. Глянцевая обложка одной из них бросилась мне в глаза:

French Love with Elle

Худшее, что могло только случиться, это вовсе не напоминание о моем уменьшительном имени, а фотография – я, обнаженная, в той позе, как засняли меня на фоне интерьера номера Маты Хари, со всеми подробностями, какие типографская печать могла предоставить. Я вырвала эту листовку из вороха ей подобных, собираясь скомкать и выбросить ее в мусор, как надпись от руки на ее обратной стороне заставила меня застыть от изумления:

2 – ТЫ СВОИ РАЗБУДИШЬ ЧУВСТВА.

Слово в слово то, что я получила накануне. Приглашение, от которого я решила воздержаться.

Я прислонилась спиной к прохладному стеклу дверцы, голова вдруг стала неимоверно тяжелой. Скомканная листовка выпала у меня из рук на пол, но я была не в силах пошевелиться. Мне стало ясно как божий день, что где бы я ни оказалась: в Париже, в Лондоне, в Нью-Йорке – да где угодно, где бы я ни была, он не выйдет из игры, не оставит меня в покое. Куда бы я ни отправилась, он в состоянии разыскать меня и напомнить о своих похотливых желаниях, а мне придется принять его условия в обмен на молчание. Сети, опутавшие меня, были сотканы не только из символов, но также из его реального присутствия, невидимого, но гнетущего. Герои фильмов ужасов или шпионских историй чувствуют нечто подобное, преследуемые неведомыми силами зла.

Пошатываясь, я вышла из своего красного, как киноварь, укрытия и остановила такси. Мне незачем было возвращаться в гостиницу: все, что нужно, было у меня с собой, и обратный билет в том числе.

Несколько световых лет отделяли миг радостного возбуждения по приезде в Лондон от обратного пути домой. Всю дорогу я проворочалась в своем кресле первого класса, ни на секунду не сомкнув глаз. Я содрогалась от ужаса при мысли, что другие листовки с моим изображением оставлены в других местах около «Савойи». Кто знает, может, зловредная рука, орудующая против меня по эту сторону Ла-Манша, подложит их на видное место прямо в гостинице или, еще лучше, подсунет под дверь двадцать четвертого номера, где остановился на ночь Дэвид.

Я не сумела обрести спокойствие, даже повторяя, как молитвы, мантры по совету Сони. Под воздействием накопившейся во мне злости их формулировка изменилась на противоположную: «Я не люблю тебя. Я тебя ненавижу… Я теперь ни о чем не жалею. Ни секунды. Нравится тебе это или нет, но ты должен исчезнуть из моей жизни! Благодарю!»

Я с трудом сдерживалась, чтобы не позвонить несговорчивой секретарше Луи, но ни секунды не сомневалась, что она не пропустит мой звонок точно так же, как и все предыдущие. Поэтому я решила сразу по приезде в Париж отправиться к башне Барле.

Но если я устрою скандал на BTV накануне своего дебюта в телепередаче, вряд ли после этого у меня будет шанс хоть на каком-то телеканале сделать профессиональную карьеру. Может, Дэвид и простит меня, но такие, как разные там Хлои, Люки и тем более Алисы – вряд ли. Но и будущему супругу пришлось бы объяснять причины моей ярости и страха – с чего это я вдруг ни с того ни с сего набросилась на своего без пяти минут родственника, тогда как накануне он показал себя с самой лучшей стороны в качестве галантного экскурсовода?

После прибытия на Северный вокзал я села в метро, на линию В, потом в Але сделала пересадку на электричку, на линию А. Менее четверти часа спустя под перестук колес, со слипающимися от усталости ресницами я уже подъезжала к Нантерру.

С порога мама спросила меня:

– Ты кушала?

На часах – начало десятого, а у меня в желудке – бутерброд с огурцом, который я проглотила на ходу, пока занималась шопингом в бутиках Ковент Гарден.

– Нет…

– Осталось холодное рагу с мясом и овощами, если хочешь. Или могу сделать салат с картошкой.

– Салат подойдет.

Только сев за стол и воткнув вилку в картофельные кубики, политые горчицей и посыпанные мелко порубленным яйцом, я немного отдышалась и смогла обратить внимание на то, что мама с трудом говорит и тяжело дышит, хуже, чем обычно. Самочувствие ее ухудшилось, это очевидно, но она, тем не менее, старалась казаться веселой.

– Посмотри-ка, что мне принесли сегодня!

Она вышла в гостиную и скоро вернулась, держа в руках вазу с роскошным букетом полевых цветов.

– Подожди, это еще не все…

Она показала мне большущую коробку печенья бледно-зеленого цвета с золотистой окантовочкой, которую я тут же узнала.

– Овсяное печенье? – с придыханием воскликнула я.

– Пятьдесят штук, свежайшие!

– Это же твои любимые…

– Да!

Она сияла, как юная девушка, получившая пакетик конфет ко дню окончания школы.

– Ты знаешь, от кого? Визитка была приложена?

– Нет, ничего. Но, кажется, я догадываюсь…

Она хитро улыбнулась, глядя мне прямо в глаза, и я тоже поняла, о ком идет речь: Дэвид. Как ему удается быть таким душкой? И даже более того. Видимо, я как-то упомянула в разговоре с ним о маминых вкусах, совершенно случайно, безо всяких намеков, а он решил побаловать ее. Он, наверное, не хотел вступать с ней в прямой контакт против моей воли, чтобы не огорчать меня, но знак внимания по отношению к матери невесты за десять дней до свадьбы имел под собой лишь одно разумное объяснение: ускорить момент официального представления, которое из-за меня все откладывалось и откладывалось. Я схватила мобильник и стала набирать эсэмэску, чтобы поблагодарить его:

Спасибо за цветы и печенье. Мама на седьмом небе. Я люблю тебя.

Меньше чем через минуту я получила ответ:

Я тоже тебя люблю. Но цветы? Я тут ни при чем. У твоей мамы, наверное, есть другой поклонник!

Луи! А кто еще это мог быть? Только не Фред. И уж конечно, не ее сосед, старый развратник, который когда-то, сто лет назад, положил глаз на наш домик.

Луи проявляет недюжинные способности внедряться во все, что касается моей жизни, в любую мелочь, в любую сферу, только ему могло прийти это в голову. Мимолетная радость, которую он доставил Мод своим неожиданным подарком, сама по себе была бесценна. По этой причине я не могла поставить странный поступок ему в упрек. И он, коварный, вне сомнений, знал об этом: сквозь нее он сжимал своей тонкой рукой с холодными пальцами мое сердце.

– В любом случае, тебе не стоит мне завидовать. Сегодня и для тебя есть подарок, – добавила мама.

– Подарок? И мне тоже?

Она кивнула на буфет в гостиной, где рядом с моими многочисленными фотографиями лежала маленькая коробочка, завернутая в серебряную бумагу. Я раньше ее не заметила.

– Такое впечатление, что этот директор лицея неровно к тебе дышит, – хитро подмигнула она, мягко улыбаясь.

Я глубоко вздохнула, взяла коробочку дрожащими руками, будто речь шла о подозрительной посылке, которую мне поручено разминировать.

– Ах… Да, вполне возможно.

Из предосторожности я удалилась в свою комнату, чтобы открыть посылку без свидетелей. Когда я доставала из коробочки блестящий металлический предмет, похожий на яйцо, старые плюшевые игрушки неодобрительно смотрели на меня. Есть ли у Сони в коллекции эротических атрибутов подобная модель? Хоть предназначение этого предмета было для меня более чем очевидно, я старалась прогнать от себя способы его использования, один за другим возникающие в воспаленном воображении.

Кроме яйца, в коробочке был конверт, где лежал еще один пластиковый ключ от номера в «Отеле де Шарм», а также злосчастная глянцевая бумажка в форме бабочки, на которой тем же почерком, что и прежде, были нацарапаны такие слова:

Двадцать два часа.

Не забудьте ваш подарок.

Я уверен, что в этот раз

Вы удостоите нас чести прийти на свидание.

16

Однажды я дала себе слово, что при случае найду документальное подтверждение тому, что три худосочных деревца, приткнувшиеся на площади рядом с «Отелем де Шарм», действительно – грабы. Грабы – надо посадить, надо взрастить, надо продать. А я-то готова отдаться почти даром, много ли мне за это надо – всего лишь свободы и покоя.

Но, несмотря ни на что, я чувствовала удивительную легкость, словно намеревалась оставить в номере «Отеля де Шарм» часть себя, ту часть, которая мне больше была не нужна. Мертвую кожу после линьки. Да, именно так! Я собиралась сделать вид, что отдаю Луи то, что он от меня хочет. На самом деле, меня бы там уже не было. Ни с ним. Ни для него. Он бы держал в своих руках лишь ненужную оболочку той, которую все это время дурачил своими непристойными записочками, полагая, что уже заманил в умело расставленные сети. А в действительности ему бы пришлось довольствоваться тем, что он проглотил призрак, фантом. Пришлось бы грызть тень, привидение. А я бы, в конце концов, оставила в этих стенах все, что отдаляло меня от Дэвида, включая то, что я узнала о нем, хотя не должна была знать. И только тогда, пройдя это очищение, я стала бы принадлежать ему безраздельно и окончательно, ему одному. Анабель Барле, жена Дэвида.

Не знаю, кого я хотела обмануть, проворачивая столь наивные мысли в своей голове. Следует полагать, что только мне самой это было необходимо…

Я уже опаздывала к назначенному часу. Выйдя из метро на станции Сен-Жорж, я ускорила шаг. Там на площади снимали кино. Съемочная группа устанавливала свет, декорации. Судя по газетному киоску в стиле ретро и старинному грузовичку, снимали фильм о периоде немецкой оккупации. Случайно попав в полосу, просвечиваемую сильными прожекторами, я почувствовала себя в другой эпохе, как будто почти сто лет назад, хотя шла по мостовой, где накануне днем мы с Луи совершали пешую прогулку.

Я узнавала строения, о которых он мне рассказывал, воссоздавая их историю во всех деталях. Мне даже стало страшно: а вдруг, проходя по улице Ля Брийер, я столкнусь лицом к лицу с Марселиной, прогуливающейся под ручку со своим любовником. Глупая мысль! Под балконом у дома на углу улицы Нотр-Дам-де-Лорет и улицы Ларошфуко барельеф медальона с головой Бахуса показывал мне язык. Вот, хоть один понимает всю комичность ситуации, подумала я. В какой-то момент вместо веселого бога виноделия мне почудилось дьявольски лукавое лицо Луи, который хитро подмигивал мне. Кошмар! Он повсюду следит за мной!

Почему же этот человек выбрал себе неблагодарную роль шпиона и извращенного подстрекателя? Чем Дэвид его обидел? Я ни минуты не сомневалась, что Дэвид сам не мог его спровоцировать и заставить до такой степени озлобиться на меня, невольно ставшую предметом спора в результате их постоянного соперничества. Если бы Луи согласился усмирить свои страсти, памятуя о тех нескольких чудесных мгновениях нашей прогулки, когда ему было весело, подчас забавно, когда, движимый единственным желанием поведать мне то, что известно только ему, он без устали удовлетворял мое любопытство в галантной и изысканной манере. Могли бы мы в память о тех минутах предположить, что станем, он и я… ну, не знаю, друзьями, что ли? Вместо того чтобы быть причиной постоянного раздора между братьями, я могла бы стать посредником между ними и примирить их.

– Добрый вечер, Эль. Не ожидал, что вы так быстро доберетесь, но я этому рад, разумеется.

Прикованный к своей конторке месье Жак, услужливый и обходительный, приветствовал меня как всегда, поклонившись с достоинством, как делают японцы по любому поводу, он был мастер на подобные реверансы. Когда я приблизилась к нему, в ноздри бросился интенсивный запах одеколона с бергамотом.

– Спасибо, – я постаралась свести к минимуму церемонии. – Скажите мне…

Я перебрала в памяти все, что могло иметь отношение к роли, которую месье Жак играет в постановках Луи. По сути, это же – его отель. Электронные ключи от номеров не могут пропадать и болтаться где угодно, так, чтобы он не был поставлен в известность. Месье Жак снабжал ими старшего Барле, закрывая глаза на все остальное, или он был его соучастником? По образу и подобию своего бритого черепа портье оставался таким же ровным, гладким и непроницаемым.

– Похоже, что…

– Есть ли какой-нибудь знак или намек в этот раз?

– Нет. Вот, только это…

Я положила продолговатый предмет в его протянутую худую руку с длинными, паукообразными пальцами, такую тонкую, что страшно было смотреть. Он поднес блестящую стальную коробочку к близоруким, слегка навыкате глазам.

– Мария… – поразмыслив минуту, улыбнулся Жак.

– Мария?

– Мария Бонапарт.

– Дочка… Наполеона III? – рискнула я предположить.

Мне показалось, я заметила вспыхнувший на мгновение блеск в глазах Жака, словно бы замешательство или желание скрыть неловкость, что никак не вязалось с его обычно неподвижно-непроницаемым взглядом, к которому я привыкла.

– Внучатая племянница Наполеона I, – тактично поправил он.

– Хорошо, пусть так. Верю вам на слово. Но при чем здесь яйцо?

Он поднял вверх то, что у других называется бровями, и широко открыл свои безумно голубые глаза.

– Хм… Разве вы ничего не слышали о ее взаимоотношениях с семьей Фрейда?

– Нет, – честно призналась я.

– Мария Бонапарт часто появлялась в салонах, а также вращалась в интеллектуальной среде в конце XIX века. Она была видной светской дамой, и благодаря этому у нее завязались дружеские связи со многими знаменитостями тех лет, среди которых – светило психологии, француз Гюстав ле Бон.

– Никогда о таком не слышала…

– Тем не менее в те времена о нем много говорили. Его труд о психологии толпы тогда был своего рода бестселлером. Именно ле Бон посоветовал Марии почитать «Введение в психоанализ» Фрейда.

Остальное легко проистекало из вышесказанного как само собой разумеющееся, и я уже догадалась, куда познавательное пустословие Жака могло бы меня привести.

– И ей удалось познакомиться с самим Фрейдом.

– Все гораздо интереснее: Мария стала посещать его сеансы, и он занимался с ней психоанализом почти пятнадцать лет подряд.

– Потрясающе! Но при чем тут яйцо?

– Ну, как вам сказать. У Марии Бонапарт были некие причуды. Я имею в виду сексуальные фантазии.

– Да ну?

– Она была неспособна почувствовать настоящее удовольствие. И по причине, о которой еще и сегодня ничего доподлинно не известно, внушила себе, что женская фригидность происходит не из-за перенесенной и часто не осознанной психологической травмы, а в результате особенностей анатомического строения.

Он сделал ударение на последних словах, словно боялся, что я сделаю из этого бог знает какое неправильное умозаключение.

– В результате анатомического строения? Как это понять?

– Мария на полном серьезе утверждала, что клитор располагается слишком далеко от влагалища и потому не участвует в исполнении своей единственной функции – оргазме. Она даже написала несколько статей на эту тему.

– Ну и что? Она надеялась решить проблему с помощью этого?

Я кивнула на продолговатый вытянутый предмет, который Жак держал в руках, ради чего ему пришлось отложить в сторону свою вечную перьевую ручку с золотым ободочком, покрытую красным китайским лаком.

– Нет, не совсем так. Сначала она решила, что надо переделать то, что природа устроила столь несовершенно. Мария сама трижды подвергла себя хирургическим операциям, чтобы перенести этот маленький орган, расположенный, по ее мнению, не там, где надо, поближе к копулятивному отверстию.

Я не удержалась и вскрикнула:

– Как? Она что, с ума сошла?

– Да, возможно. Потом она перенесла надежду на психоанализ, в то время еще недостаточно глубоко разработанный. Но даже сам Фрейд, несмотря на годы, проведенные ею на кушетке в его кабинете, не смог убедить свою пациентку отказаться от этих мыслей. Что же касается данной штучки…

Глядя на яйцо восторженным взглядом, Жак поставил его перед собой, тупым концом на поверхность стойки, придерживая пальцами хрупкий трофей.

– …то она всего лишь один экземпляр из коллекции интимных игрушек, которые Мария использовала для того, чтобы стимуляцией изнутри добиться того, что ей не могла дать внешняя стимуляция. Она настолько была убеждена в том, что они в конце концов помогут ей «выбить клин» – вы, надеюсь, простите мне это выражение, – что стала яро пропагандировать первые появившиеся в те годы электрические вибромассажеры. Вот так, с вашего позволения… Скажем, своего рода предметы эротического культа.

– Невероятно.

– Но вы не думайте, какой бы эксцентричной вам ни представилась эта женщина, ну, в определенных вопросах, в целом ничего плохого о ней не скажешь! Во время войны, а к тому времени Мария была уже немолода, ей удалось помочь многим интеллигентам еврейской национальности покинуть Австрию и Германию. И Фрейд, кстати, оказался в их числе.

Он перегнулся через стойку, чтобы отдать мне мое сокровище, и совершенно бесстрастно заявил:

– Теперь вы все знаете. Номер Марии Бонапарт находится на четвертом этаже, по коридору – первая дверь налево от лифта. Желаю вам приятного вечера, Эль.

Вежливая полуулыбка, никакого намека на непристойный подтекст, обычная учтивость.

Я повернулась к лифту и, к своему удивлению, увидела перед собой Исиама с его по-детски чистой улыбкой на устах. Тот самый, кто проводил меня к первой моей клетке, тот, кто не ответил, когда я звала на помощь, тот, кто подсунул под дверь приказание Луи. Не верю я в его безобидную внешность! Все равно он для меня – тюремный смотритель.

– Я вас провожу, мадемуазель. Следуйте за мной.

Но стоило ли обижаться на исполнителя? Я первая зашла в кабинку лифта, и он, покачиваясь, доставил нас на нужный уровень. По пути мы ни словом не перемолвились. Открыв дверь кабинки, Исиам сделал шаг вправо, пропуская меня вперед, и указал на дверь цвета южной ночи. Все двери на этом этаже были такого цвета, по той же логике номера этажом выше все, как на подбор, были выкрашены в карминово-красный цвет, а на втором этаже, там, где располагался номер Жозефины, господствовал золотисто-желтый.

Я подошла к номеру, держа в руках электронный ключ, и собиралась задать Исиаму вопрос относительно его хозяина, но паренек первый нарушил молчание, рекомендованное ему во время нашей первой встречи.

– В этот раз указаний не будет. Вы сами поймете, что надо делать.

– Указаний не будет? Как так? – удивилась я с напускным простодушием. – А откуда вы знаете?

– Этого я не могу сказать.

– Значит, это ваше указание? Не так ли?

– Да, – согласился он.

Могу поклясться, что его смуглые щеки покраснели.

– Уверена, вы умираете от желания мне это сказать, – поддразнивала я Исиама, испытывая его выдержанность, играя с ним как кошка с мышкой.

Бедный юноша потерял свойственную ему невозмутимость. Так трогательно было наблюдать со стороны, как он растерялся, испуг появился в широко открытых глазах, он напрасно искал взглядом, за что зацепиться.

– Вовсе нет!

В конце концов Исиам уткнулся взглядом в электронную карту, которую я держала в руках. Она стала его спасительной соломинкой. Парень выхватил ее, не спросив разрешения, и провел по валидатору. Замок открылся сразу же, с легким щелчком. Моя тюрьма стала для Исиама избавлением.

Он захлопал длинными ресницами и, не ожидая от меня больше ничего, исчез в глубине коридора. Луи мог бы им гордиться. Исиам не ударил в грязь лицом. Ему следовало бы щедро заплатить за услуги. Но я-то знала, что он вернется. Так и случилось. Как только я оказалась в номере, дверь за мной закрылась на ключ.

Комната была похожа не на спальню, а скорее на рабочий кабинет, строго, скромно, но со вкусом обставленный в соответствии с требованиями того тяжелого времени, в котором жила Мария Бонапарт: письменный стол со столешницей из полированной вишни, марокканская скатерть, железная керосиновая лампа со стеклянным колпаком, небольшое потертое кресло с некоторыми претензиями на изыск. В другом конце комнаты, как раз под единственным окном, – плюшевый диван кроваво-красного цвета с разбросанными на нем веером многочисленными подушками, украшенными золотым орнаментом.

Обстановка, в общем, довольно продуманная, в соответствии с образом личности, которой был посвящен номер. Совершенно очевидно, что в первую очередь от меня ожидали довольно простого действия, и я разлеглась на диване.

Как и в прошлый раз, прошло довольно много времени, пока тот, кто заманил меня сюда, дал о себе знать. Сначала, внимательно прислушиваясь, я краем уха уловила лишь обычные звуки: достаточно далекое эхо лифта, приглушенный стук дверей, поскрипывание хозяйственной каталки, которую горничные возят с собой при уборке в номерах.

Поначалу я не заметила в комнате ни одного предмета нашего времени, пока в рамке одной из фотографий, висевшей на стене напротив дивана, не заработал экран телевизора. Я подумала, вдруг я нечаянно села на дистанционный пульт управления, осмотрелась вокруг – ничего. Видимо, экран включился по команде извне, я не нашла других объяснений этому чуду. Скоро обычные помехи и электронный снежок на экране сменились изображением комнаты.

Она отличалась от тех, которые я привыкла видеть в этом отеле и оформление которых являлось его фирменным знаком. Никакого намека на стиль ретро или на известную историческую личность. Стены почти черные, с легким синеватым оттенком, мебели мало, только кровать с толстым матрасом на железной сетке, покрытая пуховым стеганым одеялом, и два кресла в стиле Людовика XV, обитых темной тканью. Причина очень слабого освещения мне стала ясна только тогда, когда в комнате появились две фигуры, мужчина и женщина, полностью обнаженные, их лица были скрыты под масками. Хитрость заключалась в том, что при таком освещении их тела словно светились изнутри, как два светлячка, выхваченные волшебной силой луча из полумрака окружающего пространства, танцоры в ночных кабаре обожают подобное освещение. В результате создавался фантастический эффект сияния их кожи, при движении каждый изгиб тела в сумраке комнаты казался сказочно прекрасным, а несовершенства строения при трансляции на экран оставались незаметными.

Знали ли эти двое, что я наблюдаю за ними? Если да, то кем они были, что с готовностью согласились на подобную демонстрацию? Меня удивила поспешность, с которой мужчина и женщина принялись за дело, не тратя время на предварительные ласки и игры, словно им это было совсем не нужно. Я потому и решила, что они – наемные артисты, которых нанял за деньги Луи, чтобы они продемонстрировали мне технику любовной игры.

Девушка была меньше меня ростом и стройнее, как мне показалось, ее маленькие груди, словно яблочки, совсем немного выдавались вперед. Она сразу же опустилась на колени перед партнером и своим ртом стала прилагать активные усилия, чтобы заставить вырасти тот плоский и инертный предмет, что висел у юноши между ног. Девушка очень старалась, как я могла заметить, предпочитая легкие касания языком нежной кожи пениса общепринятому приему погружения его в рот целиком, хотя время от времени она внезапно все-таки делала это с его концом, что вызывало у юноши хриплое учащенное дыхание, становившееся все более громким и отрывистым по мере того, как его член набухал у нее во рту.

Пусть этот спектакль был предназначен исключительно для моего внимания, возможно, с участием двух актеров, сбежавших с онлайн трансляции передачи «За стеклом», но этот поддельный, ненатуральный характер действа не трогал меня, скорее отвращал. Однако постепенно равнодушие, с примесью некоторой брезгливости даже, сменилось любопытством. Я подумала, а сможет ли эта девушка доставить своему партнеру максимальное удовольствие до того, как наступит развязка, и как она это сделает? Если когда-нибудь я и смотрела порнофильмы, то всегда относилась к ним как к наиболее радикальному стимулятору. А тут сильную роль сыграл эффект реального присутствия. Я, как завороженная, не могла оторвать взгляд от ее губ, ласкающих теперь уже вполне налившуюся головку члена, темную, набухшую, блестящую от их общего вожделения. Мне хотелось отвернуться, но нет, нет, их фокусы меня возбудили до умопомрачения.

– Давай, давай… Еще!

Мне показалось, что их голоса звучат как бы дважды, каждое слово сопровождалось эхом. Тогда я поднялась с дивана, подошла к стене, к которой крепилась панель телевизора, и с удивлением обнаружила, что к динамику аппарата примешивается еще один источник звука, более громкий, четкий, в каком-то смысле более натуральный и из-за этого более волнующий, и находится он в соседней комнате. Значит, они занимаются любовью совсем рядом со мной, а перегородка настолько тонка, что каждый их вздох или стон доносятся до меня громче, чем приглушенный звук из динамика. Как только я осознала, что они так близко от меня, что я могла бы даже до них дотронуться, во мне тут же зародилось страстное и неприличное желание присоединиться к ним. Принять, по мере своих возможностей, участие в их играх. Разрываясь между изображением и звуком, я прижала ухо к перегородке, послушала немного, потом отошла и стала смотреть на экран, где моему взору были предложены разные позы из «Камасутры», каждая из которых, в зависимости от положения партнеров и от их действий, приносила им какое-то особенное, специфическое удовольствие. Исиам был прав, и тот человек, который, скрываясь от глаз, вел нас обоих, тоже: я знала, что делать. В этот раз я не нуждалась ни в указаниях, ни в подсказках.

Мне нужно было следить за движениями рук мужчины, который ласкал свою партнершу, поглаживая упругую плоть, проводя пальцем по ложбинке между ягодицами, углубляясь все дальше, между багровыми губами, вспухшими и влажными от вожделения. Стоя с этой стороны от экрана телевизора, я стала снимать с себя одежду медленно, не торопясь, смакуя каждое движение. В той части тела, которая обнажалась под моей рукой, возникало возбуждение и прилив гормонов: бедра, живот, ягодицы, плечи, груди… Я не могла оторвать глаз от рук мужчины… Стоя перед экраном, пока еще в кружевных трусиках, я стала подражать его жестам. Я стала сама себе любовником, чувствуя неимоверное наслаждение от прикосновения собственных пальцев.

Когда я дошла до клитора, который выдвинулся вперед и торчал между складками розовой кожи, выпирая сквозь кружева, гордый своими размерами, я увидела, что мужчина уткнулся лицом между бедрами миниатюрной брюнетки. Каждый раз, когда он касался ее гениталий языком, она начинала неистово дрожать всем телом, ее таз взлетал вверх над матрасом, груди раскачивались, и, какими бы маленькими они ни были, казалось, они на глазах увеличивались в размерах, становясь тяжелее и объемнее с каждой новой волной удовольствия, уносившей их владелицу к небесам, к первому чувственному наслаждению. Хотя любовница была хрупка и изящна, голова мужчины вдруг проникла еще глубже между ее бедрами. Он погрузил свой язык глубоко внутрь, зарылся носом в лобок, словно изголодавшийся. Он лизал, кусал, сосал, вгрызался в нежную трепещущую плоть. Девушка стала издавать томные стоны, и, когда они стали более пронзительными и частыми, я поняла, что он добрался своим языком до самой глубины… натуральная секс-игрушка и весьма, как оказалось, проворная.

Оргазм на нее накатил внезапно, изогнув спину в невероятной дуге, запрокинув голову, заставив сжаться каждую мышцу. Потом она обессилела и рухнула на постель, недвижимая, как током пораженная.

Он извлек свое лицо из сладкого ада и какое-то время любовался ею со стороны, как художник, глядя на законченный шедевр. Это он довел ее до экстаза, он принес ей блаженство. Его язык был его кистью, его гениальным орудием. Но триумф для него оказался, видимо, недостаточным, он сам еще не считал себя удовлетворенным, так как решительной рукой вынул свой член, показавшийся мне еще более взбухшим, чем когда партнерша ласкала его ртом.

Я услышала его тяжелое дыхание и увидела, как он, стоя на ногах, опрокинул девушку на столик в углу комнаты, которого я раньше не замечала. Партнерша всем своим видом демонстрировала признательность за ласки и удовлетворение от нового положения, когда он, склонившись, лег ей на спину и пенисом раздвинул ей ягодицы, чтобы подобраться к теплой и влажной вульве. Он стал двигаться вперед, назад, втыкая в нее взбухший конец, поддерживая тело девушки рукой, обхватив ее снизу под живот.

– Да-да, продолжай, так хорошо, – молила она шепотом.

Изможденная, девушка не могла говорить, ее голос звучал совсем слабо. Камера была установлена таким образом, что я не могла видеть целиком ее лицо, но я представляла себе ее полуоткрытый рот и влажные губы, такие же влажные, как и вульва, спутанные волосы, полузакрытые глаза. Она издавала стоны все чаще, все громче.

Одновременное возбуждение всех ее самых чувствительных зон, похоже, приносило желаемый эффект. Каждый раз, когда мужчина вонзал в нее член, она производила движение таза ему навстречу, открывая трепещущую плоть своему истязателю. Теперь она уже не стонала, а рычала и хрипло вскрикивала, дав волю звериным чувствам, обезумев от плотского наслаждения, которое так и хлестало отовсюду, о чем я могла судить по тому, как непроизвольно дрожали ее руки, ноги, шея.

Второй оргазм свалил ее как апперкот. Голова девушки безвольно качнулась в сторону, вдоль спины прошла судорога, она больше не двигалась.

Я и сама была в оцепенении. У меня в области промежности вспотела кожа, колени дрожали, ноги подкашивались. Я вдруг почувствовала необыкновенную тяжесть во всем теле, не в силах пошевелиться от, казалось, тысячу лет сдерживаемого желания. Я прислонилась к стене, потом и вовсе опустилась на четвереньки и в такой смешной позе доползла до кушетки. Зарывшись носом в красный плюшевый ворс, я заметила металлическое яйцо, не случайно оказавшееся среди подушек. Оно смотрело на меня. Оно дразнило меня. Оно ожидало, когда я начну действовать.

За моей спиной, на экране, любовники и не думали смирить свой пыл, события развивались дальше. Чтобы привести девушку в чувство, мужчина начал гладить ее по спине, по ляжкам, похлопывать ладонями и приговаривать какие-то глупости типа «вполне подходящая попка для моего петушка», но он еще не насытился, и, когда она наконец очнулась, возобновил скачку, вонзаясь в распахнутую вагину, уже сверкающую от предыдущих потрясений. Все, что предшествовало этому, теперь показалось мне легкой разминкой, настолько он неистовствовал и горячился, почти на грани жестокости и насилия, буквально расплющив тело партнерши, изнемогающей от ласк. Она же кричала в голос, то ли подбадривая его, то ли моля о пощаде, я так и не смогла понять, отчего она так вопит – от боли или от сладострастия.

Я тем временем сняла с себя кружевную полоску трусиков, дав возможность струйкам полупрозрачной жидкости излиться на внутреннюю сторону бедер, размышляя, что пока ни один мужчина не возбуждал во мне столь противоречивые чувства: вожделеть и страстно желать, чтобы все это скорее закончилось, буквально в одно и то же мгновение. И то, и другое заключалось в этой капсуле, она восхищала меня и пугала.

А что, если… Возможно, этот момент, это яйцо и то, что я готова отдаться на милость ликующего Луи, который, я не сомневалась, жадным взором подглядывает за мной из-за укрытия, не отрывая глаз, не пропуская ни мгновенья… Может быть, в эти минуты я подхожу вплотную к своему первому возвышенному потрясению.

Когда я наконец простым движением погрузила продолговатый предмет в истекающую соком вагину, девушка на экране закричала от восторга, испытав еще один оргазм. Я протолкнула яйцо поглубже, словно торопясь догнать ее и завопить в свою очередь с ней в унисон. Моя горячая плоть сомкнулась и первым делом ощутила прохладу от соприкосновения с неожиданным визитером. Потом ей удалось обхватить его и проглотить целиком, даже поиграть с ним, благодаря сокращению мышц ягодиц и движениям промежности. Тогда там, в глубине утробы, оно заняло положение, откуда мои пальцы не смогли бы его извлечь. Новый король в моем королевстве.

Я нашла в себе силы перенести тело на кушетку, принявшую его с милой снисходительностью, свойственной старой мягкой мебели, которой многочисленные тела возлежавших на ней ранее придали гибкие очертания и соответствующий рельеф. Я лежала, широко раздвинув ноги, открыв экрану свою промежность, и мне казалось, что я принимаю участие в эротических играх, устроенных главными героями. Словно их сладострастное наслаждение просочилось с экрана и проникло в меня, наделив блаженством.

Лицо мужчины иногда выходило из тени, и, благодаря тому, что он постоянно менял позу, а также по прихоти изменчивого освещения, его черты казались то нежными и утонченными, то более грубыми и резкими. Сначала мне привиделся Дэвид, весел и спокоен. Он, улыбаясь, погружал голову между моих ног.

Именно в тот момент я впервые почувствовала легкую вибрацию, исходящую от яйца внутри моего тела. Чья-то рука включила вибратор с дистанционного пульта. Волны становились сильнее и сильнее, распространяясь во влагалище, доходя до распаленного клитора. Я боялась даже дотронуться до него, настолько, как мне казалось, его чувствительность обострилась из-за благотворных волн, пронизывающих его насквозь. Получив следующую команду, мой электронный любовник стал выползать из меня, очутившись между ног, и принял облик Луи, жесткий, натянутый, с горящими от жадности глазами. Он, как хищник, как волк, набросился на меня и стал кусать, кромсать острыми клыками трепещущую плоть. Спазм, как от тысячи единовременных укусов, сковал мое тело. Я чувствовала, что меня грызут, раздирают на части, что каждую частичку пылающей плоти внизу живота сжимают мощные челюсти, каких она не знала раньше. Потом внутри меня произошло что-то похожее на взрыв, а затем мгновенное выгорание и после – странное замедление и угасание, как будто матку и все, что там есть, заново перестроили. Животный страх, овладевший мной мгновение назад, мало-помалу стихал с каждой новой волной. Я как бы смотрела на себя со стороны и не могла понять, я ли это. Черты моего лица исказились, рот открылся в беззвучном крике, округлившимися губами я стремилась вдохнуть в себя каждую секунду нежданно наступившего наслаждения, которого я так страстно хотела, желая, чтобы оно длилось бесконечно.

Когда я наконец тяжело откинулась на кушетку, совершенно обессиленная, без рук, без ног, кусочки пазла истощенной плоти, то заметила, что экран погас. Яйцо тоже выключилось и лежало теперь рядом со мной, невдалеке от ошеломленной вагины.

Он ни разу не дотронулся до меня. Он даже не входил в эту комнату. Но, тем не менее, я допустила его к себе, плача от восторга, с исступленно-блаженной улыбкой на устах: я только что испытала оргазм с Луи. Луи Барле овладел мною.

Вот так я окончательно погибла.

17

9 июня 2009 года

На консольном столике – ничего. В почтовом ящике особняка Дюшенуа – тоже. Утро не принесло ни единого послания от анонимного поклонника. Я не решалась спросить об этом Армана, точно зная, что он, со свойственной ему аккуратностью, непременно бы передал конверт с записочкой, если б он там был.

Мне хотелось бы верить, что передышка в эпистолярных упражнениях – добрый знак. Я могла бы принять это за отступление с боевых позиций или перемирие. Я была сыта по горло вчерашними переживаниями. Мой хищный зверь, кем бы он ни являлся, похоже, отпустил свою добычу или, по крайней мере, ненадолго ослабил железную хватку.

Но мне не верилось. Молчание казалось еще более угрожающим и опасным, чем прочная паутина, которую он плел для своей жертвы раньше.

Битый час я занималась тем, что подбирала туалет на выход. Не хотелось ударить в грязь лицом при первом появлении на BTV. Я знала, что судить обо мне станут по одежке, что всякие там Алисы и прочие с телеканала хорошенько промоют мне косточки. Я обязана была, и не только для себя, но и ради Дэвида, выглядеть безупречно, несмотря на округлости и выпуклости, слишком пухленькие, чтобы их скрыть, как мне хотелось. Последним штрихом стали туфельки от Лубутэна. Я вспомнила, как примеряла их в модном магазине в галерее Вивьен, а Дэвид смотрел на меня и улыбался. С одной стороны, я испытывала детский восторг от покупки, а с другой – переживала, понимая, что это все – от лукавого. Моя мать умирает от рака, а я стою, разинув рот, и мечтаю о шпильках за тысячу евро…

– Добрый день, Анабель.

– Здравствуйте, Хло…

– Сейчас 8.28, – прервала на полуслове стройная блондинка в строгом английском костюме, – Дэвид и весь директорат ждут вас в зале для заседаний в 8.35. Если хотите, у вас еще есть минутка на чашечку кофе.

Она стояла в холле башни Барле как на посту, по стойке «смирно», в течение, видимо, какого-то времени, прижав к груди кипу папок, охапку журналов и несколько конвертов с письмами, адресованными, по всей вероятности, ее патрону, моему любимому мужчине.

– Очень хорошо. Спасибо.

Мой ответ ее, кажется, успокоил.

– Отлично! Пойдемте.

Она торопливо семенила по мраморному полу, постукивая каблучками, слишком высокими для нее, на мой взгляд: клак-клак. Мы вошли в лифт и быстро полетели вверх. В кабинке цвета металлик, начищенной до блеска, она доложила о моем распорядке дня – как я предполагаю, утвержденном по распоряжению Дэвида, – подробно, конкретно, слегка волнуясь:

– После официального представления у вас встреча с Альбаной Леклерк, в 9.30, в течение примерно двух часов. Потом я отведу вас в ваш кабинет. Вы увидите, там очень красиво, из окна открывается чудесная панорама. Он находится между кабинетами Дэвида и Луи.

Почему-то этот факт меня не удивил.

Я зацепилась за слова, сказанные чуть раньше.

– Альбана Леклерк?

– Дэвид вам о ней не сказал?

– Нет…

– Альбана – главный редактор вашей рубрики. Она поможет вам определить содержание первых выпусков передачи «Новости культурной жизни». Введет в курс дела и подскажет, как подобрать сюжеты.

Предупреждая мои расспросы, Хлоя продолжила:

– Она молода, но вполне профессиональна. Ее отец возглавлял «Океан» и работал в группе Барле на протяжении двадцати лет. Она работает рука об руку с Люком.

Люк Доре, директор канала. Этого я знала, он был в числе приглашенных на обед в мою честь.

– Династия?

– Да, в каком-то смысле.

Таким оказался лимит доверия, отпущенный мне Дэвидом. Не напрасно он пошел на хитрость и окружил меня тайной армией помощников, каждый мой шаг в этом пока незнакомом мне мире будет под колпаком. Любую мою оплошность, таким образом, немедленно исправят, а ее последствия устранят.

Ненавязчивый звоночек ознаменовал прибытие на восемнадцатый, верхний, этаж. Хлоя выпорхнула из кабинки лифта, вперив взгляд в каракули, неразборчиво заполнявшие сверху донизу всю страницу ее блокнота.

– После обеда, – продолжила она скороговоркой, как из пулемета, – у вас первое производственное совещание, в 14.30 у Люка Доре. Будут также Филипп ди Томазо, исполнительный директор, и Кристофер Хеймс, наш художественный директор. На повестке дня – студийное оформление вашей программы. Крис уже подготовил несколько макетов. Вам, в принципе, надо будет только выбрать, обсудив с Люком.

Все произошло так быстро! И никакой кнопки для стоп-сигнала под рукой… Что же я могла ответить? Что это всего лишь ошибка, досадное недоразумение? Что мне здесь нечего делать и что толпа претенденток на это место, гораздо более компетентных, чем я, стоит, толкаясь, у порога башни?

Я узнала зал заседаний с большой прозрачной дверью, в котором Луи был мне официально представлен. Инстинктивно я поискала глазами его фигуру среди людей, уже ожидавших нас в зале, человек примерно двадцать, никак не меньше, каждый с чашечкой кофе-чая. К моему изумлению, Луи не было среди собравшихся. Директор по коммуникациям, очевидно, не счел для себя важным присутствовать.

Дэвид проскользнул мимо нас, сияющий, безумно элегантный в сером с жемчужным отливом костюме, в котором я раньше его не видела (я давно уже не пыталась исследовать его гардеробную, настоящую сокровищницу Али-Бабы в отношении предметов изысканной мужской моды).

– Все уже здесь. Превосходно!

– Восемь часов и тридцать три минуты, – подтвердила Хлоя. – Подождем еще две минуты?

– Нет. Начнем. У меня через двадцать минут разговор с Сеулом по телефону.

Ближайшие четверть часа он торжественно посвящал меня в рыцари, непринужденно перемежая легкий юмор с серьезными вещами типа «Прекрасная идея заполнения эфирного времени в прайм-тайм по четвергам. Если мы заберем себе аудиторию, то на все выходные зритель не уйдет с нашего канала». Я все ждала, что его старший брат появится в любую минуту. Но никто больше не подошел. За стеклянной стеной маячили журналисты в белых рубашках, а также немногочисленные клоны аккуратной помощницы Хлои. Фигуристая Алиса сидела за другим концом стола, я плохо различала ее среди других участников совещания, которые рассматривали меня с вежливым недоверием. Однако было заметно, что блондинку мало интересует доклад, докладчик и, тем более, объект обсуждения. Алиса равнодушно теребила тонкой рукой брелок своего смартфона. Ко всему она была безучастна, но стоило моему любимому сказать, какие надежды он возлагает на меня, поручая вести передачу в прайм-тайм, она чуть ли не поперхнулась, скорчив презрительную гримасу.

Когда Дэвид объявил о завершении совещания, раздались слабые аплодисменты участников в мой адрес. Я краем глаза заметила, что Хлоя подошла к моей сопернице, наклонилась и что-то прошептала ей на ухо. Пышнотелая блондинка в сильно облегающем платье, подчеркивающем ее идеальную, но искусственную грудь, вдруг встрепенулась, откинулась на спинку кресла и обиженно воскликнула:

– Прямо сейчас? Но что ему от меня нужно?

Видимо, речь шла о нагоняе. Однако я не могла отказать себе в удовольствии иначе представить ситуацию: почему бы патрону не соблазнить одну из своих сотрудниц, действуя подобным образом. Так он легко мог использовать шанс залезть к ней под юбку, не вызывая ни у кого подозрений.

Секретарша взяла Алису за руку, призывая к спокойствию, и повела за собой через толпу в другой конец коридора, прокладывая путь, как маленький буксир величественному кораблю. Несколько мужских голов, будто намагниченные, обернулись им вслед, завороженно наблюдая взглядами за пленительно-плавным покачиванием бедер. Наверное, господа пользовались милостью этой особы не один год.

– Привет, меня зовут Альбана, а тебя – Эль? Не так ли?

В этой гнетущей атмосфере, сдерживаемой снисходительным всемогуществом Дэвида, любезный тон и приветливая улыбка молодой приятной брюнетки, худощавой, с походкой неловкого подростка, тут же внушили мне безграничную симпатию. Рубашка с открытым воротом, линялые брюки, спортивные полуботинки, больше пригодные для улицы, чем для ковровых длинноворсовых покрытий, из украшений – только серебряная цепочка на шее… Наверняка эта девушка не общается ни с модельерами, ни с визажистами BTV.

Внезапно вынырнув из-за портьеры, тоненькая, компактная, она протянула мне руку, насколько миниатюрную, настолько и энергичную.

– Да, вообще-то меня зовут Анабель, но все почему-то называют просто Эль.

– Великий вождь решил, что на телеканале и в общении на передаче тебя будут называть Эль… Что ж, придется смириться.

– Нет проблем, пусть будет так.

Властная. Но открытая. И обладает педагогическим талантом, что трудно было предположить заранее, учитывая ее манеру говорить без обиняков. Она посвятила много времени тому, чтобы объяснить мне азы профессии, стараясь раскрыть в деталях каждую идею, каждый концепт и даже особые термины, профессиональный жаргон, которыми они все жонглируют запросто уже многие годы в своей среде. Альбана оказалась достаточно терпелива, но не стеснялась отчитать меня, если я недостаточно быстро схватывала. Мое положение будущей супруги начальника ничуть ее не смущало, то есть она не старалась специально понравиться или придержать язычок. На основании чего я сделала вывод, что дружеские отношения и совместная профессиональная деятельность, связывающая эту девушку и семейство Барле, ставят ее выше возможных репрессий. Или же, что тоже вполне вероятно, профессиональный авторитет Альбаны был настолько силен, что в случае немилости она легко могла бы найти другое место, чтобы заработать себе на жизнь.

– Я полагаю, – сказала она ровно в полдень, – мы скоро опять должны встретиться. Тебе придется еще какое-то время меня потерпеть.

Эти слова прозвучали скорее как обещание, нежели как угроза. Альбана надолго станет моим союзником, несколько часов, что я провела вместе с ней, укрепили и успокоили меня.

12.09, как заметила бы Хлоя, которая без промедления занялась моим обустройством на новом месте, проводив меня в личный кабинет. Она оказалась права: кабинет был светлым и просторным, его размеры явно не соответствовали моему возрасту и статусу, имея в виду отсутствие опыта. Он находился в привилегированной части башни, в самом центре этажа, занимаемого руководством, – неслыханная милость. Из окна, занимавшего всю стену и выходившего на северо-запад, открывался великолепный вид на окружное шоссе.

12.12: Хлоя снабдила меня бейджиком с моей фотографией – где Дэвид ее откопал, даже не знаю, я лично такую не помню – для беспрепятственного входа в здание и обслуживания в общественной столовой. После этого Хлою позвали с собой девушки, коллеги, такие же секретарши, пробегавшие стайкой по коридору. Наверное, они направлялись в офисный ресторан, расположенный на втором этаже башни. Хлоя удалилась, оставив меня одну.

12.22. Вот уже пять минут, восседая за письменным столом в своем кабинете, я играла с телефонной трубкой огненно-красного цвета – единственный, кстати, предмет декора в обозримом пространстве – в напрасной надежде, что меня пригласят на обед. Как бы мне ни хотелось, но я не стала звонить Дэвиду, чтобы не нарваться на отказ. Что до Луи, незримо присутствующего, то об этом не могло быть и речи.

12.45… Мое терпение лопнуло, и я набрала номер Сони. К счастью, она тут же ответила.

Спустя двадцать минут мы потягивали через соломинку слишком сладкий, даже приторный «Монако» на террасе соседнего кафетерия, в Сен-Мало. Ковыряя вилкой стандартный салат, мы вернулись к нашим обычным доверительным разговорам – спасительная гавань в новом, изменившемся, почти враждебном для меня мире.

– Скажи-ка, ведь оно тебе здорово врезается в палец, – воскликнула подружка, обратив внимание на мое обручальное кольцо. – Уверена, что тебе удастся его снять перед свадьбой и легко надеть во время церемонии?

– Да, смотри сама…

Я с большим трудом освободилась от розового золотого ободочка, на пальце остался след. Соня машинально протянула руку и взяла у меня кольцо, чтобы рассмотреть его поближе.

Ее глаза блестели от нескрываемого восхищения.

– Слушай, а тебе не приходило в голову расширить его?

– Кольцо отдавали подогнать под мой размер.

– Смотри в оба, не переборщи. Это такой материал, который не растягивается до бесконечности. Оно красивое, но такое хрупкое.

О чем Соня говорит? Только о кольце?

Подруга долго рассматривала драгоценность со всех сторон, не проронив ни слова, просто наслаждаясь старинной работой и восхищаясь мастерством ювелира, возможно, мечтая о чем-то своем, девичьем. Потом поднесла кольцо близко к глазам и спросила:

– Так ты говоришь, кому оно раньше принадлежало?

– Гортензии, матери Дэвида, а до этого – ее матери, но я не знаю ее имени. Хорошо, что мне удалось его снять. Арман должен завтра отнести его ювелиру, чтобы добавить наши имена и дату свадьбы.

Соня склонила голову к кольцу, прищурилась и задумалась.

– Хм… А в каком году поженились родители Дэвида?

– Понятия не имею. Судя по возрасту Дэвида и его брата, можно предположить, где-то в середине или в конце шестидесятых. А что?

– Просто в таком случае… твой распрекрасный будущий супруг – плод воображаемой любви, а его родители – привидения.

– Что ты плетешь?

Совершенно серьезно, безо всякой усмешки, что с ней случалось нечасто, Соня протянула мне кольцо, привлекая внимание к внутренней стороне, где были еле заметны какие-то полустертые цифры.

– Сама посмотри!

– Я не вижу…

– Поверни его так, чтобы свет падал на внутреннюю поверхность, поверти и посмотри еще раз. Заметила? Местами просвечивают цифирки, дату рассмотреть невозможно, а год виден ясно: 1988.

Она была права. Соня, моя верная подруга, немного с приветом, охочая до мужчин и любительница сексигрушек, смогла докопаться до истины, всего лишь раз взглянув на обратную сторону кольца, которое я, наивная дуреха, вот уже несколько дней носила, не снимая.

– Да, ты права, – вздохнула я. – Странно, что я сама раньше этого не заметила.

Похоже, цифры намеренно пытались стереть, но под определенным углом зрения все-таки можно было разобрать год. Стоило чуть повернуть украшение вправо или влево, как цифры исчезали. Если смотреть на внутреннюю поверхность кольца под прямым углом, то их и вовсе можно было не заметить, кольцо ревниво охраняло свой секрет ото всех, в том числе от меня.

Я потеряла дар речи.

– Сколько было в 88-м твоему прекрасному принцу?

– Девятнадцать лет, – прошептала я безжизненным голосом.

«Они обручились и вскоре поженились. Очень быстро, через несколько недель после знакомства», как и сказал мне когда-то Луи. Значит, год первой женитьбы Дэвида – 1988-й, что ясно давали понять загадочные цифры. Жестокая правда открылась перед моими глазами. Почему тогда Луи представил мне эту историю, единственно правдивую в его байках о брате, в виде глупой шутки? Почему он не сказал всю правду? Странно… Он чего-то боялся? Или кого-то? Но кого?

– Ну ладно! Ты должна сказать своему жениху, что не слишком умно дарить в качестве обручального кольца вещицу с блошиного рынка, а тем более представлять дело так, будто это – семейная драгоценность.

– Я скажу…

Нужно срочно переменить тему, нельзя раскисать перед ней. Чтобы взять себя в руки, я заставила себя изобразить улыбку и без всякой связи с предыдущим разговором спросила:

– А как Ребекка? Есть от нее новости?

– Нет. Она опять недоступна по телефону. Меня это беспокоит. Я опять без гроша, и у меня долг за комнату. Если она не подбросит мне работенку, не знаю даже, где буду ночевать через месяц.

– Если придется совсем худо, можешь пожить в моей комнате у мамы, – предложила я на всякий случай.

– Спасибо, подружка, но, сама понимаешь, сейчас там не слишком весело, у твоей мамы.

Она смущенно улыбнулась, извиняясь за бестактное замечание.

– А ты ходила к нам в агентство? – спросила я.

– Ходила, да что толку! Ребекка испарилась. Понятия не имею, как она умудряется вести свой бизнес. Так не разбогатеешь, уж точно. Слава богу, что тебя это уже не касается…

Это прозвучало не как упрек, а как ностальгия по тому времени, слишком скоротечному, на ее взгляд, когда нас связывали одно общее тайное дело и странное совпадение судеб. Соня хотела, чтобы мы всю жизнь были вместе, как две сестры, и никогда не расставались. Появление Дэвида положило конец ее юношеской мечте.

Я-то всегда знала, что Соня будет частью моей жизни. Но, когда мы вскоре целовались перед расставанием у подножия башни Барле, смешавшись с толпой служащих, возвращавшихся с обеда, это выглядело как прощание навек.

В лифте я ощутила напряженную тишину и увидела несколько знакомых мне с утра лиц, выражавших вежливое смущение. Никто не осмелился спросить, все ли у меня нормально и хорошо ли я отобедала в одиночестве. Синдром первого рабочего дня во всей своей прелести. Но что я могла об этом знать по-настоящему?

То ли просто от нервного перевозбуждения, то ли под влиянием сделанного Соней открытия я вышла из кабинки лифта, покорно следуя за толпой служащих. Только дойдя до середины широкого коридора, я заметила, что оказалась не на том этаже. Здесь находились некоторые студии и службы телекомпании BTV. Перегородки отделов тут тоже оказались стеклянными, но в помещениях не было окон, и потому отсутствие дневного света лишало коридор необыкновенной прозрачности и объема, как на вершине башни Барле. Я заметила справа, в тесном закутке между двумя соседними отделами, два силуэта и, несмотря на полумрак, сразу узнала этих людей. Они не могли меня видеть с той стороны, откуда я шла, а я, испугавшись, что могу выдать невольным движением свое присутствие, затаилась. Я стояла в укрытии, сдерживая дыхание, ни жива ни мертва, с ужасом представляя себе, что они могут вдруг выйти оттуда и тогда мы столкнемся нос к носу.

Дэвид показался мне очень спокойным, уверенным в себе, вполне владеющим своим голосом и эмоциями. Но вот его собеседница, напротив, выглядела весьма возбужденной. Она без конца нервно поправляла свои волосы, дрожащей рукой одергивала блузку, скорее болезненно, чем грациозно. На таком расстоянии трудно было утверждать на все сто, но я могла бы поклясться, что ее грудь вздымается выше и чаще, чем всегда. Может быть, красавица блондинка рыдала?

В любом случае, она не произносила ни слова, внимательно слушая своего патрона. Он, если не ошибаюсь, пытался ее образумить или утешить, потому что сначала держал девушку за руку, потом положил руку ей на плечо.

Вдруг Алиса очнулась от скорбного оцепенения и бросилась ему на грудь, рассчитывая на объятия, но Дэвид сдержал этот порыв. Для меня следующее мгновение длилось вечность, я была в смятении, с трудом сдерживая гнев, но он, к моей радости, мягко отстранил ее от себя, с аристократической галантностью, свойственной только ему.

«В самом деле, ты уверен в себе… так ты предпочитаешь ее?»

Когда я в детстве наблюдала из-за полуоткрытой двери, как мама смотрит телевизор в гостиной, слов мне было не разобрать, но я их придумывала, чтобы дополнить избитый сюжет: картинку заплаканной девушки в объятиях молодого человека.

Так и тут: «Да, я выбрал ее. Мне очень жаль…», мог бы ответить Дэвид.

Но в любом случае, что бы он ни сказал на самом деле, эти слова в тот же момент уничтожили прекрасную блондинку. Пав духом, побежденная его превосходством, Алиса повернулась, склонив низко голову, и пошла прочь, скрывшись за маленькой дверкой, невидимой на фоне декораций, за кулисами соседней студии.

Я гордилась им. Дэвиду удалось развеять ее напрасные надежды и при этом не стать суровым или беспричинно жестоким. Он действовал как настоящий начальник, строгий, но справедливый, стоящий на страже интересов коллектива, но при этом внимательный к личным переживаниям каждого его члена в отдельности. Он поставил Алису на место, но я не сомневалась, что со дня на день могут появиться и другие соперницы, либо здесь, в укромном уголке, либо где-нибудь еще в бесконечных коридорах студии, где я не смогу быть в тот момент рядом. Однако проявленная им на моих глазах стойкость закрыла дверь с его стороны к старым соблазнам, но открыла ее для моих обязательств перед ним.

Я не случайно ошиблась этажом, как теперь мне это стало ясно. Мне было необходимо приобрести веру в Дэвида, убедиться в том, что его любовь ко мне заключается не только и даже не столько в его сногсшибательных подарках и воплощается не в словах, а в поступках. Короткая немая сцена, невольным свидетелем которой я стала, дала мне возможность удостовериться в этом. Отныне какая мне разница, был ли Дэвид прежде женат на Авроре, а хоть бы даже и на Алисе. Но выбрал-то он меня! Именно меня, несмотря ни на что. И ни на кого.

18

Изоляция: Состояние или обстановка изолированного человека (см. Изолировать) или того, кого изолируют.

Изолировать: удалять кого-либо из общества других людей.

Словарь Ля Русс дал мне четкие определения, но для моего подавленного настроения они не подходили. Заточенная в своем министерском кабинете, я долго смотрела на небо и наблюдала за облаками, за погодой во всех ее метеорологических проявлениях, а также изучала словарь, подложенный чьей-то заботливой рукой мне на стол во время обеденного перерыва. Я также еще раз внимательно изучила записи, сделанные во время беседы с Альбаной, и еще больше убедилась в том, насколько мало я приспособлена к этой деятельности, что умножило мое чувство неполноценности. Дэвид сделал мне потрясающий подарок, но в результате, как в беспощадном зеркале, я увидела нелицеприятное для себя отражение своих недостатков, которые мама, кстати, всегда хотела исправить.

Должно быть, я задремала ненадолго, потому что, когда неожиданно появилась Хлоя, ее глаза округлились от негодования, а я, очнувшись, какое-то время пребывала в оцепенении, пока не пришла в себя.

– Что с вами? – возмутилась она.

– Все в порядке…

– Но вас уже ждут… В зале для совещаний, номер три. В четырнадцать тридцать…

Хлою, без сомнения, покоробил тот факт, что с самого первого дня я стала нарушать предусмотренный ею график, но она и виду не подала. Она даже проявила великодушие и не стала мне ставить на вид количество минут, за которые меня следовало упрекнуть. Хлоя ограничилась тем, что кивнула на дверь, словно я могла перепутать и пойти не туда, куда надо, а в коридоре торопливое цоканье ее каблучков по мраморному полу указывало на то, что я должна следовать за ней, и как можно быстрее.

Даже не знаю, что я заметила в первую очередь. Его силуэт? Его улыбку? Или отголосок лаванды в духах, запах которых просачивался далеко за пределы комнаты, где он сидел? Этот аромат ненавязчиво предлагал мне присоединиться к нему.

Рядом с ним находились еще трое, но я узнала только Люка Доре по его седой гриве и характерному выражению лица, как у мудрого визиря. Луи говорил много, громко, чувствуя себя хозяином положения. Но видеть его в этой компании было непривычно, даже, на мой взгляд, он казался здесь неуместным. Не только в связи с тем, что я знала о нем, и не в свете обстоятельств, при которых мы встречались раньше. Его чересчур уверенный тон и напускная говорливость свидетельствовали об одном: он не чувствовал себя здесь в родной стихии. Он играл роль. Надо признать, что Луи с ней вполне справлялся, но все равно это была комедия, в которой он не был самим собой. Я не сомневалась, он презирал своих собеседников.

– Эль! – воскликнул Луи, когда я наконец попала в поле его зрения. – А мы уж и не надеялись вас увидеть. Я смотрю, вы уже усвоили основные правила нашей компании: власть принадлежит тому, кто заставляет себя ждать.

Я покраснела. Остальные участники совещания обернулись, и каждый в свою очередь мне представился, за исключением Люка. Он на правах старого знакомого позволил себе поцелуй в щечку.

– Добро пожаловать, Эль. Я, к сожалению, не имел возможности сказать тебе это утром, но, поверь, мы все очень рады, что ты к нам присоединилась. Честное слово!

Сопровождая слова приветствия дружескими объятиями, он положил обе руки мне на плечи и слегка встряхнул меня. Жест был от чистого сердца, вполне приличный, так поступают многие, кто ценит прикосновение как доказательство искренности, но я могла бы поклясться, что старший Барле раздраженно поморщился. Ему неприятно было видеть меня в объятиях другого мужчины, пусть вполне невинных и краковременных.

– Луи, ты остаешься с нами? – спросил Люк.

– Хм… А почему бы и нет? В конце концов, оформление новой передачи, да еще такой важной для нашего канала, имеет прямое отношение к имиджу компании. Не так ли?

Все с ним согласились, понимающе кивнув.

Я не виделась с Луи с тех пор, как произошла их стычка с Фредом, то есть уже два дня. Мне он показался уставшим: черты лица заострились, скулы ввалились. Высшая несправедливость заключалась в том, что болезненный вид придавал его внешности еще больше животной привлекательности, делал его более чувственным, что ли. Несмотря на свой небольшой физический недостаток, он представлялся мне диким зверем, любое движение, каждая поза которого свидетельствовали о скрытой мощи, о сгустке энергии, готовой проявиться в любой момент в виде всплеска жизненной силы. Башня Барле была для него стеклянной клеткой. Луи примирился с судьбой, но, как и любое другое дикое животное в подобных обстоятельствах, все равно искал выход, тропинку в джунгли, где он мог бы резвиться на просторе. Он бы с радостью перегрыз горло своим тюремщикам, если бы представилась такая возможность.

– Крис, ты покажешь нам свою работу?

Крис, высоченный худой блондин, сутулый, с аккуратной бородкой, по манерам похожий на угловатого подростка, что типично для художников и оформителей, достал из-под мышки ноутбук. Исполнив на клавиатуре несколько виртуозных пассажей, он перевел изображение своего проекта на экран.

– Итак, вы видите, площадка в урбанистическом стиле, – Крис специально растягивал слова, демонстрируя британский акцент. – Атмосфера бетонных джунглей, все в сером, в стиле пост-хип-хоп…

Описание макета студии: на темной кирпичной стене огромные буквы в виде радуги, нарисованные в стиле граффити.

– …и в то же время обеспечивает релакс, – закончил он свое торжественное выступление. – Скорее берлинский хиппи, чем нью-йоркский наркоман. Понимаете, в чем фишка?

Мне совсем не понравилось, даже если не брать во внимание его дурацкий витиеватый стиль изъясняться. Разумеется, я бы не стала ничего говорить, но это было замечено, и Люк бросил на меня вопросительный взгляд:

– Эль, ну как тебе?

– Хм… Мне сложно высказать мнение по одному варианту. Может, посмотрим другие?

Художественный редактор не произнес ни слова. Без всяких сомнений, я вступила в лагерь его противников, этих невеж и зануд, не обладающих визуальной культурой, которые смеют высказываться по поводу великих творений так, словно они выбирают обои. Крис уже возненавидел меня лютой ненавистью, что бросалось в глаза.

– Да, – холодно сказал он, поджав губы. – Есть и другие…

Подразумевалось: они не лучше.

По мере того как Крис демонстрировал другие варианты, а также возможные логотипы передачи, прочие заставки, элементы декора, оформление студии, в которой мне очень скоро придется дефилировать, я стала чувствовать присутствие Луи у себя за спиной. Сначала до меня докатилась волна его изысканного парфюма, где запах лаванды преобладал над цветочной нотой, потом я ощутила возбуждение, исходившее от него, из чего сделала вывод, что он находится в шаге от меня. Он почти склонился к моему плечу под предлогом того, конечно, что так ему будет лучше виден экран, и я уже чувствовала, как горячее дыхание нежно щекочет мне шею. Мои волосы были сколоты на затылке той самой заколкой, но один локон упрямо выбивался из прически и шевелился над плечом каждый раз, когда Луи делал выдох, что приводило меня в смущение. При каждом движении теплого сладкого воздуха у меня над ухом моя кожа немного дрожала, и я не могла унять эту дрожь, пробегающую по всему позвоночнику, от самого затылка до поясницы, и она выдавала мое возбуждение.

– Я бы предпочла студию на фоне деревенского пейзажа, – неожиданно сказала я, немного стесняясь. – Пусть лучше простота и естественность, в духе живописных сельских описаний Руссо. Скорее тропический лес, чем вандейская роща.

Сказав это, я подалась грудью вперед в направлении Люка, тогда как мужчина за моей спиной инстинктивно отпрянул назад. Навыки поведения среди себе подобных, усвоенные нами с раннего детства и автоматически выполняемые телом, бывают иногда очень полезными. Он снес оскорбление, только разгневанно сверкнув взглядом. Но я-то знала, что здесь или в другом месте мне не удалось бы так просто улизнуть от него. Учащенное сердцебиение и невольное сокращение мышц внизу живота послужили тому доказательством.

– Интересно, – согласился седовласый директор, – но почему деревенский?

– Ну, как сказать, – сочиняла я на ходу, – во-первых, думаю, этого меньше ждут, чем городской пейзаж, когда речь заходит о культуре и обществе.

Щелчок по носу эстету Крису. И очко в мою пользу, если судить по тому, как одобрительно закивал Филип ди Томазо, низенький человечек, похожий лицом и цветом кожи на сморщенный чернослив.

– И потом, таким образом мы подчеркнем, что не собираемся ограничиваться парижскими новостями, что основная идея нашего проекта – охватить большое пространство, а не только отразить проблемные зоны, мало связанные с настоящей жизнью.

– Неплохо, – оценил Люк Доре, улыбнувшись.

Я несла чепуху, молола вздор, ляпнула первое, что мне взбрело в голову. Озвучивала маркетинговую галиматью, против которой всегда предостерегали наши преподаватели в институте. Но оказалось, что всех это вполне устраивает. Тут я сделала для себя открытие: когда попадаешь в реальные условия в профессиональной среде, лучше иногда пустить пыль в глаза, порой такой фарс воспринимается лучше, чем обдуманные и зрелые заключения. Полезнее бывает эпатировать, чем действовать силой убеждения.

– Луи? Твое мнение?

– По поводу работы Криса… или о милом куплете, который нам исполнила мадемуазель Лоран?

Он уставился мне прямо в глаза, словно две иголки впились в мягкую древесину. Я окаменела, не способная ни возразить, ни ответить на оскорбление. Тем не менее я чувствовала, как в моем каменном теле громко, как колокол, стучат некоторые органы: сердце, в первую очередь, но также вагина, предательница, которую обстоятельства, видимо, сильно возбудили.

Неужели он это заметил? Похоже, да. Его взгляд, задержавшись на моем лице, двинулся вниз, изучая каждую складочку черного платья, и при этом так похотливо блестел, будто меня покрывала не ткань, а тончайшее облачко серого легкого тумана.

Какому моменту он отдал предпочтение вчера вечером? Какое мгновение ему доставило наибольшее удовольствие? Я вновь увидела, как яйцо покидает мое нутро, довольное, удовлетворенное, задержавшись в преддверии, как непропорционально крупный член, с трудом преодолевающий узкий проход…

– То, что Эль нам сказала, думаю, не лишено смысла.

Исполнительный директор пришел мне на помощь:

– Неплохая идея, да?

Луи выпрямился настолько, насколько ему позволяла трость, надменный, как петух в своем курятнике. Его поза лучше, чем слова, выражала то, что он думает о всех нас: стадо глупых домашних животных.

– Да, – пустился Луи в рассуждения. – Если мы хотим привлечь людей в прайм-тайм смотреть программу о культуре, мы не должны замыкаться в резервации для элиты, которая проводит вечера в театре Шатле, а выходные – в Биаррице. Нужно посмотреть свежим взглядом!

После этих слов воцарилась гробовая тишина, и я поняла, что у Луи достаточно влияния, чтобы уволить директора телекомпании в одну минуту, прямо в ходе текущего заседания, ему стоит лишь мигнуть, но он был спокоен. На какое-то время Луи отвернулся от меня, чтобы посмотреть в глаза своему оппоненту. Я чувствовала, что вся дрожу, это было приятно и болезненно одновременно.

– Мы можем сделать потрясающую передачу по культуре… Не какое-нибудь пошлое подобие типа «Любовь в полях»! – обиженно сказал Крис.

– Так что ты предлагаешь? – спросил Филипп, проигнорировав Криса и смерив Луи взглядом с головы до ног, без намека на подобострастие. – Сплетни про твоих дружков-приятелей из Марэ на всем протяжении программы?

К моему великому удивлению, Луи не сгреб мистера Чернослива за шиворот, хотя ему это было несложно, а сохранил олимпийское спокойствие.

– Отнюдь. Видишь ли, я умею не смешивать собственные вкусы с нашей общей миссией по отношению к телезрителям. И, уж прости меня, но твое предложение так же смешно, как и проекты Криса.

– Что ж, расскажи, какую концепцию ты предлагаешь? – вмешался Люк.

– Я не прошу вас делать передачу для избранных эстетов и горстки посвященных. Напротив. Я полагаю, что доступ к высокой культуре, о чем, собственно, тут речь, является фундаментальным правом всех и каждого. На мой взгляд, дать возможность мозгам получить эстетическое наслаждение жизненно необходимо и не менее важно, чем доставить удовольствие телу.

Быстрый взгляд горящих глаз в мою сторону. Я услышала отголосок прогрессивных взглядов с сильным привкусом анархизма, что так поразили меня когда-то в галерее Соваж.

Но о чем он говорит? Все еще об искусстве и культуре? Нет, подсказывала мне моя вагина, промокшая насквозь настолько, что прилипла к хлопковой прокладке трусиков. Я поерзала в кресле, надеясь движением таза отклеить их друг от друга, но только испортила положение: ткань врезалась в распухшие губы и стала тереться о клитор, возбуждая его.

– Так о чем ты предлагаешь рассказывать? Об искусстве копчения рыбы у эскимосов?

– Необязательно, – серьезно возразил он, пропустив мимо ушей иронию Люка. – По крайней мере, до тех пор, пока это не войдет в моду у обитателей, населяющих берега наших рек. А если так случится, то почему бы и нет?

– Ты хочешь обсуждать модные тенденции, так, что ли? – нахмурился Люк. – Передачу об обществе?

– И да и нет. Мне кажется, что наших зрителей могла бы увлечь идея первыми узнавать о том, чем собирается заниматься в ближайшее время их сосед по дому. Если хочешь, можешь назвать это тенденциями, но я называю это историями о самородках. Есть вещи, пока еще редкие в наши дни, которые скоро многие захотят иметь у себя дома, носить на себе, иметь в своем распоряжении, чтобы беспрепятственно наслаждаться ими…

Луи сделал паузу, что не могло быть случайностью или ошибкой, он явно специально употребил данный оборот речи, он прекрасно умел так делать.

– Это может быть книга, диск, но также и модный аксессуар, кулинарный рецепт или даже новый способ вести себя в обществе. Именно здесь кроется культура нашей сегодняшней жизни. Феномен современной культуры настолько же мощный, насколько и эфемерный, но именно он определяет наши поступки в большей степени, чем политика или религия. Кто и что управляет толпой в наши дни? Папа римский? Демонстрация против реформ? Нет… Зато шуму наделает выход нового таблоида, артистический флешмоб, предпремьерный показ скандального фильма… вот что нас привлекает, что щекочет наше сознание, возбуждает в нас любопытство и желание.

Чтобы дать мне понять, что его слова предназначены исключительно для моих ушей, Луи поднялся, встал за моей спиной и оперся свободной рукой о спинку кресла. Розовый бугорок в складочках между ног, натертый эластичными трусиками, был уже на стадии закипания. Я бы все отдала в ту минуту, чтобы засунуть туда руку… И убрать руки Луи с моей поясницы, только тихо, не устраивая скандала. А он продолжал разглагольствовать с невинным видом, словно был абсолютно равнодушен к идеям, которые только что сам продвигал, как мотылек, не отдающий себе отчета, какой ущерб он нанес, хлопая своими крылышками.

– Это море идей, в котором каждый может и должен искать смысл повседневной жизни. Неужели вы не замечаете, что нам не хватает прекрасного, возвышенного?

Его пылкая речь привела всех в оцепенение. Без сомнения, присутствующие здесь люди были достаточно умны, чтобы понять, о чем говорит Луи, но они отдавали себе отчет также и в том, что если проект будет реализован и передача пойдет в эфир, то последствия для канала могут быть катастрофическими. Иначе говоря: идея никуда не годится, под такой проект рекламодатели денег не дадут, им подавай что-нибудь попроще и, желательно, уже проверенное.

Люк посмотрел на окружающих в поисках обоснованных возражений – Филипп сидел безучастно и молчал, Крис переживал, что дискуссия развернулась так далеко от его творений, – тогда он сам взял слово:

– О’кей, я не говорю, что в этом нет ничего разумного. Но не мог бы ты привести пример какого-нибудь сюжета, чтобы нам все стало ясно. Что-нибудь, что могло бы лечь в основу первого выпуска…

– Тебе не кажется, что следует посвятить Альбану в нашу дискуссию? Раз уж мы коснулись этой проблематики? – не знаю даже, что меня дернуло возразить Луи, ведь он – причина моих мучений, его власть надо мной возрастала день ото дня, час от часа. Возможно, это была попытка разрушить его чары, пока еще есть время, воспользовавшись тем, что мы не наедине.

Он резко выпрямился и опять оказался передо мной, глядя мне в глаза.

– Я уже ввел ее в курс дела в общих чертах.

– Как? Когда ты успел? – вмешался Люк.

– Где-то месяц назад. Она уже подготовила пятнадцатиминутный сюжет для программы.

Партизанской вылазкой это не назовешь, все гораздо хуже. Согласно правилам иерархии на канале директор по коммуникациям ни в коем случае не имел права позволять себе такую вольность. Любой новичок вроде меня сразу бы догадался, что подобное расценивается как грубое нарушение существующих порядков. Таким образом, Луи превысил свои полномочия, посягнув на то, что всегда является прерогативой директора канала и исполнительного директора, и он не мог об этом не знать.

Тем не менее другие участники совещания делали вид, что новость их не удивила.

– Ну, и о чем же там говорится?

– Зная вашу нерасторопность, не говори мне, будто сожалеешь, что я помог вам расширить тематику и пополнить набор сюжетов.

Я же сидела и думала про себя, какой способ давления он выбрал, чтобы подбить Альбану, в сущности такую независимую и упрямую, на этот ложный шаг. Может, он с ней переспал?

Луи собрался покинуть заседание и прошествовал к прозрачной двери, громко стуча тростью по мраморному полу.

– Нет, разумеется, – пробурчал Люк. – Это поможет сэкономить время. Но позволь мне поинтересоваться, какую тему ты выбрал от имени редакции… нам тоже интересно.

– Я уверен, что тебе понравится. Это – сюжет совершенно в духе сегодняшнего времени…

Он ухмыльнулся, давая понять, что тут-то и кроется подвох. Двое участников совещания сделали вид, будто не заметили его желчной улыбки, но Люк Доре сердито спросил:

– Так что же?

– Знаешь ли ты, что в Японии более трети студенток и школьниц старших классов вынуждены продавать свое тело, чтобы заработать себе на разные глупости: шмотки, мобильники, модные побрякушки и так далее.

– Так твой сюжет об этом? – Филипп сделал круглые глаза.

– Нет. Мой сюжет посвящен Франции. У нас тоже существует небольшое сообщество юных дам, которые сводят концы с концами, лежа в постели.

Это обо мне, я – на диване в номере Марии Наполеон. Как он смеет на это намекать!

Точно так же, как и накануне вечером, во мне все упало, всем своим беспомощным, обессиленным телом я подчинилась его инстинктам, отдалась на его волю.

– Ну, это не ново, – поморщился Люк. – Об этом уже писали и даже, если я не ошибаюсь, сняли документальный фильм.

– Ты прав. Но вот что нового в моем сюжете: теперь это уже не изможденные голодные девочки, которые отдаются любому встречному где-нибудь в подворотне на окраине города. Существует организованная сеть и специальные агентства, где вам предложат девушек высокого полета, образованных, способных вращаться в высшем обществе… Некоторые имеют неплохую работу, занимают ответственные должности.

– А, знаю, девушки для сопровождения, эскорт! – воскликнул исполнительный директор.

– Даже лучше. Они не просто сопровождающие, но и не путаны класса люкс. Их можно сравнить, если вспомнить все ту же Японию, с гейшами. Это дамы, с позволения сказать, высокого качества, они способны возбудить не только чувства своих клиентов, но и восхитить интеллект.

– И как же называются эти прекрасные создания? – сальная усмешка Филиппа свидетельствовала не только о личном интересе к вопросу, но и указывала на то, что он уже пользовался услугами таких девушек, снимал их на час или на ночь.

– Хотелки.

– Хот… телки?

Упоминание неологизма Ребекки еще раз заставило меня внутреннее сжаться: больше не подлежат никакому сомнению близкие отношения между Ребеккой и Луи.

Он назвал слово четко, по слогам, произнося каждый по отдельности, сопровождая каждый взмахом ресниц, что, безусловно, предназначалось исключительно для меня, не так явно, как подмигивание, но более чувственно, более интимно. Всякий раз его ласки на расстоянии достигали цели: в голову, грудь, живот, лобок, вагину.

Если бы я была способна двигаться, я бы вцепилась ему в горло. Но я не могла, я сидела молча, не шевелясь, дрожащая, раздавленная, раздираемая бешенством и стыдом, побежденная невидимой силой, сжимавшей мое нутро не то чтобы до боли, но далеко не до наслаждения, где-то посередине между сознанием и утробными страхами. Я одновременно испытывала желание отдаться и продолжить борьбу, я не находила в себе сил вырвать поселившееся в душе ожесточение с корнем, боясь повредить рожденное там же очарование и спонтанное влечение. Все противоречивые чувства слились воедино, и на меня накатила такая тоска, что, если бы Люк волевым решением не закрыл заседание, тем самым вырвав меня из состояния полного ступора, думаю, я бы разрыдалась у всех на глазах.

Я вышла из зала заседаний на автомате, как зомби, спустя какое-то время после того как Луи растворился в полумраке коридора. Почти на ощупь добрела до своего кабинета, пробираясь по мне самой непонятным ориентирам. Потом рухнула в кожаное кресло, как тряпичная кукла, спиной к окну, за которым бушевала обычная городская жизнь. Перед глазами маячила пустая плоскость письменного стола. «Компьютер вам установят завтра», – обещала мне Хлоя.

– Хлоя?

Секретарша Дэвида обладала многими достоинствами, среди которых наиглавнейшее – она всегда отвечала на вызов после первого звонка, в крайнем случае – после второго, но никогда – позже.

– Слушаю. Эль… я могу быть вам чем-то полезна?

– Вы не сказали, есть ли еще на сегодня мероприятия после совещания по оформлению студии…

Надо бы назвать его «Совещание по разоблачению», так было бы точнее.

– У вас больше ничего не предусмотрено. Для первого дня – и так не слабо, разве нет?

Она почему-то хихикнула, словно мы с ней подружки, ее голос стал мягче по сравнению с нашими первыми встречами. Раз с первой минуты я не начала вести себя надменно и строго, то Хлоя, видимо, решила, что пора подлизаться к будущей жене патрона.

– Даже не знаю, – равнодушно ответила я.

– А, кстати. Дэвид просил меня вам передать, что после встречи с Люком пришлет машину, чтобы отвезти вас домой.

– Хорошо.

Предупредительность. Обходительность. Знаки внимания. Одним словом: это мой Дэвид. Безусловно, он ничего не знал о присутствии своего брата на совещании у исполнительного директора. До какой степени, хотела бы я знать, его галантность благотворно на меня влияет? Смогу ли я провести рядом с ним еще целый день под одной крышей?

– Ах, вот еще! Вы нашли ваш пакет?

Пакет, пакет… Я поискала глазами…

– Да, – пробормотала я.

Она положила почту не на стол, а на стул, так, что при входе в кабинет ее нельзя было заметить.

В серебристом конверте – еще один родственничек в семейке моего «сто-раз-на-дню».

– Ну и хорошо! Тогда счастливо, Эль! До завтра.

Я вскочила на ноги, бросив трубку, даже не ответив.

Пакет был объемистее и тяжелее всех предыдущих. Кроме конверта, о содержимом которого я уже догадалась: магнитный ключ от номера, визитная карточка и записка с приглашением, – там был еще футляр. Бархатный футляр такого же цвета, как тот, в котором лежало подаренное мне Дэвидом кольцо Гортензии, но более внушительный и изящный.

Я пересилила желание открыть его скорее и сначала развернула конверт. Магнитный ключ без номера и без названия комнаты с логотипом гостиницы «Отель де Шарм». Есть и записочка – тот же вкрадчивый почерк с округлыми аккуратными буковками, такому сразу можно довериться без опасений.

В десять часов вечера.

Наденьте свои лучшие украшения.

Никогда раньше он не был таким загадочным. Что касается указаний, то тут все ясно как день. Я легко догадалась, что от меня потребуется через несколько часов.

3 – ТЫ ЕМУ ОТДАШЬСЯ ПОД БЕССТЫДНЫМИ ВЗГЛЯДАМИ.

Единственное, что оказалось совершенно необычным на этот раз – футляр цвета южной ночи для драгоценностей. Я едва не вскрикнула в тот момент, когда его содержимое открылось моему взору. Внутри, на шелковой подушечке, сияло во всем своем великолепии самое восхитительное ожерелье, такое раньше мне никогда не доводилось видеть! Ему не было равных даже среди редких и очень дорогих вещей, выставляемых на продажу в витрине антикварной лавки «Нативель». Необычайной красоты крупные изумруды располагались в три ряда, на первый взгляд – примерно три десятка, разной величины, все оправлены в розовое золото с вкраплением бриллиантов, либо уложенных в ряд, либо собранных в медальоны по всей окружности. Не нужно быть экспертом, чтобы понять, что это сокровище – баснословный подарок и что он не имеет цены. Надо быть сумасшедшим, чтобы дарить такое, а особенно столь банальным образом: завернуть в картон, доверить небрежному курьеру и передать через секретаршу.

Онемев от восхищения, я не могла оторвать взгляд от сияющего ожерелья, которое являлось, видимо, чьей-то семейной реликвией, бог знает каким чудесным образом попавшей в мои руки.

В этот момент раздался звонок мобильника, такой примитивный и так беспощадно некстати.

– Привет, подруга, это – я.

Соня, разумеется.

– Привет! Как у тебя дела? Все нормально?

– Уф… Ты разве забыла? Мы обедали вместе не больше трех часов назад! Или я не права?

– Да, да, конечно. Прости. Я немного не в себе.

– Вижу. Впрочем, не ты одна.

– А с тобой-то что?

– Со мной – ничего… Ничего особенного. Просто после обеда, когда мы с тобой расстались, я возвращалась по улице Руа-де-Сисиль.

Адрес офиса нашего агентства «Ночные Красавицы».

– Ну и что?

– Помнишь, я тебе говорила, что заходила туда на днях, звонила, но мне не открыли? Так вот. В этот раз я позвонила и наткнулась на консьержку. Мы стали с ней трепаться о том о сем, и я наплела ей, что забыла наверху кое-какие свои вещи…

– Она впустила тебя?

– В том-то и дело! Я бы предпочла, чтобы она этого не делала.

– Почему?

– Потому что дела совсем плохи, моя птичка: там пусто! Никого и ничего не осталось! Ни Ребекки, ни ее картотеки. Ничего! Пустыня, если не считать мусорного ведра со старыми бумагами. Пустыня Гоби вместо нашей Сены.

Пока я ее слушала, у меня появилась мысль найти на своем навигаторе, на смартфоне, сайт агентства «Ночные Красавицы». Почти тут же пришел ответ на запрос: файл 404 не обнаружен. Все исчезло.

Когда я поведала ей новость, она упавшим голосом, запинаясь, потрясенно прошептала:

– Их больше нет! Ты только представь себе: хотелки больше не существуют!

Луи, судя по всему, придерживался другого мнения.

19

То, что для Сони стало катастрофой, для меня обернулось хорошей новостью, наилучшей, может быть, за последние несколько дней. «Ночные Красавицы» канули в вечность, сайт в Интернете, равно как и картотека с фотографиями, пропали безвозвратно. Таким образом, ни одного доказательства моего позорного занятия не осталось и в помине, разве что несколько компрометирующих фотографий, однако их легко мог кто-нибудь подделать из злого умысла, скомпоновав из разных кусочков. Любой мало-мальски опытный компьютерщик с помощью фотошопа сумел бы соединить мое лицо с чужим телом и сделать не только фиксированный снимок, но и киносюжет. Долг Ребекке, тяготивший меня все это время, тоже, надо думать, испарился, что можно считать побочным эффектом неожиданного исчезновения агентства «НК».

В результате практически ничего, что лежало тяжелым камнем на душе и могло бы послужить причиной разрыва с Дэвидом, больше не существовало. Как бы там ни было, я твердила себе, покидая башню Барле, что неожиданный поворот событий, благоприятный для меня, есть не что иное, как спасительный круг, ниспосланный мне наконец жестокой судьбой.

Засунув футляр с драгоценным ожерельем в сумочку, я решила, что, прежде чем вернуться домой, мне нужно сделать небольшой тур. Я вспомнила про плетку, подаренную Луи, – она пока так и лежала там, среди одежды, где я ее спрятала, – и про его хвалебные речи об экспертах из Друо. Их оценки порой нелицеприятны, но зато они самые опытные антиквары в Париже. Интуиция меня не подвела, в чем я убедилась, как только открыла дверь их конторы, расположенной как раз напротив современного здания, где располагался престижный антикварный салон.

Они приняли меня, как полагается, по одежке, но их предубеждение против моего пола, возраста и взбалмошного вида исчезло, стоило мне достать ожерелье. Один из них проявил себя более обходительным… и даже словоохотливым:

– Хм, эта вещь мне знакома. Одно из самых известных колье императрицы Евгении, супруги Наполеона III.

Значит, я не ошиблась в отношении его древнего происхождения, исторической ценности и цены. Но в тот же момент плешивый старикашка охладил мой энтузиазм, как только нацепил на свой красный нос очки с линзами в виде полумесяца:

– То, что вы принесли, всего лишь копия той же эпохи. Прекрасная техника, великолепная работа, в этом не сомневайтесь… Очень часто ювелиры по просьбе клиентов делали реплику меньшей стоимости. Таким образом, мадам могла носить на выход в свет более дешевый вариант, тогда как подлинник оставался дома, в безопасности, надежно спрятанный в сейфе.

– А как вы отличаете это колье от настоящего?

– О! Это достаточно просто. Смотрите: камни обработаны с меньшей тщательностью, грани не везде одинаковы, сами драгоценные камни не такие крупные по сравнению с настоящим колье, их оправа не такая глубокая и менее прочная, потому они легко могут вывалиться из нее от удара или… Короче говоря, тут целый комплекс тонкостей, но, поверьте мне, обмануться невозможно.

– А оригинал?

– Давно уже за пределами Франции, моя милая мадемуазель. Какое-то время он ходил по рукам королевских семей в Иране, а потом, вот уже лет тридцать, как осел у одного азиатского коллекционера, которого я хорошо знаю, он живет в Сеуле.

Эта занимательная болтовня, к сожалению, не дала ответа на тот вопрос, который меня по-настоящему интересовал.

– Вы абсолютно уверены, что колье принадлежало императрице Евгении?

Насколько я знала, в «Отеле де Шарм» не существовало комнаты с таким именем. И не без оснований: Евгения Мария Игнасия де Монтихо, маркиза Ардальская, маркиза де Мойя и графиня де Теба, императрица французов, супруга Наполеона III, не проявила себя как куртизанка в высоком смысле этого слова.

Я на ложном пути? Или ювелир ошибался?

– Формально – да, без сомнений. Все драгоценности такого рода благодаря нашей корпорации точно идентифицированы, инвентаризированы, и все, вплоть до мельчайших деталей, занесено в реестр. Евгения обладала одной из самых богатых коллекций драгоценностей своей эпохи. Но если речь идет именно об этом колье, то она – не единственная знатная женщина того времени, чью шею оно украшало.

Ну вот, наконец-то! Я замерла в ожидании бог знает какого знаменитого голливудского имени, готового сорваться с его губ.

– Маркиза Паива, бесспорно, самая известная среди его обладательниц.

– Паива… – задумчиво повторила я, пытаясь вспомнить, что могла о ней знать.

– Эстер Лахман, если быть точным, это – ее настоящее имя. Светская львица, она держала в Париже салон в эпоху Второй империи, самый знаменитый в те времена. Она первая выкупила у Евгении оригинал и, представьте себе, заплатила шестьсот тысяч франков! В те годы – колоссальная сумма!

– А где она жила в Париже? – продолжала я любопытствовать.

– В наши дни многие посещают ее бывший особняк на Елисейских Полях, подарок одного из любовников, Гвидо Хенкеля фон Доннерсмарка, двоюродного брата Бисмарка, там сейчас расположен известный в столице ресторан. Но гораздо дольше она прожила в доме на площади Сен-Жорж.

Мы же там были, я и Луи!

Весь остаток дня, вернувшись в особняк Дюшенуа, я размышляла о том, что мне стало известно. По просьбе Армана я сняла с пальца и отдала ему обручальное кольцо, чтобы он заказал новую гравировку: «Анабель и Дэвид, 18 июня 2009 года». В обмен управляющий протянул мне сложенную вчетверо записочку с перфорацией по левой стороне. Я тут же ее узнала. Чуть не выронив из рук кольцо, которое я собиралась доверить его заботам, я взяла записку и спросила дрожащим голосом:

– Когда вы ее нашли?

– Сразу после обеда. Где-то между двумя и тремя часами пополудни.

Именно в это время началось совещание у исполнительного директора, и Луи там был. Значит, не его рукой записочка подложена в почтовый ящик. Решился бы он доверить такого рода поручение сообщнику? Может быть, Исиаму? Его службе в «Отеле де Шарм» вряд ли бы это помешало, ведь гостиница находится совсем недалеко от улицы Тур-де-Дам. Он мог отпроситься на перерыв и быстро обернуться, сделав дело. Кто бы заметил маленького посыльного с индо-пакистанской внешностью в квартале, где число его соплеменников растет как на дрожжах?

Я стала осторожно разворачивать записку, стараясь разобраться с собственными чувствами. После двух дней гробового молчания, долгих двух дней эпистолярного затишья, я не могла представить себе, о чем пойдет речь, и еще меньше предвидела свою реакцию. Останусь ли я равнодушна? Или, наоборот, начну кипеть от страсти, как некоторое время назад на совещании в присутствии Луи? Станет ли автор письма терзать меня, пересказывая во всех подробностях вчерашний вечер, когда я ему практически отдалась на красном плюшевом диване?

Неожиданно комочек шерсти пронесся у меня перед носом как пуля, вырвав из рук листок. Это Фелисите носилась из угла в угол по комнате. С тех пор как я привезла ее сюда, она поочередно то хандрила, свернувшись калачиком в платяном шкафу на стопке моих пушистых мягких свитеров, то затевала шумные игры с мопсами Дэвида, Синусом и Косинусом, бегая сломя голову за ними или от них, отрываясь по полной. Ко всеобщему удовольствию, для игр они выбрали нашу спальню и носились там как угорелые, не обращая ни на кого внимания.

Задумав сбить со следа собак, кошка вскочила на подоконник, понимая, что ее здесь не догнать. Я хотела прикрыть окно, но Фелисите успела выскочить. Я увидела только ее хвост – кошка, совершив затяжной прыжок, перескочила на стену, отделяющую наш сад от владений мадемуазель Марс. Жалобное мяуканье, донесшееся до моих ушей, свидетельствовало, что бедняжка оказалась с той стороны стены, откуда выбраться самостоятельно уже была не в состоянии.

Спустя несколько минут я уже стояла у ворот особняка № 1 по улице Тур-де-Дам и звонила в домофон. Над воротами, выкрашенными в синий цвет, сохранилась старинная эмалированная табличка овальной формы:

Бюро путешествий для молодежи

Я долго трезвонила, пока наконец калитку не приоткрыл странный мужчина в рабочем комбинезоне, без тени вежливого участия на лице. Он явно был недоволен, видимо, я пришла не ко времени. Абсолютно лысый, крепкого телосложения, с челюстью вполлица, он походил на бейсболиста шестидесятых годов. Мужчина окинул меня холодным взглядом с ног до головы, даже не задержав внимание на груди, которая, между прочим, вздымалась от возбуждения.

– В чем дело?

– Здравствуйте, – запинаясь, пролепетала я. – Я ваша соседка из дома № 3. Мой кот запрыгнул в ваш сад.

– Хм… Ну и что?

– По-видимому, она не может сама выбраться с той стороны. Она до сих пор не вернулась.

«Мой кот», а потом «она» – смешно, но что делать? Я не решалась произносить «моя киска» на людях, тем более перед таким грубоватым незнакомцем. Мне почему-то было неловко. Я предпочитала допустить грамматическую оплошность, которая, впрочем, никогда и никого не вводила в заблуждение.

– Вы уверены?

– Да, я видела, как она прыгнула.

– О’кей, – пробурчал мужчина. – Сейчас посмотрю.

Я сделала шаг вперед, пытаясь вслед за ним пройти на территорию владения, но он закрыл калитку перед моим носом, ясно дав понять, что не собирается пускать меня внутрь.

Стоя перед калиткой, я уловила шум то ли стройки, то ли ремонта. Прошло, как мне показалось, достаточно времени, чтобы я могла прислушаться к тому, что там происходит. Наконец, мужчина вернулся, держа беглянку за шкирку, как кошка держит котят, когда переносит их с места на место.

– Это ваш? – спросил он, даже не пытаясь притвориться любезным.

– Да… огромное вам спасибо.

Как только я взяла Фелисите на руки, синяя калитка захлопнулась опять, ни тебе «пожалуйста», ни «до свидания». Как сказала бы Соня в таком случае: «не мужлан, но похож».

Когда я вернулась в спальню, записка лежала там же, где я ее уронила, когда эти трое затеяли возню между собой. Теперь-то уж я могла спокойно изучить ее содержание.

Что это? Дурная шутка? Или забывчивость? Как иначе объяснить то, что страница оказалась совершенно пуста? Я присела на краешек кровати, в задумчивости вглядываясь в глубину сада, где мопсы и Фелисите опять принялись резвиться от души. Очень скоро я поняла скрытый смысл бессодержательного послания. Раз мне доставили листок без текста, значит, предлагали сочинить его самой. Все эти похабные записочки, настырно обследующие закоулки моего либидо, имели одну лишь цель: заставить меня потянуться к перу и излить на бумаге суть своих вожделений.

Попискивание мобильника прервало ход моих мыслей. Пока я беседовала с супергалантным соседом по поводу освобождения Фелисите из плена, мама оставила мне сообщение. Вот такое очень длинное письмо:

Здравствуй, дорогая. Это мама. Надеюсь, что твой первый день на новой работе прошел хорошо. Впрочем, милая Эль, я и так была в этом уверена.

Да, это – мама, с ее бесконечной верой в меня.

У меня все нормально, но не слишком. Я все думаю об этом путешествии в США: а есть ли смысл? И потом, знаешь ли, мадам Чаппиус мне сказала, что Макс Фурестье входит в пятерку лучших больниц в нашем округе. Она прочитала об этом в своем журнале… В пятерку лучших! Это ведь не так плохо, правда? Там, за океаном, что они могут сделать лучше или больше для меня, чем здесь, у нас?

Ах, мама! Ох уж эта ее невыносимая соседка с пагубной привычкой смотреть на все сквозь призму своих малюсеньких очков, висящих на кончике носа. И все из-за невежества и скудости ума, а не от скромности или смирения. Разве моя мать не заслуживает большего?

Ах, вот еще что случилось сегодня хорошего: твой Дэвид опять меня балует. На этот раз – миндальное печенье и великолепные пионы. Так мило! Но скажи ему, чтобы он перестал, дорогая! Мне просто некуда ставить его подарки…

Мод, дорогая мама, она готова поверить в любую сказку, лишь бы я была в ней главной героиней!

Ну ладно, все! Я тебя крепко целую. И не звони мне сегодня. Я уверена, у тебя вечером будут дела поинтереснее.

Мне не хватало мужества, но я все-таки заставила себя. Пришлось несколько раз заново набирать номер, так как линия была занята, но, в конце концов, мама сняла трубку. Еще ни одного дня не проходило, чтобы я не позвонила ей. Так было принято до того, как она заболела, и тем более превратилось в своего рода ритуал уже после. Каждый день почти в одно время, где-то во второй половине дня, я набирала номер, выслушивала ее жалобы на Лору Чаппиус, а иногда посмеивалась над ее странностями. Мы рассказывали друг другу какие-то банальные вещи, вроде ничего особенного, но нам от этого становилось хорошо.

Прошел час. Облака за окном приобрели оранжевый оттенок. Я услыхала внизу, в прихожей, странный шум, не имеющий ничего общего с возней, которую иногда устраивали четвероногие обитатели дома. Арман, когда занимался хозяйством, делал все тихо, если не сказать украдкой, так что источником этой шумихи мог быть только один человек.

– Эль, дорогая! Это я!

Дэвид вернулся домой в шесть. Что-то в этой фразе мне самой показалось странным. Я подумала «домой», значит, по мере того как протекали дни, я мало-помалу привыкала считать эту тихую гавань, в высшей степени спокойную и изысканную, своим домом.

– Мы встретимся внизу?

В прихожей весело лаяли и радостно попискивали мопсы, устроив возню по поводу раннего прихода хозяина, их тоже удивил этот факт. Послышалось хлопанье открываемых и закрываемых дверок, видимо, Дэвид искал игрушку, чтобы дать собакам, или виски, чтобы выпить для поднятия настроения.

– Арман, вы здесь? – спросил он в пустоту. – Вы не присоединитесь к нам в гостиной?

Я первая спустилась в главную комнату, оформленную в неоантичном стиле. Она, в отличие от нашей спальни, кухни и помещений общего назначения, была воссоздана практически в полном соответствии с оригинальными представлениями эпохи, когда особняк был возведен. Все здесь отражало старину: мебель в стиле ампир, потолочные фризы с цветочным орнаментом, роспись на потолке в виде стайки райских птичек, а также кабинетный рояль, занимавший угол напротив выхода в сад.

Дэвид поцеловал меня в лоб, но мне показалось, что не так, как всегда, хотя поцелуй был не лишен нежности.

– Знаешь, а ты произвела на всех сильное впечатление!

– Неужели? – искренне удивилась я.

Он усмехнулся, давая понять, что его предчувствия в отношении моего успеха полностью подтвердились.

– Ну да! Люк и Альбана только о тебе и говорят. И даже Луи! Хотя, не скрою, поначалу он высказывал некоторую сдержанность по поводу твоего назначения, а теперь говорит, что был приятно удивлен, увидев, с какой уверенностью ты держишься во время совещания с Крисом и Филиппом. Думаю, что твой первый день был на редкость удачным!

День, когда Луи уничтожил меня. Когда лишний раз доказал, что я полностью в его власти. Если бы не новость об исчезновении агентства «Ночные Красавицы», я бы с полным основанием считала этот день наихудшим в своей молодой жизни. Я была бы уверена, что мой первый рабочий день на BTV станет сразу и последним.

– Арман! Заходите же!

Его присутствие угадывалось в просторной прихожей, где он был весело встречен ватагой домашних зверюшек, у которых там, по совпадению, тоже состоялось общее собрание. Управляющий не заставил себя ждать, вскоре в дверях появилось его круглое лицо. Его щеки и нос с красными прожилками плохо сочетались с почтенной белоснежной шевелюрой. Как зимой, так и летом он всегда одевался одинаково: темно-коричневые велюровые штаны, белая рубашка и вязаная кофта, застегнутая на все пуговицы, на ногах – мокасины из мягкой кожи.

– Вот почему я хотел, чтобы мы оба вернулись рано сегодня, – произнес Дэвид, обращаясь ко мне. – Арман нам сейчас вкратце расскажет о том, как идут приготовления.

– И, слава Богу, все пока складывается удачно, – продолжил его мысль управляющий своим теплым, глубоким голосом. – С чего начать, как ты хочешь?

Я немного удивилась, обратив внимание на то, что он называет Дэвида на «ты», тогда как мой жених упорно обращается к нему на «вы», как это принято между отцом и сыном у аристократов или в семьях буржуа знатного происхождения. Можно было ручаться, что после смерти Андре и Гортензии Арман заменил братьям Барле отца.

– Как хотите, вам виднее.

Арман достал из кармана жилета очки в роговой оправе, не торопясь, водрузил их на нос и уткнулся в свои записи, держа их близко-близко к груди, будто боялся, что кто-то раньше него откроет их тайну.

– Итак… Для начала прошу вас поблагодарить от моего имени мадемуазель Петрили. Я получил от нее копию удостоверения личности, а также необходимые документы с ее подписью.

– Замечательно!

Хоть раз в жизни Соня пригодилась для полезного дела, а то у нее в голове только проказы и распутство…

– Ваши документы, мадемуазель, находятся в мэрии. Мне с трудом удалось договориться, чтобы вас добавили к списку брачующихся в этот день. В самый разгар июня, за десять дней до отпуска, представьте себе, это было не так просто. Хорошо еще, что девятнадцатое число падает на четверг, а не на субботу. В противном случае мы бы пропали!

– В котором часу состоится церемония?

– В тринадцать ровно. Согласен, что это – не самый лучший вариант, но я предлагаю тебе угостить приглашенных бокалом вина сначала здесь, а потом уже отправиться в мэрию пешком. Легкая закуска поможет желудкам дождаться праздничного обеда.

– Очень хорошо! – откликнулся Дэвид, сияя от радости.

А я про себя подумала: как легко удается Арману разгонять облака, сгустившиеся над нашим союзом, пожалуй, это – хорошее предзнаменование. Благодаря ему все встает на свои места, в голове проясняется, а под ногами возникает твердая почва. Если не брать во внимание ухудшение состояния мамы, можно считать, что наша свадьба совершается под счастливой звездой. Все складывается к лучшему…

– Как ты думаешь, может, пора открыть Анабель наш секрет? – седовласый управляющий по-мальчишески хитро подмигнул моему будущему супругу, как заговорщику.

– Пора, вы правы! До намеченного дня не так много осталось.

Секрет? О чем идет речь? Я содрогнулась, представив себе, какие тайны могли связывать их обоих, но пришлось быстро взять себя в руки, чтобы мое лихорадочное волнение было воспринято ими как девичье нетерпеливое ожидание чуда.

– Ну, давайте же! – поторопила я Армана.

– Хорошо. Прежде всего хочу, чтобы вы знали: все, кого вы внесли в список приглашенных, ответили согласием.

«Даже Фред?» – мысленно удивилась я.

– Затем хочу попросить вас помочь составить план рассаживания гостей за столом. Когда две с половиной сотни человек соберутся в одном месте, поздно будет об этом думать.

Правильно ли я поняла? Он действительно говорил о двухстах пятидесяти приглашенных? Это много больше, чем в моей записной книжке.

– Но где же мы будем принимать такое количество людей? – воскликнула я в ужасе, обводя взглядом просторную гостиную, где при таком стечении народа стало бы тесно, как в метро в часы пик.

– Справедливое замечание. Именно для того, чтобы решить эту проблему, решено установить в саду два шатра. Стоит упомянуть также, что под навесом расположатся сцена, бар с крепкими напитками, разные развлечения для гостей. В связи с тем что планируется фейерверк, предусмотрена охрана. Конечно, будет многолюдно, но, посмотрите на план, я нарисовал, как все можно расположить, похоже, толкотни удастся избежать.

– А если пойдет дождь? – заволновался Дэвид.

– Я связался по твоим каналам с «Weather Channel». Они дали четкий прогноз: над Парижем с пятнадцатого по двадцатое июня не прольется и капли дождя. Эти гарантии от самого авторитетного в мире агентства прогнозов погоды. Их услугами пользуется НАСА, если я не ошибаюсь, запрашивая информацию перед запусками своих спутников.

Ох уж этот Арман, старый волшебник Мерлин, у него на все есть ответ! И как Дэвид умудрился уговорить его так стараться ради меня?

– А как обстоит дело с тем, о чем мы договаривались?

– Не волнуйтесь, она непременно придет. Она даже обещала, что примет участие в вашей передаче в прямом эфире, Эль. Дату вы назначите сами.

– Гениально! – восторженно воскликнул Дэвид с юношеским пылом.

– Ну, разумеется, по согласованию с ней и в зависимости от ее занятости и от графика посещения Франции, – поспешил добавить Арман.

Я вынуждена была сделать вид, что не понимаю, о ком идет речь, похоже, как раз этого от меня и ждали.

– А о чем вы договаривались? О ком, собственно, речь?

Вместо ответа Арман вытащил из-под кипы своих бумаг последний CD певицы, которая будет выступать в день нашей свадьбы прямо здесь, у нас дома: ярчайшая звезда последних трех десятилетий собственной персоной!

Не то чтобы я была в полном восторге от ее музыки, но кто бы на моем месте не обрадовался тому, что подобная знаменитость выступит перед гостями на свадьбе?

– Зато ее агент был тверд и непоколебим: ее выступление продлится час, не более.

– Это сколько? – спросил Дэвид, – Песен пятнадцать?

– Да, примерно. Время на бокал вина и пирожное – в качестве бонуса, и то, если она согласится остаться еще на четверть часа после своего выступления.

Я не могла опомниться. Мадонна, богиня поп-музыки, не просто заедет на пять минут, чтобы пожелать нам счастливых лет совместной жизни, она же еще целый час будет петь для нас!

Дэвид сиял от восторга:

– Спасибо вам за все, Арман!

– Не стоит благодарности.

– Теперь позвольте остаться наедине с Эль на пару минут. Нам нужно поговорить.

– Ну конечно!

Темный силуэт исчез в направлении кухни, оставив после себя легкий аромат невзыскательного одеколона.

Если Луи был способен заставить трепетать мое тело, даже не прикоснувшись ко мне, то Дэвид обладал волшебным даром несколькими словами устранять мои детские страхи: я ни минуты не сомневалась в том, что сотворенные Арманом чудеса стали результатом его, Дэвида, инструкций и наставлений. Рядом с ним я перестала быть маленькой скромной девочкой, брошенной своим отцом и воспитанной матерью в нужде. Я становилась такой, какой он хотел меня видеть, в том числе в глазах всех остальных, и его подчиненных тоже: компетентной, уверенной в себе, успешной. Я с ума сходила от счастья.

Но как бы обласкана со всех сторон я ни была, пораженная в самое сердце его вниманием и желанием меня удивить и порадовать, я все равно чувствовала себя скорее зрителем, чем непосредственным участником тех событий, что мы обсуждали с Арманом, мне казалось, что я, как и другие, просто гость, гость на собственной свадьбе. Мне оставалось оценить по достоинству работу, сделанную посторонним человеком, но от моего мнения практически ничего не зависело, от меня требовалось приложить столь мало усилий, что я бы не удивилась, если бы в конце концов избранницей Дэвида была назначена другая. Запертая в золотой клетке, я упрямо претендовала на право хотя бы выбрать цвет своего насеста, мне хотелось вставить словечко на предмет содержания собственной кормушки. Вся организация предстоящего события казалась мне чересчур правильной, даже какой-то вынужденной, и так мало похожей на поспешную свадьбу Дэвида и Авроры, происшедшую на волне их обоюдной страсти!

– Есть еще один сюрприз, который я приготовил тебе напоследок…

Что-нибудь вроде прыжка с парашютом с самолета в свадебном платье – прямо на лужайку особняка Дюшенуа, как когда-то Джонни Холлидей приземлился на центральный стадион в Париже?

– Ну, скажи, скажи, что же это? – жеманно настаивала я.

Наша свадьба в прямой трансляции по всем каналам BTV и по Евровидению?

– У меня не было возможности до сих пор поговорить с тобой об этом… Знаешь, мне не хотелось бы отправляться в свадебное путешествие не важно куда, лишь бы картинка соответствовала общепринятой, как на почтовых открытках.

Мечта о песчаных пляжах и лазурном море вмиг растаяла перед мысленным взором, правда, я не особо по этому поводу огорчилась. Я понимала, у нас вся жизнь впереди и в наличии необходимые средства, чтобы позволить себе такого рода прихоть тогда, когда будет желание. Однако я продолжала расспрашивать его притворно капризным тоном:

– Пусть так, но куда же мы поедем?

– На море… Но не на край света. Это здесь, рядом. Во Франции.

– Ты хочешь, чтобы я сама догадалась? Верно?

Мое невинное предложение, казалось, поставило его в затруднительное положение.

– Нет… Определенно, нет. Но я хочу, чтобы ты знала: это место дорого моему сердцу как никакое другое. Больше даже, чем родной дом. И я хочу, чтобы ты разделила его со мной.

– Хорошо, – согласилась я, улыбнувшись в знак полного доверия. – Но ты не хочешь мне говорить, где это, до того, как придет время? Или я ошибаюсь?

– Нет, ты права!

После этих слов он опять просиял и улыбнулся как кинозвезда.

Но я уже обдумывала следующий вопрос, который должен был стереть улыбку с его лица.

Берег моря… Настолько важное место, до такой степени значимое для него, что именно там он намеревался провести со мной первую брачную ночь… Паломничество к святыне, которое, как он, видимо, предполагал, окажет терапевтическое воздействие на его измученную душу благодаря нашей любви. Какое другое место он мог иметь в виду, если не скалистые камни бухты, где погибла Аврора?

Короче говоря, мои мысли и язык вышли из под контроля, и меня понесло:

– Скажи, то кольцо, что ты мне подарил…

– Я знаю, оно тебе мало. Арман сказал, что ты ему отдала кольцо с просьбой сделать его по размеру.

– Я не об этом… Ты говорил, кажется, что только твоя мать его носила? Не так ли?

Улыбка исчезла, черты лица напряглись и застыли, он посмотрел на меня невозмутимо и равнодушно, что совсем ему было не свойственно.

– Ответь, а ты раньше не надевал это кольцо на другой пальчик, до того как подарил мне?

– Кто тебе сказал такую глупость?

Теперь передо мной сидел другой человек, не похититель женских сердец, с бархатным голосом и галантными манерами, а хладнокровный делец, уверенный в себе бизнесмен, воротила большого бизнеса, четко рассчитывающий свою жизнь, как стоимость акций своих компаний на бирже.

– Кольцо, Дэвид, оно само все рассказало. Ведь вы поженились в 1988 году, ты и Аврора? Это правда?

Дэвид внезапно нахмурился, на лице появилась едкая гримаса. Как он стал похож в эту минуту на Луи! Куда подевались нежность и юношеское очарование? Мне показалось, что на моих глазах вылупляется уродливый гибрид двух братьев Барле.

– 1988 год, – настаивала я. – Это – последняя дата, выгравированная на внутренней стороне кольца.

– Ты несешь какую-то чушь!

Дэвид резко поднялся и пошел мне навстречу, расстояние между нами сокращалось с пугающей быстротой. Всего несколько шагов, и он встал передо мной, грозно подавшись корпусом вперед, сверкая глазами.

– Аврора Дельбар, – я достала свой главный козырь. – Она была твоей первой женой… Да или нет?

– Это Луи наболтал тебе всякий вздор?

Я ни слова не сказала, но он принял мое молчание как подтверждение своей догадки. На его лице изобразилась борьба, которую он вел сам с собой, чтобы взять себя в руки. С каждым вздохом ему удавалось все лучше овладеть эмоциями и взять под контроль нервы.

– Даже представить себе не могу, какую ерунду этот кретин мог тебе наплести, чтобы произвести впечатление… Впрочем, действительно, существовала некая Аврора Дельбар, с которой мы познакомились, когда нам еще не исполнилось двадцать. По всей вероятности, Луи тебе не сказал, что именно он был без ума от девушки. И хотел даже на ней жениться. К несчастью для них обоих, она без памяти влюбилась в меня.

– И к счастью для тебя?

– Нет, все не так просто.

В этот момент, воспользовавшись тем, что Дэвид стоял совсем близко, я неожиданно схватила его за левое запястье, а он не успел отдернуть руку. Я вцепилась изо всех сил в шелковую повязку. Его лицо исказила гримаса гнева. А может, он поморщился от боли?

– Скажи мне, Дэвид, разве не из-за Авроры ты повредил себе руку? Скажи правду!

Он пытался вырваться, но я крепко держалась за него, как за свое ускользающее счастье. Так моряк во время бури, когда его швыряет из стороны в сторону ураганный ветер, а морские волны величиной с дом накатывают со всех сторон, держится за спасительную шлюпку. Каждое резкое движение Дэвида, пытающегося оторвать меня от своей руки, обрушивалось на меня, как девятый вал.

– Отцепись! Мне больно!

– Скажи, Дэвид…

Неожиданная пощечина положила конец борьбе, я тут же выпустила добычу из рук. Далее последовала моментальная реакция, которая у всех женщин в такой ситуации всегда оказывается под рукой, а именно – слезы.

– Прости меня, Эль… Я…

Оскорбленная до глубины души, я вскочила на ноги, содрогаясь от рыданий и вскипавшего чувства гордости и собственного достоинства. Я прошипела хриплым голосом, который мне самой показался чужим:

– Уйди, отойди от меня, скотина!

Наверное, он понял, что любые попытки успокоить или удержать меня в эту минуту будут тщетными, так как я прошла через всю залу, не встретив препятствий, ничья рука не легла мне на плечо, чтобы утешить и приласкать. Я схватила сумочку с консольного столика и жилетку, что валялась в прихожей с тех пор, как я вернулась с работы.

Бросив взгляд назад, в гостиную, я заметила, что песок в песочных часах уже наполовину заполнил нижнюю чашу. Синус, Косинус и Фелисите сидели вокруг стеклянного резервуара, молчаливо наблюдая, как песок сыплется из верхней чаши вниз. Время от времени кто-то из них пытался лапой остановить непрерывную струйку. Я вдруг подумала, что так же, как и они, напрасно трачу усилия, чтобы удержать то, чему не суждено сбыться. Слишком быстро бежит песок, все происходит слишком быстро, включая события моей жизни.

20

Когда становишься взрослым и начинаешь прислушиваться к голосу своего тела, то не сразу понимаешь его сигналы, ошибочно принимая их порой за предательство с его стороны или за оскорбление. Но постепенно приходит понимание, и ты чувствуешь, как в тебе зарождается внутренняя уверенность, устраняющая сомнения и определяющая твои поступки. Творческий порыв, усиливающийся в одном направлении и слабеющий в другом. Энергия напряженных мышц или полное расслабление в зависимости от обстоятельств. Этим я хочу сказать, что не обязательно быть сверхчувствительной женщиной, чтобы ощутить идущие изнутри физические позывы, когда хочется драться, когда стоишь уже в боевой стойке. Что в данный момент жизненно важно – занять оборону или искать поддержки?

Не было и восьми вечера, когда я выскочила как ошпаренная из дома на улице Тур-де-Дам. Значит, прошло больше двух часов, пока я слонялась по городу, не испытывая ни малейшего желания присесть отдохнуть или промочить горло сладким «Монако». Напротив, я испытывала потребность сохранить в себе боевую решительность и непреклонность, во мне проснулся дух воина.

Вернись, прошу тебя! Нам обязательно надо поговорить. Спокойно, без нервов. Я люблю тебя.

На ходу, не останавливаясь, я стирала одну за другой все эсэмэски от Дэвида, не ответив ни на одну. Каждый раз, когда я нажимала на клавишу «удалить», мой гнев становился острее. Пусть шлет свои послания, сколько влезет, я не испытывала ни капли сомнений, твердо решив провести ночь в «Отеле де Шарм». Разумеется, чтобы его проучить, но не только. Еще в поисках странного ощущения успокоения, которое иногда наступает, когда покоряешься, и слабого чувства униженности, возникающего при этом.

Тем временем темп моих шагов постепенно замедлялся и в душе мало-помалу воцарялся относительный покой. В памяти всплыли прищуренные лукавые глаза Луи и темный взгляд сквозь опущенные ресницы, когда он произнес свое последнее слово на нашем совещании, предназначенное лишь для меня: «хотелки».

Я решилась на это чертово свидание не только ради того, чтобы отдаться ему, я хотела вырвать из его уст хоть какое-то подобие правды, столь важное для меня. Я не хотела подставлять одного брата ради другого, я ставила на карту саму себя. Если я расскажу ему версию Дэвида, что он ответит на это? История несчастной Авроры Дельбар была всего лишь грустной историей влюбленной девочки-подростка? Или очередным случаем в бесконечном соперничестве двух братьев? Но тогда почему Дэвид отказался отвечать на мой вопрос о его повязке на руке, да еще так разозлился?

Поглощенная своими мыслями, я кружила по кварталу с одной лишь целью: мне нужно было побыть на воздухе, чтобы стихла душившая меня ярость. К «Отелю де Шарм» я подошла уже немного успокоенная. Хотя нет, я была готова вцепиться в глотку любому, кто попадется мне на пути…

Например, месье Жаку с его омерзительно подобострастной улыбкой.

– Добрый вечер, Эль…

– Не знаю, чем вы там занимаетесь на пару с Луи Барле, – свирепо прорычала я, не дав ему времени закончить ритуальную церемонию, – но позвольте предупредить, что я не позволю запирать меня на ключ в ваших номерах! Только попробуйте сделать это еще раз, и я… я буду жаловаться! Поняли?

Сначала месье Жак отпрянул от неожиданности, но потом пришел в себя и, выпрямившись во весь рост, обрел всегдашнее спокойствие и изысканные манеры. С необычайно учтивой улыбочкой на устах он ответил, намеренно растягивая слова и расставляя нужные акценты:

– На что вы собираетесь жаловаться, милая Эль? Приставание к добропорядочным мужчинам? Проституция? Два-три постояльца отеля могли бы легко дать показания, что несколько раз вы предлагали им свои услуги в обмен на некоторую сумму наличных денег. Вы разве этого хотите, мадемуазель?

Даже сорвав с лица маску и дав понять, чем он тут занимается на самом деле, месье Жак не утратил ни капли своей легендарной галантности. Даже произнося угрозы, он оставался образцом любезности и обходительности, что все так ценили, особенно иностранные клиенты.

– Не говоря уж о том, что я мог бы легко запретить вам доступ в номера, – добавил месье Жак, полностью убежденный в том, что я полностью в его власти. – Хотя не думаю, что это соответствует вашим намерениям. Иначе вы не пришли бы сюда сегодня вечером согласно полученной вами инструкции в точно в назначенный час.

Таким образом, месье Жак дал мне понять, что ему известно абсолютно все об ухищрениях Луи, а также о моем намерении срочно с ним встретиться. Он также дал понять, что презирает мои истерики.

Я только-только собиралась заявить в ответ, что мне наплевать на его угрозы и что я смогу доказать полицейским и даже свидетельствовать перед более солидными людьми в суде, что все эти «номера, сдаваемые на ночь» не что иное, как обычная гостиница «под красным фонарем», как за моей спиной раздался чей-то жизнерадостный голос:

– Эль? Неужели это вы, Эль?

Я резко обернулась, нервы на пределе, молнии в глазах, готовая дать по морде любому, кто станет ко мне приставать, как вдруг узнала своего клиента, с которым я была неделю назад, того самого сорокалетнего спортсмена, неловкого и смешного, задававшего в постели идиотские вопросы типа «У тебя есть какие-то предпочтения, как нам следует расположиться?». Я-то тогда наивно полагала, что он будет у меня последним.

– Здравствуйте, – пролепетала я, запинаясь от удивления и сдерживаемого гнева.

Но больше всего меня поразило не его внезапное появление так некстати, а та дама, что висела у него на руке. Я тут же узнала грациозную мулатку, которая гордо увела у меня из-под носа Луи в день нашей первой с ним встречи в Галерее Соважа. Как и в тот раз, она прильнула идеальным телом к своему кавалеру, одарив меня взглядом, полным глубочайшего презрения.

Разве когда-нибудь она работала на агентство «Ночные Красавицы»? Сайт и картотека исчезли, и теперь у меня не было возможности проверить это. Но, думаю, физическое состояние и роскошный вид девицы вполне позволяли ей предлагать свои услуги непосредственно, не прибегая к чьей-либо помощи.

Мужчина смотрел на меня скорее удивленно, чем с вожделением. На мой взгляд, он слишком шумно демонстрировал свое изумление:

– Честное слово, у вас дар – быть одновременно в нескольких местах!

– Что?

– Послушайте, мог я вас видеть на площади Сен-Жорж всего пару минут назад?

Я действительно бесцельно слонялась по всему кварталу, ошалевшая от тоски, борясь со своими видениями, но там, кажется, не проходила.

– Да. Вполне возможно, – подтвердила я, чтобы не обижать его.

Я еле отвязалась от них, стараясь по мере сил сохранять вежливость, что, учитывая обстоятельства, было непросто. Попрощавшись, я направилась к лифту, где меня ожидал молодой лакей. Я очень расстроилась, заметив, что это не Исиам, мой нежный и застенчивый индус, а рыжий парень крепкого телосложения, с коротким носом и веснушками на здоровом лице.

– Номер Паивы, пожалуйста.

– Паива, – повторил лифтер. – Пятый этаж.

Все двери и стены здесь были выкрашены в серебристый цвет того же опалового с переливами оттенка, который Луи использовал для своих посланий. Из чего я сделала вывод, что этот этаж принадлежал ему, может быть, исключительно ему и никому другому, а значит, я отныне вступаю в его королевство.

Рыжий парень, не говоря ни слова, подвел меня к номеру и вставил магнитный ключ в щель валидатора. Массивная дверь медленно открылась, слегка поскрипывая на петлях, и перед моим взором предстал изысканнейший барочный декор. Это была самая красивая спальня, какую мне когда-либо приходилось здесь видеть.

Она представляла собой точную копию внутренних апартаментов маркизы, поражая с первого взгляда изобилием ценных отделочных материалов и декоративных украшений. Самым поразительным в этой комнате, без сомнения, был тщательно воссозданный кессонный потолок: инкрустированные затейливым орнаментом деревянные резные панели с позолотой, очерченные по форме разнообразных геометрических фигур: квадратов, овалов и ромбов, выпуклые границы которых местами рельефно выделялись так сильно, что свешивались вниз, напоминая сталактиты, заканчивающиеся точеными шишечками и желудями.

В каждом проеме стены – непременные огромные зеркала, обрамленные античными колоннами, к ним присоединялся камин, поддерживаемый элегантными бронзовыми кариатидами, расположенный, как ни странно, под окном. Неужели просто декоративный элемент?

Цветочный орнамент, украшающий обивку на стенах, в точности воспроизводил рисунок и цветовое решение на ковре, плотный и длинный ворс которого приглушал стук моих каблуков. Дело в том, что я, по глупости, выскочила из дома в вечерних туфлях, тех самых, что мне купила Ребекка для наряда номер 3. Все мои двенадцать сантиметров женской гордыни и дискомфорта при ходьбе. Каким бесконечно далеким показалось мне то время, когда мы с ней бегали по магазинам на Больших бульварах, чтобы купить подходящие шмотки…

Я не стала ждать указаний и скинула туфли, чтобы всей стопой ощутить мягкий шелковистый ворс изысканного и такого удобного полового покрытия. В своих самых лучших туалетах, включая ожерелье Евгении на шее, я оказалась на свой лад, но в полном соответствии с окружающей обстановкой. Я была здесь не случайным посетителем, я воплотилась в Паиву.

Я рискнула предположить, что в этом номере, в отличие от предыдущего, нет никаких современных устройств, замаскированных декором, но вдруг до меня донеслась приятная музыка, окружив со всех сторон, что означало: техническая аппаратура располагается за обшивкой стен. Я прислушалась. Мелодия, определенно, была мне знакома, но я не могла вспомнить ни названия песни, ни исполнителя.

– Это «Туннели» в исполнении Аркад Фаер.

Я вздрогнула, сердце от страха чуть не выпрыгнуло из груди. Я узнала этот голос, хоть и приглушенный барабанным боем ударников и замысловатыми руладами фортепиано, но такой знакомый. То был голос Луи, как я догадалась, испытав облегчение. Как ни странно, я была этому рада и, как ни старалась, не могла ни утаить это чувство, ни подавить его.

Со стороны входной двери послышался щелчок в замке, и я поняла, что в очередной раз стала пленницей.

Поборов оцепенение, я взяла себя в руки и сказала твердым голосом, обращаясь непосредственно к Луи (как будто он на самом деле стоял тут передо мной), чувствуя незнакомый прилив горячей крови, глухо пульсирующей в висках, в основании шеи и внизу живота.

– Вы не могли бы перестать играть эту комедию прямо сейчас?

– Комедию? Ах! Эротическую комедию, вы имеете в виду, в которой, кстати, вы прекрасно исполняете свою роль, Эль. Если хотите, могу показать вам вчерашнее представление, чтобы вы сами в этом убедились.

То, что он все снимал на видео, меня вовсе не удивило. Какое-нибудь простенькое приспособление типа скрытой за стеной или потолочной панелью видеокамеры.

Не пойму почему, но мне казалось, что вчера я развлекала себя эротическими забавами без какого-либо музыкального сопровождения. Разве что стоны и хриплое дыхание парочки актеров на экране служили соответствующим аккомпанементом, лучшей фонограммы для подобного занятия трудно себе представить…

– Подобрать хорошую музыку для занятий любовью не так-то просто, – продолжил он вещать откуда-то из-за кулис. – Некоторые посвящают этому всю жизнь. Я сам уже многие годы этим занимаюсь и далеко не всегда могу утверждать, что нашел наконец идеальную партитуру.

Мне стало совершенно ясно: если я хочу заставить Луи говорить, есть только один способ завлечь его на свою территорию, а для этого придется первое время играть по его правилам. Лишь в том случае, возможно, удастся повлиять на старшего Барле и заставить приоткрыть завесу тайны над его прошлым, и тогда, если повезет, мне достанутся хотя бы крохи правды, какими бы мизерными и обрывочными они ни были.

– А, по-вашему, какой она должна быть? Какая музыка, на ваш вкус, достойна считаться сексуальной? Любопытно…

Мой неожиданный интерес к теме, похоже, озадачил его, так как ответил он не сразу, но, тем не менее, сказал так:

– Медленный темп. Достаточно монотонный. Почти механический. Для большинства из нас повторение однообразных движений в одном и том же ритме, стимуляция одних и тех же зон приводит к блаженству. Выбранная музыка должна отражать эту регулярность и поощрять упорное желание доставить другому удовольствие.

– Хорошо! Мне бы хотелось поверить вам на слово, но приведите примеры! Не сомневаюсь, у вас их много.

– О! Для этого не обязательно быть меломаном. Некоторые образцы популярных классических произведений из нашего музыкального наследия почти открыто воспевают половой акт, если обращать внимание особенно на их темп. «Болеро» Равеля, к примеру, с его нарастающим крещендо и бурным извержением в финале – яркий тому пример.

Приведенный музыкальный фрагмент как гимн сексуальности говорил сам за себя.

– Есть и другие? – я продолжала любопытствовать. – Что-нибудь, что вы могли бы продемонстрировать прямо сейчас, здесь…

– Даже не знаю…

– Что-нибудь такое, что могло бы мне подойти, – провоцировала я. – Что-то в моем духе.

То, что я таким образом поставила его в затруднительное положение, не позволило мне одержать верх, но, по крайней мере, сравняло наши силы. Я почувствовала, что стала для него достойным партнером в игре, и мысль об этом переполнила меня радостью. Мне стало легче дышать.

До сих пор я не обращала особого внимания на постель, что странно само по себе, так как внушительное и массивное сооружение занимало в комнате видное место. Ее изголовье и ножки, искусно сделанные из резного дерева, включали мотивы с ангелочками, танцующими с лирами или арфами в руках.

Я заметила маску, небрежно брошенную поверх покрывала. Она не походила на белую простенькую модель, в которой вчера я видела двоих, занимающихся сексом перед камерой. Я бы сказала, что ее скорее можно было сравнить с венецианской карнавальной маской. Я вспомнила сюжет одного из немногих эротических фильмов, которые видела за свою жизнь под удобным предлогом расширения культурного кругозора: «Eyes wide shut» Стэнли Кубрика. Один из редких фильмов, кстати, входящий в пантеон кинематографических шедевров, который при определенном подборе кадров, доступных только моему воображению, был способен привести меня в возбужденное состояние. Перед мысленным взором мелькнул, как вспышка, кадр, где прекрасная обнаженная женщина в туфлях на высоченной шпильке, как у меня сегодня, лежит в тесной ячейке холодного морга, а Том Круз смотрит на нее ошеломленным взглядом, готовый прильнуть к посиневшим губам в последнем вечном поцелуе.

– Ну, вот, к примеру… – наконец отозвался Луи, занятый все это время, как я догадалась, выбором подходящего фрагмента.

Оглушительный грохот наполнил комнату одуряющим ритмом, и я содрогнулась от буйства ударной композиции, гулкое эхо которой отдавалось глубоко внутри живота: я знала эту группу, мне всегда нравились эти неистовые ребята…

– Карма Кома, – объявила я в свою очередь, – Массив Атак.

– Я смотрю, вы хорошо знаете классиков. Что само по себе удивительно для людей вашего возраста. Вам ведь было всего лет девять-десять, когда вышел этот альбом.

– Так это же здорово! Разве нет? Принадлежать к поколению, при котором они обрели известность.

Его выбор объяснялся не только отвязным ритмом. Текст этой песни содержал смысл, своего рода подтекст, который Луи не посмел выразить сам. Оглушающий звук в формате 3D и голос солиста легендарной группы из Бристоля вклинились в молчаливый диалог, давно установившийся между ним и мной:

You sure you to be with me

I’ve nothing to give?[13]

Между двумя куплетами заунывный звук флейты протяжно повторял монотонную музыкальную фразу. Под плавный ритм мои бедра непроизвольно пришли в движение в такт с музыкой, и я, сама не отдавая себе отчета, принялась раскачиваться из стороны в сторону, как многие делают на концертах рок-музыкантов. Вот в чем смысл этой и ей подобных композиций – ввести в транс. Разве не в том смысл и сексуальных отношений?

Но я не имела права расслабляться, чтобы в очередной раз не попасться в его хитроумно расставленные сети разврата и сексуальных извращений, хотя очевидно, что все эти ухищрения предназначались исключительно для меня. Я должна была взять себя в руки и вернуться к теме, которая привела меня сюда:

– А сколько лет сейчас могло быть Авроре?

– При чем здесь она? – сухо ответил он вопросом на вопрос, явно заняв оборонительную позицию.

– А Дэвид говорит, что именно вы были без ума от нее.

– Ерунда! Он ведь на ней женился, а не я. Это Дэвид…

Луи вдруг замолчал, словно его сознание разделилось надвое: одна половина была готова к откровенности, другая запрещала ей это делать.

– …Дэвид превратил свою жизнь в ад ради нее, – договорил он.

По крайней мере, Луи подтвердил тем самым, что его первый рассказ, где мой возлюбленный принес себя в жертву ради Авроры, был ближе к правде. А дальнейшее запирательство старшего Барле и нежелание обсуждать эту тему доказывали, что он играет со мной.

– Но вы… Вы ведь тоже любили ее, не так ли?

Ответа не последовало, но он сделал музыку громче. Настолько, что аккорды, впиваясь в стены, стали, казалось, дополнительным элементом интерьера, комната словно бы расширилась, потолок, стены и мебель сотрясались и дергались, как живые.

– Хорошо было бы задать этот вопрос тому Луи, пятнадцать-двадцать лет назад, – выкрутился он. – А сейчас я уже не тот, что я могу помнить?

Я ничего не слышала, кроме оглушающей музыки, которая становилась все громче, но я могла бы поклясться: в комнате что-то происходило, вокруг меня что-то двигалось. За спиной что-то шевелилось, однако стоило мне обернуться, как тут же все затихало. Я застыла на какое-то время, пытаясь понять, что происходит, потом подошла к глухой стене напротив кровати и обратила внимание на почти незаметное изменение ее поверхности, хотя, в чем оно заключалось, сразу не увидела. И только когда на стенах по всему периметру комнаты обнаружились маленькие отверстия, я поняла, что случилось: по меньшей мере два десятка смотровых глазков, потайных окошечек, замаскированных на деревянной обшивке, открылись, и за каждым был живой глаз, внимательно наблюдавший за тем, что творится в комнате.

– Снимайте одежду, Эль.

– Не думаете же вы, что я…

– Они вас уже ждут, – сухо прервал он меня.

В меня впились два десятка глаз, став подтверждением этих слов. Я вспомнила: «Ты ему отдашься под бесстыдными взглядами» – таким было предписание на сегодняшний вечер. Так вот что доставляет ему радость? Неужели он может кончить на расстоянии, дистанционно, так сказать? Даже не прикоснувшись к той, которую вожделеет?

Может статься, между Дэвидом и Луи заключено соглашение: то, что принадлежит одному, другой не имеет права трогать. Дэвид всегда был главным действующим лицом, пусть неловким и несовершенным, а Луи – ему вечно доставалась роль зрителя. Безобидный наблюдатель, мучимый потаенным желанием и эфемерной страстью. Сублимированное сексуальное влечение раздирало его плоть, пожирало ее изнутри. Не стала ли Аврора жертвой их сговора? А я? Возможно ли, что Дэвид знал о том, какую страшную игру затеял старший брат с его невестой, избрав в качестве орудия пытки случайные встречи и свидания по принуждению?

Правдивая история: когда наступала весна, мама сушила наше нижнее белье на улице, натянув веревку под навесом перед домом. Мне исполнилось лет пятнадцать-шестнадцать к тому времени, и мои формы уже приобрели вполне зрелые очертания. На веревке бесстыдно болтались на ветру мои панталоны и лифчики, но иногда они почему-то бесследно исчезали. Поначалу мы всю вину валили на «ветер-шалунишку» (как пел в свое время Брассенс), который похищал белье, принадлежавшее юной расцветающей девушке, и не трогал вещи зрелой женщины. Когда в очередной раз разборчивый порыв ветра прихватил мои трусики с кружавчиками, мы решили выследить воришку, наблюдая из окна в гостиной за веревкой с развешанными на ней ценными предметами женского туалета. Месяц прошел, прежде чем я разгадала загадку таинственных краж: я обнаружила, что наш сосед слева, одинокий старикан, разменявший уже шестой десяток, через окошечко своей ванной совершает кражу, подцепив на крючок длинной удочки легкую добычу, которая просто срывалась с прищепки для белья. Он быстро-быстро вертел катушку спиннинга и втаскивал ее к себе. Я даже подсмотрела, как старый развратник подносил мои трусики к носу и вдыхал аромат свежевыстиранного белья, довольный сам собой. В тот день мне было так стыдно, я чувствовала себя испачканной, поруганной, словно этот распутник прилип своим мерзким носом к моей киске, тогда еще девственной. Эта гнусная сцена возникала у меня перед глазами всякий раз, когда в последующие месяцы я предавалась ласкам сама с собой, будоража воображение. Достигнув желаемого эффекта, я прикладывала к влажной вагине свои трусики, чтобы промокнуть их, как будто для того, чтобы потом предложить его вниманию то, что он уже никогда не понюхает. Такая молодая и уже такая испорченная, даже трудно представить…

(Рукописные заметки от 10/06/2009, написано моей рукой.)

Между тем в интерьере комнаты произошло следующее удивительное изменение: под каждым потайным глазком образовалось еще одно отверстие, отбросив небольшой трап, не столько длинный, сколько широкий, как раз чтобы можно было просунуть руку, и оттуда потянулось сразу несколько рук: они охотились за мной.

– Вы видите, как они жаждут вас! Нет на свете ни одного мужчины, который бы не хотел обладать вами.

Похоже, Луи запустил музыкальный фрагмент сначала, навязчивая мелодия путала мои мысли. Он хотел выбить из меня сомнения, сломить сознание, подчинить тело с помощью любого средства, способного ослабить сопротивление, сделать меня покорной, безвольной, чтобы потом снять кожуру, как со спелого фрукта, и пробудить во мне желание.

– Вы прекрасны. Покажите нам это.

Я смотрела на протянутые ко мне пальцы со смешанным чувством страха и безумного возбуждения. Бродя из одного конца комнаты в другой, я была почти готова позволить им дотронуться до меня. Луи решил сыграть на этом и вкрадчиво, но настойчиво дал команду, вмиг рассеяв остатки моих сомнений:

– Докажите это самой себе!

Как марионетка, которую кто-то дергает за нужные ниточки, механическими неосознанными движениями я стала медленно снимать с себя одежду. Каждый жест мне давался с трудом. Продолжая внутренне противиться, но понимая, что борьба уже проиграна, я снимала одну за другой очередную деталь туалета, и она падала на пол, присоединяясь к другим. Наконец, я сняла трусики, и на мне, как единственное прикрытие наготы, осталось лишь ожерелье с изумрудами и бриллиантами. Обволакивающий голос Луи, становясь все громче, повелевал:

– Наденьте маску.

Эта сцена отчасти повторяла мою первую капитуляцию, два дня назад, здесь же, только двумя этажами выше, когда он заставил меня обнажиться перед зеркалами.

– Не бойтесь… Они вас не запятнают, не сделают больно. Они снимут покров… подействуют как откровение.

В конце концов я рискнула приблизиться к этим чужим, торчащим из стены рукам, которые стали трогать меня. Каждый раз, когда я чувствовала их пальцы на своей коже, я ощущала, что эта часть моего тела начинает жить собственной жизнью, независимо от меня, приобретая объем и структуру, ранее ей не свойственную. Я никогда раньше не подозревала, что у меня такие упругие ягодицы, такой круглый животик, такая плавная линия бедер. Незнакомая ладонь гладила мои груди, и я с удивлением обнаружила, что они стали тяжелые, необыкновенно красивые.

– Если бы вы видели, как они вас вожделеют!

«А вы? А ты разве не хочешь меня?» – безмолвно взывала моя вагина. Но я была уже не в состоянии что-либо говорить, переходя с закрытыми глазами от одной ласкающей меня руки к соседней. Я кружилась по комнате в бесконечном танце, еще и еще, нигде не задерживаясь надолго, лишь подстрекая алчность этих рук.

После нескольких туров я заметила, что некоторые пальцы стали вести себя смелее, пытаясь проникнуть между ягодицами, или схватить меня за волосики на лобке, или даже коварно проникнуть в щель между вспухшими губами, откуда уже текла влага, оставляя следы по внутренней стороне бедер.

– Продолжайте… Не останавливайтесь…

Чем дольше продолжался мой танец между их рук, под их пальцами, перед их глазами, тем больше я чувствовала, что мое тело обретает новое содержание. Я перестала существовать как Анабель, совокупность моих частей тела, плод моего сознания, я стала отныне их умноженным желанием, под их пальцами возникала моя новая кожа, новая плоть, новая сущность. Я существовала, потому что они меня жаждали. Луи не мог выразиться точнее…

Карма Кома, Ямайка, арома.

Да, аромат экстаза, этот дивный запах, сладкий и такой узнаваемый, указывающий на близкое блаженство, именно он витал в этих стенах. Я почувствовала его через тонкие перегородки.

Кармакома…

В самом деле, через перегородки или же…

Что произошло? Застыв посреди комнаты, я открыла глаза и увидела, что появился еще один ряд отверстий, расположенных на уровне чуть ниже талии. Один за другим из этих отверстий показывались пенисы: вялые и в состоянии сильной эрекции, короткие и длиннее, тонкие и крепкие и тяжелые, окруженные крайней плотью и без нее. Двадцать разных фаллосов, устремленных ко мне в надежде, что я их приласкаю, как только что была обласкана сама.

Я подходила в нерешительности то к одному, то к другому, сделав тур по комнате, потом прошлась в обратном направлении, слегка касаясь их пальцами, как делаешь иногда в пшеничном поле, размашистым движением проводя ладонью по зрелым колосьям, только ради удовольствия почувствовать, как они сгибаются, трепеща от нетерпения, а потом, когда рука перестает оказывать на них давление, вновь выпрямляются, занимая гордую позицию готовности номер один. Я заметила на кончике некоторых фаллосов блестящую капельку семенной жидкости, тогда я трогала пальцами этот сок и подносила к носу. Запах был такой сильный, такой приятный…

Но что я могла поделать со всем этим совокупным желанием? Кто я такая, чтобы ублажить их всех? Я – всего лишь я, Анабель. И я была готова удовлетворить желание только одного мужчины. Луи? Дэвида? Кого из них я желала больше, чем другого?

Ответить на этот вопрос могли бы только мои чувства, если бы я сумела отличить голос сердца от эмоций, связанных с предстоящим замужеством. Тем не менее, принимая парад стоящих передо мной в стойке фаллосов, я все меньше чувствовала себя способной сделать выбор, предпочесть одного другому. Луи этим добился только одного: вместо того чтобы овладеть моим телом, он позволил сомнениям завладеть моим сознанием.

Он не просто так собрал передо мной батальон пенисов, предоставив их в мое распоряжение, он хотел продемонстрировать мне огромное поле эротических возможностей. Но я, храня верность Дэвиду, тем не менее была вынуждена обречь их на бездействие.

Вдруг перестала звучать музыка. Распорядитель странной церемонии, должно быть, догадался, что я в замешательстве, потому что мягко, но решительно объявил:

– Вы можете одеваться, Эль.

Очевидно, это означало конец сеанса.

Так же, как и в прошлый раз, в двери раздался автоматический щелчок, сигнализируя о том, что замок открыт.

Все неизвестные за перегородкой тоже получили приказ, и разом исчезли в потайных окошечках фаллосы, руки, закрылись глазки. Один за другим поднялись трапики, но из последнего, прежде чем он закрылся, прямо на цветастый ковер выпал конверт.

Впопыхах надев кружевные трусики задом наперед, я бросилась к нему и подняла. Открыв конверт, я увидела пачку банкнот по сто евро и чуть не расплакалась от стыда… Потом, рассмотрев оставшиеся там бумаги, я поняла, для чего нужны деньги, и немного успокоилась. На мелованной бумаге был напечатан список книг, состоящий примерно из трех десятков названий, под заголовком «Для обязательного прочтения», К нему канцелярской скрепкой прикреплялась визитная карточка с адресом:

Ля Мюзардин

Книжный магазин эротической литературы в Париже

122, улица Шемэн-Вер, 75011, Париж

Вот так я получила от него домашнее задание.

21

10 июня, 2009 года

– На этот раз я не могу позволить себе отказаться… Мой старый ящик принимает только два канала, а на экране все время мелькают какие-то странные полосы.

Мама только что получила посылку с сюрпризом: телевизор последней модели, с плоским экраном, с изображением в формате 3D, обладающий сногсшибательным количеством функций, большинство из которых, как выяснилось, совершенно бесполезны в ограниченном пространстве ее гостиной.

– Но ты скажи Дэвиду, что все-таки это – слишком. Мы с ним даже ни разу не встретились, а он уже на много лет вперед обеспечил меня новогодними подарками!

– Ну что я могу поделать, мама. Это ведь Дэвид, он – такой! – ответила я жалобным голосом.

– Я же знаю, что долго не протяну…

– Тихо, тихо! Не надо так говорить! – пожурила я ее.

– …но в любом случае, это – не повод, чтобы гнаться за утраченным временем. Пусть даже у твоего Дэвида есть на это деньги.

Час назад двое посыльных, приложив неимоверные усилия, втиснули чудо-телевизор в ее маленький домик. Закончив подсоединение к сети, они тут же ретировались, оставив маму в полной растерянности, но довольную, хотя и слегка ошеломленную их нашествием и неожиданным подарком, стоившим бешеных денег.

– Ты хоть включала его или нет еще?

– Да, да… Я как раз смотрела сериал, когда ты позвонила. Знаешь, раньше мне казалось, что его транслируют непосредственно из Бразилии, а теперь у меня такое впечатление, что артисты разыгрывают сцены прямо у нас дома. Это так здорово!

После стольких лет скромной жизни и экономии на всем, когда каждый сантим, который мама могла бы потратить на себя, она, не задумываясь, расходовала на мои нужды, она имела полное право на детские радости. И, до некоторой степени, я не могла не радоваться, что Дэвид так поступает, так балует ее. Но – только до некоторой степени, я на этом настаиваю, потому что догадываюсь о причинах его безмерной расточительности.

Но на сей раз другая деталь заставила меня насторожиться.

– Мам, ты получила новый телевизор именно сегодня утром?

– Да, я же только что сказала тебе об этом. А почему ты спрашиваешь?

Вроде ничего особенного, однако интуиция мне подсказывала…

– А предыдущий подарок? Что это было?

– Ну, пионы и миндальное печенье. Ах! Какие же они были вкусные, кстати! Мы вчера все доели с этой старой каргой, Лорой Чаппиус. Знаешь, чем она теперь недовольна?

Но я уже не слушала, меня мало трогали выходки старушки Чаппиус. Надо было кое-что проверить. Пионы и миндальное печенье – сразу после ночи, которую я провела в номере Марии Бонапарт, забавы с механическим вибрирующим яйцом.

Напрашивалось еще одно сопоставление.

– Мам, а ты не помнишь, когда получила в подарок овсяное печенье?

– Дня два назад. А может, и три.

Два дня назад, уточнила я про себя, уже ни в чем не сомневаясь.

Овсяное печенье – его доставили в Нантерр на следующий день после первой мистической ночи, что я провела в «Отеле де Шарм».

– А в чем дело, Эль? Что тебя беспокоит, дорогая моя?

– Нет, мама, ничего особенного…

Всего лишь еще одна петля, затянутая им вокруг моей шеи. Еще одна невидимая нить, которой он связывал наши жизни без моего ведома и согласия. Случайного совпадения быть не могло: каждый раз после очередного приглашения в отель, где я должным образом исполняла предписание, он на следующий же день компенсировал мое усердие подарком, присланным Мод. Я выполняла команду, и он награждал меня кусочком сахара, как собачку, отправляя свои подношения по адресу, где мог уязвить всего больнее – в Нантерр, на улицу Риго, дом 29.

Пачка купюр по сто евро, доставшаяся мне накануне, жгла руки даже через сумочку. Это – не плата за мои услуги, это – гораздо хуже. Раз уж он имел средства, то запросто мог позволить себе купить не только мои прелести, но и жизнь целиком. Включая мое прошлое и больную раком мать. Что мы были в его глазах? Махонькое предприятие малого/среднего бизнеса, к тому же – на грани разорения, он мог легко его прикупить себе на забаву. Пусть его брат, король на бирже, ворочает деньгами, а Луи решил, что для него – именно я лучшее приобретение.

От этих мыслей у меня закружилась голова, и я прижала к уху мобильник, чтобы обрести равновесие.

– А, кстати, я должна тебе сказать что-то важное.

Уже пора. Я решила наконец поделиться с ней важной новостью. О семейной реликвии, которую сейчас подгоняют под размер моего пальчика. О приготовлениях поистине царской церемонии, которую Дэвид и Арман втайне от меня готовят к назначенному дню и от грандиозности которой у некоторых завистников дыхание замирает. Я расписывала ей в ярких красках предстоящее событие, исчерпав запас моих детских и девичьих грез, лишь бы она не догадалась, что сама-то я от этого не испытываю никакой радости. Я добавила к повествованию несколько сказочных историй про принцев и принцесс, без зазрения совести смешивая правду с вымыслом, чтобы нарисовать вполне правдоподобную картину: объяснение в любви и предложение руки и сердца ночью на лодке, подарки, которыми он и меня тоже засыпает, вплоть до того, что о дате предстоящего события, столь близкой и удачно выбранной, меня проинформировали только накануне вечером. Последняя и самая приятная новость.

Мод выслушала мой рассказ, не проронив ни слова, но я догадалась, что на том конце провода она заливается слезами.

– Мама, не плачь…

– Нет, нет, – пролепетала она, всхлипывая. – Ты права, это – глупо. Но я так счастлива… я так рада за тебя, доченька.

– Я понимаю… Но теперь тебе ясно, почему он засыпает тебя подарками?

Не спорю, это – неправильно: обманывать свою умирающую мать. Но имела ли я право испортить ей настроение, лишить ее радости? Могла ли я поведать маме другую историю, грустную и мрачную? Рассказать о том, как накануне вечером в прямом смысле пошла по рукам, не видя лиц своих соблазнителей? О том, что теперь я не знаю, чему верить, на что надеяться, кого любить… и кому отдать свое тело, в конце концов, чтобы достичь блаженства. Разве она смогла бы понять, а тем более принять ту опасную игру, которую затеял со мной Луи Барле? Как мы далеки от сказочных фей с их волшебными палочками! И еще дальше от счастливой судьбы, о которой мечтает любящая мать, рисуя в воображении будущее своей единственной дочери.

Счастливая судьба начинается так: я – невеста, наступает день свадьбы. Я, запершись в комнате для невест, плачу навзрыд. Мои свидетели напрасно пытаются меня урезонить, я упорно запрещаю им входить ко мне. Причина драмы – я не одета. Я абсолютно голая, так как свадебное платье испорчено. Кто-то разорвал его в клочья по причинам, мне неизвестным. Все пропало! Разве я могу появиться перед гостями в рваном платье? Один из друзей моего будущего супруга находит, тем не менее, слова, чтобы меня утешить. Ему я открываю дверь. Он обнимает меня за плечи и успокаивает. Потом хватает в объятия и кидает на пол. Я так безутешна в своем горе, что чувствую, что готова отдаться ему. Но он не торопится овладеть мной, он старательно мастурбирует, сидя на мне, и очень быстро, на его взгляд, даже слишком быстро, нескончаемый поток семенной жидкости извергается на мое тело. Из него выливается столько жидкости, что я вся покрываюсь ею с ног до головы. Она быстро высыхает прямо на коже и превращается в платье сероватого цвета. Я теперь одета в его сперму. Вот так он меня спас.

(Рукописные заметки от 10/06/2009, написано моей рукой.)

Со вчерашнего дня, с тех пор как Дэвид дал мне пощечину и наговорил много нехороших слов, мы больше не разговаривали. Обычный утренний отъезд в контору, хроническая недоступность по мобильному – все привело к тому, что взаимные обиды выросли между нами стеной.

– Здравствуйте, это офис Дэвида Барле. Как я могу вам помочь?

– Алло? Хлоя?

Она не узнала мой голос, видимо, по телефону он звучит не так уверенно.

– Да, я слушаю вас. Кто говорит?

– Хлоя, это – я, Эль.

– Эль…

Прилежная секретарша, видимо, срочно рылась в памяти, сбитая с толку моим двусмысленным уменьшительным именем.

– Анабель. Если хотите Эль Лоран.

– Ах! Эль! Простите меня. Просто я не ожидала услышать ваш голос по телефону. Что-то случилось?

Девять часов двадцать три минуты – сообщали ей часы на письменном столе, иначе говоря, я опоздала на работу уже почти на час, согласно рабочему расписанию, которое была обязана соблюдать.

– Да нет, просто я неважно себя чувствую.

– Что-то серьезное?

– Не думаю. Просто насморк, – я, не стесняясь, вешала ей лапшу на уши. – Не могли бы вы предупредить Дэвида и, главное, Альбану, что я не в силах сегодня прийти?

Второй день на работе – и уже у нее насморк! Если хоть один человек в этом заведении пока еще был настроен защитить мою задницу от пинка, ему следовало воспользоваться случаем, чтобы занести свое колено вместе со всеми остальными. Кто бы стал, развесив уши, слушать мои дурацкие отговорки? Не только мои новые коллеги не поверили бы мне, но и будущий супруг в первую очередь. Луи, возможно, счел бы мое отсутствие побегом, единственным способом, пришедшим мне в голову, чтобы уберечь себя от западни. Но мне было наплевать. Главное, что мне требовалось сейчас, – отстраниться, сделать передышку и разобраться в клубке запутанных отношений, которые складывались как-то нелепо и беспорядочно между мной и братьями Барле. Что бы они там ни говорили, их слова не могли пролить свет на происходящие и прошлые события. Я даже спрашивала себя: а если они сговорились, чтобы специально запутать меня, посеять в моей душе сомнения, неуверенность и страх?

Я осталась дома одна. Арман, поглощенный подготовкой к нашей свадьбе, что-то делал в саду, он мне не мешал. У меня было полно времени, чтобы обойти все комнаты и заглянуть во все закоулки большого дома, а раньше мне и в голову не приходило этим заняться. С тех пор как я сюда перебралась, большую часть времени я проводила в спальне, в примыкающей к ней ванной комнате, редко – в гостиной, еще реже заходила на кухню. Вот только теперь, благодаря тщательному осмотру своего нового жилища, я ощутила настоящий масштаб, простор и красоту этого здания, построенного по проекту архитектора Константина, того самого, который нарисовал план и обозначил контуры района, получившего название Новых Афин.

Апартаменты мадемуазель Дюшенуа в давние времена состояли из двух комнат – ее спальни, где сейчас размещалась и наша, и будуара, где был обустроен домашний кабинет Дэвида. Рядом находилось еще одно помещение, куда я как-то сунула нос, но дверь оказалась закрыта, потом я узнала, что эта комната всегда заперта на ключ. Ключ… Слово всплыло у меня в мозгу, напомнив недавние события. Этот трухлявый, старый, тяжелый, с зазубринами ключ, выкованный, что совершенно очевидно, несколько веков тому назад, приложенный Луи к первому посланию… А что, если он откроет мне дверь к секретам Дэвида?

Я нашла в сумочке ключ и уже была готова вставить его в замочную скважину, но остановилась. Уверена ли я в том, что мне на самом деле хочется приоткрыть завесу над прошлым, в которое меня никто не собирался посвящать и к которому я не имею никакого отношения? Что я узнаю? Надо ли мне это? Дэвид, как каждый из нас, как и я с моим воображаемым папашей, разве не имел права на невмешательство в свое прошлое посторонних лиц, право на забвение? Неужели в благодарность за его благодеяния я не должна подарить ему любовь безо всяких подозрений и условий?

Но искушение было слишком велико. Я попробовала, не испытав при этом угрызений совести, вставить округлый наконечник в темное и глубокое отверстие

– Дура я все-таки… – сказала я вслух самой себе.

…И, кроме этого, слишком наивная. Я всерьез надеялась, что дело можно так просто решить. Ключ и замок совершенно не подходили друг к другу. Невозможно было впихнуть его внутрь, тем более повернуть в скважине. Делать нечего.

В оставшейся части здания я не нашла ничего интересного. Я осмотрела мебель в помещениях, в большинстве своем – восхитительные предметы в стиле эпохи Реставрации, прекрасно гармонирующие с внутренним убранством, особенно в гостиной и столовой. Кое-где мне попадались стопки бумаг, совершенно для меня ничего не значащих, вырезки из газет и брошюр, кипы журналов. Большинство из них имели отношение к деятельности группы Барле, одни были разбросаны кое-как, другие лежали аккуратными стопками. На обложке многих экономических журналов разных лет красовались фотографии Дэвида… Они год за годом, десятилетие за десятилетием воссоздавали этапы его карьеры. Казалось, что мне показывают давнишний телесериал «Искренне ваш», прошедший красной нитью через мое далекое детство.

Я, не торопясь, пролистала несколько толстых подборок, содержащих наиболее значительные статьи о Дэвиде. Нашла и с грустью в сердце перечитала ту статью в «Монд», которую увидела у пассажира в электричке три месяца назад. Не верилось, что теперь моя жизнь и жизнь этого человека на фотографии в передовице связаны так тесно…

Я прилегла на диванчик в гостиной, прихватив с собой Фелисите. Она свернулась калачиком у меня на животе, расслабилась и уснула, утомленная, после брутальных игр с Синусом и Косинусом. Я же погрузилась в размышления, но мысли путались и не складывались в одну ясную картину. Поглаживая кошечку по мягкой, как шелк, тигровой нежной шерстке, я пыталась найти ниточку, потянув за которую можно было бы разгадать китайскую головоломку. Опять вспомнился усатый профессор, читавший нам в университете лекции по журналистике, и его толковые советы умудренного опытом старого писаки: даже в случае открытого противостояния ни одно событие не должно рассматриваться с точки зрения либо одного, либо другого участника конфликта. «Только в Библии и в голливудских фильмах можно увидеть с одной стороны Добро, чистое, незапятнанное, лишенное недостатков и безукоризненно правильное, а с другой – Зло в окружении грехов, порока и несовершенства. Увы, в реальности никогда не встретишь Каина и Авеля, Люка Скайвокера и Дарка Вадора. В действительности все всегда перемешано и запутано. Ваша задача как журналиста распутать этот клубок противоречий. А как? Надо потянуть за любую ниточку и продемонстрировать это общественному мнению. И ни в коем случае не обвинять только одну сторону, подтасовывая факты, нельзя давать волю фантазии, если вам не хватает подлинных свидетельств. Запомните, вы никогда не найдете первопричины. Есть только видимая точка в длинной цепи причинно-следственных отношений. Ваше дело – найти эту точку и объяснить, почему вы выбрали именно ее. Вот в чем заключается ваша позиция, которую вы изложите в репортаже или статье». К моему большому огорчению, месье Шикарные Усы был тысячу раз прав.

Однако мне все стало бы гораздо понятнее, если бы Луи ограничился тем, что рассказывал мне небылицы и играл бы со мной, как с механической игрушкой. Если бы он не заводил меня, не заставлял испытывать влечение и блаженство. Все было бы проще, если бы Дэвид держал себя в руках крепче, чем он держит свои секреты.

Напрасно я пыталась сохранить хладнокровие, все бурлило во мне. Мое спокойствие – всего лишь видимость. Временное бездействие, которое я себе позволила, не что иное, как уход в себя, и это, я знала, не могло длиться долго.

Я взяла сумочку и нашла там бумаги, переданные мне накануне вечером в номере Паивы. Я внимательно изучила список, составленный для меня Луи. Пусть даже я вспомнила кое-какие названия перечисленных там книг, но точно знаю, что я их не читала – надо признать, моя эротическая культура была ниже плинтуса. Самые знакомые из произведений оказались мне известны исключительно благодаря снятым на их основе фильмам:

1. Тайные женщины, Ания Оз

2. Горькая луна, Паскаль Брукнер

3. Любовник леди Чаттерлей, Дэвид Герберт Лоуренс

4. Одиннадцать тысяч розог, Гийом Аполлинер

5. Нексус, Генри Миллер

6. История О, Полина Реаж

7. Философия в будуаре, Маркиз де Сад

8. Эммануэль, Эммануэль Арсан

9. Дельта Венеры, Анаис Нин

10. Фани Хилл, Джон Клеланд

11. Случай Портного, Филипп Рот

12. Воспоминания трусиков, Айме Дюбуа-Джоли

13. Ирэна и ее пиписька, Луи Арагон

14. Автопортрет в состоянии эрекции, Гийом Фабер

15. История Глаза, Жорж Батай

16. Бумажная женщина, Франсуаза Рэй

17. Мясник, Алина Рейес

18. Любовник, Маргарита Дюра

19. Механизм женщин, Луи Каляферт

20. Ярмарка свиней, Эспарбек

21. Черная тетрадь, Жоэ Буске

22. Несколько жизней Лулу, Альмудена Гранд

23. Сексуальная жизнь Катерины М., Катрин Миле

24. Горизонтальный словарь, Жан-Люк Форнели

25. Механический эрос, Пьер Буржад

26. Мужское достоинство, Флоранс Энюэль

27. Поцелуй меня, Вирджиния Деспентес

28. История обыкновенного безумия, Шарль Буковски

29. Моя тайная жизнь, Анонимный автор

30. Моя капитуляция, Тони Бентли

За что ни возьмись, «Поцелуй меня» или «Воспоминания трусиков», что-то я плохо представляла, как читаю большинство из этих книг в присутствии Дэвида или, еще того хуже, где-нибудь в публичном месте, в метро, например.

Я не чувствовала себя готовой и не знаю, почувствую ли когда-либо, и даже не уверена, что это мне нужно – показать всему миру эту сторону моей натуры. Хотя желание уже появилось, неотвратимо укореняясь внутри меня.

Опираясь на собственные познания в этой области, пусть весьма скромные, я не заметила логики при составлении данного списка литературы для чтения: если брать за основу хронологическую последовательность, то трудно объяснить переход от маркиза де Сада сразу к Филиппу Роту, не прослеживались и лингвистические основания, и даже эротические – легкие романтические произведения соседствовали с самыми крутыми. Можно ли было доверять этому списку, покупать и читать книги одну за другой, начиная с первой? Хотя очевидно, что произведения были подобраны с умом и рассчитаны именно на меня.

Что же в итоге: плотская любовь – та, что с корнем выдирает нас из обычной жизни, уносит к облакам, заставляет все забыть, – никогда не сводится только к сексу, не ограничивается физическим сближением двух тел на короткое время. То, что действительно восхищает и окрыляет нас, – это плод нашего воображения, результат сомнений, поиска ответов на вопросы и надежд, обращенных к неведомому миру. Предаваясь мечтаниям, каждый воображает себе, что он первый водружает знамя на планете, где до него не ступала нога человека. Конечно, это не более чем наша фантазия, но ведь нам всем так хочется воспарить, и, если мечта так прекрасна, попробуйте только забрать ее у нас – мы все равно вернем ее себе! Простое дело для моей киски, но огромное усилие для той жизни, о которой я мечтаю.

Сексуальное влечение зарождается где-то внизу живота, в глубине утробы и между ягодицами, однако еще больше расцветает и обретает силу на уровне рассудочной деятельности и в мыслях, скрытых в подсознании. Только так, осмысливая, рассуждая и предоставляя свою телесную оболочку ласкам, мы взамен получаем способность дойти до высшей ступени блаженства, здесь и сейчас.

(Рукописные заметки от 10/06/2009, написано моей рукой.)

Как и вчера, входная дверь скрипнула необычно рано, и тревога, пришедшая бог знает откуда и постепенно овладевшая моим сознанием, вмиг устремилась прочь к отвесным берегам небытия. О! Сколько волнующе радостного в его обычных словах!

– Эль, ты здесь?

Голос Дэвида звучал как колокольчик, весело, звонко, почти игриво. Он и думать забыл о нашей вчерашней ссоре, словно речь шла о пустяковой размолвке, которой в хорошем настроении легко можно было бы не придавать значения.

– Я в гостиной, – ответила я сухо.

Дэвид тут же возник на пороге, весь сияющий и оживленный более чем всегда. Он держал в охапке чехол для одежды, из-за которого его почти не было видно. Только безмятежная улыбка парила над грудой розовой упаковочной бумаги. Глядя на изящную упаковку и невероятные размеры содержимого, я интуитивно догадалась, что в руках у Дэвида не мужской костюм.

– Та-да-да-да-а-а! – трубил мой любимый по-ребячески задорно.

Если бы сотня его сотрудников, эти скучные месье из экономического отдела, или самые близкие деловые партнеры из финансового мира могли бы видеть его в таком состоянии, акции группы Барле на бирже за секунду потеряли бы не меньше двенадцати пунктов.

– Что это?

В тот момент, когда Дэвид вошел в комнату, я решила притвориться спокойной и готовой к примирению. Точно так же и с Луи – я получила от него хоть какое-то признание только ценой жертвы с моей стороны, и из Дэвида я не смогу вытянуть правды, не согласившись сыграть то, что он ожидал от меня.

– Твое платье!

– Мое платье?

Я, как и полагается, изобразила удивленную улыбку.

– Ну, если честно… Это свадебное платье мамы. Оно мне недавно бросилось в глаза, и я был поражен, насколько ваши размеры совпадают! У нее в молодости была точно такая фигура! Пришлось кое-что переделать, но это – пустяки, и – вот оно!

Как бы не вцепиться ему в глотку. И удержаться от вопроса, не повторило ли это платье судьбу кольца, которое Дэвид мне подарил: оно принадлежало, как оказалось, не только его матери, но и той, другой. Его первой жене. Той, что умерла.

– Но, милый, – ворковала я, не подая виду, – знаешь правило? Ты не должен видеть свадебное платье до назначенного дня.

– А кто сказал, что я его видел?

На лице Дэвида изобразилось гордое победоносное выражение, привычное для него с юношеских лет, когда он выигрывал у своего соперника партию в теннис.

– А как же? Я подумала, что иначе и быть не могло.

– Ты неправильно подумала, мадам Барле. С тех пор как я взял его в руки, оно не покидало непрозрачный чехол. Никто его не видел, за исключением портнихи, разумеется, но я не стоял у нее за спиной и не подглядывал!

– А свадьба родителей? Ты ведь видел их фото?

– Они пожелтели от старости, на них ничего нельзя разобрать…

Дэвид так умилительно, так трогательно смотрел на меня! Могла ли я отвергнуть столь искренний и щедрый дар, сделанный от души во имя примирения? Мои сомнения, если они и были, исчезли в тот же миг, как только я достала платье из чехла.

Взяв с Дэвида слово не подглядывать, я закрылась в столовой, чтобы рассмотреть платье. Никогда я не видела ничего подобного – изумительное с точки зрения и фасона, и тонкости швейной работы.

– Оно… Оно просто сказочное!

– Это от Скьяпарелли, – крикнул Дэвид из соседней комнаты. – Эльза Скьяпарелли в те годы была уже в солидном возрасте, но сделала эскиз платья специально по маминому заказу. Это уникальная вещь, ты же видишь!

Именно – уникальная. Это определение подходило как нельзя лучше к роскошному образцу швейного искусства, в котором ни единая деталь отделки, ни малейшее украшение, ни, тем более, общий внешний вид не выдавали почтенного возраста. В отличие, между прочим, от современных свадебных нарядов, словно сшитых из занавесок, в большинстве своем состоящих из нагромождения складочек и пышных бантов из жесткого тюля и колючего газа, присыпанных вышитым узором и отвратительно воздушных.

Я была просто в восторге! Хватило бы двух слов, чтобы выразить мои чувства, и я тихо сказала:

– Настоящее платье,… Самое настоящее…

– Что ты там говоришь?

– Я говорю, что сейчас его примерю.

– Конечно, дорогая! Примерь! Я для этого и принес. Вдруг надо еще кое-что подправить.

Но в этом не было необходимости. Я почти не ощущала прикосновения тончайшего шелка жемчужного цвета на коже. Модель удивительным образом нежно облегала бедра, талию, грудь и даже попку, на мой взгляд, слишком полную, обычно она с трудом влезала в готовую одежду… Каждая деталь моего тела нашла свое место и идеальным образом совпала с фасоном платья, словно я была не я, а творение талантливого скульптора. Мой торс вписался в лиф как родной, простой V-образный вырез облегал грудь и в меру подчеркивал плавность линий, зауженная талия затем расширялась к бедрам, и ниже платье спускалось колоколом в три яруса до пола, самую чуточку приподнимаясь над мысочками, чтобы ступать спокойно и вальсировать, не боясь зацепить подол. Две половинки каждого яруса, встречаясь впереди, были украшены в месте соединения розочкой, в сердцевине которой виднелись маленькие бриллианты, как тычинки в цветке, что придавало всему ансамблю шик и блеск.

– Ну как?

– Просто потрясающе!

Словно неведомый кавалер пригласил меня на вальс, и я закружилась в танце, оказавшись, в конце концов, перед большим зеркалом в столовой. Вроде я знала ту женщину, чье отражение мне улыбалось, но в то же время чудилось, будто я вижу другую. Я была абсолютно уверена, что за последние недели ни потеряла, ни набрала ни грамма веса, но что-то в Эль, то есть во мне, кардинально изменилось. Я расцвела и похорошела. Даже цвет лица стал ровнее и ярче. Веснушки, рассыпанные по всему лицу, что никогда мне особо не нравилось, вдруг показались мне очень кстати, более того, они украшали лицо, делая его очаровательным и женственным. Две-три из них, примостившись на губе, расцвели, как бутончики на теплой и влажной земле.

Значит, все – правда: сладострастные, пылкие взгляды действительно способствуют нашему совершенствованию, воодушевляют, придают лоск достоинствам, всему, что есть в нас прекрасного. Вчерашние мои анонимные зрители своим восхищением и вожделением разрушили прилепившуюся ко мне подростковую оболочку, в которой спала моя женская сущность. Я сбросила в «Отеле де Шарм» старую кожу и вышла обновленная, отныне согласившись с тем, что могу восхищать и быть желанной. Больше эта мысль не казалась мне дикой и неуместной.

Хорошо, что я не забыла закрыть дверь в столовую на замок, пока примеряла платье, ведь Дэвид в соседней комнате сгорал от нетерпения. И вот я решила, что настал подходящий момент, чтобы сбросить маску послушания и покорности.

– Скажи мне честно: она, по крайней мере, никогда не надевала это платье?

– Кто? О ком ты говоришь? – спросил он раздраженно.

Я продолжала настаивать самым вкрадчивым и ласковым голосом, какой только могла изобразить:

– Аврора… Она его не надевала?

– Нет! Как ей это могло прийти в голову?

Он говорил неправду. Я почувствовала это по легкому беспокойству и неуверенности в голосе. Он попытался сменить тему, но слишком резко, как бы желая скорей стряхнуть с дерева испорченный плод.

– Мне можно войти?

– Нет… По крайней мере, до тех пор, пока ты не ответишь на мои вопросы.

– Эль, – взмолился он жалобно. – Я уже рассказал тебе обо всем, что там было: банальный любовный треугольник. Луи любит Аврору, которая любит Дэвида… который ее не любит. Все, точка. К этому больше нечего добавить.

Я притворилась, что поверила его выдумке, хотя ни минуты не сомневалась, что он врет. Помолчав, я вернулась к важному для меня расследованию:

– Скажи, а почему Аврора впала в депрессию?

– Это была не депрессия. Она уже была больна, когда мы с Луи с ней познакомились.

– Тогда почему Аврора бросилась в бушующее море, если не с горя?

– Не знаю. Никто не знает, что там на самом деле произошло. Даже Луи. Хотя он первым оказался на берегу в ту ночь.

– Он хотел ее спасти?

Луи рассказывал мне другое. Именно Дэвиду он отвел роль отважного рыцаря, бросившегося за Авророй в бушующие волны. Но зачем?

– Да, именно так. Но он ничего не смог сделать. Кроме того, еще и сломал себе ногу в скалах. После этого Луи долго лечился, но первое время мы боялись, что он вообще не сможет ходить.

– Это – вся история?

– Да, – сразу согласился он, вновь обретя уверенность в голосе. – Если не считать формального расследования, полиция, в принципе, справилась довольно быстро.

– Почему «в принципе»? – не унималась я.

– Потому что Луи на допросах вел себя как-то странно, давал противоречивые показания.

– Но его ведь не задержали, правда?

– Нет… Полицейские пришли к выводу, что это был несчастный случай.

Я слышала его голос где-то совсем рядом, наверное, Дэвид подсматривал в замочную скважину и намеревался войти в комнату.

– А ты… что ты об этом думаешь?

Он не торопился с ответом, потом минуты через две произнес очень серьезно:

– Зная коварный характер Луи, скажу тебе, что мне приходили в голову иногда нехорошие мысли.

– Например?

– Так, разные глупости…

– Ты же знаешь, что, пока не ответишь, сюда не войдешь!

– Страшно подумать, но он мог столкнуть ее с обрыва, вот! – выпалил Дэвид на одном дыхании. – Они с Авророй знали эти места наизусть. По правде говоря, очень странно, что Аврора не смогла выбраться на берег сама, что бы там не случилось… Даже в плохую погоду.

– Ты думаешь, он способен на такое?

– Нет, я не знаю… Не думаю, что можно заранее предсказать, на что способен злобный человек в состоянии отчаяния.

В этом, по крайней мере, он был прав, но меня трудно ввести в заблуждение. В его версии я усмотрела пробелы и недомолвки: а что случилось с его рукой? Почему он молчит об этом?

Но я старалась осторожно обходить стороной тему, спровоцировавшую накануне вечером нашу размолвку. Он и так уже многое мне поведал об этой истории, наверное, больше, чем кому-либо.

Пока мы так разговаривали через дверь, я сняла платье, оставшись в одной комбинации, и осторожно упаковала его в чехол. Потом спросила:

– Ты казнишь себя за это? Да?

– Да… кажется, да. Но все осталось в прошлом, пора забыть…

Он силился убедить себя в этом. Хотел ли Дэвид запереть чувство вины и маячивший за спиной призрак под надгробной плитой забвения?

Он тихонько постучал и навалился на дверь с той стороны, но я уже открыла замок. Дэвид вошел и увидел меня, впрочем, не в первый раз, в нижнем белье…

…Хотя в этой комнате – впервые. Ее интерьер, оформленный под старину, в большей степени подходил для проведения долгих вечеров в разговорах у камина и не располагал к проявлению бурных чувств с жаркими объятиями и томными вздохами.

Дэвид вошел, и как-то так получилось, что он невольно прильнул ко мне. Я даже не успела понять, он сделал это, потому что нуждался в утешении или хотел просто сделать себе приятное. Дэвид обнял меня и стоял, не двигаясь, уткнувшись носом мне в шею. Можно было подумать, что обиженный ребенок прижался к маме в поисках утешения.

Я медленно провела рукой по его волосам, нежно обняла за шею. На мой взгляд, этот жест – скорее ободряющий, чем вызывающий сексуальное чувство, но он понял его как намек к продолжению. Дэвид погладил меня по спине, потом его ладонь спустилась ниже, к тому волнующему месту, где возникают два холмика ягодиц. Почувствовав там его прикосновение, моя спина рефлекторно напряглась, и он, разумеется, воспринял это как поощрение к действию. Мы не занимались любовью с тех пор, как я две ночи подряд сбегала от него в «Отель де Шарм».

Какая именно часть новой Анабель, той женщины, которую я только что обнаружила в зеркале, все еще принадлежала Дэвиду?

– Мы ведь не освятили эту комнату, верно? – горячо прошептал он мне в ухо.

Вот так предложение! Оно так мало походило на наши обычные эротические утехи, пресные и банальные, лишенные вызова и далекие от самого понятия любовной игры. Что с ним случилось?

Я краем глаза наблюдала за нашим отражением в огромном зеркале столовой: два прекрасных тела мужчины и женщины, освещенные лучами заходящего солнца в летний вечер. Любой, кто посмотрел бы со стороны на эту скульптурную группу, мог бы с уверенностью сказать, что они удивительным образом подходят друг другу. Но я была не единственная, кто претерпел метаморфозы. В нем тоже что-то переменилось, правда, не так заметно. Сначала я не давала себе отчета, но скоро мне показалось, что я увидела на его губах пошловато жестокую, плотоядную усмешку, которая была характерна для Луи, когда он смотрел на свою жертву.

– Пойдем!

Не дожидаясь согласия, он схватил меня в объятия, понес к мраморному столику на тяжелых бронзовых ножках и уложил на холодный камень. Я вздрогнула, хотя мое тело и так уже трепетало от возбуждения. Я лежала на ледяном мраморе, согнув колени, свесив ноги над пустотой. Он подвинул меня вперед и прижал мои бедра к животу так, что его лицо оказалось на уровне моих трусиков. Я чувствовала, как его горячее дыхание упирается в сатиновый треугольник ткани, прикрывающий мои прелести, и ласково их щекочет, но желание еще не проснулось во мне, и вагина была суха, как черствый сухарик. Одним пальцем он легко отодвинул помеху и стал лизать меня снизу вверх, плавно и старательно. Наконец, Дэвид дошел до эректильного бугорка, все еще спрятанного под покровом кожных складочек.

На мое счастье, его слишком ревностное старание и неуместная в этой ситуации медлительность позволили мне прошептать:

– Давай быстрее…

– Так ты не против? Тебе нравится?

– Да, продолжай, – настаивала я. – Только быстрее…

Дэвид повиновался и, надо сказать, небезуспешно. Каждый раз, когда он проводил языком по моим губам, я чувствовала, что они мало-помалу разбухают и раздвигаются, соглашаясь на чужеродное вторжение. Конечно, при таком темпе, как у скучного метронома, и с желанием равномерно увлажнить всю зону, он никак не мог угодить мне и не расшевелил бы чувствительный бугорок, спрятанный между губами. Моему эректильному органу требовалось больше, гораздо больше.

Продолжая ублажать языком мою киску, Дэвид рукой ласкал мне грудь, сильно сжимая ее в ладони, но мне было приятно. А я тем временем средним пальцем нащупала клитор и стала разминать его круговыми движениями, как давно уже привыкла делать, удовлетворяя саму себя.

Заметив мое движение, Дэвид смутился и замер ненадолго, а потом воскликнул:

– Как ты прекрасна в этом…

Но в нежном голосе я услышала не только его мягкий и завораживающий тембр. Отныне с ним хором звучали десятки, нет – сотни, а может, и тысячи голосов – столько, сколько мог вместить в себя «Отель де Шарм» мужчин, готовых подчиняться моим прихотям.

Я продолжала усердствовать, а он как завороженный с восхищением наблюдал за моими манипуляциями. Тогда впервые я не отказала себе в удовольствии продемонстрировать ему этот спектакль.

В одно время с учащенным сердцебиением, предвестником мгновений наслаждения, в голове мелькнула мысль, пронзившая меня насквозь: а что, если среди фаллосов, обращенных ко мне через тайные окошечки в номере Паивы… был и его, Луи, фаллос? Может быть, я даже дотронулась до него, сама об этом не подозревая? Если бы я не поддалась хмельному экстазу, вскружившему мне голову, и если бы я его узнала по особой, ему присущей жесткости или по прожилкам или другим особенностям, могла бы я в таком случае взять его в рот и упоенно сосать?

И тут Дэвид вонзил в меня свой член без предупреждения, резким движением, решительно и твердо. Я не видела и не знала о его намерениях, потому неожиданное вторжение ошеломило меня. Я не хотела этого, по крайней мере, не сейчас, не так быстро.

– Ласкай себя, давай, давай! – приказал он.

Я была не против, чтобы Дэвид командовал мною. Но в данный момент, движимый инстинктом охваченного возбуждением самца, следуя непреодолимому желанию скорее кончить, он вдребезги разбил тщательно собираемый мной из кусочков чарующий пазл, который только-только начал вырисовываться.

– Нет, зачем ты так… Уйди! – велела я в свою очередь.

У меня был такой решительный тон, что он тут же повиновался, без возражений. Слава богу, пазл не рассыпался окончательно, кое-какие картины постепенно восстановились: я увидела жадный рот, готовый удовлетворить все мои прихоти, губы, прильнувшие к моей вагине и высасывающие из нее сладкий сок наслаждения.

– Засунь его туда! – продолжала я императивным тоном.

Бедняга был на грани паники: как я могла сначала запретить ему и тут же велеть прямо противоположное. Я поняла недоумение Дэвида и внесла ясность: голосом, идущим из утробы, который мне и самой показался чужим, я попросила:

– Язык, я хочу, чтобы ты погрузил его внутрь… Давай!

Дэвид подчинился! Розовый язычок трепетал во мне, вытягиваясь вперед. Он продвинулся далеко, но недостаточно, чтобы я почувствовала, что отдалась. Он извивался, как пиявочка, около входа во влагалище, однако упорно отказывался идти дальше. Губы Дэвида погрузились в меня, а вагина уже истекала обильным соком. Смешавшись со слюной, он превратился в белую пену, покрывшую рот моего партнера, словно усы любви и страсти.

В одном из дамских журналов я как-то прочитала заметку известного французского врача-гинеколога. Она разгадала загадку точки G, доказав, что та не является самостоятельной эрогенной зоной, которая, как считали раньше, есть у одних женщин, но несправедливо отсутствует у других. В действительности, как было представлено на соответствующих картинках и схемах, отображающих анатомические детали строения, речь идет о длинном чувствительном отростке клитора, расположенном внутри тела женщины. Вопреки господствующему мнению, размер клитора не ограничивается маленькой шишечкой, спрятанной в наружных половых органах и выступающей на несколько миллиметров над поверхностью, прикрывшись знаменитым капюшоном из кожной складки.

Его длина примерно десять сантиметров, в зависимости от индивидуальных особенностей строения тела и полноты каждой женщины, а располагается он между внутренними органами в нижней части живота. Он иннервирует органы, с которыми соприкасается, поэтому чувствительность, которую некоторые испытывают в прямой кишке, особенно при анальном сексе, свидетельствует о его присутствии в нас. Может, именно потому он так мало изучен, что очень глубоко спрятан.

(Рукописные заметки от 10/06/2009, написано моей рукой.)

– Шевели языком, быстрее, да, так!

С каждым движением его язык все сильнее давил на узловатую выпуклость, всего лишь малюсенький бугорок, но сколько блаженства он нам доставляет, а ведь он, бедняга, уже и не надеялся на подобное к себе внимание.

– Вот так! Остановись! Здесь!

Дэвид услышал мольбу и на какое-то время сосредоточился на этой важнейшей точке. Неожиданно, без всякого предупреждения, резким движением он освободил влагалище от своего языка, что, по правде говоря, было мне неприятно, и тут же вставил на освободившееся место член, напряженный и крепкий, как камень. Он был влажным и горячим, что показывало, в каком возбуждении находился сам Дэвид. Это оказалось сильнее его, он больше не мог ублажать меня и исполнять мои прихоти, ему хотелось взять верх, овладеть мной, покорить меня, подчинить себе. Хорошо, что моя вагина оказалась уже достаточно подготовлена к соитию предварительными действиями. Механические движения вперед-назад упрочили эффект, и я широко открылась ему, настолько, что он смог достичь глубины моей утробы, добраться до самых чувствительных недр, до самой матки. Я знала, что где-то там спрятан кусочек слизистой ткани, самый чувствительный и нежный, несравнимый с другими эрогенными зонами. До него почти невозможно добраться даже средним пальцем, настолько глубоко он расположен, но только он способен довести меня до умопомрачительного оргазма.

Дэвид добрался туда. Его пенис размеренно бил в эту точку, где, казалось, сосредоточилась вся масса моего тела. Все органы, все мои клеточки, привлеченные невероятной силой притяжения, сбежались туда, как в черную дыру, а потом произошел взрыв, и они разлетелись по всей комнате, паря вокруг меня среди сумеречного света, проникающего извне, и тогда мне открылась черная бездна, куда я упала, изможденная и обессиленная.

Первый раз тогда Дэвид заставил меня испытать настоящий оргазм, он сам, без какого-либо мануального вмешательства с моей стороны. Он один, его губы, язык и пенис довели меня до экстаза.

Впрочем, была ли я абсолютно уверена, что он один сотворил со мной это чудо? Мне показалось, что на фоне сбивчивого дыхания Дэвида я услышала вздохи его двойника.

22

11 июня, 2009 года

Мой дневник! Мой дневник, мой дневник, мой дневник…

Все еще обнаженная, лежа на мраморном столе, раздвинув ноги, трепеща всеми фибрами после любовных утех, я повторяла и повторяла мысленно эти два слова до одурения, как Скупой, когда у него похитили сундуки с сокровищами. Мой дневник в серебристом переплете остался лежать на кровати, на виду у всех. Мой «сто-раз-на-дню», в котором теперь начали появляться заметки, написанные моей рукой. Если Дэвид бросит на них взгляд и познакомится с их содержанием, я умру со стыда. Что же касается того, что написано неизвестным почерком, то мне страшно было даже подумать о том, сколько лжи придется наплести, чтобы как-то объяснить Дэвиду наличие этих посланий и сохранить хоть каплю его уважения ко мне и доверия между нами.

Я бежала, перепрыгивая через ступеньки, по лестнице, с голой попой, прижав к груди скомканную одежду, моля бога, чтобы не пересечься случайно с Арманом, который в своих вечных делах по дому мог появиться то там, то тут. Наверху я услышала шаги любимого (он ходил по комнате туда-сюда), а потом вдруг перестала их слышать. Когда я приоткрыла дверь, то увидела его стоящим посреди спальни, спиной ко мне, лицом к окну, он смотрел в сад. Но я не могла догадаться, что у него в руках, которые он держал на груди. У меня перехватило дыхание, когда я обнаружила, что дневник исчез с покрывала.

В конце концов Дэвид обернулся, положив конец моим мучениям, и спокойно сказал:

– Послушай…

Я увидела, что в руках у него ничего нет, что дышит он ровно и смотрит прямо мне в глаза. Конец моим страхам? Откуда он взял время, чтобы забрать его и спрятать среди своих вещей?

Я скрестила руки на груди, чтобы скрыть неуместную наготу, но соски, похожие на сморщенный изюм, остались торчать.

– Да?

Его лицо в сумерках казалось лишенным всякого выражения. Даже голос прозвучал сухо и неприятно, такого я раньше не слышала.

– Тебе, я думаю, следует вернуться.

Куда же? К маме, в Нантерр? Ближе к Фреду? Туда, где до сих пор уныло протекала моя серая убогая жизнь?

– Ты только не подумай неправильно, но выбор, который я сделал, совершенно не зависит от чувств, которые я питаю к тебе.

О чем он говорит? Если уж я здесь, не потому ли, что он любит меня?

– Однако мне пришлось побороться, чтобы все остальные согласились с твоим назначением.

Наконец до меня дошло! Так вот что он пытается мне сказать! Смутившись, я задрожала всем телом и промямлила:

– Моим назначением?

– На BTV. Понимаешь, о чем я? Профсоюзы не одобряют назначение по блату. Они думают, что раз ты не прошла положенных испытаний, твоя карьера пролегла через постель.

Интересно, он такое уже практиковал? Я постаралась скорее выкинуть из головы эту мысль и, сочувственно склонив голову, ответила:

– Да, конечно, я понимаю.

– Они и меня не оставят в покое, – добавил Дэвид мрачным голосом.

Я вздохнула свободно: итак, речь идет только об этом. Значит, все не так плохо, но пока радоваться рано. Куда мог подеваться этот чертов блокнот?

– Если ты хочешь, чтобы в тебе признали профессионала, – продолжил он, – ты должна опираться на собственные силы, должна быть всегда в боевой готовности на своем рабочем месте, демонстрируя лучшие качества. Так же, как и они, даже лучше, быть может. Эти люди, знаешь, либо они принимают тебя, либо ты навсегда остаешься чужой. Они не знают, что такое полутона.

На примере Кристофера и Луи я уже имела представление о бескомпромиссной корпоративной культуре, принятой в группе Барле. У меня не оставалось выбора – я обязана была преуспеть в их суровом коллективе, на их площадке, играя по их строгим правилам. Не следовало рассчитывать на успех, а тем более на их поддержку, оставаясь в четырех стенах здесь, дома, или запершись в стеклянной тюрьме, в своем шикарном кабинете. Мне предстояло все доказать на деле.

– Ты, безусловно, прав, на сто процентов, – покорно согласилась я.

«Но! – вопила во всю мочь пауза, возникшая после этих слов. – Я не вынесу, если мне придется постоянно пересекаться там с твоим братом! Который, кстати, планирует провести передачу, из которой ты узнаешь обо мне ужасные вещи! Как мне с этим разобраться?»

– Тогда… выше нос!

Дэвид подошел ко мне и крепко обнял, так, как умел только он. В нем всегда чувствовалась скрытая энергия, и при каждом контакте он щедро делился ею со мной.

– Как ты думаешь, а ничего, если завтра я в последний раз останусь дома, хоть на один денечек? Обещаю, что после этого вернусь на рабочее место и буду стоять насмерть, как стойкий оловянный солдатик!

Я стараюсь редко пользоваться избитыми трюками, которых у нас, девушек, всегда полно под рукой и которые безотказно действуют на мужиков: широко открыть глазки, приоткрыть ротик, склонить головку на бочок и часто-часто захлопать ресницами – но тут как раз был такой случай – сейчас или никогда. Пусть даже Дэвид не мог видеть выражения моего лица в тот момент, так как мы стояли обнявшись и я уткнулась носом в его плечо, однако он почувствовал мое настроение, и сердце его растаяло.

– О’кей, но только на завтра! А потом – за работу, девушка! И больше никаких возражений!

Он добродушно усмехнулся, и я, почувствовав его теплое дыхание на шее, поняла, что можно попробовать сыграть ва-банк:

– А ты случайно не видел маленький блокнотик, который валялся на кровати?

– Блокнотик?

Он взял меня за плечи и отодвинул от себя, посмотрев вопросительно мне в глаза чистым взглядом, в котором я не обнаружила ни малейшей фальши.

– Ну да, блокнотик в серебристой обложке…

– Нет. А под кроватью ты смотрела?

Да, там он и лежал. Весь остаток вечера мы с Дэвидом кувыркались на кровати, прекрасно проводя время в любовных утехах. Лишь изредка нас прерывали: однажды Арман принес легкий ужин и оставил его под дверью – привилегия богачей, которые могут себе позволить жить у себя дома, как в гостинице, другой раз звонили по срочному делу, и Дэвид вынужден был ответить. Увы, но ни разу больше я не испытала оргазм, как тогда в столовой, на мраморном столике. Мы вернулись к нашим нормальным и давно уже ставшим обычными отношениям.

На следующее утро на столике рядом с утренним завтраком меня ждал не мой дневник – его-то я хорошенько припрятала: положила в сумочку, во внутренний боковой карман, который закрыла на молнию, – а внушительная стопка отпечатанных на машинке листов бумаги, соединенных серебряной скрепкой в виде когтистой лапы орла. Я усмотрела в этом тревожное предзнаменование…

– Доброе утро, Эль! – нараспев приветствовал меня Арман, веселый и доброжелательный.

Уже не спрашивая, что подавать на завтрак, так как он был в курсе моих утренних предпочтений, управляющий приготовил мне большую чашку зеленого чая, заваренного по моему вкусу.

– Доброе утро, Арман.

– Дэвид оставил вам это для ознакомления.

– Я уж вижу… А что это?

«Мэтр Кристиан Оливо, парижский нотариус» – таким был заголовок на первой странице со стилизованной головкой Марианны вверху, посередине. Почти всю шапку скрывал под собой коготь хищной птицы.

– Это проект вашего брачного контракта. Я приготовил вам также фломастер и самоклеющиеся стикеры на случай, если вы захотите внести какие-нибудь поправки.

Брачный контракт? С какой стати? Дэвид мне ни словом не обмолвился, что собирается таким формальным образом скрепить наш союз.

Одной рукой размешивая ароматный дымящийся напиток, другой я рассеянно перелистывала страницы скучного документа. Время от времени мой взгляд задерживался на строчке или абзаце, которые привлекали внимание формулировкой или сложным оборотом. Несмотря на не слишком глубокие, надо заметить, юридические познания, я все-таки смогла без труда понять, что основной задачей объемистого соглашения являлось сохранение авуаров и наследства семьи Барле. Параграф «Разделение имущества супругов» в разделе «Режим имущественных отношений между супругами» говорил сам за себя.

Разумеется, мне все сразу стало понятно. Но, что скрывать, я, как независимая женщина, вполне себе самостоятельная, готовая на каждом углу отстаивать права и свободы женщин, могла бы легко согласиться со всем, что там было изложено, не придавая особого значения деталям. Но! Меня возмутило, с какой бездушной холодностью мне был подложен этот документ, без разговора с глаза на глаз, даже без предварительного обсуждения.

– Когда нужно все прочитать? – спросила я ледяным тоном.

– Если вас не затруднит, в первой половине дня.

Я еще раз кинула взгляд на кипу аккуратных листов, скрепленных серебряной когтистой лапой, и подняла глаза на управляющего, стоявшего передо мной в ожидании.

– Ну хорошо. В таком случае, можете забрать это прямо сейчас.

Он смутился на секунду, потом спросил с некоторым беспокойством в голосе:

– Разве вы не хотите повнимательнее прочитать документ? Может, вам следует обсудить его с кем-нибудь из близких, или с адвокатом, например?

– Нет, нет… и так сойдет.

– Брачный контракт, после того как вы его подпишете, возлагает на вас определенные обязанности, Эль. Вы не должны так легко к этому относиться.

Совет Армана прозвучал как излишнее предупреждение, которое мелкими буковками пишут внизу договора, когда берешь кредит в банке: «кредит возлагает на вас ответственность, он должен быть погашен». Мне бы не хотелось слышать в его словах подобную зловещую угрозу.

– Да, знаю. Но я полностью доверяю Дэвиду.

– Ну разумеется, – простодушно согласился он. – Но все-таки…

– Я же права, не так ли? – я не дала Арману договорить и, желая скорее покончить с этим, взглянула ему прямо в глаза. – Я ведь могу доверять Дэвиду полностью и во всем?

Арману не удалось скрыть злорадную ухмылку в уголках губ, и я ее заметила… Неужели он уже напился в столь ранний час?

– Да-да, конечно.

Нечаянно макнув бутерброд в чай, из-за чего напиток покрылся тонкой пленкой растаявшего масла, я подвела итог разговору наигранно беззаботным тоном:

– Значит, все хорошо!

Он взял кипу бумаг, забрал фломастер и стикеры, затем официальным тоном проинформировал меня о дальнейшем, как будто сам Дэвид назначил его на должность судебного секретаря:

– Итак, теперь я распечатаю окончательный вариант и вечером положу на консольный столик, чтобы вы поставили свою подпись.

– Замечательно, – я кивнула головой, намекая, что аудиенция окончена. – Спасибо, Арман.

Едва я успела проглотить свой завтрак, как позвонила Соня. Какая радость для меня в ту минуту, словно глоток свежего воздуха! Небольшая прогулка пешком до метро, и вот я уже в поезде спешу к ней на встречу.

Соня снимала маленькую недорогую квартирку в Ножан-сюр-Марн, в противоположном конце от Нантерра, на линии А по железной дороге. Впрочем, путь от маминого домика до нее занимал по прямой, без пересадок, не более тридцати пяти минут. Сонина квартирка располагалась на верхнем этаже панельного здания, построенного в семидесятых годах. Скучный дом, похожий на серый пенал, без архитектурных излишеств, лишенный индивидуальности, зато удачно расположенный в нескольких шагах от Винсенского леса. Из окна открывалась шикарная панорама, точнее, ничего веселого – вид на автобусный терминал и железнодорожные пути, хотя именно по этой причине и цена за квартиру была очень умеренной. Зато никто не подсматривал в окна за утехами, что Соня устраивала с понравившимися ей мужчинами.

Мы встретились на углу проспекта Клемансо и улицы Маронье, у входа в кафе «Ле Релэ» с большой открытой верандой. Я заметила издалека светло-розовый спортивный костюм подруги.

– Привет, маньячка!

– Привет, богачка…

Между нами подобный обмен любезностями давно стал привычным делом, так было легче простить друг другу мелкие прегрешения.

Мы поцеловались и неспешной трусцой побежали по проспекту Ножан, вдоль дорожки для верховой езды, по которой мелкой рысью или шагом скакали всадники. В то утро их было немного, изредка встречались также бегуны или велосипедисты. Винсенский лес, казалось, принадлежал только нам, и я внутренне поздравила себя с удачной идеей назначить встречу именно здесь, как раньше, когда мы вместе бегали по утрам во время учебы в университете. По правде говоря, мои легкие с непривычки плохо справлялись с нагрузкой, мышцы ослабли, и скоро должна была прийти мышечная боль, как расплата за лень, а Соне – хоть бы что, ведь она продолжала регулярно совершать такие пробежки.

– Давай, не унывай, старушка! – подбадривала меня подруга. – Хочу напомнить, что через неделю тебе придется втиснуть этот дряблый мешок с костями, что ты называешь своим телом, в свадебное платье!

Небо было безупречно голубым, воздух еще прохладным, легкий ветерок, пропитанный цветочными запахами, щекотал нам ноздри, делая прогулку приятнее. Машин было мало, только что странно, то тут, то там в парковочных зонах попадались легкие грузовички, совсем не новые, с пятнами ржавчины на корпусе. Нетрудно было догадаться, зачем они здесь. За пару-тройку купюр в десять евро в них проститутки обсуживали клиентов. Многие из девушек прибыли из Западной Африки нелегально, заплатив немалые деньги, а теперь, вынуждены торчать в этих жалких темницах на колесах и торговать своим телом.

– Если так будет продолжаться, – с тяжким вздохом произнесла Соня, – я тоже скоро окажусь здесь.

– Что ты такое говоришь? Прекрати эти глупости!

– У меня не осталось сбережений, Эль! Я недавно получила первое предупреждение о неуплате за жилье. Если хочешь знать, то выселение произойдет зимой. Не в июне, а зимой!

– Ты пробовала дозвониться Ребекке на мобильный?

– Эта шлюха исчезла с экранов радаров, и кажется, навсегда! Я звонила в агентство, такой номер больше не существует, а других я не знаю.

– Ну и черт с ней! Не паникуй! У тебя еще есть… «спектакли»…

Я намеренно выдержала паузу перед последним словом, применив риторический прием ради того, чтобы не произносить это постыдное слово peep-show. Однако мне не удалось подавить приступ ее отчаяния. Она внезапно остановилась и обернулась ко мне: лицо красное от гнева и от физической нагрузки, руки сжаты в кулаки.

– Хотела бы я там на тебя посмотреть, мадам Барле-мешок-с-деньгами!

– Мешок-то, знаешь, совсем маленький оказался, – я попыталась разрядить атмосферу и переменить тему, вспомнив заодно о брачном контракте, который утром мне подсунул Арман.

Но подруга не дала мне возможности направить разговор в иное русло.

– К черту, Эль… Мне скоро двадцать шесть, а у меня нет ни приличного мужика, ни работы, родители сами сидят без денег, да им, по большому счету, наплевать на меня.

– Соня…

– Ты не понимаешь? Я на мели! Мне жить не на что! Но я не собираюсь двенадцать часов в день засовывать палец себе во влагалище перед омерзительными старыми похабниками ради того, чтобы платить за квартиру!

– Но я же тебе другое предлагаю! Хочешь, я дам тебе немного денег?

Вдруг за нашей спиной раздался шум мотора. Мы замолчали, одновременно обернулись и увидели на шоссе, в конце узкой прямой аллеи, совсем черный, точнее, антрацитовый автомобиль.

Шикарный лимузин с тонированными стеклами, немецкая модель, кажется, очень редкая, медленно ехал в нашу сторону, едва умещаясь всеми колесами на асфальтированной дорожке для пешеходов. Поравнявшись с нами, он остановился. Заднее стекло пассажирского сиденья медленно опустилось. Сцена, достойная шпионских фильмов, разворачивалась перед нашими глазами. В полумраке роскошного салона мы с трудом различали черты лица сидящего там человека.

– Добрый день! Вас, кажется, зовут София? Не так ли?

Человек, чей голос доносился изнутри под одуряюще громкий аккомпанемент «Болеро» Равеля, обращался вовсе не ко мне.

– Да…

– Меня зовут Луи Барле, будущий деверь Анабель. А также директор по коммуникациям телекомпании BTV.

Соня, которую я знала тысячу лет как девицу нахальную, уверенную в себе на все сто, вдруг остолбенела, разинув рот, и так и стояла, не отвечая, только моргая глазами.

– Могу ли я забрать ее? – кивком подбородка в мою сторону он дал понять, о ком именно идет речь. – Надеюсь, вы на меня за это не обидитесь?

Но, странное дело, стоило на худощавом лице Луи появиться любезной улыбке, как он стал похож на кровожадного хищника. Из приоткрытого окна вырвался уже привычный запах лаванды и ванили, показавшийся чужим и неуместным в напоенном утренней прохладой лесу. Вот таким был Луи Барле: повсюду он оставлял свой след, каждое место, где он появлялся, любую обстановку он переделывал на свой лад. По его воле все менялось вокруг, приобретало другое звучание, как тогда, когда он знакомил меня со своим родным парижским кварталом.

– У меня срочное дело к Эль. Нам надо обсудить кое-какие вопросы по работе. Это касается ее передачи.

Как он может врать с такой легкостью? Очевидно же, что он нас выслеживал и что его появление не имеет ни малейшего отношения к профессиональной деятельности.

Луи ждал, лениво облокотившись на приспущенное стекло, не отрывая плотоядного взгляда от Сониных пышных форм, удачно подчеркнутых леггинсами в обтяжку и спортивной майкой навыпуск.

– Ну, так что? – игривым тоном настаивал он. – Вы не желаете, я смотрю, уступить ее мне?

Эти слова были сказаны без малейшего подтекста, Луи ни на что не собирался намекать, но Соня вдруг покрылась красными пятнами, услышав их.

– Нет, почему? – она наконец взяла себя в руки. – Забирайте, если вам нужно. Она все равно не настроена на пробежку!

Я возмутилась для проформы:

– Спасибо, дорогая. А у меня есть право вставить слово на этот счет?

– Ладно, давай, иди! Не заставляй себя упрашивать. Разве не видишь, твой коллега ждет.

– А ты как? Не против? Ты же останешься тут одна.

– Не беспокойся за меня! Все равно я бегаю быстрее, чем любой насильник в этом лесу.

Теперь она сама посмотрела в упор, не мигая, в черные, как смоль, глаза нашего неожиданного собеседника.

Соня по-дружески хлопнула меня по спине, то ли для того, чтобы придать мне уверенности, то ли чтобы поскорее от меня избавиться, я так и не поняла.

Луи открыл дверцу машины и отодвинулся, освободив для меня место на заднем сиденье, рядом с собой, потом постучал в перегородку, за которой находился водитель, давая сигнал, что пора ехать. Я только успела захлопнуть дверцу, как зарычал многоцилиндровый двигатель, и автомобиль тронулся вперед.

Никогда не занималась сексом в автомобиле. Хотя для многих – это обычное дело! Иногда мне кажется, что я – единственная, или точнее – последняя, кто живет эротическими предпочтениями, не представляющими для большинства уже никакого интереса. Взять, к примеру, Соню, она мне такое рассказывала про секс в машине, что просто диву даешься, как много можно делать в таком узком пространстве.

Случись что в данных обстоятельствах, я имею в виду, что если бы пришлось заняться любовью в этом лимузине, нам был бы обеспечен полный комфорт. Широкое пространство в ногах позволило бы мне встать на колени между его колен и освободить пенис. Мягкое покачивание, обеспеченное хитроумной подвеской машины, придавало бы плавный ход его члену у меня во рту туда-сюда. Чтобы не слишком раскачиваться на поворотах и чтобы на ухабах он не слишком глубоко проникал мне в горло, я бы покусывала время от времени его головку. В конце, когда бы он достиг оргазма, я бы достала из кармана гигиеническую салфетку и вытерла бы одним движением рот, испачканный спермой.

(Рукописные заметки от 11/06/2009, написано моей рукой.)

– Куда вы меня везете? – сурово спросила я каким-то писклявым голосом, который мне самой не понравился. – В «Отель де Шарм»? Ночей, которые я там провожу, вам уже мало?

– Я бы с удовольствием, поверьте… Но я ничего не делаю без вашей на то доброй воли.

Мне показалось, что он не притворяется, что он в самом деле огорчен тем, что я сомневаюсь в его искренности и добрых намерениях.

– Что-то я до сих пор не замечала, чтобы ваша деликатность вас хоть в чем-то ограничивала.

– Вы ошибаетесь, – возразил он, взяв меня за руку. – Если бы я почувствовал в какой-то момент, что то, что я вам предлагаю, вызывает у вас неприязнь, я бы все прекратил в ту же минуту. Кстати, вы могли в этом убедиться в последнюю ночь. Я же сам прервал сеанс. Я не пытаюсь ни форсировать, ни принуждать вас, Эль. Я всего лишь сопровождаю вас по пути, который вы сами для себя выбрали, по собственной воле.

Поразительная наглость! Чтобы я по собственной воле отправилась в номера «Отеля де Шарм»? Разве не он сделал меня невольной участницей своих жутких вакханалий? Разве не он, используя отвратительный шантаж, склонил меня к участию в этих оргиях?

Как бы подтверждая мои мысли, Луи положил свою руку на мою и крепко сжал ее, потом, словно опомнившись, отпустил меня. На его лице отобразилась внутренняя борьба, которую он силился скрыть, а когда почувствовал мой взгляд, отвернулся в другую сторону, чтобы я не смогла догадаться о его терзаниях.

Я отметила про себя, что мы впервые совершенно открыто разговариваем с ним о тайных встречах в гостиничных номерах «Отеля де Шарм» под присмотром месье Жака. То, что Луи, не стесняясь, затрагивал щекотливую тему, служило признанием его участия в этом заговоре. Наконец он обернулся ко мне, и я увидела следы борьбы на его лице: Луи, известный многим как человек, занимающий в обществе определенное положение, силился одержать верх над Луи заговорщиком и тайным махинатором, но борьба была на равных, никто не хотел уступать.

Я пожалела, что не могу сохранить доказательства и хоть какие-то следы нашего разговора, я не могла даже включить диктофон на мобильнике, чтобы поймать его в ловушку. В карманах моего серого спортивного костюма были только ключи и пакетик с бумажными салфетками.

– Что же нам мешает пойти дальше? А? Кто вам сказал, что в тот вечер я не могла отважиться на большее?

Направленные в мою сторону в состоянии полной готовности, трепещущие под моими пальцами фаллосы всколыхнули память. Мне показалось, что я слышу томные вздохи и хриплое дыхание.

– Просто в тот раз вы были не готовы, Анабель… Пока рано. Есть еще многое, что вы должны узнать прежде, чем мы пойдем дальше.

Он перестал притворяться высокомерным снобом, что упорно старался делать на людях. Настоящий Луи не был ни похотливым угодником, ни заносчивым фанфароном. Запах его одеколона щекотал мне ноздри, но уже не раздражал. Смягчившись и стараясь больше не поддаваться гневу, я спросила:

– То есть сначала мне нужно прочитать то, что вы рекомендовали? Так?

Что там было в начале списка? Ах, да: «Тайные женщины»… Мне следовало воспринимать это как программу к действию? Что-то вроде подготовительного курса на первом этапе обучения? Может быть, Луи планировал поручить эту роль мне? Он хотел сделать из меня в конце обучения тайную женщину, с которой забавлялся бы, как с собственной игрушкой, втайне от своего брата, до тех пор, пока не надоест?

– Да, начать нужно с чтения, но это – далеко не все…

Он не закончил фразу, специально сделав интригующую паузу.

Вместо ответа на мой немой вопрос Луи наклонился к микрофону, позволяющему общаться с водителем, и назвал пункт назначения:

– В Тюильри, пожалуйста.

Двигатель заурчал громче, и ускорение прижало нас к сиденью из мягчайшей кожи. Приятно было ощущать скрытую мощь в послушном движении автомобиля, и я с удовольствием отдалась на волю его уверенного хода, наблюдая краешком глаза за Луи. Он явно нервничал, что-то его смущало. В чем он мог подозревать меня? Чего опасался? Он же сам только что разлучил меня с подругой, сам вмешался в мою жизнь и затеял эту игру, словно от нечего делать.

За окном вместо деревьев парка выросли дома. По замедлению хода и раздающимся звукам клаксонов других автомобилей вокруг нас я поняла, что мы въехали в Париж.

– Видите ли, Эль, невозможно продвигаться вперед в познании самого себя, в понимании своих чувств, не обращая внимания на обстановку, в которую погружено наше тело.

Подобные разглагольствования я не могла расценить иначе, как бессмысленный треп, вроде тех глупостей, которые он назидательным тоном проповедовал во время совещания по оформлению студии: «Разве вы не видите, что наша жизнь пуста и лишена возвышенного?»

Но тембр его голоса, манера произносить слова откликались во мне, касаясь невидимых струн, рождая, как нота ля, благотворную волну, постепенно проникающую в каждый орган, в каждую клеточку тела. Нельзя не признать, что Луи имеет надо мной власть, поскольку какие бы слова он ни произносил, что бы ни говорил, о чем бы ни рассуждал, у меня всегда мурашки бегали по спине.

– А дальше? – я решила притвориться дурочкой, которая не понимает туманных формулировок.

– Осмотритесь вокруг! Вы не увидите ни улицы, ни единой калитки, ни скамейки в городском парке, ни даже простого камня на тротуаре, где бы не остался след сладострастных историй разного рода. Можете быть уверены, что каждое место, каким бы маленьким оно ни было, хранит воспоминание о десятке или сотне поцелуев, жарких объятий и даже оргазмов!

Я, не раздумывая, продолжила его мысль:

– Разумеется! Но также и о слезах, криках о помощи, об убийствах и смерти…

– Вот тут вы глубоко заблуждаетесь, Эль. Конечно, наслаждение сопряжено с мучением, ему нужна небольшая доза страданий, чтобы расцвести, но любовь всегда берет верх над смертью. Слышите, Эль? Всегда!

Эрос и Танатос, стремление к жизни и стремление к смерти – их вечное соперничество за власть над человеческой природой: теоретический базис, заимствованный у Фрейда, в воззрениях Луи был понятен и не нов. Но если австрийский психолог имел в виду напряжение между этими силами, приводящее к психическому равновесию, то Луи пошел дальше, усмотрев в финале борьбы победу радости жизни над страхом смерти. А там, где его тезис вводил в сомнения или смущал, он привлекал исторический опыт и планетарное измерение:

– А знаете почему, Эль?

В его глазах блестел незнакомый огонь. Сам того не замечая, он придвинулся ко мне совсем близко, так, что я ощущала, какой жар исходит от него в эти минуты.

– Не знаю, – честно ответила я.

– Просто потому, что между смертью, то есть разрушением, и рождением, которое в конечном итоге к ней приводит, тела тысячи раз сближаются для любви, для наслаждения на этом огромном эротическом пространстве, которое вы видите перед глазами. Пейзаж вокруг нас, и здесь, и там – повсюду, усеян воспоминаниями о сотнях и тысячах оргазмов. Тому, кто умеет внимательно смотреть, гораздо проще увидеть следы блаженства, чем отпечатки трагических событий, о которых вы упомянули.

– Может, и так. Но в какой мере это касается нас, вас и меня?

– Потерпите еще некоторое время, я дам исчерпывающий ответ. Вы сами увидите.

Он опять склонился к микрофону, его губы почти коснулись перегородки между передним и задним сиденьями:

– Ришар, прошу, вы не могли бы поторопиться? Спасибо.

В то же мгновение скорость увеличилась, мы пронеслись мимо вереницы автобусов, оставив позади скопление машин, сгрудившихся на улице Сент-Антуан, и на полной скорости выскочили на улицу Риволи, не опасаясь полицейских патрулей, нередких на этом участке дороги.

Он сам, его взгляд, тембр голоса, его запах, небольшое расстояние между нами в салоне автомобиля, его руки, свободно лежащие на тонкой коже сиденья, а ведь они могли бы касаться и другой нежной кожи… Мне стало очень душно, я задыхалась и потому, набравшись решимости, опустила наполовину окно со своей стороны, чтобы струя свежего воздуха привела меня в чувство. Надо взять себя в руки, вернуть самообладание. Нельзя позволить себе оказаться во власти головокружительной слабости.

– Ну, хорошо, посмотрим, – согласилась я. – Но с одним условием: вы все мне расскажете про Аврору, и без врак. Я хочу знать об обстоятельствах ее смерти. Мне нужна правда, Луи, и ничего, кроме правды.

Он посмотрел на меня с некоторым удивлением – неужели я в первый раз назвала его по имени? – и даже с оттенком уважения. С глубоким уважением, я бы сказала, так как в его взгляде я прочитала настоящее и сильное чувство.

Новая волна захлестнула меня, и я не могла этому противиться. Я вдруг подумала, что в тесном и скрытом от посторонних глаз пространстве он мог бы уже тысячу раз, воспользовавшись удобной возможностью, просунуть руку под мои растянувшиеся от времени треники и забраться ко мне в трусы. От этой мысли мышцы влагалища непроизвольно сократились, и мне удалось расслабиться с большим трудом. Страшно представить, а что, если я вдруг начну потеть…

Это даже не сон, а так, скорее просто разыгравшееся от скуки воображение или нескромные мысли, что время от времени приходят мне на ум, когда я стою на светофоре или сижу в поезде метро на остановке. Они тут же рассеиваются, как только движение возобновляется.

В этот короткий промежуток времени я представляю себе, что у всех мужчин, которые меня окружают, одинаковые лица. Разумеется, сначала я выбираю самого симпатичного из них, копирую его лицо и мысленно приклеиваю ко всем остальным, чтобы они все были в равном положении перед моим желанием. Когда все они одинаковые, никто больше не вызывает у меня отвращения, каждый кажется достойным того, чтобы я ему отдалась. И хотя я чувствую, что они разные, не похожие друг на друга, полные всяких специфических особенностей, будь то запах или гладкость кожи, передо мной они все на одно лицо. Когда они таким образом обобщены, но, тем не менее, многочисленны, я не испытываю никакого стыда, готовая позволить им лапать меня, трогать за всякие места, я даже представляю, как они пальцами или пенисами проникают в меня по очереди.

Каждый следующий член, который я принимаю, мне кажется крепче и объемнее, чем предыдущий. Когда, очнувшись от этих мыслей, я прихожу в себя, то испытываю неловкость от того, что у меня недостаточно дырочек, чтобы удовлетворить желание всех. Мне неудобно перед ними, я краснею и ухожу с мокрыми штанишками, на прощание мысленно обещая им, что в следующий раз постараюсь быть лучше.

(Рукописные заметки от 11/06/2009, написано моей рукой.)

Однако, кроме легкого пожатия руки, Луи больше не позволил себе прикоснуться ко мне. Да, надо признать, что в своей манере, сотканной из противоречий и резких перепадов настроения, этот человек все-таки испытывал ко мне уважение. Или же проявленную им сдержанность следует расценить как еще один способ, более изощренный, кстати сказать, обладать мною таким образом и в тот момент, когда ему придет охота, а не только тогда, когда обстоятельства этому способствуют?

– Мы уже подъезжаем, – тихо произнес он, провожая нетерпеливым взглядом картины городского пейзажа. – И вы увидите: то, что я собираюсь продемонстрировать, должно удовлетворить ваше любопытство.

Пока еще я не могла уловить связи между Тюильри и смертью Авроры. Сжавшись в комочек на заднем сиденье, я не стала задавать ему лишних вопросов. Ну и к лучшему. Так как единственное, что сейчас могло сорваться с моих губ, – это призыв, звучавший во мне как набат: обними меня, возьми меня, избавь от мудреных разговоров и, наконец, дай то, в чем упорно отказываешь при каждой встрече!

Слева от нас потянулись серые строения Лувра, и после нескольких сверхмощных ускорений мы, миновав королевский дворец, въезжали через зеленые ворота, образованные фигурно подстриженной живой изгородью, в сад Тюильри, уголок зелени и покоя, вписанный в архитектурный ансамбль центра столицы. Я знала, что когда-то здесь все было иначе. Там, где сейчас растут деревья, раньше стоял королевский дворец Тюильри, сожженный в 1871 году восставшими коммунарами.

– Если кому-то хочется издалека намекнуть о своем характере и привычках, – продолжил разговор Луи, – он может предложить вместо себя исторический персонаж, с которым себя идентифицирует. Это весьма любопытное занятие.

Как издалека он заходит, пытаясь вовлечь меня в новую игру! Я решила не противиться и поддержать его очередную прихоть, умышленно прибегнув к пикантным фривольностям, которые он обожал:

– Мне лично всегда казалось, что ближе всего мне по духу Нинон де Ланкло… Хотя очень может быть, я о себе слишком высокого мнения.

Скрещенные руки Луи теперь наконец обрели покой у него на груди, ревниво удерживая друг друга, чтобы в случае надобности помешать сопернице потянуться ко мне.

– Дэвид, к примеру, – продолжал он свои рассуждения, не придав значения моей ремарке, – обладает качествами, характерными для Бонапарта. Харизматичный, волевой, воин-завоеватель… Мужчина, готовый добиваться своего в открытом бою. Человек, которому все удается, или почти все.

За высоким стилем хвалебных слов скрывалась едва заметная критика, а точнее – непонимание натуры, столь отличной от его собственной. Но я не могла не отметить, что сравнение имеет право на существование, если только не учитывать физическую составляющую, ласковую и приветливую у Дэвида, суровую и нервную – у французского императора.

Автомобиль притормозил и остановился на углу улицы Риволи и проспекта Лемонье, который проходил по саду Тюильри. По-прежнему держась от меня на почтительном расстоянии, Луи продолжал свои заумные речи, попутно ликвидируя пробелы в моих знаниях по истории:

– Архитектурный ансамбль, который сто пятьдесят лет назад еще находился на этом месте, представлял собой центральное место Лувра, если иметь в виду полную версию королевского дворца. Среди его именитых обитателей стоит отметить Наполеона Первого, который посчитал особой честью для себя устроить официальную резиденцию там, где закончилось царствование Людовика XVI. Но на самом деле не это нас здесь интересует…

– А что же?

– Все любовные истории Наполеона Бонапарта, или почти все, протекали здесь. Еще когда он был молодым офицером, без средств и имени, он лишился девственности именно в королевском дворце. Недалеко отсюда Наполеон впервые встретил Жозефину. И именно в этом дворце, которого сегодня уже нет, он устраивал свидания со своими многочисленными любовницами.

У меня возникло желание тряхнуть его хорошенько, чтобы он вспомнил: какое отношение имеет все это к Дэвиду и Авроре? И главное: при чем тут мы? Это желание умножало другое, возникшее у меня в тесном пространстве салона автомобиля, желание, от которого задрожали все клеточки тела.

Но мне не пришлось прерывать Луи, он и без меня знал, куда могла нас привести его эрудиция:

– Равно как и Наполеон с Жозефиной на первых этапах их любовных отношений, Дэвид тоже очутился в плену и полностью подчинился Авроре. Она могла делать с ним все, что хотела. Вы помните, я рассказывал, эти знаменитые кризисы пограничного состояния… Она даже изменяла ему время от времени без зазрения совести.

Мне стало не по себе, как только я представила себе Дэвида, грустного, обманутого, с воображаемыми рогами на голове.

– Позже, уже после свадьбы, когда он занял в группе более важный пост и стал исполнять ответственные функции, в точности как Бонапарт, дослужившийся от простого офицера до генерала, потом до Консула, разделение ролей между супругами постепенно началось меняться. Теперь он играл первую скрипку, был на виду, теперь к нему липли женщины.

– А Аврора?

– Она быстро сдалась, сникла. Целыми днями скучала дома одна и постепенно погружалась в пучину депрессии.

– Тогда в свою очередь и Дэвид начал ей изменять? Правда?

Как и я, между прочим! Я ведь тоже его обманывала, по-своему…

– Дэвид был практически вынужден, он и не скрывал этого, – подтвердил Луи мою догадку, похоже, не осуждая брата. – В Тюильри имелась черная лестница, по которой с улицы можно было попасть сразу в спальню, в маленькую спальню, из неофициальных апартаментов. Она располагалась прямо над рабочим кабинетом императора, и Констан, личный слуга Наполеона, приводил туда девушек из свиты, на которых остановил свой выбор император.

– Зачем вы все это мне рассказываете?

Он обернулся ко мне, суровый и надменный, как хищник, уверенный в своих силах, могущий себе позволить по прихоти наслаждаться забавой: смотреть, как жертва томится от вожделения, ни секунды не сомневаясь при этом, что рано или поздно он ее сожрет. Можно сказать, что он уже пожирал меня взглядом.

– В то время Дэвид еще не поселился в особняке Дюшенуа. Он жил в той квартире, где сейчас живу я, в доме номер шестнадцать, на проспекте Жоржа Манделя. Эту квартиру в каком-то смысле вполне можно сравнить с замком Тюильри: нам в этом доме принадлежат апартаменты, а также небольшая квартирка из двух комнат над ними, куда можно, конечно, попасть с парадной лестницы, но есть также и черный вход, куда ведут несколько ступенек из нижней квартиры. Я уже давно замуровал его, а в те времена Дэвид довольно часто им пользовался, вы же понимаете…

Что это были за женщины на одну ночь?

Сколько их было у него до меня? Мы никогда об этом не говорили. Надо ли вести счет на десятки, на сотни? Еще больше? Как можно ревновать к прошлому? Стоит ли? Возможно ли очистить память, уничтожить воспоминания о тех, кем он обладал?

(Рукописные заметки от 11/06/2009, написано моей рукой.)

Каков по натуре Дэвид, в чем его сущность? Неутомимый охотник, всегда в поисках новой добычи, в отличие от Луи, который сосредоточил свое внимание только на одной: на мне?

Я задумалась – а где может находиться потайная лестница в особняке Дюшенуа?

– Он вам о них рассказывал?

– Да, Дэвид всегда хвастался передо мной. Он считал свои победы дополнительными очками в нашем маленьком соревновании.

Его до сих пор невозмутимое лицо на мгновение омрачила гримаса обиды.

– Вы не одобряли его поведение?

– Не одобрял? Он бесил меня своими выходками! Я и представить себе не мог, что Дэвид избавится от Авроры, как от сломанной игрушки, просто потому, что она более уязвима, чем он. Только для того, чтобы…

Он дотронулся рукой до стекла со своей стороны, будто хотел стереть пейзаж, который открывался нашему взгляду.

– Для того, чтобы..?

– Чтобы оправдать свое непристойное поведение. Дэвид утверждал, что Аврора не обладает достаточными талантами. И, так как его не удовлетворяет то, что она может предложить, он хоть и старается не поддаваться соблазнам, но безуспешно.

Луи не стал вдаваться в подробности и объяснять, что за таланты имеются в виду.

– Вы просто по-разному смотрели на вещи, – рискнула предположить я.

При этих словах я положила руку ему на колено. Он посмотрел на нее, и я заметила в его глазах желание, смешанное с грустью. Я тут же убрала руку, так как мне не хотелось портить это мгновение, я боялась, что спугну его готовность излить душу, и неожиданная близость, возникшая между нами, исчезнет навсегда.

Порочный и развращенный Луи на моих глазах превратился в тонкого и страдающего человека, разрываемого своими чувственными желаниями и мучительными воспоминаниями, лежащими тяжким камнем на сердце. В то же время я понимала, что он старается пощадить меня. Его новая ипостась удивила и даже в какой-то степени сбила меня с толку.

– Да, думаю, Дэвид ее подавлял. Когда они только встретились, мой брат возвел ее на пьедестал, он боготворил Аврору. Он настолько ее идеализировал, что… когда узнал о ее похождениях, то сделал все, чтобы изолировать ее от общества.

– Он ей отплатил за измены.

– Да нет, я бы так не сказал. Скорее, он хотел взять все под контроль, навести порядок в их отношениях. Хочу напомнить: Дэвид – это Наполеон. Вы можете все отнять у него, кроме власти. Он выбрал самый подходящий способ восстановить свой авторитет, а именно – запер Аврору в четырех стенах. Он все валил на ее здоровье, а оплаченные им услужливые доктора рекомендовали ей постоянный отдых.

– Так Аврора что, совсем не выходила из дому?

– Под конец, почти совсем… Может быть, ненадолго, чтобы прогуляться по проспекту Манделя или съездить в Динар. Аврора постоянно находилась под колпаком. Самое страшное, что она и не возражала. Со временем она сделалась абсолютно зависимой от него.

Наполеон и Жозефина, господин и его старая покинутая любовница. В случае Дэвида и Авроры разница в возрасте не могла стать причиной охлаждения их страсти. Что же тогда? Оставалось сделать горькое предположение, что к размолвке привели разные потребности в сексуальном плане.

– А что дальше?

Луи опять постучал в перегородку, и водитель Ришар неспешно тронулся с места.

– В тот день, когда Аврора умерла, мы все находились в Динаре, в «Рош Брюн» – так называлась большая вилла, которую папа купил на скалистом берегу на мысе Малуин еще лет за двадцать до этих событий. Ему пришлось продать часть доли в «Океане», чтобы расплатиться за свой каприз.

Динар.

«На море, но не на край света», – так сказал Дэвид, когда мы планировали наш медовый месяц. Так вот, значит, куда он хотел меня отвезти.

– Вы все еще посещаете эти места?

– Я – нет, – негромко ответил он. – Я никогда больше не возвращался туда. Там все так и осталось, почти не изменилось, наверное. Я думаю, что Арман ездит туда время от времени, где-то раз в год, чтобы поддерживать порядок. Вот и все.

– А в тот день, – настаивала я. – Что же тогда произошло?

– Дэвид спешно уехал, как обычно. По делам, так он сказал. Аврора закрылась в своей комнате. Она все время плакала. Она обнаружила письмо от его очередной любовницы. Одним словом…

– Вы тоже там были?

– Да, с моей тогдашней подружкой.

Луи Барле в те времена имел, оказывается, свою «подружку». Он, дикий, нелюдимый зверь, степной волк! Он позволил на время запереть себя в темнице брака, так, по крайней мере, он должен был себя чувствовать. Интересно, по доброй воле он когда-нибудь еще раз отважится на подобный шаг?

– Ей тогда удалось поговорить с Авророй через дверь, моя подруга и рассказала нам, что именно произошло. Банальный водевиль, увы, один из многих, которые случались и раньше.

Я больше не перебивала. Выражение лица его стало суровым и мрачным, словно черные тучи скопились над морем, я чувствовала, что наступил момент, когда ему надо излить душу полностью.

– Потом мы вдвоем пошли обедать в Сен-Мало, родители уже были там, Арман с ними. У нас не было повода беспокоиться.

Видимо, повод все-таки был…

– Она убежала тайком, одна, ночью. Вы сами увидите, когда будете там…

Неужели Дэвид сказал ему по секрету, куда мы собираемся в свадебное путешествие?

– Наш дом расположен на краю скалистого берега. Со стороны моря к пляжу можно спуститься только по узенькой крутой лестнице. Она выходит на проложенную когда-то таможенниками тропинку, которая полностью скрывается под водой во время прилива.

Я не могла избавиться от мрачной картины, возникшей вдруг перед глазами:

– Она там и утонула?

– Да… Хотя не совсем понятно, что же произошло. Чуть ниже этой тропинки, у кромки моря, есть очень острые скалистые уступы. Когда уровень воды поднимается во время прилива, кажется, что по ним легко пройти, но на самом деле они покрыты выбоинами и расщелинами, можно случайно попасть в них, и, если нога застрянет, ты очутишься в ловушке.

– Почему?

– Прибывающая вода действует как насос. Она затягивает. Как только начинается прилив, вода прибывает очень быстро. Если никто не поможет выбраться, то нескольких минут достаточно, чтобы…

Его история значительно отличалась от той, что он поведал мне несколькими днями раньше, когда мы пили чай.

Краем глаза я заметила, что мы едем теперь на запад, минуя площадь Конкорд, потом Этуаль, но я не решилась поинтересоваться, куда лежит наш путь.

– Вы полагаете, что речь идет о несчастном случае?

– Честно говоря, нет. Я так не думаю.

Слова были сказаны искренне.

Он долго смотрел в окно, не задерживая взгляд на проплывающих мимо строениях, машинах, прохожих. Потом обернулся ко мне и кротко улыбнулся. Возможно, я была первой, кому он доверился, облегчив душу своим повествованием.

– Что бы там ни случилось, мы никогда об этом не узнаем… Когда я пришел на место трагедии, было уже слишком поздно. На поверхности воды волны трепали только белую ночную рубашку. Я не нашел ничего лучше, как броситься туда… Все, что мне удалось сделать, это угодить в такую же ловушку. Мне, правда, повезло немного больше. Я получил в наказание только это…

И он небрежным жестом похлопал себя по искалеченной ноге.

– А как же вы выбрались?

– Какой-то рыбак, возвращаясь в порт, заметил меня. Он рискнул приблизиться к скалистому берегу, хотя это было очень опасно, но вытащил меня.

– Вы должны быть благодарны ему за это!

– Должен, но я даже не знаю его имени. Этот дурак наотрез отказался назвать себя в больнице в Сен-Мало. Как пришел, так и ушел.

– А Аврора?

– Когда я пришел в себя, моя подружка рассказала, что тело так и не нашли. Останки Авроры, без сомнения, еще там, среди скал, на дне моря, наверное, уже смешались с песком и осколками ракушечника.

– А Дэвид… Как он реагировал на происшедшее?

– В точности так, как я вам рассказывал, Эль. Он уже слишком мало любил тогда Аврору, но не мог вынести ее исчезновения. Несколько лет спустя Дэвид вскрыл себе вены, и теперь носит на руке под повязкой воспоминание об этом. Было время, когда он ни с того ни с сего принялся всем говорить, что я столкнул его жену с обрыва в море, на скалы.

Вот еще одно доказательство правдивости его слов. Он точь-в-точь повторил то, о чем говорил Дэвид мне.

– Разумеется, это – бред. Моя подруга могла подтвердить, что я был с ней в машине, когда все случилось.

Итак, полиция решила, что это – тривиальный несчастный случай. Конец истории. Конец Авроры. «Любовь всегда берет верх над смертью», – так рассуждал Луи совсем недавно. Но я не могла понять, вот в этом-то конкретном случае, в чем заключается победа любви над своей давней соперницей? Я не находила подтверждений тому, что Эросу удалось взять верх над Танатосом.

У меня затекла спина, подо мной заскрипела кожа, когда я выпрямилась на сиденье, чтобы сменить позу, а Луи опять погрузился в размышления, безучастно разглядывая пейзаж за окном. Грустная история, которую он мне рассказал, почти полностью развеяла чувственную атмосферу, возникшую между нами после отъезда из Ножана.

Мы долго мчались сквозь анфиладу туннелей, пронизывающих район Дефанс во всех направлениях, пока не оказались на шоссе, ведущем за город. Мне хорошо знакома эта дорога, трасса № 13 национального назначения, она ведет через Сюресн и Мон Валерьен дальше, в Нантерр. Меня бросило в дрожь, так как я вообразила, что Луи захочет отвезти меня к маме, но шикарный лимузин продолжал сумасшедшую гонку на запад и не думал нигде останавливаться. Наконец мы прибыли в городок Рюей и, проезжая по центральной улице, увидели с левой стороны аллею ровно посаженных каштанов. Вскоре машина остановилась у высокой кованой ограды, за которой стоял элегантный замок: я без труда узнала Мальмезон, тихую обитель зелени и покоя, прославившуюся в наши дни еще и великолепными розариями. В свое время Бонапарт, как только смог себе позволить, подарил замок Жозефине.

Что Луи собирался мне предложить в этом историческом месте? Еще раз почтить нашим присутствием комнату, точную копию которой я не раз посещала в «Отеле де Шарм»? Не похоже, если судить по его настроению.

Но вдруг он преобразился. После тяжелых для него откровенных воспоминаний, которыми он искренне поделился со мной по дороге, он резко вернулся к своему обычному состоянию: насмешливый, непредсказуемый, легкий и неуловимый, словно игрок на шахматной доске, где фигуры и клеточки без конца меняют цвет и местоположение.

В первый раз за все наше путешествие я повернулась к Луи всем телом и посмотрела ему прямо в глаза, не желая больше быть марионеткой в его руках и приготовившись решительно противостоять его переменчивому настроению:

– Скажите честно, чего вы от меня хотите? В чем смысл вашей игры?

– Я не играю, Анабель, – ответил он совершенно серьезно. – Я никогда не играю. То, что я хочу от вас, – это пробудить, проявить, если хотите…

Еще раз я увидела в его глазах подтверждение искренности своих слов, такие глаза не могут врать! В то же время его взгляд пронизывал меня насквозь.

– Проявить?

– Да, именно так. Представьте, что я – фотографический реагент, который заставляет проявиться невидимое изображение на серебряной дощечке. Вы, вне всяких сомнений, даже не подозреваете, что там может быть изображено… А я это вижу, я могу угадать, как, едва заметное, оно начинает пробуждаться в вас…

Серебристый блокнот – мой дневник «сто-раз-на дню», Луи не случайно выбрал именно такой цвет. И другие его подарки в конвертах – тоже, значит, не совпадение? Серебряный цвет. Цвет проявителя изображения в фотопечати.

– Фотографической печати больше не существует, – высокомерно заявила я. – Никто ее больше не использует. Сейчас у всех цифровые аппараты.

– Только не у меня.

Улыбка появилась у него на устах, как весной расцветает новый цветок в саду. Скромным кивком головы, почти застенчиво, он указал на белокаменное строение в неоклассическом стиле с серым кровельным сланцем на крыше:

– Вы же понимаете, я из другой эпохи!

Сказав, он быстро открыл дверцу и выскочил из машины так быстро, как позволяла ему искалеченная нога. При этом штанина загнулась от резкого движения, и я успела увидеть на лодыжке другую татуировку, а именно – еще одну прописную букву, как эхо той, что была у него на руке, той же гарнитуры, того же шрифта, с такими же вензелями. Этой буквой была «Д». Все вместе – «А» и «Д». Иначе говоря: АД.

– Аврора Дельбар, – прошептала я, потрясенная своей догадкой.

23

Остаток дня прошел в прогулках на свежем весеннем воздухе, в тени липовых аллей, среди ароматов, источаемых розовыми клумбами, в непринужденном разговоре о разном. Запах цветов постоянно напоминал мне о маме, поэтому на душе было тревожно, и я чувствовала свою вину за то, что в последнее время проводила с ней слишком мало времени.

На наше счастье, парк дворца Мальмезон хоть и не отличался большими размерами, но вызывал поистине восхищение: без вычурной планировки и регулярных посадок и клумб, без фонтанов и костюмированных представлений, он предлагал живописные просторы, где приятно бродить вдали от городской суеты, не чувствуя стремительного хода времени. Как однажды уже было в Париже, Луи предложил себя в качестве отменного гида, снабжая свое повествование бесконечными пикантными анекдотами и правдивыми историями, иногда со скандальным оттенком, но всегда с намеками на непристойность, что превращало известные исторические факты в энциклопедию распутных нравов. К тому же он излишне подробно распространялся об архитектурных изменениях в конструкции здания, сделанных по приказу Наполеона для того, чтобы тайком принимать у себя любовниц, не доставляя излишнего беспокойства домашним.

Мы перекусили на скорую руку в соседней кондитерской, а ближе к вечеру наша прогулка закончилась, когда лимузин высаживал меня у порога особняка Дюшенуа.

– До скорого? – сказал Луи, вопросительно посмотрев на меня и кротко улыбнувшись, что давало надежду на то, что он готов исправиться.

Я никогда не могла понять, что у него на уме, но сейчас увидела ямочку на его правой щеке, а она, как я заметила, появлялась каждый раз, когда он был искренне взволнован. Я стала называть ее ямочкой истины. В те редкие моменты, когда она возникала на правой щеке, он был честен со мной и перед самим собой, без фарса и без прикрас. Как в саду в Музее Романтической эпохи или как сегодня, в машине, когда он поведал мне грустную историю о смерти Авроры.

– До очень скорого… – шутливо заметила я. – Нам ведь не избежать встречи на потрясающе увлекательном совещании в BTV!

Он оценил мой юмор и кончиками пальцев погладил меня по руке.

Дверца с моей стороны внезапно открылась, хотя я еще не успела дотянуться до ручки. Это был Ришар, водитель, катавший нас по городу и окрестностям весь день и скрывавшийся все это время от глаз за непрозрачной перегородкой.

– Прошу, мадемуазель, – пробурчал великан низким голосом и отодвинулся, чтобы я вышла из машины.

Удивительная предупредительность для такой замкнутой натуры.

Он стоял против света, и его лицо было в тени, но когда я вылезла из машины и увидала его при свете дня, то не могла не узнать бритый череп, тяжелую нижнюю челюсть и, самое главное, эту мягкую учтивость, как у бульдога… «не мужлан, но похож». Короче, тот самый сосед-грубиян, что на днях, возвращая мне Фелисите, держал ее за шкирку, как половую тряпку. Вот кто это был!

Я так и осталась стоять на тротуаре, открыв рот от удивления, а он спокойно сел за руль, хлопнув дверцей, завел мотор и тронулся с места. Я все еще не могла прийти в себя, пытаясь разгадать загадку, а шикарный лимузин, блестящий и стремительный, уже исчез из виду.

Обычно в этот час дом пустовал, а в эти дни – тем более, так как Арман бегал по городу, улаживая наши дела. Три пушистика, скорее всего, валялись где-нибудь в саду или на заднем дворе, греясь в лучах заходящего солнца.

На консольном столике я заметила серебристый конверт, но, странным образом, не почувствовала удивления. Рядом с ним лежала записка от Дэвида, значит, в середине дня он заезжал домой.

Очередной скучнейший обед с корейцами.

Зная их нравы, пьянка обеспечена.

Вернусь, скорее всего, поздно. Не жди меня.

Я тебя люблю.

Д.

Я не спеша развернула конверт, чтобы достать оттуда пакет, который, как я сразу поняла, оказался легче, чем предыдущие. На сей раз там находился только магнитный ключ от номера «Отеля де Шарм» и две картонки на плотной глянцевой бумаге.

Если я правильно поняла, отсутствие уже привычного предписания предполагало тест на сообразительность: я должна сама догадаться о месте и времени нашей встречи. Это было несложно: «Отель де Шарм», в 10 часов вечера.

Потом я развернула карточки из плотной бумаги и, к удивлению своему, обнаружила, что в них содержались два совершенно разных приказания. Я поначалу озадачилась, но скоро поняла, что у Луи больше не было надобности убеждать меня прийти. Он и так знал, что я приду в назначенный час. И раз уж не было нужды тратить время на уговоры, то почему бы не убить двух зайцев одним махом? Перейти на ускоренную программу.

4 – СВОЕМУ ПОВЕЛИТЕЛЮ ТЫ ПОКОРИШЬСЯ.

И потом еще одно, содержащее под доброжелательным с виду посланием скрытую угрозу:

5 – ТВОЕ ЖЕЛАНИЕ, ТЫ УСЛЫШИШЬ ЕГО.

Что я могла знать о своих желаниях? Если уловка Луи заключалась в том, чтобы пробудить во мне желания, стертые временем, и приглушенные чувства – он же сам мне сказал, что он – проявитель, – то я не была уверена, что мне хочется вытаскивать их наружу. Что они стоят, эти секунды наслаждения, мгновения чувственного экстаза, острые, жгучие, но по природе своей скоротечные, по сравнению с огромным полем материального благополучия, обеспеченным Дэвидом Барле.

Я решила до поры до времени не нарушать обманчивого безмолвия этого послания. Пока мне все равно не удастся его понять. Если в истории, рассказанной старшим братом, все – правда, как он утверждал, то выходит, что Дэвид – лишь обыкновенный притворщик и лжец. Он был первой жертвой помешательства Авроры, но в то же время стал и ее палачом. Я представила себе, как с тех пор Дэвид неизменно живет под гнетом стыда и позора, ведь годы не в силах избавить его от постоянных душевных терзаний и время не может облегчить тяжкий груз вины за те давние события. Я стала для него чистым, незапятнанным островком свежей земли с девственным лесом, где он смог бы наконец смело идти по жизни, не боясь заблудиться. Стремлением не трогать страшные воспоминания в какой-то мере и объяснялось молчание и нежелание говорить на эту тему, хотя со стороны его поведение казалось пугающе непонятным.

Зайдя на кухню, я приготовила себе немного перекусить. Синус и Косинус у моих ног выпрашивали подачки, вставая на задние лапки, я их угостила, и они, довольные, пошли по своим делам. А я заперлась в спальне и вынула из ящика с нижним бельем все сокровища, подаренные мне Луи в последние дни: загадочный ключ, английскую плетку, мистическое яйцо, один вид которого вызвал непроизвольные судороги внизу живота, ожерелье Паивы, а также заколку для волос. Конечно, это – подарок от Дэвида, он за нее заплатил, но выбирал-то ее Луи! Я подержала в руках каждую вещицу, поворачивая и разглядывая ее со всех сторон, восхищаясь нежностью одной, искусной ювелирной отделкой – другой. Твердые и мягкие, пластичные и крепкие, ажурные и непроницаемые – вся коллекция представляла собой очень необычный набор предметов, бесполезное барахло, отражающее переменчивый характер того, кто их выбирал для меня. Но все вместе они содержали скрытый подтекст. Впрочем, если бы я не решилась воспользоваться ими, эта эротическая коллекция ничего бы не стоила. Хитроумная мозаика собралась у меня с единственной целью: сделать из меня актрису, воплощающую на сцене плотские утехи, и чтобы эти неодушевленные предметы стали моими живыми партнерами.

Для меня оставалось загадкой, почему никакой материальный предмет не был вложен в конверт с приглашением, как в предыдущих случаях? Может, меня будет ждать на месте какой-нибудь оригинальный сюрприз? Или я сама должна придумать себе что-то, воплощающее мою обновленную сущность? Мне достаточно было посмотреть на себя в зеркало, стоящее на ножках в углу нашей спальни, чтобы убедиться в том, что я изменилась. Причем окончательно и бесповоротно. Я перестала быть «хотелкой», однако еще меньше походила на бездушный предмет типа мебели, только податливый и послушный, который Дэвид собирался формировать на свой вкус и по своему усмотрению. Но если я не поддамся на сладкие посулы, не дам себе соскользнуть в сказочно удобный мир роскоши, который он так усердно старался создать для меня, – шикарный дом, дорогие платья, предстоящая свадьба по высшему разряду, – тогда что еще удерживает меня здесь? Какая часть моей души склонна принять эту жизнь в стиле люкс? Разве что скромная девушка из Нантерра, которая все еще жила во мне, могла бы согласиться на такое. А новая Эль, вылупившаяся из скорлупы по воле Луи в ходе тайных свиданий, она-то к чему склонялась? Что искала? Знала ли она сама об этом? В каком номере «Отеля де Шарм» ей откроется эта тайна?

Я оказалась перед входом в гостиницу за пару минут до назначенного часа, не имея при себе ни каких-либо вещественных знаков, ни намеков на предстоящие события.

Я вошла в холл, даже не взглянув в сторону стойки, за которой месье Жак занимался какой-то писаниной, и не сказала ему ни слова. После нашей недавней стычки я вряд ли могла рассчитывать на помощь с его стороны, поэтому проскользнула сразу к лифту.

– Добрый вечер, мадемуазель!

То был Исиам, и я искренне обрадовалась его лучезарной улыбке. Он захлопал своими длинными ресницами часто-часто, это свидетельствовало о том, что и он был мне рад. Мне больше не хотелось знать, действительно ли он работает на Луи. Какая разница? Мне нравилось думать, что этот мальчик ни в чем не замешан, пусть останется невинным в моих глазах, хотя он мне симпатичен несмотря ни на что.

– Добрый вечер, Исиам! Вы отведете меня в нужный номер?

– Конечно! А в какой?

Он широко улыбнулся, показывая всем своим видом, что приглашает меня к игре.

– Ну, что вам ответить… Думается мне, вы сами знаете. Так ведь?

– Конечно, но вы должны мне сказать!

Ах, вот как он ставит вопрос…

– Ну ладно. Давай посмотрим, что у меня есть: ключ, старый, ржавый ключ с зазубринами, которым можно открыть какую-нибудь дверь…

– Какую-нибудь дверь, – повторил он, с удовольствием включившись в игру. – Значит, никакую.

– Хм, колье уже было, яйцо – тоже… Но у меня есть еще заколка для волос.

– А вы уверены, что этот аксессуар из вашей коллекции?

– Нет… Наверное, вы правы. Но в таком случае у меня в запасе осталась… только плетка!

Мальчик радостно подмигнул мне и заулыбался.

– Ну вот! Это – как раз то, что нужно!

– Плетка… – задумчиво повторила я.

И кто же из наших знаменитых куртизанок пользовался этой игрушкой? Я пыталась вспомнить тех, чьи имена дали названия номерам в отеле, но мне ничего не приходило на ум. Вдруг я заметила за его спиной афишу в стиле ретро…

Исиам, обратив внимание на то, что я смотрю не на него, а куда-то в сторону, проследил за направлением моего взгляда и обернулся. На стене в рамочке висел постер, на котором был воспроизведен старинный плакат, запечатлевший испанскую танцовщицу. В одной руке она держала веер, в другой – плетку, видимо, чтобы подчеркнуть воинственный вид и готовность к решительным действиям. Мне теперь оставалось только прочитать имя этой таинственно-мрачной красавицы: Лола Монтез.

– Лола Монтез? – удивленно произнесла я, сделав упор на звук «з» в конце слова. – Разве нужно говорить не «Монтес»?

– «Лола Монтес» – так называется фильм Макса Офюльса. Он снял его по мотивам ее жизни. Но ее настоящее имя – Монтез.

Ясно, что он заучил свой урок наизусть. Я ни секунды не сомневалась, кто ему подсказал эти слова. Исиам открыл дверь кабины лифта и шагнул внутрь, я вошла вслед за ним. Мальчик нажал нужную кнопку, и мы поднялись на третий этаж.

Спектакль обещал быть захватывающим. Если на других этажах все коридоры сияли от многоцветья и живых сочных красок, то здесь все было в черном: стены, двери и даже ковер под ногами. Однако неяркое освещение, которое давали немногочисленные настенные светильники, хоть как-то рассеивало сумеречное впечатление, но продвигаться все равно приходилось почти на ощупь, рискуя споткнуться в любой момент.

Интерьер номера не порадовал меня более веселыми красками: все погружено в полумрак, только вдоль плинтуса и по периметру потолка струился приглушенный свет. Замысел оформления номера в стиле надгробного склепа внушал скорее благоговение перед памятью самой загадочной куртизанки романтической эпохи, чем восхищение ее талантами. Но щелчок захлопнувшейся на замок двери за спиной вдруг напомнил мне о том, зачем я сюда пришла, то был первый удар хлыста по натянутым нервам.

– Подойди…

Как и в прошлый раз, звук человеческого голоса, раздавшийся в полной тишине в закрытом пространстве, вывел меня из состояния ступора. Я вздрогнула от неожиданности, но сдержала крик. Однако на этот раз голос был настоящим, к нему не примешивался металлический тембр, результат искажения живого голоса компьютерными эффектами, речевым имитатором или подобными электронными приспособлениями. И раздавался он не из динамика или громкоговорителя, которые могли бы крепиться к потолку, а исходил от стены, расположенной напротив двери, где располагался задрапированный силуэт, но в темноте я не смогла различить, что там было – элемент декора или человеческая фигура. Зато я не могла не заметить, что эта тень незаметно движется, и могла бы поклясться, что она перемещается в мою сторону. Я инстинктивно сделала шаг назад со смешанным чувством страха и любопытства. Эти два чувства идут рука об руку в наших самых мрачных ночных кошмарах, когда чувствуешь, что тебя затягивает в пропасть, но знаешь, что скоро проснешься.

– Не бойся. Если ты здесь, значит, больше ничего не боишься.

Голос был жутко страшным, но его интонация показалась мне внушающей доверие. С этими словами худой силуэт наполовину выдвинулся из тени, и я увидела, что на нем матовый комбинезон из искусственного каучука черного цвета, а лицо целиком скрыто под капюшоном из той же материи. Поразительный костюм воскрешал в памяти детские сказки – мешанина из мультиков и комиксов: кетчер, человек-паук, цирковой силач, или более поздние впечатления от фильмов про женщину-кошку и еще бог знает про что в таком роде.

Заметная выпуклость эластичного материала внизу живота красноречиво свидетельствовала, что незнакомец уже находился в состоянии возбуждения.

– Так ты не боишься? – настаивал он.

– Я не боюсь, – осторожно согласилась я.

Он вытащил из-за спины длинный и тонкий предмет, но мне не удалось рассмотреть, что это было.

– Тогда подойди ко мне. Ты ничем не рискуешь.

Так это же плетка! Почти такая же, как та, которой я пять минут назад легкомысленно жонглировала, ни о чем не подозревая.

Меня поразила страшная догадка: несмотря на сумеречное освещение, было ясно, что стоящему передо мной мужчине трость не нужна, он вообще не нуждался в опоре, чтобы ходить и держаться прямо.

– Уж не собираетесь ли вы… – спросила я сдавленным голосом.

– Тебя отхлестать? Нет. Если не будет в этом острой необходимости. Если ты поведешь себя разумно.

Я постаралась взять под контроль свой голос и вернуть самообладание.

– Хорошо, хорошо… Только держитесь от меня подальше, вон там.

– Тсс… – он перешел на шепот и одновременно сделал шаг мне навстречу. – Мы еще ничего не сделали, а ты уже убегаешь!

– Я не хочу, чтобы меня побили.

– А кто собирается так делать? Ты же знаешь, этим можно не только драться.

Чтобы подтвердить свои слова, он стал поглаживать меня наконечником плетки из нежной кожи. Тонкая ткань платья не защищала мое тело, и при каждом прикосновении я чувствовала, как электрический ток пронизывает меня насквозь, будто кто-то щекотал меня языком.

Может, при других обстоятельствах, если бы я была зрителем, а не участником этого спектакля, он показался бы мне комичным, но сейчас я почувствовала, как сладкое томление разливается по телу, приятное, опьяняющее, но и ядовитое. Под воздействием ласк незнакомца и орудия этих ласк я сломалась. Мой разум, тонкая непрочная перегородка между мной и моим вожделением, мне отказал. Моя защита была сломлена, и я почувствовала острую необходимость подчиниться чужой воле.

– Закрой глаза… Отдайся своим чувствам.

Мне и не нужно было смотреть, чтобы понять, что он стоит совсем рядом, почти касаясь меня, о чем я догадалась по ровному дыханию, щекотавшему щеки и шею при каждом его выдохе. Но вот отсутствие исходящего от его тела хоть какого-то запаха поставило меня в тупик. Я не почувствовала ничего, даже легкого намека на туалетную воду или парфюм, ничего, кроме едкого и неприятного запаха искусственного латекса.

Незнакомец с предельной осторожностью взял меня за руку и деликатно подвел к постели, которая тоже была застелена черным бельем, своего рода шелковый катафалк. Он не спеша уложил меня лицом вверх.

Странное дело, как только я легла на постель, откуда-то с потолка раздалась музыка, пролившаяся на нас многозвучным дождем, мало-помалу становясь все громче и громче.

Эта мелодия была мне незнакома, однако не могу не отметить, что она удивительным образом соответствовала обстановке: протяжное пение, монотонное, завораживающее. Мотив строился в пределах одной октавы, простой, но волшебно-чарующий женский голос выводил слова на непонятном мне языке. Что-то вроде григорианских культовых песнопений. Слова ничего не значили, поэтому оставалось только пуститься по волнам мелодии, поддавшись очарованию голоса, до самой кульминационной точки.

Мужчина тем временем снимал с меня одну за другой все детали наряда – в этот вечер я была одета довольно скромно, – а затем продолжил плавными движениями рисовать на моем обнаженном теле линии кожаными ремешками плети. Судя по его точным и выверенным жестам, я могла догадаться, что он сдерживает силу своих хорошо развитых мышц.

– Мелодия называется «Forever without end», – любезно сообщил мужчина тихим голосом.

Именно это внушала мне его плетка, которая, как оказалось, была детально знакома с расположением моих самых чувствительных эрогенных зон. Она безошибочно определяла лучшие и задерживалась там, где в ответ на ее нежные прикосновения зарождалась трепетная волна. Кожа у основания шеи с удовольствием приняла эти ласки. И плечи отдались с благодарностью, непрерывно подрагивая, даже легкие болевые ощущения не помешали наслаждению. Небольшой участок кожи, не имеющий названия, между ухом и затылком, демонстрировал удовлетворение и отраду. Что уж там говорить про груди, живот и внутреннюю поверхность бедер, которые, дрожа от восторга, раздвигались все шире при каждом прикосновении, как будто с любопытством ожидали продолжения истории, которую в первый раз слышали.

Все мое тело напряглось, нетерпеливо надеясь узнать больше – или почувствовать? Больше? Сильнее?

– Как мне нравится, – с томным вздохом прошептала я, сама не понимая, о чем говорю: о музыке или ласках.

Внезапное вторжение наконечника кожаной палки мне во влагалище вырвало из горла отчаянный крик. Мужчина растирал мою вульву ритмичными движениями, не сильно, но достаточно, чтобы сделать больно. Выгнув спину и выпятив вперед чресла, я выставила лобок ему навстречу.

– Ой! Больно!

И тут же получила удар плетью по животу, без предупреждения, несильный, но довольно болезненный, так, что я почувствовала ожог на коже, которой коснулись ремешки плети.

– Вы не имеете права меня бить!

Я рассердилась и приподнялась на локтях, но он с силой опрокинул меня назад, на постель, и удержал рукой, чтобы я не смогла подняться и освободиться.

– Я не бью вас, а только стегаю.

– Ах так? Попробуйте объяснить это различие моей коже!

– Не трать слова… Отдайся чувствам.

Я и не думала отказываться от ощущений, более того, мой гнев усилил сигналы, посылаемые телу. После каждого нового резкого удара плетью я с нетерпением ждала следующего, пытаясь заранее представить себе его силу и стараясь предугадать, на какую часть тела обрушится плеть. Он по очереди исполосовал мои груди, сначала одну, потом другую, мой живот и ляжки, бедра и боковую часть ягодиц, тщательно избегая трогать лицо, искаженное гримасой страдания и… наслаждением.

Невольно я еще раз испытала приступ паники, когда мужчина неожиданно сел на меня верхом, коленями прижав к кровати мои руки, чтобы я не двигалась. Почти раздавленная массой его тела, я с ужасом поняла, что он злоумышляет: контакт правой руки с холодным металлом, удерживающий зажим на запястье, потом точно так же оказалась скована моя левая рука.

Я в наручниках.

Я открыла глаза, чтобы понять, что происходит и как этот таинственный человек собирается продолжить мои мучения, но ничего не увидела: свет погас и комната погрузилась во мрак. Я ощущала его присутствие разве что по почти неслышному дыханию и еле ощутимому теплу, исходящему от тела, закованного в каучуковую оболочку.

Мужчина словно бы прочитал мои мысли, так как послышался металлический звук застежки молнии, из чего я сделала вывод, что он наконец снял с себя этот одиозный костюм. Но, как оказалось, он обнажил только свой торс, хотя при этом – о, счастье! – на свободу вылетел также и знакомый мне до боли аромат, до сих пор запертый под синтетическим покровом.

Ваниль и лаванда, одним словом – Луи. Или мужчина, который надушен его одеколоном?

Последние сомнения исчезли, когда я услышала голос, прозвучавший естественно, без обычной язвительности, присоединившись к чувственному запаху тела:

– Не бывает тьмы настолько темной, чтобы затмить тебя…

О чем это он? Рискну предположить, что Луи имеет в виду… мою красоту.

Плетка оказалась не единственным аксессуаром, который он припас к сегодняшнему свиданию.

– О, нет! Только не это!

Но он властной рукой засунул металлическое яйцо, аналог того, что находилось в одном из приглашений, мне во влагалище.

Не удостоив меня объяснением, он только сказал:

– Так надо.

Я не совсем понимала, что происходит. Я услышала его удаляющиеся шаги, а потом – двойной щелчок замка входной двери, ее открыли и тут же заперли опять.

Неужели он в самом деле ушел?

Другого объяснения я не успела придумать, так как во мне вдруг зашевелился источник плотского наслаждения – яйцо. Оно ожило внезапно, как я решила, по сигналу дистанционного управления. У меня были скованы руки, и я ничего не могла поделать, я не могла контролировать ни его мощность, ни траекторию движения в моем чреве, ни, тем более, продолжительность вибраций.

Первый оргазм накатил и буквально взорвал мои внутренности. Но я не чувствовала себя разорванной на кусочки, наоборот, я вся сжалась в комок из пламени и чувственного наслаждения, представляя собой как бы современную скульптуру в виде влагалища, очумевшего от сексуального удовольствия.

– Нет, это не то… Я хочу тебя, – я почти рыдала, пребывая в состоянии острой фрустрации и в то же время охваченная чувственным экстазом.

Я хотела, чтобы все скорей закончилось. Нет, мне хотелось все начать снова. Но мне осточертели эти дурацкие игры с механическими утехами. Я хотела именно его. Мне хотелось чувствовать его в себе, и без промедлений, сейчас же!

Поэтому в тот момент, когда он вошел в номер и пересек порог, я жалобно прошептала, почти как в бреду, признательная, готовая отдаться:

– Приди…

Не сказав ни слова, Луи погрузил пальцы во влагалище и достал яйцо. Излившаяся оттуда влага вызвала в теле волну облегчения, прокатившуюся от груди до самых мысочков. Восторг и наслаждение переполняли меня. Я задыхалась в головокружительном вихре оргазма. Я утонула в блаженстве и была этим счастлива.

– Возьми меня, возьми меня, – умоляла я его.

Он остался глухим к моим мольбам, как будто я не произнесла ни слова. По-прежнему ничего не видя вокруг, я только почувствовала, что Луи встал на колени у меня между ног и резким движением подвинул мою попку к краю кровати. Тут же, словно измученный жаждой, он принялся лизать мою мокрую от возбуждения вагину.

Меня поразил контраст с теми приемами, которые в этих случаях использовал Дэвид. Мой будущий супруг обожал регулярность и четкость метронома, тогда как Луи предпочитал внезапность, прерывистость, резкую смену ритма и направления. Ему не пришлось глубоко погружать в меня свой язык, чтобы доставить мне еще бо€льшее удовольствие. Считается, что оральный секс, если заниматься им усердно, не торопясь, хорош именно тем, что позволяет продлить удовольствие, и потому то, что вроде бы отдаляло от меня миг блаженства, на самом деле разжигало страсть еще сильнее, заставляя набухать вульву и возбуждая клитор до невероятного напряжения.

Я сейчас уже не помню, по какому случаю один из наших преподавателей в университете упомянул как-то известного фотографа, работающего в эротическом жанре, Люсьена Клерга, и привел в пример серию его фотографий «Рожденная из волны». Конечно, я не смогла сдержать любопытство и нашла их в Интернете. Мне было интересно узнать, на что это похоже. Я была очарована и в то же время ошарашена снимками красивого женского тела в разных позах, в большинстве своем без головы, погруженного в воду и омытого морской пеной.

Взгляд художника заставил меня обратиться к собственным прелестям, к которым я по молодости всегда относилась более чем критически, хотя у мужского пола они вызывали полный восторг, особенно благоухание моей киски, что хоть как-то ободряло меня. Я смогла бы к этому приспособиться и спрятала бы неудовлетворенность собственным телом в самый дальний уголок, где хранила остальные комплексы, если бы сама не чувствовала время от времени легкий запах, исходивший прямо оттуда, как бы чисто я ни мылась каждый день и какие бы духи ни употребляла. За партой в лицее, а потом и в аудиториях на факультете, в вагоне метро – повсюду, где обстоятельства сталкивали меня с незнакомыми мужчинами, я была уверена, что они чувствуют приятное, мускусное благоухание моих гениталий. С тех пор я всегда использую морской аромат для придания свежести тому, что храню в трусиках. Даже страницы этой книги, как мне кажется, источают его.

(Рукописные заметки от 11/06/2009, написано моей рукой)

Кончиком языка он нежно отодвинул кожную складочку клитора и стал играть с моим бугорком, и в тот момент, когда пал защитный экран, исчезло и чувство неловкости и стеснения. Иногда мне было чуть-чуть больно, но вдруг яркий свет залил комнату, и словно молния ударила в самую середину малюсенького органа, сосредоточившего в себе все мое блаженство, от этого удара мое чрево просто взорвалось и расплавилось, а внутри, внизу живота, вспыхнули языки пламени, которые перевернули все вверх тормашками в моей жизни и внесли раскол в чувства:

– Да-ааааа!

Меня как громом поразило, я изнутри сгорела дотла. Я перестала быть женщиной, которая кричит «нет» во время оргазма, я кончила с воплем «да».

Не знаю, куда делись мои чувства, но я даже не слышала, как он вышел. Только пошевелив рукой, я поняла, что оковы с меня сняты.

Но даже освобожденная от пут и выпущенная на волю, я теперь знала точно: я с этих пор принадлежу ему. Только ему. Я могу выйти замуж за кого захочу. Пусть даже за его брата. Могу сделать свое существование комфортным и уютным.

Но отныне у меня только один повелитель. И это – Луи.

Это – он.

24

12 июня, 2009 года

Сталкиваясь с серьезными личными проблемами (особенно если приходилось делать выбор), я всегда действовала одинаково, то есть прибегала к способу, который можно считать наименее журналистским с профессиональной точки зрения: вместо того чтобы обращаться к близким и друзьям за поучительными советами и назиданиями, я смотрела фильмы, в которых так или иначе затрагивались аналогичные случаи. Во многих отношениях я гораздо больше доверяла режиссерам и артистам, чем своим коллегам, родным, психоаналитикам или специалистам в области социальной сферы. Мне важнее был кинематографический пример, чтобы выкрутиться из собственных трудностей. Например, когда маме поставили диагноз рак, я посмотрела несколько раз фильм Нанни Моретти «Дорогой дневник». Это кино, как никакое другое, может поднять вам настроение.

Что касается взаимной любви сестер или братьев, то вы не найдете ничего лучше, чем фильм Вуди Аллена «Ханна и ее сестры». Бесспорно, достойна также внимания итальянская сага «Наши лучшие годы», в которой мне оказалось очень близким отношение героини, еще подростка, к происходящим событиям. Восхитительная актриса Жасмин Тринка настолько запала мне в душу, что с тех пор, когда нужно, я делаю круглые испуганные глаза и надутые губки, как у нее в этом кино. В знаменитом фильме про Ханну и ее сестер я не одобряю поступок Элиота, когда, после страстного романа с сестрой Ханны, соблазнительной и вспыльчивой Ли, он возвращается в супружеское лоно. Я считаю гнилым признаком буржуазной морали склонность к конформизму, основанному на слепой вере в судьбу и неизбежность. Надо избегать делать выбор, именно в этом я пыталась себя убедить в ту ночь, которую провела, ворочаясь с боку на бок, рядом со спящим сладким сном Дэвидом. Хотя, в какой-то степени, это тоже мой выбор.

А может, именно такая жизнь и предполагалась – постоянно в ожидании, между двумя разнонаправленными устремлениями, с душой и телом, разорванными на две части, раздираемыми пылкими чувствами и здравым смыслом, между одним мужчиной, который хотел завоевать меня хитростью и силой, и другим, более мягким и правильным, рядом с которым дни протекут без африканской страсти, но и без страданий, сопровождаемые сладкой музыкой материального благополучия, уюта, комфорта и нежности?

– Доброе утро, Эль. Я распечатал окончательный вариант контракта. Как договорились, я положил его на консольный столик в прихожей. Не могли бы вы взглянуть напоследок, на всякий случай, и подписать…

Тихо, почти бесшумно, как привидение, Арман появился на кухне, когда я завтракала. Чем больше приближалась намеченная дата бракосочетания, тем мрачнее становилось его лицо. Почему? Усталость от хлопот по подготовке события? Связанное с этим злоупотребление алкоголем?

– Хорошо, Арман, спасибо. Уверена, там все в порядке.

Как сильно отличались указания Луи, возбуждающе-необузданные, жесткие, интригующие, иногда обидные, от предписаний и просьб Дэвида, в общем, правильных, корректных, деликатных, которые предполагали превратить нашу будущую совместную жизнь в долгую спокойную прогулку по заданному маршруту, где единственным ограничивающим фактором стала бы скорость перемещения. Никаких конфликтов, ссор и непредвиденных обстоятельств, только разумное, спокойное продвижение вперед, при этом плохие дни только чуточку отличаются от хороших, смягченные подушкой безопасности его капиталов и моей покорностью. Я могла бы идти с ним по жизни хоть с закрытыми глазами, не боясь оступиться, так как абсолютно все бы было под контролем.

– Ах! Чуть не забыл, – воскликнул Арман, уже почти собравшись заняться привычными дневными делами. – Ювелир вернул кольцо. Я позволил себе положить его к вам в спальню, оно на ночном столике.

Рядом с толстой папкой, где лежал брачный контракт, я нашла небольшой конвертик, смутивший меня гораздо больше: в прозрачном окошечке конверта я заметила пачку страниц из блокнота с дырочками от пружинки, идентичных тем, что я получала раньше. Страницы были пусты, словно мой анонимный мучитель и не сомневался в том, что они мне понадобятся, словно он уже знал, что я собираюсь писать продолжение к моему «сто-раз-на-дню». Более того – он сам заявил о своем возвращении, так как последняя страница вся оказалась исписана таким знакомым мне до боли почерком. Там были стихи:

Когда к вашим стопам признанье в пылкой страсти приношу,

Со страхом на мгновенье я в лице меняюсь, чуть дышу.

Мною вы завладели, мое сердце – пленник ваших чар.

Ночь, темнота в сознании моем, в моей душе – пожар

Любви. Вас обожать – создал меня Творец. Любовь воспеть

Вы мне позволите при помощи пера? Скорей успеть!.. Коль

Захотите вы постичь любви секрет, то

Провести глазами по началу строк вам надо – там ответ!

Я оторопела, прочитав необычное послание, – с каких пор он стал выражаться стихами, тем более в столь возвышенной, трогающей за душу манере? Совсем на него не похоже – так открыто объясниться в любви, без притворства, несмотря на высокий стиль.

Я тут же побежала в гостиную, взяла свой планшет, который лежал на журнальном столике, вошла в Интернет и набрала в поиске первую строчку. Секунды не прошло, как мне выдали ответ: «Письмо Альфреда де Мюссе Жорж Санд». Мне были знакомы сотни стихотворений Жорж Санд, где она использовала этот код, а вот стихи ее любовника с аналогичным кодом я раньше не встречала. Ключ к разгадке криптограммы оказался простым, так как в предпоследней строчке автор сам дал подсказку: «Провести глазами по началу строк вам надо – там ответ!» Если прочитать только первые слова каждой строчки, то получится вопрос: «Когда со мною ночь любви вы захотите провести?»

Переходя по поиску от одной ссылки к другой, я нашла и переписала ответ Жорж Санд, адресованный любовнику, в стиле литературной игры, придуманной ею самой:

Этой прихотью зря ваше сердце томится.

Ночью мне и одной замечательно спится.

Ответ писательницы ясен как божий день: «Этой ночью».

Я не могла не улыбнуться: неужели в этом и заключается его замысел? Посредством дневника установить между нами отношения типа тех, что связывали в далекие времена двух вдохновенных любовников, двух литературных гениев. Мой милый «сто-раз-на-дню» вновь занял свое законное место на дне сумочки, я положила туда оба стихотворения. Даже если бы Луи никогда их не прочитал, диалог между нами все равно бы не прервался.

Я пытаюсь вспомнить: с тех пор как я стала вести половую жизнь, был ли хоть один случай, чтобы я брала инициативу на себя в отношениях, пусть даже скоротечных, со своими партнерами? Кажется, нет. Надо сказать, тут нечем гордиться, но вовсе не потому, что теперь мне стыдно в этом признаться, скорее, мне просто жаль. Сегодня я думаю иначе: тот, кто первый демонстрирует свое желание, пользуется преимуществом. Если бы я первая бросалась в объятия некоторых любовников, я бы чаще испытывала настоящий оргазм? Была бы им любовницей более изысканной, более чуткой к их сексуальным фантазиям? Я никогда об этом не узнаю. Мое тело, как и утроба, так и останутся в неведении относительно тех порывов, которым не суждено было закончиться в постели.

(Рукописные заметки от 12/06/2009, написано моей рукой.)

Окрыленная новым поворотом дел в наших отношениях, в приподнятом настроении, я наспех оделась, вся такая легкая, стремительная и радостная. Минуты бежали с головокружительной быстротой. Нужно было поторопиться. После двух дней отсутствия я не могла себе позволить опоздать и дать повод для новых пересудов. Могу представить, как в башне Барле моют мне кости, распуская сплетни о моем дурном характере и капризах.

– Уфф! А я-то боялась, что вы больше никогда не вернетесь!

Бедная Хлоя, вся на нервах, под гнетом служебных обязанностей, бросилась мне навстречу, как только автоматическая дверь холла закрылась за моей спиной. За эти два дня, что мы не виделись, она стала еще тревожнее, чем раньше. Неужели мое отсутствие доставило столько беспокойства персоналу BTV? Мне вспомнились слова Дэвида по поводу безжалостных нравов внутри компании.

– Что вы, – я попыталась защищаться. – Почему я могла не вернуться?

Она уставилась на меня круглыми глазами, как на умалишенную или как на отшельника, который вышел к людям после многолетнего затворничества в полной изоляции от происходящих в миру событий.

– Как? Разве Дэвид вам ничего не сказал?

О чем он должен был сказать? О том, что, уступив давлению со стороны членов синдиката всех мастей, решил принести меня в жертву ради сохранения мира и спокойствия в компании?

– Он должен был мне сообщить что-то важное? – спросила я уже гораздо менее уверенным тоном.

– Алиса!

Перед моими глазами всплыла душераздирающая сцена, как он заключает божественную блондинку в нежные объятия.

– Алиса и Крис!

Алисакрис – наверное, какое-то страшное квебекское ругательство. Несмотря на нелепую мысль, я не была расположена к шуткам.

– Мне жаль, Хлоя, но я не понимаю, о чем вы…

– Крис Хеймс, художественный директор, и Алиса Симончини… Их застукали, их застали на месте… ну, вы понимаете, что я хочу сказать. В ее собственном кабинете!

Утонченная, прекрасная, несравненная директриса по маркетингу отдалась этому наглому придурку, неотесанному мужлану от отчаяния, потеряв надежду на взаимную любовь?

– Простите меня, – я сделала вид, что не желаю выслушивать грязные сплетни и считаю себя выше этого, – но я не понимаю, какое отношение это имеет ко мне?

– Они были тут же уволены, оба! В тот самый день, когда вы приступили к работе. Без выходного пособия, без социальных выплат, даже без компенсации за предыдущий период… Ничего!

Я не верила своим ушам.

– Все только об этом и шепчутся! Говорят, что Ив, программист из компьютерного отдела, заснял все на камеру своего планшета и выложил в локальной сети. Я-то, разумеется, не видела. Я вообще никогда не смотрю подобные мерзости. Это – пошло!

Разговаривая со мной, она постоянно поправляла нервным жестом свою прическу, что красноречиво свидетельствовало об обратном. А мне удалось восстановить в памяти детали свидания моего милого и коварной директрисы по маркетингу, невольной свидетельницей которого я стала в первый день на BTV, но теперь я поняла, что неправильно тогда истолковала причину слез Алисы. Я-то думала, она плачет из-за того, что Дэвид объявил ей об окончании интрижки между ними, а на самом деле он говорил об увольнении. Да, он старался ее утешить, и со стороны его поведение можно было расценить как участие и желание пожалеть бедняжку, но тем не менее он непреклонно стоял на своем решении, как настоящий крутой начальник. В тот же вечер Дэвид вызвал ее на ковер, а на следующий день выгнал с работы.

У меня спина похолодела от такой перспективы, мне стало страшно. А если он узнает о том, что меня с его старшим братом с некоторых пор связывают весьма странные отношения? Что помешает Дэвиду и со мной поступить аналогичным образом? Уволить с работы, выгнать вон, развестись… унизить!

Когда мы вышли из лифта на восемнадцатом этаже, я сама убедилась, что волнения, связанные с событиями, о которых рассказала Хлоя, все еще не улеглись. Пока я шла по коридору, со всех сторон через прозрачные перегородки рабочих кабинетов на меня устремлялись вопрошающие взгляды сотрудников. Не думаю, однако, что их любопытство было связано с тем, что они хотели собственными глазами увидеть, как я в свою очередь иду на эшафот, просто они пытались понять, как я отнеслась к взбудоражившей всех новости. Нравилось мне это или нет, но я уже вошла в состав команды и представляла собой важную фигуру, мнение которой пока никак не отражалось на политике телеканала, зато могло повлиять на многое другое, и потому обо мне шептались, на меня пялились.

– Не обращайте на них внимания, – шепнула мне на ухо секретарша Дэвида. – Просто они озабочены. Они гадают, кто же будет следующим…

Как кто? Я и буду!

– А так они не злые.

И вот я уже у себя в кабинете. Никакого конверта в серебристой бумаге – ни на столе, ни на кресле. Уже хорошо. Хлоя остановилась на пороге, готовая тут же бежать по своим делам, соблюдая расписанный по минутам график.

– Без четверти девять! Я уже на десять минут опаздываю на пленарку. Оставляю вас. Но, если что, звоните, не стесняйтесь!

У меня не вызывало сомнений, что ее расположением к своей персоне, как и радушной встрече в холле, я обязана специальным распоряжениям директора на этот счет, а также некоторым привилегиям, связанным с моим особым положением. На рабочем столе, отнюдь не загроможденном деловыми бумагами, я заметила записочку от Альбаны с информацией о том, что ровно в девять меня ждут в студии, расположенной этажом ниже, для пробной съемки перед камерой. У меня оставалось совсем немного времени, чтобы хлебнуть отвратительный эспрессо, который кофе-автомат с хриплым бульканьем, как старый астматик, выплюнул в картонный стаканчик. После этого пора было выходить на арену.

Альбана, в бесформенном свитере, надетом под рабочий костюм, встретила меня, по-приятельски улыбнувшись, на время сняв с лица официальную маску, и, пока я, замешкавшись, готовилась протянуть ей руку для приветствия, чмокнула меня дважды в левую и правую щеки.

– Привет! Ты как, ничего?

– Да, вроде, – я постаралась выразить голосом отдаленные воспоминания о перенесенных страданиях в связи с недомоганием.

– О’кей, тем лучше! Так как шутки кончились. Нас ждут великие дела. Сегодня очень важный день! Ты впервые окажешься в свете софитов.

– Я, кажется, видела, как это…

– Ладно, пойдем! Я познакомлю тебя с нашими ребятами из технического отдела.

Только представьте себя на моем месте: через десять секунд вас выкинут из сумерек аппаратной, поставят перед толпой, и пятнадцать пар глаз будут вас рассматривать со всех сторон, оценивать, судить о ваших достоинствах и недостатках – молчаливый комок снисходительного высокомерия, который ничто, даже ваша ослепительная улыбка, не сможет заставить проявить благосклонность.

– Здравствуйте…

Но ни их количество, ни внешний вид типичных шоферюг с татуировками повсюду, где можно, ни безмолвный красноречивый взгляд, который они бросили в мою сторону после застенчивого приветствия, не смутили меня так, как… Я просто остолбенела, когда заметила среди них…

– Фред!

Он отошел от группы и развязной походкой направился в мою сторону, словно у нас было назначено свидание.

– Привет, Эль, дорогуша.

Он сделал упор на последнем слове, чтобы каждый смог оценить степень близости между нами.

Я схватила его за рукав и потянула прочь от пространства, освещенного софитами, туда, где было еще темно и где никто не мог нас услышать.

– Что ты, черт возьми, тут делаешь? Мало тебе, что ты устроил скандал перед моим домом?

– Успокойся сначала и будь повежливее. Если хочешь знать, то меня приняли на работу, у меня контракт с BTV на полгода. И, к твоему сведению, на нас все смотрят.

Мне кажется, было бы справедливо и правильно, если бы то, что мы узнали о своих сексуальных привычках, или то, что об этом узнали наши прошлые любовники, стало бы известно нашим нынешним партнерам. Ведь существует же медицинская карта, пусть бы и наша интимная сторона была подробно расписана в каком-нибудь журнале. Только не лечащим врачом, а тем или той, кто спал с нами. Тогда, стоило бы нам оказаться в постели с новым возлюбленным, он бы мог не наугад, а сразу, изучив эти записи, приступать к ласкам, которые нам приносят удовольствие, не тратя на поиски дни, месяцы, а то и все время, пока длится связь.

Интересно, что бы мог написать Фред об интимных привычках Эль, которую он знал в постели? Например, что ему так и не удалось найти способ вылизывать ее так, чтобы она кончила? Или что она никудышная сосунья, что она отказывалась взять в рот его член так глубоко, как ему бы хотелось, поскольку сама мысль о том, что ей на язык попадет его сперма, была ей противна?

(Рукописные заметки от 12/06/2009, написано моей рукой.)

Бросив беглый взгляд на прозрачную перегородку, я убедилась в том, что вся шайка технических служащих втихаря, но с большим интересом, наблюдает за нашими бурными разборками. Есть на что посмотреть: подружка босса столкнулась нос к носу со своим бывшим – что может быть забавнее на фоне привычной рутины!

– Тебя пригласили именно на мою передачу?

– Ну да. Они искали сведущего звукооператора, который понимает толк в их оборудовании. И я тут как тут!

– Случайно? – язвительно прошипела я. – Ты за дуру меня принимаешь, что ли?

– Разве похоже?

В итоге он вкратце мне рассказал, что после его поспешного бегства с поля боя перед особняком Дюшенуа Луи подсуетился, нашел его адрес и вступил с ним в контакт. Они на днях встречались и по-приятельски выпили пива в каком-то кабаке, после чего Луи, будучи немного навеселе, предложил Фреду работенку в якобы звукозаписывающей фирме, которую возглавляет его младший брат, «в виде компенсации», как он сказал.

– Так вот что он тебе предложил? – в гневе воскликнула я. – В виде компенсации?

– Да, а что такого? Луи говорит, что это – справедливая сделка, и мне тоже так кажется. Его братан увел у меня подружку, а он взамен нашел мне работу.

Больше всего в этой истории меня возмутил вовсе не тот факт, что Луи воспользовался плачевным положением Фреда и острой нуждой хоть в какой-то работе. Меня покоробило то, что в новой манипуляции меня сочли обычным предметом торга на рынке рабочей силы.

– Полагаю, Дэвид не в курсе вашего сговора?

– Нет, конечно… Зачем ему знать? Это дело мое и Луи.

Чем дольше длилась наша беседа, тем большую радость она доставляла собравшейся в аппаратной команде. Некоторые уже начали болеть за Фреда. Я краем глаза заметила идиотские гримасы, знаки поддержки и фривольные жесты, адресованные ему из-за перегородки.

Так! Надо понять, чем я могу ответить на это. И как мне объясниться с Дэвидом, чтобы он не воспринял случившееся как доказательство моей сохранившейся преступной привязанности к бывшему ухажеру или как подозрительные разногласия с Луи.

Я решила, что в сложившихся обстоятельствах следует воспользоваться шансом, чтобы взять ситуацию под свой контроль:

– Послушай, Фред! Есть кое-что, что тебе следует знать про Луи.

– Он волочится за тобой? Правда?

Как это странно, однако, что всего-то за пару дней из него, как по мановению волшебной палочки, полностью выветрились теплые чувства и привязанность ко мне, и он наконец решил порвать наши отношения. Луи все точно рассчитал: вернув уважение Фреда к самому себе, он уничтожил источник злости в моем бывшем, а заодно и остаток чувств, которые тот ко мне питал.

– Нет, не то. Скажем, он просто ведет себя как-то странно.

Я благоразумно «забыла» упомянуть о таинственных приглашениях, о загадочных предписаниях и о наших встречах в «Отеле де Шарм», зато в подробностях описала, как Луи пытается ввести меня в заблуждение, проявляя безмерную расточительность и осыпая не меня, а маму дорогими подарками.

– Ах, вот как? Прикольно!

– Мне неловко говорить тебе об этом, – я сделала вид, что смущена, и захлопала ресницами.

– Чего еще?

– Это, поверь, никак не связано с твоими способностями. Но, я думаю, раз он выбрал тебя и пригласил сюда, тут не простое совпадение. Луи хочет таким образом, через тебя и маму, добиться моего расположения.

Секунду Фред недоверчиво смотрел на меня, потом стал серьезнее, и я узнала в его глазах искру бешенства, которая мне была хорошо знакома.

– Понятно… По-твоему, значит, если мне предложили приличную работу, то не потому, что я что-то стою. Исключительно ради мадемуазель и ее толстых сисек!

Я схватила его за рукав, но он резко вырвался и пошел прочь от меня.

– Не заводись, Фред… черт!

Он уже присоединился к группе своих дружков из технической команды, но мой вопрос заставил его обернуться.

– Он ведь об этом тебе не сказал? Правда?

– О чем?

– Что ты будешь пахать на меня! Уверена, он поостерегся вводить тебя в курс дела.

– Хм… Действительно. Об этом он умолчал. Я узнал о тебе в отделе кадров. Но что это доказывает?

– Что он тобой манипулирует, вот и все! Список технического персонала давно составлен, свободных мест нет уже неделю, – я блефовала, но что было делать. – Раз уж ты здесь, а Дэвид не в курсе этого, значит, Луи что-то замыслил.

– Может быть, – недоверчиво бросил Фред.

– Разве ты не понимаешь, что он играет тобой. И тобой, и мной! Для таких типов, как он, мы мало что значим. Не больше, чем букашки под ботинками.

Удар был в точку, в чем я убедилась, увидев мелькнувшую в его тусклом взгляде заинтересованность.

– Ну, и что ты предлагаешь?

– Если Дэвид узнает, при каких обстоятельствах тебя взяли на работу, он разорвет контракт. Я гарантирую.

– А почему ты так уверена?

– Ты когда заступил на работу?

– Позавчера.

– Тогда ты знаешь, что он вышвырнул на улицу двух недотеп, высокую блондинку и этого кретина, ее ухажера… Ему сделать так – раз плюнуть.

Я даже прищелкнула пальцами, чтобы усилить эффект.

– Думается мне, что за твое молчание придется платить, – предположил он, сверкнув глазами, но, в принципе, был настроен уже более миролюбиво.

– Считай, что это – сделка. Взаимовыгодное сотрудничество, так сказать: ты сохранишь работу, если…

Я сделала паузу, лихорадочно придумывая, какую же услугу Фред в состоянии мне оказать. Единственную услугу, способную уравновесить силы в борьбе за власть в той игре, что Луи мне навязал, и открыть новую страницу в молчаливом диалоге, который мы ведем между собой.

– Если что?

– Если ты как-нибудь исхитришься и будешь записывать по мере возможности все разговоры Луи с его окружением.

– Ты с ума сошла? Что я, Джеймс Бонд?

– Меня не интересует, как ты это сделаешь, Фред, может, станешь перехватывать его разговоры через закрепленный микрофончик или будешь записывать, когда он говорит с кем-либо на площадке, не знаю… Мне без разницы. Я возьму все, что тебе удастся записать.

Приход Альбаны положил конец нашим тайным переговорам, но я заметила напоследок одобрительный кивок головы и покорный взгляд. Бедняга Фред: даже хорошее дело оборачивается для него затеей с подвохом.

– Эль! Ты уже была у визажистов? Если мы хотим закончить пробы до обеда, надо поторопиться!

Все утро, последовавшее вслед за этими событиями, пролетело на одном дыхании. Альбана всегда была рядом со мной, она вникала во все мелочи, хотя высокий пост позволял ей не заниматься пустяками. Но именно ее участие, а также мимолетное появление на съемочной площадке Люка и Филиппа, которые зашли, чтобы убедиться, что в начальной фазе подготовки новой передачи все идет нормально, привели к тому, что между мной и командой установились нормальные рабочие отношения. Даже Фред вел себя прилично, смирив на время оскорбленное чувство мужского самолюбия, и показал себя хорошим специалистом. Кроме того, он несколько раз разрядил напряженную атмосферу незатейливой шуткой.

Молодая женщина, которую я увидела на контрольных экранах в аппаратной, была похожа на меня не больше, чем артистка на свою дублершу, но мало-помалу я привыкла к необычному раздвоению личности и научилась держаться более непринужденно перед беспощадным оком камеры.

– Пойдешь с нами обедать? – вскользь, как само собой разумеющееся, бросил мне Стен, режиссер передачи.

Я в тысячу раз с большим удовольствием предпочла бы салат и коктейль «Монако» вместе с Соней, но ведь надо было сближаться с коллективом, поэтому я приняла приглашение и вместе со всеми ковыряла вилкой картофельную мясную запеканку с самым что ни на есть дружелюбным видом.

Альбана, чья худощавая фигура и фактическое отсутствие округлостей наводили на мысль о неправильном и нерегулярном питании, оставила нас на подходе к столовой. И именно она подхватила меня под руку, как только я поставила пустую тарелку на стойку для мытья посуды.

– Эль! У тебя есть две минуты? Нам надо поговорить.

– Что случилось? – встревожилась я, глядя в ее лукавые глаза.

– Надеюсь, еда в столовке была приличной, так как тебе понадобятся силы.

– Силы? В каком смысле?

В своей директивной манере, я бы даже сказала, навязчиво и властно, она, ни слова не говоря, поволокла меня в дамский туалет, расположенный рядом со столовой. Пока мы мыли руки и пудрили носики перед зеркалом, после обычных в таких случаях бестолковых разговоров она наконец соизволила удовлетворить мое любопытство.

– Начинаем завтра вечером, – выпалила Альбана на одном дыхании.

Чтобы не упасть в обморок и дать ей возможность прикончить меня окончательно, я прикинулась глупенькой:

– Начинаем что?

– Передачу.

– Это шутка? Тебе поручили меня разыграть? Все на новенького, так, что ли?

– Поверь, я и сама предпочла бы…

– Но почему? Кто так решил?

– Догадайся… – Она едва сдержала едкую усмешку.

Так, значит, это распоряжение Дэвида. Уж лучше он бы бросил меня в клетку к тиграм на растерзание. Я не могла понять, почему Дэвид решил принести меня в жертву. На что он надеется, посылая меня на расправу?

– Как это пришло ему в голову? Просто так? Ни с того ни с сего? Пришел на работу и вдруг решил?

– Нет, разумеется. Мы только сегодня узнали, что наш прямой конкурент запускает новую серию передач, эстрадный концерт, раз в неделю.

– И первая передача состоится завтра? – предположила я.

– Совершенно верно.

– Но это же абсурд! Я думала, что наша передача будет выходить по четвергам, поскольку программа этого дня недостаточно сбалансирована.

– Я тоже так думала.

– Какое безрассудство посылать утлое суденышко с юнгой на капитанском мостике против вражеского авианосца!

Альбане, очевидно, понравилась моя морская метафора, так как она подняла вверх большой палец (а она нечасто открыто выражала одобрение своим коллегам).

– Ну что ж, придется учиться плавать! У нас нет выбора.

Мы посмотрели друг на друга с сочувствием, точнее с прискорбием. Вокруг головы каждой из нас обозначился нимб то ли от пудры, то ли от духов.

– Что Люк об этом думает?

– В принципе, то же, что и ты: критики нас разнесут в пух и прах. Но попробуй скажи это адмиралу, который глаз не может оторвать от того самого юнги…

Я опустила глаза, потом и голову. Альбана тысячу раз права. Чувства, которые Дэвид ко мне питает, видимо, сказались на его способности здраво оценивать ситуацию. Он теперь принимает решение не как патрон, а как влюбленный мужчина, импульсивный, безрассудный, неспособный услышать протесты или хотя бы предостережения со стороны своих коллег.

Я поплелась в его офис. Как только Хлоя увидела, что я просунула голову к ней в кабинет, она вытаращила глаза, инстинктивно почувствовав, что ситуация у меня непростая.

– Дэвид доступен?

– Да… – она была в панике не больше минуты. Потом, проверив на экране монитора его распорядок и кинув быстрый взгляд на часы, объявила: – Еще десять минут. Потом он уедет, у него деловая встреча в городе. Сказать, что вы пришли?

– Да, будьте любезны.

Дэвид встретил меня с распростертыми объятиями, словно я пришла просто с ним пообщаться, как старая соседка, озабоченная поддержанием добрых отношений.

– Эль, дорогая! Ты уже знаешь новость?

Я не думала, что кабинет начальника такого высокого уровня может быть настолько бедно обставлен. Его письменный стол, что само собой разумеется, а также три кресла, маленький диванчик – и все! В качестве декоративного оформления – бронзовый бюст основателя компании, Андре Барле, который я увидела впервые.

Дэвид на секунду задержал меня в своих объятиях и указал на кресло, куда можно присесть, как будто не я, а кто-то из его сотрудников зашел обсудить текущие проблемы.

– Скажи, что это – здорово!

– Здорово, – без энтузиазма подтвердила я. – Но также и абсолютно нереально.

– Почему? Из-за этого болвана Криса Хеймса?

– Да нет, я хочу…

– Ну и наплевать на него! У нас в резерве есть штук двадцать запасных вариантов оформления студии. Их только надо установить на площадке, выставить свет… и вперед!

Как у него все просто, всегда все схвачено, все предусмотрено заранее. С ним трудно спорить, он всегда переполнен поразительным энтузиазмом.

– Дэвид… Ты забыл одну мелочь.

– Какую?

– Я никогда не вела передачу в прямом эфире, я вообще никогда не выступала на телевидении!

– Нет, ты все умеешь! – рассмеялся он.

Все равно что убеждать доктора Фоламура не жать на красную кнопку.

– Да не умею я!

– Зря ты паникуешь! У нас лучшая профессиональная команда среди всех французских телекомпаний.

Ну да, и среди них – Фред, мой бывший… Тип, который всего-то пару дней назад хотел тебя прибить.

– Замечательно! Но говорить-то о чем?

– Расслабься! Альбана сказала мне, что у нее готово несколько сюжетов, хватит на три ближайших выпуска.

«И вдобавок репортаж о хотелках!» – возопила я про себя. Я не могла больше сдерживать возмущение. Если в этом сумасшедшем доме, полном трусов и подхалимов, и есть хоть кто-нибудь, кто может открыть ему глаза, то только я.

– Слушай… Ты нарочно не хочешь меня понять, да?

– Что понять? Что именно? – он помрачнел.

– Что я ноль без палочки! Круглый ноль, ты слышишь? Я провалилась на всех кастингах, Дэвид. И вовсе не потому, что все твои конкуренты балбесы и недоумки.

– Да нет, они действительно кретины.

Я резко встала.

– Ты не можешь вставить передачу с начинающей ведущей в сетку вещания в самое ответственное время без всякой подготовки! Согласись, это – бред! Я не готова, Дэвид, пойми! Давай закончим на этом!

Лицо его стало непроницаемым и строгим. Я поняла, что добилась желаемого эффекта, он услышал меня.

– Я не буду вести эту передачу, – сказала я, смягчившись.

– Нет, ты будешь, – ответил он в унисон.

– Нет.

– Ты будешь, потому что я так хочу… потому что ты – моя жена…

Положим, не жена пока еще, заметила я про себя.

– Если ты выйдешь из моего кабинета, оставшись при своем мнении, забудь о том, чтобы вернуться сюда завтра. Или когда-либо еще.

Неужели он меня уволит?! Меня, свою невесту, которую превозносил до небес всего минуту назад! Он же вышвырнул с работы Алису и Криса, не раздумывая, просто потому, что ему так захотелось. Он запросто мог поступить так же и со мной.

– Подумай как следует, Эль! Если ты не проведешь эту передачу завтра, ты все равно будешь моей женой, женой, которую я люблю… Но тебе придется уйти из моей компании. Эта страница нашей жизни закроется навсегда.

25

– Ладно, что поделаешь. Даже если нам суждено провалиться к чертовой матери, все равно это не повод работать спустя рукава.

Когда я стала чаще сталкиваться по работе с Альбаной, меня поразила неуемная энергия такой хрупкой на вид женщины. По мере того как неминуемо приближался час выхода передачи и мы с головой погружались в дело, я поняла, с чем связан ее напор: в мире, где главную роль играют представители мужского пола, у женщин есть не так много способов, чтобы пробиться. Можно, конечно, изображать из себя сверхважную персону выше всякой критики, создать имидж роковой красавицы, неприступной и недосягаемой (так вела себя гламурная Алиса), но для этого необходимо обладать соответствующей внешностью и быть готовой провести всю жизнь на пьедестале высотой в двенадцатисантиметровую шпильку, не выпуская из рук пудреницу и косметический набор. А можно по-другому: по примеру Альбаны бросить открытый вызов мужчинам, играя с ними на равных, используя в качестве оружия профессиональные навыки и высокий стиль рабочих отношений. У меня было время до конца дня, чтобы увидеть, как мастерски она владеет этим оружием, оценить ее врожденный талант к своему делу, потрясающее чувство юмора и способность превращать тривиальную бытовую ситуацию в захватывающий сюжет.

– Мы не можем позволить себе просто чередовать сюжеты в передаче, как маменькин сынок перебирает бусины в колье своей мамаши. Нужно найти центральную тему, чтобы объединить их в единое целое. Даже если одно с другим не вяжется, все равно можно вычленить основное и сделать так, чтобы наша стряпня пришлась зрителю по вкусу.

– У тебя есть идея?

– Ну да… Конечно, не бог весть, но ввиду нехватки времени вряд ли мы найдем что-то лучшее: как тебе «Десять летних удовольствий»?

– Неплохо, – согласилась я. – Можно даже уточнить: «Десять летних удовольствий: пять для него и пять для нее».

– Что ж, хорошо…

– Пять удовольствий, из которых одно – запретное, – добавила я, довольная своей находчивостью.

– Замечательно! Такой поворот мне позволит впихнуть сюжет, который однажды состряпал Луи. Я плохо себе представляла, как тему о проститутках совместить с разговором о летнем отдыхе, но в любом случае твоя передача от этого выиграет.

Я изобразила улыбку, а про себя подумала: как легко, оказывается, выстрелить себе в ногу.

– Ты уверена? Меня лично эта тема немного раздражает…

– Почему? – Мой протест заставил ее иронически усмехнуться. – Наверное, из женской солидарности? Вот уж не знала, что в тебе сидит ярая феминистка.

– Да, есть немного. И потом, мне кажется, такой сюжет замарает остальные темы. Я знаю, что Луи относит это социальное явление к аспектам современной культуры, но хотелось бы избежать разговора о нем хотя бы в первом выпуске! Не хочется начинать с такой пакости.

– Согласна. Но, тем не менее, я вижу в нем большой плюс.

– Плюс только в том, что он уже готов? – вздохнула я с сожалением.

– Точно. И вот еще: его сняли за счет тайных фондов Луи Барле. Никто и знать не знает, а у нас – десять процентов, как минимум, экономии бюджета на пилотный проект.

– Это что, так важно?

– Если нам придется отстаивать свои интересы, а показатели телесмотрения будут невысоки, данный факт может стать решающим.

– Понятно. А есть опасения, что мы не соберем аудиторию?

– Я почти уверена. Никто никогда не видел, чтобы передача, подготовленная на скорую руку, без предварительного анонса, сразу попала в цель. Поэтому, если маленький каприз Луи позволит нам доказать, что хоть мы и не собрали всю страну перед экранами, зато, по крайней мере, обходимся в меньшую сумму, чем остальные… Я первая крикну: «Берем!»

Я не нашла аргументов, чтобы возразить ей. Значит, репортаж о хотелках займет свое место в передаче. Мне остается только проглотить пилюлю, а потом сделать большой глоток воды, чтобы она не застряла в горле. В данный же момент я позволила себе только глоток ароматного чая, который Альбана заварила для нас двоих.

– Если хочешь, посмотрим его прямо сейчас, – предложила она. – Ты будешь увереннее чувствовать себя перед камерой, если заранее приготовишь форму, в которой подашь материал, это также позволит тебе занять отстраненную позицию… Как тебе такой вариант: «Я вам покажу сюжетик, но только для того, чтобы изобличить негодяев, которые пользуются подобного рода услугами».

Не так уж много порнухи я просмотрела за свою жизнь. Может быть, фильма четыре или пять, и все – в те времена, когда Фред настаивал, чтобы мы их смотрели вместе. Он считал, что просмотр подобных фильмов позволяет расшевелить зажатое либидо. Я хорошо помню, что с самого начала, как только на экране появлялись титры, во мне возникал стойкий и непонятный страх. Но не оттого, что я боялась своей реакции, и не потому, что меня смущали непристойные сцены и я считала унизительным для себя смотреть на все это. Нет… Больше всего я боялась, понимая, что это – глупо, увидеть на экране свое тело и лицо, как будто мой двойник мог участвовать в съемках, о которых я ничего не знала. Идиотская перспектива приводила меня в оцепенение, а бедный Фред не понимал, отчего я впадаю в ступор.

При этом под моей холодной, как мрамор, кожей кипели эмоции. Моя вагина раскалялась докрасна, как костер. Чем сильнее актриса походила на меня внешне, тем влажнее становилось у меня между ног.

(Рукописные заметки от 12/06/2009, написано моей рукой.)

Подобная предупредительность делала ей честь. На самом деле, хоть это трудно себе представить, под грубоватой оболочкой жила душа нежная и даже возвышенная.

– Нет, нет, не хочу. Раз ты говоришь, что сюжет хорош, я тебе полностью доверяю… – отказалась я. – Ты же профессионал!

Смирившись с обстоятельствами, я провела остаток дня, наблюдая, как она доводит до блеска мою передачу. Но, если подумать, на кого еще я могла рассчитывать? Не я ли заявила Дэвиду всего пару часов назад, что ничего в этом не понимаю? Только профессионализм и опыт Альбаны сгладили мою некомпетентность. Без нее мой дебют на канале стал бы таким же провальным, как школьная самодеятельность. Я прекрасно это осознавала, глядя на ее доведенные до автоматизма действия и безупречно верные решения.

Работа под руководством моей новой подруги и ее новые идеи, нацеленные на улучшение передачи, захватили меня настолько, что я и думать забыла про братьев Барле с их нескончаемой ложью, с капканами, которые оба расставляли на моем пути, каждый на свой лад пытаясь заманить меня в сети, завязывая узлы один крепче другого. Я выключила звук мобильника, чтобы не отвлекаться, и даже не проверяла эсэмэски. Наконец, во время небольшой паузы, я взяла его в руки и услышала мамин голос. Она оставила на голосовой почте подробный отчет о том, как утром к нам в дом пришли трое рабочих, чтобы устранить множество мелких поломок, которые накопились за долгое время не столько потому, что не хватало средств, сколько по причине хронического недомогания Мод. Эта внешняя неустроенность сильно отравляла ей жизнь: сломавшийся выключатель, потрескавшаяся и выпавшая кое-где кафельная плитка, засорившиеся трубы, облупившаяся краска.

Альбана вернулась в мой кабинет в сопровождении молоденькой брюнетки в больших очках на маленьком курносом носике, в руках которой я увидела несколько вешалок с готовыми платьями самых разнообразных фасонов из тканей весенней расцветки.

– Эль, позволь представить тебе Жеральдину. Она займется твоим костюмом для передачи…

Мы обменялись приветствиями.

– Надо позаботиться также о том, чтобы продумать концепцию на перспективу, – продолжала она. – Я так поняла, что вначале мы ориентировались на образ красавицы в соломенной шляпке, среди полевых цветов. Вот что, учитывая это, мы можем тебе предложить.

Было предложено пять платьев из ткани в цветочек, одно короче другого и все очень прозрачные. Я смотрела, как Жеральдина одно за другим прикладывает их к своей груди, пока не остановила выбор на бело-розовой модели, которая мне показалась наиболее целомудренной.

– Пожалуй, это то, что нужно.

– Берем! – решительно сказала Альбана, одобрив мой выбор. – Если мы этим не удержим перед экраном всех мужиков, от пацанов до пенсионеров, значит, я ничего не смыслю в мужских капризах!

Конечно, Альбана хотела шуткой разрядить обстановку, но этим она только подчеркнула неотвратимость события, саму мысль о котором я гнала от себя изо всех сил: очень скоро меня выставят на всеобщее обозрение, тысячи чужих, незнакомых глаз будут пялиться на меня, чего-то ожидать от меня, критиковать мою прическу, манеру говорить и все остальное, будут судить и судачить обо мне, а я никак не смогу им помешать. Самое страшное, что я сама решилась на этот шаг, по собственной воле взошла на Голгофу. Даже раздевание в «Отеле де Шарм» по принуждению Луи по сравнению с этой пыткой показалось мне пустяковой забавой…

Наш рабочий день завершился последней примеркой. Костюмерша вышла, гордо неся перед собой выбранное платье, как священную реликвию предстоящей медиацеремонии.

– Когда ты сможешь прийти завтра утром?

Речь шла о субботе, о первом дне предстоящих выходных, и она сочла своим долгом напомнить мне, что с этой минуты я должна посвятить себя неотвратимо грядущему жертвоприношению.

– Пораньше. До восьми. Дэвид, думаю, тоже приедет, и я попрошу, чтобы он взял меня с собой. Первый раз мы приедем на работу вместе.

Я тут же пожалела о том, что последней фразой лишний раз подчеркнула свой особый статус в компании. Но широкая улыбка, которой Альбана наградила меня на прощание, дала понять, что она не придает этому никакого значения.

– Хочу тебе посоветовать, – сказала она, когда я провожала ее до лифта, – не думай ни о чем сегодня вечером, а главное – ложись пораньше спать!

Я уже собралась уходить, когда обнаружила, что у дверей моего кабинета стоит Фред, смущенный от того, что впервые очутился на верхнем этаже, в святая святых башни Барле.

– Заходи! – подбодрила я его.

Он осторожно прикрыл за собой дверь, с видом заговорщика, который ему не очень-то подходил.

– У меня для тебя есть кое-что интересненькое.

– Как? Уже?

– Да. Луи в самом деле очень занятой господин, все время висит на телефоне. Даже не знаю, кроме этого он чем-нибудь занимается или…

– Давай ближе к делу, – меня раздражало его пустословие.

– Хорошо. Он долго трепался со своим братом на площадке для съемок.

– Ах вот как? Они обсуждали мою передачу?

– Не совсем… Мне не удалось записать с самого начала, но, как я понял, Луи упрекал Дэвида за то, что он слишком поспешно выгнал Алису.

Вот это уже интересно! Чем красотка могла прельстить такого самовлюбленного денди, как Луи? Не она ли была его «тогдашней подружкой», как он выразился однажды, не назвав имени, когда говорил мне о смерти Авроры? С каких пор Алиса Симончини работала на братьев Барле? Не она ли?..

– Вот, послушай,…

Он достал карманный диктофон, нажал кнопку, и в тишине моего кабинета раздались голоса старшего и младшего Барле.

«– Черт возьми! Ты не можешь вышвырнуть ее на улицу как последнюю шлюху! Напомнить тебе, сколько девок ты приводил в свой кабинет за последние пятнадцать лет?

– Заткнись! И слушать не хочу!

– Так я напомню, и это легко проверить, – издевался Луи. – Достаточно попросить Хлою просмотреть твой рабочий график и посчитать, сколько раз там отмечено «Не беспокоить» за последнее время… Твои интрижки на работе также легко отследить, как посещаемость номера в гостинице, мой дорогой братишка…

– Но есть большая разница. Я ведь у себя дома. А Алиса – нет. У себя я имею право трахаться с кем захочу и где захочу!

– Ах вот в чем дело! Ты от нее избавился, потому что она, бедняжка, подумала, что она здесь тоже отчасти у себя дома. Ты обвиняешь ее в том, что она слишком долго была привязана к тебе?

– Не говори ерунды! Ты же знаешь, это здесь ни при чем!

– Тогда что же? Тебе не понравилось, что она переспала с этим кретином Крисом Хеймсом? Тебе она надоела, но тебя раздражает, что кто-то другой играет с твоей старой куклой? Так, что ли?

– Послушай, ты мне осточертел, Луи! Учти, если будешь продолжать в том же духе, я не ограничусь двумя увольнениями на этой неделе.

– Давай, давай смелее! Доставь себе такую радость! Если бы ты знал, сколько времени я этого ждал!»

Неожиданно голоса перекрыл какой-то шум и помехи. Я решила, что на площадку вышли технические работники со своими инструментами и прервали их разговор.

Фред терпеливо ждал реакции, настороженно глядя на меня, но я не стала давать комментарии по поводу шокировавшей меня беседы двух Барле и спросила:

– А что на другой записи?

– Телефонный звонок с его мобильника. Мне было сложно запеленговать, но конец разговора я все-таки перехватил.

– Кому он звонил?

– Ребекка или что-то вроде того.

Ну вот и она! Проявилась наконец-то! Ее возвращение на авансцену событий не удивило меня, но в душе появилось чувство неясной тревоги.

– Давай, – приказала я. – Включай запись.

– Эль… Я не уверен, что тебе захочется это слушать.

Казалось, он в замешательстве.

– Почему?

– Потому что они говорят о тебе. И о Дэвиде.

Что же они могли такое говорить обо мне, чего я еще не знала?

– Все равно, давай. Мне наплевать.

Он опять включил диктофон.

«– … бекка? Это я.

– Привет, милый Лу! Как у тебя дела?

– Да так себе. Здесь все труднее держать ситуацию под контролем.

– Я понимаю.

– Мы чуть не сцепились с Дэвидом, только что. Даже не помню, когда мы с ним ссорились последний раз, но сейчас едва не дошло до драки. Как тогда, когда мы набили друг другу морды из-за Авроры.

– Ну, с этим-то давно покончено.

– Да как сказать. Скорее нет. Пока еще не совсем.

– Держи себя в руках, – подбадривала она. – Сейчас еще рано. Необходимо, чтобы он продолжал думать, будто ты работаешь на него.

– Да-да, я знаю…

– А в остальном? Все идет, как ты планировал?

– Да, дело двигается. Я надеюсь…

– Ты думаешь, она, в конце концов, откажется?

О ком они говорят? Неужели обо мне? Сомнения рассеялись, когда я услышала продолжение разговора.

– Пока не знаю. Арман говорит, что она согласилась подписать брачный контракт.

– Не расстраивайся: пока она не скажет «да», у нас есть надежда.

– Да, разумеется, – отозвался он, но я не услышала обычной уверенности в его голосе.

– Хочешь, я с ней поговорю?

– Хм… Может быть, но я не понимаю, что это изменит.

– Ты доверяешь мне? Да или нет?

– Да-да, не сомневайся…

– Послушай, ты попросил меня закрыть агентство, и я согласилась!

– Это – правда. Спасибо.

– Я ей позвоню. И буду держать тебя в курсе.

– О’кей. Целую тебя.

– Держись! Ты же знаешь, что я все сделаю для тебя, милый Лу».

Мысли перепутались у меня в голове. Пришлось несколько раз прослушать запись, пока мне стало более или менее понятно, что больше всего меня тревожит. Такая фамильярность между ними, они, видимо, очень близки, раз она называет его «милый Лу», но особенно меня смутила вторая часть их разговора… где речь шла о том, чтобы склонить меня к тому, чтобы я отказалась от свадьбы с Дэвидом. Зачем? Мне никак не удавалось восстановить недостающее звено между их откровениями и грандиозной эротической игрой, в которую вовлек меня Луи. Значит, с самого начала все его забавы замышлялись с одной целью – заставить меня отклонить предложение Дэвида и не выходить за него замуж. А в таком случае, с какой стати у Луи созрел этот злой замысел? Ведь он знаком со мной всего лишь несколько недель! И с какой целью он вошел со мной в контакт посредством пресловутого серебристого дневника задолго до того, как я встретила того, за кого собралась потом замуж? В этом не было никакого смысла, никакой логики…

Мои мысли блуждали в поисках ответа на множество вопросов, но тут зазвонил мой мобильник. «Номер скрыт», – сообщалось на табло. Я виновато улыбнулась Фреду, и парень понял, что мне надо остаться одной.

– Ладно, – пробурчал он. – Мне пора.

Я окликнула его, когда он был уже в дверях.

– Фред!

– Чего?

– Мне очень жаль…

– Да ладно, не парься, – успокоил он, не сразу сообразив, о чем я говорю.

– Я хочу сказать, мне жаль, что все так сложилось…

Он только пожал плечами и поплелся по коридору к лифту. Я смотрела ему вслед, когда анонимный звонок вдруг прервался, оставив голосовое сообщение:

«Эль, это – Ребекка. Ребекка Сибони. Я в курсе, что вы с Соней меня разыскивали… Я должна вам кое-что объяснить. На самом деле, для меня важнее поговорить с тобой. Тут есть небольшой ливанский ресторанчик на углу улиц Руа-де-Сисиль и Фердинанда Дюваля. Для выходцев из Ливана. Я буду там к восьми часам. Прошу тебя, приходи одна, пожалуйста. Да скорого».

Попросив Хлою передать Дэвиду, что я уже ушла, я вскочила в такси, оплаченное за счет телеканала. Я прибыла на место чуть раньше условленного времени. Всего лишь несколько месяцев назад я не знала этот квартал, пока не попала сюда вслед за Соней. Чтобы не скучать, я стала рассматривать витрины соседних магазинов. Мне показалось, что все они, как на подбор, отвечают моим вкусам. Каждая вывеска, любой товар отражали мои привычки и соответствовали нынешней ситуации: в магазинчике «Для смелых дам» продавали очень откровенные модели роскошного нижнего белья, рядом, в «Уникальном смысле», предлагали духи на выбор и на заказ, недалеко был «Кукольный дом», где, как и положено, продавали игрушки, в том здании, где совсем недавно располагалось наше агентство, теперь находились два маленьких бутика: в одном торговали эротическим нижним бельем, в другом – секс-игрушками.

Соня однажды призналась мне, при каких обстоятельствах начала коллекционировать сексуальные игрушки. На факультете у нее была подружка, шведка, девушка довольно свободных нравов. Это она как-то дала ей розовый пластмассовый вибромассажер, маленький, но достаточно эффективный. Так как Соня знает английский, мягко говоря, не слишком хорошо, она не совсем поняла, о чем говорила Дженни, шведка, когда давала игрушку. Моя подруга простодушно решила, что та делает ей подарок, и значит, вещь совершенно новая. А шведка дала ее на время, только побаловаться. Соня использовала игрушку по назначению и несколько раз кончала с этой маленькой штучкой, такой безобидной на вид, пока не догадалась, что шведка раньше пользовалась ею многократно. Новость должна была бы отвратить Соню от секс-игрушек, от Дженни и вообще от секса, но ее интерес к этой сфере, напротив, возрос до небес. Она так и не вернула вещицу шведской подружке, та, кстати, не обиделась и согласилась оставить ее Соне насовсем.

(Рукописные заметки от 12/06/2009, написано моей рукой.)

Когда я вошла в ливанскую забегаловку, Ребекка уже была там. Из глубины зала она позвала меня рукой. С нашей последней встречи, хотя мы нечасто виделись, она совсем не изменилась: ухоженная, безупречно белокурая, страшно худая и, чтобы дополнить картину, надушенная такой дозой «Шалимара», что аромат проникал на улицу.

Ребекка делала вид, что дегустирует восточные сладости, полная тарелка которых стояла перед ней на столике. Пальцем с длинным лакированным ногтем Ребекка указала мне на кушанье:

– Хочешь ли попробовать миндальные орехи? Что-то потрясающее.

– Нет, спасибо… Я не голодна.

Конечно, я сказала неправду, но ведь я пришла сюда не ради посиделок с подружкой.

Она, в свою очередь, тоже накормила меня невыразительным и неправдоподобным враньем, что-то типа того, что несколько дней назад в каких-то гостиницах, где девушки из ее картотеки проводили время с клиентами, случились полицейские облавы. Девушки испугались, и потом им негде стало обслуживать клиентов, обеспечивать полный, так сказать, комплекс услуг. В этой связи Ребекке пришлось свернуть активность и временно закрыть заведение.

До какой степени свернуть активность – продать помещение офиса? Прервать профессиональную деятельность? Не отвечать на телефонные звонки? Какой вздор! Но я не могла вывести ее на чистую воду, поскольку мой единственный аргумент – это пиратский перехват телефонного разговора, осуществленный Фредом.

– Ребекка, а давно ли вы знакомы с Луи Барле?

Она была в замешательстве, но старалась не подать виду, как старая лиса, наученная опытом держать паузу и не моргать. Но я ясно видела, что мой вопрос ее смутил.

– Достаточно давно. А что? Почему тебя это интересует?

– Обстоятельства складываются так, что нам теперь предстоит часто встречаться, ему и мне.

Она подарила мне обворожительную улыбку, в которой я прочитала желание справиться со смущением и вернуть себе уверенность.

– Да, действительно. Мне известно о твоей предстоящей свадьбе с Дэвидом. Прими мои искренние поздравления! Ты будешь первая в списке наших девушек, кто так удачно вышла замуж благодаря агентству.

– Дэвид Барле никогда не был моим клиентом.

– Да? – бросила она с рассеянным видом.

– А услугами других наших девушек Дэвид часто пользовался?

Она избегала смотреть мне в глаза и явно пыталась уклониться от ответа на вопрос, поэтому я схватила ее руки, лежащие на столе, и крепко сжала в своих ладонях. Мне, разумеется, было сто раз плевать, был ли Дэвид клиентом агентства, пусть бы он переспал хоть со всей ее картотекой хотелок. В ее разговоре с Луи эта сторона прошлой жизни моего жениха обсуждалась довольно открыто, но не это меня интересовало.

Она бросила на меня быстрый взгляд лазурных глаз, попыталась освободить руки, но я крепко держала их в своих горячих ладонях, и Ребекка постепенно смирилась, осознав мой решительный настрой, и посмотрела на меня внимательно и с участием. Мне даже показалось, что в ее глазах отразилась вековая скорбь.

– Мне был двадцать один год, когда я познакомилась с Луи. Ему тогда только что исполнилось пятнадцать. Мы встретились на гонках, которые его мама постоянно организовывала для него и Дэвида. Из-за этого дурацкого соперничества между ними, несмотря на их кучу денег, друзей у братьев Барле в общем-то не было. Гортензия думала, что, приглашая молодых людей из хороших семей, в основном, детей их деловых партнеров, вполне комильфо, она подберет сыновьям хорошую компанию. У меня с этим обществом мало что было общего, но, за исключением меня, все остальные как-то рассеялись сами собой.

– Вы были любовниками?

– С Луи? Пожалуй, да. Он, конечно, рассердится, если узнает, что я тебе об этом рассказываю, но я очень долгое время была для него чем-то вроде спасательного круга. При очередной неудаче на любовном фронте Луи прибегал ко мне. На время. Чтобы подлечить мужское самолюбие… А потом уходил к другой, помоложе. К более свежей.

Ребекка, старая подружка, прибежище на случай шторма, тихая гавань успокоения и нежности в суматохе его беспорядочной жизни.

Но выходит, что в тот роковой вечер в Динаре, в ресторане в Сен-Мало, а потом в автомобиле, на обратном пути, по дороге в Рош Брюн… с ним была не Алиса!

– А в ночь смерти Авроры вы оказались вновь вместе, не так ли?

– Да, я была рядом. Как и всякий раз, когда он во мне нуждался…

В ее словах не было горечи. Напротив, я услыхала в них бесконечную любовь по отношению к мужчине, который сейчас выбрал меня в качестве своей игрушки. И который никогда не отвечал ей взаимностью.

– …Но я не смогла помешать ему сдуру броситься за ней в воду, – добавила она с сожалением.

– Луи хотел ее спасти.

– Он бы не смог. В ту ночь или позже, она все равно бы плохо кончила. И Дэвид, кстати, тоже.

Ребекка прекрасно знала, что, подкинув эту мысль, она тем самым только подстрекнет мои расспросы.

– Дэвид? Вы намекаете на то, что он желал ее смерти?

– Как сказать… Но Аврора, когда ее болезнь начала прогрессировать, уже не представляла для него интереса. Она была для Дэвида обузой, как камень на шее.

Ребекка описывала мне события примерно так же, как Луи около сада Тюильри, когда рассказывал об императоре, который рассматривал свои отношения с женщинами только с позиции их пользы для возвеличивания собственной славы и удовлетворения самолюбия. Судя по ее словам, у Дэвида хватило бы цинизма желать исчезновения той, что приносила ему неприятности, бросала тень на светлый образ, угрожала блестящей, как многие предсказывали, будущей профессиональной карьере.

– Вы думаете, он ничего не сделал, чтобы помешать ей броситься в море со скалы?

– Ничего не сделал, чтобы помешать… А может быть, даже слегка подтолкнул.

Мне вспомнилось, что говорил Луи о своем брате: холостяцкая квартирка на проспекте Жоржа Манделя, бесконечные любовницы, потайная лестница. Короче, современный Дон Жуан, красавец, похититель женских сердец, с легким сердцем меняющий женщин как перчатки.

Бросить тень на его светлый образ: разве не этим сейчас занималась Ребекка по договоренности с Луи? Я еле сдержалась, чтобы не высказать ей в лицо свое отвращение. Пусть Дэвид властный, эгоистичный, другие для него как пешки – с этим никто не спорит. Добавлю сюда диктаторские замашки, свидетельство чему – его поступок в отношении меня сегодня утром. Но делать из Дэвида монстра, чуть ли не убийцу?! Зачем эти двое сообщников стараются очернить его в моих глазах?

Я пыталась понять, что может связывать их, какой мрачный контракт они заключили между собой? С какой целью? Возможно, чтобы отомстить за несчастную любовь?

– Как Луи смог оправиться после этого инцидента? Ну, я не имею в виду покалеченное колено.

– Луи очень переживал. Он чувствовал себя виноватым, поскольку в ту ночь ничего не смог сделать. Но больше всего казнил себя за то, что не вмешался раньше, что не отобрал Аврору у брата.

– А что ему препятствовало?

– Игра, – короткое слово прозвучало как выстрел.

Я не была уверена в том, что поняла скрытый смысл сказанного ею.

– Игра?

– Постоянная конкуренция между Дэвидом и Луи. Луи, конечно, был старше… Но уже в то время стало очевидно, что Дэвид выиграет партию. Никто в этом не сомневался.

– Но если Луи знал, что Дэвид – плохой человек, он мог бы изменить ход событий, – я взяла на себя роль адвоката дьявола. – Мог бы одернуть, поставить его на место!

– Было поздно! Андре, их отец, уже объявил о своем наследнике, и им стал не Луи…

Потом Ребекка долго мне рассказывала, как Луи с тех пор отвернулся от мира, погрузившись в воображаемую страну любви в высоком смысле этого слова, в романтические страсти, настолько же бурные, насколько и эфемерные, занялся эротическими забавами, более или менее приличными. Она, однако, находила для него смягчающие обстоятельства: если ее послушать, то Луи стал первой, и поистине, единственной настоящей жертвой смерти Авроры. Ребекка изо всех сил старалась нарисовать мне портрет человека утонченного, нежного, ранимого, хрупкого, со сверхчувствительной душой и сердцем, разбитым о скалы Динара. Она говорила о несправедливости и сумасшествии его отца и суровом нраве младшего брата. Но я не могла избавиться от чувства, что Ребекка мной манипулирует, желая в зародыше убить мое счастье и развеять в пух и прах чувство, которое я испытывала к нему, к своему будущему супругу. К своему повелителю! Чем больше она пела свою песню, тем ближе я была к тому, чтобы выйти из себя.

– Ты спрашивала, как Луи смог оправиться после всего? Ответ прост: он вообразил себе, что должен контролировать каждую сторону своей жизни, продумывая заранее грядущие события, всегда сочиняя замысловатые сценарии и стараясь их соблюдать слово в слово… Конечно, ты можешь мне не верить, но в те времена он был совсем другим, вовсе не такой пижон, как сейчас, который учит всех жить и подает пример элегантности и изысканного вкуса.

Он был как бронзовый памятник самому себе. Он был прекрасен как бог. Он был таким…

Я все это знала и не нуждалась в том, чтобы старая любовница, давно вышедшая в отставку, расхваливала мне свой товар. Я сама имела возможность убедиться в том, какое влияние оказывает Луи на женщин.

– Он был таким обходительным, таким благородным.

Последнее высказывание, похожее на откровение закадычной подружки за чашкой чая, вывело меня из равновесия.

– Прекратите этот цирк! Если уж он такой чувствительный и благородный, как вы говорите..

Ну вот, началось! Я достигла критической точки. К черту притворство! Мне теперь не оставалось другого выхода, кроме как раскрыть свои карты. Сбросить маски, которые приходилось надевать в «Отеле де Шарм». Даже Соня не знала меня такой.

Не могу сказать, что мой гнев обрушился на Ребекку с силой волн бушующего моря в заливе Сен-Мало, которые с шумом врезаются в береговую линию, разметая брызги. Скорее он был похож на широкую и мощную стремнину, которую не может остановить на пути ни одна плотина.

– Что за игру Луи ведет со мной? Почему он хочет расстроить мою свадьбу, Ребекка? Что я для него? Пешка на старой шахматной доске? Или реванш в состязании с Дэвидом? Эпилог в той войне, которую они затеяли друг с другом лет двадцать назад?

– Ни то и ни другое.

– Он разве не понимает, что может хоть двадцать телок, таких, как я, разнести в пух и прах, а Дэвиду это будет до лампочки? Луи может порубить меня на куски и использовать как пушечное мясо, может ласкать меня или предоставить другим эту возможность во всех номерах всех отелей мира, если ему так нравится… Но он никогда не одержит верх над Дэвидом. Никогда!

Она склонила голову, раскачивая ее на тонкой шее то вправо, то влево, пока я взахлеб выговаривала свою длинную тираду. Я напрасно старалась придать голосу убедительности, мне послышалась нота отчаяния в ее молчаливом отпоре.

– Ты ничего не поняла. Абсолютно.

Она произнесла эти слова таким тоном, как будто сделала открытие для самой себя.

– Чего я не поняла?

Она не отвечала, продолжая покачивать головой из стороны в сторону.

Если поначалу, глядя на эту странную реакцию, я начала сомневаться в правоте своих слов, то скоро мне все осточертело. Меня достали недомолвки, противоречия и секреты. Меня тошнило от всего этого.

Официант принес закуски. Он, явно не привыкший к подобным сценам, смотрел на нас круглыми от ужаса глазами. Тогда я, на подсознательном уровне чувствуя необходимость избавиться от психологического напряжения, заорала во весь голос:

– ЧЕГО Я НЕ ПОНЯЛА?

Я запуталась в их лжи. Как только мне удавалось вывести их на чистую воду в одном, я тут же обнаруживала внутри их выдумок другую матрешку, поменьше, и мне приходилось начинать снова. Я чувствовала, что хожу по кругу и мне не вырваться из их пут. Я задыхалась. Скоро они сломают меня как куклу и выбросят, наигравшись. Мертвую куклу. Как Аврора.

– Он сделал это не потому, что злоумышлял что-то против Дэвида.

– Тогда против кого?

Ребекка взглянула на меня, и нежная улыбка тронула ее губы, что было удивительно, так как мне всегда казалось, что они у нее слишком тонкие и сухие.

– Луи никому не хотел зла. Он не злоумышлял против Дэвида. Он сделал это ради тебя.

Снисходительная, мягкая улыбка на устах служила доказательством правдивости ее слов, своего рода подарок, который Ребекка давно хотела донести до моих ушей.

Уверенным тоном, глядя мне прямо в глаза, она повторила:

– Луи сделал это только ради тебя.

26

Только ради меня.

Потрясенная, я несколько минут сидела, молча уставившись на Ребекку, чтобы вполне осознать смысл и глубину ее откровения, чувствуя, как оно постепенно проникает в сознание, наполняя его недоверием и радостью одновременно. Воспользовавшись моим оцепенением, Ребекка посчитала нужным сообщить, что с легким сердцем уступает мне Луи. Что давно уже примирилась с тем, что счастье единственного мужчины, которого она любит по-настоящему, связано с другими женщинами. Охваченная приливом искренности, Ребекка рассказала мне также о том, что их связывает до сих пор, ее и Луи. Жаль, что из всего этого я по рассеянности не разобрала и половины. Ребекка поведала, что даже живут они по соседству: Луи занимает просторные пятикомнатные апартаменты Барле на проспекте Жоржа Манделя, а она живет в двухкомнатной квартире над ним. Все вместе – это как раз бывшая холостяцкая квартира Дэвида. Ребекка подтвердила слова Луи о том, что потайная черная лестница между квартирами давно уже заделана, и поэтому никто из них не может зайти к другому в гости просто так, без приглашения. В итоге они живут совсем рядом, но раздельно и независимо. Случается, что они не видятся днями и даже неделями, но их утешает мысль о том, что встретиться можно в любую минуту, достаточно преодолеть несколько ступенек.

– Но все это скоро закончится, – с грустным вздохом пожаловалась Ребекка.

– Почему?

Кажется, мой вопрос ее искренне удивил.

– Разве они тебе не говорили?

Я надула губы, со страхом ожидая нового признания.

– О чем?

– Ну… О ремонтных работах.

Я вспомнила удары молотка, звуки электропилы, доносившиеся из соседнего особняка. Водитель Луи, Ришар, тот великан в рабочем комбинезоне из соседнего дома. Какие-то неясные картинки замелькали в моей памяти.

– Когда Гортензия и Андре обосновались на улице Тур-де-Дам, они прикупили соседний частный отель.

– Принадлежавший когда-то мадемуазель Марс, – прошептала я, сопоставляя факты.

– Ну да. Они устроились в первом, более просторном, обновили его, сделали ремонт и стали жить там с сыновьями. Дэвид и сейчас там живет. Особняк мадемуазель Марс надолго остался в первозданном виде, так как был обустроен в сороковых годах.

Мне вспомнилась полустертая от времени эмалированная табличка на воротах: «Бюро путешествий для молодежи».

– Особняк Марс оставался заброшенным вплоть до смерти Андре и Гортензии, – уточнила она. – Согласно завещанию отца, Дэвид наследовал Дюшенуа, а Луи получил другой особняк, соседний.

Я, в очередной раз в разговоре с ней потеряв самообладание, опять повысила голос:

– Луи? Луи – наш сосед?

Как они смели скрывать это от меня? Дэвид, а еще больше – Арман, он же часто обсуждал со мной неудобства, вызванные строительством по соседству, почему он не сказал мне? Почему никто не просветил меня на этот счет?

– Еще не совсем. Десять лет назад ему пришла в голову сумасшедшая идея: Луи решил восстановить особняк в том виде, как он выглядел, когда его хозяйкой была сама мадемуазель Марс, до мельчайших деталей. Восстановить фрески, лепнину, даже дверные ручки. Получается восхитительно, судя по тому, что я видела, но этот проект требует кучу денег. Он вложил в него все свое наследство.

Вот, по крайней мере, раскрыта хоть одна тайна из тысячи, окружающих его: в тот день, когда Фелисите сбежала в чужой сад, Ришар не случайно оказался за синими воротами с табличкой «Дом № 1» по улице Тур-де-Дам. Личный шофер Луи принимал активное участие в реставрации дома своего хозяина.

Ребекка любезно предложила мне воспользоваться комфортом ее мини-авто кремового цвета и подвезла к порогу Дюшенуа. Мы долго обнимались на прощание, как у нас раньше было заведено. Я уже не могла пройти равнодушно мимо соседнего особняка за синим забором. Зная, что там скоро поселится Луи, я понимала, что опять запуталась в своих чувствах: здравые сомнения, твердая решимость или плотские желания – я даже не могла предположить, какое из них в конце концов одержит верх.

– Береги себя, – шепнула она мне, когда я выходила из машины.

Я старалась так и делать, по крайней мере, первое время. Дэвида не было дома, и я воспользовалась этим, чтобы подольше полежать в горячей ванне. Я упорно пыталась забыть слова Ребекки, но они прилипли ко мне, как пена геля для душа. Они не исчезли даже тогда, когда я открыла затычку и вода стекла в сливное отверстие. Они приклеились к моей коже. Они обволакивали меня лучше, чем какое-нибудь полотенце или любая одежда, которую я носила: «Он сделал это только ради тебя!»

Я надела простенький пеньюар и спустилась вниз, в гостиную. Слышно было, как на кухне хозяйничает Арман. На консольном столике я нашла два конверта: один из них – заново распечатанный брачный контракт, другой – объемный серебристый пакет. Кто его принес? Наверное, Ришар, шофер.

Я схватила пакет и вскрыла с радостной поспешностью ребенка, распаковывающего коробку с подарком на Рождество. Как всегда, там был магнитный ключ от двери и визитка, а еще – восхитительный веер из черного кружева с ручкой такого же цвета из эбенового дерева, покрытой лаком. Ручка имела странное торчащее утолщение на конце, похожее на головку фаллоса. Ко всему прилагалась записочка, аналогичная предыдущим:

10 часов вечера,

Как обычно, тебе предстоит самой

найти наш номер.

Возьми с собой все.

Последнее наставление заставило меня содрогнуться. «Все» – означает ли это все предметы, которые он в последнее время мне подарил? Я побежала в спальню, быстренько нашла их и запихнула в легкую сумочку.

О чем пойдет речь на этот раз? Об игрушках? По крайней мере, именно это и предполагалось, согласно новому указанию:

6 – ТВОЕ УДОВОЛЬСТВИЕ, ТЫ ОБУЗДАЕШЬ ЕГО.

Неужели он вновь не допустит блаженного момента, как в последний раз, когда мы по-настоящему были так близки, из-за боязни, что я сойду с ума?

Перед уходом я взглянула на огромные песочные часы в гостиной, где нижний резервуар уже был заполнен на три четверти. Я уже не понимала, в каком из них нахожусь, в верхнем или нижнем. И стоило ли мне искать ответа на этот вопрос? За неимением в голове однозначного ответа, я предоставила своему телу принимать решение, позволив ногам самим искать дорогу, чреву тянуться туда, где оно обретет наибольшее блаженство, своей киске стремиться к тому, кто найдет наилучший способ ее ублажить, кто будет ее ласкать, лизать, или сумеет заставить ее расколоться пополам, как созревший фрукт, к тому, кто так ее любит.

Я больше не владела собой, я целиком состояла из обостренных чувств, своего рода эрогенный пазл, рассыпанный на кусочки. Одно желание бурлило во мне – собрать все кусочки воедино. По мере того как с каждым кусочком, находившим свое место, картина прояснялась, я стонала от наслаждения.

На улице Пигаль в тот вечер было весело. Повсюду: на тротуаре и на террасах кафе молодые люди, собравшись компаниями, громко разговаривали, смеялись, выпивали. Вечерний свежий ветер был теплым и ласковым. Я должна бы находиться среди них, потягивать сладкий «Монако» вместе с Соней, кадриться с парнем моих лет, беспечно расточая молодую энергию направо и налево.

Но вместо этого я упрямо шла к своей цели, влекомая единственной силой, неразумной и непреодолимой. Я настолько была поглощена предстоящей встречей, что без всякого труда разгадала предложенную загадку. К черту этого зануду месье Жака, без него обойдусь. Веер мне рассказал больше, чем все другие предметы, болтающиеся на дне сумочки. Он мог принадлежать только одной куртизанке, имя которой присвоено номеру в «Отеле де Шарм»: Каролине Отеро, известной как Прекрасная Отеро. Ее сумрачное очарование покоряло сердца мужчин во всем мире. В Париже в 1900-х годах она танцевала на сцене «Фоли-Бержер». Известная своими распущенными нравами и ослепительной красотой груди безупречной формы, Прекрасная Отеро имела много любовников, но предавалась также сафической любви, в частности с писательницей Колеттой.

Я не могла ошибиться. Я посещала этот номер, когда была еще одной из хотелок.

Как и в прошлый раз, я вошла и, не поздоровавшись, прошла мимо стойки сразу к лифту. Здесь я нашла Исиама, он, верный своим обязанностям, стоял навытяжку, как на посту.

– Сегодня вы прекрасно выглядите… Я хочу сказать, вы всегда хороши, но сегодня – особенно, – он так трогательно пытался сгладить невольную оплошность, милый мальчик.

– Спасибо, Исиам. Проводите меня, пожалуйста, в номер Прекрасной Отеро.

Скоро он сообщил мне доверительным тоном:

– Второй этаж. Следуйте за мной, пожалуйста.

Его верность обычному церемониалу, сложившемуся в наших отношениях, тронула меня: каждый раз в сходных обстоятельствах он в точности повторял слова и действия – проход по коридору, открывание золотой двери, щелчок замка за моей спиной, стоило мне войти…

В комнате с тех пор, как я здесь была, ничего не переменилось. Интерьер представлял собой бордель безумной эпохи, весь в красном бархате с замысловатым узором, на стенах – большие зеркала в золоченых рамах в стиле рококо, украшенные завитушками, повсюду развешены подлинные афиши «Фоли-Бержер», напоминающие об ушедшей славе той, что дала свое имя и душу этому заведению. С первого взгляда я поняла: сегодняшнее свидание сильно отличается от предыдущих. Начиная с освещения: как ни странно, было светло, как днем, множество ламп сияло на стенах и потолке. Было и другое отличие – в комнате уже находилась некая личность. Я не считаю предыдущую встречу, когда Луи или человек, выдававший себя за него, скрывался под покровом и никак не проявлял себя, когда я вошла. И это не главное отличие от последних свиданий. Главное заключалось в том, что персоной, ожидавшей меня в номере, оказалась женщина.

Пусть лицо незнакомки пряталось под маской, что не давало возможности ее узнать, но все части тела, позволяющие идентифицировать пол, а именно грудь, талия, бедра, ягодицы и длинные ноги, поддерживающие весь ансамбль, не давали ни малейшей возможности усомниться: это была женщина, и она была прекрасна. Матовая кожа янтарного цвета, под которой выступали удивительно изящные тонкие мышцы, завершала восхитительный образ пленительного совершенства, без смущения оголенного под светом сияющих ламп. Незнакомка стояла не двигаясь, но все в ее облике: и небрежно отставленная в сторону длинная нога, и хрупкая рука, которую она держала на талии, – копировало грацию и элегантность несравненной Отеро. Как и у знаменитой красавицы, груди у этой оказались восхитительными, я не видела более красивой формы: округлые, крепкие, выпуклые, тяжелые. Придраться было не к чему.

Но только тогда, когда она кошачьей походкой медленно направилась в мою сторону, слегка покачивая бедрами, как манекенщица на подиуме, я смогла уверенно сказать, что узнала ее. Это была та, которую я называла Лиана, сногсшибательная мулатка, обвивавшаяся вокруг Луи в первый день нашего с ним знакомства, потом висевшая на руке одного моего бывшего клиента, когда мы случайно встретились в холле отеля. Гордясь своей безупречной фигурой и молча наслаждаясь произведенным впечатлением, она приближалась ко мне, и я читала в ее взгляде, часто встречающемся у тех, чье совершенство подавляет, обычное презрение по отношению к нам, простым смертным.

– У меня нет никакого желания…

Лиана приставила к моему рту тонкий и длинный указательный палец, похожий на стебелек тростника, и сложила губы трубочкой в безмолвном «чш-шшш». Она властно направляла мои движения с прирожденной грацией, плавно, даже ласково. К своему удивлению, я обнаружила, что ей свойственны изысканные манеры и томная нежность. Она, без сомнения, находилась при исполнении обязанностей, отрабатывая уплаченные за услуги деньги, но, как и все девушки по вызову высокой квалификации, профессионально владела мастерством придавать заученным жестам и позам оттенок естественности, создавать иллюзию искренних чувств. Скорее актриса, чем проститутка.

Тихо полилась музыка – фортепьянная пьеса, которую я раньше не слышала, возможно, опять Шопен? Лиана принялась медленно снимать с меня одежду, как настоящий костюмер, аккуратно и старательно, чтобы ничего не попортить. Снимая очередную вещь, она вынужденно касалась рукой моей кожи, отчего я с каждым новым прикосновением начинала дрожать все сильнее.

Закончив церемонию раздевания, она взяла мою сумочку и, не спросив разрешения, перетряхнула ее содержимое, выбрав из принесенных реликвий веер. Лиана торжественно взяла его в руки и предъявила мне как предмет культа, будто ее интересовало мое мнение. Но поскольку я стояла как вкопанная, не произнося ни слова, она принялась тереть ручку веера о свою киску, погружая ее в промежность. После интенсивных движений у меня на глазах случилось такое, чего Лиана уж точно не могла симулировать: ручка веера заблестела от выделившейся из влагалища влаги, показывая возбуждение девушки.

– Возьми ее и облизывай, – глубоким, завораживающим голосом велела она, протягивая мне веер.

Я послушалась, сначала осторожно, а потом все с большим рвением принявшись лизать ручку, словно то была головка самого восхитительного члена. Чтобы подбодрить меня, она вытянула вперед руки и положила их мне на плечи. Ее длинные, шелковые, сказочно нежные ладони легли на мою кожу, как листья спокойно опускаются на речную гладь в безветренную погоду. Она стала гладить меня так мягко, так безумно ласково, потом быстрыми пальчиками пробежалась по плечам, по шее, погладила груди, опустилась ниже, к животу. Наконец, ее пальцы обнаружили мой покрытый пушком лобок и поиграли с кудряшками, она взъерошила их ладонью и после этого средними пальцами обеих рук стала поглаживать край вульвы. Убедившись, что я не проявляю беспокойства и покорна ее манипуляциям, Лиана отважилась на более смелые действия. Забрав у меня веер, она опустилась на колени, левой рукой крепко обняла меня за талию, а правой медленно втиснула лакированную ручку во влагалище. У меня невольно подкосились колени, я чуть не рухнула, но Лиана крепко держала меня рукой за талию, а другой точкой опоры стала эбеновая ручка, погруженная в мое чрево, только поэтому мне удалось устоять на ногах. С каждым вздохом веер входил в мой живот все глубже и глубже, как кол, отчего я испытывала мрачное удовольствие.

По размеру этот предмет соответствовал мужскому члену. Однако у меня возникали совершенно новые ощущения в связи с тем, что он был очень твердым и жестким, он входил в меня, властно раздвигая нежную ткань влагалища. При этом мне не было больно и я не чувствовала себя разорванной на части, но я смирилась, покорилась, я безоговорочно сдалась, утратив волю. Меня немного смущало только то, что такой простой предмет, да еще в руках столь очаровательной женщины, доставляет мне удовольствие. Я согнула колени, стараясь погрузить его в себя как можно глубже, чтобы понять, до каких непостижимых пределов мое чрево сможет вместить эту штуковину.

– Теперь пойдем.

Даже не подумав вынуть из меня веер, она бережно повела меня к кровати, покрытой только одной белой простыней. С чрезвычайной осторожностью, как будто я – не я, а хрупкий цветочек, Лиана уложила меня на спину, чтобы ни в коем случае не дотронуться до веера, ручка которого во мне могла что-нибудь там повредить.

Я понимала, что в этой позе еще больше подчинялась ей, отдавалась на ее милость, но я больше не в состоянии была ни думать, ни сопротивляться, я смирилась и погрузилась в нежное безумство. Такое дивно нежное…

Соня упражняется пальцами в своей киске. В темноте раздается женский крик, там девушка кричит в экстазе. Незнакомая молодая женщина с устрашающе большим бюстом, которую я видела пару дней назад в метро, похотливо гладит свои прелести. В помутненном сознании мелькают картинки, карусель запечатленных памятью снимков, на которых на авансцене оказываются только женщины, производя на меня впечатление, с которым раньше я не сталкивалась. Ни разу в жизни я пальцем не прикоснулась ни к одной из них, и вот теперь они выстроились в ряд, предлагая мне восхищаться ими. Я начала испытывать к ним влечение, я их возжелала, и теперь все они, посредством деликатных манипуляций нежных ручек Лианы, обладали мною.

– Быстрее, – умоляла я ее, слыша свой голос как бы со стороны и не узнавая его. – Давай быстрее, еще быстрей!

Она засовывала и вынимала из влагалища веер регулярными движениями, неустанно, как поршень. Трудно было ожидать от ее хрупкой с виду фигуры такую неутомимую энергию. Через полуоткрытые веки я видела, как она жмурится от удовольствия и кусает губы белыми зубами, дрожа от возбуждения. Все ее существо было обращено ко мне, к моей распахнутой промежности. Она усердно трудилась, терзая мою киску до тех пор, пока не наступил долгожданный оргазм.

Он зародился где-то под пупком, как ком наслаждения, и медленно прокатился, постепенно набухая, давя по пути своей тяжестью все органы внизу живота. Ненадолго задержался около входа в матку, разбух еще больше и с силой обрушился на влажный проход, увлекая все за собой, как девятый вал, заставив содрогнуться от наивысшего наслаждения каждый миллиметр моего лона, заставив его возопить от восторга. У меня действительно было такое чувство, что мой крик вырвался не из горла, а оттуда, снизу, исходя из удовлетворенного чрева. В это мгновение, в высшей точке ошеломляющего блаженства, я не различала, откуда доносится радостный вопль.

– Хорошо, – с ученым видом подтвердила она. – Твоя вагина испытала оргазм.

Так и есть. Разлившееся наслаждение было таким сильным, что, когда она резко вынула оттуда веер, я вскрикнула от боли. Мне показалось, вместе с ним из меня выдернули все внутренности.

Луи назвал себя проявителем. Кто спорит. Но открыв в себе доселе неизведанные стороны сексуальности, я чувствовала себя опустошенной, измученной и совершенно неудовлетворенной. Я, как ребенок в надежде на обещанный десерт, думала, что для меня припрятано еще кое-что, ни минуты не сомневаясь, что вот-вот мне это подадут. В принципе, я была уверена и в его силах, и в своих возможностях принять то, что он предложит. Страх теперь исчез, стыд пропал, чувства проснулись. С каждым новым свиданием мне открывались новые стороны чувственности, во мне зарождалась новая женщина, которую мои принципы, мое воспитание, а более всего – невежество до сих пор хранили под замком. Только теперь она заявила о себе, освободилась, каждый оттенок ее сексуальности заиграл по-своему, проявляя особенные фантазии. Я теперь испытывала оргазм не только как Прекрасная Отеро, но так же, как Мария, Жозефина или Лола.

Я все еще нежилась на постели с закрытыми глазами, когда услышала, что дверь открылась и захлопнулась опять. Это Лиана ушла, не попрощавшись. Я осталась одна на мягких простынях, только мое тело, утомленное плотскими утехами, и неутомимое фортепиано – то ли мазурка, то ли полонез, – чтобы убаюкать и заглушить последние отголоски страсти.

Я подумала, что они несправедливо со мной обошлись – зачем-то оставили одну, совершенно неудовлетворенную, охваченную нерастраченными чувствами. Никто и ничто не могло меня теперь успокоить и ублажить, только он. Я вожделела Луи. Я хотела, чтобы он был со мной. Сейчас же. Пусть я стану для него только эпизодом, обычной хотелкой в длинном списке его побед. Если бы он хоть раз мной овладел, я, возможно, смогла бы покончить со своими чувствами, оставить в прошлом пленяющий запах его одеколона, неистовый взгляд, ямочку на правой щеке, а главное – я смогла бы отделаться от ощущения, безусловно, ложного, которое сама себе внушила, что он сконцентрировал во мне всевозможные сексуальные притязания разных женщин, сделав из меня единственной средоточие чувственного наслаждения, универсальный и унифицированный механизм, подчиненный только ему. Я, наконец, перестану жить глупыми ненужными фантазиями, и Луи будет для меня просто любовником, каких много.

Но с одним условием: он должен овладеть мной хоть один разочек, войти в меня по-настоящему, погрузить в меня свой член (который мне представлялся таким же длинным и твердым, как ручка от веера), чтобы заполнить меня целиком…

Когда я была подростком, еще до того, как начались мои отношения с мальчиками, мне не терпелось узнать, какие ощущения возникают у женщин при проникновении, для чего я решилась на эксперимент с помощью изобретенной мной для этой цели оригинальной секс-игрушки. У разносчика на улице, рядом с аптекой, я раздобыла единственный презерватив и дождалась позднего часа, чтобы никто меня не застукал за этим занятием. Распечатав упаковку, мне удалось не без труда натянуть резинку на зеленый банан небольшого размера, который я заранее стащила на кухне. Увы, я смогла просунуть только самый кончик импровизированного годмише в свои еще непорочные губы, явно не настолько глубоко, чтобы лишить себя девственности. Гимен сопротивлялся давлению и был натянут так туго, как кожа на барабане, что я передумала и не стала проталкивать глубже свой инструмент. Еще я боялась, что мама непременно узнает об этих проделках и накажет меня. Немного расстроившись, что затея не удалась, я отказалась продолжать эксперимент и удовлетворилась обычной мастурбацией, обратив внимание, что клитор на сей раз более выпуклый, чем раньше, и более восприимчив к ласкам.

(Рукописные заметки от 13/06/2009, написано моей рукой.)

Но чем дольше мне приходилось томиться, растягивая сладкий момент вожделенного ожидания, вынуждая нервы трепетать от его отсутствия или от предположения, что он прячется где-то рядом, тем сильнее Луи захватывал все мое сознание. Он действительно был теперь моим абсолютным обладателем, потому что заставил желать себя, заманив в свои невидимые и нежные сети искусными ухищрениями, изощренными и вроде безобидными, но достигающими цели, как адресованные мне записочки на листках из блокнота.

Я могла бы его позвать, я могла бы выть от отчаяния, крича его имя, я могла бы расколотить дверь и поднять на ноги весь отель, однако я знала, что все это будет напрасно. Что же делать, час нашей встречи и нашего воссоединения Луи всегда определяет сам. Может быть, он его уже выбрал и отметил у себя в ежедневнике или записной книжке?

Минуты шли, становилось понятно, что никто не присоединится ко мне. Придется самой прилагать усилия, чтобы выйти отсюда, так как ждать больше нечего. Чтобы собраться с духом, я решила осмотреть комнату: лампа с абажуром пирамидальной формы на столике у кровати, секретер из акажу на тонюсеньких ножках (с трудом верилось, что они выдерживают такой груз), фарфоровая ваза с букетом распустившихся белых лилий…

Проведя рукой по простыне, я обнаружила рядом с собой веер. Я удивилась, так как была уверена, что Лиана, уходя, забрала его с собой. Но потом вспомнила указание на сегодняшний вечер: «Твое удовольствие, ты обуздаешь его».

Так вот чего от меня ждут. И пока я не исполню это требование, останусь запертой в номере.

Я не стала торопиться. Сперва внимательно осмотрела предмет из коллекции со всех сторон. Кончик эбеновой ручки веера в самом деле представлял собой копию головки полового члена, взбухшего от сексуального возбуждения. На поверхности покрытого черным лаком дерева проступали удивительно точные детали строения этого органа: складочки кожи вокруг головки, тоненькая эластичная уздечка на самом кончике, протянувшиеся вдоль всего остова сосудики и нервы, шероховатость которых я чувствовала внутри себя, и они приносили мне огромное наслаждение. Модель в моих руках была столь реалистична, что я задалась вопросом: а чей член послужил ей прообразом. Неужели?..

Собственно, ответ мне был не нужен, а решение пришло само собой: я уверенным движением погрузила ручку веера между розовых, влажных, вспухших от вожделения губ. Если уж он так упорно отказывает мне в близости, я сама смогу доставить себе удовольствие. Я действовала сначала осторожно и не спеша, потом быстрей, с каждым движением все глубже проталкивая вожделенный предмет в свое чрево, пока не вызвала сильнейший спазм мышц внизу живота, отчего изогнулась всем телом, оторвав спину от постели, а когда конвульсии прошли, тяжело рухнула на простыню, задыхаясь от хриплых стонов. Когда в моем чреве зародился новый оргазм, я почувствовала, что по щекам текут слезы. Короткие и прерывистые судороги расползались внутри меня, затрагивая каждый орган, каждую клеточку внизу живота. Я ощущала себя клочком земли, над которым буйствует ураган, засыпая его градом. И вдруг, попытавшись освободиться от веера, к своему ужасу поняла, что он во мне застрял. Он не двигался ни вперед, ни назад, я не могла его вытащить. Я долго лежала на спине с закрытыми глазами, пока наконец мышцы, удерживающие веер в плену, не расслабились, только тогда удалось освободиться от него.

Я стольким пожертвовала, так много ему предложила, а Луи дал мне взамен несправедливо мало…

Или же все было совсем наоборот?

27

13 июня 2009 года

Несколько лет тому назад мы с Соней частенько ломали голову над тем, как свести концы с концами, чтобы худо-бедно перетоптаться до конца месяца. Она уговорила меня принять участие в одном щекотливом проекте. Я вручила ей мои бывшие в употреблении трусы, простенькую модель из хлопчатобумажной ткани, которые она продала через объявление на специальном сайте в Интернете, после чего я стала богаче на тридцать евро. Мелочь, конечно, но на карманные расходы хватит, тем более что мне было без разницы, кому и зачем могло понадобиться мое несвежее нижнее белье. Правда, сама затея мне не понравилась, и больше я не участвовала в этой авантюре. Сейчас, годы спустя, мне интересно знать, что случилось с моими чуть запачканными трусиками. Хранят ли они еще мой запах? Подносит ли их к носу какой-нибудь мужик, чтобы с воодушевлением трясти свой член? Он их хранит в куче, среди прочих безымянных, таких же, как и мои? Или выбрасывает сразу после применения?

(Рукописные заметки от 13/06/2009, написано моей рукой.)

«Аврора Дельбар»: поисковик мне выдал только две ссылки на это имя. И обе – ошибочные. Стоило ли надеяться? Аврора умерла в те далекие годы, когда частная жизнь простых граждан еще не была представлена во всех подробностях в социальных сетях.

Хотя странным был сам факт того, что ее имя нигде не проявилось: ни на классной фотографии, ни в школьных или университетских списках, ни в каком-либо генеалогическом древе. Можно предположить, что ее близкие или Дэвид обращались в фирму с запросом об уничтожении из сети любой касающейся ее информации. Как бы то ни было, результат налицо: Аврора Дельбар не оставила никакого следа, подтверждающего свое бывшее или нынешнее существование на земле.

Эта мысль мелькнула у меня в голове, вызвав панику: а что, если Аврора всего лишь миф, виртуальная выдумка, плод больного воображения? Уму непостижимо! Какой им смысл придумывать во всех деталях историю жизни несуществующей личности? Зачем играть передо мной эту комедию?

Проснувшись поутру, я проверила, как обычно, кольцо, повертев его на пальце. У меня возникло ощущение, что я превращаюсь в призрак, в бесформенную эктоплазму без оболочки, без содержимого. Еще хуже – в вымышленное существо из фантастического блокбастера.

Самое надежное средство, способное избавить меня и от неприятного ощущения, и от призрака, отправив его к праотцам, находилось на кончике пера: надо было всего лишь подписать предложенный Дэвидом и оформленный с соблюдением всех необходимых процедур Арманом брачный контракт. Тогда наш союз и моя жизнь приобрели бы смысл и содержание, разбив в пух и прах все воспоминания, не важно, реальные они или вымышленные. Но мне никак не удавалось это сделать. Раз десять в то утро я заносила шариковую ручку над страницей, готовая поставить в уголке свою подпись, однако невидимая сила останавливала меня. Я-то знала, в чем причина, я знала, как зовут эту силу и почему она отныне имеет власть надо мной.

Встретимся в телестудии, моя радость.

Я верю в тебя.

Люблю тебя.

Д.

Записочка от Дэвида, попавшая мне на глаза за столом во время завтрака, не подняла настроение и уж тем более не пробудила задремавшую, видимо, совесть. Тем не менее наступал великий день. День моего первого появления в эфире телепрограммы. День исполнения желаний, день, который я призывала в молитвах и который любая другая на моем месте, давая себе отчет, что такой шанс выпадает только раз, посчитала бы благословенным днем в своей жизни. Перед важностью момента и неотвратимостью предстоящего события всем неприятностям и проблемам надлежало сгинуть в тартарары, воспоминаниям о вечерах, проведенных в «Отеле де Шарм», следовало раствориться в ночи, коварный голос и запах Луи должны были рассеяться как дым. Я сама должна была бы дрожать от страха, стучать ногами от нетерпения и стонать от возбуждения. Но все оказалось наоборот: я чувствовала себя утомленной и погасшей, далекой от сложившейся ситуации, устремленной мыслями совсем в другую сторону. Мои амбиции и жажда славы теперь представлялись пустым и никому не нужным делом.

Я с большой неохотой отправлялась на съемочную площадку, давая себе отчет, что вся команда там уже в сборе и ждут только меня, но по дороге, впрочем, не смогла отказать себе в удовольствии и заехала по пути по одному важному делу, что удивило меня саму. Держа в руках визитную карточку, я вышла из метро на станции Пер-Лашез, расположенной на линии № 2.

На противоположной от знаменитого парижского кладбища стороне начинался проспект Республики, широкая просторная улица с шикарными домами, а слева от нее – узенькая незаметная улочка Шемэн-Вер. Шагая по плавному спуску, я улавливала носом запах кебаба, наполнявший, несмотря на ранний час, все закоулки, заставленные переполненными мусорными баками. Дух жареного мяса, смешанный с вонючими отбросами, вызывал тошноту, но, на мое счастье, легкий ветерок очищал воздух. Издалека можно было заметить зажатую между пакистанским базаром и оптовым галантерейным складом витрину книжного магазина с бордовым козырьком. Вывеска («Ля Мюзардин») не уточняла, какого сорта литературу здесь можно найти. Хотя достаточно было бросить взгляд на витрину, чтобы рассеялись любые сомнения.

Толкнув дверь, я очутилась в полумраке помещения, где на красном ковре уже толкались немногочисленные покупатели, склонившиеся над прилавком, заваленным новинками и бестселлерами определенной тематики. Я думала, что встречу здесь старых извращенцев в темных плащах, с похотливо бегающими глазками и размалеванных амазонок в нескромных нарядах, но, хотя представителей мужского пола среди посетителей оказалось ощутимо больше, в остальном публика собралась обычная. Разве что две-три пары присутствующих чуть ли не липли друг к другу. Один господин нашептывал на ушко спутнице что-то такое, отчего она густо заливалась краской, а другой невозмутимо поглаживал объемистый зад своей подружки. Может быть, купив соответствующие справочники, они собирались заняться любовью? Или хотели разнообразить свой репертуар, воспользовавшись предложенными источниками?

Тематическое распределение было понятным: слева от входа – литература эротического характера, справа, рядом с кассой, – альбомы с фотографиями и подарочные издания, в глубине – комиксы и иллюстративные материалы, а еще дальше – эссе, книги практической направленности и какие-то гаджеты в качестве сопровождающих товаров или в нагрузку.

Со списком в одной руке я без труда обнаружила несколько нужных мне книг и стала в другую руку набирать стопочку, которая быстро увеличивалась. Я не собиралась задерживаться здесь надолго, потому что почти сразу, чувствуя на себе посторонние взгляды, с пристрастием изучающие мои выпуклости и округлости, начала ощущать себя как-то неуютно. Выбрав необходимое, я направилась к единственной продавщице, уныло стоящей у кассы. Это была молодая брюнетка с коротко подстриженными волосами, совершенно непривлекательная. По пути на глаза мне попалось нечто такое, отчего я застыла на месте, а именно несколько фотоальбомов, составлявших серию «Pink Pussy», как было заявлено на обложке. С фотографий на посетителей смотрели молодые девушки, снятые в более чем откровенных позах: с раздвинутыми ногами, выставив напоказ все свои женские прелести. Девушки мило улыбались, словно были в восторге от происходящего.

Их гениталии, выкрашенные в ярко-розовый цвет, в полном соответствии с названием серии, походили на экзотических бабочек.

Неужели я до сих пор находилась под впечатлением от вчерашнего свидания? Неужели подосланная Луи Лиана до такой степени потрясла мое воображение? К своему удивлению, я принялась с интересом листать страницы, не в силах остановиться, в восхищении от представленных без ложной скромности откровенных вагин. Интересно, подумала я, хотелось бы мне оказаться на фото в этой книге в такой бесстыдной позе? Также мелькнула другая мысль: если бы у меня была такая твердая и длинная игрушка, как у Лианы, смогла бы я доставить этим прекрасным кискам, открытым и влажным, удовольствие, погрузив туда ручку веера?

Перелистывая страницы одной рукой, я, задумавшись, не удержала пирамиду из книг в другой руке, и они рассыпались по полу. Тут же на меня устремились десятки глаз, некоторые с суровым осуждением, другие – с живым участием. Я, пробормотав извинения, стала быстренько собирать свое богатство, поправляя при этом юбку, чтобы она не слишком открывала постороннему взору ляжки и не обтягивала до неприличия попку. Красная от стыда и замешательства, я второпях расплатилась. Голос мой дрожал, на щеках от смущения выступили красные пятна, как у школьницы, а мне-то казалось, что я давно преодолела этот свой недостаток.

В вагоне метро я уже чувствовала себя намного уверенней, но во время пути до станции Севр все равно не рискнула вытащить из пластикового пакета с жемчужными каплями, разбросанными на темном фоне, ни одну из только что приобретенных книг. Я решила, что достаточно будет унижения, которое меня точно ожидает вечером перед камерой.

– Ты опоздала, но это не страшно… – не поздоровавшись, выпалил Дэвид с порога, ворвавшись в мой кабинет. – …Сейчас главное – чтобы ты была в форме. Ты, по крайней мере, хорошо позавтракала?

В его голосе и глазах, внимательно смотревших на меня, чувствовалось лихорадочное возбуждение. Я от этого ощутила себя чистокровным жеребцом в день своей первой скачки. Хорошо хоть он не смотрел мне в зубы и не хлопал по крупу, чтобы проверить наличие изъянов и оценить шансы на победу. Неужели именно к этому Дэвид присматривался в день нашей первой встречи: он видел во мне будущую телезвезду на своем канале, необработанный самородок, который он огранил бы по собственному вкусу и сделал бы из него бриллиант для своей коллекции?

– Да, все в порядке, я поела.

– А сухофрукты? Ты ела сухофрукты?

Он ходил по кругу, оценивая меня взглядом, и нервничал, как перед первым заездом, явно обеспокоенный внешними данными своей кобылки.

– Не волнуйся, я в порядке, честное слово.

Мне страшно было даже представить, что со мной будет, если я его подведу. А главное – его телеканал.

– Ладно… Уверен, ты всем утрешь нос!

Школярские словечки в лексиконе ему подходили так же мало, как антилопе седло. Но, нисколько не боясь показаться смешным, он просто подпитывал себя адреналином. Дэвид только притворялся легкомысленным, чтобы взять разбег и со всей серьезностью приступить к делу. Если бы я смотрелась на экране такой неприглядной, как сейчас, мне, без сомнения, была бы уготована та же судьба, что и Авроре. Неужели он пошел бы на крайности в отношении меня? И мое имя исчезло бы в безбрежном море сети Интернет, утонув там навсегда?

Он склонился ко мне, запечатлев на шее поцелуй, который, по его мнению, можно было бы считать нежным. Стараясь изгнать из моей головы мрачные мысли, Дэвид зарылся носом в мои волосы и ласково положил руку на мое полуобнаженное плечо. И раз уж он ни слова не произнес по поводу брачного контракта, обращаясь со мной как со своей всего лишь новой подругой, я решила расслабиться и получить удовольствие от его незатейливых ласк.

– Я хочу тебя, – прошептал Дэвид мне на ухо.

Я наклонила голову, чтобы спастись от его все более настойчивых поцелуев.

– Не здесь…

– Почему? Ты боишься, что нас застукает шеф?

Дэвид усмехнулся собственной шутке, довольный собой, со злорадством, наверное, вспомнив тех, кого оставил в дураках. Все, к чему он прикасался, обязано было превращаться в золото. Так было всегда. Он всегда чувствовал себя победителем. Не считая Авроры…

– Ах, простите…

В двери показался Фред. Заметив нас, он сперва удивился, но потом его взгляд стал суровым от гнева, который мне был очень хорошо знаком. Однако Фред сдержался. В отличие от Дэвида:

– Что вам надо? Что, черт побери, вы здесь забыли?

Я тут же поняла, что эти двое никогда не встречались. Но если Фреду было полезно увидеть наконец, как выглядит big boss телестудии BTV, то Дэвиду вовсе не обязательно было знать, кто такой этот небритый парень в потертых джинсах и линялой футболке, пусть даже он работает в его фирме.

– Я… – мямлил Фред.

Должна ли я их представить друг другу? Если да, то до какой степени стоит углубляться в предысторию наших отношений? С одной стороны, Фред должен был опасаться, как бы я не открыла правду относительно его трудоустройства на канал. Видимо, его растерянность объяснялась тем, что он не знал, как я себя поведу.

– Что «я»? Оставьте нас в покое!

– Дорогой, – я решила вмешаться, чтобы его утихомирить. – Это – Фред Морино. Звукооператор нашей передачи. Он, видимо, пришел, чтобы сказать, что меня уже ждут в студии.

Я захлопала ресницами, вылупив глаза на Фреда, чтобы тот понял намек и включился в игру.

– Да, – подтвердил он, вздохнув с облегчением.

– А! Ну ладно.

Дэвид никогда не терял самообладания. Никогда! Кем бы ни был его партнер. Он выпрямился, скорее раздосадованный, чем рассерженный, и ограничился тем, что строго отчитал Фреда, как нашкодившего сорванца:

– В любом случае, следует стучать, когда входишь даже по срочному делу.

И он широким жестом указал на дверь моего кабинета, открытую настежь в тот момент, когда к нам так вероломно вломился Фред.

Подумать только, а я вписала своего бывшего в список приглашенных на свадьбу. А ведь его бы и на порог не пустили, прогнали бы тут же, без разговоров, он бы даже не успел предъявить пригласительный.

– Ну, пока! Я побежала, – тихонько шепнула я Дэвиду, отправляясь вслед за звукооператором.

Вот теперь настал самый подходящий момент поморгать ресничками, сделать губки бантиком и напоследок покрутить бедрами. Короче, представить во всей красе свою сексапильную женственность, выпендриться по полной программе, так сказать. Тогда его приговор после позорного провала будет не таким суровым, или хотя бы с небольшой отсрочкой.

– И помни, дорогой, о чем мы с тобой только что говорили, – проворковала я на прощание. – Меня это очень интересует.

Очутившись в коридоре, мы с Фредом не отправились в студию, как предполагалось, а нашли возможность уединиться. Я была в таком же замешательстве, как и он. Нелепость сложившейся ситуации угнетала меня, но не только это не давало покоя. Она обнажила двойственность, скорее даже несуразность, моего отношения к Дэвиду. Боже мой! Кто бы знал, как я хотела всего этого: идеального мужа (состоятельного красавца), благополучия, достатка. Но в то же время я не могла вычеркнуть из своей нынешней жизни то, что было когда-то. Я не могла забыть ту бедную девочку из Нантерра, как и тех, кто вывел ее в люди… Я не могла быть на той и другой стороне одновременно.

Я сдержалась, чтобы не сорваться на Фреде, хотя, по сути, он невольно стал причиной возникшего шторма в моей душе, но он же стал и его несчастной жертвой.

– Тебя ведь никто не посылал за мной? Верно?

– Верно, – подтвердил он. – Я перепаял кое-какие проводочки на прямой линии нашего дружка Луи и нашел кое-что интересное.

– И что же?

– В памяти его телефона сохранились номера примерно за последние три месяца, с тех пор как он сменил стандарт и поставил новую симку.

– Ну и что? – насмешливо спросила я. – Он ежедневно заказывал себе девочек к шести вечера?

– Не совсем, – Фред лишь слегка улыбнулся шутке.

– И кому же он звонил?

– Догадываюсь, что ты начнешь сомневаться, но можно проверить по номеру, я-то его узнал сразу.

– Черт возьми! Не тяни, Фред! – скрипя зубами от нетерпения, торопила я его.

– Луи регулярно звонит твоей маме, Мод. Он часто набирает ваш домашний номер со своего мобильника.

Я не знала, что и подумать. Мой взгляд уткнулся в прозрачную стену соседнего помещения, где журналисты из новостного отдела готовили информацию для очередного выпуска. Опомнившись, я посмотрела на Фреда:

– Звонит маме? Ты думаешь, что говоришь?

Он произнес номер ее домашнего телефона, не запнувшись, не перепутав цифры. Все точно.

– Только на этой неделе он набирал ее номер трижды, – уточнил Фред по своим данным, записанным на клочке бумаги.

Я подумала о подарках, что Луи посылал маме вроде как в виде компенсации за мои услуги и хорошее поведение.

– А… Они говорят подолгу?

– В общем, да. В понедельник – двадцать две минуты, в среду – всего одиннадцать. А вчера – восемнадцать, правда, связь прервалась ненадолго, секунд на тридцать, и он повторно набирал номер.

Да, это намного превышает длительность обычного разговора из вежливости или ради простой проверки. А что именно проверять, кстати? Речь шла, конечно, о беседах, о длинных разговорах.

– А она не могла сразу бросить трубку после звонка или положить ее рядом с аппаратом и ничего не говорить?

Это были просто предположения, одно глупее другого. Подумать только, мой то ли любовник, то ли будущий деверь звонит моей маме, чтобы потрепаться с ней о том о сем как со старой приятельницей.

– Нет, я не думаю. Телефонные стандарты довольно сложно устроены. Если разговор не состоялся, связь сама собой прерывается, чтобы не перегружать линии. Когда на одном конце провода нет голоса, телефон отключается примерно через одну минуту, максимум через две. Но ведь не через двадцать…

Единственное, что технические возможности Фреда не позволяли мне узнать, так это характер этих бесед. Также осталось невыясненным, кем представлялся Луи, когда звонил маме. Он вполне мог бы сказаться Дэвидом. Или назваться Арманом, который звонит якобы потому, что ему нужно уточнить некоторые формальности для подготовки свадьбы.

– С каких пор, ты говоришь, начались эти звонки?

– Я еще не сказал. По моим данным – где-то с конца апреля.

Значит, совсем немного времени спустя после нашей встречи с Дэвидом, то есть в те времена, когда мы еще не афишировали наши отношения… и задолго до того, как Луи начал одаривать маму подарками, насколько мне известно. Какой вымышленный предлог, интересно, он использовал, чтобы войти с ней в контакт? А мама? Как она могла поддерживать разговор с незнакомцем, которого и в лицо-то ни разу не видела?

Я наспех перекусила в столовой в компании неугомонной Альбаны, а потом – началось! Остаток дня пролетел для меня как сон, состоящий, однако, из тысячи разных дел, но в этой суете я принимала пассивное участие, двигаясь и выполняя команды словно робот.

Четырнадцать часов, предупредила Хлоя: репетиция на съемочной площадке при участии Стэна, режиссера передачи. Он показал мне, где я должна сидеть вначале, как должна двигаться, куда перемещаться по ходу программы. Декорации студии были оформлены простенько, в сельском духе, и изготовлены на скорую руку. Из того, что в свое время предлагал знойный Крис, оставили только логотип передачи. Его сделали из плотного картонного листа и прикрепили в углу декораций, направив на него прожекторы, чтобы он бросался в глаза.

Шестнадцать часов: чтение сценария передачи, составленного командой Альбаны. Я вздохнула с облегчением, обнаружив, что она не стала делать из ведущей резвую смазливую дурочку, коих предостаточно в программах конкурентов. Тексты, которые я должна была произносить перед камерой, оказались строги, точны и вдохновенны, без ненужных деталей, без пошлостей. Я сама бы могла написать такое, если бы доверие ко мне Дэвида простиралось и в эту область.

Семнадцать часов: чашка чая с печенькой, а потом одевания, причесывания и макияж. Эти бесконечные, на мой взгляд, процедуры привели к тому, что я стала чувствовать себя словно кремовая розочка для украшения торта.

Фарфоровая кукла с застывшим лицом, напудренная, напомаженная, в веселеньком платье в цветочек – неужели это я?

– Представь, что тебе двенадцать лет, ты играешь с подружками в телепередачу и тебе досталась роль ведущей, – шепнула мне Альбана в качестве последнего напутствия.

– В двенадцать лет мне хотелось быть похожей на Марию Кюри или Франсуазу Жиру, но если так надо…

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я: просто притворись. Все, кто сегодня ведет самые популярные передачи, когда-то делали первые шаги в эфире. Любой из нынешних звезд телеэкрана поначалу нелепо гримасничал перед камерой, как идиот перед зеркалом. Главное придет позже. Поднабравшись опыта, ты быстро научишься надувать щеки перед камерой, прямой эфир сам сделает из тебя звезду.

Да, звучит не слишком обнадеживающе, но, может, этот аргумент выбьет почву из-под ног недоброжелателей и положит конец разговорам о моей неопытности. Так уж устроен этот мирок, где любой, кто выбился наверх, готов быстро забыть свои первые неловкие шаги и ошибки, однако не замедлит подставить ножку новичку, готовому затмить «старичков» молодостью и свежестью.

Девятнадцать часов тридцать минут: ждать осталось еще целый час. Сославшись на необходимость побыть одной, я, в платье и в макияже для передачи, напомаженная, с красивой укладкой, подготовленная для эфира, поднялась на восемнадцатый этаж, чтобы побродить в тишине по обезлюдевшим коридорам в бесполезной надежде отыскать запасной выход, о котором не решусь спросить внизу. Блуждая наугад, я случайно наткнулась на кабинет, который недавно, видимо, освободили от мебели, белая пластиковая табличка справа от двери красноречиво указывала на бывшего владельца: «Алиса Симончини». Я повернула ручку, дверь оказалась открыта, я вошла. С порога в этом бездушном пространстве меня поразил стойкий запах духов, оставшийся от прежней хозяйки. Я ясно чувствовала аромат прекрасной блондинки: цветочная, пряная нота, к которой примешивался более горький, пикантный запах. Возможно, то было благоухание любви? Букет, составленный из их выделений во время секса? Сколько раз они тут трахались, Крис и она, всего в нескольких шагах от кабинета Дэвида? Я представила себе, как они это делали: сухощавая длинная фигура Алисиного любовника и ее хрупкий силуэт, прижатый к окну, ее ягодицы распластаны по стеклу, он, потеряв голову от неожиданной удачи обладания вожделенной добычей, ласкает ее, дрожащей рукой шаря между ног, лобзает шею, такую гордую, тонкую.

Застать своих друзей, когда они занимаются любовью, – ужасно! Никогда не нужно этого делать.

До Софии, моей дорогой непосредственной Сони, моей лучшей подругой была Сабина. Некоторые даже думали, что мы двойняшки, настолько разительным оказалось наше внешнее сходство. Мы сами этому удивлялись. Бывало, мы подолгу торчали перед зеркалом, рассматривая друг друга и пытаясь обнаружить различия. Единственная разница между нами, признаваемая безоговорочно, заключалась в том, что ее глаза, в отличие от моих, были ярко-синими. Небольшое преимущество передо мной в плане обольщения, чем она бессовестно пользовалась, привлекая к себе внимание самых симпатичных мальчиков нашего лицея.

Как-то раз, в среду, она предложила зайти к ней после обеда. Я пришла на четверть часа раньше назначенного времени, рассчитывая найти ее лежащей на диване перед теликом или склонившейся над книжкой про вампиров, которые она обожала – «Это так сексуально! Ты не представляешь!». Входная дверь дома оказалась открытой, дверь ее комнаты на втором этаже – тоже. В тот час, в середине недели, родители подруги, разумеется, должны были быть на работе, и потому я рассчитывала застать Сабину дома одну. Но это оказалось не так. Уже на лестнице, поднимаясь на второй этаж, я услышала томные стоны, вздохи, чуть ли не мурлыканье. Я остановилась, встревоженная, не понимая, что же там происходит в ее спальне. Но любопытство оказалось сильнее меня, и я пошла дальше. На цыпочках, стараясь не шуметь, я поднялась по ступенькам и застыла у полуоткрытой двери, наблюдая все пятнадцать минут, оставшихся до намеченной встречи, как моя подруга развлекается на постели. Увиденное показалось мне совершенно непристойным: Сабина раскорячилась в позе левретки, прогнувшись так, что я испугалась за ее поясницу, как бы она не переломилась пополам. Похабные слова, которые подруга выкрикивала при этом, в общих чертах сводились к простому «член», а себя она называла не иначе как «сучка» или «самая толстая шлюха во всем лицее». Меня поразило жадное неистовство, с которым Сабина упивалась членом своего партнера, засунув его себе в рот едва ли не вместе с мошонкой. Но особенно запомнился визг и хрюканье, как у распутной гиены, вылетевшие из ее рта, когда наступил оргазм…

Я ушла так же тихо, как и пришла, ничем не обнаружив своего присутствия. В то время я была еще девственницей, и увиденное смутило мое представление о любовных утехах. Со следующего дня и до конца учебного года я не осмеливалась даже словом перекинуться со своей подругой, а она, наверное, догадавшись о причине охлаждения наших отношений, не решалась спросить меня об этом напрямик. Я стала свидетельницей крутого секса. Что ж, в дальнейшем воспоминания об этой животной сцене много раз вдохновляли меня, когда мне нужно было возбудиться. Вот – все, что я помню о своей бывшей подруге.

(Рукописные заметки от 13/06/2009, написано моей рукой.)

«Ты где? Мы с Люком и Стэном в операторской, проводим общий сбор перед эфиром. Скорей чеши в студию, звезда!»

Эсэмэска от Альбаны привела меня в чувство. По ее совету я быстро спустилась на нужный этаж и обнаружила там напряженное оживление и суматоху, обычные при запуске новой программы. Сам Дэвид почтил своим вниманием нашу команду и явился в студию проконтролировать последние приготовления, что, если судить по испуганному или восхищенному шептанию по углам, представляло собой исключительно редкое событие.

Но меня удивляло и даже тревожило совсем другое, а именно демонстративное отсутствие на площадке Луи. Как мне сказали, с самого утра его никто не видел.

Я, прикидываясь сосредоточенной, как школьница, сделала вид, что смотрю со всей командой вечерний выпуск, якобы чтобы отвлечься, хотя на самом деле мыслями была очень далеко от башни Барле.

Интересно, чем он занимается в настоящее время? Торчит в «Отеле де Шарм»? Прохаживается, прихрамывая, среди груды строительного мусора и отбитой штукатурки, инспектируя ремонтные работы в Особняке Мадемуазель Марс? Или просто лежит на диване у себя дома перед экраном телевизора в ожидании моего позорного провала перед камерой на глазах у достопочтимой публики?

Эта передача в прямом эфире осталась в моей памяти как кошмар, прерываемый иногда натянутым смехом, свидетельствовавшим не о хорошем настроении, а о желании скрыть раздраженное недоумение. Как мне потом рассказала Альбана, я гримасничала и кривлялась, как в пантомиме, что со стороны выглядело смешно и глупо, но все притворились, что находят забавной и вполне уместной мою манеру говорить и держаться перед камерой, а изъясняться внятно и вразумительно мне мешает излишнее напряжение… Конечно, если не обращать внимания на назойливое «ну вот, а сейчас…» с частотой десять раз в минуту.

Текст, подготовленный редакцией, обжигал мне руки, мешал до такой степени, что я не могла от него оторваться и чувствовала себя скованно. Я не слышала и не видела репортажи, транслируемые на экран из операторской, поэтому один или два раза пропустила момент, когда камера включалась на меня, хотя в микрофон, закрепленный у моего уха, Стэн передавал подсказки. Я замечала режиссера только тогда, когда его красная физиономия возникала в двух шагах от меня.

– Дыши глубже и не спеши, это не спринт! – жужжал он мне прямо в ухо. – В таком темпе мы не протянем и получаса. Спокойнее!

За пять минут до конца передачи я заслужила право на паузу, чтобы поправить макияж и сделать пи-пи. Среди запланированных репортажей остался только один, как раз тот, что был включен в программу по инициативе Луи. После него мне осталось только сделать краткое резюме и прочитать на телесуфлере заключительные слова. Этим моя голгофа наконец-то должна была закончиться.

– Все нормально, – подбадривала меня Альбана по дороге в туалет. – Только не нервничай и не торопись. Позволь собеседнику развивать свою мысль столько, сколько ему захочется. В крайнем случае, ты всегда сможешь его прервать, если он будет разглагольствовать не по делу.

Закрывшись в туалетной кабинке, я не смогла выдавить из себя ни капли, несмотря на то что мочевой пузырь был переполнен до отказа. Зато пришлось прикладывать усилия, чтобы подавить сильный приступ рвоты.

Мне не хотелось выходить наружу. Больше никогда и ни за что! Лучше всего – закрыться от всего мира и провести здесь, среди запаха мочи, в тепле и тишине, остаток жизни, в платьице в цветочек, без мужа, без любовника и без зрителей, готовых посмеяться надо мной.

«…Нет, я пришла к этому совершенно случайно, не могу сказать, что это – мой выбор…»

До меня доносились приглушенные обрывки фраз последнего репортажа, ретранслированные громкоговорителем на съемочную площадку:

«Возможно, я покажусь вам нескромным, но, позвольте спросить, а вы испытываете удовольствие, когда занимаетесь сексом с этими мужчинами?» – «Да, конечно, и довольно часто… В конце концов, это не только работа».

В самом деле, для хотелок – это не просто работа. Я могла бы легко это подтвердить.

Я насторожилась, в душе зародился страх и дурные предчувствия. Тем не менее я вышла из туалета, заинтригованная тем, что эта девушка собиралась сказать. Тембр ее голоса, искаженный записью и ретрансляцией, трудно было распознать, хотя отдаленно он мне казался знакомым. Я вошла в операторскую, где с двух десятков экранов на меня смотрело одно и то же лицо в маске. У меня подкосились ноги, меня чуть не вытошнило на спины операторов, согнувшихся над панелью управления звуком.

Я узнала эту маску: точно такую же мне предложил надеть Луи в номере Марии Бонапарт в тот вечер, когда на экране я наблюдала за парочкой, откровенно занимавшейся сексом.

Но более всего меня поразило другое, знакомое мне до боли: непринужденные жесты, каштановые, спадающие на плечи кудри и самое главное – развязная манера выражаться…

«Только не подумайте, что исключительно ради того, чтобы трахнуться! – гнусавил модифицированный техническими средствами голос. – Мы разговариваем о том о сем, рассказываем друг другу о жизни. Иногда у меня даже щемит сердце, и у них, бывает, тоже».

У меня заплетался язык и перехватывало дыхание.

– Соня, скотина… Только не ты, – это единственное, что я смогла сказать. Надеюсь, меня никто не слышал.

У нее кровь отхлынула от лица, она оцепенела от изумления, когда Луи предстал перед нами тогда, в Винсенском лесу. Потом я вспомнила неподдельный интерес с ее стороны и игривую усмешку, когда я посвящала ее в детали того, как Луи день за днем плел для меня сети. Что она тогда сказала? Что хочет с ним познакомиться? «Да! Обожаю таких мужиков!» А как Соня завидовала мне из-за похабных писем «сто-раз-на-дню», она ведь не зря сказала, что ей они подошли бы больше, чем мне.

Одно за другим мои воспоминания срывали маску с лица Сони, и если для всех остальных она оставалась анонимной, я-то ее узнала.

Что за дурацкую комедию она играет со мной? И какой была цена ее предательства? Надеюсь, ей хватило, чтобы перетоптаться до конца месяца. Или она получила наличными небольшую пачку купюр, типа той, что Луи сунул мне в руки тогда, в галерее, или той, что дал мне на расходы, чтобы я приобрела литературку для чтения в эротическом магазине «Ля Мюзардин»? А вдруг – предположение вызвало спазм в горле и укол в сердце – эти двое стали любовниками? Они наверняка, занимаясь сексом, смеялись надо мной и над моей доверчивостью. Представляю, как они, катаясь на постели, без стыда предаваясь любовным играм, потешались, обсуждая мою неловкость неопытной девственницы и старомодные предубеждения наивной гусыни. Что ж, они стоят друг друга в безграничном стремлении к чувственным удовольствиям.

Когда он овладел ею?

– Эфир через тридцать секунд, – где-то совсем рядом со мной раздался голос Стэна.

– Эль, у тебя все в порядке?

Голосу Альбаны не удавалось проникнуть сквозь окружавший меня кокон, который с каждой минутой становился все плотнее. Все ли у меня в порядке? Что я могла ответить?

Ее рука легла мне на плечо, но это уже была не я, а другая, содрогающаяся всем телом от новых потрясений.

– Эль! Черт возьми, Эль! Ты с нами?

Нет, милая Альбана, я уже давно, давно не с вами. Я потеряла контакт с твоей реальностью. Моя реальность теперь внутри – слезы и всхлипывания, покрытые оболочкой из стеклянной глазури. Огромное эскимо в человеческий рост посередине студии. Застывшая от горя, я наблюдала, как через мутное стекло иллюминатора, за тем, что происходит, слыша приглушенные голоса, и ничто, казалось, не в силах было вырвать меня из этого убежища.

– Мы выходим в эфир через двадцать секунд! Девчонки, вы хотите, чтобы я приклеил ваши задницы к съемочной площадке? Сейчас же на место!

– Черт побери! Я не пойму, что с ней происходит… – кричала Альбана в панике. – Мы ее теряем! Срочно зовите сюда врача!

На мониторах София отвечала на последний вопрос, и пусть ее собеседник оставался за кадром, у меня не возникало сомнений по поводу его персоны.

«– Мне говорили, что вы сами себя называете хотелками, это правда?

– Да.

– Вы не могли бы в двух словах объяснить, что это значит? Так, чтобы нам было понятно?

– Запросто! Хотелки – слово, состоящее из двух: первое – английское «Hot» – «горячие», мне кажется, тут все ясно…

– Действительно!»

Опять отчаявшийся голос Стэна:

– Через десять секунд – эфир! Что нам делать?

– Запускай титры! Или рекламу! Не важно что! – орала Альбана. – Наплевать, ко всем чертям!

Я плакала навзрыд, слезы текли по щекам потоками, размывая растаявший грим, смывая маску.

«…а другое слово – «Elle», что означает: если мы соглашаемся на эту роль, то способны олицетворять собой всех женщин.

– Что ж, мило! А вы, кем вы себя ощущаете, вы «Hot» или в большей степени «Elle»?

– Да нет, что вы! Я – «Hot», это точно! – хихикнула она. – «Elle» – это не я! А вот моя подруга, она, безусловно, «Elle»!»

Эль.

Музыкальная заставка. Эфир. Конец передачи. Без меня.

Заключительные титры.

28

14 июня 2009 года

Когда я наконец пришла в себя, все притворились, что ничего особенного не произошло. Из деликатности они решили, не сговариваясь, предать забвению мою необъяснимую истерику и погружение в ступор. Возможно, игнорируя неприятный инцидент, они так, по-своему, проявляли ко мне сострадание.

Более того, каждый выражал мне свою симпатию за «замечательное выступление», даже Люк, Сэм и Филипп. Возможно, излишне восторженно, ведь они рисковали больше, и мой профессиональный прокол ставил их на грань нищеты. Именно на их плечи была возложена задача превратить сырой материал, каким я, безусловно, являлась, в стойкого солдатика, готового к действиям, эффективного и работоспособного, без капризов и выкрутасов. Глядя в их расстроенные лица, я, как и они, понимала, что гнев Дэвида неминуемо падет именно на них. Мой провал – в первую очередь их вина.

– Альбана, ты не знаешь, где может быть Дэвид?

Я схватила ее за руку, взглянула ей в глаза и заметила в них не только выражение разочарования и сожаления по поводу происшедшего, но и оттенок сострадания ко мне. Альбана бы никогда не позволила себе миндальничать с кем-либо, но она могла оценить по достоинству мой способ выйти из игры. Она молода, мила, а главное, она – профессионал… неужели из-за этого инцидента ее выгонят с работы?

– В своем кабинете. А тебе он зачем?

– Хочу с ним поговорить, – решительно сказала я, выдержав ее прямой взгляд.

– Это невозможно. Он просил, чтобы его не беспокоили.

– Я должна ему объяснить, что все произошедшее…

– Знаю. Я понимаю тебя, но… он подчеркнул, что его «никто не должен беспокоить». Мне кажется, Дэвид и тебя имел в виду. Жаль, конечно.

Сеньор, запершись у себя в замке, наверное, обдумывает, как дать понять своим подчиненным, что он в гневе, какое принять решение, с одной стороны, по отношению к каналу (тут и речи быть не может, чтобы потерять лицо, проявив сострадание и снисходительность), а с другой – по отношению к нашему союзу. Данный инцидент не может не наложить отпечаток на наши дальнейшие отношения, но вопрос в том, как после всего, что случилось, их можно сохранить? Мне следовало бы, конечно, более аккуратно подойти к выбору свадебного подарка… Шикарные часы, например, вполне бы подошли, но мне все больше казалось, что их образ поблек в витрине антикварной лавки «Нативель», и теперь об этом уже и речи быть не может.

Направляясь к нему, я внутренне подготовилась ко всему. Я была полна решимости принять и крайнее презрение, как знак высочайшего великодушия и благородства с его стороны, дающий пристойный повод для того, чтобы освободить себя от принятых обязательств, и вспышку безудержного гнева, который по всей справедливости он имеет право излить на меня. На что Дэвид готов пойти, чтобы сохранить наш союз? Насколько он дорожит своей репутацией безупречного руководителя канала? Одно было точно известно заранее: Дэвид не позволит себе проявить малодушие и не будет со мной более снисходительным, чем с другими подчиненными. Ему слишком часто ставили в упрек то, что он взял меня на работу в обход всех правил. Стоит ему допустить еще одну оплошность, предоставив мне поблажку, он окончательно потеряет доверие как руководитель, ему не простят решение, основанное на любви ко мне.

Короче говоря, в Дюшенуа я вернулась на такси, совсем одна, промчавшись через всю столицу, как мне показалось, не успев и глазом моргнуть. На пороге меня встретил Арман, уставший от своих хлопот и настолько далекий от моих переживаний, что я не решилась спросить, как ему понравилась моя передача. Он атаковал меня, держа в руках какие-то бумаги и документы.

– Могу вам показать окончательную версию меню. Желаете посмотреть, мадемуазель?

Я кивнула с отсутствующим взглядом и вежливо улыбнулась. Вникнуть я не смогла, только пробежала глазами, отметив впечатляющее количество блюд. Однако, несмотря на затуманенное сознание, от моего взгляда не ускользнуло то, что Арман включил в меню мои самые любимые кушанья, отведя значительную часть морепродуктам и отдав предпочтение красным фруктам на десерт.

– Мне кажется, это – замечательно, – выдавила я из себя слова восхищения.

– Вы так думаете? Если хотите, то еще можно внести изменения.

– Нет-нет. Я уверена, что так будет…

Только не произносить такие слова, как «чудесно» или «прекрасно», и никаких восторженных прилагательных, которыми злоупотребляет Дэвид.

– …божественно. Да, именно так: будет божественно!

Он принял мой комплимент с добродушной улыбкой, но потом вдруг его радость рассеялась, уступив место угрюмой морщине, обозначившейся на лбу.

– Мне неловко напоминать об этом: нотариус требует договор с вашей подписью.

– Договор? – удивилась я.

– Брачный договор…

– Ах да… брачный договор.

– Все должно быть оформлено до свадьбы, иначе, выражаясь казенным языком, он будет признан недействительным и потребуется все составлять и переписывать заново.

– Да, разумеется. Я понимаю. Я вам завтра его отдам.

– С вашей подписью? – настаивал он, обеспокоенно приподняв мохнатую бровь.

Мне показалось, его усердие обусловлено не только заботой о том, чтобы довести дело до конца, выполнив поручение хозяина. Усматривалась и личная заинтересованность в том, чтобы я исполнила свой долг.

– Да-да, конечно, – ответила я, как будто он подозревал меня в нехорошем. – Я подпишу.

Вроде бы все уже сказано по поводу того, какую власть над людьми имеют кошки. Их спокойствие, уравновешенность, склонность к ленивому времяпрепровождению настолько заразительны! А как здорово они умеют мурлыкать! Стоит их послушать, как на вас нападает сон. В надежде, что Фелисите сможет смирить страсти, раздирающие мне душу, хоть ненадолго утешить меня, я свернулась калачиком вокруг нее, словно была ее мамой. В детстве я так часто делала, чтобы успокоиться. Несколько раз я порывалась дозвониться до Сони, но она, мерзавка, не брала трубку. В конце концов я заснула, но сон мой был беспокойным, мне приснилось нечто очень абсурдное: Альбану вместо меня назначили вести передачу «Новости культурной жизни», и она решила предстать перед публикой абсолютно голой, однако телезрители и вся техническая команда взирали на это безобразие со странным равнодушием.

Проснувшись, я не обнаружила ни Дэвида, ни каких-либо следов его пребывания ночью рядом с собой. И дома он не появлялся, судя по всему. Ни скомканного полотенца на полу в ванной, ни аромата его туалетной воды. Дэвид не вернулся с работы? Я пыталась достать его по мобильному, но мои звонки звучали в пустоте, и потом он не отзвонился. Наконец, часов в одиннадцать мой телефон подал сигнал.

– Эль? Добрый день, это – Хлоя.

– Хлоя? Но… разве вы работаете в воскресенье?

– Нет. Я переключила мой номер на домашний телефон. Я всегда так делаю, если выходные на канале обещают быть горячими.

Я подумала, что, скорее всего, так приказал мой жених. Вряд ли она делала это по собственной инициативе. Даже во время отдыха его армия должна быть наготове, чтобы продолжить сражение по первому сигналу.

– Так что вас привело ко мне?

– Дэвид просил с вами связаться. Он всю ночь провел у себя в кабинете.

Я вспомнила про маленький диванчик рядом с письменным столом, где Дэвид вполне мог примоститься поспать, хотя и с некоторыми неудобствами. Возможно, ему и раньше приходилось проводить там ночь после особо сложного трудового дня. Хлоя, по всей вероятности, позаботилась о том, чтобы в одном из выдвижных ящиков имелась пара чистых рубашек и смена нижнего белья на такой случай.

– Дэвид просил передать, что хочет, чтобы вы к нему присоединились, – добавила она тоном, не терпящим возражений.

От волнения у меня ком застрял в горле. Вот теперь все стало понятно. Возможно, подумала я, отсрочка в подписании брачного контракта объяснялась не легкомыслием, а осторожностью с моей стороны.

– И когда?

– Сейчас же.

Ком в горле разбух до предела, оставив лишь маленькую щелочку для прохода воздуха, чтобы я могла прошептать:

– Хорошо. Но мне нужно одеться…

– Превосходно! Я тут же ему сообщу.

Однако не все так просто. Пусть Дэвид останется с носом, а Хлоя – с выговором. Я больше не позволю, чтобы меня отчитывали как школьницу за всякие огрехи. О, конечно, я готова явиться пред светлы очи своего господина. Но тогда, когда сама сочту нужным, когда почувствую, что готова ему противостоять. Не раньше.

А пока я решила поваляться в постели вместе с Фелисите и со своим «Сто-раз-на-дню», открытым на чистой странице. Мне хотелось что-нибудь там написать, но мысли были далеки от сладких дум о сексе. Я напрасно тратила чернила, каждое написанное слово приходилось тут же зачеркивать, переписывать заново и снова зачеркивать. Мне хотелось бы с такой же легкостью, как это получалось у Луи, поймать следы, оставленные тут и там при разных обстоятельствах предшествующими любовниками. Проникнуться их настроением, дышать с ними в одном ритме, дрожать от страсти в унисон. Но ничего подобного в тот день не случилось в особняке Дюшенуа, несмотря на происходившие здесь любовные приключения, воспоминания о которых хранили эти стены, а ведь когда-то даже сам император заходил сюда в гости.

Секс – благо самое сильное из всех? Бывает ли так, что наш мозг настолько занят более важными и срочными заботами, что нескромные мысли, переполняющие нас, рассеиваются и исчезают? Или же поток либидо всегда разрушает и уносит с собой все остальное, как горная река?

(Рукописные заметки от 14/06/2009, написано моей рукой)

Утро постепенно превращалось в день, а я все ждала, когда наконец мне перезвонит рассерженный Дэвид. Минуты утекали в бесконечность, но никто и ничто не нарушало моего душевного равновесия. Через открытое окно в комнату проникал прохладный свежий ветерок, и это было приятно. Однако молчание родных и знакомых, которые могли бы уже как-то отреагировать на мое вчерашнее появление на телеэкране, понемногу начинало меня беспокоить. Почему-то не торопится позвонить мама, чтобы прокомментировать историческое, на ее взгляд, событие. Мои старые подружки по университету могли бы воспользоваться случаем, чтобы напомнить о себе… Я ожидала, что и Ребекка откликнется и выскажет свой гнев по поводу того, что я нарушила обещание хранить в тайне информацию о «Ночных Красавицах». Все это выглядело странно, необъяснимо, даже как-то подозрительно. Неужели обрезанный финал так сильно бросался в глаза? Неужели я столь плохо смотрелась? Но все-таки передача вызвала хоть какое-то оживление? Стремясь сохранить в себе остатки самоуважения, я решила проявить сдержанность и не напрашиваться на фальшивые комплименты.

В конце концов, сегодня – воскресенье. В нашей стране в этот день не принято торопиться, не принято рыскать по телеканалам в поисках наилучших передач предыдущего дня. Короче, не имеет смысла ждать откликов на мой вчерашний демарш, они последуют только завтра. Другое дело – социальные сети, этот улей, жужжащий сотнями тысяч бесполезных сплетен и никому не интересных мнений. На официальном сайте канала в Фейсбуке – ничего, за исключением моей персональной страницы, созданной по настоянию Луи под именем телеведущей Эль Барле. Самые последние из недавних сообщений там датируются позавчерашним днем и исходят от подчиненных Луи, которым было поручено оживить страницу, чтобы создать видимость интерактивной коммуникации. «Новости культурной жизни» не обозначены ни в какой программе по причине своего недавнего появления и с учетом спешки, в которой передача родилась.

За неимением других развлечений и чтобы убить время в ожидании предстоящих событий, я решила просмотреть книжки, приобретенные в лавке «Ля Мюзардин». Наугад выбирая из стопки очередную, я открывала ее, отмечала строчку – там, параграф – в другом месте, но ничто меня особо не заинтересовывало, не привлекало внимания. Слова скользили перед взором как пейзаж после бури, безликий, серый и скучный.

Луи тоже молчал, что, впрочем, меня нисколько не удивляло, но вызывало печаль. Если он видел во мне не просто добычу, а новое устройство в изумительном механизме для удовлетворения эротических фантазий, где он перемалывал свою меланхолию, то мог бы воспользоваться как никогда более подходящим моментом, чтобы оказать мне поддержку. Или еще как-нибудь выразить участие…

В конце концов я прочитала целиком несколько страниц предисловия к главному произведению божественного Маркиза «Философия в будуаре». Он напрямик обращал свои слова к так называемым «распутникам»:

«Сладострастные сластолюбцы любого возраста и любого пола, только к вам я обращаюсь в этом произведении: используйте изложенные в нем принципы, пусть они питают ваш любовный пыл и благоприятствуют вашим страстям, которые моралистическая пошлость равнодушно осуждает, хотя они – всего лишь средство, используемое Природой, чтобы направить человека туда, где ему хорошо; прислушивайтесь к этим восторженным порывам и следуйте им, ибо только они приведут вас к счастью и блаженству. Развратные женщины, чьим идеалом является похотливая Сент-Анж, берите с нее пример и откажитесь от всего, что противоречит божественным законам сладострастия, которым она посвятила свою жизнь. Юные девы, так долго скованные нелепыми и опасными цепями абсурдной добродетели и омерзительными религиозными догмами, возьмите за образец пламенную Эжени; разрушайте, топчите ногами, отвергайте с презрением наставления, которые ваши бестолковые родители пытаются вам навязать».

Думаю, что Луи, если бы ему пришла охота изложить на бумаге свой проект в отношении моего будущего, не смог бы написать иначе, хоть я, являясь предметом его творения, пока еще не стала его любовницей. Каким бы правильным и мудрым ни было предисловие, мне оно показалось лишним в данной ситуации. Мне не хотелось ни дискуссий, ни длинных рассуждений, ни наставлений, ни внушений. Мне даже было не важно, как со мной обращаются – как с принцессой или как с рабыней, считают меня инструментом для удовлетворения похоти или декоративным элементом. Мне просто хотелось, чтобы хоть кто-нибудь из них, Дэвид или Луи, прижал меня к сердцу, приласкал, подарил свою нежность в обмен на доверие и преданность. Тогда этот взаимный порыв очистил бы мою душу от грязного прошлого, в котором они до сих пор держали меня, но которое мне от природы было чуждо. И после того я смогла бы посвятить им свое существование, жить для них или вопреки им, но главное – не быть очередным проектом в юбке или абстрактной ставкой в игре между ними, замешанной на сугубо личных семейных разногласиях.

Вот вопрос, который всегда в глубине души стоял передо мной: очень ли мне приятно быть для партнера только предметом удовлетворения его сексуального удовольствия? Если так, то мне достаточно чувствовать себя игрушкой, инструментом в его руках, подчиненным его прихоти, и не более того. Просто шлюха в его распоряжении, вот и все. Среди моих клиентов в «Отеле Шарм» попадались редкие отморозки, которые кончали, используя мой рот. Я не говорю об обычных способах орального секса, которыми пользовались нормальные клиенты. Нет, эти заталкивали свой фаллос энергичным усилием, вставляя его между моими губами грубо и свирепо, с размаху ударяясь животом о мой нос, очевидно пытаясь достать огромным членом до дна моей глотки, рассчитывая кончить с каждым новым погружением в меня. Я задыхалась, мне было противно, я считала, что подобное грубое вторжение в мой рот унизительно. Мне казалось, что меня используют как неодушевленный предмет, словно эта жестокая атака нужна для того, чтобы запихнуть в меня кляп, лишить возможности говорить и выражать свои мысли.

Относилась бы я с таким же отвращением к подобному способу сексуальных отношений, если бы мужчина мне нравился? Могла бы я ограничить свою жизнь ролью существа, созданного только ради утех возлюбленного?

(Рукописные заметки от 14/06/2009, написано моей рукой.)

Эти мысли привели меня к телефонным разговорам между мамой и Луи, тайну которых мне открыл Фред.

Почему же он взял на себя заботы о ней? Что могло послужить мотивом подобного демарша, скорее неуместного, чем благородного? Вероятно, интерес ко мне и вынашивание грандиозных планов обмануть меня, ввести в заблуждение, уничтожить?

Мне нужно связаться с тобой, отзовись!

Это – Фред, наконец-то объявился не запылился. Но я в данный момент не была расположена ни сердцем, ни умом выслушивать его едкие замечания или пересказ того, что ему удалось подслушать в компании новых коллег.

Спустя время на телефоне появилось еще одно сообщение, от него веяло ледяным холодом, но оно напомнило о моих обязательствах.

Я тебя жду. Д.

Я быстренько приняла душ и надела наряд номер один: брючный костюм, бусы из искусственного жемчуга и туфельки на низком каблуке. Неброско, зато по-рабочему скромно.

Двадцать минут на такси, и вот я уже стою перед башней Барле из стекла и бетона, сияющей под лучами яркого солнца. Однако под этим углом зрения, как было видно со стороны, ее стеклянные фасады оставались непрозрачными. Сияющая отраженным светом, она не пускала внутрь посторонние взгляды – таким образом, секреты семейства Барле находились под надежной защитой.

Место секретаря, где обычно сидела Хлоя, пустовало, и полуоткрытая дверь кабинета моего жениха недвусмысленно приглашала войти. Я протиснулась в щель, надеясь остаться незамеченной, точно подсунутый под дверь белый листок писчей бумаги, как вдруг особенный, всем знакомый хлопок вылетающей пробки из бутылки шампанского заставил меня замереть на месте.

– Так это вы – ведущая программы «Новости культурной жизни»? – именно такими словами, сказанными шутливым тоном, он встретил меня, держа в руке бутылку шампанского с дымком, поднимающимся от горлышка.

Я застыла там, где стояла, на почтительном расстоянии, достаточном, чтобы слышать его слова, но там, куда не могли дотянуться его руки.

– Эээ… вроде да.

Он наполнил оба бокала, стоящие перед ним на письменном столе, и, держа их в руках, сам пошел навстречу, протягивая один из них мне и широко улыбаясь:

– В таком случае вы должны выпить со мной, мадемуазель. Что-то мне подсказывает, что вы этого заслуживаете…

– Что-то… подсказывает? – пролепетала я, не веря своим ушам.

– …равно как и я. Значит, я не зря тебя подталкивал. Смотри сюда, – громко и возбужденно заявил он, схватив со стола таблицу с какими-то цифрами. – Пять целых два десятых процента всей аудитории – такова теперь наша доля на рынке.

– Это хорошо? – я притворилась невежей.

– Ты шутишь? Знаешь, каким был лучший показатель у неспециализированного канала ТНТ в прошлом году?

– Нет.

– Семь целых восемь десятых. И это на показе знаменитого американского блокбастера! Для тележурнала, а тем более при первом выходе в эфир, на премьере, пять целых и две десятых – это чудо! Просто фантастика!

– Правда?

– Нет, ты не понимаешь, мы попали в топ из двадцати лучших! С первого раза!

Мне были не слишком ясны стратегические прогнозы Дэвида, но основное я ухватила. Перед его безудержным восторгом и после нескольких глотков игристого напитка я тоже опьянела от сладкого ощущении победы. Мне простили преждевременный уход со съемочной площадки, чуть не приведший к катастрофе, и прочие неверные шаги неопытной дебютантки. Улетучился страх перед разоблачающим репортажем Луи. Пропала ненависть к Соне, хотя лишь несколько минут назад я думала, что теперь никогда не смогу ее простить.

Остались только цифры, неожиданные и оттого еще более приятные, превратившие мою неудачу в прорыв, мой позор – в триумф, а главное – расчищающие путь к дальнейшим появлениям на телеэкране. У меня словно камень упал с души, мне захотелось смеяться и радоваться вместе с Дэвидом, празднуя нашу победу. Я обязана отблагодарить его за подаренный исключительный шанс, который сама чуть было не провалила.

– Ну и хорошо… Тогда выпьем за будущее! В следующий раз мы обязательно станем лучшими из лучших! – хвастливо заявила я, по глупости слишком уверенная в своих силах.

– Подожди, дорогая, то ли еще будет! Это такая победа, что со вчерашнего вечера мне звонят со всего Парижа! Все хотят прикоснуться к успеху!

Ах вот чем объясняется то, что он не пришел ночевать домой. Я кинула взгляд на диванчик, где смятая простынь и плед красноречиво свидетельствовали о беспокойной ночи. Значит, не гнев, а крайнее возбуждение заставили его бодрствовать. По той же причине он не позвонил сам, а поручил Хлое пригласить меня к себе в кабинет.

– Даже этот кретин Хеймс приходил плакаться, просил, чтобы я взял его обратно, – ликовал Дэвид.

Он обнял меня необычайно страстно, и я приняла его объятия без сопротивления, покоренная буйной энергией и восторженной горячностью, которая меня покорила с первой нашей встречи. Дэвид-Наполеон только что завоевал новую территорию – отчасти, благодаря мне, – и я, как настоящая Жозефина, какой я себя и ощущала, обязана была вознаградить его. Так или иначе, но его рука, скользнувшая мне в трусики, предполагала развитие событий именно в этом направлении.

Звонок телефона с местного коммутатора не дал осуществиться задуманному.

– Нас не оставят в покое! – нервно схватив трубку, он почти выкрикнул: – Да, слушаю.

«Это Луи», – прочитала я по его губам. Прежде чем начать разговор с братом, Дэвид рукой описал в воздухе фигуру, которая могла означать только одно: «Иди к себе в кабинет, я к тебе потом присоединюсь».

Ах, это – Луи! Ну и где же черти носят это животное в тот момент, когда я на вершине славы? И что, если разобраться, он такого особенного для меня сделал, если сравнить с тем, что сделал Дэвид за один только день упорной работы? Конечно, это – наивное ребячество, но я не могла устоять и все прокручивала в уме заманчивые кадры, где на первых полосах всех газет и журналов, посвященных телевидению, была я в разных ракурсах, в разной обстановке. Я видела себя на приемах среди своих коллег, где знаменитые люди, самые сливки медиасообщества, принимали меня на равных, а не как сопровождающее лицо важной персоны из их круга. Я с упоением просматривала эти кадры, которые когда-то давно, в мои шестнадцать лет, мне казались заманчивыми и несбыточными, но теперь я стала их главной и реальной героиней.

Если Луи уготовил для меня роль куртизанки, отобрав для своей коллекции, как драгоценный, разумеется, и редкий экземпляр, предназначенный исключительно для личного употребления, то Дэвид широко открыл двери в мир, который с давних пор был для меня желанным. Он остановил на мне свой выбор, оценив меня строгим взглядом эстета и завоевателя, но он же готов был делиться со всеми удовольствием меня лицезреть. Я не принадлежала ему как вещь, а была шедевром его музея, и он твердо рассчитывал брать плату с тех, кто хотел бы меня увидеть.

Закрыв за спиной дверь кабинета, я тут же услышала, как Дэвид кричит в трубку:

– Не говори со мной так! Слышишь? Я запрещаю тебе… Не смей!

Я замерла, надеясь услышать, что произойдет дальше, но в этот момент зазвонил мой собственный мобильник, я была вынуждена ретироваться, чтобы не выдать своего присутствия, и выскочила в коридор.

– Черт, Фред, как ты не вовремя! Что у тебя? Что-нибудь срочное?

– Твоя передача.

– Ну и что, моя передача?

Ну да, моя передача, полный успех. «А тебе что, не нравится?» – эти слова чуть не слетели с языка.

– Ты смотрела на экран вчера вечером? Я имею в виду, ты видела, что вчера передавали по телевизору?

– Да, – нерешительно ответила я.

– Нет, я не о том, что ты видела на мониторах в операторской. Я говорю о картинках, которые транслируют по телевизору через эфир.

– Ну, хорошо, не видела, нет. А что это меняет?

– Ее не показывали.

– Что-что?

– Ты меня прекрасно понимаешь: первый выпуск передачи «Новости культурной жизни» вчера не показывали. Они оставили в программе телефильм, предусмотренный ранее в сетке вещания.

– Ты шутишь?

Фред не ответил сразу на мой дурацкий вопрос, но по его молчанию я поняла, что он серьезен как никогда.

– Мы все вчера были на съемочной площадке и не могли смотреть передачу в прямом эфире. Сегодня утром я позвонил приятелю, чтобы он мне рассказал, как все прошло. Понимаешь, я хотел вчера записать, но в этой суматохе перед премьерой все вылетело из головы, и я забыл включить на запись. Парень, которому я позвонил, торчал дома перед телевизором, я хотел, чтобы он мне рассказал, как все смотрелось на экране. Но парень ответил, что в этот час по телеку в сотый раз крутили какой-то дурацкий триллер и больше ничего.

– Может, он просто хотел посмеяться над тобой? – спросила я срывающимся голосом.

– Нет. Я проверил. Я позвонил еще двоим, которые не знакомы друг с другом, чтобы быть стопроцентно уверенным, что они не водят меня за нос.

У меня зуб на зуб не попадал, будто я замерзала от холода, а по горячему лбу текли капли пота.

Так, значит, мы, как актеры на генеральной репетиции, весь вечер разыгрывали этот спектакль для себя, при закрытых дверях, для собственного удовольствия. Значит, зря старались, что ли?

– Послушай, я не верю… Это – шутка. Я только что была у Дэвида, он показал мне цифры по нашей аудитории. Рейтинг у нас…

– Да брось ты. Это все – вранье, – перебил он меня. – Я не знаю, откуда Дэвид взял такие цифры, но это – блеф. Я тоже сначала не поверил приятелю и связался с Гийомом, начальником технической службы по распространению сигнала. Это он отвечает за выход в эфир всех передач телестудии Барле. Мы давно с ним знакомы. Мне стоило больших усилий выдавить из него информацию, но в конце концов он сломался и кое-что рассказал.

– И что же?

– Это – не технические неполадки. Он получил указание от самого Дэвида. Как раз тогда, когда ты делала пробы на площадке.

Я не хотела признать очевидное:

– Какое указание?

– Черт, Эль… Пойми, я рассказываю тебе об этом не потому, что у нас с тобой что-то было. Уверяю, у меня нет намерений рассорить тебя с твоим приятелем. Я просто должен тебе открыть на него глаза!

– Какое указание он ему дал, твоему чертову Гийому? Говори!

Мне хотелось кричать, но я сдержалась из опасений, что мой голос взорвет тишину в пустынном коридоре.

– Он приказал ему не выпускать в прямой эфир тот сигнал, что идет со съемочной площадки, из операторской, пояснив, что в это время надо запустить фильм, ранее предусмотренный в программе.

У меня не было слов. Наконец, я встряхнулась, и ноги сами понесли меня к лифту.

– Что на него нашло? Почему он так решил? И почему как раз тогда, когда?..

– Понятия не имею. У него на восемнадцатом этаже, в кабинете, есть экран и пульт управления. Он в реальном времени следит за всем, что выходит в эфир на телеканале. Он видит все, что транслируется на мониторы в операторской, и у него есть право допустить в эфир или нет любую передачу, в том числе прекратить прямую трансляцию.

– Да, я в курсе. Но как объяснить… это?

– Все, что я знаю, это то, что Дэвид видел тебя на экране… И что потом дал прямое указание Гийому. Вот так. Теперь ты знаешь все.

Да, теперь знаю. И из этого всего я постаралась вытянуть некоторые позитивные моменты. Так же утопающий в море барахтается в надежде отыскать среди бушующих волн спасательный круг. По крайней мере, Ребекка не будет меня преследовать за нарушение тайны НК; Соня не предстанет перед всей страной в роли хотелки; никто на канале не сможет уличить меня в том, что я вела двойную жизнь; и, наконец (в данный момент это, пожалуй, самое важное), мое внезапное исчезновение в конце передачи не будет иметь никаких неприятных для моей команды последствий. Подведенный итог вызвал чувство слабого облегчения, но не смог надолго сдержать закипавшую в сердце злобу. Что же делать? Вопить от боли и унижения? Ворваться в кабинет к Дэвиду и вцепиться ему в горло? Дать пощечину, как он мне когда-то? Посчитаться с ним за все, что было между нами в последнее время (а ведь накопилось столько, что нам стало тяжело тащить этот воз)?

Но у меня вдруг пропало всякое желание доискиваться до правды. И расхотелось искать причину такого поворота событий. Как мне надоели браться Барле с их притворством! Что я рассчитываю получить от Дэвида? Свежую ложь? Еще одно унижение? Новое предательство?

– Эль? Эль, ты в порядке?

Фред возник в моем сознании. Вернулся.

– Да…

– Ты уверена? Хочешь, я за тобой приеду?

– Нет-нет. Все будет нормально, – ответила я, нажимая на кнопку вызова лифта. – Слушай, могу я попросить тебя об одной услуге?

– Да, конечно.

– Мне не хочется, чтобы вся эта история просочилась наружу. Не говори пока никому. Сделай это для меня, пожалуйста. Я могу рассчитывать на тебя?

В это время подкатил лифт и распахнул свои стальные челюсти. Я вошла, и у меня возникло ощущение, что я по собственной воле делаю шаг в глотку железного механического монстра: злой дух башни Барле вскоре проглотит меня целиком.

Когда пасть закрылась за моей спиной и лифт устремился в глубины небоскреба, связь прервалась, я не услышала, что ответил Фред. Мне показалось, однако, что я могу на него положиться. Да и что оставалось делать?

29

Огненный шар в японском мультике.

Взрыв в американском блокбастере.

Инфрабасовые ноты английской музыки в стиле техно.

Я остановила свой выбор на этих трех изображениях. Усатый профессор из университета был бы мной доволен: подобранные метафоры действительно отражали суть поколения, к которому он сам не принадлежал. А если серьезно, то я чувствовала себя морально раздавленной.

Дэвид, Луи, София, Ребекка… и даже Мод, родная мать, – все мне лгали. Все оказались обманщиками. Каждый предлагал свою историю, либо неполную, либо приукрашенную, либо лживую насквозь. Действительность, которую они рисовали, походила на виртуальные конструкции, взятые из видеоигр или фантастических фильмов, где по мере развития сюжета на глазах главного героя реальность постепенно рушится и все погружается во мрак. Как гигантское изображение, составленное из пикселей, не имеющее ничего общего с настоящим миром. Матрица с вымышленными персонажами. И я среди них.

Злая ирония судьбы – единственный, на кого я сейчас могу рассчитывать, это парень, которого я бросила. Выйдя из прохладного нутра башни, я столкнулась с жарким полуденным летним днем, который набросился на меня, как хищник из-за угла. Мне захотелось смеяться. От бессилия и злости.

Возвратившись в особняк Дюшенуа, я обнаружила, что я не одна такая, кому сейчас плохо. Игры между мопсами и моей кошечкой, видимо, закончились перепалкой. Я нашла свой пушистый комочек, съежившийся в углу, все еще дрожащий от потрясения, с расцарапанной мордочкой, одно ушко прокусано насквозь, все в крови. Я осторожно взяла кошку на руки, чтобы она не расцарапала и меня заодно, в пылу самозащиты, нежно прижала к груди, погладила и отнесла в ванную. Мне нужно было привести ее в порядок, промыть ранку, успокоить. После этого я закрыла Фелисите в нашей спальне, подальше от этих двух зубастых разбойников, чтобы она побыла одна и пришла в себя. Конечно, кошка не была здесь в полной безопасности, как, впрочем, и я сама, но на данный момент другого выхода у нас с ней не было. Может, следовало отвезти ее в Нантерр? Может, мне и самой туда вернуться? Я сделала усилие, чтобы отогнать от себя мысль о странном совпадении наших судеб, о крушении сложившегося уклада, случившемся у нее и у меня в один день. Но это было нелегко. Дурные предчувствия умножаются по мере того, как обретают смысл все происходящие вокруг события. Их можно толковать так или иначе, чтобы усилить или, напротив, рассеять возникшие подозрения. Но мне в данный момент все виделось в черном свете, любая деталь царапала по сердцу и неумолимо влекла к пропасти.

Я хотела, но не стала обзванивать участников моей драмы. Что нового они могли бы сообщить? Как бы стали выкручиваться? А я? Запутавшись и ничего не понимая, я готова выплеснуть им в лицо свое раздражение и гнев, но только и всего. А зачем? Какие конкретные обвинения я могла бы им предъявить за исключением обмана, тайну которого раскрыл мне Фред? А этого недостаточно. Одни сказали бы, что были не в курсе, а другие с невинной физиономией объяснили бы происшедшее как досадное недоразумение: «Ах! Тебе разве никто не сказал? Это была просто генеральная репетиция, приближенная к реальным условиям. А настоящая премьера состоится только на следующей неделе». Ладно, посмотрим…

Видеть, как они врут в лицо, слышать фальшь в их голосах, замечать, как они прячут глаза, обнаруживать другие неоспоримые доказательства неискренности – для меня это было слишком! А с другой стороны – явно недостаточно! Я все еще не могла понять, как и с какой целью устроена эта интрига. Что лежит в основе клубка противоречий? Кто кем манипулирует? Какую роль взял на себя каждый из участников? В ком уже проснулась совесть, есть ли хоть кто-нибудь, кому стыдно за устроенное надувательство? Дэвид среди всех мне казался самой загадочной фигурой, его роль в происходящем труднее всего было объяснить. Он, такой светлый, восторженный, сияющий, харизматичный, на самом деле представлялся звездой, но звездой мрачной, таинственной, только одна грань которой, узкая и обманчивая, была на виду, а все остальное оставалось во мраке. Чем больше я пыталась разгадать его тайну, тем чаще задавалась вопросом: как же так получилось, что я влюбилась в него?

Как же мы встретились с ним в первый раз? Я вспомнила его голос над моим ухом, такой волнующий, вкрадчивый, обольстительный. Почему я не смогла увидеть и другие стороны его личности? Как же Дэвиду удалось так легко завоевать мое сердце? Мне всегда говорили, что независимость и гордый нрав, а также умение здраво смотреть на вещи – основные черты моего характера, именно поэтому профессора из университета предсказывали, что я добьюсь успеха на журналистском поприще.

Все, хватит! Я поняла! Я ухватила нить: если я хочу увидеть тайные стороны моего светила, выявить то, что он скрывает от меня из своего прошлого, вскрыть причину того, почему он злоумышляет против меня, я должна проследить все, с самого начала наших с Дэвидом отношений. С самого первого дня нашей встречи.

Несколько глубоких вдохов и полных выдохов. Фелисите, выражая свою преданность, мурлыкает у меня под боком, оттягивая на себя жар, охвативший меня после того, как Фред открыл мне страшную тайну. Вскоре я успокоилась настолько, что смогла взять телефонную трубку и приступить к обзвону тех, кто был мне нужен. Пусть это нелегко, зато необходимо.

– Мам? Это я. Как твои дела?

– Уже неплохо, раз ты позвонила.

Мама была вполне искренна, и я знала, что она и не думала упрекать меня в чем-либо, но у меня сжалось сердце, когда я услышала ее усталый, измученный болезнью голос.

В Нантерре, в маленьком шкафчике моего секретера, оставались кое-какие личные вещи, которые так и не переехали со мной на новое место жительства. Среди них – пухлая стопка визиток с адресами и телефонами по работе, клубные карты, адреса ресторанов и кафе, куда мы с Соней заходили время от времени в последние годы, а также адреса злачных мест и танцевальных заведений, где Соня от случая к случаю подрабатывала. Мне было неприятно впутывать маму в свои темные дела, но я не видела другого способа получить нужные контакты.

– Маршадо, – я назвала ей по буквам. – С «о» на конце. Как слышится, так и пишется. Нашла?

Ах, если бы все было так же просто: как услышишь – так оно и есть на самом деле – как бы легко оказалось докопаться до правды!

– Да, я нашла ее, доченька. Франсуа Маршадо. Заместитель главного редактора газеты «Экономист». Это то, что тебе надо?

– Да-да, правильно. Продиктуй мне, пожалуйста, его мобильный.

– Скажите-ка! Ты водишь знакомство с такими важными людьми!

В этот раз я не стала расспрашивать маму о загадочных телефонных разговорах с Луи Барле. В любом случае, какой бы ни была ее роль в интриге, затеянной двумя братьями, она не могла быть значительной. Наверняка они просто использовали ее как пешку в своих махинациях, не посвящая в детали. Если и есть на свете бескорыстная любовь, без условий, без контракта, без границ, то это – материнская любовь. Я могла бы все поставить под сомнение, доискиваясь до правды, но только не это.

Ее голос становился все слабее. Каждый раз, когда я разговаривала с мамой по телефону, я чувствовала, что она отдаляется от меня, словно исчезает за плотной шторой, не пропускающей жизнерадостные нотки, оставляющей только хриплое покашливание и глухую монотонную интонацию. Иногда я пугалась, что не могу узнать тембр ее голоса, родной и знакомый с самого детства. Суровая рука, сжимавшая маму изнутри, не оставляла своих объятий больше ни на секунду. Она не ослабит отныне хватки, это ясно, до самого конца.

Я потрудилась установить на своем мобильнике функцию «номер скрыт», и только потом позвонила знакомому журналисту. Я набирала номер добрый десяток раз, но он соскакивал и меня отсылали к автоответчику, который предлагал после сигнала оставить сообщение на голосовой почте. После очередной попытки я сразу попала на автоответчик, что могло означать только одно: Маршадо заблокировал мой номер, давая понять, что не хочет, чтобы его беспокоили. Да, этого я как-то не учла. Я поставила себя на его место: что бы я сделала, если бы анонимный звонок доставал меня в воскресенье, в середине дня, в разгар отдыха среди друзей или родных? Я бы не взяла трубку, уж точно! Я подумала и решила оставить ему сообщение, тщательно продумав содержание, чтобы не было осечки:

«Привет, Франсуа! Это – Анабель Лоран. Или Эль, если хотите. Думаю, вы меня помните. Я, кстати, видела ваше имя в списке приглашенных на нашу свадьбу в следующий четверг. А это значит, что мы скоро увидимся…»

Боже! Через четыре дня – свадьба, осознала я, дрожа теперь от ужаса, а не от нетерпения, как раньше.

«Дело в том, что я звоню вам по особому поводу…»

Если я хочу привлечь его внимание и если рассчитываю, что он предаст многолетнюю верную дружбу с Дэвидом, мне нужно его ошеломить, нужно пойти ва-банк. Нужно что-то придумать, и, увы, у меня нет другого способа, кроме как ввести его в заблуждение, соврать. Значит, пришла моя очередь блефовать!

«…Ко мне случайно попала компрометирующая информация о группе Барле. В частности о Дэвиде…»

Я сделала многозначительную паузу. Что он мог подумать в этот момент? Что будущая мадам Барле откопала какую-то грязную историю о своем будущем супруге – да, это, безусловно, могло и удивить, и ошеломить старого партнера Дэвида по теннису.

«…Не могли бы вы связаться со мной? Дело довольно срочное. Мне бы не хотелось, чтобы эти слухи оказались в чужих руках».

Как я и предполагала, он проглотил наживку. Не прошло и пяти минут, как раздался звонок.

– Вы помните, при каких обстоятельствах мы с вами познакомились? – язвительно спросил он, даже не поздоровавшись хотя бы из приличия. – Надеюсь, вы также в курсе, кем Дэвид является для меня?

– Я все знаю и помню, Франсуа. Я также не забыла, с кем провела ночь в «Отеле де Шарм» в день моего знакомства с Дэвидом.

Воспоминание в обмен на воспоминание. Угроза в ответ на угрозу. Наши позиции выравнялись, а дальше диалог может протекать в атмосфере пусть неприятной, но установленной, где каждый из участников рассчитывает на твердую и конкретную точку зрения противника. Не нужно больше притворяться. Маски сброшены.

– Полагаю, он ничего не знает о ваших намерениях?

– Так и есть.

– О’кей, – заявил он после недолгой паузы. – Тогда давайте сразу определимся: Дэвид – мой друг, и не просто друг, такого можно встретить один раз за всю жизнь, и у меня нет нужды, как и нет никакого желания провести выходной день, выслушивая о нем всякие гадости. Тем более что мне и так многое известно.

– Об этом речь не идет…

– Речь как раз именно об этом, – оборвал он меня. – Вы с ним знакомы так мало, Эль. Вы пока даже представить себе не можете, каким грузом ложится на плечи жизнь известного и очень влиятельного человека: все время на виду, все время в окружении льстецов и завистников. Даже жить с ним под одной крышей не так просто. Вам сейчас пока стали известны только самые приятные стороны этой жизни, я бы сказал – парадные: двери, открывающиеся перед вами как по волшебству, залы, которые пустеют в один миг, стоит вам захотеть, ночные прогулки по Сене при луне…

Легкий намек на маленькое чудо, устроенное Дэвидом ради меня в тот вечер, когда он сделал мне предложение, – отсюда я сделала вывод, что оба приятеля обмениваются не только ударами по мячу два раза в неделю под белым пластиковым куполом ультрамодного клуба для избранных «Ля Шатеньре» на западе столицы. Интересно, до какой степени простираются доверительные отношения между ними перед разминкой или в душе после игры?

– Я уже не молоденькая дурочка, чтобы надеяться, что моя жизнь с ним сведется только к этому. С вашей стороны будет очень мило, если вы перестанете держать меня за блондинку, коей я не являюсь, если вы заметили.

Я услышала сдержанный короткий смешок на том конце провода. Франсуа Маршадо был из тех мужчин, которые уважают женщин, умеющих постоять за себя. Его, пожалуй, даже забавляло, что ему дают отпор. За то короткое время, что мы с ним были близки, я заметила в нем горячий нрав игрока. Маршадо, несомненно, был тонким и проницательным человеком, что трудно было увидеть с первого взгляда, так как он умышленно скрывался под маской униженного почитания по отношению к своим бывшим сокурсникам.

– Я это заметил, – сказал он более мягким тоном. – Но вы еще многого не знаете: пронырливые папарацци, ядовитые статьи на первой полосе, подножки от завистников… Я уж не стану говорить про шантаж и интриги.

Тем не менее он стал об этом говорить, желая, видимо, произвести на меня впечатление:

– Хотите пример? Пожалуйста! Один из наших общих друзей обнаружил у него в доме свою жену с перерезанным горлом, и в деле оказались замешаны тайные агенты из газового концерна одной восточноевропейской страны.

– Когда это было? – спросила я, стараясь скрыть охватившее меня волнение.

– Да уж лет десять назад. Но подобные технические осложнения иногда случаются, и люди такого сорта, как Дэвид, к этому всегда готовы.

«Технические осложнения» – ничего себе! Странный термин он подобрал, чтобы объяснить смерть невинной женщины, принесенной в жертву ради финансовых интересов. Просто возмутительно!

Но этим меня не проймешь! Я лихорадочно искала подходящий аргумент, который он не смог бы проигнорировать и который заставил бы его согласиться на тайное свидание со мной.

– Вот именно!

– В каком смысле?

– То, что я собиралась вам рассказать, касается непосредственно меня.

– Каким образом?

– Моя жизнь тоже в опасности.

То, каким драматическим тоном были сказаны эти слова, подействовало на него и вызвало некоторый интерес. Профессиональный инстинкт опытного журналиста заставил Маршадо насторожиться. Я-то знала, какую кнопочку надо нажать, так как у всех журналистов есть такой эректильный орган, который встает, стоит лишь упомянуть о возможной сенсации.

– Ваша жизнь… в физическом смысле? – взволнованно переспросил он.

– Нет, в профессиональном.

Маршадо с облегчением рассмеялся. Я услышала в трубке, как он большими глотками пьет какой-то напиток, скорее всего горячий. Видимо, я со своими разговорами оторвала его от воскресного позднего завтрака.

– Ну ладно… Можно и встретиться, если хотите. Но давайте договоримся заранее: вы никогда не связывались со мной и наша встреча никогда не имела место быть.

– Не просто договорились, я сама на этом настаиваю, – сказала я серьезным голосом, точно настоящий конспиратор.

Шпионская формулировка, как и сама тональность нашего разговора, развеселила меня. Она воскресила трогательные воспоминания о фильмах, которые я смотрела в детстве, и подстегнула воображение, оживив тени реальных и вымышленных шпионов и сыщиков. Но детство проснулось во мне ненадолго. То, что мне предстояло, не относилось к разряду шуток или развлечений. Речь шла о моей жизни, то, что эти психи, два брата, так легко и непринужденно жонглируют ею, бесило меня всерьез. Я нутром чувствовала, как их мерзкие происки, замешенные на старинной вражде и соперничестве, разрушают мою жизнь.

– Вы знаете «Марли», в квадратном дворе напротив Лувра?

– Да. Я никогда там не была, но знаю, где это.

– Я приеду туда через час. И не больше, чем на час.

– Хорошо, договорились.

– У меня, знаете ли, есть семья, и она в пяти минутах от того, чтобы устроить бунт. Я бы предпочел, чтобы это случилось не в воскресенье и не за две недели до летних каникул.

То, что Маршадо употребил школьное выражение, «летние каникулы», свидетельствовало о том, что выше всего на свете он ценит семью и своих детей. «Это так трогательно», – искренне подумала я.

Как только я повесила трубку, на экране мобильника высветилось три неотвеченных вызова. От Сони. Но в данный момент я была не в силах разговаривать с ней. Ни сейчас, ни, может быть… никогда впредь.

Быстро в душ – и одеваться. На сей раз я выбрала чуть более соблазнительный наряд, чем строгий брючный костюм. Собеседник, как я точно знаю, неравнодушен к моим выпуклым прелестям. Надо этим воспользоваться, чтобы выудить из него больше, чем он сам расположен сообщить. Глубокий вырез лифа, дополненный лифчиком с высокими чашечками, поднимающим бюст, и юбочка выше колена.

У меня нет намерений обольстить кого-либо, когда я так наряжаюсь на выход. К тому же в этот раз женские атрибуты играли свою партию без моего участия. Они представляли собой прекрасную упаковку, но я ими не управляла. Мои груди вздымались, когда хотели. Мои ляжки обнажались до такого предела, до какого им было угодно. Моя киска просвечивала сквозь тонкую полоску кружев на трусиках, но мне об этом ничего не было известно. Да и не важно…

Впрочем, готовясь к выходу в тот день, я вспомнила, как однажды в моем присутствии Соня сформулировала правило выбора одежды: подходящий наряд – это такой, который способен растопить сердце самого сурового мужчины, который умеет держать под контролем свои эмоции. Главное – чтобы гармонично сочетались платье, нижнее белье и туфли на каблуках. Одежда должна быть до предела короткой, облегающей, прозрачной и изящной, в мельчайших деталях прославляя и возвеличивая прелести женщины. Тогда никто не устоит перед ее очарованием, любой мужчина, взглянув на этот шедевр искусства обольщения, испытает непреодолимое желание овладеть им. А если Соня нашла магическую формулу? Но в глубине души я не сомневалась: для того, чтобы уложить мужчину к себе в постель, Соне все это было не нужно.

(Рукописные заметки от 14/06/2009, написано моей рукой)

Нарядившись весьма кокетливо, что со мной давно уже не случалось, я спускалась по парадной лестнице, как вдруг на последней ступеньке мне под ноги бросился Арман.

– Анабель, вы уходите?

Могла бы поклясться, что в его интонации сквозил немой укор. Арман был широк в плечах и стоял так, что я не могла пройти мимо.

– Да. Но я ненадолго. Что-то случилось?

– Мне нужно посоветоваться. Пойдемте, я вам покажу.

– Что покажете?

– Ну, как вам объяснить… Фирма, у которой мы заказали навесы для уличных шатров, отказывается поставлять их в цвете экрю, там говорят, что такой цвет закончился, и надо выбрать другой. Причем быстро… Иначе нам вообще ничего не достанется.

Я уже была так далека от этих балдахинов, тентов и шатров цвета экрю, от поставщиков еды для свадьбы… и от бракосочетания в целом…

– Позже. Ладно? – мягко сказала я, пытаясь проскользнуть мимо него.

Арман стоял на моем пути, как скала, используя преимущество в весе и росте. Тогда мне в голову пришла идея. Пошарив на дне сумочки, я нашла старинный ключ с зазубринами, который с тех пор так там и лежал.

– Арман… Вы же знаете, что это за ключ, не правда ли?

Мне показалось, что Арман удивился. Сощурив глаза и нахмурив лохматые брови, он посмотрел на ключ, подумал и наконец ответил:

– Нет, первый раз его вижу…

– Не подходит ли он случайно к парадной двери «Рош Брюн»?

Он сперва смутился, но когда поднял на меня глаза, я увидела в них хмурое неодобрение. Арман, похоже, не предполагал, что я знаю о тайном убежище семейства Барле.

– Понятия не имею. Я же там был всего-то один или два раза.

Я поняла, что он врет, так как в моих ушах звучал голос Луи: «…думаю, Арман ездит туда время от времени, где-то раз в год, чтобы поддерживать порядок».

– Хорошо, я посмотрю, – сказала я, постаравшись, чтобы голос звучал таинственно.

Конечно, сейчас я предпочла бы не раскрывать карты. Не исключено, что этот ключ – намек на место проведения медового месяца. Моего и Дэвида. Правда, у меня уже не было уверенности в том, что он станет поистине медовым. У меня ни в чем уже не было уверенности.

30

Автомобиль мчался по почти пустым улицам с приличной скоростью. Время от времени мы обгоняли только редкие большегрузы, которые, пренебрегая запретом на въезд в город по воскресеньям, встречались по пути. Их водители провожали нас похотливыми взглядами. Солнце стояло уже высоко и палило вовсю, давая нам передышку только тогда, когда мы въезжали в туннель, что случалось довольно часто на этом участке дороги, предшествующей пункту оплаты дорожной пошлины. Соня чуть притормаживала лишь перед стационарными радарами, о наличии которых оповещали большие панно на обочине дороги. После отъезда из Тур-де-Дам мы пока не обменялись ни словом. Но если бы нам и захотелось поговорить, ничего бы не вышло, так как стремительный ветер, насквозь пронизывающий открытый кабриолет, уносил все с собой, попутно элегантно развевая распущенные кудри Софии.

– Так у тебя теперь есть машина? – ледяным тоном поинтересовалась я, когда позвонила ей по телефону и нарвалась на приглашение прокатиться по Парижу.

– Это не моя. Я могу взять ее у Пегги. Она всегда говорила, что если мне понадобится…

Ах, Пегги, ее лучшая подруга. После меня, конечно. Та самая, с которой Соня была знакома с детства и которую в порыве благородства привела в агентство «Ночных Красавиц» еще до меня.

– Ну вот и понадобилась! Сейчас или никогда, короче говоря.

По мнению Ребекки, «Пегги – девушка с историей, но зануда, каких мало». Она, в конце концов, была вынуждена покинуть агентство после неприятного происшествия. Дело в том, что Пегги подала в суд жалобу на одного из своих клиентов после того, как тот заставил ее провести с ним ночь не в «Отеле де Шарм», как у нас было принято, а в другом месте, полагая, что у месье Жака слишком шумно. Никто не знает точно, что там произошло, но потом говорили, что мужчина заставил ее воспроизвести самые непристойные эпизоды, описанные в некоем эротическом бестселлере, ей же, девушке хрупкой и утонченной, все это пришлось не по вкусу. В итоге она обвинила его в насилии. Полицейское расследование, судебный процесс… Дело закончилось штрафом. Молодая женщина сумела поправить свои финансовые дела, но репутация хотелок мадам Сибони в результате немного поблекла.

Фольксваген «Жук» с откидным верхом, не сбавляя скорости, свернул на боковое шоссе и вскоре вырулил на широкую трассу, ведущую строго на запад, подальше от столицы, подальше от сногсшибательных разоблачений последних часов, чтобы позже вернуться к ним во всеоружии. Именно поэтому мне пришлось срочно прибегнуть к помощи Сони, злодейки и предательницы.

За два часа до этого мы встретились с Маршадо на открытой веранде кафе «Марли». Там было полно туристов, вокруг нас говорили на всех языках, кроме французского. Тут можно не беспокоиться о сохранении тайны. Я не сомневалась, что мой собеседник по этой причине назначил место встречи именно здесь.

Франсуа Маршадо пришел на десять минут позже и не подумал извиниться за опоздание. Присаживаясь напротив меня на кованый стульчик, он бросил как бы невзначай, указывая на стеклянные пирамиды в квадратном дворе перед дворцом:

– А вы знаете, что именно Андре Барле подсказал Миттерану идею об этих пирамидах?

– Нет, – ответила я с недоверием.

Чья это выдумка? Я бы легко поверила в то, что Андре, как и Пьер до него, и Дэвид – после, искал в кулуарах республиканской власти поддержку и покровительство. На определенном уровне все стремятся в политику. Всё в конечном итоге: и взлеты, и падения – решается в покрытых позолоченной лепниной стенах министерских кабинетов. Но утверждать, что он шепнул на ушко самому Президенту… на ушко Сфинксу…[14]

– Миттеран не мог придумать достойный повод покинуть Елисейский дворец и перебраться в Лувр. Но в узком кругу друзей он не раз упоминал о том, что хотел бы сделать это, используя некий знак.

– Какого рода знак?

– Символический. Но достаточно ясный. Иначе говоря, он желал присвоить себе королевские атрибуты, не претендуя, впрочем, на сам титул. Тогда Андре и пришла в голову гениальная идея. Он воспользовался именем мифического персонажа, которым президента прозвали клеветники. Что можно увидеть за спиной знаменитого Сфинкса в Фивах? Конечно, пирамиды!

Я потягивала «Монако», идеальный по соотношению сахара и алкоголя, рассеянно слушая заумную болтовню собеседника. Меня в данный момент совершенно не интересовали легенды, которыми семейство Барле окружало свое имя. Не я была их биографом, не мне приукрашивать их жизнеописание. Я всего лишь журналистка. И просто хочу докопаться до правды.

– Вас интересует то, что я хочу рассказать… или займем очередь и посмотрим музей? – я кивнула в сторону вытянувшейся от стеклянного входа в подземелье Лувра до Триумфальной арки у Карусели длинной цепочки любопытных. Небрежно одетый, в полотняных брюках и рубашке поло с крокодилом на кармашке, он бы легко затерялся в толпе зевак, увешанных фотоаппаратами, с рюкзачками за спиной.

– Вы все так же очаровательны, как в моих воспоминаниях, – сказал Маршадо, не ответив на вопрос, лишь таинственно улыбнувшись.

– Видимо, все-таки недостаточно, чтобы удостоиться чести мелькнуть на телеэкране в прямом эфире…

Я не перестаю удивляться тому, насколько разнятся между собой мужчины и женщины в плане секса. Мы, женщины, готовы с легкостью забыть тех, кто нами обладал, целовал нас, обнимал, но многое зависит от того, сколько стараний мужчина прикладывал к тому, чтобы добиться нашего расположения. В этом смысле я готова разделить точку зрения автора одной статьи в каком-то журнале. Я лично никогда не забываю чувства, которые мужчины возбудили во мне, тогда как их страстные объятия, их член во мне, все удовольствия, которые они расточали для меня, очень быстро стираются из памяти. Вот почему я не склонна домогаться их вновь, мне от них больше ничего не нужно. Мужчины, напротив, долго хранят к своим прошлым сексуальным победам, как бы давно они ни случились, отношение собственника. Воспоминание о теле, которое когда-то они сжимали в объятиях, которым обладали, живет в них долго-долго, пусть в скрытой форме, пусть даже они его больше не вожделеют. Но именно так можно объяснить мужское поведение в отношении своих бывших: все мужчины, без исключения, испытывают к ним влечение и хотят вновь переспать с ними. Мужчина хочет опять вложить свой член в знакомое влагалище, тогда как женщине этого не нужно, она считает это неприличным, нелепым или даже неуместным анахронизмом.

(Рукописные заметки от 14/06/2009, написано моей рукой.)

Так я перешла к краткому рассказу о том, что со мной произошло, окрасив повествование интонацией, полной горечи и обиды. Я в двух словах описала, как в рекордные сроки мы подготовили передачу, как ее вписали в программу раньше запланированного, как не выпустили в эфир, заменив втайне от меня каким-то избитым блокбастером. Конечно, я умолчала о Луи и его репортаже, в известной мере касающемся меня лично.

Я лишь слегка обобщила происшедшее со мной с возможными другими подобными случаями, в том числе и с фальсификацией результатов собеседования, намекнув, что так происходит с теми претендентками на роль телеведущих, с которыми он переспал… или которых только собирается уложить с собой в постель.

Маршадо задержал взгляд на моем декольте, как будто этим хотел оправдать поведение своего приятеля. Потом поднял на меня глаза, полные равнодушия к рассказанной истории, и скептически заметил:

– Если я не ошибаюсь, вы преуспели в этом больше, чем другие претендентки. Дэвид не из тех, кто предлагает руку и сердце первой встречной.

– Глава телеканала вводит в заблуждение своих подчиненных. Он разбазаривает средства предприятия в личных целях… разве это вас не шокирует?

– Если бы я стал переживать по поводу каждого случая злоупотребления общественным имуществом воротилами фондовой биржи, Эль, у меня не осталось бы времени ни на что другое, поверьте!

Он сказал об этом без цинизма, как о банальном и очевидном факте, дескать, что ж, такова реальность. Никто и ничто не может привести сложившееся положение дел в соответствие с моральными принципами.

– Поверьте мне, – продолжал оправдываться он, – я не хочу выгораживать крупных бизнесменов и не стараюсь покрывать их грязные делишки. На сей счет мы много спорили с Дэвидом, но он не на моей стороне, то ли потому что сам занимается этим, то ли оттого, что выгораживает своих дружков.

– Но об этом нет ни слова в ваших статьях, – возмутилась я, играя оскорбленную моралистку.

– Если бы я отправился в сей крестовый поход, меня бы быстро скрутили и вывели из игры. Только не делайте вид, что впервые об этом узнали, вы не так наивны: оппозиция власти гораздо эффективнее, если действует скрытно. Лучше делать вид, что получаешь удовольствие, позволяя суверену гладить себя по головке, чем брать штурмом ветряные мельницы.

Метафора, отсылавшая к Дон Кихоту, оказалась весьма кстати, но не произвела на меня впечатления. И когда же Маршадо пользовался своим пером как оружием? Разве приходилось ему увиливать от экономических воротил, державших его за руку и не дававших сказать во всеуслышание то, что такие журналисты, как он, обсуждали шепотом в своих редакциях?

– Ваша лояльность делает вам честь. Дэвиду повезло, что у него есть такой друг, – я решила сделать вид, что приняла его точку зрения. – Со своей стороны, готова просить прощения за то, что по молодости проявила излишнюю горячность. Но, видите ли, у меня еще сохранились некоторые иллюзии по поводу предназначения нашей профессии.

Все сказанное мной заключалось только в последних словах: «наша профессия». Так уж вышло, что это – единственное, что нас с ним связывало. Ведь, несмотря на большую разницу в возрасте, а особенно – в профессиональном опыте, мы оба были журналистами.

– Не рассказывайте мне сказки про порядочность, улетучивающуюся с возрастом как дым, Эль… Не вам читать мне морали.

И он в свою очередь заговорил намеками. Это «не вам» было адресовано не благоразумной девушке, сидящей перед ним в кафе напротив Лувра, а распутной девице, услугами которой за кругленькую сумму он воспользовался в «Отеле де Шарм» несколько месяцев назад.

Ну все! Тогда-то я и решила рискнуть всем и встать на опасный, может быть, даже гибельный путь, к которому он меня подталкивал:

– В таком случае вам решать, Франсуа, кто из нас, вы или я, расскажет Дэвиду о том, как мы с вами провели ту ночь, после вечеринки, – я пошла ва-банк.

– Вы никогда этого не сделаете, – он чуть встревожился. – Вы слишком многое теряете.

– Ошибаетесь, я уже потеряла главное.

– Что же?

– Иллюзии… о нем… о вас.

Сделав вид, что я рассердилась и собираюсь уйти, я резко поднялась и одернула юбку. Но когда я потянулась за сумочкой, он положил свою ладонь на мою руку и прижал ее к теплым деревянным пластинам маленького круглого столика, за которым мы сидели.

– Подождите…

– Оставьте меня в покое, – сказала я тихо, но твердо, медленно произнося слова.

– Ваша история, которую вы только что рассказали, и в подметки не годится тому, что мне известно о группе Барле…

Маршадо отпустил мою руку, уверенный, что завладел моим вниманием. Действительно, я так и плюхнулась назад, на свой кованый стульчик.

– Правда? – спросила я, предполагая, что теперь он готов сказать больше.

– Правда.

Его плечи вдруг опустились, Маршадо словно сник, прижатый невидимым грузом, как будто заранее устал от того, о чем собрался мне рассказать. Он отвел глаза от арочного пролета веранды, сквозь который на нас подул освежающий ветерок. Он жмурился от ярких лучей солнца, освещавшего нас, без темных очков ему трудно было смотреть на меня прямо.

Мы пересели в тень, и тогда Маршадо устремил на меня долгий и многозначительный взгляд, который я могла истолковать не иначе как: «ты самое худшее и самое лучшее, что со мной когда-либо происходило». Иначе говоря – проклятие, с одной стороны, но и удобный случай, который представился ему, и грех было им не воспользоваться, не откладывая, а именно – обрезать наконец веревку, связывающую его с Дэвидом. Взять реванш. Настал час истины. Он может укусить руку, так долго сгибавшую его шею к полу. Слишком долго.

– Мы ведь договорились, – он перешел почти на шепот. – Мы с вами не встречались, и я никогда не говорил то, что сейчас собираюсь сказать.

– Договорились.

Прежде, чем пуститься в откровения, он сделал два больших глотка холодного пива и отставил кружку. На его верхней губе осталось немного пены. «Я помню эти тонкие губы, прижимавшиеся к моим в тот вечер», – вдруг подумала я, понимая, насколько неуместны сейчас подобные воспоминания.

– Группа Барле производит не только телепередачи, транслируемые по французскому телевидению.

– Это мне известно.

– Разумеется. Но вы, скорее всего, не знаете, что в некоторых странах то, что производит группа Барле, по закону находится под запретом.

Я уже сообразила, о чем речь, но мне нужно было услышать подтверждение своим догадкам.

– Что именно?

– Порно. Крутое порно. И продается это через подставные фирмы, разумеется.

Выбор заголовков для книг и названий фильмов в жанре порно всегда меня веселил. И заставлял краснеть. «Унесенные ветром похоти», «Городская шлюха» или даже «Гарри Пипоттер». О самих фильмах я могу судить по тому диску, который ставила себе каждый раз, когда мне хотелось поддержать настроение, удовлетворяя в одиночестве свой сексуальный пыл. На экране моего видака появляется мачо, дерзкий, мускулистый, хорошо сложенный. Он приходит ко мне в спальню, чтобы доставить удовольствие, устроить праздник, не пощадив ни одну из моих дырочек. Попав ко мне случайно, по счастливому стечению обстоятельств, он остается со мной, отвергнув притязания насиликоненных красоток, которые рыдают от горя по другую сторону экрана, не дождавшись такого лихого партнера. Им ничего не остается, как наблюдать со стороны, как мы предаемся любовным утехам. Не стесняясь, мы демонстрируем классный секс, достойный восхищения и зависти. Но оказывается, его член слишком велик для моего влагалища, поэтому нам приходится занимать позиции, при которых он может засунуть в меня только головку и треть своего фаллоса, более узкую его часть. Название этого шедевра, предназначенного для одного-единственного зрителя: «Толстое бревно из Каира».

(Рукописные заметки от 14/06/2009, написано моей рукой.)

Я прокрутила в уме еще раз то, что он мне сказал, потом переспросила:

– Но зачем такая секретность? Многие телекомпании и другие известные поставщики медиапродукции не стесняются говорить о том, что снимают видео для взрослых. И вроде это никого не смущает: ни публику, ни даже их акционеров.

– Вы правы. Но в данном случае играет роль не столько само содержание программ и фильмов, о которых мы говорим, сколько условия, в которых их снимают.

– Что вы имеете в виду?

Он выпил залпом кружку пахучего холодного пива, потом откашлялся.

– Молодые женщины, готовые сниматься в таких фильмах, гораздо дешевле, и притом сговорчивей, если их приглашать из стран Восточной Европы – из Венгрии, Болгарии, из стран Балтии… Некоторые даже снимаются бесплатно. Вот это и привлекает производителей и распространителей, таких, как Барле. С экономической точки зрения, разумеется. Если затраты сведены к минимуму, почти до нуля, получается максимальная прибыль.

– Бесплатно? – растерявшись, переспросила я.

– Почти даром. Местные производители практикуют договоренность такого рода: девушка соглашается сняться в трех-четырех порно в обмен на вид на жительство в одной из стран типа Франции, Англии или Германии, по ее выбору. Дешевле дать на лапу чиновнику в соответствующем департаменте, чем оплатить услуги порнозвезды из разряда made in France.

Я не уяснила одну деталь:

– А в чем же тогда выгода для производителя? Если девушки так дешево стоят, не проще ли ему просто заплатить им за услуги?

– Конечно. Но соль методы, о которой я вам рассказываю, в том, что таким образом можно расширить до бесконечности выбор актрис. И благодаря этому постоянно обновлять номенклатуру товара. Вы же понимаете, кандидаток, желающих получить вид на жительство, гораздо больше, чем желающих покупать одно и то же. Порно, в отличие от индустрии обычного кино, – такой жанр, где приглашать звезд для съемок не очень выгодно. Известно, пожалуй, не больше двух-трех актрис, на имени которых действительно можно заработать.

У меня сложилось впечатление, что он расхваливает блюда из супермаркета для приготовления в микроволновке.

– Это отвратительно…

– Конечно. Хотя… как посмотреть. Если вам двадцать пять и вы – доктор наук в области, скажем, химии с зарплатой в триста евро в месяц и безо всяких перспектив к росту в своей родной стране… Они утешают себя тем, что это – пусть неприятный, но необходимый момент в жизни, который стоит пережить ради эльдорадо, ожидающего их на Западе.

Манера Маршадо грубо обобщать проблемы, терзающие бедных девушек, была жестока, но, увы, отражала реальность. Язвительность, свойственная его речи, глубокие морщины, прорезавшие лоб, – я не могла не заметить, что он выглядел гораздо старше Дэвида, как минимум, лет на десять. Почему же Маршадо относился к нему с таким пиететом? И почему мне самой в тот памятный вечер не пришлось прикладывать много усилий, чтобы понравиться ему? Я все время держала в уме первопричину, толкнувшую меня на эту встречу: та вечеринка в элитном клубе на праздничном обеде бывших выпускников, где мне впервые явился Дэвид.

– Почему же вы все ему не рассказали?

– О чем?

Мне показалось, что он словно очнулся от дурного сна.

– Обо мне. О том, где и как мы с вами провели ночь после той вечеринки.

– Кому? Дэвиду?

– Да. Вы играли с ним в теннис два раза в неделю, бывали вместе на приемах… У вас сто раз была возможность открыть ему глаза на меня. Вам, если бы вы захотели, легко удалось бы скрыть нежелательные для вас пикантные детали…

Типа тех, на которых мы заостряли внимание, расположившись на постели в номере Жозефины, в номере Маты Хари или в любом другом.

Он не нашелся, что ответить. Поэтому я выпалила ему в лицо то, что все это время не давало мне покоя:

– Так ведь принято между приятелями, разве нет? Следует ставить его в известность о том, что представляет собой персонаж, на которого он положил глаз. Так можно избежать мезальянса. Вы можете называть это как угодно – девушка сопровождения, эскорт, хотелка, но ведь в тот вечер я была всего лишь шлюхой! Почему вы ему не сказали?

Маршадо заморгал глазами, в них отражалось почти детское простодушное изумление. Я была уверена, что он не притворяется. Какая-то маленькая девочка, пробегавшая по узкому проходу между столиками на веранде кафе «Марли», с грохотом опрокинула кованый стул, но он даже бровью не повел. Он смотрел на меня, широко открыв глаза, со смущенной улыбкой на тонких губах.

– Но, послушайте, Анабель… Он и так прекрасно знал, кто вы и, тем более, чем мы занимались в тот вечер в «Отеле де Шарм».

Кровь стучала колоколом в висках, но я прекрасно расслышала его слова.

Внезапное озарение, как взрыв, поднялось кверху, отскочило от арочных сводов веранды и упало вниз, прямо на меня. Но никто рядом не почувствовал этого удара. Ведь это мой мир рухнул ко всем чертям, а их – устоял.

– Почему вы так уверены?

– Почему я уверен… – с отсутствующим взглядом задумчиво повторил он сам себе, склонив голову. – Так вы не знаете, чем он занимается кроме телевидения?

– А чем он занимается кроме…

Я обеими руками схватилась за стул, словно опасаясь, что он рухнет подо мной.

– «Ночные Красавицы», агентство…

– Так что, агентство?

– Он его владелец, – закончил Маршадо свою мысль глухим голосом, осознавая, что наносит удар прямо мне в сердце.

Таким образом, если использовать терминологию Франсуа Маршадо, Дэвид, дальновидный распорядитель собственного капитала, для того чтобы получить максимальную прибыль, а заодно и удовольствие, вложил деньги в то, что называл своим «маленьким бизнесом». Иначе говоря, всякая девушка, попавшая в каталог Ребекки, была ему знакома хотя бы в лицо – хорошенькая мордашка на экране компьютера или на глянцевой бумаге, в крайнем случае, понаслышке.

Ничего больше не говорить.

Даже простого «до свидания».

Встать и уйти из кафе, стараясь держаться прямо.

Не споткнуться по пути о какой-нибудь стул, не уронить никакого ребенка.

Спуститься в метро.

Сесть в вагон с единственной надеждой никогда больше не подниматься на поверхность, не выходить на улицу.

Пусть шум колес уносит все, что от меня осталось.

Вернуться в особняк Дюшенуа, на мое счастье, пустой. Собрать дорожную сумку, покидав туда не важно что. Не задумываясь о том, что мне может понадобиться и насколько я уезжаю.

Позвонить Соне, чувствуя камень на шее и комок в горле. Объяснить ей онемевшими губами, что нужно. Почувствовать беспокойство подруги на том конце провода, единственной верной подруги, в которой можно не сомневаться.

Посидеть спокойно в гостиной, вжавшись в кресло, с Фелисите на коленях, и подождать, когда Соня наконец приедет и увезет меня далеко-далеко.

Плакать я не могла, как не могла понять, что со мной происходит.

Звонок. Я открываю, в надежде увидеть в дверях долгожданную Соню, но это не она. Это – Исиам, такой же фальшиво-любезный, как обычно. В руках – небольшой сверток в пластиковом пакете. Так значит, я в этом мальчике не ошиблась. Он действительно был винтиком в страшном, разрушительном механизме. Безобидная частичка, уносившая меня к силам, разъедавшим мне душу день за днем.

– Здравствуйте, мадемуазель.

– Здравствуй, Исиам.

– Вы уезжаете?

– Да… вот… – пролепетала я, словно меня застали на месте преступления. – Но ненадолго. Что тебя привело сюда?

– У меня для вас посылка.

– От кого?

– Я не знаю. Мне дал ее месье Жак и попросил отнести вам. Вот я и принес.

Клик-клак: Исиам – винтик, исправно выполняющий свою работу.

– Понятно. Давай ее сюда.

Я приоткрыла дверь пошире и взяла пластиковый пакет, затем улыбнулась Исиаму, давая понять, что больше в нем не нуждаюсь. Он улыбнулся в ответ, но его улыбка была куда более добродушная и открытая, чем у меня.

– Надеюсь, там для вас хорошие новости, – сказал Исиам, уже повернувшись ко мне спиной и удаляясь прочь.

– Я тоже на это надеюсь.

Я вышла во двор, чтобы закрыть за ним калитку, и на обратном пути к дому одним движением вскрыла пакет дрожащими пальцами. Я ни на что не надеялась. Я хотела поскорее уехать. Уехать и разобраться в себе. Я же знала, что в этом пакете в очередной раз окажется больше загадок, чем ответов на мои вопросы.

Но, странно, нет магнитного ключа от номера гостиницы. Нет указаний о встрече. В серебристом конверте – какой-то предмет и глянцевая картонка. Предметом оказалась маска, типа той, которую заставил меня надеть Луи во время одного из наших свиданий. Я небрежно запихнула ее в свою сумку сквозь щель, образовавшуюся из-за сломанной молнии. Мне важнее было узнать, что написано на картонке. Верхняя сторона ее оказалась пуста, а с обратной стороны было выведено послание. Еще одно. Седьмое по счету. Которому я вовсе не собиралась следовать:

7 – ДОСЕЛЕ НЕВЕДОМОЕ, ТЫ ПОЗНАЕШЬ ЕГО.

Я размышляла над этим посланием, удивительным образом совпавшим с тем, чем я действительно собиралась заняться, рассчитывая вскоре пуститься в неведомое предприятие. Но тут меня вывел из меланхолии визг покрышек, и у калитки остановилась машина.

31

Весь день солнце припекало нещадно, но к вечеру жара начала спадать и воздух посвежел. Мы сделали остановку на автозаправке, чтобы пополнить бак и опустить откидную крышу нашего автомобиля. Я не обратила внимания на название дороги. За две недели до школьных каникул она была еще почти пуста, не слышалось детских голосов в придорожных кафе, отсутствовал мусор, неизбежно заполоняющий обочину по обеим сторонам шоссе в летнее время.

Соня заполнила полный бак и расплатилась наличными, которые я ей дала. Мы поехали дальше, так и не сказав друг другу ни слова. Только проехав еще примерно сотню километров, в том месте, где пора было поворачивать направо, на боковую дорогу, ведущую в Ренн, я нашла в себе силы выйти из состояния ступора и нарушить молчание. Почему именно здесь? Не знаю. Просто, наверное, я почувствовала, что уже готова к общению. Вообще-то я по натуре не злопамятна. К тому времени я уже переварила ее предательство, но мне необходимо было знать, что заставило Соню так поступить со мной.

– Как вы встретились с Луи? – я пошла в лобовую атаку.

– Честное слово, я тогда и не знала, что он – тот самый Луи Барле.

Похоже, Соня не врет.

– А за кого ты его приняла?

– Клиент… Просто клиент, такой же, как и другие.

Первый укол в сердце: значит, они точно переспали.

Мы поменялись местами после нашей последней остановки, и я обеими руками крепко держалась за руль, поэтому не могла каким-либо жестом выразить свой гнев. Я просто закрыла глаза на пару мгновений, пока не услышала возглас подруги:

– Эй! Смотри, куда едешь!

Я взяла себя в руки.

– И он даже не сказал тебе, как его зовут?

– Почему? Сказал, конечно. Он назвался Ришаром. Соврал, получается.

Ришар, так зовут его водителя.

– Но он не один такой, – продолжила Соня. – Ты это знаешь не хуже меня: многие из них предпочитают сохранять анонимность, на всякий случай…

На случай, если жена окажется слишком любопытной. На случай, если ненароком придется встретиться в другом месте, более людном. И, конечно же, при невероятном стечении обстоятельств, но может получиться и так, что этот тип окажется будущим родственником (и любовником) твоей лучшей подруги. Бывают же на свете роковые совпадения.

– Вы часто с ним… виделись?

– Раза два или три. Не помню точно.

Вот теперь, похоже, врет. Соня точно знает, сколько раз и при каких обстоятельствах они встречались. Но голос ее звучал так жалобно, даже заискивающе, на нее это было совсем не похоже. Я поняла, просто Соня хочет меня утешить. В глубине души, несмотря на глухое ожесточение, с которым мне никак не удавалось справиться, я была ей за это признательна.

– А как… как случилось, что ты дала ему интервью и все рассказала о своих занятиях?

– Он назвался журналистом и утверждал, что еще и писатель.

– Луи сообщил тебе, кто заказал ему этот сюжет?

– Нет. Он говорил, что работает как фрилансер, а потом продает отснятый материал информационным агентствам или непосредственно какому-нибудь телеканалу. Потом даже добавил, что если сюжет никому не понравится, то, может статься, его никогда и не покажут.

Смешно, но, надо отдать ему должное, Луи среди моря лжи приоткрыл лицо правды. Соне удалось обнаружить на его правой щеке ямочку истины, признак искренности.

– Но ты забыла о том, что Ребекка запретила предавать огласке наш род занятий.

– Да нет, я помню… Но Луи обещал, что моего лица никто не увидит, что оно будет закрыто сеточкой, и голос модифицируют с помощью специальной программы. Короче говоря, гарантировал полную анонимность.

Анонимность – для всех остальных, но я не могла ее не узнать.

– Он тебе заплатил за это?

Я посмотрела в зеркальце заднего вида, чтобы убедиться, что дорога свободна, и пошла на обгон машины, которая тащилась впереди нас. Мой маневр освободил Соню от ответа, но меня не так-то просто провести. Мигающий сигнал поворотника не дал забыть о вопросе, оставшемся без ответа.

– Итак, – напомнила я ей. – Он хорошо тебе заплатил?

– Две тысячи.

Я чуть не поперхнулась.

– Евро?

– Ну да, не центов же.

– Наверно, наличными?

– Да, четыре купюры по пятьсот евро. Я таких денег никогда в жизни в руках не держала, прикинь? Удивительно! Ты даже не представляешь, какие чувства испытываешь, когда на тебя с неба падают такие деньжищи!

Теперь я иначе представила себе ситуацию. То, что поначалу воспринималось как нож в спину, теперь обрело свое истинное лицо: она действовала по необходимости, чтобы выжить, просто следуя инстинкту самосохранения. Ну, отчасти из корысти, разумеется. А Луи использовал эту ситуацию в своих целях. Он был прекрасно осведомлен и о плачевных обстоятельствах, в которых Соня находилась на данный момент, и о том, что она транжира, каких мало, и потому всегда на мели. Он догадывался, что она, не колеблясь, примет его предложение, даже без малейших угрызений совести.

У меня также не осталось сомнений в том, что выбор Луи пал на мою подругу вовсе не случайно. А точнее – по злому умыслу. Целью его хитроумного многоходового плана была я, и только я.

В голове всплывали какие-то мелкие детали, вставало множество вопросов, так и оставаясь без ответа. Если Луи собирался включить в программу этот репортаж, чтобы вывести меня из равновесия, то как он предполагал использовать потом последствия? Рассчитывал, что будет мной управлять? Что я уйду с телеканала по собственному желанию? Если бы я ушла из BTV, то смогла бы полностью посвятить ему свою жизнь, это так, но зачем нужно было до такой степени меня унижать?!

Один за другим мелькали за окном километровые столбы, мои мысли перескакивали с одного на другое, метались от одного брата – к другому. Так как именно здесь, как мне казалось, скрыта самая суть мистерии, тут и надо искать разгадку: если Дэвид знал о моих настоящих занятиях, то зачем… зачем Луи понадобилось, чтобы я плясала под его дудку?

Мои мысли вконец запутались, как собаки, сбившиеся со следа во время охоты на волка. Зеленый пейзаж покрывался серо-розовым туманом, потом и вовсе все вокруг стало серым и бесцветным.

– Ты потом его видела?

– После интервью – нет. Ребекка говорила раз или два, что Ришар ищет встречи со мной, но я не согласилась. Мне показалось, что неприлично будет перспа…

Чуть позже она смущенно продолжила:

– …встречаться с мужчиной, который расспрашивал меня обо всем этом.

Смятение и испуг, которые я заметила на ее изменившемся лице тогда, в Винсенском лесу, оказались не случайны. Ей, наверное, было стыдно передо мной, именно поэтому она держалась на расстоянии и не отвечала на звонки. Вряд ли Соня понимала, в какую историю невольно вляпалась, какую роль ей отвели в махинациях, направленных против меня. Вот и сейчас она сидела рядом, вжавшись в кресло, в полном смятении, и я видела, что, пытаясь проанализировать происходящее, она понимает еще меньше, чем я.

Однако Соня первая нарушила молчание и почти шутливым тоном спросила:

– А знаешь, что меня позабавило?

– Что ж тут забавного ты нашла?

Она повернулась ко мне всем корпусом, и я опять увидела на ее губах шаловливую улыбочку, как бы в виде извинения:

– Только не говори, что ты не замечала у него татуировки…

– Замечала. Буквы «А» и «Д», ну и что?

Я назвала те, что сама заметила на теле Луи, те, которые можно было увидеть в публичных местах, например, во время наших прогулок по городу. Соня захлопала глазами и весело улыбнулась, по трепетанию ее ресниц я уже поняла, что в отличие от меня она удостоилась привилегии любоваться ими всеми. Возможно, тут кроются и другие тайны.

– Послушай! То, что ты говоришь – только верхушка айсберга! На самом деле там у него – весь алфавит! Он – человек Ходячий Алфавит!

– «Ходячий Алфавит»? – я чуть не расхохоталась. – О чем ты? Откуда такое название?

– Как? Луи тебе не рассказывал? Он сделал себе татуировки по всему телу в виде букв алфавита.

– Да, я в курсе, – меня начинала раздражать эта тема.

– Как тебе такое нравится? Он потратил почти пять лет, чтобы буква за буквой выгравировать все двадцать шесть у себя на коже. И все – разные, отличаются по гарнитуре, по шрифту, по орнаменту и так далее.

– Да, потрясающая глупость! – Я поймала саму себя на слове, действительно, удивительная двойственность: с одной стороны – глупо, а с другой – просто потрясающе, необыкновенно! В этом – весь Луи! Только ему такое могло прийти в голову! Я не нуждалась в том, чтобы она объяснила мне смысл его задумки, мне и так все стало ясно: Луи хотел посвятить свою жизнь сочинительству. Он бы все отдал, чтобы писать и тем зарабатывать себе на хлеб, ничем другим больше не занимаясь. Он готов был пожертвовать собственным телом, чтобы сделать его частью искусства, живым материалом, откуда он черпал бы вдохновение, сделать его своей палитрой. Я на мгновение представила себе обнаженным того человека в черном комбинезоне из искусственного каучука, который пренебрег мною в темном номере «Отеля де Шарм». Мне хотелось рассмотреть на его теле все буквы, одну за другой, потрогать пальцами твердые натянутые мышцы, кошачья грация которых свидетельствовала о цельном и утонченном характере.

Ах, не нужно бы отвлекаться на такие глупые мысли! Если разобраться, этот самый человек заманил меня в ловушку. Именно он водил меня за нос!

– Соня, у меня к тебе последний вопрос и…

Я закашлялась. Внезапно острая боль пронизала мое тело. Было чувство, что я проглатываю бильярдный шар каждый раз, когда глотаю слюну.

– Я тебя слушаю…

– Соня, скажи мне правду.

– Ну разумеется! – выкрикнула она, готовая разбиться в лепешку, лишь бы исправиться. – Конечно!

Еще один приступ боли, в горле застрял ком.

– Скажи, у тебя хоть раз в качестве клиента был Дэвид?

– Что-ооо? – она заорала, чуть ли не во все горло. – О чем ты говоришь? С ума сошла, что ли? Да никогда в жизни!

– Но ты же переспала с Луи, даже не зная, кто он на самом деле.

– Так это совсем другое дело! Дэвид – публичный человек, я ведь видела его фото. Я бы его узнала.

Не помню, чтобы я давала Соне посмотреть фотографии Дэвида.

– Признайся, – с улыбкой подначивала я ее. – Ты, что, искала его фотки в Интернете?

– Ну да, а ты как думала? Моя лучшая подруга гуляет с миллиардером. Разве не повод, чтобы хоть глазком посмотреть, на кого он похож?

– Впрочем, да, конечно…

Из темноты фары высветили плакат, удостоверяющий, что мы подъезжаем к Ренну. Значит, скоро нам надо сворачивать: обогнуть город по западной дороге, чтобы потом повернуть на север в направлении Сен-Мало.

– А почему ты спросила? Думаешь, я такая сволочь, что готова переспать с женихом моей лучшей подруги накануне свадьбы?

– Да нет, не говори глупости, – сказала я примирительно, стараясь вернуть ее к обычному тону нашей почти задушевной беседы. – Это совсем не так.

– А что тогда?

– …Не знаю. Так, пришла одна мысль.

Чтобы быть точной – кошмарная мысль. Как химера, выскочившая из темного леса, она гналась по пятам, перескакивая с одной стороны дороги на другую. Я вспомнила, что мы только что проехали мимо Майены, а этот район славится своими мрачными легендами о ведьмах, злых волшебниках и колдунах. Как напоминание об этом, у придорожного столба мы заметили название ближайшей деревушки: Рош-о-Фэ[15]. Холодные мурашки побежали по спине, нога сама по себе инстинктивно нажала на педаль акселератора.

К счастью, Соня не стала продолжать разговор. Да и что я могла ей ответить, если разобраться? Рассказать о моем подсознательном страхе? О тоске? О безотчетной тревоге?

Луи и Дэвид – неужели они сговорились? Неужели они вдвоем разыгрывают мрачный спектакль, себе на потеху? Я отказывалась в это верить. Их спор, почти ссора, когда я выходила из кабинета Дэвида в тот момент, когда Фред мне звонил по мобильному, – это ли не доказательство, что между ними – разлад. А может быть даже, полный разрыв, причина которого – я.

Но вероятно и другое: сообщники схлестнулись между собой и не могут поделить добычу, то есть – меня. Но самое страшное, если они действуют заодно и специально разыграли эту сцену, чтобы лишний раз ввести меня в заблуждение.

– Ты хочешь перекусить?

Как кстати подруга оторвала меня от мрачных мыслей, вернув в обычную обстановку с обычными земными потребностями. Она обратила мое внимание на придорожный указатель со стрелочкой на автозаправку и станцию техобслуживания. Судя по всему, где-то рядом находилось также и небольшое кафе самообслуживания.

– Да, ты права.

Резиновый бутерброд был совершенно безвкусным. Но и мои мысли оказались не намного свежее. Задержавшись в кафе совсем ненадолго, мы поплелись к выходу, договорившись больше не останавливаться по дороге, чтобы скорей добраться до места.

Понадобилось еще, однако, не меньше часа, прежде чем мы достигли мыса Малуин, где на косе пристроились самые роскошные виллы побережья. Недалеко располагался и Сен-Мало, но тот район считался диким, суровым и, кроме того, за ним тянулся шлейф Истории. Вечерний Динар, огражденный от моря шеренгой приморских сосен, предстал перед нашими глазами в виде спящей красавицы, аристократически гордый, загадочный принц Прекрасной Эпохи в строгом костюме из гранита. Погода хмурилась, в потемневшем небе различались тяжелые облака, надвигающиеся с моря на побережье. Тревожный знак.

Эротические фантазии – зачем они нам? Просто причуды, которых надо остерегаться и не принимать всерьез? Или, напротив, они как горючее, ими надо наполнить карбюратор нашего либидо, чтобы он завелся и потянул нас вперед?

Однако я точно знаю, что некоторые из них, с которыми мне удалось немного поупражняться, не совсем удобны для жизни. Например, идея заниматься любовью в воде. Мы с Фредом однажды попробовали, когда проводили каникулы на Балеарских островах. Соленая вода, песок, постоянное движение волны, неудобства, связанные с тем, что все время надо искать позицию, чтобы упираться ногами в дно, тогда как волна тебя постоянно колышет туда-сюда, то, что естественную смазку смывает и уносит течением… Короче, совсем не так просто и приятно, как мы себе представляли. Моему партнеру не понравилась прохладная вода, и у него отпало всякое желание заниматься любовью. Мы вышли на берег мокрые, дрожащие, не получив никакого удовольствия. Ладно, запишем этот опыт в список неудачных идей. Какая будет следующая?

(Рукописные заметки от 14/06/2009, написано моей рукой.)

Мы медленно въехали на улицу Русино, не отрывая глаз от прекрасных строений в стиле начала прошлого века, все – богато украшенные лепниной и фризами, с названиями, от которых захватывало дух: «Керозар», «Бэль Ассиз», «Рош Плат», «Кер Антик»… Мы разыскивали виллу «Рош Брюн» и нашли ее в самом конце аллеи, где дорога делала поворот под прямым углом, простираясь дальше вверх, в горы, и на запад. Если для строительства большинства домов на побережье использовался местный серый гранит, то это здание выделялось и цветом, и архитектурой – оно было выполнено в стиле охотничьего домика Людовика XIII и, казалось, перенеслось сюда из самого Версаля. Возвышающееся на крутом склоне, окруженное обрывистым берегом, сбегающим к морю уступами, импозантное строение стояло в стороне от остальных вилл поселка, словно для того, чтобы подчеркнуть свой привилегированный статус. Мы смогли припарковать машину у самых ворот так, чтобы никому не мешать.

Но когда мы постучали в калитку, никто не вышел к нам навстречу. Высокий забор и кованые ворота, украшенные остроконечными пиками, рассеяли надежду проникнуть внутрь без разрешения.

– Ну, и что дальше? – поинтересовалась Соня. – Как мы войдем?

Я вытащила из сумочки изъеденный ржавчиной толстый старый ключ с зазубринами.

– Надо попробовать это… А вдруг?

Действительно, зазубренный ключ легко вошел в замок! Я энергично, но без особых усилий два раза провернула его, и, о чудо, замок поддался, калитка открылась, слегка поскрипывая. Мы сделали несколько шагов по гравию дорожки к входной двери. Как по волшебству, наш единственный сезам помог и здесь. Парадная дверь открылась, гостеприимно приглашая войти. Не самое подходящая задумка для безопасности, подумала я, но это доказывало, что виллу действительно давно не посещали, что нас вполне устраивало.

Внутри, в прихожей, в нос ударил запах пыли и плесени. Как в фильмах о привидениях, вся мебель в доме скрывалась под большими белыми, точнее, посеревшими от времени, полотнищами.

– Вот это дом! Значит, здесь проводит каникулы твой мужик! Потрясно! Скажи, а? – Соня не смогла удержаться от восторженных комментариев.

Нам не понадобилось много времени, чтобы запустить электричество, убрать чехлы с мебели, кое-где подмести и привести первый этаж в состояние, более или менее пригодное для жизни. Было не поздно, и ни я, ни она пока не собирались подниматься на второй этаж, чтобы постелить себе постель. Хоть бы только там оказалось чистое белье.

Я шарила в сумочке в поисках носового платка – слишком много пауков на квадратный метр, что для моего аллергического носа стало настоящим испытанием, – и наткнулась на свой мобильный телефон. Несколько пропущенных вызовов, три текстовых и пять голосовых сообщений, как было указано на табло. Все – от Дэвида. Ни секунды не сомневаясь, я стерла их одним махом, не читая.

Не обращая внимания на заброшенное состояние помещения, Соня восхищалась его блестящим прошлым, обнаруживавшимся в тех или иных мелочах, одни только размеры комнат приводили подругу в полный восторг.

– Как глупо, однако, иметь в семье такое достояние и настолько его запустить… Никогда не пойму этих богачей. Говорят, то, чем они обладают, не имеет для них никакого значения. Это странно, конечно, но похоже на правду. Ведь у них столько денег…

Я не стала вникать в суть ее философии, хотя Соня затронула интересную проблему: неужели в такой дом, уже почти превратившийся в руины за долгое время без должного ухода, в обветшалые комнаты со старой мебелью Дэвид собирался пригласить меня, чтобы здесь провести наш медовый месяц? Не хотелось в это верить.

Пока Соня рыскала на кухне, я решила подняться на второй этаж. В комнатах наверху все находилось в таком состоянии, как могло быть задолго до того, когда случилась драма с Авророй. Некоторые не обновлялись, как мне показалось, уже полвека. Краска на стенах рассохлась и облупилась. Кровати провисли, как будто несколько поколений по очереди проводили здесь ночи. Но меня не интересовали свидетельства разрухи, я искала другое. Мне нужны были доказательства, хоть какие-то следы, которые могли лучше, чем обветшалая мебель или выцветшие обои, рассказать о том, что братья Барле пережили в этом доме. В первых двух комнатах ничего подобного не обнаружилось. В третьей мне повезло больше: в трех ящиках старого комода из потемневшего дерева, которые я смогла открыть с большим трудом, обнаружились документы, блокноты и кипа каких-то бумаг, а также россыпь старых фотографий.

Мне не хотелось привлекать Соню к поискам. Я предпочитала сама рыскать по документам, по старым записям на пожелтевших страницах, хотя бы в первый раз, тем более что не знала, что именно ищу. Большинство из попадающих на глаза фотографий представляли собой каникулярные снимки тридцатилетней давности, где два веселых мальчика, Дэвид и Луи, с виду вполне дружелюбных, позировали на пляже: вот они строят замок из песка, а тут – катаются на пневматической лодке, здесь, одетые с ног до головы для рыбалки, собираются за креветками или держат за клешни большого краба, на этой – бегают наперегонки, ну и тому подобное. То ли случайно, то ли именно таким был взгляд фотографа, их отца, Андре Барле, как я предположила, или на самом деле на фото отражались характеры братьев, но Дэвид на любой фотографии всегда был впереди, уверенный в себе, с видом победителя, а Луи, несмотря на то что был старше и на несколько сантиметров выше, отступал в тень или держался сбоку. Ведущий и ведомый. Главный артист и второстепенный персонаж. Младший – в предвкушении своей победы и старший – в роли несчастного дофина, в раздумьях, очевидно, что сделать, чтобы взять реванш.

– Эль? Как ты там? Хочешь, я к тебе поднимусь? – кричала Соня с первого этажа.

– Нет-нет, я скоро спускаюсь. Оставайся там. Здесь еще противнее, чем внизу, – кричала я ей в ответ.

– Не хочешь выйти куда-нибудь, пропустить по стаканчику? Иначе придется провести вечер, уткнувшись носом в это вонючее старье.

– Хм, пожалуй, у меня нет настроения. Но иди одна, если хочешь, – уговаривала я Соню. – Только возьми ключ, я оставила его на камине в гостиной.

Я слышала ее уверенные шаги внизу. Потом она позвала меня снова:

– Ты уверена? Не передумала? Тебе станет легче. Пойдем!

– Нет, правда… Я лучше останусь, спасибо тебе.

Я бы не отказалась подкрепиться, но в последней комнате на втором этаже я только что обнаружила настоящий клад. Не так много содержимого, все уместилось бы в коробке из-под обуви, но зато там было полно моментальных фотографий всего семейства Барле, в том числе Андре и Гортензии.

– Ладно, – протянула она, сделав вид, что смирилась с моим упрямством. – Тогда и я останусь. Не бросать же тебя здесь одну…

– Да нет, иди! – настаивала я. – Устрой себе праздник.

Я услышала сдержанный смех, потом шаги по ступеням, издающим противный скрип под ее весом, шаги по коридору, и, наконец, она появилась в двери, которую я оставила открытой настежь:

– Ты только посмотри, какой клад я там откопала.

Соня потрясла бутылкой приплюснутой круглой формы, из непрозрачного стекла, покрытой пылью и пятнами воска. В другой руке подруга держала стаканы, которые потрудилась помыть и протереть.

– Что это у тебя? – спросила я, оторвавшись от бумаг и фотографий.

– Старый арманьяк! Тебе это о чем-то говорит?

– Да ладно… – не поверила я.

Мы выпили с удовольствием. После этого она присела прямо на пол рядом со мной и взяла часть стопки для разбора.

– Что именно мы ищем?

– Что-нибудь о первом браке Дэвида.

Но, к сожалению, большинство фотографий из ее стопки, как и из моей, относилось к более раннему периоду. К тому времени, когда родители Барле, отец и мать Дэвида и Луи, сами были еще молоды, красивы, веселы, амбициозны и полны планов на будущее. Несколько фотографий сделаны на их свадьбе. Я тут же узнала платье от Скьяпарелли, в котором Гортензия выходила замуж. Еще недавно я собиралась надеть его на свою свадьбу. Как мать Дэвида в нем была хороша! Просто загляденье! Как бы его ни подгоняли под мою фигуру, на мне оно сидело не так хорошо. Правда, теперь неизвестно, придется ли мне его надеть… Я вспомнила, что так и не подписала контракт, который Арман все время подсовывал мне под нос. Да и основания для этого таяли с каждым днем прямо на глазах.

Обед в кругу семьи. Каникулы на море. Отдых всей семьей в горах. Рождество на вилле в «Рош Брюн»… Я просмотрела все, но ничего нового для себя так и не узнала. Правда, мне бросилось в глаза, что ни на одной из фотографий нет женщин рядом с братьями Барле. Даже когда они повзрослели, невестам, подружкам или любовницам не нашлось места на снимках. Ни Авроры, ни Ребекки на пожелтевших фотографиях с белой каймой и моментальных снимках «Полароида», которые слиплись в компактные кучки из-за разлагающейся эмульсии, тоже не обнаружилось.

Неожиданно снизу раздался сухой резкий стук и вслед за этим скрипучий протяжный звук старого ржавого металла. Мы обе так и подскочили на месте. Нам стало страшно. Зловещий звук повторился два раза. За окнами поднялся ветер, окружив стоящий на возвышенности дом своим тревожным дыханием. Ветер дул с моря.

– Не бойся. Это – ставни. – Соня старалась меня успокоить. – Петли при такой влажности, наверное, проржавели насквозь.

Большой глоток арманьяка. Огненная волна, прокатившаяся по пищеводу и теплом распространившаяся по всем внутренностям, помогла снять напряжение и немного расслабиться.

– Мне нужно позвонить маме, – вдруг вспомнила я и поднялась на ноги.

– Конечно, – покорно согласилась Соня, склонившись над пожелтевшими фотоснимками. – Я еще тут посижу.

Когда я спустилась вниз, то заметила через открытое окно, выходящее на море, что наступила ночь и кромешная тьма окутала виллу. Вдалеке можно было увидеть только яркий прожектор маяка Гран Жардэн, городское освещение нескольких зданий и цепочку уличных фонарей по дороге в Сен-Мало. Горизонт окрасился в черный. Мрак, завоевавший землю, заставил меня вспомнить о маме.

– Это я! – мне понадобились нечеловеческие усилия, чтобы придать своему голосу хоть немного непринужденного оптимизма.

– Добрый вечер, доченька.

Голос – как в плохие дни. Мама старается не показать, что чувствует на самом деле. Таким голосом она могла бы ввести в заблуждение весь мир, даже Лору Чаппиус, только не меня.

– Я получила в подарок огромную корзину с фруктами. Вот, буквально только что.

– Ну и как? Попробовала? Вкусно?

– Нет, нет. Ты понимаешь, я не голодна. Все эти лекарства и процедуры. Они выбивают мня из колеи…

Прирожденная сладкоежка, она отказывается от удовольствия попробовать фрукты. Это – плохой знак.

– Как ты себя чувствуешь, мама? Хочешь, я приеду?

– Нет, не надо. Оставайся там, где ты есть, дорогая.

Мы еще поговорили, но она постаралась поскорей завершить разговор. Чувствовалось, что каждое слово ей дается с трудом. Как только она повесила трубку, я набрала номер Людовика Пулэна. Это был ее лечащий врач, новоиспеченный доктор, только что закончивший обучение и поступивший на работу в клинику. Он был молод, но мама прониклась к нему симпатией. Каждый раз, когда она ложилась на плановое обследование, Людовик ухаживал за ней и назначал лечение. К нему же мама обращалась, когда испытывала приступы внезапной слабости. В этот вечер дело было плохо, очень плохо. Я это чувствовала.

– Доктор Пулэн?

– Да, – сердито ответил голос на том конце провода. – Кто его спрашивает?

– Мне очень жаль, что приходится вас беспокоить в столь поздний час. Меня зовут Анабель Лоран. Мы как-то встречались с вами у моей мамы. Я – дочь Мод Лоран.

– Ах, да-да, помню, – голос стал мягче.

– Доктор, я очень беспокоюсь за маму. Я сейчас очень далеко, в провинции. Но мы только что говорили по телефону. Ей очень плохо, доктор.

– Хм… Вы хотите, чтобы я навестил ее?

Я не решалась просить об этом. Несмотря на свой юный возраст, доктор Пулэн добросовестно относился к работе и был полон сострадания к своим пациентам. Я молилась только, чтобы мама не угасала так быстро, но, в случае чего, чтобы он был рядом.

– Да, я бы хотела, если вас не затруднит…

– Я могу навестить вашу маму завтра утром, до работы. Мой кабинет расположен недалеко от ее дома.

– Завтра… – вздохнула я, не сумев скрыть огорчения.

– А вы хотите, чтобы я посмотрел ее немедленно? Прямо сейчас?

– Нет…

Но вместо этого он должен был услышать «Да!», идущее от моего сердца.

– Не беспокойтесь… Я все понял. Уже одеваюсь. Я перезвоню вам позже, после визита.

Я положила трубку как раз в тот момент, когда новый порыв ветра, более мощный, чем предыдущие, сотряс старый дом до самого основания, в ответ жалобно скрипнули поочередно ставни, двери, качнулись люстры. Никакая преграда не защищала строение со стороны моря, и порывы северного ветра со всего размаху хлестали по стенам, не давая передышки древним конструкциям.

Ожидая звонка от доктора, я не решилась подняться наверх и возобновить поиски.

– Я останусь здесь, внизу! – крикнула я, чтобы Соня не волновалась.

– О’кей, – отозвалась она.

Ни телевизора, ни радио, ни каких-нибудь журналов, пусть старых, но с картинками. Мне не оставалось ничего другого, кроме как взять в руки книжку, которую я прихватила дома из стопки, купленной в магазине «Ля Мюзардин», самую первую из списка, составленного Луи: «Тайные женщины» Ании Оз. В тот момент я была так же расположена к чтению эротической литературы, как и к купанию в ледяных волнах, чей шум слышала у подножия горы, на которой стояла вилла «Рош Брюн». В тех волнах, куда бросилась со скалы Аврора.

Глянцевая обложка книги произвела на меня приятное впечатление: изящный силуэт женского тела с тонюсенькой талией, тяжелая камея вокруг шеи, свисающая до ложбинки на груди, темно-фиолетовая драпировка, окутывающая ее, как облаком, и усиливающая таинственное впечатление. По мере того как я перелистывала страницы, история все больше увлекала меня. Рассказчик, он же писатель, заинтересованный исчезновением женщин, обнаружил подземный мир, где сборище амазонок содержало мужчин, используя их как сексуальных рабов, в число которых попал и он сам. Сначала он рвался освободиться из плена, потом смирился. Я не могла отказать себе в удовольствии сравнить эту историю с моей ситуацией: как бы увлекательна она ни была, в ней имелся один недостаток – перевешивала мужская трактовка событий. Я подумала, что Луи не случайно поместил этот роман первым в списке рекомендованной литературы. Значит, кроме явного противоречия с моей собственной историей, еще какое-то послание должно быть спрятано на страницах книги. Последнее предположение заставило меня внимательнее отнестись к чтению. Не этого ли он ждал от меня – полной капитуляции и, без каких-либо условий, полной покорности моего тела? Но в некотором смысле, что Луи было хорошо известно, он уже этого добился… Тогда что же?

Звонок от доктора Пулэна меня несколько успокоил. Людовик прописал маме какие-то лекарства, которые позволят ей спокойно прожить до моей свадьбы и протянуть еще два дня до отъезда в Лос-Анджелес. А потом… Он ничего не мог гарантировать и, как и я, как и она тоже, предлагал во всем положиться на анализы и вердикт его американских коллег.

Я поднялась наверх, где мы с Соней стали готовить постель для того, чтобы забыться и провести в доме остаток ночи. Неожиданно снаружи послышался шум мощного мотора, и не на дороге, а непосредственно у ворот виллы. Затем раздались два гудка клаксона, заглушившие рев бушующего моря, грохот волн, разбивающихся о скалы, и завывание ветра.

Я сбежала вниз и с тревогой прилипла к ажурному стеклу витража входной двери. Лил проливной дождь, поэтому я не могла различить в темноте, что за машина стоит у ворот с зажженными фарами, направленными на дом и слепящими мне глаза. Фары мигнули два раза, словно подавая сигнал о том, что машина прибыла сюда не случайно. Тогда я выскочила на улицу, под струи дождя, хлеставшие меня по щекам, и побежала к машине. Сделав несколько шагов, я узнала шикарный лимузин Луи, но вместо него в свете фар разглядела рядом с машиной Ришара, его водителя. Он сделал шаг мне навстречу, держа в руках огромный черный зонт.

– Здрасте, – пробормотал Ришар сквозь зубы, такой же любезный, как и обычно.

– Добрый вечер. Могу я узнать, что вы здесь делаете?

– Я должен отвезти вас туда, где вас ждут. Вот и все.

– Неужели для этого вы приехали из Парижа? – поинтересовалась я для вида.

– Да, – равнодушно ответил он, как будто это само собой разумелось.

– И куда же мы отправимся?

– Все, что я знаю, так это адрес, который мне дали.

Я могла бы ответить отказом. Могла бы запереться в доме. Или побежать в сад и броситься с отвесной скалы вниз головой, как до меня сделала Аврора. Тем самым я могла бы проучить этих противных Барле и лишить их новой игрушки.

Но вместо того я только кивнула в ответ и сказала:

– Вы дадите мне хотя бы пять минут, чтобы переодеться?

– Нет проблем. Только возьмите маску, которую вам посылали.

Я все исполнила, как полагается. Моя грудь, к которой прилипла мокрая майка, неистово вздымалась от предвосхищения.

– Соня, – окликнула я подругу, как только вошла в дом.

– Да. Что тебе?

– Я уезжаю.

– Ты уезжаешь? Издеваешься надо мной? Всего десять минут назад ты даже нос на улицу не хотела высовывать…

Мне нечего было ей сказать, кроме как произнести короткое, но исчерпывающее имя:

– Это Луи…

В ответ – молчание.

– Ты меня слышишь, Соня?

– Да… Ну, что я могу сделать? Иди, это же твоя жизнь.

Я тут же вышла из дома, сжимая в руках маску, и попала под настоящий ливень.

Раз уж случилось так, что Луи сам изменил условия игры и перенес в другое место наши встречи, значит, мы вступаем в новый этап. Пусть! Что ж теперь делать.

Лимузин медленно развернулся и выехал на дорогу, увозя меня по назначению, как какую-то посылку. И хотя было неприятно чувствовать себя вещью, меня это возбуждало.

32

Может, зря? Но что я теряю? Что теперь может воспрепятствовать моему влечению? Желание узнать правду? Но я же видела, что с каждым новым открытием я от нее становлюсь все дальше и дальше. Верность слову, которое я дала Дэвиду? О какой верности идет речь? Как вообще можно хранить верность человеку, который тебя предал? Такая дилемма в этот вечер передо мной не стояла. Отныне, и особенно сегодня, я решила предоставить право решать за меня – моему телу. Пусть оно теперь отдыхает, устало откинувшись на заднем сиденье просторного лимузина, ожидая новых свиданий с неизвестным сексуальным партнером.

Мимо нас проносится черная ночь, слышатся отголоски ревущего моря и шум резких порывов ветра, но я не обращаю на это никакого внимания. Меня даже не удивляет, что машина въезжает в центр промышленной зоны, как только остается позади дорожное табло, на котором обозначено название города: Сен-Мало. Мы стоим посреди широкой улицы, вдоль которой бесконечной чередой выстроились мрачные складские ангары. Трудно представить себе, что такое место предназначено для любовных свиданий. Первая мысль, пришедшая мне в голову: а не шутка ли это? Ришар паркует машину около спартанского вида витрины, вывеска которой оповещает о том, что здесь находится оптовый склад оборудования для ванных помещений. Ришар опускает перегородку, отделяющую сиденье водителя от салона, и знаком дает понять, что на тротуаре меня уже ждут.

Над входом, оформленном в виде соломенной хижины, как на пляже, название «Бригантина» и рекламный слоган: «Сауна и хамам – места для отдыха». Держа в руках маску, я проникаю внутрь. Там – как при входе в городской бассейн: гигиеническая белизна и чистота. Тип, похожий на культуриста, с бритым черепом, в белой майке, сквозь которую проступает рельеф выпуклых мышц груди и торса, окликает меня по имени, как будто мы с ним давно знакомы.

– Вы – Эль. Вот халат и полотенце. Раздевалка – прямо и сразу направо.

– Но я должна…

– Ничего вы мне не должны. Все уже улажено.

Стойкий запах хлора напрочь выветривает мысли о любви. В раздевалке двое молодых мужчин с такими же прекрасными телами, как у портье, сидя на невысоких простеньких скамейках, спокойно снимают с себя одежду, никого не стесняясь. Я останавливаюсь в нерешительности и не знаю, что предпринять. Но, видя, что они не обращают на меня никакого внимания, тоже начинаю разоблачаться. Правда, делаю это, повернувшись к ним спиной, демонстрируя пухленькие ягодицы, но скрывая груди и курчавый лобок. Я всегда испытываю неловкость от того, что в этом месте у меня слишком много вьющихся волосиков. С удивлением замечаю, что мужчины и не смотрят в мою сторону, моя попа и крутые бедра совсем не привлекают их, зато жадным и любопытным взглядом они рассматривают член друг у друга, обмениваются удовлетворенными возгласами, решительными и понятными жестами.

Они направляются в зал, я следом за ними, надев на лицо маску. Мой халат распахнут, тяжелые груди колышутся от ходьбы, но никого особо не привлекают, что подтверждает мои опасения: «Бригантина» – место встречи мужчин, здесь собрались исключительно представители мужского пола, и я – единственная женщина среди них, возможно даже – первая, кто удостоился такой чести. Этот зал предназначен для ознакомительных церемоний. Немного, около дюжины мужчин, обвязав пояса полотенцами, прохаживаются туда-сюда, строят другим глазки, украдкой или даже более откровенно касаются нежных мест, некоторые обстоятельно целуются, исследуют руками выпирающие из-под полотенец выпуклости партнеров. Неожиданно из толпы выходит один, направляется прямо ко мне, берет за руку:

– Пойдем, там будет поинтереснее.

Наверное, их заранее предупредили о моем присутствии, так же, как и мускулистого мачо при входе в заведение, поскольку никто не проявляет беспокойства при виде меня, всем, кажется, безразлично мое появление.

Он ведет меня по длинному слабоосвещенному коридору, где по всей длине в подвесном потолке горят красные светильники, провожающие нас до ниши, похожей на небольшую пещеру. Здесь почти ничего не видно, но, после того как глаза привыкают к темноте, я начинаю различать фигуры расположившихся в разных позах мужчин. Я насчитала их около полутора десятка. Сразу при входе меня поражает недружный хор любовных стонов и хрипов. Своего рода распахивающаяся дверка салуна, пропускающая звуки и ароматы. Запахи пота, туалетной воды и одеколона со всевозможными ароматами муската, морской волны или душистых цветов, а также более резкий и горький запах, о природе которого трудно не догадаться, смешиваются между собой. Большинство совокупляются попарно, один, прижавшись спиной к другому, миссионер и левретка, но некоторые собираются в группы по трое или четверо, и тут уж трудно понять, кто кого сосет, кто куда втыкает. Мое замешательство скоро рассеивается, и я использую представившийся мне исключительный случай: быть единственной женщиной среди них, наблюдать за происходящим, не принимая в этом участия. Меня приводит в смущение то, с каким удовольствием смуглый красавец лет двадцати сосет непропорционально большой член своего любовника. Нельзя сказать, что он делает это просто старательно или из гурманства. Кажется, что он, примкнув свежими и мягкими губами, испачканными спермой, получает гораздо больше удовольствия, чем тот, кто пользуется его услугами. Когда его любовник извергает ему в рот всю, надо думать, большую порцию мутаты, на парня нападает икота, а со стороны кажется, что его тело содрогается от наступившего оргазма, а не от логичного в таких случаях приступа удушья.

Вдруг из толпы выделяется чья-то фигура и направляется в мою сторону. Стройная, мускулистая, подтянутая. Я не могу оторвать от нее взгляд. Мне кажется, я узнаю каждый контур, каждый изгиб, каждую выпуклость скульптурно очерченного торса. Я не решаюсь поднять глаза. Я так боюсь его узнать… Но по мере того как он приближается ко мне, призрак Луи рассеивается. Этот мужчина был субтильным метисом, просто в полумраке его тело казалось более плотным и крепким. Он проходит мимо, а я не пойму, какие чувства преобладают в душе – облегчение или разочарование.

Я не пойму, какой смысл кроется в новом этапе наших отношений. Зачем Луи заставляет меня смотреть на это? Я нахожу только один возможный ответ: он хочет, чтобы я познала естественную красоту отношений, без прикрас, без запретных тем и барьеров, насладилась видом раскованных объятий, иногда чисто случайных, иногда горячих и страстных, но всегда – ярких, свободных и чистых, без примеси фальши. Здесь нет ни богатых, ни бедных; ни красавцев, ни уродов; ни льстецов, ни угодников. Нет слишком маленьких или слишком толстых пенисов. Только алчные задницы и изголодавшие члены, которые ищут друг друга. Эрогенные зоны, ликующие от случайных соприкосновений одних с другими, одних в других, не называя имен. Только влечение и ничего больше.

– Возьми, это – тебе.

Появляется мой проводник и протягивает мне годмише, искусственный фаллос нереально большого размера. Я представить себе не могу, как засуну в себя такую штуку. Еще меньше мне хочется делать это перед всеми, какими бы озабоченными они ни были. Тогда я встаю спиной к стене, раздвигаю ноги не больше, чем нужно, и ввожу два пальца к себе во влагалище, истекающее соком. Я даже не припомню, когда там выделялось столько влаги. Вагина принимает их внутрь, как хищная пасть. Движение таза туда-сюда, наподобие маятника, медленное и плавное, но, тем не менее, вполне достаточное, чтобы засунуть пальцы так глубоко, чтобы коснуться самого дна, где находится зона наслаждения. Мои стоны и вздохи сливаются с учащенным дыханием мужчин. Я – их дива, я – их солистка, я – их дирижер. И когда наконец я испускаю единственный, но долгий жалобный вопль, сквозь полуопущенные ресницы вижу, как блестят напряженные пенисы. Могла бы поклясться, что крики мужчин звучат как аплодисменты мне в ответ.

До сих пор неведомое, я его познала.

(Рукописные заметки от 15/06/2009, написано моей рукой.)

33

15 июня 2009 года

Я пришла поздно, а Соня – очень рано, как я полагаю, потому что, когда я вернулась накануне, вилла оказалась пуста, а машины у ворот не было. Наверное, подруге надоело разбирать старые фотографии, она все бросила и пустилась на поиски приключений, соответствующих ее привычкам. Мне пришлось оставить открытыми калитку и дверь, чтобы Соня могла войти в дом. Я не слышала, как она подъехала, припарковала машину, скрипнула калиткой, поднялась на второй этаж и легла. Я к тому времени уже спала без задних ног.

Двадцать один пропущенный вызов и семь сообщений – доложил мне экран мобильника, когда я встала с постели. Я была удивлена тому, что Дэвид собственной персоной не отправился меня искать. Или не послал вместо себя по моему следу кого-нибудь из своих приближенных. Хотя, кто знает: Арман ведь мог и не раскрыть ему секрета. Но если подумать, то сегодня – понедельник, начало недели, а значит, в ежедневнике Дэвида, как обычно, каждая минута расписана и каждая строчка заполнена каким-то важным делом. Он не может себе позволить пренебречь обязанностями патрона. Конечно, ему не доставило большого удовольствия то, что его невеста сделала ноги накануне свадьбы, но это – мелочь вроде камушка, попавшего в ботинок, по сравнению с эпохальными событиями и судьбоносными встречами, которые запланированы у него на этот день.

– Привет, подружка, – кивнула я Соне, увидев ее в старенькой майке и поношенных штанах. Каштановые кудри подруги рассыпались по плечам и закрывали пол-лица. Видок у нее был еще тот: помятая, с синими кругами под глазами. Ночь, похоже, выдалась долгой, бурной, с обильными возлияниями и… излияниями также. Учитывая ее характер, все опции следовало считать возможными.

– Привет, только не шуми!

Она держалась за голову обеими руками, прикрыв уши ладонями.

– Ну что? Тяжелая ночь?

– Хм, я видала и потяжелее, – хмыкнула она, довольная непристойным подтекстом получившегося каламбура. – Но, в целом, неплохо.

Я поддержала шутку, замахав руками, разыгрывая недотрогу:

– Только ничего не рассказывай! Умоляю, не надо мне ничего рассказывать!

– Да, собственно, я и не в состоянии…

– Может, позавтракаем?

– Точно! А то помрем.

Вчерашняя непогода уступила место сияющему от яркого солнца утру. Прозрачно-голубое небо сопровождало нас по дороге в центр города, где на берегу моря мы нашли подходящее кафе с открытой верандой под навесом. Посетителей было немного. Любезный официант, пухленький и молоденький, почти мальчик, всячески демонстрировал свою радость от того, что обслуживает двух очаровательных дам, «таких изысканных и милых». Он принес нам меню, мы выбрали две порции крепкого кофе, булки с отличным маслом и конфитюром, свежевыжатый апельсиновый сок и еще бутылку сока решили взять с собой.

Может ли мужчина, в котором все вызывает отвращение, пробудить в нас непреодолимое сексуальное влечение? Изучению этой темы посвящены передовицы всех эротических газет в текущем сезоне. Одна популярная журналистка и писательница, ярая феминистка, только что выпустила книгу, в которой подробно описала свой бурный роман с бывшим известным политиком, попавшим под суд двумя годами ранее по обвинению в преступлении против нравственности. Она рассказала о высоких чувствах к этому человеку, на двадцать лет ее старше, общеизвестному развратнику, называя его не иначе как «скотина» или «боров». Во всех средствах массовой информации постоянно говорилось о его аморальных подвигах, он и сам не отрицал – видимо, смирился – своей склонности к сексуальной распущенности, что не могло не ускорить закат его профессиональной карьеры. Но то, что она выставила напоказ возвышенные чувства к этому грязному типу, приводит в негодование, возмущает и… внушает восторг.

Читая в газетах дебаты по поводу скандального произведения, я задавала себе вопрос: а не попала ли я сама под действие подобного обаяния? Не в том смысле, что меня привлекают мерзавцы или мужчины с подмоченной репутацией, но я не могла не отметить, что мое юное тело и душа тяготеют к мужчинам гораздо старше меня.

Легко можно было бы объяснить это влечение поиском отца, которого мне недоставало с самого детства и которого я невольно хотела заменить кем-либо подобным. Но имелось еще кое-что в этом выраженном влечении, более грубое, более животное: суровое волосатое тело, загорелый член с отполированной от времени головкой, тяжелая мошонка в моей ладони, резкий мускусный запах – обожаю подобные атрибуты старого павиана. Никогда бы не променяла их на розовую свежесть и неопытность молодого шимпанзе. Чтобы мне нравиться, мужское тело не обязано быть изнеженным, пригодным только для утонченных ласк. Оно должно быть жестким, шероховатым и грубым, способным содрать с меня кожу. Я давно заметила, что и сперма у таких мужчин более клейкая и густая, пусть ее даже не так много. Мне это нравится.

(Рукописные заметки от 15/06/2009, написано моей рукой.)

Перекусив, мы остались посидеть на веранде, любуясь заливом и спокойным морем вдали. У нас за спиной черным подозрительным глазом взирал на происходящее сам Альфред Хичкок, статуя которого, облюбованная воронами, возвышалась на фоне виллы, расположенной на восточном склоне крутой скалы, напоминая о жилище странной семейки героев из триллера «Психо».

– Это все из-за фестиваля, – любезно пояснил нам пухленький официант, проявляя, по-моему, излишнюю разговорчивость.

– Какого фестиваля? – лениво спросила Соня, не глядя в его сторону.

– Ну как же! Фестиваль английских фильмов! Обязательно нужно приехать посмотреть. Бывают звезды и все такое!

Наше молчание в ответ смирило приступ безудержной болтовни, и он удалился, а мы смогли наконец погрузиться в созерцание морского пейзажа. Легкий бриз, возвещающий о затишье, нежно ласкал лицо, принося с моря крики чаек и запах водорослей.

Соня первая нарушила обет молчания, обратившись ко мне с вопросом:

– Ну, так ты нашла то, что искала?

– Ты о чем?

– В доме… Ты ведь перерыла все ящики, ну и как?

– Да почти ничего. Ничего убедительного, по крайней мере.

– А что ты искала? О чем хотела узнать?

Я хотела добыть хоть какие-то сведения не столько «о чем», сколько «о ком».

То, что среди семейных архивов я не встретила никаких следов существования Авроры Дельбар, меня, конечно, расстроило, но нисколько не удивило, если принять во внимание завесу непроницаемой тайны, которую создали вокруг ее имени братья Барле. Недолго думая, я поделилась с подругой всем, что знала о первой супруге своего жениха, не упустив ни единой детали.

– Если я правильно тебя поняла, они стерли из жизни малейшее воспоминание об этой женщине?

– Похоже на то…

– Да, согласна, тут дело нечисто… – подтвердила она мои собственные догадки. – Но, представь себе, если бы женщина умерла отчасти по своей вине, из-за соперничества, которое ты насаждала между своими сыновьями. Стала бы ты хранить у себя хоть какое-то напоминание о ней? А? Скажи честно!

Ее рассуждения, похоже, имели под собой здравое основание. Желание подправить прошлое совсем не обязательно обусловлено злыми намерениями. Очень часто, особенно если речь идет о личной драме, искушение стереть из памяти следы трагедии продиктовано стыдом или боязнью причинить себе ненужную боль. Самое верное средство забыть случившееся, когда уже ничего нельзя исправить, набросить непроницаемый покров на былое, чтобы никогда к нему не возвращаться.

– Неглупо, – согласилась я, шевеля одними губами.

– Если хочешь, я помогу тебе покопаться. Я уверена, что ты еще не все облазила. Есть, наверное, кое-какие места за шкафами или под лестницей.

Я охотно приняла ее предложение, и мы решили вернуться на виллу «Рош Брюн». Но обратно пошли не по дороге, а вдоль моря, по таможенной тропке, выступающей из воды только во время отлива. Узкая дорожка, местами – гранитная, местами – покрытая цементом, огибала высокий скалистый мыс Малуин, откуда открывался роскошный вид на Сен-Мало и другие достопримечательности залива: Большой Бе и Малый Бе, Сезамбр, Конше и прочие. На полпути нас остановила предупреждающая табличка, раскрашенная в красный и белый цвета: «Купаться опасно! Сильное течение. Будьте осторожны!»

Мы прошли вперед еще немного, и мне вдруг показалось, что я узнаю места, в подробностях описанные Луи когда-то на заднем сиденье его лимузина: высокая стена, окружающая виллу, и сад, в нем – незаметная белая дверь, от которой начинались ступеньки крутой лестницы, спускающейся к тропе. Напротив, в море, ниже береговой линии, чуть-чуть выступал из воды гранитный утес с острыми, как лезвия, гранями, плоская поверхность камня оказалась вся изъедена кавернами со стоячей водой, в которых можно было легко застрять, если по неосторожности ступить в них ногой.

– Она погибла на этом месте, – глухим голосом произнесла я, указав подруге на коварный камень.

– Здесь? – удивленно переспросила она. – Но это же так близко к берегу… здесь невозможно утонуть! Странно!

В самом деле, во время отлива, при низкой воде, утес время от времени даже возвышался над уровнем моря, не представляя почти никакой опасности. Но стоило начаться приливу, а также при волнении и, тем более, если бы начался шторм, камень стал бы гибельной ловушкой для любого, отрезав путь к берегу и засосав под быстро прибывающую воду.

Словно в подтверждение этой догадки, какой-то прохожий показал нам рукой на пловца в комбинезоне для глубоководных погружений, очутившегося в плену на песчаной косе примерно в ста пятидесяти метрах от берега. Расстояние до него отсюда казалось ничтожным, но человек растерялся, а вода так стремительно прибывала, что после нескольких минут колебаний, а в такой ситуации промедление смерти подобно, он прыгнул в воду и вплавь, преодолевая сильное течение, все-таки выбрался на песчаный пляж.

До самого возвращения мы больше ни о чем не говорили, а когда пришли, открыли настежь все ставни и окна, чтобы выветрить затхлый запах из дома и освежить воздух. Потом мы перерыли все ящики, которые смогли открыть, разложив на пыльном полу все пакеты, бумаги и фото. Однако два ящика отпереть так и не сумели. Мы даже пытались сломать замки с помощью старой отвертки и молотка, что нашли на кухне, но безуспешно.

Несколько часов мы провели с Соней на коленях, ползая по полу, внимательнейшим образом исследуя все обнаруженные в доме фотографии, даже те, что я нашла наверху накануне, отыскивая хоть какой-нибудь след об интересующей нас особе, – все напрасно! Правда, среди фотографий нам попались некоторые снимки, которые вполне можно было бы считать хоть каким-то вознаграждением за наши усилия. Например, несколько фото, сделанных, очевидно, до появления Авроры в семье Барле, и другие, сделанные после ее смерти. На первых Андре и Гортензия Барле выглядели гораздо более жизнерадостными, чем на последних. Мы нашли также фото Луи в молодости, с открытой и беззаботной улыбкой и с более круглым лицом, чем сейчас. На снимке он нежно обнимал за плечико молодую красивую блондинку с хмурым взглядом. В ней с трудом можно было узнать Ребекку, но, тем не менее, это точно была она, тогда уже холеная, утонченная и холодная, в модном морском костюмчике.

– Да, – с сожалением вздохнула Соня, – они, как видно, постарались сделать здесь генеральную уборку.

– Да уж… Но все-таки это – странно!

– Что странно?

– Аврора оставила после себя так мало вещественных подтверждений своего существования… Я бы сказала, она сама хотела исчезнуть.

Мое замечание привело ее в замешательство, на какое-то время она даже задумалась, но не стала углубляться в это нелепое предположение и вновь уткнулась носом в пожелтевшие бумаги.

А я не смогла бы объяснить, в какие мрачные размышления пустилась, высказав свою гипотезу. Мне вспомнились тайные женщины из романа Ании Оз. Аврора тоже могла бы, по их примеру, исчезнуть, не оставив следа, так она наказала бы семейство Барле за плохое к ней отношение. Но сравнение здесь и заканчивалось: амазонки Ании Оз скрылись от общества, чтобы во всем блеске появиться в конце, а Аврора-то умерла по-настоящему, она исчезла с лица земли навсегда. А это – еще более страшное наказание для тех, кто подтолкнул ее к драматическому финалу.

Последние часы нашего пребывания на вилле «Рош Брюн» мы провели, простукивая сантиметр за сантиметром все подозрительные закоулки в доме. На этот раз мы искали не только старые снимки, мы рассчитывали найти хоть какой-нибудь след, который привел бы нас к Авроре, точнее, к доказательствам ее существования в прошлом.

Мы перебрали кучу сломанных безделушек, множество посуды с выщерблинами, треснутые бокалы, устаревшие каталоги с рекламой вышедших из употребления товаров, модные журналы немодных вещей и прочее, и прочее. Опечаленные безуспешными поисками и утомленные, мы были близки к тому, чтобы отказаться от дальнейших поисков, как вдруг Соня вскрикнула:

– Смотри!

Из стопки сложенных в кучу журналов подруга достала посеревшую визитную карточку с надорванным уголком, состояние которой свидетельствовало о ее почтенном возрасте. Она явно принадлежала какой-то фирме или официальному представителю какого-то предприятия:

Жан-Франсуа Дельбар

Нотариус

8, Пласитр

3540 °Cен-Мало

Телефон: + 3399326945

Факс: + 3399326947

– Дельбар – это фамилия твоей утопленницы?

– Да, – коротко подтвердила я.

Никогда не слышала, чтобы кто-то, Луи или Ребекка, упоминали имя Жан-Франсуа Дельбара. Никто из них ни словом не обмолвился о его существовании.

– Ты посмотри на номер, – настаивала Соня. – И факс тоже. Старье какое-то…

Действительно, так и есть. По крайней мере, стало ясно, что член семьи Авроры жил и работал в этом городе, причем, разумеется, до ее смерти, если судить по устаревшим номерам телефона и факса. Кто же он? Брат? Дядя? А может быть, ее отец?

– Посмотри на рекламе, какие там номера? – попросила я.

Она схватила из стопки первый попавшийся рекламный проспект и сказала:

– Попробуй набрать ноль-два.

Я набрала номер на мобильном телефоне в надежде услышать повторяющиеся гудки, но вместо этого автоматический голос уведомил меня, что такого номера не существует. С каких пор, интересно? Загадка. Воспользовавшись тем, что телефон был у меня в руках, я нашла в Интернете телефонный справочник Сен-Мало, но это имя не значилось в базе данных ни Сен-Мало, ни Динара, ни их пригородных зон. Я попробовала повторить поиск, изменив написание имени и фамилии, – тоже безрезультатно.

– Либо он уехал из этих мест, либо тоже помер, – грустно заключила она, когда я повесила трубку.

Умер… Умерла…

Ее в общем-то безобидное замечание натолкнуло меня на мысль:

– Гениально! Ты – умница! – вскричала я, заключив ее в объятия.

– Но что я такого сказала?

– Быстро! Смываемся отсюда! Я объясню тебе по дороге.

Нам хватило четверти часа, чтобы более-менее привести все в порядок и закрыть дверь и калитку «Рош Брюн», оставив в доме так бережно хранимые им секреты.

К счастью, контора записи актов гражданского состояния в мэрии Динара была еще открыта. К несчастью, имя Авроры Дельбар или Авроры Барле ни в каких записях, ни о рождении, ни о смерти, не значилось.

Не отчаиваясь, мы решили попытать удачи в аналогичном заведении в Сен-Мало.

– Да, есть такая. Дата рождения – двенадцатое апреля тысяча девятьсот семидесятого года, дата смерти – двадцать пятое декабря тысяча девятьсот восемьдесят девятого года.

– Вот те на-а-а-а, – Соня очень точно выразила охватившее нас обеих чувство, когда мы услышали эти слова. – Она свела счеты с жизнью в рождественскую ночь!

Так это случилось на Рождество, а не в разгар лета, в купальный сезон, как рассказывал Луи в тот раз, когда впервые посвятил меня в детали семейной трагедии…

– А где Аврора Дельбар похоронена? – спросила я у служащего мэрии.

– Вы член ее семьи, мадемуазель? – поинтересовался он.

– Нет… Она – первая жена моего будущего мужа.

Видимо, я показалась ему искренней, а подоплека наших розысков тронула его. Недолго колебавшись, он поведал нам следующее:

– В наших регистрах такого рода информация не значится, но, если судить по адресу, который вы мне дали, ее могли, скорее всего, похоронить на кладбище Рокабей. Разумеется, если у родственников там есть семейный участок.

Служащий мэрии был настолько любезен, что нацарапал своими толстыми пальчиками на туристической брошюре с планом города, как нам туда попасть.

Мы быстро нашли кладбище и припарковали автомобиль у ограды. Жители Сен-Мало и окрестностей находили последний приют в этом грустном месте города между вокзалом и доками торгового порта. Табличка при входе оповещала, что также здесь похоронены некоторые знаменитости, среди которых Робер Сюркуф, самый знаменитый малуинский корсар, а также актер Даниэль Желэн.

Некоторое время мы бродили наугад по аллеям между могил, но потом заметили могильщика, лениво перевозившего куда-то пустую тачку. Он долго скреб затылок, пока его наконец не осенило:

– Ах да, Дельбар, как и нотариуса!

В десятку!

– Ну да, – подтвердила я. – Как и нотариуса. А кстати, Аврора была его… – Я не закончила фразу, надеясь, что он продолжит за меня.

– …дочерью, да-да. А может, племянницей. Нет, я не мог перепутать с Доле… или Базеном.

Соня подняла глаза к небу и тяжело вздохнула, давая понять, что больше мы ничего здесь не выудим.

Могила Дельбар представляла собой большой плоский кусок красного мрамора, очень простой, без украшений, без портретов умерших и, похоже, заброшенный: ни цветов, ни венков, никаких признаков того, что кто-то посещает место погребения семейства Дельбар. Вокруг все заросло сорняками, и никто не взял на себя труд их убрать. Под красным мрамором покоились четыре представителя рода Дельбар: Амедий (1910–1985), Сюзанна (1912–1999), Жан-Франсуа (1938–2005) и Аврора (1970–1989).

– Она умерла раньше, чем ее отец, – заметила Соня.

– И даже раньше, чем бабушка.

Кажется, все члены семейства Дельбар уже покинули этот свет, никто не мог помочь в нашем деле. Если только не…

– Ее мать… Она не захоронена вместе с остальными.

– Может быть, еще жива, – предположила я.

– Черт… Мы же могли спросить имя родителей Авроры в мэрии. А теперь там, наверное, уже все закрыто.

В самом деле, заход солнца был уже близок, местная администрация в такой поздний час отдыхает. По дороге я проверила свой смартфон и обратила внимание, что Дэвид прекратил попытки соединиться со мной, с самого утра ни один звонок от него не был зарегистрирован. Зато я обнаружила такую комбинацию: «Ребекка Сибони» + «Ночные Красавицы». Эта ниточка, какой бы тонкой она ни была, привела меня к следующему: новый адрес регистрации агентства совпадал с местом жительства Ребекки: Париж, Сеdex, 75116, проспект Жоржа Манделя, дом 118.

– Ты что, хочешь пришвартоваться у этой шлюхи?

Соня опять проявила свой скверный характер.

– Да, почему нет?

– Ты в самом деле думаешь, что она нам поможет?

– Не знаю, но вдруг.

Я на это очень рассчитывала.

В конце концов, если исключить Луи и Дэвида, она – последний свидетель драмы. Конечно, не самый беспристрастный, зато живой. Наша прогулка ради посещения виллы на берегу моря позволила приоткрыть краешек завесы, покрывающей тайны семейства Барле, как чехлы на мебели в «Рош Брюн». Я очень надеялась, что смогу сдуть пыль с воспоминаний Ребекки, чтобы пролить свет на прошлое. Конечно, она знала куда больше, чем рассказала, когда мы встречались в последний раз на улице Руа-де-Сисиль.

Ее хмурый взгляд с фотографии, которую я стащила на вилле, через годы звал меня на свидание. Она могла уже готовиться к нашей встрече, сочинять ответы на вопросы, стереть с них ложь и помочь мне заполнить пустоту: я приду обязательно.

34

16 июня 2009 года

Остановка, чтобы сделать пи-пи. Остановка, чтобы перекусить. Чтобы заправиться бензином. На пути в Париж мы часто делаем остановки, как будто хотим отсрочить развязку, ожидающую нас в столице. Мы также не торопимся разобраться в том, что нам стало известно после исследования пыльных ящиков и шкафов в «Рош Брюн», подвести итоги насыщенного событиями дня, проведенного в приморском городе. Если признать, что Аврора родилась и выросла здесь, то где они с Дэвидом могли познакомиться? Что на самом деле случилось двадцать пятого декабря тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, что заставило женщину броситься в бушующее море в ночь накануне Рождества? Почему Дэвид отсутствовал в рождественскую ночь, оставив брата, родителей и молодую жену в состоянии глубокой депрессии? Неужели «уехал по делам», как утверждал Луи? В каких отношениях оба брата были с «Ночными Красавицами»? Возможно ли, что и Аврора… тоже была одной из хотелок?

Мы обе очень устали и решили остановиться на ночлег в придорожной гостинице между Анжером и Мансом. Ни я, ни Соня – никто из нас больше не мог держать руль в руках. Наш ночной отдых был короток, и у Сони он оказался короче, чем у меня. Нам требовалась передышка, иначе мы рисковали устроить аварию на скоростной трассе, заполненной большегрузами.

Я делаю записи в свой дневник почти в полной темноте. Соня, как мне кажется, уже спит на кровати, расположенной рядом с моей. Дыхание подруги ровное, но дышит она тяжело. Я же никак не могу заснуть. Может, от воспоминаний о недавних открытиях? Может, в предчувствии того, что нас ждет в Париже?

Нет. Просто потому, что каждый раз, когда дыхание подруги учащается, мне представляется, что она мастурбирует, вложив средний палец во влагалище, а указательным раздражая капюшон клитора. Это предположение родилось у меня не случайно: с тех пор как мне исполнилось шестнадцать, оставаясь на ночь в одной комнате с какой-нибудь подружкой, я все время задавала себе этот вопрос. Занимается ли она онанизмом? Или иначе: может ли она ласкать себя так, чтобы я не заметила? Этот вопрос мучает меня настолько, что я засовываю руку в собственные трусики и указательным пальцем начинаю теребить клитор до тех пор, пока он не сдается, вырывая у меня несколько глубоких вздохов. Слышала ли меня Соня ночью? Ей самой интересно ли знать, чем я занимаюсь ночью в постели? Если двое не важно какого пола вынуждены провести ночь в одной спальне, стараются ли они избежать этого вопроса: испытывает ли он (она) желание? Хочет ли меня? Или себя?

(Рукописные заметки от 15/06/2009, написано моей рукой)

На следующий день мы отправляемся в путь еще до восхода солнца. Вскоре нас поглощает туннель при въезде в Орлеан, отличительная черта которого – ярко-оранжевое неоновое освещение, которое мне всегда нравилось. Свет начинает пробиваться на востоке, и из темноты не спеша проявляется хитросплетение объездных путей окружной дороги, пролегающей через близкий пригород с южной стороны Орлеана. Навигатор услужливо подсказывает дорогу, но после нескольких туров по кругу, минуя арки, мосты и повороты, мы выбираемся на внутреннее шоссе и едем прямо на восток, покидая город через Порт де ла Мюэтт.

В Париже мы появляемся ранним утром понедельника. В этот час движение на улицах столицы вялое, прохожих на тротуарах почти нет. Открыты только булочные и некоторые кафе. Мусорщики на специальных машинах тоже уже на службе. Цифровые часы на панели автомобиля высвечивают большие зеленые цифры: пять часов пятьдесят минут.

– Мы же не пойдем к ней в такую рань? – беспокоится Соня.

– Нет. Наверное, ты права. По кофейку?

– Давай, – соглашается она.

Строение № 118 по проспекту Манделя представляло собой большой многоквартирный дом безупречно белого цвета, построенный в семидесятых или восьмидесятых годах. Каждое окно и каждый застекленный проем в нем окружала выступающая вперед бетонная рама с закругленными углами.

В безвкусно оформленном вестибюле нам пришлось потратить минут десять, чтобы найти имя Ребекки Сибони среди длинного списка жильцов. Среди множества фамилий, как я и ожидала, мелькнула фамилия Барле, восьмой этаж.

Мы позвонили в домофон и ждали целую вечность, как мне показалось, пока нам не ответили.

– Да? – Голос у Ребекки был сонный. Конечно, мы ее разбудили.

– Ребекка, это Анабель.

– И София! – рявкнула в микрофон подруга из-за моей спины.

– Открываю, входите, – без колебаний сказала она. – Поднимайтесь на девятый этаж. Первая дверь направо.

Она встретила нас босиком, в розовом шелковом пеньюаре поверх нежно-розовой ночной рубашки. Без прически и макияжа Ребекка выглядела на свои сорок с хвостиком. Я обнаружила на ее лице морщины, которых раньше не замечала под слоем тонального крема и пудры. Но глаза, несмотря на опухшие веки, оставались такими же, как и те, что восхитили фотографа на старом снимке, который я стащила из «Рош Брюн». Кто же мог сделать этот снимок?

– Приготовить вам чего-нибудь? Чай? Кофе? Может, хотите воды?

Она пригласила нас в небольшую гостиную, окна которой выходили на проспект. Мне понравилось: чистенько, кокетливо, в стиле модерн, только многовато безделушек, среди которых большинство – фотографии самой хозяйки рядом со знаменитостями, целая галерея знаменитостей, и со всеми Ребекка запросто – под ручку и улыбается. Соня не могла сдержаться, чтобы не рассмотреть в упор недоверчивым взглядом всех этих известных ведущих, звезд шоу-бизнеса, певцов и их продюсеров.

– Нет, спасибо, мы только что перекусили в кафе, – ответила я за нас обеих.

– Как хотите, а я, если не возражаете, заварю себе чаю.

Пока она готовила свой напиток, я смогла повнимательней рассмотреть интерьер.

Из-под письменного стола, в беспорядке заваленного стопками бумаг, которые грозили в любую минуту рухнуть, торчали серые металлические ящики. Там, как я предположила, могли находиться документы и архивы агентства «Ночные Красавицы». Наверное, все, что когда-то находилось в конторе на улице Руа-де-Сисиль, перекочевало в квартиру к Ребекке…

На противоположной стене я заметила еще одну интересную деталь: несмотря на бледно-желтые обои, которыми была оклеена комната, на поверхности стены тонкой каемочкой ясно проступал прямоугольный каркас двери, связывавшей когда-то эту квартиру с той, что находилась этажом ниже. Доступ в квартиру Луи! – догадалась я, почувствовав легкий укол в сердце, но постаралась справиться с охватившим меня волнением до того, как хозяйка вернулась в гостиную с чашкой чая в руках. Волна аромата «Шалимар» ворвалась вместе с ней, постепенно смешиваясь с запахом жасмина, поднимающегося дымком над горячим напитком. Я смотрела, как она машинально помешивает ложечкой чай, и возвращалась мыслями к нашей последней встрече, а точнее – к истории Ребекки. Она ведь тоже идет по жизни, не ощущая ее реального вкуса, без радости и удовольствий, в которых Луи ей отказал. Решительно и навсегда отвергнутая своим возлюбленным, она с тех пор, судя по всему, так и не смогла оправиться от потрясения. Так и живет себе, но никакая работа, никакие новые любовные отношения не могут залатать брешь в сердце, через которую капля по капле утекает ее энергия.

Мне пришла в голову мысль, но я постаралась тут же ее от себя отогнать: три женщины сидят в одной комнате, и каждая из них была (или, по крайней мере, считала себя) любовницей одного и того же человека. Этот факт меня огорчает? Или забавляет? Меня это возмущает или возбуждает? Какая из нас, в конечном счете, сможет лучше других унять его любовный пыл, удовлетворить его страсть? Самая красивая, самая влюбленная… или, вопреки всем ожиданиям, самая ретивая?

(Рукописные заметки от 16/06/2009, написано моей рукой.)

Как бы она ни подготовилась к тому, что я пойду в атаку, мой вопрос оказался для нее полной неожиданностью:

– Ребекка, в каком году было открыто агентство «Ночные Красавицы»?

Я уже знала ответ. Когда я искала ее адрес на информационном сайте в Интернете, там дата была указана. Но мне хотелось услышать это из ее уст.

– В феврале 1992-го.

Точно. Значит, спустя более двух лет после смерти Авроры. Логичный вывод из этого: она не могла быть одной из нас.

– А до «Ночных Красавиц»?

Соня вмешалась в разговор и, на этот раз вполне уместно, уточнила:

– Что-то подобное вы раньше уже организовывали?

– Нет. Тогда я этим занялась впервые. Прежде я работала в отделе по связям с общественностью в разных отраслях.

– Например?

– В некоторых театральных агентствах, работала в фирме по продаже и распространению художественных фильмов. Но все это было давно.

Дружественные связи, о которых красноречиво свидетельствовали фотографии в ее доме, относились, без всяких сомнений, именно к тому периоду. Можно было догадаться, что те же персоны составили костяк ее клиентуры и обеспечили престиж, когда Ребекка переключилась на оказание услуг другого рода, основав свое агентство «Ночные Красавицы».

– Но я не думаю, что вы пришли сюда, чтобы изучать мой послужной список, – улыбнулась она, хотя в голосе прозвучала и ностальгическая нотка. – Если, конечно, можно так выразиться…

Рассматривая меня в качестве надежного депозитария, куда можно сдать мужчину, с которым она не знала, что делать дальше, Ребекка официально передала Луи в мои руки, и теперь ей остались только воспоминания. И еще – эта квартира, где она вскоре будет жить совсем одна, ведь Луи собирался окончательно отсюда съехать. Когда я увидела Ребекку в первый раз, она показалась мне такой сильной, такой уверенной в себе, а теперь я смотрела на нее, и перед моими глазами вставал образ старого морского суденышка, потрепанного штормами, оставленного в дальнем, заброшенном углу порта, куда никто не зайдет даже посмотреть на него. С облупившейся краской на корме, проржавевший местами, с крепким еще каркасом, но непригодный для дальнего плавания.

– Когда мы с вами встречались в последний раз, – я вновь приступила к допросу, – почему вы мне не сказали, что Дэвид – главный владелец агентства «Ночные Красавицы»?

Разумеется, на справочном сайте в Интернете об этом не было ни слова. Он не хотел, чтобы его настоящая фамилия мелькала среди акционеров, поименный список которых я еще как следует не изучила. Скорее всего Дэвид спрятался там под вымышленным именем.

Ребекка ответила не сразу, но то, что она часто заморгала, придумывая ответ, ясно показало, насколько мой вопрос в очередной раз ее удивил. Она сделала большой глоток горячего чая, прежде чем, закатив глаза к потолку, произнести:

– Даже не буду спрашивать, кто тебе об этом сообщил…

– И правильно, – ответила я с апломбом. – Я бы все равно не ответила. Вы же знаете правило: журналисты всегда защищают свои источники информации.

По правде говоря, у меня не было причин защищать Франсуа Маршадо, да и Дэвид рано или поздно узнал бы, кто его выдал. Но это дело, касающееся только нас троих.

– Дэвид не владелец. Он просто одолжил мне денег в самом начале, когда я организовала фирму, – лениво оправдывалась Ребекка. – Но это было пятнадцать лет тому назад. Вот и все.

– Вы хотите сказать, что ему не принадлежит доля в вашем бизнесе?

– Да нет, он – акционер, но давно уже не основной владелец.

Легко можно было бы перепроверить эту информацию, прибегнув к специальному расследованию в Интернете, но меня утомили административные подробности, которыми Ребекка меня снабжала, мне хотелось знать другое:

– Вы пока не ответили, почему скрывали от меня, что Дэвид имеет непосредственное отношение к «Ночным Красавицам», почему не сказали, что ему известны мои занятия с первого дня нашего знакомства?

– Это так важно? – спросила она, глядя на меня сквозь ресницы, прищурив глаза.

– Да! – сурово настаивала я.

Трудно сказать, что меня подталкивало к этому. У меня в руках было совсем мало фактов: фрагменты информации, кое-какие уточненные даты, и все базировалось исключительно на интуиции. У меня не имелось доказательств того, что деятельность агентства Ребекки как-то связана с драматической судьбой Авроры Дельбар. Я сама себе не могла объяснить, какую роль играет моя персона в сложных отношениях между братьями Барле. Я интуитивно чувствовала, что между этими двумя тайнами есть связь, но она оставалась для меня загадкой.

Ребекка поежилась и запахнула плотнее пеньюар, не столько от холода или смущения, сколько от желания себя защитить, прикрыв нежной шелковой броней свое худое тело.

– Видит бог, Дэвид был для Авроры совсем не таким мужем, на которого она рассчитывала. Но после того как ее не стало, он чуть с ума не сошел.

Речь о повязке на руке, конечно! Чтобы скрыть шрамы на левом запястье. Мне об этом уже было давно известно, зачем повторяться? Я усмехнулась про себя, но тут же сосредоточилась и предложила Ребекке продолжить рассказ.

– … Годы шли, а Дэвиду никак не удавалось поставить на этом крест. И тогда ему пришла в голову идея. Может быть, не ему, а Луи, я точно не знаю.

– Какая идея?

Вот, еще проблема: зачем задавать вопросы, на которые ты заранее знаешь ответ?

– Идея о «Ночных Красавицах», конечно!

А вот и решение: потому что ответ, прозвучавший из чужих уст, ранит больнее. Слова, произнесенные другими, они как бритва; мы же вытягиваем себе жилы в наивных поисках правды, а их слова действуют в лоб, от них не убежать.

– Я ничего не понимаю, – встрепенулась Соня. – Какое отношение это имеет к его бывшей?

– Видите ли, Дэвид не может жить один. Но он не мог себе позволить еще раз завязать серьезные отношения, которые привели бы к краху, как получилось с Авророй. Дэвид устал от истерик, от сумасшедших выходок…

– И тогда он придумал агентство в качестве грандиозного кастинга, – тихо сказала я, глубоко вздохнув.

Соня все поняла и больше не задавала вопросов. Ребекка тоже не стала возвращаться к этой теме, сидя с прямой спиной на краешке дивана, мысленно продолжая, видимо, вспоминать былое. Я же, ошеломленная открытием, сжалась в комок.

– А он не думал о том, что и на его плечах лежит вина за происшедшее?

– Дэвид не из тех, кто предъявляет к себе претензии.

Тут я с ней согласилась. Теперь все приобрело новый смысл. Все события, происшедшие в последнее время, все, что я собрала по крупицам, выстроилось в новом порядке, заняв свое место, и картина, в общем, сложилась достаточно ясная. Как только он меня нашел и решил, что я достойна занять место Авроры, надобность в агентстве, служившем ему прикрытием для бесконечных поисков, отпала сама собой.

Несколько раз глубоко вздохнув, чтобы взять себя в руки, я спросила:

– А почему он доверил эту миссию именно вам?

– В то время я осталась без работы. К тому же, думаю, Луи чувствовал себя виноватым передо мной, так как в очередной раз ушел к другой…

Она чувствовала и себя отчасти виноватой, почти извиняясь за то, что оказалась не на высоте и не оправдала ожиданий старшего брата.

– Однако вы все равно не имели права, – резко напомнила ей Соня.

– Конечно, но я поняла это позже. К тому же на тот момент мои предыдущие связи обеспечили мне солидную клиентуру.

Она подтвердила мои прежние предположения, скользнув взглядом по экспонатам, выставленным на полках в личном музее.

– Полагаю, все-таки это был блеф. Немногие пошли по вашим стопам.

– Ну, не скажите. Ведь всем управлял Дэвид, – возразила она, вздохнув.

Иначе говоря, с предварительными намерениями или по обстоятельствам, но агентство, как и любой другой филиал или фирма группы Барле, должно было вписаться в общий перечень предприятий и приносить доход.

Но вся эта хорошо продуманная затея содержала в себе явное противоречие, и оно не давало мне покоя:

– Скажите, неужели вам понадобилось целых семнадцать лет, чтобы обнаружить среди многих такую девушку, как я? И вы никого не смогли найти за это время?

Я-то считала себя вполне обычной девушкой, что во мне особенного? Сколько за эти годы таких, как я, прошли кастинг, организованный по приказу Дэвида? Наверное, длиннющая вереница хорошеньких, свеженьких, готовых на все, лишь бы получить свою роль.

– Не смогли, – сказала она, не сморгнув на этот раз. – Я же вам говорила уже: Дэвид – очень требовательный ко всему. Тем более он привередлив по отношению к женщинам, с которыми проводит время. А представьте, если речь идет о будущей жене!

– Если уж он хотел подобрать для себя идеальный вариант, мог бы заглянуть на сайт знакомств, – Соня пришла мне на выручку. – Там можно искать, закладывая тысячи критериев, какие хотите. И, уж поверьте, кандидаток, которые стремятся выйти замуж, на таком сайте предостаточно.

– Хочу тебе также напомнить, что Дэвид привлекает к себе взоры многих женщин, их гораздо больше, чем он может уложить к себе в постель. Но в наше время сайтов знакомств еще не существовало.

Я снесла удар и глазом не моргнув. Зачем напоминать об очевидном? Мне ли не знать, что человек, за которого я намереваюсь выйти замуж, один из самых завидных женихов во Франции, а может быть, и во всей Европе. Хотя мне трудно, конечно, оценить, насколько его слава выходит за пределы страны.

Ребекка поставила пустую чашку на журнальный столик, откинула со лба непослушную прядь высветленных волос, словно призывая к порядку:

– В любом случае, проблемы в другом…

– Но это же просто смешно! – взорвалась я. – Что во мне такого исключительного?

Она посмотрела на меня мягким взглядом, полным нежности и сострадания, как и в тот раз, во время нашей предыдущей встречи.

– Ну, скажем… Скажем, это комплекс причин, – уклончиво произнесла она, пытаясь увернуться от ответа. – В двух словах и не объяснишь.

– Необязательно – в двух, можно больше, – заметила Соня. – Рассказывайте! Мы не торопимся.

Ребекка загадочно улыбнулась и кинула на меня взгляд, в котором я прочитала ее нежелание брать на себя ответственность вводить меня в курс дела, она предпочла бы переложить эту обязанность на других. Я не ошиблась, потому что она, демонстративно отвернувшись от Сони, как будто та – пустое место, добавила, обращаясь только ко мне:

– Думаю, пусть лучше они сами тебе все скажут…

От меня не ускользнул двойной смысл ее слов: с одной стороны, Ребекка подтвердила, что ответ ей известен, а с другой – призналась, что его даст не она, а другие. Но она могла бы заявить: «Тебе об этом расскажет Дэвид», однако почему-то предпочла связать двух братьев одной тайной. Неразлучных навеки.

Мой телефон в сумочке дал о себе знать. Я почувствовала вибрацию. Кто-то настойчиво звонил, не оставляя надежду, что я отвечу. Обидно, что в критический момент я кому-то понадобилась так срочно.

– Да? Слушаю, – бросила я сухо.

Звонок поступил от неизвестного абонента. Я не допускала мысли, что в столь ранний час и тем более так настойчиво меня могут беспокоить какие-нибудь маркетинговые службы, социологические опросы или рекламные кампании.

– Анабель?

Этот голос. Он был мне знаком. Я запомнила этот характерный акцент и мягкий тембр. За профессиональной отстраненностью и сухим деловым тоном я не могла не услышать драматическую ноту. Что-то случилось, какая-то беда.

– Да… Это я.

– Людовик Пулэн. Мне, право, неловко вас беспокоить так рано. Я вас не разбудил?

Скажите мне, что вы ошиблись номером, доктор Пулэн. Расскажите о том, какое действие произвели лекарства, которые вы назначили маме накануне. О чем угодно говорите, только не называйте истинную причину этого раннего звонка. Даже еще не озвученная, она уже вытекала из телефонной трубки, как яд.

Слова вонзились в меня, не затронув чувств, не вызвав никаких эмоций. Я даже не могла заплакать, только искала дрожащей рукой в своей сумочке с вензелем в виде двух переплетенных букв что-то, не зная, как его назвать и зачем оно мне нужно. Случайно я выронила на пол фотографию, украденную на вилле «Рош Брюн». Она упала изображением вниз.

Ребекка наклонилась и машинально подняла фотографию с пола. Перевернув ее, она увидела себя, молодую и красивую, на пляже в Динаре, в объятиях Луи. Пусть этот человек исчез из ее жизни, но он остается в памяти, в жестах, в словах, в каждом ее выборе. Избавиться от него невозможно. Это – ее хроническая болезнь, ее рак, до конца жизни.

35

– Мама? Мама, ты слышишь меня?

Никакого ответа. Даже ресницы не дрогнули в подтверждение того, что она меня слышит. Неподвижное тело на белой постели. Во всех больницах есть такая особенность: там умеют сделать неузнаваемыми тех, кто нам близок, чей облик нам привычен и знаком до мельчайших деталей. Грубая ошибка. В больнице они перестают быть детьми, мамой, папой, приятелем. Они превращаются в тела, прикрытые казенной простыней в окружении мигающих аппаратов. Больше не называйте их Мод, Лола или Анри. Отныне называйте это больной или больная. Почти анонимное существо.

Опутанная трубочками, в респираторной маске, мама показалась мне такой малюсенькой. Почти как ребенок. Один из тех, кто рождается раньше срока и чья жизнь поддерживается исключительно благодаря ниточкам, которые тянутся от него к пульсирующим, всасывающим и проводящим жидкость приборам, способным поддержать жизнь искусственным путем хотя бы на уровне простого дыхания.

Это Лора Чаппиус первая забила тревогу. Несносная Чаппиус, несмотря на невыносимый характер и грубые замашки, взяла на себя обязанности ангела-хранителя, оберегая в своем мире тех, кого посчитала нужным, как цепной пес за забором. Она добровольно стала ангелом, пусть сварливым и неуживчивым, но способным в случае крайней необходимости присмотреть за мамой. И она это доказала. Глубокой ночью Лора Чаппиус обратила внимание, что из вентиляционной трубы соседнего дома поднимается черный густой дым. Кто бы мог подумать, что в этот поздний час она не придумает для себя иного занятия, кроме как наблюдать за окрестными домами. Словно ей не хватало телесериалов или магазинов на диване. Впрочем, может быть, она еще раньше заметила «милого доктора», навестившего маму незадолго до этого по моей просьбе, и ее мучило любопытство совсем иного рода.

А дело было так: после вечернего визита доктора Пулэна маме пришло в голову разогреть себе пюре с сыром, которое она приготовила накануне. Вместо того чтобы положить порцию на тарелочку и засунуть в микроволновку, она включила духовку, установив термостат на максимальное значение. Однако прописанное доктором успокоительное пришло в действие, и мама заснула, оставив без присмотра кушанье и плиту, включенную на полную мощность. Через два часа дом наполнился едким серым дымом, в котором она чуть не задохнулась. Прибывшие по вызову мадам Чаппиус пожарные успели как раз вовремя, оказали маме первую помощь и тотчас направили ее в кислородной маске в больницу Макса Форестье, в Нантерре. В результате мама попала как раз в то медицинское заведение, где каждые три недели проходила химиотерапевтические процедуры.

Когда я наконец смогла говорить и объяснила Ребекке и Соне причину раннего звонка, так не ко времени прервавшего наш разговор, моя подруга заявила без колебаний:

– О’кей, я тебя туда отвезу, – она была уже у входной двери.

– Нет, я справлюсь. Тебе нужно отдать машину Пегги…

– Не говори глупостей! Я действительно обещала ей вернуть машину сегодня, но я же не уточнила время. Давай, собирайся скорее!

Ребекка осталась сидеть в кресле, как и сидела, неподвижно, с фотографией в руке, растерянная и подавленная, Вместо прощальных слов она только устало улыбнулась нам. Все потеряло для нее смысл, все осталось позади, даже разоблачение, страшное разоблачение интриги, в которой она сыграла не последнюю роль.

Движение на дорогах к этому времени было гораздо более плотным по сравнению с тем, когда мы въезжали ранним утром в столицу. Нам понадобилось около часа, чтобы вырулить на проспект Республики, прямую транспортную артерию, обычное широкое шоссе без особого шарма, вдоль которого растянулись шеренги гаражей и дряхлых строений. Высокая глухая стена, когда-то служившая ограждением для местной тюрьмы, теперь оберегала лечебное учреждение. Но в приемном отделении городской больницы Нантерра нельзя было не отметить особый благородный облик помещения.

Мы проследовали пешком через двор, прошли арку, за которой увидели карту с внушительным списком расположения местных служб. В самом низу, особо отмеченные красным цветом, две позиции привлекли мой взгляд, и от этого захолодело сердце: «Реанимация» и «Морг». Я с трудом оторвала от них глаза и стала выискивать дальше. Наконец обнаружила позицию «Онкология», что, впрочем, звучало не более обнадеживающе.

Приветливая и предупредительная медицинская сестра проводила нас в мамину палату. Сначала, когда маму только привезли, ее поместили в отделение реанимации, потом, когда врач решил, что состояние Мод больше не внушает опасений, по крайней мере, на ближайшие часы, ее перевели в общее отделение.

Соня оставила меня у изголовья маминой постели, убедившись, что на данный момент оснований для особых волнений нет. За неимением собеседника и от накопившегося нервного напряжения меня потянуло в сон. Я задремала в пластиковом кресле под убаюкивающее попискивание приборов медицинского мониторинга.

– Эль… Ну, как она?

Еще до того как я поняла, чей это голос, я узнала теплую и твердую руку, которая легла мне на плечо. Я не вздрогнула и не удивилась. Сон как рукой сняло, я открыла глаза и поняла, что Дэвид не может мне сниться. Он был частью мерзкой больничной реальности, пропитанной запахом лекарств, болезней, вымытых с хлоркой полов, обветшалых стен.

Не отдавая себе отчета в том, что в эту минуту сорвалось с губ, я с яростным ожесточением, удивившим меня саму, вытолкала Дэвида из палаты, словно сорвавшаяся с цепи фурия:

– Иди отсюда!

Я изо всех сил толкала его в жесткий живот ладонями, как будто старалась отодвинуть от себя кирпичную стену. Сначала он не поддался:

– Дорогая…

– Катись отсюда. Тебе нечего здесь делать!

– Объясни, по крайней мере, что происходит!

– Происходит то, что тебе надо уйти. Понятно?

– Черт побери! Эль… Ты исчезла на два дня, а теперь я нахожу тебя здесь, и ты…

– Исчезни! Слышишь?

– Ладно, ладно…

Он сдался и, пятясь, вывалился в коридор. Закрывая дверь перед носом Дэвида, я заметила выражение сомнения на его лице. Он только успел бросить:

– Я буду ждать тебя во дворе.

Кто донес ему, где меня искать? Я сразу подумала о Ребекке, так как Соня не могла проболтаться, я была уверена, что могу рассчитывать на ее молчание.

Последующие полтора часа я в лепешку разбилась ради того, чтобы разыскать дежурного врача, наблюдающего маму. Где я только не была: в ординаторской, на дежурном посту, повсюду – безрезультатно. После одиннадцати он чудесным образом материализовался сам, эдакий франт с проблеском седины в черных волосах, гордый своим бронзовым загаром, необычным для этого времени года.

– Вы хотели меня видеть, мадемуазель?

– Анабель, – я протянула ему дрожащую руку. – Я дочь Мод Лоран.

Я неопределенно махнула рукой в сторону постели, не решаясь взглянуть на маму.

– Профессор Лоран Пласман, я главный врач этого отделения.

Я восприняла неожиданное совпадение его имени и нашей с мамой фамилии как плоскую шутку, но он смотрел на меня спокойно, без тени улыбки, даже холодно, я бы сказала, далекий от того, чтобы обращать внимание на всякие глупости. Видимо, я подсознательно стремилась к тому, чтобы хоть как-то облегчить сложившуюся тяжелую ситуацию пусть не совсем уместным юмором. Что касается той части моего сознания, которая сохраняла здравомыслие и трезвый взгляд на происходящее, ей нужны были только факты:

– Несчастный случай, который произошел с мамой этой ночью, насколько он осложнил ее состояние?

– Нисколько. Он просто доказал, что ваша мама очень слаба.

– Слаба? В какой степени?

– В той степени, что ваша мама не может больше жить одна, – ответил он, уверенный в своей правоте. – Она нуждается в постоянном уходе.

– Вы знаете, что через четыре дня мама должна лететь в Лос-Анджелес для прохождения там курса лечения?

Он не высказал ни малейшей досады по этому поводу, но одному Богу известно, насколько подобное оскорбление профессиональной чести могло задеть его самолюбие.

– Да, я в курсе. Но, к моему огорчению, должен вам сообщить, что в ближайшее время это не представляется возможным. В данный момент мы ждем результата анализов, которые я запросил ночью, когда ее привезли.

Да уж, этот доктор, что ни говори, вполне добросовестно относится к своей работе. Тоже мне, Джордж Клуни! Скорее, доктор Росс из известного сериала, чем доктор Мабуль. Сколько времени, интересно, он работает на этой должности?

– Поездка в Лос-Анджелес – ее последняя надежда, – возмутилась я. – Вы не имеете права лишать маму этого шанса ради…

Ради чего? Чтобы не нанести ущерб профессиональной репутации? Чтобы оправдать зарплату? Я выбирала самые резкие слова, готовясь бросить их ему в лицо.

Должно быть, он привык к тому, что родственники, обезумев от горя или волнения за своих близких, готовы вцепиться ему в горло. Я почувствовала, что доктор не сердится на меня, более того, он видит, что я в состоянии услышать его аргументы. Он решил изложить их мне более мягким, даже приятным голосом:

– Мадемуазель Лоран, вашей маме не так уж много осталось.

– Знаю! Именно поэтому я хочу…

– Вы меня не понимаете, – перебил он, доверительно положив руку мне на плечо. – Речь идет не о неделях, я говорю о днях.

Как такое возможно? Недавно те же врачи в этой же больнице обещали ей несколько месяцев!

– Думаю, мы оказались слишком оптимистичными в своих недавних прогнозах, – произнес он, а я, осознав, что ему нелегко быть искренним, но он говорит правду, не нашлась, что возразить. – Полное обследование, проведенное этой ночью, скорее всего, подтвердит наши опасения: метастазы распространились на все жизненно важные органы. Даже если бы нам удалось пересадить ей разом новые сердце, легкие и печень, мы не могли бы ее спасти. Все, что сейчас в наших силах, – облегчить ее страдания с помощью принятых в этих случаях медицинских процедур.

Конкретно, клинически точно, без лишних эмоций. Таков был его вердикт. Я же сама хотела правды без прикрас, без снисхождения. Вот и получила.

– Вы знаете, – он решил добавить к своим словам дополнительный аргумент, – я был первым в этой больнице, кто взял на вооружение альтернативные методы лечения, предложенные нашими американскими коллегами. Если пациент получает лечение по данной методике на ранних стадиях заболевания, можно добиться стойкой ремиссии. Но…

– Нужно было начать лечение намного раньше? Вы это хотите сказать?

– Если откровенно, не думаю, что в случае вашей мамы сценарий стал бы другим. Когда она поступила к нам, было уже поздно применять эту методику в расчете на реальный успех. Болезнь уже распространилась глубоко в ее организме.

Мама всегда бережно относилась ко всем, кроме себя самой. Когда я уговаривала ее пройти обследование по поводу нечастых, но сильных приступов боли, она всегда говорила: «Да ладно, пройдет». Однажды, когда я была еще маленькой, она упала с лестницы и сломала лучевую кость, но прошло не меньше недели, прежде чем она показала врачу свою синюю, опухшую руку, обмотанную шарфом. Мама всегда находила дела поважнее, чем заботиться о себе самой.

– Возможно, нам удалось бы выиграть еще несколько недель…

Его бы, конечно, утешила эта мысль, но во мне все еще оставались сомнения. Я буду надеяться до тех пор, пока Мод Лоран не окажется в свою очередь под плитой из красного мрамора на каком-нибудь кладбище. Поэтому я отвергла его условное наклонение, цепляясь изо всех сил за перспективу спасительного вояжа в Америку:

– Тогда я предпочитаю все оставить, как и было запланировано. Если, конечно, она транспортабельна.

– Да, разумеется, – холодно согласился доктор, поджав губы. – Точнее, она будет транспортабельна, когда выйдет из комы.

– Да-да, конечно, – тут же послушалась я, с надеждой взглянув ему в глаза.

– Тем не менее хочу вас просить на ближайшее будущее организовать свое время так, чтобы находиться рядом с мамой как можно больше.

Я смотрела на него широко открытыми глазами, хлопая ресницами, в глупой надежде, что он сейчас улыбнется и развеет этот кошмар.

– А у меня послезавтра свадьба, – наконец выпалила я.

Доктор растерялся и замер на месте, видимо, просчитывая возможные варианты развития событий, а потом сказал:

– Смело выходите замуж, пожалуй, это – лучшее, что вы можете сейчас сделать. Для себя и для нее тоже.

Если бы доктор оказался старше хотя бы на несколько лет, он был бы идеальным отцом, под руку с которым я хотела бы прошествовать к алтарю… Я тут же прогнала от себя эту нелепую мысль.

– Скажите, доктор, она придет в себя? Я имею в виду, до того как…

Я не могла решиться произнести это слово, не могла найти подходящий синоним, каким бы нейтральным ни оказался его смысл. Потому я выбрала другой вариант, более оптимистичный, на мой взгляд:

– …до того, как мы уедем?

– Да, конечно. Она вполне может рассчитывать на вероятность проблеска сознания.

Я оценила предложенную формулировку, как и едкий привкус черного юмора, прозвучавший в его словах. Проблеск сознания в чем? Проблеск в коме? Проблеск в бреду? Самые яркие моменты нашей жизни в целом – не являются ли и они тоже своего рода проблесками: проблески радости, проблески смеха, проблески удовольствия на фоне жесткой мрачной обыденности?

– Не волнуйтесь, – доктор невольно подтвердил мою мысль. – Она вас увидит, вы сможете с ней поговорить.

Я вдруг обмякла, как тряпичная кукла, мне захотелось прилечь рядом с мамой на белые больничные простыни в ожидании, кто из нас уйдет первым, или расплавиться и распластаться мокрым пятном на сером линолеуме, протертом от времени в некоторых местах от шарканья тапок медсестер и больных.

Профессор опять схватил меня за плечо, но в этот раз, я полагаю, чтобы не дать мне упасть.

– Что с вами? – в его голосе впервые послышалась нотка человеческого участия.

– Да… Все нормально, спасибо. Кажется, мне нужно на воздух.

Он решил, наверное, что я хочу убежать из палаты.

– Не забудьте оставить свой контактный номер у дежурной сестры. Когда ваша мама придет в себя, ей непременно захочется с вами связаться, а это может произойти в любое время.

Я не послушалась, так как почувствовала острую необходимость очутиться вне больничных стен. Когда я выскочила наружу, жаркое солнце напомнило мне, что скоро лето полностью вступит в свои права. Но мне оно радости не принесет. В этом году мне не суждено приобрести золотистый бронзовый загар, как у доктора Лорана Пласмана.

Я не сделала и трех шагов в больничном дворе, как передо мной предстал Дэвид. Его внезапное появление подействовало на меня как глупая шутка. То, что все это время он меня ждал, было бестактно с его стороны. Совершенно неуместное, на мой взгляд, поведение в таком месте и при таких обстоятельствах.

– Разве тебе не нужно присутствовать на административном совещании и обсуждать цифры по аудитории? – набросилась я на него.

Он удивленно заморгал глазами:

– Нет…

– Ах да! Какая же я дура: передача-то не состоялась, аудитории-то не было!

Сама не знаю, почему я так сказала. Не нужно было его провоцировать. «Новости культурной жизни» – моя несостоявшаяся передача, глупый эксперимент, мертворожденное дитя – среди прочих забот сейчас это было далеко не самое важное. Охватившая меня злость после звонка Фреда теперь мне казалась смешной и глупой.

Без особой цели я продолжала идти вперед по треснутым плитам, рискуя подвернуть ногу, как вдруг он крепко схватил меня за руку, пришлось остановиться.

– Позволь, по крайней мере, объяснить.

Я посмотрела на него ничего не выражающим долгим взглядом, пытаясь увидеть в этом нарядном франте, пропитанном жаждой успеха и власти, надменном и самовлюбленном, того мужчину, который покорил и очаровал мое сердце при первой встрече. Даже его голос не казался, как прежде, завораживающим, лишенный знаменитой мягкости, он стал визгливым и противным.

– Давай, – сухо ответила я, ничего особо не ожидая.

Дэвид всегда умел владеть собой и великолепно выглядел при любых обстоятельствах, но сейчас поразил меня тем, что не менее убедительно играл кроткое смирение и покорность. Он всегда смотрел прямо в глаза, обезоруживая своей открытостью, а теперь прятал взгляд, рассматривая на земле булыжники и травинки. Однако руки моей так и не отпустил.

– Когда я увидел тебя на своем мониторе… в этом платье… с этой прической…

– Что? Ты теперь сделался костюмером? Я-то думала, тебя интересует не столько одежда, сколько более серьезные вещи.

Мое замечание прозвучало как пощечина, но он, кажется, и не заметил прозрачный намек.

– Когда группу Барле возглавлял еще мой отец, я попросил его, чтобы Авроре устроили пробы.

Дальнейшее стало понятно:

– И она снялась в том же платье?

– Ну, не в том же самом, но в очень похожем. Это так.

Если Дэвид говорил правду, можно себе представить, какой шок он испытал, когда посмотрел на экран.

Я позволила ему продолжить рассказ.

– Я только подумал, что… я бы не смог этого вынести. Видеть тебя в таком же наряде, как и она…

– Потому ты приказал Гийому не пускать передачу в эфир?

– Это было глупо, я понимаю. Мне очень жаль…

Ладно, проехали.

Но что я могу сказать в ответ? Каким бы искренним ни было его признание, оно не объясняло остального. Не проливало свет на события, о которых поведал Франсуа, а потом и Ребекка.

Я могла бы утешиться трогательным признанием, могла бы умилиться слезами, которые, похоже, он едва сдерживал, могла бы предать забвению огорчения последних дней. Я бы могла даже еще раз поверить его обещаниям долгой и счастливой жизни. Но я уже так много узнала за это время…

– Агентство «Ночные Красавицы» было создано только ради этого: найти тебе другую женщину? Другую Аврору?

На его лице появилось выражение недоумения. Он и не подозревал, что мне так много известно. Еще меньше он ожидал, что у меня хватит наглости спросить его об этом в лоб.

– Все не так просто, как ты думаешь… – Дэвид пытался увильнуть от ответа.

– Да или нет? Фирма Ребекки служила тебе в качестве брачной конторы для личных целей? Так, да? Или нет? – я прижала его к стене, ему уже не отвертеться.

Сконфуженный вид Дэвида не мог ввести меня в заблуждение, как и не мог скрыть охватившего его раздражения. Он переминался с ноги на ногу, ковырял носком ботинка трещину в тротуаре, безуспешно пытаясь справиться с нервным возбуждением.

– Да. Но я хочу подчеркнуть, что это идея Луи.

«Может быть, эта мысль пришла в голову не ему, а Луи, я точно не знаю», – так, кажется, говорила Ребекка.

– А что это меняет?

– Это означает, что я того не хотел. Я не собирался делать из агентства «Ночные Красавицы» ловушку. В любом случае, я смотрел на это иначе. Я просто хотел сделать возможной нашу встречу.

– А Луи? – не отставала от него я.

Мой вопрос удивил Дэвида.

– Что Луи? Он – закоренелый холостяк. Вечный охотник, знаешь ли, всегда в погоне за свежей добычей.

Сравнение меня больно задело, как будто речь шла обо мне. Но совсем не по той причине, что я и себя относила к стаду, в котором Луи, матерый волк, выслеживал очередную жертву. Скорее всего, я отождествляла саму себя с этим коварным хищником, которого Дэвид описал унизительными словами, и было невыносимо обидно, что он изображает мою тонкую натуру и высокие побуждения в таком неприглядном виде. Как банальное потребление. Как патологические наклонности.

После нескольких сеансов в «Отеле де Шарм» я поняла: это другое.

– Для него «Ночные Красавицы» были как бесплатная кормушка. Он телефон оборвал у Ребекки, требуя, чтобы та поставляла ему новых подружек. Странные у них отношения, кстати: нечасто сталкиваешься с ситуацией, когда дилер ревнует своего наркомана к очередной дозе.

Первый раз он говорил со мной о брате так непредвзято. Похоже, для Дэвида не составляло проблемы очернить его просто так, походя, ненароком. Он даже не пытался его оправдать или объяснить причины сексуальной озабоченности Луи. Он не хотел быть снисходительным, он его изничтожил словами.

– …Короче говоря, я не хочу вникать в детали, но подозреваю, что иногда там творились отвратительные дела.

Отвратительные?

Я вспомнила о темных махинациях, о которых мне рассказывал Маршадо. Эротические причуды Луи по сравнению с ними выглядели поистине невинными забавами.

– Отвратительные? – я так и подпрыгнула от возмущения. – Ты называешь «отвратительными» порно, которое снимают с несчастными рабынями из восточных стран? И все? Просто «отвратительно»?

Вспышка негодования изумила его, он не нашелся сразу, что мне ответить.

– А что? – наступала я. – Это не более «отвратительно», чем уложить меня в постель с твоим лучшим другом в день нашей первой встречи?

Тут он неожиданно выпустил мою руку. Посмотрев ему в глаза, я поняла, что сказала лишнее. Он втянул голову в плечи, словно желая защититься от обрушившихся на него ударов, но быстро выпрямился, вернувшись к своему обычному состоянию, выпятив грудь, приготовившись, пункт за пунктом, отвергнуть все обвинения.

– Те инвестиционные проекты, о которых ты говоришь, делались без моего ведома.

– Неужели? – мне казалось, что сарказм, заключенный в этих словах, должен пригвоздить его к месту.

– Именно так! Тот, кто от имени группы Барле их задумал и реализовал, уже несколько лет как уволен из компании. Но в жестоком мире финансов такого рода грязные делишки тянутся за тобой шлейфом еще долгие годы, даже если ты сам сделал все, чтобы восстановить свое честное имя.

Его слова меня озадачили, но не убедили окончательно. Он ведь – акула медиабизнеса, искушенный в подобных делах, привычный к вопросам с пристрастием, похлеще, чем те, что задавала я. Наверняка Дэвид решил не сдаваться без боя.

– Можешь проверить, если хочешь. Стефан Делакруа, так его звали, я взял его аналитиком в компанию, а он меня подставил.

– Зачем ему это было делать?

– А ты как думаешь? Извечная конкуренция, знаешь ли. Чтобы втравить меня в грязное дело и довести до суда по обвинению в безнравственности или в сексуальном насилии. Чтобы свалить меня и перекупить группу Барле по низкой цене. Такие вещи происходят едва ли не каждый день, но в газетах об этом почти не пишут.

Действительно, Франсуа Маршадо сам говорил мне о подобных махинациях как-то по телефону, а потом на террасе кафе «Марли». Экономические войны, в них любые средства хороши.

Я задумалась об этом, а Дэвид решил, что я все еще сомневаюсь в его словах, и тогда решил по-своему спровоцировать меня, чтобы заставить реагировать:

– Спроси у Маршадо, если хочешь. Я смотрю, вы стали с ним так близки, что и подумать страшно…

Может быть, в тот вечер, закончившийся в «Отеле де Шарм», Маршадо на свой страх и риск вышел за пределы того, о чем они условились с Дэвидом? Я стала восстанавливать картину произошедшего, событие за событием, с учетом того, что теперь мне стало известно: Франсуа заказывает меня у Ребекки по просьбе Дэвида, Дэвид делает вид, что впервые видит меня и знакомится со мной на приеме, затем он удаляет лишнего сообщника и занимает его место, чтобы очаровать меня. Приняла бы я его предложение встретиться вновь, поддалась бы его чарам, если бы знала, чему, а главное – кому мы обязаны этой якобы случайной встрече?

Предполагалось, что Маршадо уступит место, как только выполнит свою миссию, согласно предварительной договоренности с Дэвидом, но в последний момент он не выдержал и передумал, он уговаривает меня пойти с ним в «Отель…», полагая, что я постесняюсь рассказать об этом приключении своему будущему мужу.

Надо признать, что такая версия вполне правдоподобна. Ведь Дэвид искал себе жену, а не первую попавшуюся шлюху на одну ночь…

Теперь наступила моя очередь взять его за руку, а вслед за этим в безотчетном порыве прижаться к нему. Он был таким же крепким и теплым, как в моих воспоминаниях. Дэвид сменил одеколон, я раньше не помнила у него такого запаха, но именно он, кисловатый и свежий до умопомрачения, окончательно сломил мою волю. Почему же я бросилась в его объятия, в то время как мое сердце стремилось к другому? Чувство вины перед ним? Угрызения совести из-за того, что я считала его чудовищем, в то время как он был совсем не таким уж монстром?

Я с легкостью могла бы простить Дэвиду все грехи, потому что, если разобраться, ему и прощать-то было нечего. И в самом деле, в чем я могу его упрекнуть? В том, что он приложил максимум усилий и изобретательности, чтобы найти меня среди тысяч претенденток? В том, что использовал средства, честно доставшиеся ему по наследству, чтобы сделать свою жизнь красивой и гармоничной, исключив из нее драмы и истерики?

Но что я могла с собой поделать? Бесконечные вопросы, возникающие в голове один за другим, навязчивая идея докопаться до правды, журналистское любопытство, подстрекаемое разоблачениями Ребекки и Луи, – могла ли я действовать иначе? Видимо, нет.

Дэвид, безусловно, самодур по характеру, своенравный холерик, взбалмошный и неуравновешенный человек, способный на все, лишь бы получить желаемую игрушку. Но разве это лишает его права на любящую и нежную жену? Зачем ему женщина, которая из своих дурацких принципов хочет знать о нем всю подноготную?

Да, у него есть темные стороны, но теперь они есть и у меня.

Кажется, именно в этот момент я осознала смысл слов, произнесенных профессором Пласманом в отношении развития болезни мамы: каким бы эффективным ни был американский метод лечения, она все равно скоро умрет.

Может быть, в следующем месяце. Может – через год. А может быть, прямо сегодня. В своей палате, где она сейчас лежит в коме, под облупившимся потолком. И я не смогу справиться с этим одна. Мне нужна опора, чтобы выстоять. Мне нужен Дэвид, на которого я могу рассчитывать, на груди которого смогу спрятаться от горя.

Почувствовав себя теперь такой слабой и беззащитной, я поняла, что без него мне не устоять.

36

17 июня, 2009 года

Есть определенные признаки, которые свидетельствуют о том, что перемирие временно, непрочно и предрасполагает к новым кризисам. Мы изучали это в курсе истории в университете, когда проходили Версальский договор, где каждый из участников после подписания не сомневался в том, что в нем уже заложены предпосылки для следующего мирового конфликта.

Однако ни какие-либо зловещие предзнаменования, ни предвестники беды не омрачили последующих часов. Вот это и должно было меня насторожить! Атмосфера беспечности и покоя, воцарившаяся в особняке Дюшенуа, казалась слишком безупречной, чтобы быть реальной. Даже Фелисите, Синус и Косинус, похоже, заключили между собой своего рода молчаливое соглашение, разделив пространство для игр: на первом этаже и в саду веселились оба мопса, а кошечка взяла себе второй.

Статья первая. СЛОЖИТЬ ОРУЖИЕ.

Против ожиданий, Дэвид не отправился к себе в контору. Он быстренько связался с Хлоей по телефону и отдал распоряжения в расчете на то, чтобы его в этот день в башне Барле не ждали. Я сама слышала, как он напомнил своей секретарше, что у него скоро свадьба. У нас свадьба.

Арман, покрывшись красными пятнами от спешки и ответственности, казалось, уже не справлялся со всем, что на него навалилось, потому Дэвид поступил к нему в распоряжение и, подчинившись его приказам, активно участвовал в приготовлениях. Подобный расклад сил со стороны выглядел довольно комично. Моему будущему супругу поручили руководить рабочими, устанавливающими тенты на лужайке, где газон местами уже покрылся желтыми пятнами от жары и засухи. Под его руководством они возвели главный большой навес, временную сцену, а также несколько небольших тентов для подсобных помещений.

Статья вторая. ОТСТУПИТЬ НА ЗАРАНЕЕ ПОДГОТОВЛЕННЫЕ ПОЗИЦИИ.

Я укрылась в спальне. Фелисите сладко спала, свернувшись клубочком на брачном контракте, который все это время не покидал наше супружеское ложе. Я осторожненько вытащила толстую пачку из-под мурлыкающей пушистой лентяйки так, что она даже не проснулась. Не торопясь, страницу за страницей, я перечитала контракт и расписалась на всех трех экземплярах, довольно скучное занятие, следует заметить. Над пустым прямоугольником, где должна была появиться моя подпись, удостоверяющая подлинность всего документа, я на какое-то время задумалась. Есть же действия, которые производишь автоматически. Ставить свою подпись – одно из них. Но именно в этот момент то ли инстинкт самосохранения, то ли природная осторожность остановили меня, и я не поставила свою обычную закорючку на этом документе, а написала просто: Анабель Лоран. Конечно, это было лукавством, так как написанное моей собственной рукой имя, но не подпись, превращало документ в фальшивку.

Арман, наверное, этого не знал, так как, пролистав внимательно каждую страницу объемистой пачки, что я ему протянула, и, проверив наличие подписи, даже не моргнул.

– Остается только уговорить клерка из конторы мэтра Оливио проставить печать на договоре завтра до полудня, – пожаловался он.

– Не сомневаюсь, что у вас получится.

– Ох… Ваше платье принесли от модистки. Если бы вы могли примерить его сейчас, нас бы это избавило от лишних волнений завтра утром.

Статья третья: СМЕНИТЬ ОБМУНДИРОВАНИЕ НА ЦИВИЛЬНОЕ ПЛАТЬЕ.

Я сразу послушалась, и, надев восхитительный наряд, стояла одна, освещенная лучами жаркого солнца, проникающего в помещение через открытое окно, перед большим зеркалом на ножках в спальне, внимательно себя разглядывая. За окном, выходящим в сад, слышались обрывки разговоров рабочих, общающихся на незнакомом мне языке, а также сухой стук металлических конструкций, которые они собирали и устанавливали в качестве каркаса для тентов.

Портниха поработала отлично, и мои объемистые, требовательные формы гораздо лучше, чем во время предыдущей примерки, вписались в платье от Скьяпарелли. Вторая кожа, перчатки… Даже не знаю, какое сравнение подобрать, чтобы описать удивительное чувство, будто платье соткали прямо на мне, вокруг моего тела, прямо на коже. Но все равно я чувствовала себя в этом превосходном футляре не в своей тарелке. Я казалась инородной для столь роскошного наряда. Я чувствовала, что залезла в буквальном смысле слова в чужую кожу. Словно я играю не предназначенную для меня роль. В голове вертелся один и тот же вопрос: «Что во мне такого особенного?»

Девушка простая, ничем не примечательная, чем я могла заслужить семнадцать лет ожидания и непрерывных поисков? Каким сумасшедшим должен быть мужчина, чтобы потратить столько лет, и чего ради? Какой ему от этого прок? Я боялась даже подумать.

Статья четвертая. ОКАЗАТЬ ЧЕСТЬ ДОСТОЙНЫМ.

Я прилегла рядом с Фелисите, уткнув нос в ее пушистую, душистую шерстку, и предалась размышлениям на эту тему. Какой бы спокойной и апатичной я ни казалась со стороны, в глубине души у меня все бушевало. На открытой странице книги «Тайные женщины», лежащей перед моими глазами, я не прочитала ни строчки. В первый раз за много-много дней я не сочинила в дневнике «сто-раз-на-дню» ни одной строчки.

Эрос и Танатос. Неразлучные. Вечные. Пусть так. Но стоит только естественным образом безраздельно попасть в царство одного из них, как тут же забываешь о другом. И отныне тебя наполняет либо секс, либо смерть, тогда тот или другой удаляется без промедления, как хороший игрок, уступая на время поле для вечного соперника и партнера, прервав на срок свой одуряющий танец.

Утром того дня, похоже, смерть одержала победу на весь день и на все ближайшее время. Началось с того, что я посетила в больнице палату умирающей… Потом я примеряла платье давно умершей, но не смогла признать его для себя подходящим… И вот еще одна усопшая, которую мне предстоит заменить в объятиях ее живого мужа.

– Ты не обидишься, если я сегодня вечером пойду погулять? – спросила я у Дэвида, склоненного вместе с Арманом над списком приглашенных.

– Нет… Разумеется, не обижусь. А ты куда?

– Соня придумала девичник в мою честь.

– А, понятно. Тогда желаю тебе оттянуться на славу.

Натянутая улыбка противоречила сказанному и свидетельствовала, что в душе он против.

– Если честно, я бы предпочла остаться и помочь вам…

– Почему?

– Меня это напрягает. И потом, подобные вечеринки с подружками не в моем вкусе.

– Да нет, сходи обязательно! Уверен, там будет весело. Твоя София, по правде говоря, забавная девушка.

Вот они какие, мужчины! Разве он не продумал наш альянс в мельчайших деталях, разве сам не установил строгий регламент наших отношений, а теперь изображает из себя чуть ли не либерала! Неужели Дэвид верит в целебную силу подобных мероприятий?

Я же, со своей стороны, убеждала себя в том, что вру ему в последний раз. Что я стану образцово-показательной женой в будущем, сколько бы ни продлился наш брак, всего час или целую жизнь.

Статья пятая. ПЕРЕСМОТРЕТЬ ПРИОРИТЕТЫ.

За несколько минут до нашего разговора я ни капельки не удивилась, обнаружив на консольном столике в прихожей очередной серебристый конверт. Сначала я была полна благих намерений посвятить Дэвида в тайну этих посланий, открыть ему глаза на то, как собственный брат коварно вмешался в его планы и за его спиной пытался влюбить меня в себя, рассказать все об «Отеле де Шарм», о номерах, о свиданиях, но, подумав, решила отказаться от столь нелепой идеи.

Разве могло что-то породить вражду между братьями Барле? Они и так давно уже враждовали. Время сведения счетов еще не пришло.

Кроме магнитного ключа от номера в «Отеле де Шарм», в конверте лежала, как и всегда, картонка на глянцевой бумаге, а также единственный предмет: мужские трусы, «боксеры», черного цвета, такие же, в обтяжку, я видела на упругих попках клиентов «Бригантины». Какой же знаменитой куртизанке мог соответствовать данный предмет? Пока я в задумчивости вертела трусы в руках, мое внимание привлекла одна деталь: швы в нижнем белье обычно делают наружу, и в этой модели все было именно так, за исключением тех, где должна размещаться задница. Множество едва ощутимых мелких утолщений, свидетельствовало о наличии кнопок, и это не являлось декоративным элементом. Они служили застежкой для небольшого кармашка из ткани, по размеру чуть больше проездного билетика на метро. Я уже видела подобное на женских трусиках, только в другом месте – в промежности, для того, чтобы освобождать интимное место за короткое время, если потребуется. То, что в этой модели кармашек присутствовал в другом месте, поставило меня в тупик. Сомнения рассеялись в тот момент, когда я прочитала предписание:

8 – ТЫ ВКУСИШЬ ЗАПРЕТНОЕ.

Так вот что Луи приберег для меня, будучи в плену своей маниакальной идеи, накануне моей свадьбы. Проход запрещен. Полная капитуляция, будь то мужчина или женщина… Открытие еще одной дырочки для получения наслаждения, нового цветка для чувственного удовольствия, перспектива настолько же заманчивая, насколько и пугающая.

Статья шестая. СПЛОТИТЬ РЯДЫ СОЮЗНИКОВ.

Спрятавшись в спальне, в гардеробной комнате, опасаясь случайных свидетелей, я позвонила Соне. Не может быть и речи о том, чтобы я отправилась одна на последнее свидание.

– Через сколько времени ты можешь приехать в «Шарм»? – шептала я в трубку.

– Я сейчас на работе…

– Где это? На Пигаль?

– Да, мне еще надо отработать четыре захода.

Я представила ее так, как видела однажды, при исполнении, что называется: в тесной комнате, при свете красной лампы, перед бесстыжим взглядом, раскорячившуюся, выпятившую наружу свой интим, засунувшую в себя два пальца…

– Приезжай срочно, прошу. Я заплачу тебе наличными то, что ты потеряешь…

– Постой, если я так сделаю, мне придется расстаться с этой работой!

– Соня, скотина, и ты еще называешь такую гадость работой? Если захочешь, Дэвиду стоит сделать пару телефонных звонков, и он устроит тебя в приличную фирму! Тебе не придется выпендриваться за копейки перед старыми развратниками!

– Рада слышать, что ты готова мне помочь до того, как я здесь окочурюсь, – ворчала она для вида.

– Я не могу отправиться туда одна, – настаивала я. – Ты мне очень нужна.

Я говорила чистую правду. Мне нужна была страховка. Конечно, трудно представить себе худшую кандидатуру, чем София, чтобы вовремя обуздать мою страсть, смирить тело и напомнить о примате разума над чувствами. Но мне не на кого было больше рассчитывать, я никого не знала кроме нее, кто бы мог так легко сорваться и примчаться по телефонному звонку, бросив все.

Итак, полчаса спустя, небрежно одетая, непричесанная, но зато пунктуальная Соня уже ждала меня на небольшой площадке перед «Отелем…», рядом с синей телефонной будкой.

Когда мы вошли в холл, вдвоем, под ручку, лицо месье Жака вытянулось от изумления, что было ожидаемо. Хотелки появлялись в «Отеле…» иногда с мужчинами, а покидали его всегда в одиночестве. Не было случая, чтобы они приходили вдвоем, да еще в таком затрапезном виде. С первых слов он дал мне понять, что крайне недоволен, его голос звучал так же натянуто и резко, как и в тот раз, когда мы с ним поругались.

– В каком номере? – сухо спросила я без церемоний, не обременяя себя объяснениями.

– Вынужден с огорчением отметить, что вы утратили свои хорошие манеры, Эль… Мне жаль.

– Оставьте при себе свои сентенции или кривляйтесь перед теми, кто содержит эти номера. Мне всего лишь нужно там переспать.

Явный намек на подлинное предназначение его заведения вызвал у портье некоторое раздражение. Вот он – такой, месье Жак, настоящий ханжа, строит из себя чистюлю, работая в публичном доме. Можно заниматься черт знает каким извращением под его крышей, главное – не говорить об этом вслух.

Он чопорно выпрямился, поправил ливрею, намереваясь сообщить мне нужную информацию:

– Как скажете. Вас ожидают в номере…

Но я остановила его:

– Нет, подождите! Не говорите ничего! Я хочу, чтобы вы написали это вот здесь.

И я протянула ему визитную карточку, которую достала из сумочки, ту самую, где на обратной стороне было написано адресованное мне предписание, но я, конечно, не стала его показывать.

Моя прихоть его удивила.

– Зачем это?

– Просто так. Ну пожалуйста.

Он, не двигаясь, смотрел на нас своими глазами навыкате. Тогда моя подруга поторопила его:

– Давайте! Вы же слышали, мадемуазель вас об этом вежливо просит.

Жак взял ручку, всегда лежащую у него на столике, изящную перьевую ручку из черного лака, которой он так ловко умел жонглировать, и нацарапал пару слов:

Шевалье д’Эон.

Я с первой буквы узнала этот округлый размашистый почерк.

Четвертый этаж.

Интуиция меня не подвела: это он – автор предписаний, а коридорные «Отеля де Шарм», с Исиамом во главе, его возможные посыльные, доставляющие мне конверты с записочками. Сама гостиница – центр сети, сплетенной Луи, и он не перестанет приглашать меня сюда до тех пор, пока этот этап наших отношений не закончится.

– Большое спасибо, – я улыбнулась ему с благодарностью. – Это все, что мне в данный момент надо знать.

Мы направились к лифту, но я вспомнила кое-что и вновь обернулась к портье:

– Ах да… Вот о чем я хочу вас еще попросить. София будет ждать меня около номера. Не позволяйте никому из ваших служащих выдворять ее из коридора, пока я буду находиться внутри. И сами этого не делайте.

– Как пожелаете, – согласился он, не взглянув на меня.

В этот вечер дежурным у лифта был рыжий парень. Как всегда, смурной и малоразговорчивый, он доставил нас на четвертый этаж, где двери номеров и стены оказались выкрашены в цвет синей южной ночи, и так же, молча, проводил до номера, находившегося по коридору в противоположной от лифта стороне. Как только парень открыл магнитным ключом и распахнул дверь номера, Соня смерила его огненным взглядом так, что и без слов он понял, что от него требуется, и тут же ретировался, оставив нас вдвоем на пороге комнаты.

– Ну как, красавица, справишься?

– Да-да, не волнуйся…

– Если что, кричи, не стесняйся. Договорились?

– О’кей. А где ты будешь?

– Я заметила служебную лестницу недалеко от лифта. Я буду ждать за дверью.

– Отлично!

– Хочешь, позвоню тебе, когда он появится?

Я была уверена в том, что Луи не пропустит этой встречи. Что он придет собственной персоной, что на сей раз не запустит меня в клумбу со стоячими гондонами, не подсунет вместо себя дублера того же или противоположного пола.

– Нет, это ничего не изменит. Я и так знаю, что мне делать, – сказав это, я поглубже запахнула широкий и длинный, ниже колена, плащ, не подходящий для такого теплого времени года, но без подкладки, несмотря на то, что был сшит из тонкой ткани.

Уходя, она обернулась и подмигнула мне, чтобы подбодрить, а потом исчезла в полумраке коридора.

Статья седьмая. ЗАНЯТЬ ТЕРРИТОРИЮ, ОСТАВЛЕННУЮ ВРАГОМ.

Номер, посвященный шевалье д’Эону, оказался оформлен в стиле эпохи Людовика XV и чересчур заставлен мебелью, отчего там было душно и жарко. Единственное, как и в большинстве других номеров «Отеля…», окно было наглухо закрыто.

Пол устилал толстый ковер с восточным орнаментом, стены обтянуты полотном с набивным рисунком, инкрустированное резное дерево служило материалом для тяжелой мебели, из которой туалетный столик с большим зеркалом в крутящейся раме и узорчатое резное изголовье кровати представляли самые значительные элементы интерьера. Узоры деревянного изголовья были покрыты золотом, а вершина оказалась украшена шелковым балдахином голубого цвета, того же оттенка, что и стены на этаже.

Я взмокла в своем плаще из шершавого крепа. Мне казалось, что я сама себя загнала в ловушку, поместив в смирительную рубашку из воздухонепроницаемой материи. Мои щеки, как я могла заметить в отражении некоторых зеркальных поверхностей, горели огнем, свидетельствуя об общем телесном дискомфорте. Я провела рукой по шее и собрала волосы в пучок в надежде, что таким образом избавлю себя от лишнего тепла.

Но я стойко противостояла желанию скинуть с себя одежду. Это было важно. Мне не хотелось раньше времени раскрывать свой тайный замысел. Пришел мой черед преподносить сюрпризы. Я придумала, как нанести упреждающий удар. Небольшой, несильный, только на один шаг впереди. Просто чтобы доказать, что я – не пешка в его изящной руке.

Неожиданный звук открывающейся двери прозвучал для меня сигналом к освобождению. Но теперь я думала не только о том, как поскорее освободиться из чехла, в который добровольно себя заточила. Он вошел и впервые появился передо мной при свете. Долой маски, долой каучуковые комбинезоны, долой приглушенный свет. Он был одет в один из своих суперэлегантных костюмов, пиджак расстегнут, и под ним виден жилет бронзового цвета. Набалдашником трости Луи прикрыл за собой дверь, и я услышала, что ее с той стороны закрыли на щеколду. Это означало, что отныне мы в заложниках друг у друга.

– Добрый вечер, Эль.

Когда я вынашивала свой план, то придумала тысячу способов, как к нему подступиться. Как сказать все, что у меня накопилось в душе. Устроить ему чистилище, чтобы он исцелил свое исступленное либидо и избавился от безумных фантазий. Никакой из них мне не подошел. Так как, увидев его, я потеряла дар речи и способность мыслить ясно. Хорошо, что у меня на всякий случай был заготовлен план Б.

Луи сделал шаг навстречу, рассматривая меня долгим взглядом с ног до головы. Казалось, он не рад меня здесь видеть, скорее, огорчен тем, что я еще раз покорно пришла к нему на свидание. Кончиком трости Луи приподнял подол моего плаща, оголив колено, потом бедро. Он делал это плавно, не торопясь, словно издеваясь, медленно скользя взглядом по телу, по мере того как оно обнажалось под плащом. Я дождалась, пока холодный металлический наконечник не поднимется достаточно высоко между моих ног, потом резко схватила палку и дернула на себя.

Луи инстинктивно ухватился за противоположный конец, но опереться-то ему было не на что, и он упал на колени в направлении кровати.

Я знаю, что пользоваться увечьем противника нечестно.

Сдержав стон, едва не вырвавшийся из груди, он ухватился за деревянную раму кровати, покрытую золотом, потом повернулся ко мне лицом.

Тогда я развязала пояс и распахнула полы широкого плаща: под ним – одетые на голое тело трусы черного цвета модели «боксер», которые он мне отправил в конверте, обнаженные грудь и живот.

Статья восьмая. УСТАНОВИТЬ СВОИ ПРАВИЛА ИГРЫ.

Он выпрямился и, опершись ладонью о кровать, присел на краешек. На его лице я не заметила той высокомерной усмешки, неприятно поразившей меня в день нашей первой встречи. Он также не казался страдающим и раздавленным воспоминаниями о прошлом, каким предстал передо мной во время прогулки в Тюильри и в Мальмезоне. В этой сцене Луи выглядел скорее ошеломленным, чем оскорбленным, скорее восхищенным, чем удивленным. Похоже, он был даже рад происходящему и испытывал облегчение от того, что я взяла наконец инициативу на себя и ему больше не нужно самому определять правила игры.

Я воспользовалась замешательством, чтобы скинуть с себя наконец плащ, медленно скользнувший с тела прямо на ковер, потом сняла туфли.

Я подошла и встала на колени, раздвинув его ноги, быстрым жестом расстегнула ширинку, просунула руку в отверстие брюк, пошарила у него в трусах и достала оттуда член. Он напрягся и выпрямился, как лиана, длина его компенсировала недостаточную толщину. Головка выпятилась из крайней плоти, хотя я не успела даже к ней прикоснуться. Ее очертания, сходясь на конус, были естественным и гармоничным продолжением основания, без какого-либо утолщения в месте перехода. Капелька семенной жидкости выступила уже на самом кончике, готовая пролиться на уздечку, чтобы увлажнить всю слизистую ткань с фиолетовым оттенком.

Я обняла ладонями его ягодицы и держала крепко, чтобы воспрепятствовать обратному движению. Не в силах ни уклониться, ни помешать, он смотрел на меня с изумлением. Тогда я наклонилась, высунула язык и дотронулась до кончика его члена. Как кошка лакает молоко из блюдечка, так и я слизнула капельку густой жидкости. Потом смелее, всем языком я стала облизывать бугорок на верхушке головки и все вокруг, блестящее от слюны, напряженное от вожделения. После этого я внезапно, без предупреждения, засунула весь член целиком себе в рот.

– Нет, не так, не надо, – стонал он, хотя его слова явно противоречили его же фаллосу, расположившемуся со всеми удобствами где-то в глубине моей глотки.

По мере того как у меня во рту скользил его член, движения его таза становились все резче, сильнее и быстрей. Но каждый раз, когда он отодвигался, я, для того чтобы заставить его помучиться и тем самым многократно усилить желание, ненадолго освобождала член, и он повисал в воздухе, обезумев от пустоты вокруг. Эти паузы, вначале короткие, становились все длиннее, чтобы я могла произнести пару слов перед тем, как вновь погрузить в рот ретивый фаллос.

– Что для тебя – запретное?

Движение в рот до самых гланд мне доставляло столько удовольствия, что я и сама удивилась.

– Поиметь жену брата? – я впервые фамильярно назвала его на «ты».

Облизывая разбухшую головку члена, готовую лопнуть и выпустить фонтан спермы прямо в меня, я чувствовала, как в моих гениталиях тоже все томится и истекает соком.

– Обмануть его? Довести ее до оргазма, чтобы отомстить за себя?

Кончиком языка я настойчиво пыталась забраться в отверстие на головке члена, чувствуя, как Луи при этом дернулся от неожиданного проникновения в столь чувствительную зону. Надо было стараться изо всех сил не поддаться искушению засунуть палец себе во влагалище и дотянуться до матки, которая, как я чувствовала, уже полыхала от желания.

– Тебе этого мало?

Движения туда-сюда становятся все быстрее. Я произвожу шум, как будто всасываю в себя воду из чашки. Этому меня научил один из любовников. Как он говорил, такие звуки его возбуждают и доводят до высшей точки блаженства.

– В любом случае, я все рассказала Дэвиду.

Внезапно я толкнула Луи рукой в грудь, и он распластался на постели. Я прекратила сосать и прижала его руки к постели, не дав возможности освободиться.

– Что? – рычал он, как раненый лев.

Я возобновила работу языком с его вышедшим из-под контроля и обезумевшим от восторга фаллосом, подвластным отныне только моим капризам. Потом, широко открыв рот, обхватила его мокрыми слюнявыми губами.

Я погрузила его в себя, чуть не задохнувшись, и у Луи перехватило дыхание, он не мог говорить.

– Но Дэвид любит меня, ты же видишь.

Он бы хотел освободиться, но я чувствовала, как у меня во рту трепещет его плоть, и чтобы пресечь любую попытку вырваться, я лбом надавила ему на низ живота. Именно я была хозяйкой положения на данный момент, и я не собиралась сдавать позиции.

– Он все мне простил.

Очередное погружение мне в рот сопровождалось спазмом, что предвещало скорый конец.

– Перестань! – кричал он. – Перестань, прошу тебя!

И тут последовала сухая пощечина, которой я не ожидала. Мне было не больно, но этого оказалось достаточно, чтобы я перестала сжимать губами его член. Мы оба выпрямились, замерев от неожиданности, ошеломленные таким внезапным и грубым исходом. Он сильно рисковал: я могла бы инстинктивно сжать челюсти и откусить приличный кусок его конца, как раз половину, как обычный бутерброд.

– Ты не понимаешь, – заговорил он, тяжело дыша. Его блестящий и все еще напряженный фаллос торчал из расстегнутой ширинки.

– Чего я не понимаю? Что ты хочешь заставить его расплатиться за смерть Авроры? Что ты воспользовался тем, что я работала на агентство, с помощью которого Дэвид меня нашел, и начал меня шантажировать?

Луи сидел, согнувшись под грузом эмоций, с посеревшим лицом и впалыми щеками, совершенно подавленный, каким я никогда раньше его не видела. И тут на его щеке появилась она, ямочка истины, такая, какой я видела ее в Мальмезоне.

– Все совсем не так, – беззвучно сказал Луи одними губами.

– Тогда что же это? – выкрикнула я. – Что, если не предательство по отношению к Дэвиду?

Ямочка истины, появляющаяся на его щеке, когда он не врет.

– Мы просто осуществили план Дэвида.

– Что-что?

– Таким был его план… – повторил Луи, опустошенно глядя перед собой.

«Он никому не хотел зла», – так его защищала Ребекка. «Он не злоумышлял против Дэвида. Он сделал это ради тебя», – вспомнила я ее слова.

Так ради меня или ради брата? Для кого он старался?

Туман вдруг рассеялся после слов Луи, и я увидела полную картину разрушений. Сплошные руины. Я-то все время считала их соперниками, а они, оказывается, действовали сообща.

– Ты хочешь, чтобы я поверила, что это Дэвид тебя попросил завлечь меня сюда, в номера?

Он только кивнул в знак согласия.

– Все эти конверты, пакеты, предписания? Весь этот спектакль… Он сам так хотел?

– Ну разумеется, – тяжело вздохнул Луи. – По крайней мере, в общих чертах. Он предоставил мне выбрать способ и разработать детали.

У меня подкосились ноги, я искала, за что бы ухватиться, чтобы не упасть, и оперлась на ближайший комод с бесчисленным количеством выдвижных ящичков.

Оказалось, все еще хуже, чем я себе представляла. Меня постепенно развращали и вовлекали в эти распутные игры вовсе не из возвышенных чувств, таких, как горечь утраты любимой или терзания от любви. Два сексуально озабоченных маньяка использовали меня как эротический аксессуар. Два брата просто свихнулись на сексуальной почве и разделяли не только общие увлечения, но и делились своими игрушками.

– Ты только не думай, причина совсем в другом, – поторопился он добавить.

– Неужели? Ты хочешь сказать, что есть благородное оправдание всему этому…

Я обвела рукой комнату, имея в виду не только номера «Отеля де Шарм», но и наши предыдущие встречи. Я вспомнила их все, пока подыскивала подходящее слово, каждая последующая – круче и жестче, чем предыдущая, медленное восхождение к темным, диким, животным склонностям подсознания, расцвет моего эротического эго, жаждущего страсти.

– …этому дерьму!

– Да… – прошептал он, опустив голову, не глядя на меня.

– Ну так давай! Скажи мне!

Он поднял на меня глаза, полные невыразимой печали, и глубоко вздохнул, прежде чем доверить то, что прозвучало как откровение:

– Дэвид не хотел, чтобы ты была на нее похожа.

Аврора. Опять она. Альфа и омега женского естества, по мнению братьев Барле. Эталон на все времена. Затратив почти два десятилетия и приложив колоссальные усилия, чтобы найти меня, они до сих пор постоянно указывали именно на нее.

О, я прекрасно поняла, чего ради. Я давно предполагала, что они решили подправить во мне то, что не нашли или упустили в ней: сексуальность. Я, или любая другая вместо меня, не должна была страдать, мучиться и доставлять им беспокойство и неприятности. Дэвид предполагал создать существо, склонное к получению наслаждения, разбудить его чувственность, возбудить желания, стимулировать эрогенные зоны, сформировать соответствующее сознание с единственной целью: сделать себе машину для удовлетворения плотских удовольствий. Машину для получения оргазма.

– Он хотел, чтобы ты стала…

Луи подыскивал адекватное слово, которое, как и другие, адресованные мне, он легко мог бы составить из букв, начертанных на собственном теле. Неотделимых от его кожи, от его желаний.

– Чтобы я стала кем? Вашей вещью? Так ведь? Той, которую можно унизить в номерах или вытереть об нее ноги в чуланчике?

– Нет. Он хотел, чтобы ты стала… безупречной.

Луи сделал акцент на последнем слове, словно поставил интонационные кавычки, которые запорхали вокруг меня, как бабочки. Вокруг меня, такой несовершенной, недоделанной.

У меня звенело в ушах, как у боксера к концу последнего раунда, но я не стала ждать ни финального гонга, ни очередного удара противника. Я подняла руку к голове и ловким жестом вытащила из пучка волос на затылке заколку. Он даже пикнуть не успел, как я подскочила к нему секунду спустя и приставила острие заколки к горлу, намереваясь пронзить его насквозь. Другой рукой я с неожиданной силой обхватила Луи за шею.

– Есть один пункт, в котором вы не ошиблись, ни ты, ни Дэвид…

– Убери эту штуку, – умолял он.

– Я никогда не буду такой, как Аврора. Я не позволю уничтожить себя, как она. Никому из вас, ни ему, ни тебе.

Я сильнее надавила металлическим острием на кожу, мне хотелось вонзить заколку в горло Луи и оставить его умирать в этом гостиничном номере, среди стилизованного декора, в претендующем на роскошь интерьере. Пусть он станет жертвой собственного сценария, пусть умрет от руки своего главного героя. Я бы с легкостью уступила первому безрассудному импульсу, так неистово мне хотелось покончить со всем раз и навсегда. Это желание овладело мной сильнее, чем самое глубокое плотское вожделение.

– Эль, убери заколку… Немедленно.

Я немного успокоилась, но не убрала железное острие от его горла, пообещав мягким, но уверенным голосом:

– Сейчас уберу. Но сначала я хочу, чтобы ты уяснил, Луи: эти игры со мной – им конец!

– Да, знаю, – жалобно произнес он, совсем не похожий на прежнего чванливого пижона.

– Отныне я предоставлю свою задницу тогда, когда сама захочу, и тому, кому сама пожелаю. Я ее предоставляю, ты понял? Не продаю и не меняю. И никто не посмеет распоряжаться ею вместо меня.

– Эль, послушай…

– Нет! Не хочу, – рявкнула я, решив больше не давать ему слова ни на секунду. – Это ты послушай, что я скажу. Завтра я выйду замуж за Дэвида, не важно, хочешь ты того или нет. Даже если это – его очередная манипуляция, как ты говоришь, или твой заранее продуманный трюк. Мне наплевать. Теперь буду целоваться только с ним, только со своим мужем.

– Прошу тебя, есть еще кое-что.

Я осталась глуха к его просьбе. Уверенная в себе. Сильная. Больше ничего из того, что он мог бы сказать, уже не заставило бы меня потерять почву под ногами.

– Можешь переспать хоть со всеми Ночными Красавицами по очереди, мне по барабану!

Три глухих стука в дверь вывели меня из состояния прострации.

– Эль, подружка, как ты там?

Это Соня волновалась за меня. Должно быть, она услышала шум и крики из номера, когда мы выясняли отношения.

Вместо ответа я отпустила его и бросила заколку на пол. Она, звякнув, упала на паркет. Пока Луи поднимался и застегивал штаны, я схватила с пола свой плащ и туфли и подскочила к двери. Пока еще голая, но уже избавившаяся от чужой кожи, от чуждой мне личины, которую они оба хотели заставить меня носить.

В тот самый момент, когда моя заколка со звоном упала на пол, в особняке Дюшенуа, как эхо, раздался грохот – это гигантские песочные часы рухнули на мраморные плиты в гостиной и разбились. Я обнаружила это только час спустя, когда вернулась. Тысячи мелких сверкающих осколков были рассыпаны по полу. А все из-за моей кошечки и двух мопсов. Они не смогли воспротивиться желанию устроить новую потасовку. Так уж получилось, что единственный смысл их противостояния заключался в том, чтобы уничтожить этот колосс из дерева и стекла.

За несколько часов до этого события приготовления к свадьбе закончились. Но теперь судьба, которая песчинка к песчинке собиралась в нижней чаше песочных часов, превратилась в горку песка, застывшую среди мусора. Я бы вышла замуж за Дэвида Барле. Я бы не избежала своей судьбы, пусть предназначенной другой женщине. Я бы стала его женой, его любовницей и, бог знает, кем еще для него я могла бы стать, если бы он только попросил. Я была бы внимательной к его желаниям, никогда не отказываясь и от своих, не позволяя забыть, но и не поощряя воспоминаний о прошлых страданиях. Однако ни при каком условии я бы не стала Авророй. Ни за что. Я все равно осталась бы самой собой.

37

18 июня 2009 года

Будильник в нашей спальне зазвонил ровно в девять. Словно торопясь начать день пораньше, солнце великодушно согревало комнату теплыми лучами. Информация, полученная Дэвидом от «Weather Channel», оказалась абсолютно верной: день был ясным, на небе – ни облачка. Эта мысль первая посетила меня в день нашей свадьбы, когда я лежала в постели и спросонья потягивалась.

Учитывая обстоятельства, я проснулась непростительно поздно. Я спала крепко, как спящая красавица, так как после возвращения из «Отеля де Шарм» заснула уже глубокой ночью, преисполненная надежды на всепрощающий поцелуй моего принца.

– Доброе утро, моя дорогая мадам женушка! – улыбнулся Дэвид, когда я открыла глаза. Он сидел на краешке кровати в полотняных бежевых штанах и рубашке цвета выгоревшей соломы. Нанятый по случаю свадьбы персонал уже занимался делом, наводняя дом, включая двор и сад, шумом и суетой, эхо которых волнами доносилось и до нашей комнаты.

– Только через три часа, дорогой месье, – шутливо сказала я ему в ответ, указывая на часы. – Не раньше. А пока все еще «мадемуазель твоя невеста».

– Как будет угодно мадам-демуазель. Но месье вынужден напомнить своей будущей жене, что времени у нее осталось не так много и пора готовиться к свадьбе.

Пока он это говорил, я обратила внимание, что шелковый платок у него на запястье изменил цвет. Раньше Дэвид носил перламутровый платок, а теперь поменял его на повязку жемчужного цвета с легким сероватым отливом. При таком освещении и под определенным углом зрения муаровая ткань почти не отличалась от предыдущей версии. Я подумала, что так – даже лучше, такой оттенок лучше подходит к костюму мышиного цвета, который он вскоре должен будет надеть.

– Как? Ты еще не одет? – удивилась я для вида.

– Нет. У нас еще очень много дел, а на улице такая жара, что я могу вспотеть. Не хочу, чтобы под мышками появились потеки. Я решил поберечь костюм до торжества.

Вот так. Мы здесь вдвоем, оба красивые, улыбающиеся, любезные. Я говорила с ним запросто и непринужденно, притворяясь, что беззаботна и весела, а на самом деле думала только об одном: как бы ни словом, ни жестом не выдать того, что мне стало известно о нем. Дэвид – манипулятор и извращенец. Человек несчастный или сошедший с ума – впрочем, разве это не одно и то же? – потративший семнадцать лет жизни, чтобы отыскать такую толстую гусыню, как я, и заманить ее в свои сети. А потом развратить, растлить ум и тело, ради того, чтобы сделать из нее точную копию своих былых мучительных переживаний. Подменить одну женщину другой, но на этот раз вполне соответствующей его ожиданиям, чтобы никакая болезнь или несчастный случай не смогли бы омрачить его драгоценного, оберегаемого от невзгод благополучия.

– Тогда – вперед! Уверена, что у Армана найдется, чем тебя занять.

Я старалась расслабиться, чтобы улыбка не получилась вымученной.

– Да, работы еще хватает, – бросил он, уходя.

Перед тем как надеть торжественный наряд, уже побывав с самого утра в руках парикмахера и визажистки, я накинула на себя домашний простенький халатик и спустилась вниз разведать обстановку. Там все жужжало и суетилось, как в пчелином улье, обстановка накалилась до предела. Казалось, каждый двигался по определенному маршруту вдоль туго натянутой невидимой нити, отправляясь из начального пункта к окончательной точке исполнения своей миссии. Весь корпус нанятых слуг разного предназначения был приставлен к делу: портье у входа и в гардеробе, монтеры и строители, садовники, кухарки, посудомойки, уборщицы, официанты, сомелье, слуги и подсобные рабочие, флористы, прачки, пиротехники, технический персонал на сцене и звукооператоры, а также целая армия слуг, нанятых обслуживать торжественный прием и обеспечивать гостям комфорт и приятное времяпрепровождение, но их функции и название профессии я затрудняюсь определить.

– Доброе утро, Арман, – окликнула я управляющего.

– Доброе утро, Эль! Примите мои самые наилучшие пожелания в связи с таким замечательным днем!

Неуклюжая попытка проявить галантность смутила меня, и я решила скорей сменить тему разговора:

– Чем там занимаются в саду эти рабочие?

Я кивнула в сторону двух далеко не юных дам, одетых в белые хлопковые комбинезоны, с яркими платками на головах. Дамы суетились вокруг столов, предназначенных для гостей. У одной из них в руках был маятник, другая подняла вверх указательный палец, словно определяла направление ветра.

– А… это из фирмы, которая занимается фэн-шуй.

– Фэн-шуй? – удивилась я.

– Я не должен, наверное, говорить об этом. Дэвид хочет сделать вам подарок: чтобы вашей свадьбе сопутствовали самые благоприятные предзнаменования и чтобы привлечь удачу, он специально распорядился пригласить специалистов по организации места проведения мероприятия с помощью энергии фэн-шуй.

Вот вопрос: существует ли специальный эротический фэн-шуй? Можно ли повлиять на характер и качество любовных утех, обустроив место сношения с учетом законов этой нынче модной китайской астрологии? Станет ли мой клитор быстрее реагировать на ласки, если расставить мебель соответствующим образом и выкрасить стены в нужный цвет? Будет ли анус более снисходительным и предрасположенным к тому, чтобы растянуться до нужных размеров для того, кто захочет туда проникнуть? Станет ли пенис моего любовника от этого более или менее твердым?

Мой совет: выбирайте оранжевый, если хотите испытать несколько оргазмов за одну ночь.

(Рукописные заметки от 18/06/2009, написано моей рукой.)

Тут было чему удивляться. Но я распознала в этом творческий подход моего будущего деверя к созданию специальных помещений, обладающих душой и способных хранить воспоминания. Я спрашивала себя, прикладывает ли он для обустройства своего нового места жительства, Особняка Мадемуазель Марс, столько же усилий в этом плане? Что ж, вполне возможно… Вслед за этим предположением сразу возник и другой вопрос: а когда он собирается переехать? Когда этот человек, который столько времени унижал и развращал меня, вселил в мою душу тоску, заставил мучиться и страдать, но и научил ярким чувствам, редким по насыщенности, когда он станет нашим соседом?

Поблагодарив управляющего, я отпустила его заниматься своими делами, а сама продолжила инспекцию. В доме больше не оставалось ни одного уголка, где бы старательная армия слуг не приложила усилий к приготовлению торжества. Я сравнила бы это с каким-нибудь видом спорта типа слалома, наблюдая, как они носятся, лавируя между столами и стульями, между тележками, уставленными блюдами и посудой, и сервировочными столиками с бутылками и бокалами, ловко увертываясь от столкновений друг с другом. Я даже и не пыталась пересчитать неимоверное количество яств, проносимых мимо меня, заботливо завернутых, укутанных, прикрытых до определенного часа. Некоторые прятались под серебряными колпаками, другие были упакованы в алюминиевую фольгу. Я бродила среди гор деликатесов, представляя себя царицей гурманов и чревоугодников, строго охраняющей свои вкусные сокровища, но не позволяющей себе попробовать ни единого кусочка.

С самого утра, как только встала с постели, я не выпускала из рук мобильник, бессмысленный талисман, спрятанный в ладошке. Я все откладывала звонок дежурной сестре в больницу. Когда же наконец я с ней связалась, то получила ответ, выраженный краткими медицинскими терминами, заключающийся в том, что больная вышла из комы, находится в сознании, но по-прежнему очень слаба. Много ли нужно слов, чтобы описать все, что ей осталось в жизни? У медсестры, не склонной к пустой болтовне, вполне хватило нескольких, чтобы кратко изложить главное: мама ничего не говорит, ей даже трудно слушать врача, ее это утомляет, сил у нее почти не осталось. «Мне кажется, она экономит силы для вас», – добавила она в конце, вызвав у меня чувство вины. Возможно, ей с трудом удалось избежать фатального вопроса, который мучил и меня, как бы я ни старалась отогнать его от себя: «Когда вы наконец приедете к ней?»

Когда будет уже поздно? Когда счет пойдет не на дни или часы, а на минуты? Когда она уже не сможет меня узнать?

Прогулка по дому имела целью не только проверить приготовления к торжеству, но и освежиться, прочистить мысли. Я переходила из комнаты в комнату, бродила по двору и саду, мимо снующих повсюду, озабоченных важным делом людей, стараясь, по крайней мере, не мешаться у них под ногами. Так я оказалась под большим навесом на площадке, установка которой завершилась только накануне вечером. Молодой человек в белой рубашке и черном жилете занимался тем, что расставлял перед белыми фарфоровыми тарелками таблички из атласного картона с именами гостей, постоянно сверяясь со схемой, которую он держал в руке. Парень с таким усердием предавался делу, понимая важность данного ему поручения, что я не могла не улыбнуться, глядя, как он старается.

– Здравствуйте. Все идет хорошо?

– Здравствуйте, – он тут же обернулся и поднял на меня удивленный взгляд.

– Я… это у меня сегодня здесь свадьба, – я почувствовала необходимость представиться ему, чтобы доказать законность своего присутствия.

Чтобы привести более веские аргументы, так как мой халатик не мог в полной мере подтвердить мои слова, я вольным жестом указала ему на празднично уложенные в высокой прическе волосы.

Он выпрямился передо мной по стойке «смирно», прервав свое занятие, смутившись, словно допустил непростительную ошибку:

– О, простите, мадам… уф, мадемуазель! Примите мои поздравления.

Я чуть не прыснула со смеху, но лишь позволила себе снисходительно улыбнуться, надеясь, что это его утешит.

– Благодарю. Но я не хочу вам мешать, продолжайте, пожалуйста.

Мой взгляд случайно упал на сложенный пополам прямоугольник атласного картона, который он только что поставил на покрытый белоснежной скатертью стол, откуда исходил дурманящий аромат свежесрезанных цветов. «Люк Доре» – так гласила надпись на картонке. Но вовсе не имя гостя, обозначенное на табличке, привело меня в состояние шока и заставило схватить за руку перепуганного юношу. Я уставилась на табличку, не в силах оторвать взгляд от особенного почерка, которым та была написана. Он точь-в-точь совпадал с тем, которым писались все послания от моего мучителя, хранящиеся в секретном серебряном дневнике «сто-раз-на-дню».

– Простите, – я опять обратилась к юноше. – Вы не знаете случайно, кто подписывал эти визитки?

– Конечно, знаю, мадемуазель. Это месье Арман.

– Вы уверены?

Довольный тем, что может дать разъяснения по важному вопросу, более достойному, на его взгляд, чем план рассаживания гостей, он гордо выпятил грудь, сохраняя, однако, галантность, и с услужливым видом пояснил:

– Я абсолютно в этом уверен, потому что сам видел, как он их подписывал. Только сейчас. Посмотрите сами, на некоторых еще даже чернила не высохли.

Эта мысль привела меня в ужас: Арман, оказывается, давний сообщник Луи. Это он составлял под диктовку своего чокнутого хозяина гадкие записочки, которыми тот меня забрасывал сто раз на дню. Что, интересно, предложил ему Луи в обмен на согласие участвовать в столь грязной и безнравственной афере? Еще одну бутылку? Или обещание хранить в тайне проделки старого управляющего, который до чертиков напивался в семейных подвалах?

А может, он и сам был таким же развратником, как его хозяин? Всегда следует остерегаться подобных, с виду безобидных, старичков. Кто знает, какие желания, припасенные на остаток жизни, трепещут в их поношенных велюровых штанах и скрываются в груди под вязаным шерстяным жилетом.

Я подумала, вдруг Луи тоже, как и я, ведет дневник, посвященный нашим свиданиям? А если он фиксирует где-нибудь свои эмоции, связанные с откровенными моментами наших встреч в «Отеле де Шарм»? Может быть, у него тоже где-то хранится собственный «сто-раз-на-дню», еще круче, чем тот, что есть у меня?

Он же не раз доказывал свою приверженность литературному творчеству. Даже сказал мне как-то, что хотел бы посвятить этому жизнь. Какие слова он мог подобрать, чтобы описать мою страдающую душу, мое истомленное влечением к нему тело, мое истекающее соком влагалище, куда он засовывал всякие предметы вместо того, чтобы проникнуть туда самому?

(Рукописные заметки от 18/06/2009, написано моей рукой.)

Но виновник нигде не попадался. У кого бы я ни спросила, где его искать, все отправляли меня в разные части дома. Он был повсюду и нигде. Впрочем, какая мне разница? Я и так уже многое узнала.

Звонок у входной двери заливался беспрестанно. Это нескончаемым потоком шли поставщики и посыльные, доставляя всякого рода заказы: продукты, цветы, бутылки с выпивкой, посуду, скатерти, пиротехнику, приспособления для звукового оформления и прочее, и прочее.

Вновь пришедший гость оказался совсем из другой оперы. Он очутился передо мной как раз в тот момент, когда я направлялась к себе в спальню, чтобы переодеться.

– А вот и я!

То была Соня в совершенно неприличном платье, которое когда-либо попадалось мне на глаза. Он стояла на пороге, подняв руки вверх триумфальным знаком «V», покачивая бедрами из стороны в сторону, чтобы в лучшем виде продемонстрировать свои соблазнительные формы.

– Да-да, дорогуша, можешь теперь прикусить язык от зависти.

Она оставалась в такой позе в ожидании, что я в самом деле начну прыгать вокруг, выражая свои восторги. Кусочек ткани, из которого оказалось сшито ее платье, едва цеплялся за тело, да к тому же был почти прозрачным, еле-еле скрывающим интимные места и еще более коротким, чем мини, легально продаваемые в магазине. На удивление, а может, отчасти благодаря натуральному цвету экрю, ее платье не казалось столь уж вульгарным.

– Корова! Ты собираешься подыскать себе мужика у меня на свадьбе, что ли?

– Мужика, почему бы и нет? Впрочем, я уже нашла себе кое-что получше!

Бесполезно просить ее уточнять, что она имеет в виду. Я и так видела Соню насквозь со всеми ее причудами. Она, безусловно, считала, что неотразима и такой фасон ей позволит привлекать все подряд мужские взгляды, без разбора. Превосходная ловушка для стада мужиков. Лучше не придумаешь.

Я кивнула, нехотя соглашаясь, сделав вид, что мне нравится.

– Как будто неплохо. Не знаю, как тебе это удалось, но оно просто впивается в кожу. Трудно придумать что-либо более обтягивающее, разве что расплавить его на тебе. Где ты откопала такое чудо?

– Не поверишь! Копаясь в шкафу у Пегги, среди ее шмоток. Ты представляешь, она хотела его выбросить!

– Постой-постой! Но ведь Пегги похожа на сушеную воблу. У нее талия как минимум на два размера меньше, чем у тебя.

– Так вот в этом-то все и дело!

Да, теперь мне стало понятно, откуда такой фасон.

– Думаешь, увидев такой прикид, как у тебя, мужики станут сворачивать шеи? – критически заметила она, покосившись на мой халатик.

– Ну, если ты так считаешь, тогда конечно…

Соня улыбнулась мне ослепительной улыбкой, давая понять, что все наши грустные перипетии предыдущей ночи уже в прошлом, уже забыты.

– Ну ладно, не сердись. Может быть, у тебя есть другое платье? Покажешь?

Я повела ее наверх, но на каждой ступеньке мы ненадолго застревали, так как Соня замирала от восторга, разинув рот, или громко восхищалась роскошью и великолепием интерьера.

– По твоим рассказам об этом особняке я была уверена, что тут – здорово, но и представить себе не могла, что настолько шикарно!

Я пожала плечами, словно извиняясь за роскошь и намекая на то, что я, как и она, здесь в гостях, не более того, и потому не несу ответственности за разгул эстетства в этом доме.

Мне показалось, что Соня по-настоящему чуть не упала в обморок, когда я осторожно разложила на постели чудесное сокровище от Скьяпарелли, достав его из белого пластикового чехла внушительного размера. Выйдя наконец из продолжительного оцепенения, Соня обратилась ко мне с непринужденной просьбой, но по ее интонации можно было догадаться, что за грустным юмором она прячет досаду и зависть:

– Подружка, напомни мне в следующей жизни, чтобы я вышла замуж за миллиардера. Договорились?

– Не волнуйся, напомню, – шутливо пообещала я, улыбнувшись ее фантазиям.

– Давай ты наденешь его прямо сейчас, – настаивала она с видом гурмана, предвкушая удовольствие.

Я смотрела на нее долгим взглядом. Мне вдруг стало весело, как в те студенческие годы, когда мы любили затевать всякие глупости. Я широко улыбнулась, словно предлагая очередную проделку:

– Постой, у меня есть идея.

Я побежала в гардеробную и тут же вернулась, держа в руках нитки, игольник с иголками, ножницы и кучу разноцветных лоскутков.

– Ты что, шутишь? И не вздумай!

Соня сразу догадалась, что за этим последует. Она-то знала, что я люблю рукодельничать и умею шить.

– Вовсе не шучу, – серьезно ответила я, вдевая розовую нитку в игольное ушко.

– Вот дура! Эль, не смей переделывать свадебное платье. С этим не шутят!

– Хм, даже спорить не буду. Я тоже думаю, что это – не шутка.

Она остолбенела, потеряв дар речи от негодования, протянув руку, чтобы остановить меня.

– Ты с ума сошла! Представляешь, сколько может стоить такое платье?

Если честно, я сама не знаю, что на меня нашло в тот момент. Первое, что приходит в голову, самое простое и очень удобное объяснение – мне просто хотелось быть самой собой.

– Да, – согласилась я. – Но в том-то и проблема – я знаю, какова его цена. И я на сто процентов уверена, что не собираюсь платить за него полную стоимость. Ни сегодня, ни потом! Уж лучше я прямо сейчас сделаю эту кучу шелка и кружев более привлекательной. Я добавлю этому платью немного цвета, своего цвета, чтобы не вспоминать о той, которой оно стало погребальным саваном.

Интуиция: наши эротические фантазии похожи на разноцветные лоскутки, которыми я украшаю свое платье. Они приклеены тут и там, на реальном полотне обычных отношений, чтобы обновить цвет, усилить яркость, придать остроту и разогнать монотонность. Благодаря им мы перекраиваем нашу сексуальность.

Примеры: рот, погруженный в мою вульву, торс, прижавшийся к моей пояснице, язык, вылизывающий сверху вниз мои ягодицы, как будто это – мороженое…

(Рукописные заметки от 18/06/2009, написано моей рукой)

Понадобилось несколько искусных взмахов ножницами и иголкой, чтобы платье засверкало всеми красками дикого разноцветья. Лоскутки, нарочно грубоватые и расположенные в хаотическом беспорядке, умышленно заметные настолько, насколько возможно, я прикрепила стежками крест-накрест.

Соня стояла в растерянности, не зная, что предпринять, чтобы помешать мне совершить расправу над сокровищем.

– Ты не боишься, что Дэвид рассердится?

– Боюсь? Нет, – ответила я без тени сомнения. – Я теперь ничего не боюсь.

Я с упоением погрузилась в работу, орудуя ножницами и иголкой, а между делом посвятила ее в почти детективную историю, но на этот раз с полным основанием, обладая вескими доказательствами участия Армана в махинациях братьев Барле. Докопавшись до правды, я теперь могла себе позволить добавить несколько капель фантазии с мятежным оттенком в их безупречный сценарий.

– Теперь я понимаю, откуда Луи так много знал обо мне еще до того, как мы с ним встретились. Все просто: у него были шпионы на месте, как минимум двое.

– А что именно он знал? – заинтересовалась Соня.

– Ты даже не представляешь! Такие вещи если и рассказывают кому-то, то только шепотом и на ушко.

Она была способна услышать и понять многое в плане секса и извращений, но и у нее были ограничения, и даже своя мораль. В отношении неприкосновенности личной жизни, например.

– Думаешь, Дэвид способен рассказать ему о том, какова ты в постели?

– Знала бы ты, что было в некоторых записочках…

Я стала вспоминать о признаниях, которые делала Дэвиду во время близости. Если не он был источником этих сведений, тогда я предпочла бы не знать, как Луи добывал информацию, чтобы сочинять свои гадкие записочки: об исследовании моих собственных интимных мест, о первом сексуальном опыте, о моем специфическом отношении к мужским запахам, об излюбленной позе левретки, о том, что при оргазме я кричу «нет» вместо «да»…

– Дэвид способен, вне всяких сомнений.

– Вот гад! – как-то по-детски, но искренне возмутилась Соня.

Мы обе прыснули со смеху и, стараясь не слишком шуметь, спрятали носы в пышные складки нежного шелка.

Моя работа подходила к концу. Соня не решалась высказать мнение, она знала, что я рассержусь не на шутку, если она опять начнет говорить об этом. Тогда я, как в тот раз, когда Дэвид овладел мной на журнальном столе в гостиной, в тот единственный раз, когда я испытала оргазм благодаря его (и не только) стараниям, надела на себя это воздушное чудо.

– Уау! Просто потрясающе! – воскликнула Соня, рассматривая меня с ног до головы восхищенным взглядом. – Если мой прикид возбуждает желание переспать со мной, то твой – взять тебя в жены!

Меня рассмешило такое сравнение. В это мгновение зазвонил мобильник, который я бросила на кровать, взявшись за работу. Похоже, звонили с городского. Соня обеспокоенно посмотрела на меня, и ее тревога все возрастала по мере того, как в ходе непродолжительного диалога я не произносила никаких других слов, кроме «да… да… да».

– Это из больницы?

– Да, – ответила я шепотом.

– Это…

Конец. Точка. Заключительный аккорд. Финал. Конечная остановка для самого близкого мне человека. Можно выбрать любое слово, чтобы описать мое состояние, но суть от этого не изменится. Она же смогла произнести только одно – мое имя.

Положив трубку, я бросила телефон на кровать, как будто пышная перина могла поглотить его, а вместе с ним и плохие новости.

– Нет, это еще не конец… Но она зовет меня во что бы то ни стало. Я должна ехать.

– Хочешь, я с тобой?

– Нет, нет, оставайся с Арманом. Возможно, ты ему понадобишься, если придется просить гостей обождать.

– О’кей. А в котором часу все собираются?

– К полудню, на аперитив.

Я, не глядя, натянула первые попавшиеся под руку туфли и, ни слова не говоря, побежала к лестнице. Соня кинулась за мной, на ходу спросила:

– Эй! Ты разве не предупредишь Дэвида?

– Скажи ему сама, – бросила я через плечо.

– Но мы с ним даже не знакомы!

Ее беспомощный крик зацепился за шлейф моего платья, но я была уже на улице, бегом спускаясь по Тур-де-Дам к стоянке такси. Каблучки стучали по горячему асфальту, как по натянутому барабану. Каждый стук отзывался во мне глухой волной, и когда она докатывалась до висков, мне казалось, что мой череп вот-вот треснет, как переспелый фрукт.

Ближайшая стоянка находилась около церкви Святой Троицы. Меня дожидался старенький белый «Пежо» с чернокожим водителем. Окна были открыты, и я еще при подходе услышала, как из машины доносятся шум и крики зрителей на соревнованиях «Формулы-1». Так же быстро, как мог бы любой из болидов знаменитой гонки, таксист домчал меня до больницы Макса Фурестье.

В больничных коридорах отделения онкологии можно встретить смерть в разных ее проявлениях: исхудавшие лысые старики, еле бредущие вдоль стеночки, словно им двести лет, больные в пижамах, соединенные с капельницей у кровати, усталые медсестры, несильно отличающиеся от своих полуживых пациентов… Все они были настолько погружены в себя, что никто даже внимания не обратил на мой пышный и неуместный наряд. Мне даже не сделали замечания по поводу того, что я проскочила к маме в палату в час, когда посещения не разрешены.

А я смотрела только на нее, изможденную, маленькую, еще более опутанную трубочками и проводами, чем в прошлый раз. Ее ресницы подрагивали, пусть слабо, но все-таки это давало надежду, что она еще в сознании, что ее мозг продолжает работать. Я пододвинула стул к кровати и склонилась над ней, над ее телом, готовящимся к отбытию в иной мир.

– Мама… мам, это я, Эль.

Ресницы дрогнули еще раз, значит, она меня узнала. Мне не нужен был доктор в данный момент, чтобы получить прогноз ее состояния: и так ясно, что мама пришла в чувство в последний раз перед тем, как уйти со сцены насовсем.

Мы никогда вместе не поедем в Америку, мы не отправимся за океан в поисках невозможного. Все закончится здесь

– Я знаю, что ты меня слышишь, но ты можешь со мной поговорить?

Ее «да» оказалось таким слабым. Можно было подумать, что это журчит питательный раствор в какой-то трубочке, тянущейся к ее телу.

– Наклонись ближе, – выговорила она с трудом одними губами, так как ей не хватало дыхания, чтобы произнести слова вслух.

– Это… Луи…

Она умирала, и последними ее словами стало имя человека, которому я обязана своими страданиями – захватывающими, но и мучительными. Человека, имя которого она никогда не решалась произнести при мне, но с которым поддерживала тайные отношения.

– Что Луи? Что он тебе сделал, мама?

– … Он подарил мне это.

Я заметила на окне два огромных букета, а на столике у кровати – большущую коробку шоколадных конфет. Я поняла, что ее признание касается не только этих гостинцев, она считает, что он – анонимный благодетель, долгое время засыпавший ее подарками.

– Я знаю, но как ты…

Она приложила к моим губам тонкий трясущийся палец, призывая меня к молчанию, как бы давая понять, что мои вопросы – излишни, что она сама готова дать ответов больше, чем я могу себе даже вообразить.

– Он приходил ко мне…

– Когда? Сегодня?

– Нет, каждый раз…

– Луи? Он приезжал к тебе в Нантерр?

Мне никогда даже в голову не приходила подобная мысль. То, что он время от времени разговаривал с ней по телефону, я узнала от Фреда (само по себе и это было неожиданно), но чтобы Луи заходил в гости к Мод Лоран в маленький домик на улице Риго в Нантерре!.. Это оказалось выше моего понимания.

Она кивнула.

– Луи часто заходил к тебе?

И тут произошло удивительное. Мама улыбнулась. По мере того как ее губы расплывались в улыбке, черты исхудавшего лица разглаживались, и она просияла.

Но усилия, затраченные на то, чтобы отвечать на мои вопросы, оказались непомерно велики.

– Почти каждый день. Когда Луи не мог прийти, он звонил.

Ах да! Те самые телефонные звонки, которые засек Фред. Вспоминая о них, мама, похоже, забыла о постоянной боли, терзающей и кусающей ее, как злая собака.

Невозможно отрицать, что, какими бы темными ни были причины, побудившие Луи Барле к таким действиям, они облегчили ее страдания в последние минуты жизни, даже принесли радость, которую я сама оказалась неспособна подарить. Я чувствовала, что это – абсурд, что это – несправедливо, я искусала себе губы, лишь бы не вспылить.

– Мам, я хочу спросить об очень важной вещи: как давно Луи стал к тебе приходить? Ты помнишь?

– Да, конечно… я умираю, но не выжила из ума! – слабо возмутилась она, собрав последние силы. – Это началось месяца три назад. Может, больше…

Значит, действительно еще до моей встречи с Дэвидом, в тот период, который теперь я называла не иначе как «подготовительный этап». Стоило им обнаружить такой редкий экземпляр, как я, и оба брата Барле принялись терпеливо обхаживать мое ближайшее окружение – Мод, Софию, Фреда и других. Таким образом, никто из близких мне людей не стал сопротивляться моему замужеству, и инфернальный дуэт приступил к решающим действиям, чтобы заарканить и меня.

Однако это не объясняло, с какой целью Луи так упорно ездил к маме в гости, почему забрасывал цветами и подарками. Вполне объяснимо, что ей было приятно такое внимание. Но он-то? Какое удовольствие этот холеный денди мог искать в ее обществе? Старенькая бедная провинциалка, мама воплощала все то, от чего он, эстет и вдобавок эротоман, должен был бы бежать как от чумы! Зачем строить из себя соблазнителя в большей мере, чем это необходимо?

– Почему ты мне ничего не говорила?

– Он не хотел. Это был наш маленький секрет. Как и статы.

– Штаты? – я сразу не поняла.

– Да, он должен был поехать со мной, – подтвердила она с гордостью, на которую был способен ее тоненький голосок.

«Мама бредит», – подумала я, решив, что это – побочный эффект от морфия, который в качестве паллиативной меры струился по прозрачным трубочкам и вливался в ее кровоток.

– Ты уверена? – спросила я на всякий случай.

– Загляни в мою сумочку…

Она прикрыла глаза, утомившись от разговора, но слабым жестом указала на маленький столик с другой стороны кровати.

В потертой кожаной сумке было не так уж много вещей, и мне не составило труда обнаружить там сине-бело-красный конверт с овальным прозрачным окошечком в правом нижнем углу. Внутри действительно лежали два билета в Лос-Анджелес, туда и обратно, места в бизнес-классе.

Я вспомнила, как она не хотела, чтобы я летела вместе с ней, и теперь посмотрела на это иначе. Дело не в том, что она не желала меня стеснять и была готова пойти на жертву ради собственного ребенка. Между моим мучителем и моей мамой установились приятельские, близкие отношения, причем настолько, что она сама попалась на эту удочку. Из-за него она пусть ненадолго вернулась в свои двадцать лет и опять угодила в секретный сад, где лишь в нежном возрасте, полном грез и девичьих фантазий, можно позволить себе выращивать цветы. И только за это я была готова все простить Луи.

Мама задышала как-то неровно, я даже испугалась, но она добавила слабым голосом, уже совсем без сил после наших откровений:

– Я думаю, он тебя очень любит, и он тоже…

Я даже не знала, что ответить на это, только спросила:

– Луи сам тебе сказал?

Мама уже ничего не могла мне ответить. Она еле дышала, и даже дыхание давалось ей с трудом. Она только сделала движение головой, и я поняла, что она кивнула.

– Когда?

Вместо слов она глазами указала мне на окно, где стояли цветы. Ответ был очевиден: свежие цветы, нетронутая коробка конфет – все это не могло быть доставлено в палату накануне. Значит, сегодня. Сегодня утром. Может быть, как раз перед тем, как я сама проскользнула в палату.

После этого ее взгляд упал на мое платье. Похоже, она только что заметила, как я одета. Мама долго смотрела на меня, теряя последние силы.

– Ты такая красивая, – прошептала она. – Луи должен быть счастлив…

Я почти не обратила внимания на ошибку в имени. Хотя, возможно, это было не случайно? Может, таким образом мама по-своему хотела укрепить выбор, который, как она чувствовала, постепенно вызревает во мне? И дать мне свое благословение?

Я обняла ее голову и уткнулась носом в шею, от которой остались только кости и посеревшая кожа. Несмотря на стойкий запах лекарств и санитарного мыла, который используют в больницах для ухода за пациентами, я уловила аромат чайной розы, так любимый мамой. Впрочем, возможно, я сама внушила себе это, кто знает? Я так и осталась лежать рядом, прижавшись к тщедушному телу мамы, которая всегда была для меня неиссякаемым источником жизненной силы. Я же так и не смогла облегчить ей страдания. Я, ее родная дочь, так много взяла у нее и так мало сумела дать взамен, даже в последние недели ее жизни слишком занятая построением собственного иллюзорного счастья…

Все это время только Луи был рядом с мамой. Он поддерживал в ней радость жизни, сглаживая ядовитые проявления болезни. Ее губы не так сильно пересыхали, головокружения не казались опасными, с приступами слабости она как будто справлялась.

Он навсегда останется добрым ангелом ее последних дней.

Мама несколько раз моргнула. Как мне показалось, чтобы привлечь мое внимание. Или это было рефлекторное движение, подергивание мускулатуры, предвещающее близкий конец? Тихий щелчок катетера отмерил приличную, как мне показалось, дозу болеутоляющего. На мониторе, фиксирующем работу сердца, все было спокойно. Тем не менее сознание к ней вернулось, я почувствовала. Невозможно сказать заранее, когда это случится снова и сколько еще будет моментов просветления, прежде чем она уйдет навсегда. Я щекой почти касалась ее лица, но мама не смотрела на меня, ее зрачки устремились куда-то в сторону, влево, пока она опять не прикрыла веки.

Я огляделась, словно впервые попала в эту комнату, и проследила, куда могли бы указывать ее глаза. Все вокруг: стены, потолок, жалюзи на окнах – было желтовато-серого цвета, кроме подарков Луи и старенькой шерстяной розовой кофты, которую доктор Пулэн захватил, видимо, на бегу, увозя свою пациентку в больницу на «Скорой помощи».

Напротив кровати в углу стоял шкаф для одежды с приоткрытой дверкой. Я чуть не свалилась со стула, заметив на полке пакет. Серебристый пакет, оставленный самим Луи, в этом не было никаких сомнений, лично для меня.

У меня подкашивались ноги, но я все-таки заставила себя встать, взять пакет с полки и трясущимися руками распечатать его. Там, на дне, лежала карточка на мелованной бумаге, как всегда, с одним-единственным предписанием:

9 – С ЕГО ФАНТАЗИЕЙ ТЫ ВОССОЕДИНИШЬСЯ.

О каких фантазиях речь? А главное, чьи они?

Я положила карточку на желтую простыню, глянцевый блестящий кусочек картона совершенно не вписывался в окружающее пространство. В пакете находился еще один предмет. То был небольшой конверт со старыми фотографиями. То, что я увидела на них, вызвало учащенное сердцебиение и пригвоздило меня к месту на несколько долгих минут. Я внимательно разглядывала старые снимки, не торопясь переходить от одного к другому, стараясь не упустить ни малейшей детали.

На первой фотографии, сделанной у входа в мэрию какого-то города, – может, Динара? – были изображены Дэвид и Аврора, видимо, в день их бракосочетания. Мне показалось, что пелена спала с моих глаз и теперь я наконец прозрела. Очевидное стало явным, туман рассеялся, и с пожелтевшей фотографии вскрывшаяся правда бросилась мне в глаза. Стало ли мне от этого легче? Или я предпочла бы ничего не видеть и не знать?

На разных фотографиях феномен проявлялся по-разному, более или менее ярко, но от этого обнаруженное сходство становилось абсолютно бесспорным, удивительным, потрясающим. Я видела Аврору в многочисленных ракурсах, такой, как она была в жизни: вот она гуляет по берегу моря под руку с Гортензией, вот лежит на песке, на пляже, в купальнике в горошек… И тот факт, каким бы жестким, беспощадным, суровым и неумолимым он ни казался, как скалы, о которые в конечном итоге разбилась ее жизнь, нельзя было не признать: я была ее двойником. Или она – моим. Мы выглядели как сестры-близняшки, родившиеся с интервалом в два десятилетия и попавшие в сети одних и тех же обстоятельств.

Речь не шла об отдаленном сходстве. У нас все совпадало – очертания тела, полная фигура, длинные каштановые волосы, зеленые глаза и веснушки на носу и щеках. Все. По всем пунктам. Вплоть до овала лица, разреза глаз и неприлично пухлых губ. Мы оказались с ней полностью идентичны.

Разве накануне в «Отеле де Шарм» я не обещала Луи, когда угрожала пронзить ему заколкой горло, что «…никогда не буду такой, как Аврора»? Но именно такой я и была с самого начала, когда Дэвид, а может, сам Луи или Ребекка, обнаружили меня в картотеке «Ночных Красавиц»… и в тот момент, да и потом тоже: во время нашей загадочной и якобы случайной встречи на приеме, и позже, ночью, на лодке, когда он делал мне предложение… включая те моменты, когда я чувствовала себя обыкновенным мячом, который отлетает от теннисной ракетки одного брата к другому.

На последних фотографиях Аврора была в коротеньком платье колоколом, с юбочкой чуть выше колен, почти такого же покроя и из такой же ткани с крупными цветами на бело-розовом фоне, что и модель, подобранная мне костюмершей для первой передачи, которую мы готовили на BTV. Неужели Дэвид дал ей указания на этот счет? Или то был мой случайный выбор, основанный на импульсивном решении, подтвердивший совпадение наших вкусов?

Семнадцать лет потрачено на поиски клона. Несомненно, за это время чередой прошли десятки кандидаток, которых Дэвид отклонял одну за другой. Пока я, словно фантом другой женщины, словно отголосок той жизни, которая мне не принадлежала, не возникла на горизонте, и тогда им пришла в голову мысль слепить из меня ее подобие. Но я оказалась такой же несовершенной, как Аврора. Да, она, сумасбродная, хрупкая, фригидная, не была совершенством в том смысле, в каком Дэвид хотел ее видеть. Вот почему к делу подключился Луи, и вот в чем заключалась его миссия: стереть незапятнанный налет святости и чистоты, сделать из меня женщину чувственную, сексуальную, желанную, женщину во всей полноте страстей, способную к оргазму и склонную к эротическим фантазиям. То есть наделить меня теми качествами, которых был лишен оригинал, погрязший в страданиях, неспособный получать удовольствие от жизни, погрузившийся в пучину безумия. Вот на это и было направлено обучение, когда Луи с каждой новой встречей, свидание за свиданием, прилагал усилия, чтобы переделать меня. Ведь он так и сказал однажды в минуту откровенности: «Все, что я хочу от вас… – это пробудить». Он собирался отточить грань чувственности, проявившуюся во мне недостаточно ярко, быть может, и предоставить меня в нетронутом виде своему младшему брату. Вот почему Луи ни разу так и не овладел мной. Вот почему старательно подчеркивал дистанцию между учителем и ученицей.

Самая последняя фотография из конверта шокировала меня не меньше, чем все предыдущие. Она была сделана в галерее Соважа в тот вечер, когда Луи впервые предстал передо мной. Я и не думала, что фотокамера могла поймать тот момент. Мы стоим лицом друг к другу и пристально смотрим глаза в глаза, отрешенные от всего мира, поглощенные невидимым притяжением, установившимся между нами. И хотя это было не лучшее из воспоминаний, связывающих нас обоих, я почувствовала, как оно проникает в меня и, словно живая вода, мало-помалу проявляет забытые воспоминания: Луи ухаживает за моей больной мамой, Луи помогает Софии в тот критический момент, когда ей не на что жить, Луи приходит на выручку Фреду, оказавшемуся без работы, Луи шагами вписывает мое имя в улицы города. Луи, несмотря на трудную миссию, порученную ему Дэвидом, становится ангелом-хранителем и защищает меня в это страшное время. Луи, который делает все, как выразилась Ребекка, только ради меня. Просто для меня. Вопреки своему брату.

– Что с вами, мадемуазель?

Медсестра, увидевшая меня, бредущую как во сне по коридору, заплаканную, в помятом подвенечном платье, лохматую, с пачкой фотографий в руке, застала меня врасплох. Рыдания сотрясали грудь, слезы текли потоком, обильные слезы горя и… облегчения. Перед тем как покинуть палату, я попрощалась с мамой с такой нежностью, на которую только была способна. Я запечатлела долгие-долгие поцелуи у нее на лбу и на обеих щеках. Я больше ничего не могла сделать для нее. И не могла заставить себя быть рядом до самого конца. Я опустила ей веки, еще дрожащие, теплые, закрыла глаза, в которых, я помню, всегда сияло столько света, столько огня, но которые смерть уже успела потушить.

Медсестра не отставала:

– Вам плохо? Принести воды? Хотите присесть? Вы в порядке?

Что я могла ей ответить? Что я нашла любовь и потеряла мать в один и тот же миг? Что должна покинуть ее на смертном одре и тут же устремиться к своему счастью? Что наконец мое лоно заживет в согласии с сердцем? Что наконец-то я смогу целиком отдаться тому, что смутно почувствовала во время наших прогулок, но еще с большей силой ощутила во время свиданий в «Отеле де Шарм»? И чем яснее проступало настоящее лицо Луи, неожиданное, отличное от маски циника, которую он постоянно носил, а близкое к тому, что набросала Ребекка, тем быстрее рассеивались мои сомнения. Могла ли я рассказать медсестре о прошлом? Я предпочла ответить банально, решив выбрать настоящее и будущее.

Я посмотрела на нее, на моих мокрых от слез губах появилась мягкая улыбка:

– Все хорошо, спасибо. Теперь все будет в порядке.

38

На самом деле все было не так однозначно. В данный момент, представляя собой малоприятное зрелище, я брела, пошатываясь, как пьяная, по коридору, пропахшему хлоркой и эфирным спиртом, двигаясь на ощупь, от одной стенки до другой, вся помятая, хоть и в подвенечном платье, лохматая, с мокрым от слез лицом, но в душе я чувствовала себя как металлический шарик в настольной игре, готовая выскочить по щелчку, оттолкнуться от распрямившейся пружины и устремиться к новой жизни… Но я все еще колебалась. Как в переносном, так и в прямом смысле, чуть не падая на серый потертый линолеум, ощущая тяжелый камень на сердце от перенесенных страданий.

Анабель = Аврора. Простое равенство, но мне не удавалось его понять, еще меньше я была готова согласиться с этим.

А вдруг в объяснении, сделанном с помощью фотографий, заключалась очередная хитрость Луи? Вдруг я приступаю к исполнению последней фазы придуманного Дэвидом дьявольского плана, которому его брат следует слово в слово по причинам, мне пока непонятным, – может быть, это чувство вины?

Я же видела на лице Луи признак искренности, причем такой, который он не мог бы контролировать: небольшая ямочка на правой щеке. Я видела ее и вчера ночью, когда выходила из номера, я помню его последние слова перед тем, как мы расстались: «…есть еще кое-что». Что он имел в виду? Что еще хотел мне сказать… или показать? А может, он собирался еще раз меня унизить?

Пассажиры на остановке автобуса № 378 не обратили никакого внимания ни на мой эксцентричный наряд, ни на потрепанный вид, нагруженные сумками с провизией, равно как и своими переживаниями. Подумаешь, что особенного? Новобрачная в свадебном прикиде пользуется общественным транспортом. Наверное, они такое не раз уже видели. Кстати, в этом заключается преимущество рабочих кварталов – здесь каждый пережевывает собственные неприятности и не вмешивается в чужие проблемы. Своего рода уважение к личным несчастьям другого, выражающееся в безразличии.

Наконец автобус прибыл, и компактная группа пассажиров поторопилась к двустворчатой пневматической двери, открывшейся с оглушительным шумом.

Я, стремительно выскочив из дома, ничего не взяла с собой, кроме небольшой косметички с ключами и бумажными салфетками. Салфетки я давно уже все извела, скомкав одну за другой, когда вытирала слезы и растекшийся макияж. Чек за поездку на такси я подписала в счет BTV. Но осознание того, что у меня при себе ни цента, пришло только тогда, когда водитель автобуса, огромный лысый мужик с серьгой в правом ухе, напомнил:

– Ваш проездной мамуазель…

– Ах, да…

Я бессмысленно стала копаться в косметичке, выронила со звоном ключи, наклонилась и принялась шарить по полу, среди ног в туфлях, сандалиях, кроссовках, готовых меня растоптать и прорваться в салон. Неожиданно на мое плечо легла тяжелая рука, и какой-то мужчина помог мне подняться.

– Все нормально, девушка со мной, – сказал он водителю.

Я оглянулась, лицо говорившего было мне незнакомо.

– Ну и прекрасно! Мои поздравления молодоженам, – шутливо сказал водитель автобуса. – Однако это не освобождает вас от уплаты за проезд.

Молодой человек, среднего роста брюнет, одетый просто, но элегантно, порылся в джинсах, достал из кармана монетку в два евро. Мне показалось, что он недоволен насмешливым тоном водителя.

– Этого хватит за двоих? – сухо спросил он, протягивая ему деньги.

– Ваша сдача и билеты, – также сухо ответил водитель.

Мой спаситель их взял, прокомпостировал и потянул меня в салон, где усадил ближе к окошку. Я плюхнулась на сиденье, ни слова не говоря, и уставилась в окно.

Все вошли, и автобус тронулся с места. Я наблюдала за пробегающей мимо бесконечной чередой жалких домишек, ангаров, гаражей, плоских многоэтажек. Даже при свете яркого солнца индустриальная зона, ничейная земля, пересекаемая серпантином транспортных магистралей, втиснутая между большими заселенными кварталами, не вызывала лирического настроения, а производила зловещее впечатление.

– Вы не узнаете меня? – обратился ко мне с застенчивой улыбкой ниспосланный небесами молодой человек.

Я присмотрелась, но его лицо мне ни о чем не говорило, и мне оставалось только лаконично подтвердить:

– Не узнаю… кажется.

– Бертран Пасадье. Мы как-то разговорились с вами в электричке.

Когда это было? Несколько месяцев назад? Как в тумане, у меня в памяти возник тот давний вечер, я что-то вспомнила. Что он мог делать здесь, в этот полуденный час, в четверг, посреди недели? Уже в отпуске или едет по делам? В отгуле за сверхурочные? Может, взял за свой счет, чтобы навестить родственника в больнице? Впрочем, какое мне дело?!

– Возможно, – нехотя согласилась я.

– Нет, точно! Я помню. Должно быть, вы переехали в Париж.

Я не ответила. Зачем ему знать, что от моей жизни остались одни развалины, но у изголовья моей умирающей матери я узнала, что маленький росточек все-таки пробивается к солнцу.

– Да, было такое. – Я не удержалась и вступила в разговор. – Но теперь я возвращаюсь в Нантерр.

– Да что вы говорите? А я подумал… Ваше платье…

Он кинул взгляд, в котором сквозил и вопрос, и одновременно осуждение, на мой поблекший наряд.

– А, это – так, маскарадный костюм.

– Ах вот как? Что ж, это не менее удивительно…

Странный молодой человек. Определенно, до него только что дошло, что я так шучу. До него вообще медленно доходит.

Я пошарила в косметичке в надежде найти там телефон, но вспомнила, что оставила его на супружеском ложе в особняке Дюшенуа, куда не собиралась больше возвращаться. Никогда!

– У вас есть мобильник? – я подняла на своего попутчика помутившийся взгляд.

– Да, конечно.

– Вы можете сделать вместо меня один звонок?

– От вашего имени, вы хотите сказать?

– Да, именно так.

Он вытащил из внутреннего кармана свой смартфон последней модели и услужливо протянул мне.

– Вот, берите! Если желаете, вы можете его взять, и звоните сами, куда хотите.

– Нет… Я не хочу, нет.

У меня вправду не было никакого желания выслушивать наставления Армана, слушать отдаленный шум голосов собравшихся гостей, замерших в нетерпеливом ожидании объяснения происходящего, тем более не хотелось слышать гневные крики Дэвида, который попытается, конечно, вырвать из рук управляющего трубку.

Бертран Пасадье сосредоточенно набирал номер особняка Дюшенуа, который я ему диктовала, потом осторожно занес большой палец над зеленой кнопкой.

– Кого мне позвать? – почему-то шепотом спросил он, прежде чем отважиться на разговор.

– Все равно, кто подойдет… Это люди, у которых я жила в Париже.

– Что им сказать?

– Скажите, что вы звоните от лица Авроры…

Я подумала, что это послание всем будет понятно. Таким образом, Дэвиду станет ясно, что мне все известно. Таким образом, маски падут и все узнают, кого Дэвид хотел видеть в моем лице: он хотел видеть лицо той, что давно умерла, лицо покойной жены, той единственной мадам Дэвид Барле, которая была его женой до конца своей жизни и останется до самой его смерти той, которую он любит по-настоящему.

– Аврора – это ваше имя? – улыбнулся молодой человек, явно пытаясь заигрывать со мной.

– Да, – соврала я. – Скажите, что Аврора хочет, чтобы ее вещи отправили к ней домой в Нантерр… Скажите еще, что она не вернется…

– Вы уверены?

Он помрачнел, оценив наконец драматическую подоплеку ситуации, с которой столкнулся, как ему казалось вначале, по счастливой случайности.

– Да.

– А если там захотят поговорить непосредственно с вами?

– Скажите тогда, что меня уже нет рядом, что вы просто выполняете мое поручение.

Он кивнул в знак согласия, сосредоточенно вздохнул, нажал на зеленую кнопку и слово в слово повторил то, о чем я просила. По громкой связи я догадалась, какая суматоха началась после его звонка, голоса путались, переплетались, возмущались, слов было не разобрать, и я сделала знак, чтобы он повесил трубку. Мне не хотелось вмешиваться в эту истерику.

Автобус мчал по выделенной скоростной полосе, не встречая препятствий, без пробок, без светофоров. Номер 378 уносил меня дальше и дальше. Водитель вымещал на педали акселератора все свои неприятности, накопившиеся за день.

– Там, куда я звонил по вашей просьбе, – нескромно поинтересовался мой сосед высокопарным тоном, – там ваша свадьба? Не так ли?

– Должна была быть. Но теперь для этого нет никаких оснований.

– Вы уверены в том, что говорите?

В очередной раз я не нашлась, что ответить. Я ни в чем больше не уверена. За исключением, пожалуй, инстинкта самосохранения, который уносил меня подальше от улицы Тур-де-Дам.

У меня не было сил представить себе кошмар, возникший после моего бегства. Дэвид, помешавшийся от гнева. Раздосадованный Арман. София, от которой требуют объяснить причину моего исчезновения. Изумленные гости, не верящие, что перед их глазами разыгрывается сценарий, более соответствующий художественному фильму. Некоторые робко выражают сочувствие брошенному жениху, большинство предпочитают вежливо удалиться.

Приглашенные слуги вынуждены упаковывать алкоголь, убирать в холодильники яства, уносить сладости. Цветы, не успев никого порадовать своей красотой, должно быть, постепенно вянут от возмущения в вазах, где застоявшаяся вода начинает гнить. Гости один за другим исчезают, торопясь оставить зону бедствия, скороговоркой выпалив надлежащие слова утешения и предложив помощь, на которую не стоит серьезно рассчитывать, так как многие уверены, что несчастья такого рода заразительны.

Вот мы и приехали на конечную станцию. Добрый самаритянин из общественного транспорта протянул мне свою аккуратненькую визитку, какие обычно заказывают по Интернету, не меньше сотни в заказе, так дешевле обходится:

– Возьмите, вдруг пригодится, если захочется поговорить с кем-нибудь. Не важно, о чем.

Как только он исчез из виду, повернув за угол аптеки, направляясь к вокзалу, я выбросила ее в первую попавшуюся на пути урну. Никто мне больше в жизни не нужен. Ни Бертран Пасадье, ни Фред, ни Дэвид.

Бертран Пасадье, мастурбировал ли он, мечтая обо мне, с тех пор как мы встретились с ним в электричке? Нет, я лучше поставлю вопрос иначе: сколько раз он мастурбировал, думая обо мне, в эти последние месяцы? Мой мысленный образ помогал ему лучше кончить, чем другие образы в его воображении, или те сучки, на которых он, без сомнения, пялился, выискивая их в Интернете?

Всем нам, какими бы разными мы ни были, нужен своего рода детектор, что-то вроде магического эротического кристалла, который мог бы подсказать нам с самого начала отношений, действительно ли тот или та, с которыми мы хотим переспать, по-настоящему нас привлекают. Скольких разочарований удалось бы тогда избежать! Сколько конфликтов, ссор и даже войн можно бы не допустить благодаря такому гаджету! Сколько можно было бы сэкономить энергии и времени, чтобы потратить их на достойные занятия! А вместо этого мы всю жизнь мечемся в поисках более красивого, более сексуального, более привлекательного, чем…

(Рукописные заметки от 19/06/2009, написано моей рукой.)

Возвращение в молчаливый и опустевший дом вызвало у меня сложные чувства. Понятно, что теперь я буду здесь жить одна. И хотя я тут выросла, я чувствовала себя чужой среди маминых старых вещей, среди ее любимых безделушек, собирающих пыль на комоде. В комнатах еще присутствовал запах гари. Никто не позаботился проветрить помещение после того, как маму срочно увезли в больницу.

В гостиной, на серванте, рядом с мемориалом, где каждая вещица, каждое фото было посвящено моей персоне, я заметила приметы подарков от Луи. Все коробочки, ленточки или обертки оказались аккуратно сложены и благоговейно сохранены маминой рукой, даже если от содержимого уже ничего не осталось. Овсяное печенье, миндальные палочки, марципан, мармелад… Я провела ревизию сладостей, кое-что попробовала на зуб, но без всякого аппетита. Я не могла решиться на генеральную уборку, которая, однако, была неизбежна со временем. Придется запихнуть следы маминой долгой жизни в черные пластиковые пакеты, которых понадобится не меньше дюжины, и выставить их на улицу в день, когда приезжает мусорщик.

Я поднялась к себе в комнату. Не помню даже, когда я заходила сюда в последний раз. Меня поразило огромное количество смятой серебряной бумаги в корзине для мусора и даже на полу. Лучи полуденного солнца отражались в ее многочисленных гранях, и от них разбегались по всей комнате, как будто с потолка упал зеркальный шар, которые вешают на дискотеках под светомузыку. В другие времена мама быстренько собрала бы этот хлам и навела порядок, раньше она так делала несколько раз в неделю. Но последние месяцы она редко сюда поднималась, у нее хватало сил только на минимум жизнеобеспечения на нижнем этаже.

Внизу зазвонил телефон. Его назойливое дребезжание оторвало меня от тягостных мыслей. Я не знала, подходить или нет. После трех звонков аппарат замолчал, но почти сразу затрезвонил опять. Потом такая же серия: три звонка, перерыв и еще три звонка. Затем снова, и я поняла, что это – Соня. У нас с ней была договоренность, что в случае срочной необходимости мы прибегаем к такому коду.

– Соня?

– Да, это я. Слушай внимательно, у меня мало времени.

– Ты все еще там?

– Да. Я выскочила на улицу на пару минут, но Дэвид меня не отпускает.

– Слушай, мне очень жаль…

– Не извиняйся, я все понимаю. Он просто псих! После того как Арман поговорил с твоим приятелем, Дэвид затерроризировал всех. Сперва он взялся за слуг и вышвырнул за дверь тех, кто пытался ему помешать перевернуть столы…

Я даже не думала, что он может так взбеситься.

– Согласись, у него есть основания, чтобы так переживать, – напомнила я.

– Я потому и звоню: Дэвид знает, что ты дома, в Нантерре. Он собирается поехать за тобой.

Я могла бы забаррикадироваться, как в тот раз, когда мы с мамой держали оборону против Фреда, который однажды явился в пьяном виде качать права. Но у Дэвида, я была в этом уверена, имеются на вооружении другие способы укрощения непокорных. Он не станет в ярости ломиться в дверь и стучать в окна. Среди его знакомых наверняка есть высокопоставленные чиновники из министерства внутренних дел и полиции.

– Спасибо, Сонечка.

– Не за что. В любом случае делай оттуда ноги, да поскорее.

Она была права: я должна бежать, и чем скорее, тем лучше. Не дожидаясь, пока начнется противостояние, которое ничем хорошим не кончится. Зачем мне это? Я и так уже знаю всю правду. Она живет со мной, она написана на моем лице. Каждая черточка, каждая веснушка возвращают меня в его прошлое. В их прошлое.

– А кстати, Луи там?

– Луи-крыс? Нет, таких я здесь не видела.

При других обстоятельствах я бы рассмеялась, услышав смешную детскую дразнилку от подруги, помешанной на сексе, но сейчас ограничилась тем, что приняла к сведению то, что она мне сказала. Луи не случайно отсутствовал, он не мог проспать мероприятие. Он, скорее всего, не рассчитывал на то, что я найду его послание до того, как мы с Дэвидом распишемся. Луи понимал, какая волна негодования поднимется в моей душе, когда я пойму замысел Дэвида. Слова предписания, или, точнее, предсказания, «С его фантазией ты воссоединишься» яснее ясного объясняли суть коварного плана младшего брата и подтверждались приложенными фотографиями.

Перепрыгивая через ступеньки, я ринулась наверх, как только повесила трубку. В комнате из корзины для мусора отраженными солнечными лучами мне подмигивали скомканные серебряные комочки. Несмотря на иллюзии, порожденные их лучистым сиянием, они мне были роднее и милее, чем дорогие подарки и изысканные знаки внимания, полученные от Дэвида. Они, пока еще оставаясь для меня загадкой, открыли то, что было спрятано глубоко во мне: неизведанные ранее чувства, неожиданные ощущения.

Сколько раз Луи повторял это: непристойные игры, изобретенные им для меня, не имели другой цели, кроме как пробудить во мне чувства. Их не мог придумать его изворотливый бизнесмен, его младший брат, только Луи, утонченный эстет и литератор, вдохновленный любовью ко мне, был их автором.

А если мне сделать так же? И что нужно для этого?

Я вынула из корзины первый попавшийся смятый комок серебристой бумаги и развернула. Оказалось, что внутри него есть второй: один завернут в другой – это как раз то, что мне надо. С его помощью я закончу эпопею, начавшуюся десять дней назад. На самом дне корзины я обнаружила картонную коробку, которая и была когда-то завернута в эту бумагу.

Я поняла, что делать, прежде чем покинуть дом. Я твердо знала, кому адресую свое послание и каково будет его содержание. К счастью, в аптечном ящичке в ванной лежало несколько презервативов, оставшихся еще со времен Фреда. Я схватила один и положила в картонную коробку. За неимением глянцевой картонки я нацарапала предписание на обыкновенном розовом стикере:

10 – СВОЕМУ ГОСПОДИНУ Я ПОКОРЮСЬ.

Не правда ли, можно быть точно уверенным, что предписание будет исполнено, если его формулирует тот, кому оно предназначено? Тот исполнит распоряжение, кто сам себе приказывает, кто сам себе пишет, пусть даже если это – акт о капитуляции… Мне понравилась идея использовать те же приемы, что и Луи. Я украла у него риторику, пусть даже пришлось немного перефразировать.

А вот намерение я сочинила сама.

Да, я хочу покориться. Хочу открыться тебе, хочу наслаждаться только тобой. Хочу придумать себе новые части тела, новые дырочки, новые органы, чтобы отдаться тебе целиком, принять тебя в себе. Хочу изменить мой код ДНК, чтобы предложить тебе абсолютно новое тело, каким еще не обладал ни один мужчина. Я даже хочу изменить саму концепцию покорности мужчине, господину. Я хочу сочетать в себе тысячи женщин и стать такой, которая заменит тебе их всех, той, которая разбудит в тебе зверя, как и той, которая приласкает агнца, тогда оба они наконец заживут в тебе мирно.

(Рукописные заметки от 19/06/2009, написано моей рукой)

Я быстро все сложила в коробку. Осталось только написать адрес и имя, кому предназначена посылка. Я нашла чистую бумажку, приклеила ее скотчем на коробку и написала:

ЛУИ БАРЛЕ

Я колебалась по поводу адреса. Но раз уж Луи решил остаться в тени, решение напрашивалось само собой:

Париж, 75016,

проспект Жоржа Манделя, дом 118.

У меня дрожала рука. Буквы получились неровными. Впрочем, разобрать можно, решила я, если попадет в хорошие руки. Я представила себе эти руки, тонкие, изящные. Они разрывают упаковку, достают предписание. Конечно, после этого он мигом примчится ко мне, освобожденный от данного младшему брату слова, свободный от прошлых обязательств, вернувшийся в настоящее.

Я умышленно не указала место и время нашей встречи. Я не собиралась менять установленный им порядок. В десять часов вечера. Где – он знает.

Что касается номера, то ему не понадобятся ни глаза, ни сообразительность, чтобы догадаться. Только воспоминания. И еще его нос. Я взяла на туалетном столике у мамы флакон с розовой водой и обильно смочила конверт и картонную коробку. Розы – как во дворце Мальмезон. Розы – как у Жозефины. Розы – как запах женщины, которой никто не нужен, кроме ее возлюбленного, ее императора.

Время шло. Опасность приближалась. А я никак не могла закончить письменную работу. Я вырвала из своего дневника чистую страницу и набросала несколько строк, в один присест и без помарок:

Дэвид!

Люди редко пытаются разобраться в том, что их заставляет выбрать мужчину или женщину, чтобы дальше вместе идти по жизни.

Боюсь, что в твоем случае по отношению ко мне ты как раз сумел это сделать.

Но я не хочу становиться другой, которую ты безумно любил, пусть даже избавленной от ее «недостатков». Тот, кто звонил от моего имени Арману, назвал меня Авророй, однако это – не так. Меня зовут Анабель, или Эль. Я ни в коем случае не она. Наши оболочки, может быть, и похожи, но души у нас совершенно разные. Я хочу жить, хочу наслаждаться каждым мгновением.

Я тебя оставляю. Можешь и дальше повсюду искать ее душу, но учти, что моя тебе больше не принадлежит.

Прошу заранее прощения, если мой будущий выбор тебя огорчит. Давай считать, что мы квиты.

Целую тебя.

Эль.

Я положила свое послание в продолговатый конверт. Из-под платья, где я прятала на ноге, под чулком, пачку фотографий, я достала одну, с Авророй, и присоединила ее к письму. Запечатав, я оставила его в гостиной на столе, покрытом скатертью, уверенная, что так или иначе оно обязательно попадет Дэвиду в руки.

На круглом диске старого телефонного аппарата в прихожей я набрала номер почтовой службы доставки, аффилированной с группой Барле, который я, к счастью, помнила наизусть.

– Добрый день. Это – Анабель Лоран, из BTV.

– Добрый день. Скажите мне, пожалуйста, ваш клиентский код.

– Конечно. 1806.

Мне легко было запомнить. Этот код соответствовал дате моего рождения – восемнадцатое июня. Как и сегодня. День, который перевернет мою жизнь.

– Все правильно, мадемуазель. Чем могу быть полезна?

– Мне нужно, чтобы вы забрали посылку из дома 29 по улице Риго в Нантерре.

– Куда доставить?

– Париж, шестнадцатый округ, проспект Жоржа Манделя, дом 118.

– Я записала. Посылка срочная?

– Очень срочная, – ответила я, сделав упор на первом слове.

– Заказ принят. До сви…

– Постойте! Можно ли попросить вас исправить? Посылку необходимо забрать из дома номер 27 по улице Риго.

– Нет проблем. У кого надо забрать посылку?

– У мадам Чаппиус. Лоры Чаппиус.

– Я исправила на Нантерр, улица Риго, у Лоры Чаппиус. Правильно?

– Да, все верно. Спасибо.

Мадам Чаппиус никогда ничему не удивлялась. Она не обратила внимания на мое подвенечное платье со шлейфом, не заметила растекшийся серыми дорожками по щекам макияж, она не задавала вопросов по поводу моей свадьбы, хотя, судя по времени, та как раз должна была быть в полном разгаре. Мадам Чаппиус также не удивила просьба, с которой я к ней обратилась. Она только очень расстроилась, когда я рассказала, что случилось с мамой. Возможно, эта новость объяснила старой женщине все остальное, в том числе и мое появление на пороге ее дома. Лора Чаппиус любила свою соседку. Как подругу, может быть даже, как сестру. Я в этом убедилась, когда увидела, что две большущие слезы катятся по ее щекам, прокладывая себе дорожки сквозь пудру и мейк-ап. После нескольких десятилетий суровой дружбы и частых, но бессмысленных пререканий она смогла наконец позволить себе без стеснения выразить чувства, сбросив маску сварливой старухи.

Мадам Чаппиус заверила меня, что позаботится о посылке, и закрыла дверь, больше не сказав ни слова.

Не желая того, я подтолкнула и ее тоже к могиле.

Так, на свой лад, я выходила из образа, в который Дэвид хотел меня запереть навсегда.

39

Меня зовут Анабель Каролин Лоран.

Но все называют меня Эль. По крайней мере, близкие.

Я родилась 18 июня 1986 года, ровно в 22 часа.

Именно в этот час, минута в минуту, даже точно в ту секунду, когда мне исполнилось двадцать три, я вошла в номер Жозефины де Богарне «Отеля де Шарм». Вошла, чтобы расстаться с затянувшейся юностью. Вошла, чтобы выйти из образа, который мне не подходил и который зарождающаяся любовь мало-помалу вытесняла. Чтобы скинуть с себя неясные очертания пухленькой молодой девушки и стать полноценной женщиной с совершенными формами, которую Луи увидел во мне. Он своими изящными пальцами и опытным взглядом сумел довести до совершенства то, что мне досталось от природы.

Так я вылупилась из старой оболочки, теперь уже ненужной.

Так родилась моя сексапильность.

Сбежав из Нантерра, весь остаток дня, ступая голыми ногами по согретому солнечными лучами асфальту, я брожу по Парижу, одна, в подвенечном платье, расцвеченном лоскутами, с туфельками под мышкой. Лето пришло в столицу несколько дней назад. Лето пришло – и террасы кафе переполнены, девушки надели мини и обнажили плечики, короткие кофточки не прикрывают животик, из-под юбочек видны изящные ножки. По улицам праздно шатаются молодые парни. Наверное, они проводят зиму в спячке и расцветают только с первыми лучами солнца. Если мне хочется, я позволяю им заигрывать со мной, говорить комплименты. Именно так проявляется блаженное состояние, зародившееся во мне не так давно. Я чувствую, как эхо их комплиментов постепенно раздувает чувственный огонь, просыпающийся в моем чреве. Скоро он вспыхнет, я позволю ему прорваться наружу. Скоро. Сегодня вечером.

– Эй, мадемуазель! Выходи за меня!

– Извини, дружок! Но сегодня не могу! – мне от души весело.

– Да ладно! Не упрямься! Ты – клевая, платье у тебя есть, у тебя все есть! Я буду классным мужем! Мы состряпаем с тобой кучу детишек.

Шутник изображает, как он собирается это делать, согнув ноги в коленях и раскачивая задницей вперед-назад все быстрей, да еще гримасничает, закусывая нижнюю губу перед решающим штурмом.

Хорошо, что здесь, по крайней мере, к моему наряду никто не остается равнодушным. Не только мужики оборачиваются мне вслед. Для девчонок я – сказочная принцесса. Для подростков, любителей тяжелого рока, – невеста-альтернативщица. Для всех остальных – эксцентричная девица, то ли чокнутая, то ли наркоманка, может, даже опасная, от таких лучше держаться подальше. Некоторые доходят до того, что, увидев меня издалека, перебегают на другую сторону дороги.

Но мне глубоко плевать! В гробу я видела их осуждающие взгляды. Пусть я устала как собака, на мне живого места нет, но мне хорошо. Мои ножки, изнуренные долгой ходьбой, словно летели над блестящими от жары плитами дорожного покрытия, непринужденно ступая по ним как по воздушной подушке. Меня не пугали больше никакие препятствия, никакие встречи на пути, потому что я точно знала, куда и к кому иду. К какому счастью без границ и условий. Конечно, время от времени я мыслями возвращалась к маме, но я знала, что она бы не обиделась, она бы запретила мне оплакивать ее судьбу и печалиться по поводу ее неотвратимого ухода, а, напротив, подбодрила бы меня и отправила навстречу ниспосланной мне счастливой удаче.

Там, дома, на кухне, под старой кофемолкой, я обнаружила несколько купюр в десять евро. Как она говорила, «на черный день». Так что была возможность перекусить и даже позволить себе холодный пенный «Монако».

Поэтому я зашла в ближайшее бистро, простенькое, без изысков, где очень кстати позади стойки, у кассы, висел на стене старенький телефонный аппарат. Хозяйка заведения, рыжая толстушка лет пятидесяти, сочувственно мне улыбнулась и протянула трубку со словами:

– Держи, красавица! У тебя пять минут, чтобы сказать ему «нет».

– Не слушай ее! – вмешался в разговор старый пьянчужка, сидящий, наверно, с утра со своим стаканом на другом конце начищенной до блеска барной стойки. – Я бы на твоем месте сказал «да», – а потом, обращаясь к хозяйке, добавил: – Посмотри на эту цыпочку, Симона, она мне напоминает мою Веро…

– Твоя Веро уж точно сказала тебе «нет», как я посмотрю. Послушай, оставь девушку в покое!

Я позвонила в больницу. Дежурная сестра из справочной сказала, что состояние мамы критическое, но стабильное. Каждая минута может стать последней, но никто не знает, когда это произойдет. Я дала сестре номер мобильного Софии и попросила предупредить ее в случае, если будет острая необходимость. По крайней мере, до завтрашнего дня. А после… Бог знает, где я окажусь и буду ли доступна по телефону.

Решив эту проблему, я продолжила прогулку по центру Парижа, бродя без особой цели, беспечная, отрешенная, испытывающая блаженное состояние от ласковых лучей солнца и свежего ветерка. В голове было пусто и легко, а в груди томились желания, раздирая ее во все стороны.

Около Лувра, в Лавке Антикваров, я встала как вкопанная, разинув рот, перед витриной, где выставлялись старинные трости. Прощайте, винтажные часики! Теперь я повернута в другую сторону, меня очень интересуют элегантные трости, чьи набалдашники тонкой работы из слоновой кости, покрытые позолотой, серебряные и всякие такие, изысканные и замысловатые, могут рассказать о себе столько интересных историй.

Как-то случайно ноги привели меня на улицу Шемэн-Вер. Я догадалась, куда попала, только заметив выстроившиеся в ряд лавки с тряпьем и готовящиеся на улице кебабы и шашлыки. Потом уже я заметила вывеску и бордовую витрину. Звон входного колокольчика оповестил присутствующих о моем появлении, и тут же два десятка мужских глаз как по команде устремилось в мою сторону, с любопытством рассматривая мой импозантный силуэт в помятом шелковом наряде, украшенном разноцветными ленточками. Мне показалось, что двух-трех из мужчин я здесь уже видела в свой прошлый визит.

Я миновала витрину с журналами «Pink Pussy», даже не глядя на обложки, и направилась к стеллажу с художественными произведениями. Меня интересовала книга «Тайные женщины» Ании Оз, которую я начала читать дома. Мне осталось прочитать страниц пятьдесят, и это стоило того, чтобы купить еще один экземпляр.

С книгой под мышкой, расставшись почти со всеми евро, я шла по улице с односторонним движением мимо кладбища Пер-Лашез. Я отыскала подходящую лавочку на бульваре Менилмонтан и расположилась там, в тени под густой листвой. Шум и гам оживленных в этот час улиц, клаксоны, прохожие, обычная суета мне не мешали, и я погрузилась в чтение.

Поначалу финал меня озадачил. Главный герой, отправившийся на поиски пропавшей жены в лабиринты подземного города, в конце концов смирился со своим новым положением и согласился стать эротическим рабом в услужении у этих дам. Став собственностью Сиприи и Софии, он подключился к проекту создания нового сообщества амазонок.

Я не могла не провести параллель со своим нынешним состоянием. Я тоже стояла на пороге пересмотра ценностей, и подталкивало меня к этому исключительно мое не знающее границ стремление к новым открытиям. Но мной, как и героем романа, управляла не одна лишь жажда сладострастия и чувственных наслаждений. Моя готовность отдаться Луи объяснялась не только капитуляцией перед собственной чрезмерной чувственностью, постоянно им подогреваемой. Ни даже доведенным до крайности пылким чувством, которое я с некоторых пор стала к нему испытывать. Я находилась в самом расцвете женского начала, в высшей точке зрелости своего существа. Так бывает, когда очищаешь от кожицы спелый фрукт: любой контакт с моим телом обнажал очередной внутренний слой, и так каждый раз, до тех пор, пока не вскрылась моя дрожащая, истекающая соком, спелая плоть. И любящая. До тех пор, пока не оголились все мои чувства и не начали трепетать открыто и в полную силу.

Теплые, ласковые лучи солнца, в конце концов, примирили меня с этой мыслью. Я задрала длинный подол своего платья повыше, обнажив бедра, запрокинула голову, закрыла глаза и позволила солнечному теплу проникнуть в каждую пору кожи, чувствуя, как с каждой минутой ее восприимчивость становится все острее. Несколько полуденных часов пролетели как одно мгновение под шорох листвы и отдаленный шум голосов нечастых прохожих. Я мысленно вспоминала ночи, проведенные в «Отеле де Шарм». Как будто я посещала поочередно все его номера, один за другим, и каждый вызывал новые чувства, до сих пор неизведанные, возбуждал новые желания. За каждой дверью этого Алфавитного Города меня ожидало письмо, оставленное человеком, на чьем теле изображены все буквы латинского алфавита. Я подумала, может ли так быть устроено, что в гостинице ровно двадцать шесть номеров, по числу букв в алфавите? Мне понравилась эта мысль, и я, расслабившись от вынужденного безделья, стала обдумывать и другие идеи, не менее экстравагантные и забавные.

Я вообразила себе также, как курьер доставляет мою посылку, завернутую в серебристую бумагу, по адресу, на проспект Манделя. Луи открывает дверь, с удивлением берет посылку из рук человека в униформе и кепке. Расписавшись, торопливо срывает обертку и достает из коробки ее содержимое. На худом, обтянутом смуглой кожей прекрасном лице расплывается широкая улыбка.

Ближе к вечеру я села в метро, чтобы отправиться поближе к месту нашего свидания, и вышла на станции «Нотр-Дам-де-Лорета». Я бы легко могла миновать улицу Лярошфуко, чтобы дойти до площади Пигаль, выбрав обходной маршрут, но любопытство оказалось сильнее, и я свернула налево, на улицу Сен-Лазар, очутившись в самом начале улицы Тур-де-Дам, в непосредственной близости от особняка Дюшенуа. Отсюда я могла убедиться в том, что паника, ставшая следствием моего исчезновения, уже спала, все гости разъехались, высказав свои соболезнования и слова поддержки.

Я заметила у открытых ворот два забронированных в транспортной фирме грузовичка с настежь открытыми багажниками. В один сгружали еду, к которой никто так и не притронулся, в другой – арматурные трубы и детали демонтированной сцены, где должна была петь Мадонна. Ее концерт обещал стать гвоздем вечеринки по случаю моего бракосочетания. Интересно, она тоже осталась с носом из-за моего бегства из-под венца или певицу предупредили заранее и она не приехала? Пока я размышляла на эту тему, какая-то фигура отделилась от калитки и быстрым шагом направилась в мою сторону, спотыкаясь о выступающие камни брусчатки.

– Эль!

Я побежала в противоположном направлении, а за мной, задыхаясь, припустился Арман, уже переодевшийся в повседневные велюровые штаны и вязаную кофту.

– Эль! Вернитесь!

Длинная шелковая юбка путалась между ног, хотя я приподняла ее выше щиколоток, но благодаря тому, что улица шла под уклон, мне удалось оторваться от преследования. На углу улицы Омаль стало ясно, что ему меня не догнать. Я обернулась через плечо и убедилась в том, что старик ковыляет обратно к дому, видимо, намереваясь предупредить хозяина о моем внезапном появлении.

Конечно, я поступила глупо, отправившись на разведку, но мне это было действительно очень нужно. Скинув старую кожу, нельзя уходить, не убедившись в том, что она сгорела дотла. Мне необходимо было увидеть в последний раз, от чего я отказываюсь, чтобы в полной мере оценить то, что я собиралась приобрести взамен.

Сначала я решила позвонить Соне и обсудить с ней происходящее, но вскоре передумала. Что бы она мне такого сказала, о чем я сама не могла догадаться? Для меня все уже позади, и ее рассказ о том, как Дэвид вымещает свой гнев на окружающих, ничего бы уже не изменил. Какой смысл пережевывать прошлое, если уже ничего нельзя переделать? Мне гораздо приятнее в эту минуту холить и лелеять маленький комочек настоящего, позволить ему, сладенькому и нежному, расти и развиваться, раскрываясь новыми гранями, вселяя надежду на неизбежные новые ощущения.

Поэтому нетерпение все сильнее проникало в мое сознание. Чем ближе был назначенный час, тем меньше я владела собой, я даже не могла заставить себя присесть где-нибудь отдохнуть и перекусить. Я, стоя, с такой жадностью поглощала лаваш с мясом и овощами, купленный у вьетнамского повара прямо на улице недалеко от отеля, как будто от него зависело мое выживание.

Последний час, когда магазинчики один за другим уже стали закрываться на ночь, я провела, бродя по окрестным улочкам, неосознанно повторяя маршрут нашей прогулки по кварталу Новых Афин, замечая, что темнеет и день близится к концу. С каждым новым туром я с удивлением чувствовала, что тоже становлюсь афинянкой, растворяясь в поэтической атмосфере этого места. Конечно, еще не настолько искусной, как Луи, чтобы прочитывать каждую обращенную ко мне архитектурную деталь и знать историю каждого камня, но уже более восприимчивой к его аристократическому духу. Квартал все глубже проникал в меня, как и мое имя, уже вписанное в его историю.

С связи с этим я не стала жалеть о книге «Тайные женщины», забытой на скамейке на бульваре Менилмонтан. Скоро кто-то другой или другая обнаружат ее и погрузятся в чтение, открыв для себя мир удивительного подземного города, где властвуют женщины. Кто-то выберет для себя роль повелительницы, а другой примет роль игрушки в ее руках. Какая разница: будущее само подскажет, как станут развиваться события.

Двадцать два часа и одна минута: 22 + 1 = 23. Мне исполнилось двадцать три.

Я открываю позолоченную дверь в номер Жозефины. Месье Жак, протягивая мне ключ, ничего не потребовал взамен и не сделал никаких замечаний. Казалось, он испытал чувство облегчения, увидев меня. Я ведь стала частью этого дома. Как Мари, Маргарита, Каролин, Эстер, Лола и все другие. Я теперь одна из них.

В номере ничего не изменилось с тех пор, как две недели тому назад я была здесь с моим атлетически сложенным клиентом. Но раньше я бывала тут только глубокой ночью и впервые попала сюда, когда через окно просачивается солнечный свет. Светило закатилось не более трех минут назад, но его прощальные лучи продолжают струиться на здание, проникая в комнату, отражаясь на позолоте лепнины и декора, отчего она вспыхивает оранжевыми искрами.

Луи стоит посередине комнаты

Обнаженный. Стройный. Хрупкий.

Он ждет меня.

Он тоже обретает новые очертания в лучах заходящего солнца. Он тоже в первый раз готов быть таким, каков есть, без хитростей и прикрас. С ним даже нет его постоянной трости. Только он сам, в чистом виде, готовый погрузиться в новую историю. Он сам и его манера открыться так незатейливо проста и так неожиданно уязвима, как белая страница нового дневника, который мы напишем с ним вместе. Если не брать в расчет мое приглашение, никто из нас отныне не будет командовать другим. Мы останемся, как и в этот момент, в положении друг напротив друга, равноправные, открытые, склонные к тому, чтобы наслаждаться каждым мгновением познания друг друга, чтобы дать возможность созреть внутри чувству, которое должно скоро вспыхнуть. Не надо ничего планировать, предвосхищать, опережать события.

Он смотрит на меня, не отрывая глаз. Потом прикладывает палец к губам, предупреждая о том, что любое слово в эту ночь будет лишним. Я подхожу и останавливаюсь в нескольких шагах от него и любуюсь. Сначала я хочу насладиться великолепным спектаклем. Я хочу слиться с его кожей, окутать себя его желанием, вспотеть от вожделения, смешать наши запахи, наши флюиды, покрыть себя тонким золотом его любви.

Наступающие сумерки изменяют его фигуру. Он застыл неподвижно в полный рост, как белоснежная статуя: длинные, тонкие мышцы, крепкий скелет, сухощавое телосложение. Идеальное тело, которое мне так хочется обхватить, сжать в объятиях, кусать, лизать и трогать руками. Я в самом деле вижу его в первый раз. Во всей его великолепной целостности. Я в восторге от его гармоничной грации. Кто сказал, что только женское тело может быть объектом восхищения?

Во мне поднимается алчное вожделение. Я безумно хочу его. Я готова проглотить его взглядом. Я чувствую, как пульсирует горячий комок желания в моей груди, внизу живота, во влагалище. Скоро я не смогу себя сдерживать. И речь пойдет не только о телах, которые ищут друг друга, стремятся навстречу и скоро сольются в порыве страсти. Скоро мы будем любить друг друга.

Но не нужно торопить события. Его глаза говорят об этом.

По мере того как последние лучи солнца гаснут на белом куполе Сакре-Кёр, силуэт моего возлюбленного погружается в темноту. Только профиль и левое плечо, обращенное к открытому окну, остаются еще освещенными. Я раньше не замечала, а теперь увидела на плече оригинальную татуировку: его инициалы, исполненные в стиле арабески на английский манер, опутанные веточками розового побега. Никаких красок – только черные линии и серая полутень. Колючая ветка розы обвивает буквы и дальше тянется к выемке рядом с ключицей, а потом у основания шеи на ней появляется маленький бутон. Наверно, Луи совсем недавно сделал эту татуировку, иначе я бы заметила ее в прошлый раз в открытом вороте рубашки.

Вот так он предстал передо мной во всей своей красе: человек – ходячий алфавит, решивший обучить меня собственной манере выражать свои мысли. И находить нужные слова для этого. Не играть словами и не заменять ими чувства. Но подобрать такие, которые несут в себе смысл, которые можно ощутить всем телом.

Почти не видя его в темноте, я все равно чувствую, как колышется пространство между нами и воздух уплотняется и вибрирует на манер исполняемой под сурдинку музыки: «Words like violence break the silence, come crashing in, into my little world».

Все предметы, что были в комнате, кажется, растворились и рассыпались на кусочки, которые плавно кружатся рядом с нами. Скоро все исчезает. Остается только он. И я. И этот волшебный свет.

Он медленно приближается. Он не торопится. Мы оба никуда не спешим, ни он, ни я. У нас впереди целая ночь, и еще будет время внести изменения в эту страницу, которая останется между нами как первый набросок.

Он совсем близко. Он смотрит на меня, и его нежный взгляд пронзает меня насквозь. От этого где-то в глубине моего лона сразу воспламеняются огоньки, которые жгут меня изнутри. «Painful to me, pierce right through me. Can’t you understand, oh my little girl?» Луи жестом повторяет приказание, тихонько постукивая пальцем себе по губам. Его ангельский пальчик касается верхней губы в ритме электронной музыки. Я поняла урок: наши тела, и только они, имеют право выражать свои чувства. На них возложена безумно сложная задача исцелить наши раны и заполнить трещины, которые до сих пор нас разделяют.

Его руки первыми приступают к делу, ласковые посланники предстоящего наслаждения. Они никогда не были так близки к моему телу, как сейчас. Такие тонкие, они, тем не менее, кажутся мне крепкими и сильными.

Он освобождает меня от шелковых лепестков светлого кружева двумя-тремя деликатными движениями. Платье бесшумно опускается волнами на восточный ковер. На мне больше нет ничего, кроме высокого лифа и трусиков, сияющих в темноте своей белизной, призывая луну на праздник. Теплые дрожащие ладони ложатся на мою талию, и я ощущаю, как мое тело начинает светиться от прикосновения его рук. Наша кожа воссоединяется, сливается и становится одной материей. «All I ever wanted, all I ever needed is here, in my arms. Words are very unnecessary, they can only do harm». Наконец он принадлежит мне. А я – ему. Мы преодолели все препятствия, мы всех победили. Мы нашли друг друга.

Однако пробегающий по телу легкий озноб изобличает его сомнения: он все еще не может в это поверить. Потому сжимает объятия. Он крепко меня держит. Он не хочет меня отпускать. Он так крепко стискивает ладони вокруг моей талии, будто боится, что я улечу. Но, тем не менее, несмотря на его порыв удержать меня, я знаю, что он хочет видеть меня совершенно свободной. Его любовь не станет для меня душной тюрьмой, где все будет делаться по команде.

В свою очередь, я начинаю так сильно дрожать, что кажется, сейчас все мое тело сведет судорога и я рухну на пол. Только благодаря тому, что он поддерживает меня, мне удается устоять на ногах. Но то, что он сильнее обнимает меня, совсем лишает меня сил, я млею, я изнемогаю. Он – причина проблемы, и он ее решение. Он – моя боль и лекарство от нее.

Я хочу обрушиться на его тело, испытать его силу и отдаться ему целиком.

Но это совсем не то, что ему надо. Он приподнимает меня и ставит на ноги. Он хочет, чтобы я устояла, сильная, прямая, гордая. Божественная. Я не буду тряпичной куклой в его руках, податливой и безвольной. Он не допустит, чтобы я проскочила галопом по всем этапам, он хочет открыть во мне все, на что я способна, он не торопится просто овладеть моим телом. Кто-нибудь раньше любил меня так? Кто-нибудь обожал меня до такой степени, чтобы обещать сразу и тысячи пыток, и тысячи наслаждений, в равной степени мучительных и нежных, неотделимых одни от других? В моих глазах появляются слезы и тут же проливаются потоком. Но я не могу позволить себе расслабиться. Мне надо как-то действовать. Я тоже должна схватить его в охапку. Я должна почувствовать рельеф его тела, вонзить ему в бок ногти, как альпинистские кошки. Я хочу вскарабкаться на него.

Он уже завоевал мое тело, мое сердце, мою душу. Теперь я тоже хочу овладеть им, как мужчина обладает женщиной. Наступает моя очередь вдохнуть силы в каждую клеточку его тела, заставить циркулировать по телу обновленную кровь. Мой черед вдохнуть в него жизнь.

Неожиданно резкий смех доносится с улицы через открытое окно, и мы затихаем, как свечи от сквозняка. Но мы не можем и не хотим позволить себе погаснуть окончательно. Мы все еще горим. Наши тела пока не соприкоснулись, они томятся в ожидании. Как две планеты, слишком близко приблизившиеся друг к другу. Они полыхают, и соприкосновение стало бы болезненным.

К аромату одеколона примешивается благоухание его тела, открывшееся мне в первый раз. И снизу до меня поднимается запах его интимной зоны, я чувствую его фаллос, возбужденный и изголодавшийся, в полной готовности. Он выпрямляется напротив меня и преодолевает последние сантиметры, разделяющие нас. У меня такое чувство, что наши отношения будут гармоничными, если судить по тому, с каким изяществом аромат наших тел дополняет друг друга, как грациозно сплетаются наши волосы.

Touchdown.

Да, в этот раз я начинаю первая, я первая бросаюсь в атаку. Я беру в руки его член, бархатистая нежность которого становится для меня приятной неожиданностью, и осторожно подношу к своей влажной вагине. Легкое прикосновение головки пениса к клитору действует как электрический разряд. И от этого разряда открывается единственная расщелина, которая только того и ждала.

У меня перехватывает дыхание, огненный шар, как поток лавы, медленно скатывается из груди в низ живота, вызывая невыразимо приятные ощущения в теле. Я прогибаюсь назад почти пополам, и приоткрываются мои жадные губы. От страсти и вожделения я испускаю стон. И тут новая волна накатывает изнутри и сотрясает мое тело так, что ноги слабеют, и я начинаю заваливаться. Я полыхаю и истекаю одновременно. Я расплавляюсь.

Целые годы томления проносятся передо мной, но я – как моряк у штурвала, на него накатил девятый вал, он пошатнулся, но устоял. Я тоже выпрямляюсь, я опять стою прямо и владею своим телом.

Вот уже несколько недель, как я жду только этого мгновения: он и я. Несколько месяцев он тоже об этом мечтает. Долгожданный и долго ждавший, он уже рядом. Такова уж его судьба – ублажить меня.

Конечно, его фаллос не станет довольствоваться коротким мгновением наслаждения. Это было бы слишком просто. У него в запасе еще куча изысканных испытаний, которым он готов меня подвергнуть. Нужно, чтобы я несколько раз дошла до оргазма, чтобы удовлетворить его. Нужно, чтобы я еще много раз показала, как люблю его. Ему необходим еще миллион всяких нежностей: чарующие лобзания, мурлыканье, ласки, приятные жесты, пылающие страстью глаза.

Я должна суметь заставить его летать, ликуя от восторга. Я тоже буду безжалостно терзать его чувства, с похотливой фантазией придумывая извращенные пытки, чтобы забыть неудачное начало наших отношений, спланированное другим.

Но я не сомневаюсь в том, что в конце наши тела сольются, жаркие, растопленные, соединенные в едином порыве, сплавленные в сплошное месиво одного оргазма на двоих, протекающего медленно, как тяжелая вязкая магма, в которой сгорят злые слова, которые мы могли сказать друг другу.

Словно в подтверждение моих мыслей нами овладевает новый прилив чувств, рожденный там, где соединяются его член и моя вагина, и в жерле вулкана, бушующего в нас, опять начинает закипать лава.

Я согреваю рукой его фаллос и нежно поглаживаю о свое бедро. Он так долго испытывал мои чувства, заставлял мучительно томиться желанием, я теперь тоже намерена продлить его вожделение до точки взрыва. Чтобы он изнывал. Чтобы умолял меня. Чтобы ласкался, как пес, обезумевший от желания. Чтобы взвыл от жгучей потребности обладать мною. Чтобы он искусал меня от досады. Теперь наступила его очередь быть моей игрушкой.

Вот я играю с тем, что представляет для него самую большую ценность. Играю осторожно, с нежностью, ласково. Моя рука кажется совсем маленькой на фоне его пениса. Я с трудом могу обхватить его. Мне нравится думать, что он слишком большой для меня, просто огромный. Пальцами я, едва касаясь, поглаживаю его от основания до конца, и каждый раз его бархатный красавец подрагивает от моего прикосновения, при этом из груди Луи вырываются восторженные вздохи. Иногда я обхватываю его член ладошкой, и он трепещет в моей руке, как пойманная птичка, а потом резко отпускаю на свободу, пусть летит дальше. Иногда укладываю влажную, набухшую головку фаллоса себе в согнутую ладонь, и тогда чувствую, будто сердце Луи вышло из границ и пульсирует в каждом органе тела.

Но чем больше я его ласкаю, тем сильнее он мучается, я это чувствую. За короткими вздохами следуют стоны, потом почти стенания, такие жалобные. Он обезумел. Низким голосом, который звучит, как колокол, у самого моего уха, он молит меня:

– Возьми меня… Возьми прямо сейчас.

Удивительно, что он умоляет меня как женщина, готовая отдаться мужчине. Я потрясена. От этого в моей утробе со всех сторон начинает распространяться горячая волна.

Вечер за окном давно погас. В комнате ничего не видно, только наши тела выделяются из темноты благодаря зыбкому свету уличных фонарей на площади перед входом в отель. Я чувствую, как сок его вожделения стекает струйкой по внутренней стороне моих бедер, но скоро превращается в поток семенной жидкости, извергающейся на мои ноги. Меня охватывает то же желание. Мне все труднее сдерживать себя. Быть хозяйкой в наших любовных играх невыносимо тяжело, разве я ожидала такого? Может, отдаться, раз я тоже этого хочу?

Мы теперь стоим, прижавшись животами, как приклеенные. От нашего глубокого дыхания они вздымаются и еще плотнее прижимаются друг к другу. Наступает нежная и успокаивающая прелюдия перед тем, как мы устремимся друг к другу, чтобы слиться в единое целое. Но не надо спешить. Впереди целый час, целая ночь, целая жизнь наслаждения.

Он пытается пальцем проникнуть в меня, но я отвожу его и направляю своей рукой на томную неспешную прогулку вокруг вагины, далее по внутреннему краю разбухших губ, потом приглашаю запутаться в зарослях волосиков, покрывающих их снаружи, наконец, он опускается в расщелину, где его ждет не дождется выступающий клитор. Моя любовная шишечка. Прикосновение его пальца к заветному бугорку вызывает у меня новые слезы. Он больше не варвар, истязающий меня, не наемник, действующий по чужому приказу. Он – мужчина, который хочет меня. Тот, кого я приму как покорителя, которому мое лоно готово оказать торжественный прием.

И он это знает. Он усиливает давление, проводит сильным пальцем круги вокруг бугорка, отчего я готова заплакать или даже сойти с ума. Он закрывает глаза, чтобы лучше почувствовать, какие ощущения расцветают во мне под его нежными пальцами. Он радуется, чуя, что я близка к экстазу. Ему нравится любить меня так сильно. Я немного покачиваю из стороны в сторону тазом, хотя и не осознаю этого. Мое тело меня не слушается. Оно подчиняется теперь только его опытным рукам. Мы синхронно начинаем плавно покачиваться, гибкие, эластичные, крепкие, но иногда вздрагивающие от томления и страсти. Это – танец любви, каждую фигуру мы придумали сами.

Я поднимаю на него глаза, я безумно хочу поймать его взгляд. Одновременно по нашим телам распространяется чувственная волна. Этот момент на краю бездны – лучшее, что мы до сих пор знали в жизни. Могли ли мы предполагать в то божественное мгновение, что самое возвышенное, самое прекрасное нас ждет впереди? Мы застыли неподвижно, растворившись в бесконечном блаженстве. Я сдерживаю себя, чтобы не произнести вслух тысячу тысяч нежных слов и одно-единственное «люблю тебя». Час признаний скоро наступит и, как всегда, слишком рано. Но только не для наших тел. Не надо спешить.

Луи продолжает осыпать изысканными ласками нежную вульву, и я, в свою очередь, закрываю глаза, чувствуя, как постепенно в утробе зарождается волна оргазма, скоро цунами захватывает меня изнутри целиком, от пупка до влагалища. Его торопливый фаллос трется о мои ляжки. Луи прерывисто и шумно дышит. Он может кончить вместе со мной? Неужели мы можем так быстро и всего лишь нежными прикосновениями довести себя до экстаза?

Тогда я решаю стать ангелом нашего сладострастного грехопадения. Я беру его за руку, как сделала бы на моем месте юная дева со своим первым возлюбленным. Я подвожу его к постели. Пришло время придумать новые ласки, и я знаю, чего хочу от него. Мне на память приходит цитата из Сент-Экзюпери, обожаемая всеми моими школьными подружками, они наперебой переписывали ее в свои личные дневники: «Любить – это не означает все время смотреть друг на друга, это – смотреть вместе в одном направлении».

Сегодня, в первую ночь нашей близости, мы будем заниматься любовью не только глаза в глаза. Наше наслаждение устремится в одном направлении, к далекой и невидимой точке на небосводе. Я ложусь на живот и слегка развожу ноги, чтобы оставить для него необходимое пространство. Томный контур моего пышного тела обрисовывается в темноте, над прогнувшейся поясницей гордо возвышаются ягодицы. В глубине гениталий, как в загадочной пещере, блестит желанная щель. Она никогда раньше так призывно не демонстрировала свою готовность отдаться. Луи ложится сверху, однако не придавливает меня своей тяжестью, он – как теплое одеяло из плоти и крови, нежный, но местами шершавый и крепкий. Его мускулистые плечи и грудь, а еще больше плотный живот заполняют каждую ложбинку и ямочку на моем теле.

Он протягивает руку и берет с ночного столика серебристый пакетик. Потом надрывает упаковку и уверенным жестом достает оттуда резинку. Обеими руками натягивает ее на член, и я чувствую, как тот упруго стукается о мои ягодицы, выражая свое нетерпение. Он мог бы обойтись без нее, и я могла бы избавить его от этого. Но Луи соблюдает мой приказ: ему позволено только то, что я разрешила.

Он погружается в меня медленно, смакуя каждый завоеванный сантиметр. Меня постепенно охватывает блаженное состояние, чувство отрады. Мое тело принимает его первый раз, но вагина его узнает. Я уже видела его однажды, а потом приняла себе в рот. Длинный, тонкий. Меткий, если нужно нащупать реактивные зоны в глубине моей утробы. Нежный, если нужно надавить там, где они наиболее чувствительны, чтобы довести до экстаза, но не сделать больно. Напористый и смелый, когда двигается во влагалище туда-сюда, а там моя нежная ткань обволакивает его со всех сторон, сначала нехотя отпускает, а потом с восторгом принимает обратно, когда он рывком возвращается, и направляет его головку к самому сокровенному, чувственному уголку моего сладострастного лона. Оно поглощает его целиком, всасывает в себя, проглатывает полностью. Он скользит внутри меня, как тобоган по санной трассе. Я открываю ему все свои глубины, чтобы он завоевал меня всю, и он проникает внутрь все дальше, изучая мои закоулки с осторожной нежностью. Время от времени Луи вынимает член целиком и застывает на несколько секунд, чтобы дать возможность нам обоим ярче испытать блаженный миг возвращения, когда он входит в меня и щедро наполняет меня опять.

Скоро мое тело содрогается от нового потрясения, меня накрывает волной, за ней тут же обрушивается вторая, она поднимается и ширится до тех пор, пока поток неистового наслаждения не обрушивается на меня. Два огромных цветка блаженства расцветают во мне, один на дне живота, другой в груди, но исходят они от корня, питаемого одной жизненной силой. Когда наступает первый оргазм, я прячу лицо в подушку, верчу головой направо и налево. Но как бы ни сопротивлялась моя голова, моя утроба сдается ему на милость. Я не могу удержаться и начинаю стонать, приоткрыв рот. Волосы стыдливо прикрывают глаза и щеки, и только припухшие губы выступают вперед, сочные, как лепестки орхидеи. Ему так и хочется впиться в них. Он все сильнее вгоняет пенис в мои расслабленные ягодицы. Он ускоряет движение. Моя утроба пылает огнем. Но он не дает мне перевести дыхание и не удовлетворяется одним оргазмом. Он хочет измучить нас наслаждением, он хочет, чтобы мы утомились любовью. Он осыпает меня поцелуями, которые, как горячие градины, падают на спину.

Луи просовывает правую руку под мой живот и опускается ниже, собирая в ладонь всю вульву. Властным пальцем он начинает массировать клитор. Тот поначалу не принимает его ухаживания, но потом отзывается и разбухает, и трепещет, и перекатывается. Из него выпирает почти болезненный наконечник, и скоро вокруг разливается глухое напряжение, второй очаг зарождается около матки. Они растут, пульсируют и вот сливаются вместе под пиццикато моих неконтролируемых стонов, к которым присоединяется рычание хищного зверя, сопровождающееся стремительным, как молния, извержением семени.

Мои прошлые любовники после этого, утомившись, заканчивали, а он, твердый и решительный, все продолжает раскачиваться надо мной и во мне. И тут я понимаю, что наши любовные утехи только начинаются, мое влагалище от радости бьется и пульсирует, довольное, но ни в коем случае не удовлетворенное.

– Еще…

Мой жалобный стон не требует ответа. Я и так знаю, что это случится и ночью, и днем, во всех других номерах отеля. Мы будем придумывать другие правила для наших любовных игр, тысячу новых правил, чтобы потом еще и еще раз их нарушать.

Его стойкость и упорство в момент штурма подтверждают, что он долго стремился ко мне, что он хочет меня, свидетельствуют, что он сильно меня вожделеет. Может быть, даже любит. Нет, нет, подсказывает мое счастливое сердце: конечно, любит. Сильно, по-настоящему. Наши тела начинают светиться, вокруг ореолом разливается чудесное сияние, заря наступающего оргазма. Она обволакивает нас, чтобы отныне никогда не погаснуть, и поднимает в воздух. Мы парим, дрожащие, невесомые, как влюбленные бабочки.

Комнаты больше нет, исчезли стены и потолок, над нами – небесный свод, он манит нас к себе. Нас медленно обволакивает облако света, подхватывает и уносит в вышину. Дуновение ночного ветра определяет наше движение в пространстве, мы висим в воздухе, вращаемся по орбите, два тела, слитые воедино. Сверху нам видно, как зарождается новая земля. Ее рождение на наших глазах может закончиться через мгновение, но может растянуться и на миллионы лет. Ни времени, ни пространства больше нет, мы решили отменить их существование. Это – не сон и не видение, мы вместе дошли до высшей точки экстаза, и мы заново создаем мироздание по законам нашего наслаждения любовью. Анабель и Луи. Она и он. Женщина и мужчина.

Луи все еще продолжает раскачиваться надо мной, плавно входит в меня и плавно отступает. Не прекращая движений, он достает слева из ящичка ночного столика какой-то плоский предмет, серебристо светящийся в полумраке. Что это? Я не понимаю сразу, но, кажется, вещь мне знакома.

Ах! Это же мой «сто-раз-на-дню»! Я бы его узнала из тысячи по серебряной обложке. Луи кладет его на подушку рядом с моим лицом. Он открывает дневник на последней странице, и я с удивлением обнаруживаю, что она заполнена не моим почерком. Понятия не имею, откуда он у него. Да и какая разница?

Все, что я вижу, это – буквы, танцующие на странице, они исполняют па-де-де наших откровений, перепутанных между собой, сливающихся в один танец.

Я все поняла, я улыбаюсь. Луи это видит и осыпает нежными поцелуями мою шею и плечи. Как ласковый дождь проливаются они на мою кожу, отчего по телу пробегает дрожь, и опять пробуждают желание в моей ненасытной утробе.

Мое желание обладать тобой глобально. Лучше сказать – фатально! Я хочу всю жизнь тебя изучать, но так и не познать до конца. Чем больше я буду владеть тобой, тем больше тайны будет в тебе скрываться. Пусть твое лоно – как непокоренный континент, неизведанный, богатый сокровищами, дорожащий своей свободой, стремящийся к радости.

Обещай мне это.

(Рукописные заметки от 18/06/2009, написано рукой Луи.)

Он вновь протягивает руку к ночному столику и достает оттуда что-то, что умещается в его ладони. Луи кладет эту вещь на обложку нашего совместного произведения. Это – ключ. Не магнитная карточка, а настоящий тяжелый железный ключ из матового металла. На маленькой картонке, прикрепленной к нему, написано:

Добро пожаловать в спальню № 1.

Номер один?

Я нечаянно чуть было не нарушила наше благостное молчание, чтобы спросить, что это означает. Но вскоре догадалась. В «Отеле де Шарм» у комнат нет номеров, зато каждой присвоено имя. Значит, пришло время их пронумеровать, но не просто так, а в зависимости от приобретенного там любовного опыта, в соответствии с испытанными эротическими впечатлениями. Так, отныне и навсегда, номер Жозефины для нас станет № 1. Это номер первого оргазма, который я испытала как настоящая женщина. Женщина, которая предпочла капитулировать ради высшего наслаждения. Это номер нашей первой ночи.

Свечение вокруг не рассеялось, не исчезло. Напротив, оно становится все ярче, все интенсивнее. Я вижу сияющий ореол вокруг нас и постепенно к нему привыкаю. Он нас больше не покинет никогда. Зато я не заметила, что вслед за первой песней, наполненной глубоким смыслом, последовали и другие мелодии, более сладкие, завораживающие, волшебные.

– Home, – с улыбкой шепчет он мне на ухо.

Заключительные титры к спектаклю. И новое название этой гостиницы, так как отныне решено, что она станет штаб-квартирой нашего удовольствия. Нашей гаванью. Нашим домом.

Никогда я не принадлежала к той категории женщин, которые полагают, что все гостиничные номера схожи между собой как две капли воды, что каждый из них – всего лишь безликое пространство, бездушное, лишенное индивидуальности.

Теперь я знаю почему.

Слова благодарности

Прежде всего хочу выразить признательность Анне Жарота, моему литературному агенту.

Огромное спасибо также замечательным людям, которые собрались вокруг нее и приложили все усилия к тому, чтобы воплотить этот проект в жизнь. Хочу поблагодарить Тэда, Гледис, Марка, Анну, Одри, Алексиса, а также тех, кого я забыла упомянуть, но кто узнает себя на страницах романа.

Спасибо также издателям по всему миру, оказавшим доверие мне как представителю французского литературного творчества с присущими ему лингвистическими изысками и тонкими галлицизмами, трудно поддающимися переводу!

Я многим обязана своему отцу, так как благодаря книгам, которые он приносил домой, когда я была маленькая, сформировалось мое творческое воображение.

Спасибо многочисленным татуировщикам, которые по-своему вдохновили меня к написанию этого произведения, и особенно славным дочерям Дракона Тату.

Спасибо человеку «Ходячий Алфавит», гораздо более реальному, чем даже он сам себе может вообразить.

Спасибо друзьям и близким за неоценимую помощь и поддержку, даже тем из них, кто из лучших побуждений постоянно терзал и подгонял меня, в особенности Эммануэль за ее благожелательную критику, а также Веронике, Кристине, Валери, Филиппу, Эрику, Виржинии и всем-всем другим.

Примерная библиография

Тем из вас, кто любит читать под музыку, могу посоветовать послушать, листая страницы этой книги, следующие произведения (они перечислены в хаотическом порядке):

Фредерик Шопен, Ноктюрн до-диез минор, опус номер 20

Франц Шуберт, Трио для фортепиано, опус 100 (вторая часть)

Roxy Music «More Than This»

The Arcade Fire «Neighborhood #1 (Tunnels)»

Serge Gainsbourg «69, année érotique»

Joseph Ravel «Болеро»

Massive Attack «Karma Coma»

Chris Isaak «Dancin»

Jocelyn Pook «Forever Without End»

Babybird «If You’ll Be Mine»

The Antlers «Bust Apart»

The Boxer Rebellion «If You Run»

Cocteau twins «Carolyn’s Fingers»

Dominique A «L’amour»

Cosmo Vitelli «Party Day»

Dead Can Dance «Shadow Magnet»

DeVotchKa «The Last Beat Of My Heart»

Paul Haig «Somthing Good»

Brian Eno «By this river»

Camping Car «Bela Lugosi’s Dead»

Cascadeur «Walker»

Chad VanGaalen «Willow Tree»

Arvo Part «Für Alina»

Sigur Ros «Hoppipolla»

Erik Satie «Gnosienne n° 1»

John Barry «The Persuaders Theme»

Get Well Soon «I Sold My Hands For Food So Please Feed Me»

DWNTWN «See My Eyes»

Telepopmusik «Breathe»

The Chemical Brothers «Surface To Air»

The Notwist «Consequence»

Lacquer «Go With The Flow»

Lim Giong «A Pure Person»

Maximilian Hecker «Lady Sleep»

Moderat «A New Error»

New Order «Your Silent Face»

Anne Clark «Our Darkness»

Ellen Allien «Sensucht»

Kodaline «All I Want»

The Drums «How It Ended»

Depeche Mode «Enjoy The Silence»

Wave Machines «Home»

Те, кто собирается по примеру Луи Барле собрать свою библиотеку эротической литературы, могут последовать его советам, а также воспользоваться следующим списком (в хронологическом порядке, по появлении первого издания)

Сапфо «Гимн Афродите»

Петроний Арбитр «Сатирикон»

Овидий «Наука любви»

Боккаччо «Декамерон»

Джеффри Чосер «Кентерберийские истории»

Брантом «Жизнеописания галантных дам»

Жан де Лафонтен «Запрещенные сказки»

Джорджио Баффо «Эротические сонеты»

Джакомо Казанова «История моей жизни»

Клод Кребийон «Софа», «Мораль»

Джон Глеланд «Фани Хилл Мемуары женщины для утех»

Оноре де Мирабо «Erotika Biblion»

Николя Ретиф де ля Бретон «Le Pornographe»

Маркиз де Сад «Философия в будуаре»

Аноним «Моя тайная жизнь»

Пиго-Лебрен «Дитя борделя»

Альфред де Мюссе «Галиани»

Леопольд фон Захер-Мазох «Венера в мехах»

Поль Верлен «Песни к ней»

Хьюго Ребель «Дневник испорченного ребенка», «Hugues Rebell, Journal d’une enfant vicieuse»

Гийом Аполлинер «Одиннадцать тысяч розог»

Гийом Аполлинер «Похождения молодого Дон Жуана»

Пьер Лойус «Старинная книга для обучения девочек хорошим манерам для использования в образовательных учреждениях», «Pierre Louys, Manuel de civilite pour les petites filles à l’usage des maisons d’éducation»

Луи Арагон «Ирэна и ее пи…»

Жорж Батай «История Глаза»

Дэвид Герберт Лоуренс «Любовник леди Чаттерлей»

Генри Миллер «Тропик Рака»

Джин Дженет «Notre Dame des fleurs»

Генри Миллер «Нексус»

Полина Реаж «История О»

Владимир Набоков «Лолита»

Эммануэль Арсан «Эммануэль»

Луи Каляферт «Септентрион»

Андре Пьейр де Мандиарг «Грань»

Филипп Рот «Случай Портного»

Анаис Нин «Дельта Венеры»

Шарль Буковски «История обыкновенного безумия»

Альберто Моравиа «Я и он»

Эрика Жонг «Комплекс Икара (Страх полета)»

Айме Дюбуа-Джоли «Воспоминания трусиков»

Паскаль Брукнер «Горькая луна»

Маргарита Дюра «Любовник»

Регина Дефорж «Гроза»

Алина Рейес «Мясник»

Франсуаза Рэй «Бумажная женщина»

Луи Каляферт «Механизм женщин»

Гийом Фабер «Автопортрет в состоянии эрекции»

Вирджиния Деспентес «Поцелуй меня»

Ришар Моржиев «Sex Vox Dominam»

Пьер Буржад «Механический эрос»

Гийом Дюстан «В моей спальне»

Эспарбек «Ярмарка свиней»

Альмудена Гранд «Несколько жизней Лулу»

Филипп Джиан «Vers chez les blancs»

Катрин Миле «Сексуальная жизнь Катерины М.»

Тони Бентли «Моя капитуляция»

Ания Оз «Тайные женщины»

Примечания

1

У слова «Charmes» – «Шарм» – несколько значений: 1) очарование; 2) прелести, часто – женские прелести; 3) волшебное зелье, чары; 4) раньше так называли публичный дом, где комнаты сдавались проституткам; 5) дерево с раскидистой кроной – граб. Все они, так или иначе, используются автором романа.

2

Elle в переводе означает «она», так называется, кстати, знаменитый французский журнал для женщин.

3

Belle – красотка, красавица.

4

Акажу – твердое светло-красное дерево. (Прим. ред.)

5

По-английски – неудержимая, горячая.

6

По-французски – она, женщина.

7

По-английски и по-французски – гостиница, отель.

8

По-французски граб – «charme».

9

Я не могу знать наверняка, но я это чувствую.

10

Мне нужно знать больше, скажи мне более того…

11

Ты же знаешь, кроме этого, там ничего нет.

12

Обобщающее понятие, составленное из названий двух наиболее престижных британских университетов, Оксфорда и Кэмбриджа.

13

Ты уверена, что хочешь остаться со мной, ведь я ничего не могу тебе дать?

14

Миттерана за глаза называли Сфинксом за императорские замашки и загадочность.

15

Скала Фей (Пер. с фр.).

Content

Эмма Марс
Спальня, в которой ты, он и я

Париж, начало июня 2010-го, гостиничный номер, середина дня

1 За год до описываемых событий, 3 июня 2009 года, в том же самом гостиничном номере

2 Немного позже, в тот же день

3 Париж, декабрь 2008-го, за восемь месяцев до этого

4

5 Апрель 2009-го

6 4 июня, 2009 года

7

8 5 июня 2009 года

9 6 июня 2009 года

10

11

12

13 7 июня 2009 г

14

15 8 июня 2009 года

16

17 9 июня 2009 года

18

19

20

21 10 июня, 2009 года

22 11 июня, 2009 года

23

24 12 июня, 2009 года

25

26

27 13 июня 2009 года

28 14 июня 2009 года

29

30

31

32

33 15 июня 2009 года

34 16 июня 2009 года

35

36 17 июня, 2009 года

37 18 июня 2009 года

38

39

Слова благодарности

Примерная библиография

Примечания