Ирина Дегтярева

Под наживкой скрывается крючок[1]

Auferte malum ex vobis (лат.) — Искорените зло из среды вашей

Пролог

В Приемной ФСБ РФ раздался телефонный звонок:

— Полковник юстиции Ермилов, — представился звонивший, — старший следователь по особо важным делам Генпрокуратуры. Мне нужен руководитель отдела, который занимается британской разведкой.

— Одну минуту, — бодро ответил дежурный, и в трубке повисла неестественная ватная тишина.

«Проверяют, откуда звоню», — мысленно усмехнулся Ермилов. Он специально звонил из своего кабинета, чтобы ни у кого не возникло сомнений в личности звонившего.

— Слушаю вас, — не представляясь, откликнулся новый голос.

— У меня в производстве сейчас дело. Так вот, главный фигурант заявил о своем многолетнем сотрудничестве с британской разведкой…

Перехват сотрудниками SAS ШКПС[2], находящимися на английской базе Акротири на Кипре, телефонного звонка, сделанного по сотовой связи. Звонок адресовался офицеру безопасности посольства РФ на Кипре:

— Алексей, здравствуй! Ты помнишь летний разговор? Ну, о том нашем общем знакомом, которого я разрабатывал? Не понимаю, он же сдал нам кадровика… Почему его до сих пор не взяли за жабры? Уже почти четыре года прошло. Или я чего-то не знаю? Обидно. Такую работу проделал, выудил эти сведения, и ничего — никакого движения.

— Олег, ты что-то… — собеседник, явно растерявшись, замолчал и сказал коротко и сухо: — Мне сейчас не слишком удобно разговаривать. Ты понимаешь? Перезвоню, когда будет время…

Конец июня 2010 года

Встреча посла России в Вашингтоне и заместителя госсекретаря США закончилась результативно: стороны приняли решение об обмене шпионами, — сообщил осведомленный источник в дипломатических кругах. По сведениям того же источника, в частности, достигнута договоренность о возвращении в Россию Анны Чэпмен.

Москва не будет обнародовать список тех, кого вышлют взамен российских разведчиков…

Часть 1

Август 2000 года

Лететь в командировку Ермилову не очень хотелось. Пусть и на Кипр. Для непосвященных это вообще была туристическая поездка…

Его выбила из колеи ссора с женой накануне из-за какого-то пустяка, о котором в процессе скандала оба благополучно забыли, увлекшись предъявлением взаимных претензий. Всю ночь бегали из спальни на кухню и кричали шепотом друг на друга в коридоре, чтобы не разбудить детей.

Олег порывался даже уйти из дома, но, вспомнив о завтрашнем раннем вылете, Скрепя сердце заперся в ванной, чтобы сгоряча не наговорить еще большего, чем было уже сказано. В преддверии своего тридцативосьмилетия он все чаще начинал думать, а стоит ли терпеть ради детей, ради службы, на которой не приветствовались разводы… И все же он лукавил — существовало нечто большее, чем дети и заурядная привязанность, что удерживало от опрометчивых шагов…

Из крана капало, через этаж у кого-то бессонно бубнил телевизор, что только подчеркивало тишину. Ермилов уперся руками в раковину и чуть подался навстречу зеркалу, глядя в отражение своих глаз — светло-серых, обрамленных светлыми ресницами. Русые короткие волосы не закрывали просторный лоб. Злые языки сказали бы, что полковник начал лысеть, но он всех убеждал, что и у его отца был высокий лоб.

Он прислушался. Люська тоже затаилась. Очевидно, обмозговывала в спальне словесные хитросплетения, которыми засыплет Олега, как только он покинет обитель уединения и легкого пара.

— Ага, сейчас, — проворчал он.

Накидал в ванну полотенец, пару махровых халатов, выстиранное постельное белье, аккуратной стопкой сложенное на стиральной машине, и улегся спать здесь, вспомнив, что делал так же давно в детстве, когда дома разыгрывалась буря, виновником которой становился он сам.

Лиловый халат жены оказался под головой. От него пахло яблочным шампунем. Олег начал остывать от ссоры и подумывал уже пробраться под бок Люськи под покровом ночи. Но задернув пластиковую штору с нарисованными рыбками и таким образом отгородившись от света круглого матового светильника, висевшего на стене над раковиной, начал задремывать.

Проснулся от резкого хлопка перегоревшей лампочки. Невесело хмыкнул, подумав, что сказали бы сослуживцы, увидев его сейчас. Он с кряхтением выбрался из ванны, чтобы идти менять лампочку. Глупо было спать в ванной, совершенное ребячество. Болела шея и спина.

Жена еще спала, когда за Ермиловым приехало такси. Будить Люську он не стал. Теперь, сидя в кресле самолета, прокручивал в голове вчерашнюю ссору и никак не мог сосредоточиться на предстоящих делах. Вернее, авантюре, в которую ввязался с подачи старого приятеля, однокашника по юридическому институту, сотрудника ГУБЭП. Игорь Логачев скинул дельце и небось ручки сейчас потирает.

Он объявился совершенно неожиданно, позвонил на рабочий телефон.

— Олег Константинович? Здорово, «важняк»! Не узнаешь старых друзей? — приветствовал он довольно бесцеремонно полковника Ермилова.

— Игореха, ты, что ли? Вот делать мне больше нечего, как в угадайку играть.

— Есть минутка?

Что-то в голосе друга показалось Олегу настораживающим. Он взглянул на часы.

— Ну, допустим.

— Тогда не по телефону, — попросил Логачев.

— Ты всегда был наглым, — Олег уже убирал папки со стола в сейф. — Приезжай в нашу кафешку, ту, на углу.

Ермилов с удовольствием прогулялся пешком от Большой Дмитровки до угла между Бронными улицами. Летний вечер благоприятствовал такому променаду.

Олег издалека увидел худощавую фигуру Игоря, который обрадованно тряхнул копной черных волос в приветственном кивке. Его черные глаза смотрели доброжелательно, но изучающе. Не изменился ли Ермилов, не забурел ли на должности старшего следователя по особо важным делам Генпрокуратуры?

— Заматерел, — наконец заключил Игорь. — Здоровяком был, а теперь совсем медведь.

— А ты все такая же свиристелка, — не удержался от колкости Ермилов. Они прошли в кафе, сели за свободный столик у окна с видом на скульптуру черного аиста. — Выкладывай, зачем звал. Есть я не буду, Люська не оценит мою внезапную сытость после рабочего дня.

— Людмила? Короткова? Ну, ты упертый тип! Я думал ваши отношения ненадолго. Неужели не разбежались? Она же в адвокатуру пошла после института? Перспективная была девица. Тщеславная, всегда рвалась карьеру делать.

— Давно дома сидит. Сыновья родились, двойняшки. Она декрет отсидела, потом три года проработала. Вернее, пыталась. Все больше на больничном с ними — то корь, то ветрянка. А теперь уже шесть лет домохозяйка. — Олег замолчал, выжидающе уставившись на друга.

Тот, не торопясь, начал поедать принесенные официанткой вареники со сметаной.

— Не смотри так, я подавлюсь, — Игорь промокнул салфеткой губы. — Хочу тебе дать наводку на одного перца. Однако, очень жгучий перчик. Мне, на моем месте, он явно не по зубам, не дадут разрабатывать, все руки отобьют.

— Какая-то «шишка»? — догадливо кивнул Ермилов, украв из тарелки Игоря вареник.

— Он сейчас на Кипре, торгпред в нашем посольстве. Сечешь? — Логачев подмигнул. — Есть у меня человечек в одном банке. Сливает мне кое-какую информацию по мере сил и возможностей…

— Симпатичная? — невинно посмотрел на него Олег.

— Иди ты! — Игорь, опустив голову, усмехнулся и продолжил с нажимом, оттеняя местоимение «он»: — Он сообщил, что через их банк довольно часто осуществлялись крупные переводы денежных средств на Кипр. Как бы все легально. Разные фирмы, заработав денег на торговле, решают приобрести акции неких фирм, зарегистрированных на Кипре. И все бы ничего. Но суммы очень крупные, а те фирмы вроде бы имеют все активы, о которых указано в документах, однако это только по документам. Отсюда, из России, проверить, существуют ли эти активы, затруднительно. Но человечек мой обратил внимание на этот круговорот денег в их банке, потому что трижды в документах прозвучало имя Юрия Леонидовича Дедова. Две из этих фирм-однодневок были основаны на его имя. В третьей он состоял в акционерах. А ведь Дедов — чиновник Внешторга. Или что там после 91-го года от министерства осталось? — Он пощелкал пальцами, пытаясь вспомнить, но махнул рукой: — Все равно по инерции все его Внешторгом зовут. И вот Юрий Леонидович меня заинтересовал.

— Однодневками? — переспросил Ермилов.

— Именно так. Я успел узнать, что этих фирм уже не существует в природе — разорились. Затем аккуратно попытался прощупать, что из себя представляет сам Дедов. И как ты думаешь, что произошло? — Игорь иронично улыбнулся, взлохматил волосы на затылке.

— Получил по шапке от руководства? — грустно предположил Ермилов. Его чутье следователя Генпрокуратуры подсказывало, что сегодня он найдет-таки приключения на свой не слишком уже молодой организм.

— Как ты догадался? — ехидно уточнил Логачев, приканчивая вареники. — Ты, дружище, зришь в корень. Власть сменилась. — Он указал пальцем в потолок кафешки. — Однако наше руководство работает с оглядкой, надеется, что все будет, как прежде. Выжидают… Жаль упустить этого Дедова. А судя по тому, как за него рьяно вступились на самом высоком уровне, о чем намекнул мой шеф, торгпред тот еще жук. Раскрутить бы его по полной, чтобы другим неповадно было. Может, настало уже время? А? Вон, Гусинского посадили же ваши ребята.

— По 159-й, — кивнул Ермилов и уточнил: — Через три дня выпустили под подписку.

— Лиха беда начало… Но все равно у тебя возможностей-то больше.

— Спасибо! Только почему я должен стать этим первопроходцем в деле раскручивания наших доморощенных коррупционеров?

— А я ждал этого вопроса! — засмеялся Игорь. — Да потому что ты у нас на курсе был самый принципиальный и упертый. Чего тебе втемяшится в голову, долбежкой не выбьешь. Ты единственный в Генпрокуратуре окопался. А вообще… — он помолчал и добавил: — Интересное должно быть дельце.

— Если мне его возбудить дадут… Сперва проверку надо провести, да к тому же негласную, чтобы не спугнуть, да и не привлекать внимания тех персон, которые тебе по шапке надавали посредством твоего шефа. Ладно. — Олег встал и протянул ладонь для рукопожатия. — Рад был увидеться. Хорошо бы нашим всем собраться. Я слыхал, что Чиграков на Лубянке следователем. Везунчик!

— Да ну их с их секретностью, — беспечно махнул рукой Игорь.

— Не скажи, — пожал плечами Ермилов. — Всегда хотел там работать. Но взяли Чигракова. У него отец там служил, может, поэтому?

* * *

К удивлению Ермилова, начальник Следственного управления Генпрокуратуры Карпенко отнесся к нарисовавшемуся фигуранту по еще несуществующему делу с интересом и без брезгливой гримасы, с какой обычно отбрыкивался от «невыгодных» дел.

В его продолговатом кабинете со множеством цветочных горшков с аспарагусами и «щучьими хвостами», с плющами и геранями, Ермилов чувствовал себя как в Ботаническом саду. Вообще, большинство следователей, особенно женщины, а их на следствии работало всегда много, увлекались кабинетным садоводством. Брали друг у друга ростки, побеги, корневища, листочки. Олега эта цветочная лихорадка раздражала. У него в кабинете стоял одинокий кактус, и то не его, а доставшийся по наследству от бывшего владельца кабинета. Частого полива не требует, да и выбросить жалко.

— Олег Константинович, ты что-нибудь успел разузнать про Дедова?

Ермилов смущенно хмыкнул. Напрямую узнавать о Дедове нельзя, есть большая вероятность вспугнуть раньше времени. Пришлось действовать хитростью, используя связи, наработанные за годы, проведенные на следствии.

— Ваша секретарша — Светочка — позвонила к нему на работу и своим нежным голоском поинтересовалась, где ее знакомый, и очень расстроилась, когда узнала, что Юрочка сейчас на Кипре в служебной командировке. Здесь на нем зарегистрированы три квартиры и два коттеджа. Я задействовал однокашников-юристов из Росреестра… Узнал без официального запроса. Короче, на его супругу тоже осуществлялась покупка недвижимости — домик в Сочи. Что-то мне подсказывает, что и на Кипре, где он работает много лет, Дедов обзавелся виллой с красивым видом на море. Вопрос, откуда деньги?

— Вопрос риторический, — Карпенко пригладил седые волосы, зачесанные назад. — Надо действовать, Олег Константинович. Хорошо бы разузнать аккуратно про эти домики. Кто там живет, если хозяин сейчас в служебной командировке на Кипре? Он там с семьей?

— Разведаю. А что, думаете, не его избушки?

— Во всяком случае, не все. Чего мне тебе объяснять! — Карпенко покосился на телефон, который издавал пронзительные трели уже несколько секунд, и вздохнул. Но трубку не поднял. — Подключи кого-нибудь понадежнее из оперов. Или сам, на цыпочках.

— Цыц, цыпленок, цыган на цыпочках, — пробормотал Ермилов. — А если в Сочи смотаться? А?

— Думаю, лучше на Кипр, — без тени иронии сказал Карпенко. — Любопытно поговорить с тамошним посольским офицером безопасности.

— Несомненно. Только станет ли он со мной разговаривать? Если и удастся поехать, то только по туристической путевке. Все это неофициально…

— Это уж моя забота. Главное, заполучить еще какие-то дополнительные данные об этом Дедове, чтобы принять окончательное принципиальное решение. Хотя то, что он обладает таким количеством недвижимости, находясь на государственной службе, уже повод для возбуждения дела. А если еще выяснится, что жена не работает, не владеет прибыльным бизнесом, то сам понимаешь, чем это пахнет.

— До семи лет по 285-й, учитывая, что он на государевой службе, — охотно подсказал Ермилов.

Олег знал, что у Карпенко удивительное чутье на дела, которые удается довести до суда. Много раз убеждался в этом. Поэтому не стал откладывать в долгий ящик свое законспирированное расследование.

Выйдя из кабинета шефа, Ермилов набрал номер на мобильном, который помнил наизусть, и бодро заговорил:

— Слава, здорово! Есть тема. Надо бы пересечься. Ты на колесах? Подберешь меня у прокуратуры?.. Минут через сорок? Есть! Жду.

До приезда Вячеслава Богданова Ермилов успел выпить чаю со Светочкой, секретаршей шефа, и собрал массу сплетен о сотрудниках Генпрокуратуры. Олег никогда не пренебрегал получением любой информации, пусть даже самой нелепой. Он неоднократно убеждался, что каждое лыко в строку.

Ермилов вышел, привычно продемонстрировав удостоверение милиционеру на выходе из прокуратуры, и сел в подъехавшую серую «тойоту». Пожал руку здоровяку, едва умещавшемуся за рулем, и засмеялся:

— Очередной конфискат? — Он похлопал по приборной панели. — Ты каждый раз на новой тачке.

— Это всего-то третья, — смущенно забасил Слава. — И вообще, я за нее платил, не полную сумму, конечно. Но так это же конфискат. А ты чего меня дернул? У нас сегодня еще запланирована реализация вечером. Собровец закупает оружие, будем брать с поличным торговца. — Он взглянул на часы, перевернувшиеся на внутреннюю поверхность запястья.

— Нужна твоя помощь. Ты же в областном УБОПе. Тема как раз для тебя… — Олег взглянул на него с грустью. — А ты чего-то постарел, дружище. Как старый пес, седой на висках.

— Ну ты тоже не молодеешь. Зато бабы меня любят, и седина в этом деле не помеха, — Богданов подмигнул озорным голубым глазом. — Чего за тайны мадридского двора, выкладывай…

— Надо наведаться в адрес, вернее, в несколько, по области и очень осторожно разведать, кто там живет, кто бывает. Но не беспокоить хозяев никоим образом.

— Кто в теремочке живет? — схохмил Вячеслав. — Не смотри так грозно. Сделаю все в лучшем виде. Когда я тебя подводил?

Глядя на него, Ермилов каждый раз невольно вспоминал Славку другим. Как он, окровавленный, с животным рыком, тащил на себе тогда еще подполковника Ермилова под обстрелом — от подорванного на фугасе бэтра, к развалинам ближайшей пятиэтажки, чтобы укрыться от пуль. Тяжелораненый Богданов еще отстреливался из «Калашникова», пока не потерял сознание.

Олег отделался, как он считал, легко, — контузией и простреленной ногой. А вот Славка в госпитале провалялся почти полгода, а после этого перевелся из СОБРа на оперативную работу. Они дружили с тех пор, с начала 1996 года.

То дело, из-за которого пришлось ехать в Чечню, вел не Ермилов, он просто работал в составе следственной группы. Большинство из этой группы отправляться в воюющий Грозный под разными благовидными предлогами отказались. Ермилов как всегда оказался впереди, на коне и с шашкой наголо. Он любил шутить, что так происходит с ним всегда из-за медлительности — когда из строя вызывают добровольцев, все делают шаг назад, вместо того чтобы шагнуть вперед, а он, замешкавшись, оказывается впереди строя «смельчаков».

Уголовное дело тогда было возбуждено по фактам крупных хищений государственных денег членами правительства Доку Завгаева. Причем сам Завгаев являлся инициатором разбирательства, поскольку заподозрил мэра Грозного в хищениях (вероятно, что-то не поделили). А затем дело передали из прокуратуры Чечни в Генпрокуратуру. Вот и поехал Ермилов в Грозный, где изымал документы в министерстве финансов и мэрии Грозного. Около пятидесяти пяти миллиардов рублей уплыли за рубеж.

Люське он не сообщил, куда едет в командировку. В итоге она все узнала, когда его военно-транспортным самолетом Ил-76 доставили из Минвод. Там, в Минеральных Водах, он оказался в первые дни после ранения.

Людмила примчалась в госпиталь имени Вишневского, ворвалась в палату, увидела синеватое после контузии лицо Олега, его ногу, нашпигованную железками аппарата Илизарова, и плюхнулась на пол без сознания, распластавшись на белом халате, соскользнувшим с ее плеч. Она была такая тихая и милая, когда лежала на полу. Но когда соседи по палате ее подняли, а медсестра сунула ей нашатырь под нос, Людмила начала так вопить, что сбежался на происшествие, наверное, весь госпиталь…

Богданов, в 96-м зам командира подмосковного СОБРа, обеспечивал охрану следователя. Возил его по разбомбленному городу и сетовал, что подполковник Ермилов приехал не в самое удачное для юридических прогулок время. Словно в воду глядел…

— Как быстро тебе это надо? — напомнил о себе Вячеслав. Он сидел, облокотившись о руль.

— Чем быстрее, тем лучше. Вообще, давно мы с тобой не виделись. Жаль, что ты спешишь. Может, сходим на теннис в выходные?

— Мне хватает физической нагрузки на службе, — вздохнул Богданов и лукаво покосился на друга: — Ты мог бы с теннисом теперь так не усердствовать. Это уже не модно. Лучше дзюдо…

— Ты же знаешь, я теннисом с юности занимаюсь, — чуть обиженно заметил Ермилов.

— Да шучу я! Чего ты? А в принципе встретиться можно. Пивка попить… Мы вчера ребят туда проводили, настроение, знаешь ли, хреновое. — Он скривил тонкие губы. — По три месяца командировки в Чечне. Подрывы один за одним. Парень у них погиб недавно. Пятого июля. С Первомайского погибших не было, а теперь… — Вячеслав махнул рукой. — А главное, сволочи, что делают: подрывают фугасы под техникой, когда бойцы внутри, как в консервной банке. А как только поступает общий приказ нашим войскам ездить на броне, тут же «духи» фугасы на обочинах ставят, чтобы осколками… А кстати, что там с делом, по поводу которого ты в Грозный мотался?

— Его Николай вел. Я только на подхвате был. В 97-м предъявили обвинение мошенникам. Но денежки-то, пятьдесят пять миллиардов, тю-тю. Ездили следователи на Кипр, но счета практически пустые. А из других стран, куда делали запросы, ни ответа, ни привета.

— А по новому делу мне надо знать какие-то детали?

— Самое главное, чтобы никто не начал дергаться раньше времени. Мы еще по нему не возбудились. Так что, сам понимаешь… Там могут быть, даже наверняка есть, камеры наружного наблюдения. Не попади в кадр.

* * *

Через три дня Вячеслав отзвонился:

— Олег, сможешь приехать на Витебскую? Я сегодня дежурю, отлучиться не могу. Тут и поговорим.

— Есть о чем? — заинтересовался Ермилов.

— Тебе понравится, — довольным голосом подтвердил друг.

Олег воспользовался служебной машиной, не хотелось тащиться по жаре. Доехали по Можайке с ветерком, еще не настал час пик, когда все ринутся на дачи. Красное кирпичное здание начала двадцатого века выходило на довольно тихую улицу.

— О, магазинчик продуктовый, — обрадовался водитель Миша. — Олег Константинович, можно я забегу? А то жена дырку в голове сделает посредством острого языка. Он ведь у нее как сверло…

— Валяй, — благожелательно разрешил Ермилов. У него холодело под ложечкой, а это верный признак того, что его ожидают интересные новости.

Он прошел через КПП, предъявив удостоверение, поднялся на пятый этаж.

Вячеслав подготовился — разложил на столе фотографии. Увидев входящего полковника, не здороваясь, указал на них широким жестом:

— Специально для тебя распечатал. Оцени! — Он широко улыбался.

— Ничего себе! — оживился Ермилов и тоже заулыбался, так, что появилась ямочка на правой щеке. — Как тебе это удалось?! Блин! Это же зам министра финансов. А это тоже какая-то до боли знакомая физиономия. Не вспомню, кто же… Так, теперь подробности. — Он сгреб фото, собрал их в стопку и звонко пристукнул ими по столу. Затем переместился на диванчик у дальней стены кабинета и расположился там, закинув руки на спинку.

— Учитывая твою просьбу шифроваться, много узнать не удалось. Один дом находится на берегу Истры в таком навороченном закрытом поселке, что попасть туда, не вызвав подозрений, вообще нереально. Если только с реки водолазов запускать. Так-то можно попробовать…

— Не увлекайся. Ближе к делу, — строго попросил Ермилов.

— Второй домик, где я сфоткал зама министра, был доступнее. Я осмотрелся на местности, поговорил с соседкой, представившись потенциальным дачником, жаждущим снять фазенду на август. Она сказала, что тут дорого снимать. Я начал выпендриваться, дескать, денег у меня куры не клюют, мол, могу купить тут любой дом или пару. Вот хоть, например, этот, и показал на интересующий меня объект. Она рассмеялась и говорит: тут такой влиятельный человек живет, что нечего мне и соваться. Не по Сеньке шапка. Короче, он там жил с самого начала. Более того, жена зам министра активно участвовала в строительстве дома. Приезжала, следила за проведением работ. Ты ведь это хотел узнать?

Ермилов задумчиво кивнул.

— Там офигительный дизайн на участке. Бассейн, фонтаны, парная, купель на улице. Соседка продемонстрировала мне участок через забор. Даже в дом свой завела, со второго этажа разрешила посмотреть. Хвасталась так, словно это ее имущество. Думаю, этого зам министра тоже можно за бока брать.

— Своевременно или позже, — Олег снова принялся рассматривать фотографии. — А гости? Много людей туда приезжают?

— Практически никого. Только родственники, и то редко. Живут уединенно. Летом. И то не все время. Соседка мне напела, что женушка зам министра любит путешествовать по миру.

— А что по поводу этой фотографии? — Ермилов вглядывался в лицо пожилого человека, сфотографированного сбоку.

— Это Граевский Иван Лукич. Пенсионер. Дом тоже будь здоров, хотя сразу не подумаешь, что богатый.

— Престарелый родственник?

— Погоди, — поднял ладони в успокаивающем жесте Вячеслав и продолжил: — Снаружи дом простовато выглядит. Но потом я глянул — камеры, охрана за забором в маленьком домике и участок необъятный, несколько гектаров — лес, сосны. Знаешь, — он сел рядом, закинул руки за голову, вытянул длинные ноги, — я бы сам не отказался в такой избушке пожить. Вот отчего ни у тебя, ни у меня такого нет?

— Не воруем, — помрачнел Ермилов, вспомнив о своем «финском» домике, который третий год жена жаждала покрасить, причем отчего-то обязательно посредством не очень умелых ручек Олега. Пока он собирался приступить к покраске, дом потихоньку облезал и выглядел уже не зеленым, а пятнистым. Ермилов покосился на друга: — Кстати, а ты не хочешь совместить приятное с полезным? Отдохнуть у меня на даче, попариться в бане, пожарить шашлыки и… помочь мне покрасить дом. А? Ну, чего ты фигу показываешь? Вот если бы ты меня попросил…

— А у меня дачи нет, Константиныч! — весело и ехидно откликнулся Вячеслав.

— Так что Граевский? — посуровел Олег. — Ты ведь не у охранников его фамилию узнал?

— Местный участковый оказался моим знакомым. Пришлось проставиться. Кстати, расходы за твой счет… Так вот, Граевского однажды ограбили, пока он отдыхал в Карловых Варах. Окна побили. Деревенские пацаны резвились…

— А охрана?

— Он ею только после кражи обзавелся. А тогда моего знакомого участкового Геннадьевича взяли за интимные места так, что он бегом бежал по следу малолеток, не хуже собаки-ищейки.

— Сам Граевский сотворил с ним такой кощунственный акт?

— Не-a. Начальство беднягу шлифовало мелкой наждачкой. А само руководство, в свою очередь, пользовали из разных министерств — внутренних дел и внешней торговли. Не хило, да?

— У него дети, что ли, какие высокопоставленные чиновники? — удивился следователь.

— Он сам. Ушел на пенсию из Внешторга.

— Ну, связи остались, — с сомнением покачал головой Ермилов. — Несомненно. Но ты сам знаешь, когда человек уходит на пенсию, не слишком-то заботятся о нем. Отработанный материал. А тут… Странно.

— И я о том. Геннадьич говорит, такой кипеж подняли, что караул… Чай будешь?

— А что покрепче имеется?

— Вообще-то это с тебя причитается! — возмущенно покрутил головой Вячеслав, но полез в нижний ящик письменного стола и бухнул на стол бутылку коньяка. — Только тебе, я ведь дежурю. Вот это буду. — Он извлек из сейфа консервную банку со сгущенкой.

— Ну и сластена ты! — Олег потер переносицу в раздумьях. — А если я тебе три банки дам, приедешь на дачу дом красить?

— Не мытьем, так катаньем, — засмеялся Вячеслав. — Людмила твоя мозг выедает?

— Поуважительнее! — Тем не менее Ермилов улыбнулся. — Это все? — Он потряс пачкой фотографий.

Вячеслав подал другу бокал с коньяком и блюдце с лимонными дольками. Выглядел он озадаченным.

— Странно. Ты интересовался этим Дедовым, а в домах, зарегистрированных на его имя, живут другие. Ну, допустим, в случае с зам министра это обосновано. Тот прячет доходы, покупает имение на другого человека. Но кто этот человек, почему он сам не боится попасть под пристальное внимание бэповцев или Генпрокуратуры?

— Тем паче, что он сам госчиновник. Работает во Внешторге, — подхватил Ермилов. — Одним могу объяснить — чувством безнаказанности. Однако tempora mutantur et nos mutamur in ilis[3].

— Не дави на меня ерундицией, — жалобно попросил Вячеслав.

— Это я к тому, что времена изменились. И мы тоже. Предел терпения наступил.

— Можно даже скаламбурить по этому поводу — наступил предел беспределу.

— Каламбурить будем, когда я прищучу этих коррупционеров, — урезонил друга Ермилов.

— И если не начнется звездопад с твоих полковничьих погон, — осмотрительно заметил Слава.

— С каких пор ты стал таким прагматиком?

— Да, знаешь ли, ступенчато к этому двигался, — Вячеслав отошел к окну и закурил, оттянул пальцем полоски жалюзи и посмотрел на улицу. — До меня, дурака, долго доходило. Сначала во время штурма Грозного, когда я еще в 131-й бригаде служил…

— В Майкопской бригаде? — оторопел Ермилов. — Там ведь совсем немногие выжили?

— Как видишь, я из их числа… Комбрига потеряли и всех почти наших. У вокзала нас долбили, долбили «духи» из пятиэтажки, из «дома Павлова». Двое суток в окружении, контузия, барабанную перепонку повредили мне тогда. Я мертвым прикидывался… — он усмехнулся. — Выползал, прятался по домам, подворотням… Так первые дни Нового года и встретил. Потом Первомайское — и осколки в плече и в затылке, в голову аккурат под «бестолковку» прилетел. Я уже в СОБРе служил. Потом один подрыв, следом второй, когда с тобой в «елочку» попали, — Вячеслав выматерился. — А они тут в это время деньги тырили. Продали нас тогда с потрохами и с договором этим в Хасавюрте… Оттянули, когда мы их уже дожимали, блин. А ты говоришь, коррупция! Когда они нас из нашего же оружия мочили. — Пепел с сигареты столбиком, незамеченный Славкой, упал на подоконник. — А у них дворцы, понимаешь, на нашей крови, на наши деньги. — Он обернулся, подошел к столику около Ермилова, где стояла бутылка с коньяком, налил себе и, не чокаясь, выпил.

Олег молча последовал его примеру, не решившись напоминать о дежурстве. Он взглянул на часы и спросил:

— Позвоню от тебя?

Вячеслав указал жестом на стол, где стояло два телефонных аппарата.

— Виталий Романыч, это Ермилов. Я сейчас подъеду. Дождетесь меня? Это по делу Дедова.

— Ладно, — ворчливо согласился Карпенко. — Жду тебя. Вообще-то, я домой уже собирался. Сам понимаешь, лето всего три месяца…

Кроме того, что в кабинете Карпенко развел ботанический сад, он и на даче боролся за урожай, показывая невероятные сельскохозяйственные успехи в условиях климата Подмосковья. Угощал сотрудников то черной смородиной, то яблоками, то редиской…

— Слав, поеду я, — Олег хлопнул ссутулившегося на диване друга по плечу. — Не кисни. Прорвемся.

— Куда? — скривился Вячеслав. — Куда прорвемся?.. И надо ли рваться?..

Эти слова друга звучали в голове Ермилова, когда он ехал в машине, опять на Большую Дмитровку. В салоне одуряюще пахло свежим хлебом из пакетов на заднем сиденье. Михаил негромко ворчал на жену. Ветер врывался в открытое окно.

А на душе у Олега было муторно. Не нравился ему настрой Вячеслава, да и не разделял он его мнение. Ермилов не был циником, несмотря на жизненный опыт. Ему все еще верилось, что жизнь не такая унылая штука, какой порой кажется. Но и особых иллюзий по поводу службы не испытывал.

Сколько раз приходилось хитрить, соглашаться на компромиссы с подследственными, с их адвокатами, чтобы добиться хоть какого-нибудь результата, посадить того, кто по-настоящему заслужил. Олег знал прокурорскую «кухню» и все-таки каждый раз надеялся, что не будут раздаваться телефонные звонки с настойчивыми просьбами, угрозами, увещеваниями закрыть то или иное дело, а потом, порой тщетно, ждал, что дело не развалят в суде или не дадут обвиняемому условный срок.

В кабинете Карпенко на распахнутых окнах шуршали жалюзи, от сквозняка трепетали листья многочисленных горшечных растений. Над столом висел небольшой портрет нового президента, инаугурация которого прошла весной. Уголок рамки приподнимало сквозняком, и портрет ритмично постукивал о стену.

Карпенко рассмотрел фотографии, сделанные Богдановым, снял очки, потер глаза, покрасневшие за рабочий день.

— Ну что же, будем возбуждаться, Олег Константинович? — Он поднял брови, собрав морщины на лбу лесенкой, и вздохнул.

— Вас что-то смущает, Виталий Романович? По-моему, все очевидно. Недвижимость зарегистрирована на Дедова, а он не может обладать такими денежными средствами, находясь на должности торгпреда в посольстве. Даже если он будет клятвенно заверять, что деньги не его, а чиновника из министерства финансов и Граевского или еще кого-нибудь, он — соучастник. Прикрывал их коррупционную деятельность. Он сдаст их и сядет сам.

— Твоими бы устами мед пить. Надо прежде слетать на Кипр и переговорить с тамошним посольским офицером безопасности, — Карпенко перевернул страницу на ежедневнике, лежащем на его столе, надел очки и прочел фамилию: — Руденко. Я уже поговорил со своим приятелем из СВР, он предупредил Руденко, и тот тебе окажет всемерное содействие. Кстати, меня просили тебя предупредить. Едешь, естественно, без дипломатического паспорта, как турист, будь там повнимательнее.

Ермилов пожал плечами, подумав о приятеле шефа: «перестраховщик», а вслух сказал:

— Да, так было бы надежнее — провести разведку до того, как решим возбуждать дело. Иначе информация наверняка просочится. А Дедов сейчас на Кипре, и есть вероятность, что тогда мы его просто-напросто больше не увидим в России. В любом случае надо будет ждать его приезда и брать тут тепленьким. Многое еще зависит от того, удастся ли что-нибудь узнать от Руденко. А его телефон, координаты? — Ермилов взял протянутый Карпенко листок. — А командировочные или отпускные, раз я еду по туристической?

— Наглый ты, Олег Константинович, — крякнул Карпенко, но все же кивнул и сделал пометку для себя в ежедневнике. — Придумаем что-нибудь. Всё, всё. По домам. Я на дачу хочу! Ночевать на свежем воздухе…

* * *

Олег задремал в самолетном кресле под монотонный голос соседа. Тот летел на паломничество по святым местам Кипра. Он что-то говорил про монастыри Кикос и Махерас. «Вот же люди думают о чем-то, кроме статей из УК, коррупции и упырей в чиновничьих костюмах, — сквозь сон подумал Ермилов. — О духовном, понимаешь, мечтают. Ничего, мы тоже помечтаем, когда с упырями разберемся».

Самолет накренился на крыло, совершая поворот перед посадкой в Ларнаке, и ребенок, сидящий в соседнем ряду, возвестил, разбудив Ермилова: «Мама! Море!»

Разлепив глаза, Олег глянул в иллюминатор. Остров, чуть изогнутый, слегка напоминал полумесяц. Взлетно-посадочная полоса почти срывалась одним концом в море. Самолет снизился и, едва не чиркнув брюхом по водной глади, понесся по полосе. Слева виднелось что-то вроде белоснежного поля.

— Соляное озеро, — пояснил кто-то сведущий из пассажиров.

Олег различил это сквозь ватный шум в ушах, который еще не прошел, и некстати вспомнил, что одной из претензий Люськи была его поездка на Кипр, несанкционированная ею. Они с детьми давно не отдыхали вместе на море. Зимние отпуска с поездками в санаторий, куда не пускали с детьми, она за отдых не считала. Детей на это время отправляли в Дмитров к теще и тестю.

Доводы Ермилова по поводу того, что командировка — это не отдых, действия не возымели. В итоге он спал в ванной…

Аэропорт в Ларнаке отчего-то напомнил Олегу ростовский. Наверное, из-за небольших габаритов и духоты. Пока доплелся от трапа до терминала, рубашка прилипла к спине. Августовское пекло, сопровождаемое ежегодной засухой, давало о себе знать несмотря на вечернее время.

Паспортный контроль Ермилов прошел без заминок и замешкался у стойки для туристов, где можно было взять карту города. И в этот момент почувствовал заинтересованный взгляд на своем затылке. Такой настойчивый, внимательный…

Вспомнилось предупреждение шефа быть бдительным, которое Ермилов тогда не воспринял всерьез.

Поискав глазами отражающую поверхность, Ермилов сделал несколько шагов к рекламному щиту со стеклянным покрытием. В отражении Олег срисовал парня лет двадцати пяти, жмущегося к колонне в центре зала. В бежевой футболке и в темно-синих джинсах.

«Упрел, бедный, — посочувствовал следователь. — К чему бы это — к добру или к худу?»

Ермилов подхватил свою сумку и пошел к туалету. Умылся прохладной водой, посмотрел в зеркало на свое лицо в капельках воды и покачал головой.

«Если он кого-то встречает или сам только что прилетел, то долго ошиваться тут не станет. А если по мою душу… Но с чего бы? Нет, наверное, показалось».

Олег вышел в зал прилета и старался не вертеть головой по сторонам, но тут же увидел парня в знакомой уже бежевой футболке около стойки турфирмы, где несколько минут назад стоял сам.

Это наводило на неприятные мысли. Подозрительный парень, видимо, проверял, что делал Ермилов около этой стойки. Он расспрашивал девушку — сотрудницу турфирмы, она кивала, немного скованно, затем показала в сторону туалета.

Ермилов двинулся к выходу. Но внезапно остановился, опустил сумку на пол и принялся запихивать в боковой карман карту Ларнаки, которую все же успел взять. Мельком взглянув назад, увидел, что Бежевый снова пристально смотрит в его сторону.

«Да мало ли. Это у меня уже профессиональная паранойя. Мания преследования. — Следователь отер лоб платком. — Ну, а даже если следят? Сейчас пытаться уйти от него глупо, и вызовет еще большие подозрения. Узнать, в какой гостинице я остановлюсь, — не проблема. Незачем таиться».

Олег взял такси до гостиницы, так как ехать до нее от аэропорта было минут двадцать и не так уж дорого. Сел рядом с шофером, едва не перепутав правостороннее водительское место с пассажирским. Ермилов с благодарностью вспомнил мать, которая настояла, чтобы он учился в английской спецшколе. Язык сидел у него в подкорке, и даже с кипрским таксистом, обладателем богатой седой шевелюры и продубленной солнцем кожи, говорящим с заметным греческим акцентом, Олег мог разговаривать, не особо напрягаясь.

Вполуха слушал болтовню шофера, жалующегося на жару и засуху, а сам поглядывал назад через боковое зеркало. Но из аэропорта выезжало немало машин, и вычленить авто наружного наблюдения не представлялось возможным.

Через час, заселившись в номер и переодевшись, Ермилов уже купался. Грех было не воспользоваться такой возможностью. Вода за день нагрелась и напоминала довольно-таки горячую ванну. К заплывам не располагала, а только к неподвижному зависанию в толще морской воды, почти как в Мертвом море. Олег чувствовал уколы совести, вспоминая жену и детей, но успокаивал себя тем, что привезет им подарки, а во-вторых, если дело Дедова удастся довести до логического завершения, то потребует у руководства нормальный летний отпуск, и уже если не на Кипр, то в Сочи поедет всей семьей.

Необходимо было сегодня созвониться с Руденко, но, в связи со странной «встречей» в аэропорту, Ермилов думал, как лучше поступить. В итоге решил выждать до утра, а после пляжа повнимательнее осмотреть номер, в который его заселили.

Ничего подозрительного Олег там не обнаружил и пораньше лег спать.

Длинная штора из полупрозрачной ткани чуть колыхалась. Во дворе отеля раздавались голоса, официанты звякали посудой и столовыми приборами в ресторане на террасе. На шторе то и дело мелькали тени — это летучие мыши охотились.

Сон не шел. Олег вытянулся на чуть жестковатой от чистоты простыне и смотрел на эти тени. Из головы не шел разговор с Вячеславом… Они дружили уже четыре года, но о том, что Богданов служил в Майкопской бригаде, Олег не подозревал.

Эта бригада втянулась в Грозный 31 декабря, чтобы захватить железнодорожный вокзал — пустое здание, разбитое авиацией. Бригада попала в окружение, и дудаевцы обрушили на них шквал смертоносного огня. Потеряла бригада сто пятьдесят семь человек. Двадцать четыре офицера… Выжившие вышли из-под обстрела только 2 января.

«Как жизнь людей перемалывает, — думал Ермилов. — За десять лет от Советского Союза к развалу страны, к войнам, терактам… В Ростове военно-медицинская лаборатория неопознанными трупами солдат переполнена… И, одновременно с этим, по Москве рассекают на черных джипах бандюки из ОПГ. Расплодились, выползли из всех щелей — спортсмены, бывшие военные, менты, афганцы, ребята с первой Чеченской… Научились стрелять по людям, остановиться никак не могут. Славка не успевает со своими операми и собровцами контрольные закупки стволов совершать. Всем торгуют, вплоть до гранатометов. Да и коррупция… Она, конечно, всегда была во власти, но сейчас приобрела совсем уж алчные, уродливые формы. Ну, куда столько домов, яхт, машин? Какое-то бесконечное, бессмысленное накопительство, и ладно бы на честно заработанные. Череда заказных убийств, перестрелок».

Он встал, прошелся по номеру, шагнул на маленький балкон, оперся о перила. В темноте дышало море густой чернотой, чуть проблескивая в слабом свете с берега. Духота облепляла. Какой-то белый прожектор на рыбацкой лодке или огонек на буйке, довольно далеко от берега, мигал. Олег насчитал девять вспышек. Затем огонек гас и через время снова мигал девять раз.

«Девяностые закончились, но с каким балансом мы подошли к началу нового века? Экономика в руинах, безденежье, долги, коррупция, организованные преступные группировки, война, терроризм. Да, не позавидуешь ему, — подумал Ермилов, имея в виду нового президента. — Попробуй разгреби эти завалы. И есть ли желание? Хотя, если б не было, не взвалил бы на себя эту ношу. Тут или грудь в крестах, или голова в кустах».

Вдруг пронзительно зазвонил телефон в номере на тумбочке у кровати. Ермилов, вернувшись с балкона, снял трубку. Тишина. Он взглянул на светившиеся в темноте цифры электронных часов — половина второго ночи. «Ошиблись», — решил он. Задвинул балконную дверь и включил кондиционер. Попытался уснуть.

Но через полчаса снова раздался звонок. И опять тишина в трубке. После третьего ночного телефонного звонка, Ермилов спустился в вестибюль и поинтересовался у портье «Доколе?», на что девушка на ресепшене с характерным прибалтийским акцентом по-русски принесла извинения, а потом начала что-то проверять по компьютеру.

Пока она это увлеченно делала, Олег успел разглядеть ее. Светлые, гладко зачесанные волосы, стянутые на затылке в небольшой хвостик, скуластое, бледное, почти незагорелое лицо, крупные губы, не напомаженные, словно бы искусанные. Усталая, но профессионально бодрящаяся, с дежурной улыбкой, с тонкими припудренными морщинками в уголках больших синих глаз. Высокая, модельной внешности в темно-зеленом жилете поверх белоснежной рубашки с коротким рукавом и с блестящим металлическим бейджиком на груди с именем — Эда Метс.

Не к месту вспомнилась прибалтийская снайперша, которую ему показывали в Грозном, вернее, ее труп. Запекшаяся кровь на бледной коже и в светлых волосах. Некрасивая, невысокая, она валялась во дворе разбитой школы. Вокруг ее живота разлилась лужа крови. Со снайпершами там не церемонились.

Всякий сброд из союзных республик повалил на Кавказ, особенно из Прибалтики и с Украины, не только в надежде заработать, но и желая отсечь Северный Кавказ от России, получая деньги, указания, натовское обмундирование от Запада и моральную поддержку, — их называли «борцами за свободу» или «повстанцами». На ногах снайперши были как раз натовские берцы… Она не походила на Эду Метс, но отчего-то вспомнилась.

— Мистер Ермилов, я еще раз приношу вам свои извинения. Но это не из гостиницы звонили. Иначе это отразилось бы на нашем коммутаторе. Может, из города?

— Вы хотите сказать, что если звонят из города, то звонки минуют ваш коммутатор? — не удержался Олег от раздраженного тона.

— Простите, сэр, я работаю тут совсем недавно и еще не знаю всех нюансов. Думаю, это какой-то сбой системы. Лучше всего будет вам отключить телефон, а утром пришлем к вам в номер мастера, и он все наладит.

— Ладно, Эда, я так и сделаю, — Олег легонько пристукнул ладонью по отполированной до блеска высокой стойке, как бы поставив точку в разговоре. Он не сомневался, что ночные звонки связаны со слежкой в аэропорту. И складывающаяся ситуация нравилась ему все меньше. Это уже не случайность, а планомерное психологическое давление. Вот только с какой целью?

По его следственной работе подобное, конечно, могло происходить. Гипотетически. Но он не вел сейчас таких дел, по которым его могли прессовать, тем более за границей. Это что-то из практики спецслужб.

Ермилов слукавил, когда при встрече в кафе на Бронной с Игорем сказал, что «слыхал» о Чигракове и о том, где он работает. Он «слыхал» это от самого Чигракова, с которым встречался совсем недавно, причем по инициативе Коли Чигракова — следователя ФСБ. Тот интересовался, не хочет ли все еще Ермилов перевестись к ним. Олег подтвердил свое давнее намерение с внутренним волнением. Неужели сбудется его юношеская мечта?

Так вот, это из их сферы деятельности — слежка, психическая атака ночными звонками, провокации… Что если его приняли за кого-то другого? Срисовали на паспортном контроле, вдруг однофамилец кого-нибудь из Конторы?

— Мистер Ермилов, а вы из Москвы? — вывела его из задумчивости Эда. Оказывается, он все еще стоял у стойки. — Я в детстве жила там года три.

— Да, — рассеянно кивнул он. — А вы, судя по имени, из Эстонии.

— Верно. Я из Тарту, — усталое лицо девушки ожило, она заулыбалась.

— Юрьев, — вспомнил старое название эстонского города Олег. — Бывал в Тарту в юности. Красивый древний городок. Река там с забавным названием… — Он пощелкал пальцами, пытаясь вспомнить.

— Эмайыги, — обрадованно подсказала Эда. — Вы, кстати, тоже на прибалта внешне похожи.

— Все люди братья, — почти серьезно согласился Ермилов. — А рядом с гостиницей есть приличные рестораны? Приличные в смысле качества еды, а не цены.

— Да здесь везде неплохо кормят. Но напротив гостиницы приятный ресторанчик. Там борщ варят, пельмени. С учетом пожеланий российских туристов. Вкусно и недорого. Я и сама там иногда обедаю, потому что здесь нам есть не положено, и даже купаться на этом пляже сотрудникам гостиницы не разрешено.

— Несправедливо, — посочувствовал Олег и невольно представил себе стройную Эду в бикини. — Где же вы купаетесь?

— Да на любом другом пляже. Они на Кипре ведь общественные.

* * *

После всех ночных перипетий сон, казалось, совсем пропал, но, отключив телефон, Олег уснул крепко и, по закону подлости, привычно проснулся так, словно собирался на службу — с учетом разницы во времени, в пять утра. Но светало быстро. Пока он брился, читал журнал, лежащий на столике, с перечислением достопримечательностей острова Афродиты, посидел на балконе, глядя на зарождающийся рассвет, прошло достаточно времени.

Чувствовалось, что день будет очень жаркий. Уже нечем было дышать. Пахло морем, подгоревшей яичницей из ресторана на первом этаже гостиницы и мокрой пылью, которую прибил водой из шланга бич бой около бассейна.

Ермилов решил искупаться, увидев несколько голов в море, барражирующих вдоль буйков, отгораживающих безопасную зону от мореходной.

Утренняя вода была более привычной для русского человека, довольно прохладная и действительно бодрила. В море торчала поплавком голова смуглого худощавого человека в брезентовой панаме защитного цвета, из-под нее выбивались седые кудри. На переносице пловца сидели очки в роговой оправе.

— Вы зря без кепки, — вдруг заговорило это чудо в панаме на ломаном русском, обращаясь к Ермилову. — Наше солнце довольно коварное.

— Вы киприот? Хорошо по-русски говорите.

— Меня Лука зовут.

— Олег, — пожал Ермилов мокрую жилистую руку.

— Я учился когда-то в России, в Пятигорске. Работаю в Press and Information Office of Cyprus. Как это по-русски?

— Бюро прессы и информации, — подсказал Ермилов, удивившись, что поймал такую «рыбку» в водах Средиземного моря.

Лука, заметив недоумение на его лице, улыбнулся и показал на берег, правее гостиницы, где стояли одна за другой двухэтажные виллы кремового цвета:

— У меня тут дом. Приезжаю из Никосии иногда, купаться и писать книгу. В Никосии нет моря. Душно, намного хуже, чем здесь… А вы в отпуске?

— Да, выдалось несколько дней, — не стремился распространяться дальше на эту тему Олег, испытывая подспудную настороженность.

— А вы кто по профессии? Не военный? Выправка у вас, словно у офицера.

— Нет. Я юрист в фирме. Торгуем потихоньку слуховыми приборами для слабослышащих — проще говоря, медтехникой, — Олег сам едва сдержался от смеха, не понимая, откуда возникла у него в мозгу эта бредовая версия. Но, как известно, слово не воробей…

— Может, вместе пообедаем? — предложил Лука неожиданно. — Я бы вас расспросил о России, как там и что?

— Я бы с удовольствием, Лука, но редко выдается отпуск, хотелось просто отдохнуть, выспаться и купаться как можно больше. Но спасибо за предложение.

— Еще несколько дней я в Ларнаке. Можно будет все же пообедать как-нибудь, — очевидно расстроился журналист.

Доплыв до буйков, Ермилов вернулся к берегу, по дуге обогнув брезентовую панаму. Этот тип вызвал у него глухое раздражение своей бесцеремонной навязчивостью.

Позавтракав и переодевшись, Олег спустился в вестибюль, мельком взглянув на стойку ресепшена. Он не увидел Эду и немного разочарованно вздохнул. Эта девушка тут единственная, с кем Ермилов успел переговорить с удовольствием, без напряжения.

Едва он вышел из прохлады вестибюля, солнце буквально ударило по затылку. Справа, рядом с двумя теннисными кортами, огороженными сетчатой оградой, увитой бугенвиллеей, белела ослепительно на солнце церковь с голубой отделкой по-над окнами и высокой дверью. Тут венчались пары, специально прилетавшие на Кипр, чтобы устроить помпезную свадьбу на берегу моря. Пальмы островками росли вокруг подъездных дорог к отелю. Здесь их поливали, но, стоило Ермилову шагнуть за территорию отеля, он попал практически в пустыню.

Напротив, действительно, находилось несколько ресторанов со столиками, стоящими под навесами. Но Олег прошел внутрь, изнывая от жары.

— Разрешите позвонить? — поздоровавшись, спросил Олег у бармена по-английски.

Тот вытащил из-под барной стойки телефон и поставил перед Ермиловым. Уже набрав номер, Олег зажал трубку ладонью и попросил у бармена стакан холодной воды.

— Алексей? Это Олег Ермилов, вас должны были предупредить обо мне.

— Ты в Ларнаке? — довольно бесцеремонно спросил Руденко, но поскольку, растерявшись, следователь задержался с ответом, добавил снисходительно: — Давай без экивоков.

— Но есть проблемка. У меня тут вдруг обнаружилось столько знакомых, о которых я никак не подозревал.

— Да? — голос с хрипотцой не выражал никаких эмоций. — Тогда часа через два сядешь на автобус от отеля до центра города. Доедешь до остановки Zinonos Kitieos, а потом пройдешь вперед до форта — Medieval Fort. Купишь билет и зайдешь в музей. Походи там, а я тебя найду.

— Как ты меня узнаешь?

— Это моя забота.

Олег успел поесть до автобуса, расправился с отменной свиной отбивной, с чудовищно огромной порцией гарнира в виде салата и картофеля фри. В автобусе, надев солнцезащитные очки, Ермилов смотрел в окно на пустынный пейзаж с одинокими оазисами вилл, на которых хозяева, худо-бедно, поливали растения в засушливые летние месяцы. На ветру трепетали рекламные растяжки на некоторых виллах, где по-русски было написано о продаже недвижимости на Кипре.

Ермилов привык общаться с самыми разными людьми, и чаще всего они смотрели на него, следователя, как на врага. И он научился не реагировать на агрессию, наглость, насмешки, но сейчас его отчего-то задел снисходительный тон Руденко.

Но довольно быстро мысли об офицере безопасности ушли на задний план, так как, оглядевшись в автобусе, Олег заметил на заднем сиденье вчерашнего соглядатая. Теперь он, правда, был одет в белую футболку с картинкой-мотоциклом. Но Ермилов его узнал по широким скулам и накачанным предплечьям. Похоже, парень занимался армрестлингом.

Отвернувшись к окну, следователь пытался сообразить, что делать. Звонить Руденко? Но и так довольно прозрачно намекнул ему по телефону, что за ним «хвост». Чего еще? «Попросил зайти в музей — зайду, а там пусть сам решает, как с этим быть», — решил Ермилов.

Когда Олег оплатил билет и вошел в серо-бежевый, из светлых булыжников сложенный форт, то узнал из маленькой программки и фотографий на стенах внутри помещений, что здание построили турки, как смотровую башню. С нее давали выстрел из орудия, когда разрешали войти кораблям в гавань. К началу XVII века крепость частично развалилась. А затем это была тюрьма. Англичане подлатали форт и содержали здесь заключенных, и тут же казнили неугодных, осужденных ими киприотов. В 1948 году совершили последнюю казнь. Форт снова частично разрушили, когда борьба за независимость от английских колонизаторов принесла успех, с особенной ненавистью разгромили комнату экзекуций — где не только пытали заключенных, но и вешали.

А потом восстановили, чтобы помнили, — теперь тут болталась от легкого сквозняка веревка с петлей на крепкой балке, как бы ожидая очередной жертвы. Ермилов остановился здесь надолго, прислушиваясь к внутренним, не слишком приятным ощущениям. В этом помещении вместе с веревкой висел страх концентрированным сгустком, который никакие разрушения не истребили.

Перед тем как попасть в эту «веселую» комнату, Олег прошелся по второму этажу, осмотрел черепки, сосуды, мраморные мемориальные доски, фото с фресками раннего христианского периода. Полюбовался на море со стены форта. Народ купался внизу, на пляже. Небо, раскаленное, насыщенно-голубое, словно огромным жарким куполом окружало со всех сторон…

— Олег, — негромко позвал знакомый голос с хрипотцой. — Я поставил машину слева от форта. Выйдешь, пройдешь к ней, а я посмотрю. Синяя BMW, номер 356. Садись сразу в машину, она не заперта.

Он тут же исчез. Ермилов даже не успел его толком разглядеть. Олег выждал минуты две и пошел к выходу. Действительно, синяя машина стояла в тени старой огромной акации. Заставляя себя не оглядываться, следователь уверенно подошел к BMW и сел на переднее сиденье. И стал ждать.

Руденко не было несколько минут. Затем он быстро сел на водительское место.

В солнцезащитных очках с тонкими чертами загорелого лица, он сам здорово походил на киприота, выглядел моложавым, хотя Ермилов решил для себя, что они примерно ровесники. Черные волнистые волосы, с легкой сединой на висках Руденко укладывал каким-то гелем, они выглядели влажными, словно только после душа.

— Пристегнись! — бросил он так, словно они знакомы лет двадцать и расставались ненадолго.

— Ты что, гонки собираешься устраивать? — Олег испытывал неловкость в присутствии этого парня.

Руденко фыркнул и глянул в зеркало заднего вида.

— Еще чего! Здесь просто здорово штрафуют за непристегнутого пассажира.

Но с места тронулся довольно резво и начал петлять по узким улицам города. Молча, сосредоточенно, явно пытаясь сбросить «хвост» в виде черного «форда». Они выехали на трассу из города, тут Руденко притопил педаль газа насколько позволял скоростной режим. Правил он явно не нарушал. Ермилова позабавила ситуация, когда, даже участвуя в преследовании, ни объект, ни «хвост» не нарушали правил.

Наконец Руденко вздохнул, свернул с главной дороги, и они стали углубляться в горы по серпантину. Черной машины сзади Олег уже не видел.

— Ну, ты умелец! — сказал, наконец, Алексей. — Где ты подцепил такого настойчивого? Я мог бы подумать, что я «хвост» привел. Они за мной ездят. Знают, конечно, ху из ху. А на тебя чего польстились? Ты по чью душу?

— Есть у вас торгпред — Дедов Юрий Леонидович.

— Ай-яй-яй, что же наш Юрочка натворил? Какую статью ему шьешь, начальник?

Ермилов удивленно посмотрел на него сбоку. Но ни тени иронии на лице Руденко не обнаружил. Пожал плечами, однако ответил:

— Двести восемьдесят пятую. Может, и сто пятьдесят девятую.

— Вообще, он настойчивый. Услужливый, но себе на уме. Довольно давно работает здесь. Приехал заместителем торгпреда, но после гибели торгпреда в автомобильной катастрофе назначен на его должность распоряжением из Москвы. До Кипра несколько лет был в Португалии. В связях, порочащих его, не замечен, во всяком случае, не попадался. С местными бизнесменами видится, но это по его должности в порядке вещей. Часто бывает в порту. Я с ним плотно никогда не общался.

— Ты так, навскидку, обо всех посольских знаешь?

— На том сижу. — Руденко въехал в маленький городок, скорее даже деревню, но с каменными домами и булыжными улочками, узкими настолько, что машина едва не чиркала боковыми зеркалами по стенам домов и задевала свисающие со стен плющ и цветы. Со встречной машиной не разъехались бы. — Арестовывать будешь?

— Не здесь, конечно. Когда он возвращается?

— Через полмесяца. Я так понимаю, у тебя уже есть основания для задержания?

— Усилить хотелось бы, — вспомнил фразу из хорошего советского фильма Ермилов.

Машина выбралась из городка и снова поехала по узкой дороге. Слева — обрыв, вдалеке — не слишком высокие горы, справа — деревья и склон горы из белых камней. Наконец Руденко въехал через полукруглую арку и остановил машину во дворе с несколькими двухэтажными продолговатыми зданиями.

— Монастырь Святого Минаса. Здесь редко бывают посторонние. Это, кстати, женский монастырь. Тут в основном бабульки. Выращивают оливки, виноград, курочек разводят. — В подтверждение этих слов закричал петух за сетчатой оградкой во дворе. С навеса рядом с загоном для кур свисали гроздья незрелого винограда.

— Еще зелен виноград, — задумчиво проговорил Олег, выбираясь из машины и разминая ноги и спину. Ему было тесновато в этом авто.

Ермилова поразила тишина и умиротворение, разлитое в горном чистейшем воздухе. В арке ворот, как в раме, в легкой дымке виднелись небо и горы.

Мужчины прошли во внутренний дворик, заставленный горшками с цветущими растениями. В воздухе стоял необыкновенный аромат. В продолговатой арке между внешним двором и этим, маленьким, внутренним, сидели на скамье несколько старых полноватых монашек в черном облачении. Руденко сказал им что-то по-гречески, они дружно закивали и заулыбались.

Из внутреннего двора Алексей и Олег прошли в храм и сели на деревянные, отполированные за десятилетия стулья с высокими спинками и высоко расположенными подлокотниками, на которые прихожане опирались, когда во время молитвы вставали. Темный, старинный иконостас украшала причудливая резьба. Большая икона Святого Минаса висела в правом торце иконостаса, завешанная благодарственными кулончиками и цепочками прихожан, молитвы которых были услышаны. Святой на коне, с копьем в руках и в развевающемся плаще, с копной кудрявых волос выглядел добродушным.

— Хорошо здесь, — вздохнул Руденко. — Тихо, безлюдно. Ничьих рыл не видно. Мне кажется, в раю так должно быть — тихо и пустынно.

Ермилов взглянул на него, но снова так и не понял, насколько Алексей серьезен.

— Что ты хочешь о нем узнать? Ведь тебя волнует что-то конкретное?

— Его собственность здесь, на Кипре. Есть ли она? Все, что на него оформлено. Может, бизнес. Чем занимается его жена? Она ведь тут, с ним?

— И она, и дочь. Ей, кажется, лет шестнадцать. Сын еще у него, но тот вроде учится в Испании.

— Это любопытно, — протянул Олег. — Насколько я понимаю, учеба за границей дело платное.

— Ну, бывает частичная оплата. Тут копать нет смысла… Жена, кстати, не работает, — припомнил Алексей информацию из личного дела торгпреда. — Странно другое. В Португалии, где он был до Кипра, работал наш Юрочка старшим специалистом в торгпредстве. Прямо скажем, невысокая должность. Затем, во второй заезд в Лиссабон, — экспертом. Португальский он знает, но лучше английский. Здесь по-английски говорят все, поэтому проблем с общением у него нет. Но после той должности сразу прыг-скок и зам торгпреда и потом торгпред. С дипломатическим паспортом.

— Блат? — Ермилов отчего-то вспомнил фото старичка из Внешторга, которого сфотографировал Вячеслав на выходе из загородного дома, зарегистрированного на Дедова.

— Вне всяких сомнений. Вообще, насколько я помню, Дедов был партсекретарем в Плехановском. И оттуда шагнул в международную торговлю. Нехило, да? И зашагал бодро, динамично. Сейчас весь из себя важный, Нервный, правда, какой-то… Бабьи сплетни, но моя жена говорила, что их соседка слышит через стену постоянные домашние скандалы. А он как-то слишком зависим эмоционально от жены. Давит она на него… Знаешь, какие бабы бывают, из мужиков веревки вьют, — Руденко вздохнул, видимо, о чем-то личном. — Она у него красивая. Двое детей, почти взрослые, а она эффектная. Ради такой в лепешку разобьешься. Роковая дамочка, просто-таки любимый персонаж Достоевского — Настасья Филипповна советского пошиба… Значит, закрыть Юрочку решили? Заказ на него поступил, что ли? Ну, чего ты закаменел? У нас ведь как обычно? Разрешают разрабатывать коррупционеров, когда они кому-то дорожку перебежали.

— Устарели твои представления, — сухо заметил Ермилов. — Сейчас не девяностые, да и я «заказухами» никогда не занимался.

— Брось! — Руденко снял солнцезащитные очки, обнаружив темно-коричневые глаза, такие усталые, что они сразу прибавили ему лет восемь. — Я буду рад, если все поменяется. На Россию работаю, а не на себя.

Слова не прозвучали пафосно, а скорее грустно, ведь до последнего времени, уже лет десять, России словно бы и не нужны были такие верные люди.

«Господи, хоть бы что-то наконец изменилось, — подумал Ермилов, глядя на икону Святого воина Минаса. — Иначе служить зачем? Продержались девяностые, как на штормующей лодчонке, едва не сожрали друг друга от голода и ненависти. Неужели не выгребем теперь к берегу?»

— Сегодня суббота, — Руденко надел солнцезащитные очки. — Попробую заняться твоим Юрочкой, — он снова вздохнул. — Насколько я понимаю, нельзя потревожить товарища торгпреда? Пускай спит безмятежно.

— До времени ареста, — кивнул Олег. — А что со слежкой мне делать?

— Кстати, ты говорил, что тебя окружает много новых знакомых, а не только этот, с мотоциклом.

— Этот тип — раз, — загнул палец Ермилов, — всю ночь трезвонили в номер и молчали в трубку — два, и в море ко мне пристал какой-то киприот, говорящий по-русски и рвавшийся со мной отобедать, — три. Он работает в офисе прессы и информации Кипра.

— Ага. Там есть ребята из местных спецслужб. Но почему ты? Им нужны прокурорские работники? Списки милицейских, прокурорских и особенно наших у местных и у «сисовцев» есть. Повели тебя от аэропорта. Тут одно из двух — либо попытаются выяснить истинную цель приезда, либо хотят вербовать, а значит, можно ожидать провокаций.

— Но пасаран, — нервно отшутился Ермилов.

— Пасаран, пасаран, — пошутил в ответ Алексей. — Смотри в оба. Ты человек опытный. Дипломатической неприкосновенности у тебя нет, поэтому осторожнее. Ты же видел сегодня бывшую тюрьму наших друзей англичан? Здание, конечно, древнее, но методы получения информации все те же. Где хитростью, где просто-напросто выбьют. Не нравится мне эта возня. Не характерно как-то… Пойдем.

Они вышли из церкви, сели на скамье во дворике.

— Слушай, а зачем мы так далеко уехали? — смущенно спросил Ермилов. — Сели бы да поговорили в кафе около форта.

— В зоне видимости, значит, в зоне слышимости, если не ухом, то с помощью приборов.

— А тебе не кажется, то, что мы оторвались от слежки, уединились, вызовет у них еще большие подозрения в отношении меня?

— То, что мы встречались, — вызовет по-любому. Остальное — детали.

Руденко словно утратил интерес к разговору. Он встал и прошел в арку двора, где была дверца, ведущая в крохотную церковную лавку. Олег поплелся следом, чувствуя себя нерадивым учеником. Там Алексей воспользовался телефоном продавщицы и быстро заговорил по-гречески. Из общего потока следователь уловил только слово «такси». Мобильные телефоны, отключенные, с вытащенными sim-картами и аккумуляторами, оставили, по просьбе Руденко в машине, за воротами.

Пока Алексей разговаривал, Олег купил себе деревянные четки.

— Значит, так, — обратился Руденко к нему. — Скоро приедет такси. Назовешь свой отель, тебя отвезут. Я уеду прямо сейчас. Свяжусь с тобой, как будет информация. Тогда приедешь в центр города, как сегодня, найдешь Тофаридис bookshop — книжный магазин, недалеко от улицы Зенона. Я уже буду там, на втором этаже. Ты сколько еще дней здесь?

— Всего — неделю.

— Понятно. Все. Пока. — Он легонько хлопнул Олега по плечу и быстро вышел из монастырской лавки.

* * *

Парень в белой футболке с изображенным на ней мотоциклом переминался с ноги на ногу около входа в отель, когда Ермилов подкатил на такси. Вид у топтуна был обескураженный и расстроенный. Олег хотел было помахать ему рукой, но сдержал свой пламенный ребяческий порыв, тем более увидев через стеклянную автоматически раздвинувшуюся дверь вестибюля Эду.

— Добрый день! — приветствовала она его. — Мы посылали мастера к вам в номер. Там все в порядке. Надеюсь, что звонки вас больше не побеспокоят.

— Спасибо, Эда! Хотел у вас спросить, что здесь можно купить в качестве сувенира для домашних?

— Если для женщины, то серебро. Вино здесь вкусное, из изюма — «Кумандария».

— И где все это можно купить?

— Да в любом магазинчике. Тут не обманывают. Вино в обычном супермаркете продается.

Олег выглядел немного растерянным. Никогда не знал, чем угодить Людмиле, и она чаще всего оставалась недовольной.

Эда подалась вперед, склонившись над стойкой:

— Если хотите, могу с вами съездить и помочь с выбором, если это вам, конечно, нужно.

— Вы бы меня выручили, — приложил руку к груди Ермилов.

— Давайте завтра утром, часиков в одиннадцать. У меня как раз выходной. Встретимся на улице, около корта. Не хочу, чтобы нас видели. Нам нельзя общаться с постояльцами больше, чем просто по работе.

Олег кивнул и пошел к лифтам. Вдруг обнаружил, что у него развязались шнурки на туфле. Присел на корточки, чтобы завязать, и неожиданно услышал взволнованный голос Эды. Она разговаривала по телефону по-английски. Ермилов и не стал бы прислушиваться, но она почти плакала, и его заинтриговало содержание беседы.

— Киф, я уже схожу с ума от тоски! Я хочу к тебе, а вынуждена торчать тут из-за этого гражданства. Мы ведь могли пожениться, и вопрос был бы решен. Через три года я получила бы гражданство Ирландии… Знаю, знаю я все, но ты мог попробовать поговорить с ними еще раз… Мне тяжело, я вынуждена здесь заниматься бог знает чем. Твой приятель Линли такой мерзкий тип. Хорошо, я не буду называть его имя… Не кричи, — голос Эды дрожал. — Я люблю тебя…

Затем была пауза, заполненная всхлипываниями. Потом кто-то из постояльцев подошел к стойке ресепшена, и Эда начала объяснять звонким от недавних слез голосом по-английски, как пройти в тренажерный зал и во сколько обед. Воспользовавшись тем, что ее отвлекают, Олег, не разгибаясь, сделал несколько шагов и только потом выпрямился, уже около лифта, чувствуя неловкость от подслушанного.

* * *

Алексей Руденко, приехав в российское посольство в Никосии на углу улиц Агиоса Прокопиоса и Архиепископоса Макариоса III, заметил недалеко от входа знакомый синий «дэу». Он обычно пас полковника Руденко во время его перемещений по острову. Когда Алексей с семьей ездил купаться в район Пафоса (в Никосии нет выхода к морю), машина терпеливо ехала следом. Иногда топтуны, не удержавшись, купались в стороне от семьи Руденко на том же пляже. «Может, их пирожками угостить?» — предлагала иногда жена со смехом.

Поздоровавшись с дежурным комендантом в вестибюле, Руденко поднялся к кабинетам торгпреда и его замов. Сегодня, в субботу, все разъехались — кто на пляж, кто по магазинам, занимались домашними хлопотами. Обычный выходной. В посольстве оставались только дежурные.

Но сперва Алексей зашел в свой кабинет. Осмотрелся, проверил оставленные метки, включил кондиционер, достал из ящика стола большую связку ключей, взвесил ее на ладони. Насвистывая непонятную мелодию, Руденко подошел к кабинету Дедова. Открыл замок одним из ключей. Остановился на пороге и внимательно осмотрелся, прикрыв дверь за спиной.

Этот чересчур серьезный следователь Ермилов просил не вызвать у Юрия подозрений. А если у Дедова совесть нечиста, он может ожидать незваных гостей. Подтверждением этому была тонкая нить около ножки стола. Алексей ее аккуратно перешагнул. Затем увидел пудру, тонким слоем рассыпанную по столешнице рядом с компьютером. Хмыкнул, подумав: «В шпионов играем? Ну-ну».

Он нашел еще несколько сигнальных маячков. После этого Руденко уже не рассчитывал отыскать что-то стоящее. Раз Дедов так боится, вряд ли он держит в кабинете компромат на самого себя.

И все же Алексей решил проверить все до конца и включил компьютер. Как ни странно, вход в систему не был запаролен, однако большинство файлов Дедов зашифровал, но и открытые тексты имелись. Руденко скачал на дискету и зашифрованные, и открытые тексты. Он решил показать их специалистам по криптографии.

Аккуратно выбравшись из кабинета торгпреда, Алексей вернулся в свой кабинет и занялся изучением открытых документов с дискеты. Это были странные списки известных в России людей, находившихся у власти, во всяком случае, до последнего времени. Многие уже уволились. Среди фамилий попалось несколько заместителей министров из разных министерств России, в том числе и министерства финансов. Рядом с фамилиями стояли даты за последние лет пять. А следом за датой странные названия, вроде — «Розовая вилла — Лимасол», «Пафос — желтый», «Агия Напа — белый».

Эти три дома, а Руденко для себя решил, что это именно особняки, повторялись, менялись только фамилии людей и даты. «Надо прояснить эти розовые и желтые, — подумал Алексей. — Кому принадлежат и кто оказывает такое гостеприимство российским чиновникам? За какие такие ответные услуги? Не благотворительностью же занимается Дедов. Интересно, что в зашифрованных файлах».

Одного криптографа Руденко знал очень даже хорошо. Когда он вернулся домой, этот спец жарила на кухне картошку.

— Ну где ты ходишь? В конце концов, выходной же! Собирались ехать купаться, теперь весь день насмарку. Случилось что? — Выговорившись, Дина увидела, что Алексей выглядит озабоченным.

— Есть для тебя работка. — Он вышел с кухни в гостиную и включил компьютер. — Поглядишь тут несколько документиков?

— Все у тебя так — документики, работка, а потом засадишь меня за компьютер так, что света белого не увидишь.

— Я могу окошко открыть, чтобы свет на тебя попадал.

— Оставь свои дурацкие шуточки, — она сдернула фартук и кинула в Алексея. — Посмотри лучше за картошкой.

На самом деле ее сжигало любопытство — Дина любила свою работу.

* * *

Около сетки забора, огораживающего теннисные корты, стоял красивый, поблескивающий полировкой на солнце черно-красный мотоцикл — Honda CBR 250R. Рядом с ним — девушка в облегающих черных брюках и черно-красной куртке. Только по светлым распущенным волосам Ермилов узнал Эду.

В первый момент, пока она еще стояла к нему спиной, у него возникло желание дать заднюю. Но Эда обернулась и открыто улыбнулась.

— Что, сдрейфили? — весело спросила она.

— Вообще-то, в юности у меня был мотоцикл, и права на вождение имеются. — Олег не стал упоминать, что ездил на старой отцовской «Яве», а о подобном японском монстре, который стоял сейчас перед ним, и мечтать тогда не мог. — А ваш жених не будет против таких поездок с малознакомым мужчиной?

— У меня нет жениха, — она тряхнула волосами и надела шлем, скрывший ее лицо за пепельным блестящим забралом. — Вот вам куртка с защитой и шлем. Наденьте.

Ермилов не стал спрашивать, откуда у нее мужская куртка, да еще и его, немаленького размера. Также неясным осталось, кто тогда некий Киф из Ирландии? Если он не жених, почему в их вчерашнем разговоре речь шла о несостоявшейся свадьбе?

— А если я поведу? — спросил он, подняв забрало на своем шлеме.

— Для начала я, а когда дорога будет пустынная — вы.

Он не стал уточнять, куда едут, где это они попадут на пустынную дорогу и какое отношение поездка на байке имеет к покупке сувениров для семьи. У него зашкаливал адреналин, хотя он еще не сел на мотоцикл.

Как ни странно, жарко в куртке не было. Мотоцикл ехал не слишком быстро. Но затем они выбрались на трассу, и понеслось. Эда заранее предупредила, что она занималась мотоспортом, и Олег может быть спокоен, от него требуется только наклоняться вслед за движениями ее тела.

Ермилов недоумевал, как такая хрупкая девушка справляется с тяжелым мотоциклом. Они попали на серпантин, то тут, то там попадались осыпи из мелких камней на узкой дороге.

Эда остановилась на одной из смотровых площадок. Перед ними лежала долина, обрамленная горами, довольно зелеными для засушливого августа. В легкой дымке тонули дальние склоны. Тишина, особенно при выключенном двигателе «хонды», словно распирала барабанные перепонки. Огромные сосновые шишки лежали под ногами.

— Теперь ты! — насмешливо сказала Эда, переходя на «ты».

— Не боишься? Я давно не водил. Тем более такой, гоночный.

Она покачала головой и показала рукой в перчатке на стоящий в стороне мотоцикл.

— Ладно. — Олег надел шлем, и поехали.

Сначала медленно, потом Ермилов пообвык и прибавил, тут же почувствовал, как Эда чуть нервно вцепилась в его пояс. Одно дело — самой управлять, а другое — довериться едва знакомому человеку.

Слегка закладывало уши от высоты. Иногда встречались туристические автобусы. Их Олег с легкостью обгонял.

Остановились, подъехав к небольшому ресторанчику в горах. Тут росли огромные деревья, и было даже прохладно. Из большой трубы на высоте примерно трех метров за зданием ресторана стекала горная вода. От нее веяло холодом.

Официант принес минеральной воды и кофе в маленьких чашечках.

— Тут баранина вкусная, — посоветовала Эда, снимая куртку, оставшись в белоснежной блузке с греческой синей вышивкой по вороту и рукавам. Блузка выгодно контрастировала с кожаной мотоциклетной курткой. Себе эстонка заказала легкий салат.

— Не знал, что есть женские мотогонки. — Ермилов откинулся на спинку стула, оглядывая окрестности. Они сидели во дворе ресторана, в глубокой тени. Чуть выше, на склоне, сквозь сочную зелень проглядывала перекладина загородки, и то и дело там виднелись силуэты лошадей. Доносилось их ржание.

— Нет. Мы участвуем в мужских гонках, шоссейно-кольцевых. Когда парней обгоняешь, они всегда списывают свое поражение на то, что просто уступали девушкам дорогу. В Эстонии мало гонщиц. Больше всего в Испании. Я бы хотела там тренироваться. Но у меня недостаточно денег, нет европейского гражданства. — Она осеклась и умолкла.

— А на какой скорости ты ездила?

— На тренировках по прямой, бывало, разгонялась до двухсот шестидесяти пяти километров в час. А вот, кстати, на вождение мотоцикла у меня долго не было прав, только недавно сдала. На гоночных байках другое переключение скоростей, а когда я пыталась сдать экзамен на обычном мотоцикле, все перепутала.

— А где можно будет купить какое-нибудь серебряное украшение?

— Пообедаем, проедем перевал, можно будет заехать в Махерас, а потом вниз-вниз через Лефкару и Като Дрис до Ларнаки. Там, в горной деревеньке, этих серебряных лавочек на каждом сантиметре. На любой вкус. Ты девушке будешь покупать?

— Жене.

Прозвучали эти слова сухо, так, словно Ермилов хотел поставить на место свою спутницу с ее мотоциклом и фамильярностью. Эда напряглась и уже до конца обеда вела себя скованно, словно прислушивалась к чему-то, то и дело оглядывалась и почти ничего не съела.

После ресторана она безмолвно отдала бразды правления в руки Ермилова, и он до монастыря вел мотоцикл сам, с удовольствием отдаваясь движению, скорости, хоть и не слишком большой, но достаточной, чтобы адреналин зашкаливал, ведь с одной стороны дороги — пропасть.

За последние годы это был первый и единственный момент эмоционального подъема для Олега. Несколько лет постоянной нехватки денег, ранение, попытки оставить службу и уйти в коммерцию — в конце концов, юристы везде нужны, тем более его уровня… Но не ушел. Более того, наметились перспективы перехода в ФСБ, что его радовало и волновало.

Начали собираться тучи над горами. Они удивили Ермилова, уже привыкшего к яркому солнцу. Перед входом в монастырь Эда обернула бедра тканью, которая имитировала юбку. Тут выдавали эти куски ткани и нечто вроде халатов для мужчин в шортах. Но Олег был в брюках, и заминки с одеждой на входе у него не вышло. По дороге к храму, уже во дворе мужского ставропигиального монастыря, им повстречалось несколько котов. Все они выглядели довольно облезлыми, побитыми в боях.

— Между собой, что ли, дерутся?

— Со змеями, — пояснила девушка. Она словно бы оттаяла, выпала из кокона своей глубокой задумчивости, в которую то и дело проваливалась.

После посещения храма они выехали на мотоцикле на дорогу, объехали монастырь и попали на площадку, где стоял очень большой памятник — мужчина в полный рост с пистолетом в кобуре на поясе, в сапогах, в тужурке и с орлом, сидящим на скале, около его ног. Еще один орел находился через ущелье в нескольких километрах от основного памятника. И это впечатляло своей масштабной задумкой.

— Кто это? — Ермилов обошел памятник. — Солидный товарищ.

— Григориос Авксентиу — герой национально-освободительной борьбы. Прятался в монастыре от англичан в монашеском обличье. Его прозвали в народе «орел Махераса». Несколько раз англичане пытались найти его в монастыре, но не увидели среди других монахов. А потом, в паре километров от монастыря, у него было еще одно укрытие, в пещере. Там его и убили. Своих товарищей он заставил выйти и сдаться, а сам отстреливался до последнего.

— Герой, однако, — сказал Олег с уважением.

«Везде и всем нужны герои, — подумал он. — А для большинства нынешнего поколения девяностых кумиры — такие, как Дедов, которые отхватили всеми правдами и неправдами хорошую должность и берут от нее все, ничтоже сумняшеся в своей правоте и невзирая на то, что деньги государственные. Да и что им страна?! Стали бы они погибать за нее?»

Когда они спустились в Лефкару, Ермилов вдруг узнал вчерашнюю деревеньку с каменными домами, по которой проезжал вместе с Руденко.

— Так я здесь был, — сказал он, спешившись с Эдой в самом начале торговой улицы — справа и слева поблескивали витрины ювелирных магазинчиков. Тут же торговали кружевными салфетками, скатертями, покрывалами, которые трепетали при легких порывах ветра, вывешенные у входа в лавочки.

— Когда? — как-то резковато спросила Эда. Поняв, что тон слишком груб, она добавила с улыбкой: — Когда ты успел?

— Да как-то случайно. Таксист завез, — выдавил Олег. Ему не понравился вопрос.

Он купил жене серьги, браслет и брошку из финифти в виде рыбки.

— В отель? — спросила Эда. — Или поедем искупаемся? Есть один пляж неплохой. Там народу мало и спуск в воду хороший. Ты как?

— Да хорошо бы, — Ермилов отер лоб. — Только я без купальных принадлежностей, если можно так выразиться.

— Можно и голышом. — Она откинула волосы назад, прежде чем надеть шлем. И тут же рассмеялась: — Да не пугайся ты так! — Эда открыла бардачок под сиденьем и покачала в воздухе своим купальником. — А тебе, так уж и быть, разрешу купаться в трусах, или заедем по дороге в любую лавочку, плавки купим. Идет? А тебе понравился мой мотоцикл? — Она посмотрела с иронией на то, как Олег уже привычно оседлал «хонду», собираясь вести.

— Если хочешь… — посторонился Ермилов.

— Ладно, рули сам.

Тут вдруг обрушился ливень. Туча подкралась с вершин Троодоса незамеченной, обвалилась серой массой ливня. И сразу со склонов потекли желтые потоки с мелкими камнями, выливаясь на дорогу и беспрепятственно стекая через асфальтовое полотно дальше — вниз-вниз. Мотоцикл было тяжело удерживать, но Ермилов справлялся. Останавливаться на такой узкой дороге опаснее, чем ехать — сзади в стоящий байк могли врезаться машины, движущиеся следом.

Но, наконец, они сбежали из-под тучи, и чем ближе к морю, тем быстрее очистилось небо и придавила жара. Намокшая одежда почти сразу высохла.

До вечера они провели время на пляже. Купили по дороге еще и пару полотенец, на которых загорали, обсыхая после заплывов. Эда ненавязчиво расспрашивала его про семью, про работу. Олег высказал ей такую же версию, какую недавно сообщил Луке, о том, что работает юристом в маленькой фирмочке, торгующей медтехникой. Разомлев на солнышке, головы он все же не терял.

Через пару часов Ермилов почувствовал, что сварился на солнце, как ростовский рак.

— Ёлки-палки, я, похоже, обгорел! — сообщил он, натягивая рубашку и испытывая жжение на коже — на плечах и спине.

— Отвернись, — попросила Эда, решив снять еще влажный купальник. Она переоделась, и они, вдруг притихшие, поехали к отелю. Эстонка сама вела мотоцикл.

Словно исчерпали все общение, да и не о чем им говорить. И он, и она чувствовали, недоговоренность — темнили оба. И у каждого на то были свои причины.

Расстались там же, где и встретились утром, у кортов. Пожали скромно друг другу руки, он поблагодарил за поездку, и Эда уехала, мигнув на повороте задней фарой и стоп-сигналами.

Корт был освещен. Ермилов раздвинул кусты и заглянул. Увидел двух мужчин в белых шортах и майках. Мяч с гулким хлопком, напоминающим выстрел, ударялся о головы ракеток. Игра шла динамично…

Олег понаблюдал за любительским матчем. С тоской подумал, что уже хочет домой. Август в Москве выдался холодным. Утром разговаривал с Люськой, коротко, чтобы денег не проговорить. Она успела сказать, что ходят в куртках, даже шапку охота надеть.

Поднявшись в номер, Ермилов оторопело застыл на пороге. Постель оставалась аккуратно застеленной, но его вещи из сумки кто-то раскидал по всей комнате. Первым порывом было пойти и устроить скандал на ресепшене. Но, переждав минуту, остыв, Олег спокойно запер номер изнутри, даже на цепочку закрыл, и стал собирать и проверять каждую вещь. Ничего не пропало. Так же методично осмотрел весь номер, заглядывал за кровать, под кровать, ощупал плафоны ночников около кровати. Не нашел «жучков», однако решил в номере не разговаривать по телефону ни на какие темы.

Заяви он о погроме, горничным попадет, да и только. Ведь ничего не пропало. А горничные ни в чем не виноваты. Похоже, снова акция запугивания, как ночные телефонные звонки, чтобы не расслаблялся.

«Чего ж это меня взяли в такой плотный оборот?»

Ермилов принял прохладный душ, но облегчения от солнечных ожогов это не принесло. Он с сожалением подумал, что нет рядом Люськи. Она бы помазала ему спину каким-нибудь своим душистым кремом, поцеловала в затылок, и все прошло бы.

Провозившись полночи на жарких простынях, он все же уснул, но в девять был беспощадно разбужен звонком от Руденко:

— Приветик! С добрым утром! Тебе еще нужно то, что просил?

— Угу, — Олег приподнялся на локтях, оглядываясь так, словно из-под кровати вот-вот вылезет микрофон прослушки. — А может мне дискету захватить?

— Да есть у меня. Давай как договаривались, в 12.00 на месте. А то эти увальни с часу до четырех отдыхают. Перерыв у них обеденный, понимаешь ли. До встречи.

Ермилов включил телевизор и из российских новостей узнал о том, что почти в двухстах километрах от Североморска во время учений пропала атомная подводная лодка «Курск». Она перестала выходить на связь еще 12 августа, в субботу. Как раз когда Олег первый раз встречался с Руденко. А потом подлодку нашли на дне, на глубине в сто восемь метров. Когда пытались произвести пуск ракеты, раздался взрыв.

«Все как-то одно к одному, — подумал Олег о России. — Как будто карабкаемся на песчаный холм, а песок осыпается и осыпается из-под ног. Вот завершающий громкий аккорд девяностых — ситуация такая, что нет подходящей техники, чтобы поднять подлодку. Дожили. Пропадут теперь ребята».

Настроение новость не улучшила. Да и жара донимала. Он глянул на себя в зеркало, обнаружив в отражении красного, обожженного солнцем человека.

— И мальчики кровавые в глазах, — пробормотал Ермилов и подумал: «А голос у Руденко веселый. Нарыл что-то. Хоть не с пустыми руками из этого вертепа уеду».

* * *

Колокольчики над дверью звякнули, когда Олег вошел в книжный. Соглядатай сегодня в желтой футболке с непонятной надписью остался снаружи, поглядывая внутрь через витрину.

Ермилов неторопливо обошел первый этаж, так, словно и в самом деле пришел выбрать книги. Изучил ассортимент — открытки, канцелярский отдел, тетради… Он даже купил сыновьям по две тетрадки с забавными рисунками на обложках. Двенадцатилетние двойняшки Петька и Васька вели себя плохо, как сказала по телефону Людмила, и покупать им в связи с этим он ничего не собирался, но все же, вспомнив их похожие друг на друга озорные физиономии с большими светло-серыми, как у Олега, глазами и курносыми материнскими носами, смягчился.

Неторопливо поднялся по винтовой металлической лестнице со стеклянными перилами, очутился на втором этаже. Прошелся между полками с книгами и вдруг в дальнем углу услышал голос Руденко: «Иди сюда». Заметив серую, под цвет стены, дверь, Ермилов зашел внутрь.

Тесная подсобка. Пустые картонные коробки, половая тряпка и пластиковое красное ведро для мытья полов.

— Блин! — ругнулся Олег, едва поймав коробку, которая уже падала на него. — Алексей, где ты тут?

— Проходи, проходи. Быстрей давай.

Подсобка оказалась коридором, который уходил куда-то вглубь. Видимо, у Руденко была договоренность с хозяином магазинчика. Алексей встретил Олега в конце подсобки, и они перешли в другое помещение и в другое здание, как догадался Ермилов. Тут на этажерках стояли обувные коробки.

— Сейчас быстро спустимся, через магазин выйдем на другую улицу. Идем быстро направо, там у меня машина. Сядешь на заднее сиденье и пригнись. Там плед, накройся им. Я сегодня часа три от своего «синенького» уходил. Не хочется, чтобы все насмарку пошло. Да! — вспомнил он. — Машина другая — темно-зеленый «форд» номер на «Z» начинается, она арендованная.

Алексей выглядел по-другому. Ермилов его не сразу узнал бы. Волосы, покрытые гелем в прошлый раз, теперь лежали свободной волной, даже чуть взлохмаченные и оказавшиеся довольно длинными, доходившими до основания шеи. Солнцезащитные очки, но другой формы.

Олег знал, что офицеров ФСБ и СВР обучают навыкам ориентирования в незнакомой обстановке, основам маскировки, общению с незнакомыми людьми, тренируют память на лица, цифры, тексты, быстроту реакции и зрительную память. Но воочию видел это впервые. Несколько штрихов, и Алексей — другой человек: иная походка, даже хрипотца из голоса ушла и вальяжность исчезла.

Олег выполнил досконально инструкции офицера безопасности. Но посмеиваясь. Накрылся пледом с головой. «Конспиратор, — подумал он о себе с усмешкой. — На старости лет играю в казаков-разбойников. А ведь мне завтра тридцать восемь стукнет. Отмечать вдали от родины, от домашних тоскливо будет одному…»

Хлопнула дверца машины.

— Ты здесь? — уточнил Алексей, заводя двигатель.

— Угу, — подал голос Ермилов. — Долго мне тут париться?

— Потерпи немного. Выйдем из города, тогда примешь вертикальное положение.

Следователя слегка укачало в лежачем положении и в духоте, когда Руденко начал крутить по узким улочкам Ларнаки. Наконец Алексей выехал на трассу, ведущую к Лимасолу, и сказал:

— Отбой воздушной тревоги! Сейчас приторможу, переберешься на переднее сиденье.

Ермилов пересел и пристегнулся. Надел солнцезащитные очки. Тонированное лобовое стекло не затеняло достаточно хорошо.

— От своей штатной слежки я мог не уходить, но не хотелось тебя светить. А то начнут копать, кто ты, да что ты… — пояснил Руденко, хотя Олег ни о чем не спрашивал, ожидал информации по Дедову. — А ты сгорел… В прямом смысле, — засмеялся он. — Солнышко здесь коварное… Прокатимся, остров тебе покажу. А то как-то негостеприимно. Извини, домой не повезу. Там меня веселый «баклажанчик» пасет. Это так жена прозвала нашего сопровождающего.

Олег понял, что Алексей не хочет обсуждать дела в арендованной машине. Наверное, на то у него были свои причины.

— Слыхал про «Курск»?

— Про лодку? — уточнил Руденко и выругался. — Пропали морячки. Живьем, в консервной радиоактивной банке… — и добавил жестко: — Впрочем, знали, на что шли. Долг свой до конца выполняют… Ты ведь в Пафосе не был? Фрески там под открытым небом. Маяк. Амфитеатр. Короче, археологический парк. Потом проедемся по краю территории английской базы. Там, где можно.

Дальше ехали молча. Каждый думал о своем. Рядом с Руденко отчего-то Олег чувствовал спокойствие. Так у него было и с Вячеславом. Есть люди, которые излучают уверенность и, в самом деле, могут и будут действовать в любой, самой экстремальной, ситуации так, чтобы спасти, защитить и выжить. Ермилов тешил себя надеждой, что и он относится к этой категории.

— Здесь чем хорошо, на Кипре, — сказал вдруг Руденко. — Ездишь из одного конца острова в другой, и народу почти никого не встретишь. Тихо.

— Ты уже говорил про тишину и безлюдье, — напомнил следователь.

— Нервы, понимаешь, успокаивает… Ты жене небось побрякушки купил? Здесь все серебро покупают. Еще сладости возьми в дьюти-фри и вино.

— Да меня уже просветили. А ты давно здесь?

— Достаточно, — уклончиво ответил Алексей.

Пафос оказался зеленым городом, в отличие от прожаренной на солнце Ларнаки. Тут в стены обычных домов были вкраплены фрагменты древних стен, куски кладки языческих храмов, во дворах валялись колонны от старинных зданий. Подъехав к археологическому парку, Руденко припарковался на довольно большой парковке с редкими еще молодыми акациями, растущими на островках между рядами.

— Мобилу здесь оставь, — велел Алексей.

Они купили входные билеты и пошли по белой пыльной дороге к домику, видневшемуся вдалеке. Пространство было открытое, можно сказать, поле, с редкими одинокими деревьями.

— Значит, так, — без предисловий начал говорить Руденко. — Есть документы. Они все в электронном варианте — свидетельства на собственность на имя Дедова. Три дома — в Пафосе, в Лимасоле и в Агиа Напе. Он хранил их на своем рабочем компьютере в зашифрованном виде. Часть документов расшифровать не смогли. Поработаем над ними. Но это займет много времени. К тому же при расшифровке методом подбора может получиться масса осмысленных вариантов, а который из них верный, установить практически невозможно. Тут, вероятно, в исходнике использовался еще и эзопов язык.

Они какое-то время шли молча. Затем Ермилов спросил с недовольством, которое не смог скрыть:

— А документы-то где? — Олег достал из кармана черную дискету, которую все же захватил с собой, и протянул Руденко: — Вот. Как чувствовал, что понадобится, специально пустую привез. На нее информацию скинь.

— Я тут прикинул. Учитывая сложившуюся вокруг тебя обстановку, думаю, лучше я отправлю все документы вализой.

— Чем? — переспросил Ермилов, пряча дискету в карман.

— Диппочтой, — с легким недоумением пояснил Алексей.

Теперь Олег досадовал на себя — за наивность. А еще в ФСБ собрался переходить. Надо быть сосредоточеннее, рассуждать и не делать поспешных выводов.

— Вообще-то, мой номер в гостинице вчера перевернули вверх дном.

— Вот-вот, — покивал Алексей. — Пропало что?

— Нет. Явно психологическое давление… Не понимаю, пусть Дедов ворует, пусть по-крупному ворует, но зачем так шифруется? Это несвойственно обычным жуликам, коррупционерам. Что это за шифр такой у него в компьютере?

— Посмотрим. Пока не разобрались. А вот то, что он не обычный жулик, — это факт. Вопрос — откуда деньги? На сделках Внешторга мухлюет? Взятки берет? Тогда ему надо инкриминировать и 159-ю, и 290-ю. Хотя это детали. Давай сядем.

В тени эвкалипта стояла каменная скамья. Немногочисленные туристы рассредоточились по парку, и если кучковались, то у небольших строений, укрывающих под своими крышами напольные мозаики дворцов, которые тут когда-то были и которые крестьянин, пахавший поле в середине XX века, случайно обнаружил, подняв пласт земли плугом.

— Если бы он крутил тут по делам Внешторга, я бы знал, слухи б дошли. Или так здорово маскировался? Ну, тогда он спец!

— Часто он ездил по острову, общался с местными?

— Не смеши меня, — Руденко достал сигарету, покрутил пачку в руках и спрятал обратно в карман. — Прописано в должностных обязанностях — «установление и поддержание контактов с государственными органами и деловыми кругами государства пребывания, затрагивающих торгово-экономические интересы Российской Федерации». Это я тебе дословно цитирую. А также «оказание содействия российским участникам торгово-экономического сотрудничества в проведении ярмарок, выставок, конференций и семинаров по вопросам развития внешнеэкономических связей РФ и государства пребывания», «оказание содействия в реализации инвестиционных проектов и осуществлении инвестиционной деятельности российских участников внешнеэкономической деятельности» и т. д. и т. п. Так что вертится юлой наш Юрочка по Кипру и организует, и поддерживает, и оказывает содействие. Опять же дипломатические приемы, на которых он вьется. Трудится в поте лица. За ним не уследишь, все в рамках его должностных обязанностей. Само собой, он использует наработанные связи в личных целях. Но источник денег — в России. Здесь, на Кипре, он их вкладывает в недвижимость, как мы узнали, может, держит на счетах в банках, но в таких, которые нам не выдадут справку о клиентских счетах, даже если ты возбудишь дело. В своей бурной деятельности он использует каким-то образом российских чиновников, а в благодарность принимает их на острове, на своих виллах. В одном из списков, который этот аккуратист не зашифровал, — сведения кто, когда и куда приезжал. До зам министра финансов Воробьева.

— Как я убедился, эти дома могут лишь формально ему принадлежать, а на самом деле его просто попросили купить. Но с какой радости ему так доверяют сильные мира сего? — Олег потер шею и зашипел от боли, соприкоснувшись с обожженной солнцем кожей. — Да и зачем ему такой груз? Самому ничего не иметь, а отвечать перед законом, в случае если кто настучит, за чужие богатства. В чем выгода?

— Сразу тебя разочарую. На дурака или наивного лопушка он не похож. Нервный слегка, но не болван. Значит, интерес имеет, да еще какой! Но в чем он — тебе докапываться. Не завидую. — Алексей все же достал сигареты и закурил.

— Часть схем, по которым он выводил деньги сюда, в целом понятна — фирмы-«прокладки», фирмы-однодневки. Там надо будет еще копать детали, работы непочатый край. Но липовые фирмы, заключавшие договора с такими же липовыми кипрскими, накачивали реальными деньгами. И вот тут главный вопрос — источник дохода. Бандитизм, торговля оружием? Что конкретно? Не бутылки же он всю жизнь в стеклотару сдавал, не пил, не ел. Или деньги принадлежат этой группе чиновников, которых он вносил педантично в список?

— Это наиболее вероятно. — Руденко аккуратно затушил сигарету о край урны и машинально сунул окурок в спичечный коробок. — Тогда ты будешь иметь дело с держателем общака, если называть вещи своими именами. Еще больше проблем, так как вся эта группа из списка, их знакомые, знакомые их знакомых начнут втыкать палки в колеса твоего расследования… Он встал, потянулся. — Чуть свет сегодня поднялся. А в Никосии, как в парилке. Тут хоть море, полегче, а там, как в котле варишься, варишься… Мозаики смотреть будешь?

— Да ну их! Мне сейчас те документы бы глянуть, — потер руки Ермилов.

— Успеешь. В Москве насмотришься. Пойдем, поглядишь мозаику. Когда еще сюда приедешь.

Прогулявшись по парку, они сели в ресторанчике на набережной Пафоса, рядом с фортом, отчасти похожим на ларнакский. Ветерок играл краями скатертей, закрепленных металлическими зажимами, пахло морем и жареной камбалой, которая долго не залежалась на тарелках перед проголодавшимися мужчинами.

— Зиванию будешь? Это местная водка. Виноградный самогон. Ничего так. Сорок пять градусов. Я-то за рулем, а ты попробуй.

Ермилов кивнул. Увидев одинокую рюмку, сразу подумал о подводной лодке.

— Как думаешь, подводников вытащат? Ну, с «Курска»…

Руденко покачал головой. И отчего-то его компетентному мнению Олег поверил, несмотря на то что так хотелось надеяться на хороший исход. Он выпил с мрачным лицом, как за помин… Посидел, уставившись на слепящую поверхность моря и подумал без сожаления, что через два дня уже вылетит в Москву.

— Слушай, — вдруг оживился Алексей, — а хочешь посмотреть на своего подопечного?

— На Дедова?!

— Он каждую неделю в один и тот же день ездит в Пафос, обедает тут в ресторанчике. Это чуть дальше по набережной. Я было что-то нехорошее заподозрил, но он и не скрывает своих поездок. Говорит всем знакомым, коллегам, что здесь самые вкусные рыба и креветки, а он большой любитель. Всех активно приглашает. Короче, отследили мы его пару раз. Действительно, приезжает и лопает креветки. Сегодня как раз его рыбный день. Видеться тебе с ним не надо, а вот есть одно место, откуда поглядишь на него. Хочешь?

— Любопытно.

Расплатившись, они вышли на залитую солнцем набережную с пальмами. Прошли немного.

— Не верти головой. Но погляди слева. Вон идет мужчина в светло-желтой рубашке, у него солнцезащитные очки висят на кармане. Это он.

Руденко повернулся спиной к дороге и к торгпреду, чтобы тот его не заметил и не узнал.

— Чего там? — спросил Алексей.

— Уже в ресторане.

Прошло несколько минут, и Руденко вместе с Ермиловым потихоньку двинулись по набережной по направлению к машине. Вдруг что-то звонко грохнулось об асфальт за их спинами на другой стороне улицы. Обернувшись, Олег увидел разбитый цветочный горшок с геранью, выпавший из окна второго этажа над тем рестораном, где лакомился креветками Дедов. Из окна высунулся смеющийся мужчина, он разводил руками и по-английски извинялся перед прохожими, говорил, что случайно столкнул цветок. У мужчины был выдающихся размеров нос, буквально нависавший над верхней губой, как слива.

Алексей и Олег переглянулись и поспешили к машине.

— Вон, смотри, справа. Это все их территория. Кстати, если остановят, молчи. Я буду говорить.

— Что, часто останавливают?

— Здесь их собственная дорожная полиция. Английская. Останавливают, если превышать скорость. У них с этим строго. Эта база Акротири, а на юго-востоке острова около Ларнаки — Декелия.

Они ехали на небольшой скорости по узкой, хорошо асфальтированной дороге, стесненной горами. В долине изумрудно зеленели лужайки для гольфа. Торчали каминными трубами дома, словно поднятые для салюта в небо, стволы пушек. Но все это огораживали прозрачные сетки заборов, взятые поверху колючей проволокой.

— Зачем им камины? — поморщился Олег, не понимая, как в такую жару можно сидеть у горящих дров.

— Зимы тут холодные. Особенно в горах. Центрального отопления нет. Любое топливо очень дорого. Все привозное. Поэтому зимой спим в теплой одежде. А если еще ветер с моря… Дождь и ветер. Тоска несусветная. Разве что зелени много, не так пустынно, как сейчас.

Олег стал смотреть в окно на английскую базу, которую можно было разглядеть отсюда. Дорога краем проходила по их территории, везде висели знаки ограничения скорости и запрета на фото- и видеосъемку. Иногда проезжали навстречу джипы, окрашенные в песчаные защитные цвета.

— Неплохо устроились, — наконец пробормотал он.

— Да уж.

Ермилов не видел глаз Руденко за темными стеклами очков, но ему показалось, что Алексей погрузился в глубокие и тягостные раздумья.

Они распрощались около форта. Руденко очень тепло пожал ему руку и, как Ермилов не отнекивался, все же сунул в руки увесистый пакет с сувенирами.

— Не для тебя, а для жены и твоих пацанов. Бери, бери. Моя супруга похлопотала.

Проводив взглядом машину Алексея, Олег подумал, что при первой же оказии передаст что-нибудь для семейства Руденко.

…Зайдя в вестибюль отеля, Олег наткнулся на пристальный взгляд Эды из-за стойки ресепшена. Пройти мимо уже было нельзя, хотя он хотел бы.

— Здравствуйте, — натянуто произнесла Эда.

— Мы вроде на «ты», — напомнил Ермилов. — Хорошо вчера погуляли.

— Можем повторить, — подалась вперед эстонка, чтобы не слышала девушка, которая тоже находилась за стойкой, но у двери в служебную комнату.

— Мне завтра вообще-то тридцать восемь стукнет, — признался он. — Отмечать здесь или дома уже, с семьей?

— Можно посидеть в баре или в ресторане вечером. Съездим завтра? Часиков в восемь встретимся. Как? На том же месте.

Ермилов неуверенно кивнул.

— Только давай, действительно, просто посидим. Без подарков и помпезности.

— Как скажешь, — подмигнула Эда.

* * *

Город не славился шикарными ресторанами, только в пятизвездных отелях они имелись. А место, куда привезла Ермилова на своем байке Эда, было скорее баром, но со столиками, где можно поесть. Однако тут хорошо кормили.

К вечеру сюда набилось довольно много народа. По-видимому, местечко пользовалось популярностью среди местных. Олег слышал английскую и греческую речь, напоминающую по звучанию испанский язык. Пара немецких парней гомонили у барной стойки и пили пиво.

Но Ермилова обрадовала эта суета. Она позволяла забыть о Дедове, о тридцативосьмилетии и о том, что послезавтра он приедет домой и окунется в свою обыденную действительность — в собственную жизнь, которая уже сложилась так, как сложилась.

Эда словно уловила его настрой. Пересела к нему поближе на диванчике, чтобы ее голос стал слышнее на фоне громкой музыки.

— А ты никогда не хотел бы все поменять? Кардинально. Вот так, — она щелкнула пальцами. — Раз, и все новое — страна, дом, жена, работа, хороший заработок.

Ермилов задумался. Но не о такой перспективе, а о том, что Эда не совсем та, за кого себя выдает. Олег запоздало пожалел о своей самоуверенности в общении с малознакомой женщиной.

Однако пока еще ничего критического не произошло. Играла музыка. Народ вокруг веселился, но веселье не переходило в агрессию. Эда выпила немного вина, ровно столько, сколько позволено было по закону, чтобы не быть оштрафованной за рулем. Вечер шел своим чередом. Они ели рыбное мезе, включающее, помимо более-менее знакомых кальмаров, каракатицы, салата, картошки, даже виноградных улиток. Ермилов не подозревал, что в подобной забегаловке готовят такие трудоемкие блюда.

— Чтобы что-то менять, — Олег, наконец, решился ответить, — надо четко осознавать, чего ты хочешь. Я не жажду перемен. Меня, в общем, все устраивает.

В этот момент в бар пришла шумная компания англичан. Они вели себя по-хозяйски. Оттеснили немцев с их пивом, оккупировали барную стойку. Стали выпивать. Отвергли виски в стопках, потребовали выставить им целую бутылку. Сами наливали, расплескивая виски по стойке. Если бармен пытался вытереть янтарные лужицы, они отпихивали его и хохотали. Периодически начинали скандировать что-то невнятно, напоминая группу болельщиков, которые только что вернулись со стадиона, где играла их команда и победила.

Наблюдая за ними, Ермилов не сразу заметил, как напряглась Эда. И сидела с неестественно ровной спиной. Объяснение этой ее скованности нашлось почти сразу, когда от толпы англичан отделился высокий парень, худощавый, с утонченными, правильными чертами лица и с абсолютно трезвым взглядом светлых глаз. Он выглядел лет на двадцать, но, очевидно, был, если не ровесником Олега, то не намного младше. Возраст выдавала классическая прическа, очень аккуратная и короткая, а главное, сосредоточенный взгляд и не юношеские руки с длинными, крепкими пальцами.

Приблизившись, парень порывисто схватил Эду за локоть и потащил ее к выходу из бара, так легко, словно она была картонная. Ермилов не сразу побежал следом — на нем повис официант, требовавший расплатиться сейчас же. Олег торопливо бросил ему какое-то количество фунтов, даже не глядя. Но поскольку тот удовлетворенно отцепился, значит, с суммой Ермилов угадал.

На улице хоть и светили фонари, но было все же темновато, Олег не сразу увидел две фигуры у стены бара. Мужчина прижимал Эду за плечо.

— Линли, я прошу тебя, — говорила она по-английски. — Мне не хочется. Он…

Она испуганно осеклась, увидев Ермилова. Линли по направлению ее взгляда понял, что приближается спутник Эды. Развернулся.

— Вам лучше отпустить девушку, — произнес Олег.

— Я сам знаю, что для меня лучше.

Ермилова поразила интонация парня. Словно у робота. Олегу доводилось иметь дело с разными людьми — и по-настоящему авторитетными, и по-настоящему крутыми, но от этого парня исходила такая скрытая сила, что стало не по себе. К тому же следователь углядел, что темно-вишневая рубашка-поло навыпуск, слегка топорщится справа на поясе, словно бы поверх небольшой кобуры. На пальце незнакомца блеснул перстень с крупным белым камнем.

Отпускать девушку англичанин не собирался, и в какую-то минуту Олег подумал: «Кто мне эта девчонка, чтобы подставляться из-за нее?» Но уже в следующую секунду сама Эда наступила каблуком Линли на ногу и, пока тот корчился от боли, схватила оторопевшего Ермилова за руку и увлекла к стоянке с мотоциклом.

— Быстрее! Он дружков позовет. И полиция небось едет. Бармен сразу вызывает, когда Линли с кем-то выходит отношения выяснять. Да быстрее же!

Она стремительно оседлала байк. Шлемы и куртки они оставили в ресторане.

— А как же… — начал было Ермилов.

— Садись! — крикнула она. — Официантка — моя знакомая, вернет завтра.

Позади них, у входа в бар, уже раздавались вопли. Преследователи выкрикивали ругательства. Самое приличное, что уловил слух Олега, было: «Догоним подонков!» Остальное потонуло в реве заведенного Эдой мотоцикла. У них тоже были мотоциклы. Ермилов услышал, что взревели еще несколько байков.

Однако Эда уже поворачивала за угол. Она все же профессиональная гонщица. И вскоре, кроме ветра, в ушах у Олега больше ничего не шумело. Преследователи, и не начав погоню, отстали.

Понимая, что каким-то образом он все же угодил в переделку, Ермилов уже ни о чем не спрашивал Эду, а дожидался, когда она остановится. Девушка подъехала к темному дому. Справа, в торце, горела голубоватая слабая лампочка.

— Я тут полдома снимаю, — сказала Эда, поправляя растрепанные ветром волосы. — Давай зайдем. У меня руки трясутся. Я приду в себя и отвезу тебя в отель. Хорошо?

— Конечно, — не очень уверенно ответил Ермилов. — Может, просто вызовем такси?

— Я отвезу, мне несложно. Проходи. — Она отперла дверь и впустила Олега в темный короткий коридор. Включила свет.

Дом как дом. Чисто. Тихо. Кафельный пол и в коридоре, и в комнате, и на крошечной кухне с белыми открытыми полками и деревенской грубой керамической бело-голубой посудой. В коридоре красно-черный коврик на стене — эстонские народные узоры.

— Уютно, — из вежливости кивнул Олег, хотя с большим удовольствием он оказался бы сейчас в своей двухкомнатной, тесноватой квартирке, но с родными людьми, которые если от него чего и хотят, то чтобы вынес ведро с мусором и отчитал мальчишек за озорство.

— Я так испугалась.

Они все еще стояли в коридоре. Отсюда просматривались и кухня, и комната, и голубая, окрашенная масляной краской дверь то ли в кладовку, то ли в туалет.

Ермилов отчего-то сосредоточил свое внимание на этой двери, глядя поверх головы Эды, но вдруг почувствовал, что за пояс его обвивают руки девушки.

— Я так испугалась, — повторила она, шепча это в грудь Олега.

Нельзя сказать, что ему было неприятно, но напряжение сегодняшней ночи и чувство осторожности вопили в нем сиреной, как на его служебной машине.

— Эда, — он мягко, но твердо отстранился. — Я пойду. А ты успокойся, закрой дверь и ложись спать. Так будет лучше для всех. Да?

Не дожидаясь ответа, он шагнул к двери. На пороге обернулся на мгновение. Эда стояла, прислонившись к стене, опустив голову так, что прямые светлые волосы полностью скрыли ее лицо.

…Ермилов вышел на темную улицу и в растерянности остановился.

— Болван! — сказал он сам себе, не представляя, как будет добираться до отеля.

Олег прошелся по дороге туда-сюда и решительно вытащил из кармана телефон. Сейчас он был бы рад увидеть и своего соглядатая в любой футболке, чтобы тот указал ему дорогу к людным центральным улицам Ларнаки.

— Алексей, я не поздно?

— Чего? — не слишком вежливо откликнулся Руденко. Очевидно, Ермилов отвлек его от какого-то многополезного дела.

— Не знаю, как вызвать такси.

— Спроси на ресепшене? Ты что, ребенок?

— Я не в гостинице. На улице, причем не знаю названия, — смущенно признался Олег.

— Ты чего, пьяный?

— Как стеклышко. Тут такая история…

— Вляпался все-таки, — констатировал Алексей. — А я вздохнул было свободно. Пройди по улице, посмотри, нет ли табличек.

В итоге Олегу удалось найти одинокий указатель, около которого он и дождался такси, вызванного Руденко.

…Едва Ермилов скрылся за дверью, Эда набрала номер телефона на мобильном.

— Он ушел, — тусклым голосом сообщила Метс. — Даже не прошел в гостиную.

— Значит, тебе не очень нужно гражданство. Ты совсем не старалась. Учитывая твою родословную, ты не получишь гражданства, пока сама не проявишь свою выраженную лояльность.

— Что мне теперь делать? Может, попробовать поехать к нему?

— Дура! В отеле нет аппаратуры!.. Ладно, — ее собеседник сбавил обороты. — Так, оставайся работать в гостинице. Место бойкое, может, понадобишься.

— Меня это не устраивает. По-моему, уже пора выполнить обещанное.

— Перебьешься!

— А если я сейчас поеду в гостиницу, к этому русскому, — Метс говорила медленно, словно нехотя, — и расскажу ему, что ты пытался подложить меня под него? И под тех, других, которые тебя интересовали. Поеду в Россию… Здесь меня ничего хорошего не ждет. Или все-таки ты сделаешь, что обещал?

Линли просто отключил мобильный.

Она посмотрела на телефон. Дисплей медленно погас. Эда хотела позвонить Кифу, но сообщать ей было нечего. Он сам у них на крючке, уже давно стал агентом SIS[4], завербованным и состоящим в рядах ИРА[5].

Эда зашла в комнату и взяла книгу с низкого журнального столика. Из-под обложки вытащила фотографию.

1996 год — Чемпионат Европы в Англии. На заднем фоне толпы ликующих болельщиков, лица их раскрашены в цвета флагов Германии. Эда с Кифом попали на их трибуну и даже навесили себе на шеи черно-красно-желтые шарфы. Обнявшись, они запечатлены на фото одним из немцев.

Эда была счастлива еще два часа после того, как сделали этот снимок. Затем, в номере дешевой гостиницы, где они жили, Киф сидел на краю незастеленной кровати, опустив голову, и говорил, говорил… Она запомнила его сгорбленную спину с дорожкой позвонков, с двумя рубцами от огнестрельного и ножевого ранений, кудрявую голову, тень на лице…

После откровений Кифа ее жизнь разделилась на «до» и «после». Так, словно между ними пролегла цепочка позвонков Кифа.

«До» была Эстония, остров Аэгна, где она проводила лето у бабушки, которая работала администратором дома отдыха. Старые военные постройки на острове, огромные валуны, песчаные дюны и сосны, тьма комаров и черники в чистом густом лесу, холодные воды Балтики, в которые Эда бесстрашно ныряла.

Дворик в Таллине, небольшой, европейский, вежливые хозяйки-соседки в клетчатых фартуках, вешающие почти стерильное белье. Отец — партийный секретарь Морского района, а учитывая, что город состоял всего из четырех таких районов, несложно догадаться, в каком достатке жила семья Метс. Эда, увлекшаяся мотоспортом, имела несколько мотоциклов, лучшее немецкое снаряжение, красивые комбинезоны и надежные импортные шлемы для соревнований. Она без труда попала в сборную команду Эстонии.

А в 1991 году — все закончилось. Но это еще было «до» — отец был жив, и хоть его отстранили от работы, избавляясь от коммунистов, но все же имел вес в городе, друзей, так как никому зла никогда не делал. Из команды Эда не вылетела, но и лидирующих позиций не занимала, хотя по объективным показателям оставалась первой.

Чтобы посмотреть мир, она ездила на разные спортивные соревнования в качестве волонтера. Так попала и на чемпионат Европы и встретилась с ирландцем Кифом, приехавшим на футбол со своими бывшими одноклассниками. Он сам подошел к ней, пригласил в бар, затем в кино, потом в свою крохотную комнату в гостинице. Тут пахло дешевым едким одеколоном, пивом и чипсами, пустые пакеты от которых Киф и его приятели раскидали по всей комнате. И это было еще «до».

…И вдруг признание Кифа, что он вынужден работать на SIS. Как удар под дых. Эда влюбилась, она считала, что начинается новый этап в ее жизни, и он начался… Наступило «после». Киф умолял ему помогать, быть вместе с ним во всем, и она поддалась уговорам.

А потом была встреча с англичанином из разведки. Это не был Линли, другой. Но такой же давивший и давивший на нее психологически. Сначала ее просили выполнить мелкие поручения, а взамен обещали жизнь в Испании, где можно будет тренироваться, участвовать в мотогонках. Сулили большие гонорары.

Она встретилась с одним мужчиной, сходила с ним в театр. От нее даже не требовалось большего. Заплатили приличные деньги. Затем Эда выполняла схожие поручения. А после ей велели переехать на Кипр. Когда она попыталась возражать, ей напомнили о том, что она уже в деле и поздно трепыхаться. Иначе ее сдадут как предательницу Эстонии, работающую на английскую разведку. Гражданство Ирландии, которым ее заманивали, не торопились давать, напоминая про отца-партсекретаря, жившего и работавшего несколько лет в Москве. «Мы должны понимать, что ты не подставлена нам российской разведкой, — лицемерно говорил уже Линли. — Поэтому будем проверять тебя в деле». «Как я могу быть подставной, если вы сами вышли на меня?» — Эда еще возражала вначале, а потом поняла — это тактика, ее будут держать на коротком поводке и не допустят до серьезных дел, за которые сулят получение гражданства, ведь если она его обретет, то не захочет на них работать.

Ее интерес подогревал Киф. Эти разговоры продолжались порой всю ночь, пока она еще не уехала на Кипр. Он метался по комнате съемной квартиры — в тот момент они уже съехали из отеля. Киф объяснял ей, что его задержали после минометного обстрела лондонского аэропорта Хитроу в марте 1994 года, что послужило началом «заморозки» декларации 93-го года, подписанной Великобританией и Ирландией, закрепившей принципы отказа от насилия и предполагавшей формирование местного парламента и правительства.

— Меня задержали, — шелестел по комнате шепот Кифа. Он боялся и говорил вполголоса. — Пытали день за днем, били, не давали спать. А потом пришел Линли. Он был вежливый, чистенький такой. Он, кажется, из английских аристократов. Кто-то назвал его лорд Линли, когда я валялся в луже крови на полу. Он тогда обругал человека, назвавшего его так. Для богатых подобная работа — адреналин, развлечение и, конечно, служба Великобритании. Для них это действительно важно. Но они признают только свое право на это. Если я — борец за свободу Ирландии — это преступление. Они бы уничтожили и меня, и моих родных. Но я пошел на компромисс. Думал, что удастся с ними поиграть, вырвусь, а потом снова буду свободен как ветер… С ними нельзя играть! — страшным кричащим шепотом говорил он. — Они везде достанут и как собаку…

Эти слова и сейчас звучали в голове Эды. Она представила, как Линли сидит сейчас в своем доме в Акротири. Там прохладно, с большой веранды видно море далеко внизу. Он курит свои сигары, вонючие и едкие, и смотрит на море. Вряд ли он думает сейчас о какой-то эстонской девчонке или об ирландском дурачке, который продает своих, и его вот-вот порвут дружки по IRA, заподозрившие в нем «крысу». Так и случилось, буквально через неделю… Кифа нашли в Шанноне, рядом с мостом. У него была сильно размозжена голова, и можно было бы подумать, что он сам бросился с моста. Но у него был вырезан язык, отрезаны уши и выколоты глаза…

* * *

Утром, выспавшись, Ермилов поехал на автобусе к форту, в этот раз без особого желания встречаться с Алексеем. Он снова сел к нему в машину, но сбрасывать «хвост» не пришлось. Знакомого парня с коллекцией футболок они не обнаружили. Однако Руденко направил машину за город. Они подъехали к небольшому маяку с домиком смотрителя. Сооружение было огорожено крепким забором и стояло над высоким обрывом.

Мужчины вышли из машины, прошли к старому невысокому каменному парапету, заросшему колючками. Алексей нашел свободное от спутанной травы место и присел на краешек. Олег стоял перед ним, как провинившийся ученик. Солнцезащитные очки здесь отчего-то мгновенно запотели, Он снял их и протер.

— Тут влажность большая, — пояснил Руденко, как будто только это его и волновало.

Ермилов начал рассказывать про Эду с самого начала. Он дошел до вчерашнего бурного вечера, и Алексей прервал его только один раз:

— Как ты сказал? Линли? Опиши его.

Больше он не прерывал Олега, пока тот не дошел до благополучного возвращения в гостиницу на такси.

— Однако, — Руденко покрутил головой, снял очки, внимательно посмотрел на Ермилова и, вернув очки на переносицу, закурил. — Ты удостоился чести повстречаться с самим резидентом SIS Ричардом Линли.

— Ты сейчас серьезно?

— Серьезнее некуда. Либо им очень нужен любой работник Генпрокуратуры, и под руку попался ты, либо ты обладаешь какой-то информацией. Чрезвычайно им необходимой. Колись, что за…

— Если бы знать. Похоже, они лучше меня информированы, даже обо мне самом.

— Они ребята ушлые, — невесело усмехнулся Алексей. — А я еще не хотел тебя светить. Теперь большой вопрос, кто кого «светил». Уезжаешь завтра и уезжай себе с богом. Хотя любопытно было бы тебя оставить и поглядеть, что они предпримут.

— А что с этой Метс? Она работает на них? Вдруг она появится? Как мне себя с ней вести?

— Ты бы раньше думал! — не удержался Руденко. — А еще «важняк»! — Что-то его тревожило. Он мялся, но все же сказал: — Ты с утра не смотрел новости? Нет? Проскользнуло сообщение, что в пригороде Ларнаки в съемной квартире обнаружен труп женщины-эмигрантки из Прибалтики. Повесилась.

— Кто ее нашел? — хоть голос Ермилова и дрогнул непроизвольно, сработала в нем профессиональная внимательность. — Рано утром, и сразу информация попала в новости? Она жила одна.

— Из репортажа следовало, что квартирная хозяйка заглянула с утра пораньше за квартплатой, и вот… А в новости попало… Ну, как водится, кто-то из полиции знакомому журналисту сведения слил.

— А что если Линли?

— Сам он не будет руки марать. Это не его забота. Да и вряд ли. Запуталась девчонка. Не профессионалка. Иначе мы бы сейчас с тобой не разговаривали… Она для них расходный материал, была заинтересована финансово, или влюбленность. Таких на этом и ловят… Меня больше волнует, чтобы ты беспрепятственно уехал. Что-то мне подсказывает — будут шмонать тебя на таможне.

Руденко как в воду глядел. На таможне за полковника взялись с серьезными, даже важными лицами, преисполненными ответственности за ту миссию, которую им поручили «сисовцы».

— Мистер Ермилов, вам придется пройти для более детального досмотра, — с казенной дежурной улыбкой простер руку к двери в служебное помещение таможенник.

А вот уже в Досмотровой комнате Олег, кроме двух местных таможенников, обнаружил соглядатая, к которому привык за время пребывания на Кипре, в форме кипрской таможни и двоих англичан, вернее, мужчин с европейской внешностью. Они молчали, и потому об их национальности можно было лишь догадываться.

Один стоял у окна, другой сидел между узким шкафом с офисными папками и письменным столом.

На этот стол поставили сумку Ермилова и стали тщательно перетряхивать все вещи, прощупывали швы в одежде и в самой сумке.

Вот тут Олег струхнул. Что им стоит здесь, без свидетелей, подкинуть ему что угодно, начиная с наркотиков и кончая шпионской аппаратурой? Ничего ведь не докажешь.

«Интересно, какие у них тут тюрьмы? — с тоской подумал Ермилов, не пытаясь протестовать, чтобы их лишний раз не злить. — Хуже будет, если эти двое молчунов заберут меня к себе».

Вспомнилась комната в форте Ларнаки для пыток и казней…

Затем Ермилову так же вежливо предложили раздеться и произвели личный досмотр.

Только потом таможенник, взглянув на англичанина у окна, с сожалением принес извинения Олегу и попытался помочь сложить вещи, но Ермилов решительно его отстранил.

Изображая обиду, следователь лихорадочно собирал вещи, думая о том, как бы скорее унести ноги.

Уже оказавшись в кресле самолета, он сидел, судорожно вцепившись в подлокотники, бледный, с неестественно прямой спиной. До тех пор, пока самолет не пошел на разбег. Только тогда Олег расслабился, однако полперелета до Москвы не мог унять противную мелкую дрожь в руках.

Ехал до дома на такси из Шереметьево-2, продрогший в одной тонкой рубашке. Августовская ночь выдалась студеной. По радио вещали об АПЛ «Курск» с еще незатухающей надеждой:

— На место трагедии вот-вот должно подойти норвежское судно «Normand Pioneer» с британской спасательной мини-лодкой LR-5. Уже завтра ожидается прибытие судна «Seaway Eagle» с двенадцатью глубоководными водолазами на борту…

— Десять дней уже, — вздохнул шофер. — Кого там вытаскивать? Эх… Куда здесь?

— Направо, во двор, — подался к лобовому стеклу Ермилов, испытывая приятное волнение при виде светящихся окошек на восьмом этаже родной девятиэтажки.

Дети уже спали, а Людмила дожидалась и попыталась сразу же накормить. Но Олег вдруг довольно резко спросил:

— Где у нас водка?

— Чего это вдруг?.. — начала было жена, но увидев его бледное лицо, молча достала из холодильника початую бутылку, оставшуюся с ее дня рождения в мае, и налила ему стопку.

Он выпил, чувствуя, как отпускает напряжение, преследовавшее его на протяжении всей командировки.

— Давай спать. Завтра вещи разберем, — уже мягче предложил он.

Едва Ермилов покинул свой номер в гостинице, подкатила с тележкой уборщица, пожилая женщина из Румынии. Она привычно стала убираться, снимать постельное белье. Вдруг на пол выскочила черная дискета, которую забыл Ермилов. Полуграмотная женщина подняла ее, повертела в руках и, не понимая, что это, бросила в пакет для мусора, висящий на ручке ее тележки. Продолжая готовить номер для следующих постояльцев, за шумом пылесоса она не услышала, как в номер вошли двое парней.

Довольно бесцеремонно они начали осматривать комнату. Горничная растерянно молчала, понимая, что просто так люди в номер не заходят и просто так не обыскивают, и, чтобы не потерять работу, лучше не вмешиваться и постараться быть незаметной. Опыт ей подсказывал, что можно лишиться не только работы, но и жизни.

Парни были похожи друг на друга, под футболками перекатывались мышцы. Горничная поняла по их речи, что это англичане. Но это был странный английский, она едва узнавала слова, к тому же, в принципе, плохо знала язык, едва-едва объяснялась с менеджером. Она лучше говорила по-гречески. Когда они сказали: guy, имея в виду — «парень», прозвучало это одновременно как «галстук» — «tie» или «день» — «day». Это кокни — лондонское просторечье.

К ужасу горничной, один из мужчин подступился к ней и стал допытываться о чем-то на своем невразумительном диалекте.

Она качала головой, слабо улыбалась, прикладывала руки к груди, пытаясь заверить их на смеси румынского и греческого, что она ни в чем не виновата и у нее есть разрешение на работу. Бессмысленный диалог мог продолжаться бесконечно, пока второй парень не разъярился и не опрокинул ее тележку вместе с содержимым. По коридору рассыпались шариковые ручки, блокнотики, шоколадки, шампуни, которые горничная раскладывала по всем номерам.

— Что вы делаете? — Она попыталась собрать вещи, но парни ее оттолкнули и как коршуны накинулись на мешок с мусором. Довольно быстро они нашли дискету.

— Это отсюда? — стараясь произносить слова четко, спросил тот, который опрокинул тележку, указывая на бывший номер Ермилова.

Она снова покивала, радуясь, что они, наконец, отвязались и уходят, унося… Пустую дискету.

* * *

— Давай, докладывай, как съездил? Загорелый, как черт, — вместо приветствия сказал Виталий Романович, когда Ермилов на следующий день по приезде пришел на службу.

— Сегодня-завтра, надеюсь, нам придут диппочтой документы из компьютера Дедова. Но, судя по тому, что сообщил офицер безопасности посольства, а он видел документы лично, это копии свидетельств на собственность на три дома на Кипре — все на имя Дедова. — Олег рассказал и о расшифрованном списке с фамилиями высокопоставленных чиновников.

Ермилов выглядел озабоченным. Что-то его беспокоило. Он достал из кармана мобильный телефон и крутил его в руках, то и дело поглядывая на дисплей.

— Документы добыты, конечно, незаконным путем… — констатировал шеф.

— Думаю, не будет проблемой получить их законно, и подлинники заодно, когда Дедов будет сидеть у нас в камере. А он, кстати, скоро возвращается в Россию, в отпуск. А вот реальной проблемой было то, что кто-то слил информацию о моем «хождении за три моря». Меня пасли там от аэропорта и до отлета. На таможне трясли, устроили дотошный личный досмотр. Но самое загадочное в этом всем — мной интересовались не кто-нибудь, а английские спецслужбы, действовавшие, вероятно, в тандеме с местными. Всячески пытались пойти на сближение. Меня эсвээрщик просветил. А теперь, в довершение ко всему, за мной, похоже, следят и здесь.

— В чем это проявляется?

— Телефон вдруг начал характерно пощелкивать, когда разговариваю, причем не только сотовый, но и домашний, городской. А то дозвониться мне не могут. Ну, сами понимаете…

— Надо в ФСБ сообщить об этом, — решил Карпенко. — Пусть они голову ломают. У тебя вроде там знакомый следак?

— Есть такой, — неохотно признался Ермилов, подивившись, как быстро слухи распространяются. — А что по Дедову?

— Вопрос решенный. Приедет — возьмем. Но раз где-то у нас «течет», — Карпенко постучал по столу, — возбудимся, когда он сядет в самолет. Попросим Руденко отзвониться, когда Дедов таможню пройдет. Из самолета не выпрыгнет, а здесь встретим.

— А Воробьева брать будем?

— Зам министра? — Карпенко сразу стал отрешенным и строгим. — Основания? На него ничего нет. Возьмем Дедова, сможешь раскрутить Воробьева и всех, кто в том списочке. Тебе и карты в руки. Но, думаю, Юрий Леонидович о них будет молчать в трубочку. Пока суд да дело, разузнай осторожно про те фирмы. Хоть они и развалились, ведь есть по ним документация в Регистрационной палате, в налоговой. И так далее.

— Вспугнем, Виталий Романович, — возразил Ермилов. — Не исключено, что кто-то из этих контор связан с ними. Ведь не одну фирму создавали, могли и законтачить. А где ваша Светочка?

Вместо симпатичной секретарши в приемной сидел молодой парень в очках.

— В отпуске. А что?

Олег покачал головой.

— Займись текущими делами. Там Зайцев зашивается. Подключись пока. Да, и разберись с этим, — Карпенко кивнул на телефон в руках Ермилова. — Если что, может позвонить кому надо?

Ермилов удивленно вскинул глаза на шефа. Не замечал за ним такой заботы.

— Думаю, справлюсь. А что там с Гусинским? Снова будем арестовывать? Зря отпустили, зря.

— Что ты хочешь, инерция еще действует. По рукам-ногам вяжут. Лужков заявил, что гарантирует, что Гусинский не даст деру. Сказал, что сам сядет, если он все же сбежит, — с издевкой в голосе, граничащей с отчаянием, сказал Карпенко.

— Да Гусинского только за то посадить надо, что в первую чеченскую его НТВ так войну освещало. Грязью поливали солдат и офицеров, в спину словами своими стреляли… — Ермилов вздохнул, понимая, что это разговор в пользу бедных. — Я тогда отъеду ненадолго по этим делам, — он оттенил слово «этим».

— Добро!

* * *

Олег облокотился о перила и смотрел вниз на торговый зал «Детского мира». Вращалась карусель, между стеллажей с мягкими игрушками сновали родители с отпрысками. Суета была на руку его встрече, которую он здесь назначил. Да и Чигракову идти недалеко, улицу перейти. Вообще, он работал в Лефортово, но и на Лубянку приезжал часто по делам службы…

— Здорово! — подошел со спины Чиграков и хлопнул Олега по спине. Тот обернулся.

Высокий однокашник казался усталым, с лицом чуть желтоватым от никотина, с темно-синими, как будто пыльными, глазами. Он выглядел старше и Ермилова, и Логачева, да собственно, и был старше — поступил в институт после срочной службы на границе. Однако его обманчивая внешность скрывала довольно живую и смешливую натуру.

Олег пожал ему руку. И замялся, чувствуя скованность. Время и редкие встречи создавали неловкую дистанцию.

— Константиныч, времени в обрез. Если по поводу перевода, то я пока не в курсе. Надо узнавать. В конце концов, если ты решился, то надо уже просто-напросто подавать документы.

— У меня сейчас дело одно наклевывается, очень перспективное, интересное. Но я не о том… Контролируют меня, Николай, и история, прямо скажем, запутанная.

Ермилов рассказал вкратце о странной слежке на Кипре, о том, что пересекся даже с тамошним резидентом, о тщательном досмотре на таможне…

— А что за дело? Ты ведь не в обычный отпуск туда ездил.

— Не думаю, что это с ним связано. Мы еще по этому фигуранту не возбудились. Коррупционер. Нельзя сказать, что рядовой, но и не Гусинский. Госчиновник, а собственности на него и на его жену записано явно больше, чем позволяет его зарплата. Может, перепутали меня с кем-нибудь?

— Ты понимаешь, — Чиграков облокотился о перила рядом с Олегом, прислонившись плечом к его плечу. Ермилов чувствовал запах одеколона и табака, — тот офицер, с которым ты общался на Кипре, без сомнений, доложил обо всех перипетиях в Центр. Не исключено, что эта информация вызовет определенную заинтересованность у контрразведки. Я тебе прямо об этом говорю, потому как хорошо тебя знаю.

— Погоди, — нервно рассмеялся Ермилов. — Ты хочешь сказать, меня свои же пасут? Вернее, ваши? Глупости! Что же, они будут за мной пожизненно следить? А вдруг я лет через пять только начну шпионскую деятельность, а теперь затаюсь?

— Не в этом дело, — поморщился Николай. — Если те, с Кипра, выбрали тебя объектом вербовки, они и в Москве могут попытаться выйти на контакт.

— Вы же смотрите за их ребятами, работающими здесь в посольстве? Если они пойдут на контакт со мной, и так станет известно. Зачем прослушка?

— Я этого знать не могу. Не исключаю только, что в сложившейся обстановке тебя вызовут для беседы к нам.

— Час от часу не легче. — Ермилов поскреб затылок. — И что говорить?

— Все как есть. Другое меня волнует. Не связана ли слежка с твоими делами? Я попробую что-нибудь узнать. Но у нас не принято делиться информацией, даже если работаем в одном управлении или отделе. Рад тебя видеть, — он пожал руку Олегу. — Привет Люсе.

Последние слова слегка разозлили Ермилова, ведь в институте Чиграков увивался за Людмилой Коротковой. «Люсе он привет передает, — глядя в сутуловатую спину бывшего однокашника, с досадой подумал Олег. — Так, словно виделся с ней недавно. Наверное, думает, что я ее загнал в домохозяйки… Как-то с упреком ведь привет передавал, с намеком. Черт долговязый».

Рабочий день выдался сумбурным, выматывающим бессмысленностью бумажной волокиты. По просьбе Зайцева Олег допросил свидетеля по одному из дел, которое вел коллега.

Дома Ермилов решил собраться с мыслями, позвонил Логачеву и попросил того приехать на ужин. Людмила оживилась, начала хлопотать с готовкой, потом вдруг убежала в парикмахерскую, находящуюся на первом этаже их дома. Посмеиваясь над ее волнением перед встречей с бывшим однокурсником, Ермилов до прихода Игоря решил послушать Высоцкого. Слушал на виниле. В комнате стоял проигрыватель. Олег его тщательно оберегал, так как уже практически невозможно было купить такой аппарат в Москве. Винил отживал свое…

И вдруг обнаружил, что одна из пластинок поцарапана коварной рукой. Он даже догадывался чьей.

— Петр! — позвал он, едва сдерживаясь.

Сын пришел, ступая неохотно, неторопливо, склонив светловолосую лохматую голову и пряча под длинной челкой светло-серые, как у отца, глаза.

— Зачем проигрыватель трогал? Пластинку исцарапал!

— Почему сразу я? Васька это. — Петька отчего-то в последнее время старался говорить басом. Он, наверное, считал, что так кажется старше. У них с Васькой было вечное соперничество из-за возраста.

— Ты не баси и на брата не сваливай. Подойди-ка сюда.

Петька оглянулся, будто прикидывал пути отступления. Но матери дома не было, приходилось слушаться отца. Ермилов пару раз крепко шлепнул его по обвисшим на заду треникам, вызвав возмущенный вскрик.

— Полезешь еще раз к пластинкам, получишь ремня! — пообещал Олег грозно.

Сын заревел и убежал к себе в комнату. А Васька и не высовывался, чтобы не попасть под горячую руку.

Слушать музыку резко расхотелось. Ермилов уже жалел, что сорвался на сына из-за своего плохого настроения. Но утешал себя тем, что защищал единственный рубеж в своей комнате, который еще оборонял. Все же мало бывал дома, а сыновья и жена больше обжили квартиру. Единственный уголок оставался в спальне, в его епархии — с небольшим письменным столом с проигрывателем, стопкой пластинок и несколькими книжными полками на стене над столом. И сюда Петька запустил озорную длань!

Вернувшаяся Людмила поправила перед зеркалом в коридоре кудряшки, накрученные в парикмахерской, а услышав усилившиеся с ее приходом завывания сына, бросилась в атаку на Олега. Но их спор о методах воспитания прервал приход Игоря. Он явился с букетом белых роз и тортиком.

Люська сразу оживилась, забыла обо всем и обрадованно начала расспрашивать Игоря о его работе и о личной жизни. К своему удивлению, Ермилов узнал, что Логачев два раза уже был женат, но детьми не обзавелся. «Как женщины умеют расспрашивать и слушать. Мне Игореха ничего такого не говорил», — подумал Олег, немного ревниво поглядывая на красивую жену, с медного цвета волосами, с дурацкими кудряшками, которые ей совсем не шли, но которые она всегда накручивала в парикмахерской по торжественным случаям; с белокожим лицом (какие бывают у рыжих), с высокими скулами и зеленовато-голубыми глазами. Черты лица у нее не были правильные, но Людмила обладала редким, пожалуй, даже гипнотическим, свойством располагать к себе людей.

Вот и Логачев разомлел, рассевшись вольготно на кожаном кухонном диванчике, и начал вести провокационные для Ермилова разговоры:

— Люська, ты ведь у нас отличница была, окончила с красным дипломом. Работала в адвокатуре. Есть тут одна частная адвокатская контора, директор обязан мне кое-чем. Могу похлопотать, чтобы тебя взяли. Пацаны ваши уже совсем взрослые мужики. Справятся и без мамки… Приличная контора. Туда обращаются авторитетные люди за юридической помощью и, как ты понимаешь, солидно платят. Деньги лишними не бывают. Работа не пыльная. Не с девяти до шести, тем более адвокат твоего уровня… Правда, ты давно не практиковала, но два-три месяца, и войдешь в форму.

— Но и ночь-полночь ехать к клиентам, если их задержат?

— Ну что ты, дорогая! — поднял в шутливом жесте руки Игорь. — Вон, спроси у благоверного — ночные допросы по закону запрещены. Хотя лучше не спрашивай. У него такое выражение лица, словно он меня сейчас бить будет.

— Ты что мне жену с панталыку сбиваешь? Завязывай с этим, змей-искуситель! Пойдем на лоджию, потолкуем.

— Здесь сидите, — сказала Людмила, строго взглянув на Олега. — Пойду в комнату. А насчет предложения, Игореша, подумаю. Ты мне свой телефончик оставь, а то свирепый муж ходу мне не дает. На тебя одна надежда.

— Давай-ка, дружище, рассказывай мне про те фирмы, — попросил Ермилов. — Мы фигуранта ждем, а накануне его прилета с Кипра дело возбудим. Принято принципиальное решение. Я сейчас не суюсь со следственными действиями ни в налоговую, ни в Регистрационную палату, а то все глаза проглядим, ожидаючи Юрочку с Кипра, но так и не дождемся. Что ты успел узнать, пока тебе по шапке не дали?

— Первая — фирма «Поларис»… Тебя ведь интересуют только те, что зарегистрированы на Дедова? Не понимаю, зачем он так подставлялся? Жадный такой?

— Безнаказанность и жадность — страшная сила.

— В случае с «Поларисом» он был соучредителем. Насколько я успел понять, работали вроде бы легально. Суть в том, что они экспортировали печенье с нескольких российских кондитерских фабрик. Цену ставили по себестоимости. А на Кипре, куда прибывало печенье, цену давали с учетом маржи. Налогов «ноль» — прибыль в чистом виде. Доказывать замучаешься. Деньги оседали там на счетах. Надо установить тамошнюю рыночную стоимость товара, здесь реальную стоимость товара, и так далее и тому подобное… Фирма, в конечном счете, обанкротилась.

— Это уже будет бонусом, если удастся доказать, — вздохнул Ермилов, представляя объем предстоящей работы. — Сядет и так.

— Кроме того, еще пара фирм — «Онтарис» и «Вартис» (кстати, по названиям и возникло ощущение у моего человечка из банка, что фирмы взаимосвязаны). Зарегистрированы на утерянные паспорта. Однодневки. Существуют лишь на бумаге. Офис на Волоколамке — липовый. На самом деле там квартира. Реальной деятельности не вели. Вообще, таких коммерческих организаций зарегистрировано в России около миллиона, из них больше половины не отчитывается перед ФНС либо показывает нулевые балансы. Они совершают незаконные сделки. Вот так и эти… — Игорь подошел к окну. Достал сигареты. Взглянул вопросительно.

— Кури, — разрешил Олег.

— ФНС работает над тем, чтобы сформировать признаки фирм-однодневок, по которым будет их вычленять. Но сейчас они — наследие девяностых, расплодились как тараканы, — Логачев выдохнул дым. — Так вот, в «Онтарис» и «Вартис» начали поступать денежные средства как будто за оказание юридических консультационных услуг. Услуги липовые, бабки обналичивались и возвращались организатору махинаций налом. Но из «Вартиса» деньги ушли в счет оплаты за покупку филиала-ширмы на Кипре. Филиал существовал лишь на бумаге и не имел тех активов, которые прописаны в документах. Не стоит он таких денег, какие за него заплатили. Но деньги ушли, осели на счету за границей. А когда уже заинтересовалась фирмой налоговая, фирмы и след простыл. Разорилась, и дело с концом. И кипрская тоже.

— Ты говорил, еще две фирмы были зарегистрированы на Дедова? Тоже вроде однодневки?

— Да, но они почти сразу закрылись. Вместо них открыли вот эти «Онтарис» и «Вартис». Видно, Дедова кто-то проконсультировал, что на свое имя не стоит, и он дал обратный ход. Но мой человек сопоставил кое-что и понял: эти фирмочки — одних рук дело. Засветился все-таки Юрий Леонидович.

— Ты что реально все это успел узнать? Может, ты мне и документы по ходу всей этой цепочки собрал?

— Мечтать не вредно. Просто с такими схемами уже сталкивался. Все, что узнал, на словах, а доказательную базу сам собирать будешь.

— У меня уже масса проблем из-за этого дела. А еще даже не начинал работать по нему плотно.

— Мешают?

— Да не в том дело. Конспирацию соблюдаем. В двух словах не расскажешь.

— Ну и не надо, — отмахнулся Игорь. — Меньше знаешь — крепче спишь.

Когда Игорь ушел, Людмила открыла бурную дискуссию по поводу своего желания работать. В ход пошли слова «домашнее рабство», «эксплуатация женщины», «кухонная тюрьма».

Ермилов вполуха слушал претензии и смотрел новости по телевизору. Показывали, что президент поехал в Видяево для встречи с родственниками погибших моряков с АПЛ «Курск». Тяжелый разговор ему предстоял. Отвечать за то, что было сделано, вернее, не сделано, еще до него… Вдовы теряли сознание от ужаса. Надежда пропала у людей в ходе беседы и в процессе понимания, что достать подводников невозможно, и отсеки, в которые попали водолазы, затоплены. В живых никого…

— Ты понимаешь, мне сейчас не до твоих адвокатских амбиций, — попытался воззвать к Люськиной жалости Олег, выключив телевизор. — Вот вышла бы замуж за Логачева или Чигракова, тогда они бы тебя и погнали работать. А я, наоборот, даю тебе возможность жить спокойно, не думать о хлебе насущном.

— Мне этот хлеб порой комом в горле. Я задыхаюсь от бездействия, оттого, что я зарываю свои способности в землю. А ведь я еще не старая.

Ермилов отмолчался. Лег побыстрее спать, отвернулся к стене и засопел.

Рано утром его разбудил звонок. Олег долго, прищурившись, смотрел на дисплей мобильного, не понимая, отчего тот не светится.

— Это городской, — толкнула его в бок Людмила. — Да бери же быстрей!

— Слушаю, — хрипло спросонок ответил Ермилов.

— Ермилов Олег Константинович? Из ФСБ беспокоят. Меня зовут Станислав. Нам бы надо переговорить. Как вам удобнее, подъедете к нам или я к вам?

Следователь решил подъехать на Лубянку сам.

Сначала Ермилова долго расспрашивал уже не молодой мужчина — Олег так и не понял, кто он — оперативник или следователь. Ермилов отвечал спокойно и сдержанно. В итоге его так же вежливо, как расспрашивали о поездке на Кипр, попросили все сказанное написать, извинились, что оторвали от работы, и отпустили. После этой беседы щелчки в телефоне прекратились.

Оставалось ждать звонка от Руденко. Они договорились еще на Кипре, что Алексей позвонит…

Осень 2000 года

Ермилов прохаживался по большому залу Шереметьево-2. За высокими окнами виднелись самолеты на рулежке. Некоторые взлетали с ровным гулом. Но полковник ждал, когда сядет самолет, летящий рейсом Пафос-Москва, о котором вчера еще предупредил Алексей Руденко. Он сказал заранее оговоренными фразами:

— Моя тетушка приболела. Не сможешь ее навестить? Я тебе буду очень признателен. Завтра днем, часика в три. У нее там есть родственница, но она плохо за ней смотрит.

Стало понятно, что Дедов летит с семьей… Ну, собственно, зачем бы жене и дочери там оставаться? Мысль о том, что жена примется верещать, истерить (такого нельзя исключать), вызвала у Ермилова дополнительное волнение. Надо было готовиться психологически к крайне неприятной сцене, и вообще к первой встрече с новым подследственным лицом к лицу.

Самолет приземлился вовремя. Было принято решение не вылавливать Дедова в толпе прилетевших, а брать сразу после прохождения паспортного контроля. Чуть было не вышла заминка, потому что Ермилов упустил из виду дипломатический паспорт Юрия Леонидовича и то, что он будет проходить паспортный контроль отдельно. Но вовремя скорректировал свои действия с оперативной группой, которая и должна была осуществлять само задержание.

Уже было принято решение о лишении Дедова дипломатического иммунитета, но документ об этом Ермилов на руках еще не имел. Поэтому они с Карповым запланировали арестовать багаж Юрия до получения этой бумаги.

Высокий, крепкого телосложения мужчина с темными волосами, чуть тронутыми сединой, шел к паспортному контролю уверенной походкой человека, привыкшего к своим привилегиям дипломата. За ним с похожим выражением надменного лица шла жена под ручку с дочерью. Кроме маленьких сумочек у дам и увесистой брезентовой сумки с яркими наклейками в руках Дедова — багажа у них не было.

В принципе Дедова могли задержать и оперативники, но Ермилов не стал отказывать себе в удовольствии лично присутствовать при его задержании.

— Дедов Юрий Леонидович? — проформы ради спросил он, глядя в спокойные глаза мужчины. На лице Юрия не дрогнул ни один мускул, хотя Руденко отзывался о нем, как о человеке довольно нервном. — Вам придется пройти с нами.

— Я — дипломат, — выдал он ожидаемую фразу. — В чем, собственно, дело?

— А я — следователь по особо важным делам Генпрокуратуры России полковник Ермилов. Вот санкция на ваше задержание.

Юрий пробежал глазами бумагу и чуть побледнел.

— Ничего не понимаю. Это какая-то ошибка.

— В чем дело? — вступила со своей партией встревоженная жена. — Юра, что происходит?

— Не волнуйся! Позвони Лукичу. Позвони Васильеву. Пусть приезжает в Генпрокуратуру. Вы ведь повезете меня в прокуратуру?

— Именно, — Олег Константинович планировал провести первый пристрелочный активный допрос и еще утром радовался, что самолет прилетает днем и допросу ничего не помешает. Но сейчас, видя реакцию Дедова, он засомневался: не лучше ли будет помурыжить Юрия денька два в «Матросской тишине» и потом уже допросить?..

— По статье двадцать седьмой Венской конвенции вы не имеете права вскрывать или досматривать дипломатический багаж, — Дедов не торопился отдавать оперативнику свою брезентовую объемную сумку.

— Полагаю, вы в кратчайшие сроки будете лишены дипломатической неприкосновенности. Поэтому багаж ваш в присутствии понятых мы изымаем до получения нами разрешения на вскрытие. Там содержатся служебные документы, имеющие отношение к Внешторгу или работе посольства?

— Нет. Кроме одной коробки, — нехотя признал Дедов. — Есть еще чемоданы, которые мы пока не получили. Там наши вещи. Дипломатическая неприкосновенность распространяется также и на них.

— Да, но тот багаж без спецнаклеек, и таможенники имеют право досмотреть его в вашем присутствии, и мы отдадим его вашей жене, если там нет ничего незаконного.

Карие глаза Дедов прищурил, словно дневной свет причинял ему боль.

— Позвольте узнать, какие обвинения мне предъявлены?

— Обвинения вам предъявят позже. Вы задерживаетесь по подозрению в злоупотреблении должностными полномочиями.

Ермилов с Карпенко решили, что о мошенничестве лучше пока не говорить, так как это еще бабушка надвое сказала. Докажут или нет… А вот собственность в Москве, Московской области и за границей — это неопровержимый факт и повод для ареста: имея собственность на Кипре, подследственный не может быть выпущен под подписку о невыезде — велика вероятность побега за границу.

Пока жена не отошла от первого шока, Олег Константинович велел оперативникам быстрее уводить Дедова, как только произвели досмотр двух полученных чемоданов. Разумеется, в них не было ничего запрещенного.

Ермилов шел следом за оперативниками, уводившими Дедова, прикидывая, какому такому Лукичу должна позвонить жена Юрия. Васильев, очевидно, адвокат. А вот Лукич… Отчество редкое. А может, прозвище?

Снаружи ветер рассеивал мелкую морось по черному асфальту, блестящим от дождя крышам вереницы такси. Ермилов с удовольствием нырнул в служебную машину. Он видел, как потрясенные жена и дочь Дедова вышли из дверей и растерянно смотрят вслед машине, увозящей их мужа и отца.

Олег потер шею. «Как же она растерялась, — думал он, когда Михаил, вполголоса поругивая погоду и пронырливых таксистов, начал выруливать из машинной толчеи. — Не знала о махинациях мужа. Закрывала на многое глаза. Кто откажется от достатка? Считала, что это его проблемы, откуда он добывает деньги. Или муж врал ей? Они оба немолоды. Похоже, привязаны друг к другу. Надо будет устроить им свидание и понаблюдать».

Задержание повергло женщину в ступор, из которого она не вышла до сих пор. Стояла под дождем, в легкой курточке, не чувствуя холода, и ее выстроенный за годы комфортный мирок рушился, таяли под дождем песчаные замки.

Водитель Ермилова вдруг включил сирену, чтобы пробиться сквозь затор из такси. Услышав этот звук, женщина, за которой наблюдал через окно Олег, вздрогнула судорожно и спрятала лицо в ладонях.

— Ну, чего ты шум поднял? — урезонил шофера следователь.

— Так я думал, мы спешим, — виновато оправдывался Михаил. — Для чего мигалку иметь, если не использовать?

Ермилов промолчал. Он не мог сосредоточиться на предстоящем допросе из-за мыслей об утреннем разговоре с Людмилой. Она его огорошила новостью, что завтра выходит на работу, в ту самую адвокатскую контору, о которой говорил Игорь. Что называется — поставила перед фактом. Олег теперь злорадно рассчитывал, что успеваемость мальчишек, и без того оставляющая желать лучшего, скатится совершенно, и тогда он сможет сказать: «Я же говорил! Будущее детей тебя не волнует. За ними нужен глаз да глаз».

Однако Людмила купила деловой костюм и портфельчик, чем продемонстрировала крайнюю степень решимости… «Если женщина затратилась на портфельчик, — подумал с невеселой иронией Олег, — пиши-пропало!»

* * *

Долго дожидались адвоката. Ермилов уже начал было подумывать в самом деле перенести первый допрос на завтра. Он даже взялся за трубку телефона, чтобы вызвать конвой, который доставит Юрия Леонидовича в «Матросскую тишину», но тут дверь кабинета распахнулась, и появился шумный адвокат Васильев.

В отличие от Дедова, он был бодр и свеж. От него по кабинету Ермилова распространился запах дорогого одеколона и кожаной куртки, которую он так и не снял и которая противно скрипела.

— Что у нас? — спросил он и потер ладони. — 285-я? Дайте-ка мне постановление.

Он изучил документы и, поскольку прикопаться там было не к чему, попросил переговорить с клиентом наедине. Ермилов не возражал и вышел из кабинета. Стоя в коридоре, Олег пожалел, что не курит. Он не мог понять, почему им овладело такое волнение при встрече с Дедовым.

Крепкий, хорошо сложенный немолодой мужчина, очевидно, физически тренированный, загорелый, наверное, с притягательным для женщин лицом. Отчего при нахождении рядом с ним возникало непреодолимое чувство тревоги и обреченности? Олег Константинович пытался понять, чем оно продиктовано, но пока так и не смог.

Прислонившись к стене, где висел стенд объявлений, Ермилов механически читал объявление о том, что можно отправить детей сотрудников в детский санаторий на осенние каникулы, а сам думал о Дедове: «Он выглядит как человек, который стоит у подножия горы и наблюдает, как с вершины начинает сходить лавина, движущаяся в его направлении. У него есть время убежать, но именно в этот момент он опускает глаза и обнаруживает себя стоящим в кадке с цементом. Лукич… Отчего мне это имя знакомо?».

— Прошу вас, — Васильев распахнул перед Ермиловым дверь его же кабинета. — Мы готовы для беседы.

— Допроса, — уточнил Олег Константинович прохладным тоном.

— Я могу узнать, что же мне инкриминируется? — голос Дедова звучал глухо. После беседы с адвокатом он выглядел еще более подавленным. Хотя обычно бывало наоборот. Любой адвокат чаще всего выступал в роли вдохновителя, особенно до тех пор, пока мог пудрить мозги клиенту, вселять надежду и получать гонорары.

— Вы — госчиновник, — сообщил Ермилов очевидное, — и не будете отрицать, что есть определенные рамки поведения, которые накладывает на вас ваш ответственный пост. Вот справка о вашей заработной плате. — Олег успел получить ее еще днем во Внешторге, когда был уверен, что Дедов уже зарегистрировался на рейс в Пафосе и прошел таможню. — А вот это копии свидетельств о собственности на ваши дома в Пафосе, Лимасоле и Агиа Напе.

— Откуда они у вас? — вполголоса спросил Юрий Леонидович, пожирая глазами документы. — Это невозможно…

— Но вы же видите их. — Олег не стал уточнять, каким образом получил копии. Он уже направил запрос сегодня на Кипр в их Регистрационную палату, чтобы получить такие же копии, но заверенные нотариально, и с чистой совестью подшить их в дело. — Вот документы о собственности в России. Также мы направили запрос насчет вашего дома в Сочи. Он, правда, зарегистрирован на вашу супругу, которая не работает с 1985 года, с тех пор, как вы впервые выехали с семьей в загранкомандировку в Лиссабон.

С российской Регистрационной палатой дело обстояло проще. Уже утром Ермилов направил оперативника туда и имел на руках законные справки о домах Дедова в Подмосковье.

— А если она наследство получила? — вмешался Васильев.

— Вы меня спрашиваете или утверждаете? — улыбнулся Ермилов. — Если утверждаете, у вас будет возможность предоставить документы о получении наследства вашим подзащитным или его супругой. Тогда вопрос о доме в Сочи будет снят. Но что-то мне подсказывает, a posteriori[6], что вряд ли найдется такой документик.

— Audiatur et altera pars[7], — ответил адвокат весело.

Васильев и во время дальнейшей беседы улыбался, почесывал подбородок, прикидывая, как лучше ответить на тот или иной вопрос для протокола, пытался шутить со следователем ничуть не расстраивался, когда Ермилов отвечал на шутки лишь сухим кивком головы.

Сам Дедов больше отмалчивался. Взял со стола Олега карандаш и крутил его в руках, словно и не слышал вопросов. В итоге в протоколе было непризнание вины, недоумение по поводу собственности или попытка часть собственности списать на богатое наследство от тетушек и бабушек.

Отпираться бесконечно Юрий Леонидович не смог бы и сейчас просто тянул время под чутким руководством адвоката. Наверняка ожидал помощи от тех людей, для кого на свое имя покупал дома. Арест для них оказался сюрпризом, и они не успели еще обсудить, как действовать, как вытаскивать Дедова, как спасать имущество, которое при самом плохом раскладе конфискуют в пользу государства.

Глядя на краснощекое гладко выбритое лицо Васильева, Ермилов пытался вспомнить, где же он его видел. Это самодовольное лицо, нос, словно бы слегка раздвоенный. «Будто прищемили за любопытство», — подумал Олег, безуспешно копаясь в своей памяти.

— Учитывая наличие собственности за границей, я вынужден вас арестовать. Вы будете помещены в СИЗО «Матросская тишина». Если возникнет желание чистосердечно во всем признаться, во всем, — подчеркнул Олег Константинович, — то это, конечно, смягчит вашу участь в суде, однако выпустить до суда я вас в любом случае не смогу.

— По 285-й, — напомнил адвокат, — наказывают штрафом от пятисот до восьмисот минимальных размеров оплаты труда или в размере заработной платы, или иного дохода за период от пяти до восьми месяцев. Не думаю, что мой клиент получит больше…

— Эта статья подразумевает и до семи лет лишения свободы, — напомнил Олег. — Мы выйдем в суд с обвинением и просьбой максимального срока. Возможно, и до десяти лет. Пока будет идти следствие, я полагаю, вскроются новые факты незаконной деятельности вашего клиента.

Дедов судорожно вздохнул и пригладил челку набок. До него, очевидно, уже долетали воображаемые камни близкой горной лавины. И осталось совсем недолго до окончательного краха…

* * *

Ермилов отпустил шофера и домой поехал на городском транспорте. Около метро «Филевский парк» купил букет поздних фиолетовых мелких астр у бабульки в импозантном серебристом плаще. Пронзительный осенний воздух бодрил, в луже на дороге мигал желтый глаз светофора. Окна квартиры на восьмом этаже теплились красным светом на кухне и зеленым — в комнате мальчишек.

Открыла Людмила с напряженным лицом, но увидев букет, прижала мокрые цветки к щекам.

— Пахнут так свежо! Спасибо! Я уж от тебя не ожидала.

— Ну конечно, я ведь злодей! Собирался тебя с первым рабочим днем поздравить…

— Не ворчи! — Люся чмокнула его в щеку. — А я тортик купила. Правда, Петька и Васька слизали с него уже все кремовые розочки, но одну я для тебя отбила у троглодитов.

— Слушай, — Олег высунулся из ванной, где мыл руки, — ты не помнишь такого адвоката, Васильева? Ощущение, что я его знаю, но не могу вспомнить, где мы пересекались.

Он ждал, что Люся ответит, но она появилась на пороге ванной сама с насмешливым лицом.

— Стареешь, Ермилов! Я же начинала с ним работать в адвокатуре. Противный такой хлюст. Самое забавное, что он и сейчас работает со мной. А что?

— С тобой? В этой твоей новой адвокатской конторе?

— Глазки загорелись, аппетит разыгрался, — рассмеялась Людмила. — Шпионить я не буду, сразу предупреждаю!

— Да я и не прошу. Он защищает моего подследственного. И у меня создалось ощущение, что в его планы не входит делать это добросовестно. Они разговаривали наедине, после этого разговора клиент выглядел так, словно его побили.

— Васильев никогда не отличался ни добросовестностью, ни чистоплотностью, хотя юрист он высокого класса, это у него не отнимешь.

— Его красноречие понадобится скорее в суде. Дело-то очевидное. Если только не вмешаются сильные мира сего. Но теперь все-таки новые веяния…

После ужина Ермилов вышел на лоджию. Влажный холод охватил за плечи, забрался под рубашку. Дождевые капли висели снизу на металлических перилах, и каждая отражала красноватый свет из кухонного окна.

Олег позвонил Руденко с мобильного.

— Привет, — слегка сонно откликнулся Алексей. — Как твои успехи?

— Все по плану пока что. Но меня интересует его компьютер. Хорошо бы все то же получить с понятыми и официально. Как?

— Поезд ушел, — кашлянув, сообщил Руденко. — Пустой компьютер. Абсолютно! Даже программы стер. То ли почувствовал что-то, то ли делал так всегда. Теперь мы вряд ли узнаем. Скажи спасибо, что мы получили, то, что у тебя на руках.

— Погоди, но ведь если он вел эти записи, он бы не стал уничтожать их безвозвратно.

— Есть три варианта — вздохнул Алексей. — Первый — он все увез на дискете с собой, зная о своей неприкосновенности, второй — отдал доверенному лицу на Кипре на хранение и третий — спрятал в виде дискеты в тайнике. Еще раз повторюсь — ты счастливчик, что мы успели поймать информацию на компьютере. Мой спец работает еще над той частью, ну, помнишь. Я пока не теряю надежды ее раскрыть.

— Сообщай любые новости, не мешкая, — попросил Ермилов, понимая, что речь идет о зашифрованной части документов.

— Дело за малым, — хмыкнул Руденко.

Продрогнув на балконе и намочив локти на влажных от дождя перилах, Олег вернулся на кухню, включил телевизор, прогнав спать мальчишек, которые все еще штурмовали холодильник с затаившимся там тортом.

За сегодняшними хлопотами с задержанием и арестом Дедова, Ермилов не обращал внимания на происходящее у коллег. Узнал об этом из новостей, где сообщили, что Генпрокуратура снова назначила Владимиру Гусинскому меру пресечения «заключение под стражу». Только его пока не нашли, и сам он сдаваться не пришел.

Часть 2

В камере было много людей. В довольно большом и сыром помещении свет ламп, казалось, едва тлел. При духоте и спертости воздуха откуда-то пронизывающе сквозило. На металлических спинках кроватей висели не слишком чистые рубашки, свитера, носки. Двухъярусные койки, завешанные неприятно пахнущим тряпьем, скрадывали свет еще больше.

Четыре часа назад Юрий летел на самолете, расположившись в удобном кресле бизнес-класса, а теперь ему предложили второй ярус на койке с комковатым матрасом, который перед входом в камеру ему сунули под мышку. Переход был настолько резким от одного к другому, что у Дедова кружилась голова и слегка подташнивало. Он никогда не жаловался на здоровье, но сейчас понимал, что подскочило давление.

Юрий порадовался, что надел в дорогу обычные джинсы, спортивную рубашку и удобные замшевые мокасины. Если бы он пришел сюда в брюках с отглаженными стрелками и в лакированных туфлях, то обратил бы на себя излишнее внимание.

Ему и так казалось, что смотрят на него со всех сторон не только эти угрюмые мужики, но и даже сами стены, давно не крашенные и облезлые.

Хотелось забиться под одеяло, никого не видеть и не слышать, и попытаться разобраться в стремительно менявшейся обстановке. Такого с Юрием в жизни еще не случалось, хотя по дороге наверх, по которой он карабкался всю свою сознательную жизнь, ему приходилось идти на многое и поступиться многим. Неужели, добравшись до вершины, он обнаружил жерло просыпающегося и плюющегося лавой вулкана?

«Но как к этому следователю попали копии свидетельств о собственности? Они были только в моем компьютере, — мучительно буксовали мысли в голове Юрия. — Неужели в посольстве кто-то влез в компьютер? Только если Руденко. Он сидит, как паук, в своем кабинете, вроде бы никуда не лезет, а все про всех знает. Чертов эсвээрщик! И никаких следов. Ни одной метки не задел. О господи! — Дедова бросило в жар. — Это значит, что те, другие, документы тоже у них в руках. Шифр сверхнадежный. Но вдруг они его вскроют?»

Нельзя сказать, что условия «Матросской тишины» повергли его в шок. Ему приходилось в своей жизни обитать в бедноте, практически в нищете. Но он привык к хорошему. Последние лет пятнадцать жил по большей части за границей — в Португалии, затем на Кипре. Ездил в Европу в командировки и на отдых…

Шок был от самого факта задержания. Такого не могло быть, но это произошло.

«Дотошный этот Ермилов. Глаза спокойные, серые, как он сам. Наверняка любит рыбалку. Расположится на берегу, насадит на крючок противного опарыша и начнет терпеливо пялиться на поплавок. Такой, как он, может часами сидеть неподвижно, терпения ему не занимать. А если Ермилову дали заказ, чтобы меня закрыть? Кто?.. — Юрий повернулся на другой бок. — Васильев угрожал, велел, чтобы я молчал, как труп, иначе я в самом деле — труп. Как быстро они списали меня. Это конец!»

Он пытался уснуть, понимая, что бессмысленно заниматься самоедством. Ничего не изменится ни завтра, ни послезавтра… Чувство, что его все бросили, захлестнуло, как много лет назад, когда Тамара от него ушла. Он тогда чуть не сошел с ума и пытался покончить с собой… Она требовала от него нереального — о каком богатстве можно было говорить в 1985 году? Юрий по тем временам делал все возможное для семьи.

Но что он в самом-то деле мог? Родом из провинциального городка, из очень бедной рабочей семьи. До его десяти лет они жили в коммунальной квартире. Юрию многие годы потом снился запах той комнаты, он был очень схож с запахом, который Дедов обонял сейчас в камере «Матросской тишины».

В детстве, лежа на панцирной кровати «валетом» с младшим братом, в комнате, где кроме них спали еще бабушка, родители и старшая сестра, он буквально скрипел зубами при мысли, что всю жизнь будет существовать так. Окончит школу, а скорее всего, восьмилетку, затем ПТУ, и на завод, как отец, — вот его самая реальная перспектива.

А он ходил в кино, где бабушка работала билетершей, и видел иногда иностранные, еще трофейные фильмы. Там показывали не то что другую жизнь, а просто жизнь, ведь в принципе назвать жизнью их тогдашнюю бытность язык не поворачивался.

Для своего возраста он отличался поразительной целеустремленностью. Решил двигаться сразу по нескольким направлениям, чтобы вырваться из нищеты и убожества своего окружения.

В советское время имелось два пути наверх. Родиться в состоятельной семье или двигаться по партийной лестнице — медленно, кропотливо, угождая своим непосредственным начальникам и в какой-то момент перешагивая через них, воспользовавшись случаем или новым удачным знакомством.

Юрий принялся за учебу и стал лучшим учеником, он решил, что для карьеры пригодится учеба в суворовском училище, и самостоятельно послал туда документы. Родители узнали об этом, только когда он стал собираться в Москву. Отец отдал ему свой маленький фанерный чемоданчик, который не заполнился и наполовину — трусы, майка, несколько обернутых в газету учебников, будильник и деревянный бабушкин гребешок.

Впрочем, гребешок ему совсем и не пригодился, потому что его оболванили сразу же после поступления в училище, а вступительные экзамены он сдал с легкостью. Да и одежда. Юрий с охотой сменил ее на новую, казенную. И радовался, когда стал обладателем отдельной койки и своей собственной тумбочки.

В училище стал комсомольцем и, поскольку не отказывался ни от какой общественной работы, даже готов был жертвовать отпуском ради нее, то быстро продвинулся в комсорги. Особенное усердие проявлял в изучении иностранных языков, благо еще в 1956 году был разработан новый учебный план для суворовских и нахимовских училищ, который предусматривал выделение двух тысяч часов для приобретения навыков свободного владения одним из языков — английским, немецким, французским. А в старших классах имелся курс военного перевода. При выпуске Дедов получил квалификацию военного переводчика. Юра свободно говорил на английском и довольно сносно по-немецки.

Ему вроде бы открывалась прямая дорога в Военный институт иностранных языков. Но по здравому размышлению Юрий понял, что карьера военного — это те рамки, которые будут его сковывать всю жизнь. Состоятся поездки за границу — о них он мечтал пылко. Однако такие «поездки» врагу не пожелаешь — как правило, в район боевых действий. СССР активно принимал участие во всех заварушках на планете, в борьбе за коммунизм во всем мире. Следовательно, на век Дедова хватило бы «горячих» точек, до первой случайной пули, осколка, малярии или еще какой-нибудь тропической дряни.

У Юрия Дедова достало здравого смысла и полного отсутствия юношеской романтичности, чтобы смотреть на несколько шагов вперед. Да, с его упорством и целеустремленностью он мог бы стать генералом, лет через двадцать, если бы пережил лейтенантство. А именно лейтенантами-переводчиками и затыкали прорехи, образовавшиеся при попытке строительства коммунизма в отдаленных африканских странах. В итоге «здания» рухнули, похоронив под обломками многих безвестных наших советских военспецов, а заодно и экономики африканских стран, державшихся на вливаниях из Советского Союза.

Уже поступив в Московский институт народного хозяйства им. Г. В. Плеханова на факультет «Экономика промышленности», в августе 1968 года Юрий узнал о вторжении войск в Чехословакию. Это утвердило его в решении не связывать свою жизнь с армией.

Окончив институт, он поступил в аспирантуру. Тогдашняя декан Александра Степановна Толстых к нему очень по-доброму отнеслась, зная, что он бедный студент, живущий в общежитии, хоть и на повышенную, но мизерную стипендию. Она же оставила его работать в институте. Юрий окончил курсы марксизма-ленинизма, стал секретарем партийной организации.

Женился на Тамаре, аспирантке Плехановского, добиваясь ее целых три года. С его стороны это была патологическая привязанность. Он даже попал в больницу с нервным истощением, когда будущая жена ответила отказом на первое предложение Дедова стать его женой. Их было еще несколько, предложений, но согласие она дала только тогда, когда он клятвенно заверил ее, что она ни в чем и никогда не будет нуждаться…

В камере журчала вода в унитазе, находящемся за низкой загородкой. На принесенный ужин Дедов даже не взглянул. Он не хотел выбираться из-под одеяла, где смог хоть как-то отгородиться от сокамерников. Но вдруг сел на койке, уставившись в одну точку.

«Этот упертый следователь собирается вскрыть сумку. Да, найдет он для себя там кое-что… Но главное, вдруг не сработает механизм?» Дедов побледнел.

— Вам плохо? — тронул его за плечо молодой парень в клетчатой рубашке с небритым, словно серым от щетины, но искренне сочувствующим лицом. — Может, врача?

— Нет, нет, все нормально, — откликнулся Юрий.

— Вы молчите весь вечер. Иногда легче рассказать. За что вас?

— Самого главного коррупционера поймали, — с напускной иронией ответил он.

— Ну да! Сейчас вошло в моду охотиться на олигархов, — засмеялся парень.

— Только настоящие олигархи, те давно уже в бегах. Ловят мелочевку вроде меня. Для массовости.

* * *

— Доставили арестованного? — спросил у дежурного Ермилов.

Ему не очень нравилась идея возить Дедова на автозаке по городу. Проще самому было поехать в «Матросскую тишину». Однако сегодня требовалось проводить следственные действия с понятыми, да и вывозить из здания прокуратуры дипломатический спецбагаж Олег Константинович не рискнул бы.

— Так точно, товарищ полковник. Вести?

— Адвокат Васильев приехал? Тогда пусть ведут.

— Сейчас в присутствии понятых и вашего адвоката будет вскрыта сумка. В ней содержатся ваши вещи? — обратился Ермилов к подследственному.

— Вы же знаете. Мои вещи. Чего спрашивать? — озлобленно огрызнулся Дедов. Но тут же спохватился: — Там есть коробка, металлическая. Она не моя. Думаю, об этом стоит заявить.

— Сейчас самое время, — кивнул Ермилов, записывая его слова в протокол. — Как она выглядит и кто вам ее дал?

— Металлическая. Вроде сейфа. Я не могу сказать, кто дал.

— Не хотите?

— Не хочу и не могу. — Юрий сидел с отрешенным видом, уставившись на чахлый кактус на подоконнике кабинета.

— Тогда, может, вы скажете, кому она предназначалась?

— Тому, кто позвонит и спросит про эту коробку, — инертно пояснил Юрий Леонидович.

— Понятно, — улыбнулся Ермилов, догадываясь, что в этой коробке содержится что-то, от чего хочет откреститься Дедов. — Тогда при понятых мы вскроем сумку. Егор, давай.

Ермилов взял в помощь практиканта-следователя — Егора Денисова. Тот горел желанием поучаствовать в исследовании дипломатического багажа.

— Это же известная вещь, товарищ полковник, — еще час назад Егор, обрадованный тем, что его привлек к делу сам Ермилов, бегал по кабинету Олега, жестикулируя тонкими руками. — Они чего только не перевозят нелегально через границу. И оружие, и наркотики! Я вот слыхал, что в 1984 году в Швейцарию советские дипломаты пытались провезти девятитонный трейлер. Заявили его как дипломатический багаж. Ну, швейцарцы решили проверить, без досмотра не пускать. Разрешено, чтобы такая сумка весила не больше ста пятидесяти — двухсот килограммов. Открывают грузовичок, а там двести семь таких сумок, на каждой этикетки «Дипломатический багаж — не вскрывать». И все, вынуждены были пропустить на свою территорию.

— Умерь свои аппетиты! Там найдешь семейные трусы и старые калоши, — подначивал практиканта Ермилов, забавляясь его юношеским пылом. Сам он таким в молодости не был. Олегу казалось, что он всегда отличался рассудительностью и здравым смыслом. Наверное, поэтому сейчас и занимает должность следователя по особо важным делам…

— Так, понятые, поближе. Вскрываем.

Егор оторвал наклейки, снял пломбу.

— Как инкассаторская сумка, — не удержался Денисов от комментария.

И он как в воду глядел — тут же наткнулся на что-то, заинтересовавшее его. Серый полиэтиленовый пакет, довольно объемный, и еще один такой же. Он заглянул в первый и с трудом сдержал эмоции, которые, правда, отчетливо проступили на его лице.

— Тут деньги. Доллары. Новенькие купюры.

— Погоди, — остановил его Ермилов и протянул ему резиновые перчатки, достав их из ящика письменного стола. — Проверим потом купюры на отпечатки.

Егор начал выкладывать на стол пачки, одну за другой. Скоро выросла приличная горка.

— Надо записать в протокол, сколько здесь, — потер лоб Олег.

— Полмиллиона, — подсказал Дедов из своего угла. Он так и не подошел к столу, когда вскрывали сумку.

— Все равно считать придется, — поморщился Ермилов.

— В пачке стодолларовые купюры, по сто штук в каждой, — снова подал голос Юрий Леонидович.

«Он мог не признавать деньги своими, как и ту коробку, о которой упоминал, — подумал Ермилов. — Хотя, признавай — не признавай, как говорится, из песни слова не выкинешь, в данном случае — из сумки денег не выбросишь».

— Так, далее, — Егор потянул из сумки серый металлический ящик.

Мини-сейф. В такие запирают оружие в самолетах на время полета, если кто-то из пассажиров летит с табельным пистолетом по служебным надобностям.

— Там оружие? — спросил Олег Константинович у Дедова, показав на коробку.

— Не знаю.

— Открой, — велел Ермилов.

— Надо чем-нибудь поддеть, — пробормотал Егор, склонившись в три погибели над коробкой. Он взял со стола ножницы.

Никто в кабинете не понял, что произошло. Громкий хлопок прозвучал, словно перекачанный баллон автомобильного колеса лопнул. Резкий звук, ударивший больно по барабанным перепонкам. В мгновение кабинет затянуло омерзительным, чуть желтоватым дымом.

Все в кабинете пригнулись инстинктивно, испуганные, ошарашенные. Ермилов бросил взгляд на Дедова и обнаружил того сидящим на своем месте с бледным лицом. Олег, грешным делом, подумал, что взрывчатку принес Васильев, чтобы организовать побег своему клиенту.

Вбежали конвойные.

— Один за огнетушителем, другой — останься здесь, — распорядился Ермилов, указав на Дедова.

За густым дымом Олег не сразу заметил, что кто-то лежит на полу. Услышал жалобный стон.

— Егор, ты, что ли?

Следователь кинулся к практиканту. У того лицо и руки были в крови. Но выглядели не посеченными осколками, а словно бы обожженными каким-то химическим веществом.

— Не трогай лицо, — сказал Ермилов. — Сейчас, потерпи.

Он быстро вызвал «скорую». Открыл окно. Заглянул в металлический контейнер, ставший черным от копоти, содержимое коробки превратилось в дымящийся пепел. Края контейнера покоробились так, словно при взрыве произошло стремительное нагревание до высоких температур. Это мог быть только какой-то пиротехнический состав, схожий с теми, которыми наполняют боеприпасы для огнеметов. Взрыв, вероятно, произошел от запала, поджегшего этот состав. А затем пошло резкое выделение тепла и дыма.

Егор стонал, а Ермилов не знал, как ему помочь. Нечем было даже обезболить. Васильев верещал что-то вроде: «Безобразие! Я напишу жалобу генеральному прокурору. Вы подвергаете нас всех смертельной опасности».

Выпустить понятых и адвоката Олег не мог, пока они не подпишутся под протоколом. Прервать следственные действия на половине из-за взрыва в кабинете следователя Генпрокуратуры… Такого на его памяти не было. А деньги не пересчитаны, не дай бог, хоть купюра пропадет…

В коридоре столпились сотрудники прокуратуры. Олег выглянул из кабинета, сдерживая кашляющих понятых, порывающихся выйти.

Заметив следователя Соловьева, из кабинета по соседству, Ермилов подозвал его:

— Гриша, выручай! Забирай к себе понятых, изъятые деньги, адвоката и моего подследственного. Деньги еще не пересчитали. Считайте, а я подойду, когда отправлю Егора в больницу. Тогда подпишем протокол. Смотри внимательно за адвокатом. Считай в перчатках, купюры новые, я рассчитываю получить отпечатки пальцев владельца. Сейчас он признал деньги своими, но на суде может и отпереться.

— Все сделаю. Не волнуйся.

Понятые — мужчина и женщина, которых привел Егор, согласившиеся на следственную процедуру из любопытства, выбежали из кабинета Ермилова стремглав, получив легкую контузию от взрыва и впечатления на всю оставшуюся жизнь.

«Скорая», к счастью, добралась до прокуратуры быстро. Внутривенно ввели Денисову промедол, а это подтверждало худшие подозрения Ермилова, что шок развивается.

— Давление низкое, — сказала доктор, невысокая женщина у которой из-под медицинской шапочки выбивались седые слегка неряшливые пряди. — Быстро-быстро, понесли его.

Санитар и водитель подхватили носилки с Егором и устремились к выходу.

Доктор покачала головой на вопрос Ермилова «как он?»

— Тяжелый, — торопилась она. — Химический ожог. Всё, всё…

— Куда повезете? — крикнул Олег вдогонку.

— В Склифосовского.

Ермилов вернулся в кабинет. Дым рассеялся, но остался неприятный как бы привкус в воздухе. Дожидаясь криминалиста, следователь поднял с пола железные ножницы, которыми Егор вскрывал коробку, и обжег пальцы. Ножницы раскалились, видимо, попав в зону действия пиросостава.

«Что это за вещество? — Ермилов склонился над коробкой. От нее до сих пор исходил довольно сильный жар и неприятный запах. — Что можно было прятать за таким опасным заслоном? Содержимое, по-видимому, бесследно уничтожено. Может, там он спрятал дискету? Неужели зашифрованная и хранящаяся на ней информация стоила того, чтобы ее так прятали? Или, действительно, не его контейнер и принадлежал кому-то из посольства? — Олег хмыкнул от пришедшей мысли, что коробку передал на родину сам Руденко. Но Алексей ведь знал, что Дедова арестуют по приезде. — В любом случае не докажешь, что это Дедову принадлежит. Если бы удалось открыть коробочку и на ее содержимом обнаружить „пальчики“ Юрия, тогда конечно».

В дверь кабинета постучались. Заглянула Тамара Дедова. С удивлением обозрела разгром в кабинете. Ее Олег вызвал еще накануне, чтобы она принесла вещи и туалетные принадлежности для Юрия. И забыл о ней.

— Да-да. Одну минутку. Подождите, пожалуйста, в коридоре. У нас тут небольшое ЧП.

Олег Константинович вышел в коридор и запер дверь. Перешел в соседний кабинет. Тамара Дедова прохаживалась около доски объявлений, взволнованная, нервно расстегивающая и застегивающая пуговицу на кожаном длинном пальто.

— Гриша, ну что, посчитали?

Соловьев, взмыленный, шуршал купюрами, держа их в медицинских перчатках и не распечатывая пачки. Васильев поглядывал на часы и демонстративно вздыхал. Испуг от взрыва у него прошел, и он опять принял вальяжную позу — характерную для человека, у которого почасовая оплата за работу.

— Все верно, — наконец выдохнул Григорий. — Пятьсот тысяч. Заноси в протокол. Понятые, поближе. Расписываемся вот здесь и здесь.

Васильев призадумался, стоит ли его клиенту подписывать протокол, нельзя ли выжать из этого взрыва какую-нибудь выгоду? Но все же дал «добро».

Ермилову очень хотелось посмотреть на встречу Дедова с женой, и он вышел в коридор вместе с Юрием, которого вывел конвой.

— Что все это значит? — спросила Дедова, увидев мужа. — Этот арест…

Юрий рванулся было вперед, но конвойные придержали его за локти.

Олег Константинович кивнул им, и они отступили назад, отпустив Дедова.

— Что все это значит? — громким шепотом повторила его жена. — Для чего все это? Адвокат сказал, тебя подозревают в превышении должностных полномочий. Я не понимаю. Ты воровал?

— Не говори глупостей! Ни о каком воровстве речи не идет. Это же все для вас — для тебя и детей…

— А ты спросил нас? Нужно ли нам это? Что теперь? Ты будешь сидеть? А мы? Я не работаю! Об этом ты подумал?

— Тамарочка! Все уладится…

— Вот уж не надейся, — зло рассмеялась жена. — Он сказал, что ничем не поможет. Как бы еще хуже не стало… Вот тут вещи.

Конвойный забрал пакет.

— Тамарочка, все равно. Все будет хорошо. Я никогда тебя не обманывал, ты ведь знаешь… — Дедов заискивающе пытался взглянуть ей в глаза. Но она не смотрела на него.

— Ни я, ни дети не имеем отношения к твоим махинациям. И к тебе тоже…

Тамара повернулась и устремилась по коридору прочь. Дедов с трудом стоял на ногах…

«Лавина все-таки обрушилась ему на голову, догнала его, — подумал Ермилов, вспомнив свою вчерашнюю ассоциацию, посетившую его при первом допросе Дедова. — Вот это женщина! Не хотел бы я такую жену. Двумя-тремя фразами разорвала Юру похлеще давешнего взрыва. Мысль о взрыве напомнила о Егоре. — Надо доложить о случившемся Карпенко и ехать в больницу. Может, необходимы лекарства, кровь? Какая у него группа крови?»

Дедова увезли. Допрашивать его не было ни желания, ни времени, да и не о чем пока — надо собраться с мыслями.

Карпенко неистовствовал:

— Что все это значит? Кто пронес в прокуратуру взрывчатку?

Олег коротко объяснил и добавил:

— Криминалист забрал контейнер, но выразил большие сомнения, что при той температуре плавления, при которой пусть и тонкие стенки металлической коробки покоробились, останутся следы содержимого. Впрочем, он обещал поколдовать над ящичком. Его заинтриговала вся эта эпопея со взрывом, дымом и высокой температурой увеличившейся за несколько секунд.

— Думаешь, это контейнер Дедова? Нам удастся вменить ему то, что он покалечил нашего сотрудника?

— Он заранее предупредил, что контейнер ему не принадлежит. При свидетелях. Тут не подкопаешься. К сожалению, это тупик. А вот деньги очень кстати.

— Почему он не отказался от денег? Мог, как и про контейнер, сказать, мол, не мое.

— Думаю, обсудил с адвокатом. Купюры новые, отпечатки наверняка есть. Зачем отрицать очевидное? Но в случае если он откажется от показаний… Я отдал деньги криминалистам. «Пальчики» Дедова тоже откатали. Поеду в больницу.

— Погоди. — Карпенко снял трубку телефона и попросил: — Света, соедини меня с Институтом скорой помощи Склифосовского.

Переговорив со справочной, Виталий Романович улыбнулся:

— Состояние стабильное. Ничего не нужно — ни лекарств, ни крови. Навещать пока нельзя — он в реанимации, но завтра уже, вероятно, переведут в общую палату. Сообщи его родственникам. Как только будет можно, надо, конечно, навестить. Попрактиковался парень, — покачал головой Карпенко. — Наверное, напрочь отобьет охоту работать в прокуратуре.

* * *

Кипрские ночи очень темные. Никосию окутала духота. Словно и не приближалась осень с дождями и ветрами. Днем на побережье уже штормило, ветер гудел, подгоняя рассыпанные по барашкам волн разноцветные паруса виндсерферов. Вода в море сильно посвежела, но в столице Кипра летний жар затаился, словно в своей берлоге залег на зимнюю спячку.

В вестибюле посольства горел тусклый свет. Снаружи периметр охраняли местные полицейские. В дежурке пахло кофе и бубнил маленький телевизор. Дежурило двое пограничников. Один постарше, капитан, с сухощавым лицом, с богатыми усами и с продольными морщинами по щекам, другой — помоложе, высокий, чуть полноватый, загорелый до красноты — сразу видно, недавно приехал и дорвался до солнца.

— Слыхал, нашего торгпреда посадили? — Молодой переставил автомат Калашникова со стула на пол.

— Да мало ли кто чего болтает. И ты, Женька, не болтай. Вон, по телеку передают, что Гусинского в розыск объявили, так что, думаешь, поймают? Держи карман шире.

— Но наш-то, Дедов, не Гусинский. Рангом пожиже. Я когда приехал, он с семьей уезжал. Видел его. По-моему, подкаблучник. Жена такая расфуфыренная. Что он мог натворить, что арестовали, лишили дипломатической неприкосновенности?

— Как известно, в тихом омуте… — Капитан привычно пробежал глазами по мониторам.

Вдруг экраны один за другим начали гаснуть.

— Что за… — выругался охранник.

Но следом за камерами и мониторами погас телевизор и все электричество в здании посольства. Мельком глянув сквозь бронированное стекло дежурки, он заметил, что погасли и уличные фонари, и вроде бы вся улица погрузилась в темноту. Это успокаивало — значит, отключение городское, скоро его исправят, и нет неполадок в самом посольстве.

— Сейчас движок включится. Он на автомате стоит.

Но дизель, находящийся во дворе, молчал. Он хоть и был со звукоизоляцией, однако в дежурке его услышали бы.

— Блин, я же позавчера его проверял. Солярки под завязку! Пойду, посмотрю. Попробую запустить вручную. Сиди здесь, смотри в оба.

Старший ушел, а Женька подтянул к себе поближе автомат, но не решился включать фонарик. Иначе его будет хорошо видно в темноте — это как целеуказание. До поступления в пограничное училище он служил срочную и попал на первую чеченскую войну. Женька запомнил, как хорошо видно даже крошечный сигаретный огонек в кромешной ночной темноте. На его глазах снайпер убил журналиста, который закурил, не прикрыв ладонью сигарету.

Почему сейчас вспомнил тот случай?.. Ведь капитана вроде не насторожило отключение света. Наверное, тут такое бывает…

Время шло, на подсвеченном фосфором циферблате, оно, время, уже убежало на десять минут, но капитан не появлялся — генератор молчал. Либо он не смог его завести, либо что-то случилось. Хотелось верить в первое, но интуиция сигнализировала о другом исходе.

Пока Женька решал задачу — пойти искать напарника, поднять тревогу или ждать по приказу старшего здесь, сработала пожарная сигнализация. В посольстве стояла новая система, работающая на встроенных аккумуляторах и с датчиками на батарейках.

— Час от часу не легче, — пробормотал Евгений. Судя по сигналу, сработал датчик на втором этаже в кабинете Руденко. Охранник знал, чей это кабинет, и то, что вначале казалось простым недоразумением, теперь обретало совсем уж нехороший оттенок.

Капитан не появлялся. По инструкции, оставшись по каким-то причинам в одиночестве, охранник должен был оставаться на посту, оборонять вход, шкаф с ключами от кабинетов, связаться с внешней охраной и ждать подмоги.

Внешняя охрана не отвечала, рация шипела, но шипение не складывалось ни в какие слова — ни в английские, ни в русские.

— Надо быть идиотом, чтобы поверить, что это случайность, — пробормотал Женька вслух, чтобы подбодрить себя.

Он взял автомат и пошел по коридору к лестнице, которая располагалась ближе всего к кабинету Руденко. Принюхавшись, охранник уловил неприятный запах дыма, но не такой, как от пожара, а какой-то специфический, с химической составляющей.

Женька пожалел, что не взял противогаз, который имелся в дежурке.

Шел он вдоль стены крадучись. Все двери кабинетов были закрыты. Но впереди Женька увидел едва заметное светлое пятно, напротив двери кабинета Руденко. Уже не возникало сомнений, что к нему в кабинет кто-то проник. Оттуда и тянуло этим едким запахом.

Самоуверенные грабители, посягнувшие на неприкосновенность помещения посольства, словно бы знали содержание инструкций, которыми снабжены охранники, и поэтому не ожидали появления Женьки около кабинета Руденко.

Их было двое, насколько он успел понять. Один находился в кабинете, другой стоял в дверном проеме — он заполнял его собой весь и, кажется, даже еще пригибался, под притолокой. Женька и сам отличался немаленькими габаритами, но этот был гигант.

Женька срубил его ударом ноги под коленную чашечку. Крепким ботинком. Он только два дня назад новые берцы купил, австрийские. Добавил кулаком хук в голову, сделав его, как когда-то учил тренер, с довольно резким поворотом тела, навалившись всем весом.

Грабитель упал в глубокий нокаут. И уже не шевелился. Тут надо было забежать в кабинет, в кромешную темноту, но Женька почему-то замешкался. Плотная темень, как будто полый черный пузырь, наполняла кабинет Руденко, и это неведомое удерживало охранника от всего двух шагов до дверного проема. И вдруг этот пузырь лопнул ослепительной вспышкой. Звук был, как от пневматики. Но Женька догадался, что это сработал глушитель. Пуля просвистела над плечом, чиркнув по уху.

Охранник прыгнул, перекатился через голову, в три прыжка добежал до угла коридора и, укрывшись за стеной, дал очередь из автомата, осветив вспышками пустой коридор. Только неподвижное тело первого грабителя так и лежало напротив входа в кабинет.

Выждав несколько минут, Женька все же рискнул приблизиться. Он полоснул очередью внутрь, но там как будто никого не было. Женька все же шагнул внутрь и ощутил слабый сквозняк. Окно чуть приоткрыто…

Внезапно вспыхнул дежурный свет в коридоре, и включились уличные фонари. Женька щелкнул выключателем и увидел, какой разгром в кабинете Руденко. Сейф дымился большой дырой в дверце. Женька снял с пояса фонарик и посветил внутрь — пусто. Он понял, что с него теперь не только погоны снимут за то, что не обеспечил сохранность, но и голову, а затем ее отправят на родину малой скоростью.

Женька вернулся к избитому грабителю и обнаружил, что тот мертв.

— Час от часу не легче! — Женька потер коротко стриженный затылок.

Всмотрелся в лицо убитого. Полосы краски на щеках — камуфляжный грим. Крепкий парень в черной тонкой водолазке и черных джинсах. На поясе большая кобура — пустая.

«Когда он успел вытащить у напарника ствол? — с недоумением подумал Женька. — И главное, понял гад, что парень мертв. Ничего себе скорость! Я ведь почти сразу начал стрелять… Капитан!» — пронзило его воспоминание о напарнике.

К счастью, тот был жив. Лежал около помещения, где стоял дизель. Его ударили электрошокером, а для гарантированного эффекта — и по голове. Так же обработали полицейских на улице.

Довольно быстро все пришли в себя. Вызвали посла и Руденко.

Алексей осмотрел свой кабинет, а Женька стоял в коридоре и таращился на офицера безопасности посольства через открытую дверь. Руденко не выглядел растерянным, хотя, как казалось Женьке, именно в такой ситуации и стоило паниковать — взлом кабинета, обчистили сейф, устроили стрельбу, да еще и труп.

Затем Руденко ощупал карманы убитого грабителя и усмехнулся. Он снял с трупа кобуру. Вот ее Алексей рассмотрел с интересом, даже обнюхал и… забрал в свой кабинет, который запер.

— Твоя работа? — заметил он только сейчас Женьку. — Чем ты его?

Охранник смущенно показал кулак.

— Ну, ты силен. Хочешь сказать, убил кулаком? Ты ему челюсть сломал! Сейчас посол вызывает полицию, чтобы забрали труп. Потом поговорим.

— Алексей Владимирович, у вас там много украли? — имея в виду сейф, осторожно спросил Женька.

— Ничего.

Руденко слегка лукавил. Он, конечно, давно не хранил в этом сейфе ничего ценного. У него для этих целей было более надежное место, также находящееся в посольстве. А в сейфе он хранил бутылку водки и деревянную фигурку, изображающую фигу (ее привез Алексею приятель из Латинской Америки, считалось, что она отпугивает нечисть).

«Они, наверное, разбирают фигу сейчас по кусочкам, ищут скрытый смысл, а водку отдали на анализ на наличие яда. Набор разведчика, — не мог удержаться от улыбки Руденко. — Хотя не до смеха. Этот парень-охранник, единственный повел себя профессионально».

— Дай-ка ножик.

— Зачем?

— Разговорчики, боец! — непонятно в шутку или всерьез прикрикнул Руденко.

Десантным ножом он сковырнул штукатурку на стене там, куда попала пуля, летевшая в Женьку. Рассеченная мочка уха у охранника все еще кровила.

Рассмотрев пулю, не слишком расплющенную, увязнувшую в штукатурке, Руденко усмехнулся. Пуля от ТТ, калибром 7.62. Алексей не сомневался, что, послав ее на экспертизу, убедится, что она сделана не в Китае и не в Югославии, а на родине пистолета. Это еще раз подтверждало догадку Руденко, кто мог так грамотно сработать.

Сомнений в том, чья эта работа, у Алексея не было. Парень, лежащий на полу около дверей его кабинета, меньше всего походил на киприота. Типичный англичанин, типичный морпех. Судя по тем деталям, которыми Женька снабдил Руденко, второй действовал очень профессионально для рядового грабителя. Английские коллеги…

Руденко вернулся в свой кабинет, когда уехала полиция. Увезли труп, и лишних вопросов, вопреки ожиданиям, они не задавали, будто бы их проинструктировали насчет трупа. В кабинете все еще пахло едко. Щипало глаза.

Алексей открыл окно. Метки на раме были сорваны. Забрались грабители с крыши, когда погас свет. На крышу Руденко тоже поднимался с Женькой. Тот подсвечивал фонариком. В белых камешках, тонким слоем покрывавших плоскую крышу и предотвращающих нагрев в жаркие дни, остались следы — бороздки и проплешины как раз на уровне кабинета Алексея. Отсюда они спустились. Окно открыли бесшумно. А дверь в кабинет отперли, скорее всего, чтобы образовавшийся дым быстро вытянуло. Одно не предусмотрели — что в посольстве новая противопожарная система, не зависящая от электричества, и она укажет охранникам источник дыма…

Вопрос, как они забрались на крышу? — размышлял Руденко. — Не с вертолета же их сбросили. Наверное, нашли лазейку. Есть пожарная лестница. По этому поводу будут претензии к охране. Куда смотрели? В телевизор пялились? Завтра при дневном свете еще раз тут все погляжу.

Сейф вскрыли странно, расплавили толстенную дверцу. «Какая-то горючая смесь, — подумал Алексей, разглядывая оплавленные края металла. — Рассчитали точное количество, чтобы содержимое сейфа не сгорело. И по всей поверхности дверцы распределили смесь так, словно горчичник поставили. Надо взять соскоб с края, отправить в Москву. Пусть исследуют…».

— Алексей Владимирович, что же это? — постучавшись, зашел посол, бледный и растерянный. — Целенаправленно ведь к вам лезли. Вы бы поумерили свою бурную деятельность. У нас и так неприятности теперь будут. Попадет информация в прессу. Вывернут так, что в российском посольстве убивают людей. «Русская мафия!»

— Кирилл Андреевич, отчего-то мне кажется, что не будет ни неприятностей, ни огласки.

— Вы думаете? — с надеждой и доверием спросил посол.

— Почти уверен, Кирилл Андреевич, не стоит волноваться.

— Надеюсь, они не получили того, что искали?

— Еще чего! Фигу с маслом получили. Практически в прямом смысле.

* * *

В камере, как показалось Дедову, воняло еще сильнее, чем вчера. Юрия привезли к обеду, и ему пришлось поесть, не ел он со вчерашнего вечера. Его подташнивало, и мысли кружили в голове нестройные хороводы.

Часть его сознания радовалась, что механизм сработал, содержимое контейнера уничтожено. Одной проблемой меньше. Но жена… Как легко Тамара от него отказалась. В такой ситуации. Он не мог сердиться на нее, не возникало в сердце озлобленности, только состояние затравленности и одиночества. «Она поймет, она обязательно поймет, — твердил он себе. — Я выйду, я еще поднимусь. Если мне удалось подняться из коммуналки…»

Работая в институте секретарем парторганизации, он думал только об одном — как попасть за границу? Там заработки — валюта, пусть и чеками, но здесь она превращалась в доступ к магазину «Березка», к возможности купить машину, построить дом — потому что даже кирпичи достать можно было только на чеки в тот период всеобщего дефицита. Там свобода — относительная, крадучись, с оглядкой на особиста, на болтливых женушек специалистов с их сплетнями и доносами друг на друга, но все же свобода. Там — связи с людьми, они помогут ему выйти на тот уровень, которого он всегда заслуживал. Он трудолюбивый, настойчивый, но никогда не хотел работать ради самого процесса. Деньги — вот единственное, что его волновало…

Он мечтал о дипломатической карьере и всех ее плюсах — в первую очередь о неприкосновенности. Но у него оставался единственный вероятный путь в его возрасте обрести статус дипломата — Всесоюзная академия внешней торговли. Довольно закрытое заведение, куда сложно было попасть. Но Дедов всю жизнь ставил перед собой заоблачные цели и с прямолинейностью скорого поезда шел к ним. Поезд стремился к новому пункту назначения, но Юрий не забывал загружать свои вагончики дорогими подарками, спиртными напитками, которые он добывал через знакомых фарцовщиков, тратя на это львиную долю заработков. Уговаривал Тамару, что это рано или поздно принесет им те дивиденды, которые обеспечат их, детей и внуков с лихвой. Надо просто чуть-чуть потерпеть.

В итоге сработало знакомство с секретарем райкома того района, где находился институт им. Плеханова. Они с Иваном Лукичом встречались несколько раз по служебным надобностям. Затем встречи стали нести не то чтобы дружеский, но более теплый характер. Иван Лукич намного старше, пост приучил его к снисходительности по отношению к молодым коллегам по партии. Юрий расстилался перед ним, как мог, особенно когда узнал, что секретарь райкома навострил лыжи во Внешторг на повышение. Это был шанс. Юрий ночи не спал, понимая, что вот он, счастливый билет. Дедов назанимал денег, взял в кассе взаимопомощи на подарки, чтобы Лукич не забыл о нем при переходе.

И тогда, когда уже Дедову начало казаться, что все его хлопоты и денежные вливания — не в коня корм, Лукич вызвал Юрия к себе во Внешторг.

— Образование тебе позволяет поступить в Академию, — пожевав губами с синеватым оттенком от сердечной недостаточности, сидя за огромным дубовым столом с кожаной вишневой вставкой на столешнице, важно сообщил Иван Лукич. — Но ты достаточно ушлый парень, чтобы понимать, что просто так ничего не бывает. Ты — мне, я — тебе.

— Иван Лукич, я именно такого и ожидал. Это для меня благо. Я всегда готов помогать вам, если и вы поможете мне…

— Какое у тебя происхождение? Надеюсь, рабоче-крестьянское? — так же важно уточнил он. — Для поступления в Академию внешней торговли нужно именно такое.

— Да, — выдохнул Дедов, понимая, что цель близка как никогда, и впервые в жизни его ненавистное нищее прошлое может сослужить ему хорошую службу.

— Значит, так, — сцепил отечные пальцы Иван Лукич. — Поступаешь в Академию. Это, в общем, вопрос решенный. Учишься там три года, как положено, а там поглядим, куда тебя двинуть. Но запомни, ты теперь — мой человек, — он расцепил руки и ткнул кривоватым указательным пальцем в Юрия.

Дедов об этом мог только мечтать — «свой человек» у Ивана Лукича. Главное, с его помощью продвинуться как можно дальше, а там, глядишь, и другой Лукич найдется в качестве локомотива его маленькому, но настойчивому поезду.

Иван Лукич — старый локомотив. Его мощности хватит выдвинуть молодого протеже, а затем руками-ногами барахтайся и выплывай…

Во время учебы в Академии, по совету своего «локомотива», Дедов начал изучать португальский язык по самоучителю. Давался он ему непросто. В то время с Португалией только налаживались дипломатические отношения, после нескольких десятилетий перерыва из-за фашистского диктаторского режима Антониу ди Оливейра Салазара, и найти в Москве педагога по португальскому Дедов долго не мог. Отыскал специалиста в Инязе имени Мориса Тореза. Пришлось платить лингвисту уйму денег, но когда впереди замаячила реальная перспектива загранкомандировки, даже Тамара приняла в реализации его планов действенное участие. Попросила денег у матери.

Родители Тамары — люди состоятельные, они категорически воспротивились свадьбе дочери с «этим голодранцем», поэтому Тамара и отказывала ему столько раз. Родители собирались отлучить ее от «кормушки», если она ослушается и выйдет замуж без родительского благословения. Так и вышло.

Общение с родителями сводилось к минимуму, но сердобольная мамаша Тамары иногда все же подкидывала немного денег непокорной дочери, тем более что Юрий из голодранцев постепенно, с неимоверными усилиями поднимался к высотам советской номенклатуры, ну, если и не к высотам, то крепко держался за ее подножие.

После окончания Академии, после трех лет денежных проблем, наконец, первым результатом стала длительная, на три месяца, командировка в Венгрию и работа во Внешторге на должности заместителя начальника отдела. С редким по тем временам довольно-таки неплохим знанием португальского, Юрий оказался в роли ценного кадра. Не зря прозорливый Лукич сделал ставку на изучение португальского.

Через несколько лет работы, уже в должности начальника отдела, имея за плечами ряд краткосрочных загранкомандировок, а ездил он за границу в качестве старшего специалиста, наконец, наметилась интересная работа.

В тех коротких командировках, которые были до Португалии, Юрий на командировочные хоть и небольшие покупал за границей складные зонтики «Три слона» и шелковые женские платки — в СССР они продавались «на ура» и втридорога. Это, конечно, были еще рубли, а не чеки, но они чрезвычайно скрашивали жизнь семьи. Родившая дочь Тамара была в декретном отпуске, а на грудного ребенка уходила прорва денег. Ведь супруга кормила и дочь да и сына не магазинными продуктам, а с рынка — там приобретала мясо и овощи. А летом, до Лиссабона, в Подмосковье на съемной даче каждый день покупала у соседки, державшей корову, парное молоко, которое, правда, такие частные торговки безбожно разводили водой, но эта, если и мухлевала, то все же не слишком.

В 1985 году Юрий отправился с женой и детьми в Лиссабон. Для годовалой дочери и пятилетнего сына это были райские условия и дикое искушение, поскольку много денег Дедов не зарабатывал (еле-еле хватало, чтобы прокормиться и хоть немного откладывать), а соблазнов — игрушек, сладостей, которых в Советском Союзе и в глаза не видели, в Португалии продавалось достаточно, да и таких ярких, таких экзотичных… Когда они с женой и детьми ходили по городу, только и успевали, что отводить глаза детям от красочных витрин. Тамару это раздражало, но тогда она еще с пониманием относилась к происходящему, зная, что Португалия — это гигантский шаг в карьере мужа. Дедов стал совсем другим по сравнению с тем аспирантом с одной парой трусов в качестве приданого и комнатой в общаге с тараканами и облезлыми стенами.

Однако роль, которую ему уготовил в Португалии Лукич, казалась унизительной. Мальчик на побегушках. Торгпред давал Юрию запечатанные конверты и велел относить тем, на кого указывал. При этом требовалось, чтобы Дедов не любопытствовал насчет содержимого конвертов, а также не вступал в разговоры с адресатами. «Молча отдал, молча ушел», — инструктировал его торгпред.

Поначалу Юрий делал все безупречно и педантично. В конце концов, Лукич слово сдержал — Дедов попал за границу, и даже не в страну социалистического лагеря. Так что и Юрию теперь приходилось поднапрячься, отработать договоренность…

— Ты Дедов? — вывел его скрипучий голос из глубокой задумчивости.

Юрий осмотрелся и увидел подошедшего к его койке бритоголового. Поскольку Дедов лежал на втором ярусе, то видел только голову и верхнюю часть плеч, покрытых татуировками. На шею у парня «взбирались» черные ветки наколотого плюща или колючей проволоки — Юрий не разглядел. А вот наколку на пальце он видел отчетливо: незнакомец положил руки прямо перед его носом — черный перстень, в центре которого — кинжал, обвитый змеей[8].

— Что вы хотели? — Юрий хоть и был растерян вчера, но точно помнил, что этого типа не видел в камере ни вчера, ни сегодня утром до отъезда в прокуратуру.

— Имей в виду, — понизив голос, зашипел парень, сверля Дедова взглядом темных глаз с серыми мешками в подглазьях, — если будешь болтать на допросах, до суда не доживешь.

— Кто тебя послал? — так же негромко спросил Юрий, не испуганный, а скорее удивленный.

— Кто надо, тот и послал. Будешь называть имена и фамилии, вынесут отсюда вперед ногами. Имей в виду, я здесь, рядом. Как мне отмашку дадут — ты не жилец.

Он отошел в противоположный угол камеры, к своей койке. Но теперь Юрий все время чувствовал на себе его взгляд, даже когда парень лежал, отвернувшись к стене. Тот взгляд, которым Дедова наградил уголовник во время разговора, словно бы прилип к подсознанию, как и эти, окруженные серой нездоровой кожей глаза, как у совы.

Ночь вышла совсем бессонной. Храп соседей по койкам особенно пилил по нервам, расщепляя их на болезненные волокна.

Не шли на ум теплые воспоминания. Юрий пытался в себе их разбудить, но будил только депрессию, заполнявшую его отчаянием до краев, так же, как наполняло водой, плохо стекавшей из-за засоров, ржавую почерневшую от грибка раковину здесь, в камере.

«Зачем жить? — ожгла мысль. — Я им не нужен, — имея в виду семью, думал он. — Покровителям — тем паче. Буду молчать — прокурор потребует самого жесткого наказания за несознательность. А на зоне я не выживу».

У него возникла и все больше росла уверенность, что его убьют в любом случае. Не до суда, так после. Слишком он завяз в делах своих покровителей, и более того…

«Деньги эти на себя взял, а вез их Лукичу. Все из-за отпечатков пальцев… Васильев велел признавать. Да и смысл отпираться от очевидного? А теперь, как ни крути, а полмиллиона баксов на моем счету. Крупные хищения — вот что мне припишут. Хотя не докажут, что я их брал из средств торгпредства. Потому что не брал. Но начнут выяснять, откуда. Я буду молчать. А что дальше? Деньги — это факт, против него не попрешь.

А по должностному окладу не может быть у меня таких денег».

* * *

— Отпечатки Дедова на купюрах есть, — сообщил криминалист.

Он сам пришел в кабинет к следователю с неожиданной просьбой отрезать кусочек от шторы, висевшей на окне.

— Дай вам волю, экспертам, так вы весь кабинет по клочкам раздербаните, — проворчал Ермилов. — Если надо, режь, только с краю где-нибудь… А по контейнеру нет новостей? Можно будет узнать, что там внутри было?

— Пока не знаю, но есть небольшой шанс, ничтожно малый, но есть, — он положил клочок ткани в пакетик. Криминалист с короткой бородкой, в потертых джинсах и в черной куртке, напоминающей матросский бушлат, вообще походил на хакера-перестарка, но был высококлассным специалистом в своей области. — Странный способ уничтожать улики. Я с таким за всю свою практику не встречался. Как будут новости, позвоню.

Криминалист ушел, столкнувшись в дверях с Вячеславом.

Увидев друга, Ермилов вдруг хлопнул себя по колену, засмеялся и сказал:

— Да елки-палки! Нет чтобы тебе раньше прийти!

— Чего это ты меня так встречаешь? — обиженно вытаращил голубые глаза Богданов.

— Лукич! Понимаешь, Лукич! — стукнул кулаком по столу Олег.

— Может, мне выйти и еще раз войти? — засмеялся Славка. — И ты в себя придешь…

— Я никак не мог вспомнить, откуда мне знакомо это отчество. Тебя увидел и вспомнил, что ты его сфотографировал около дома, зарегистрированного на Дедова. В Подмосковье.

— Ну да, Граевский Иван Лукич, — припомнил Вячеслав. — А что?

— Мой подследственный просил жену сказать об аресте Лукичу. Он от него ждал помощи. От пенсионера! Правда, насколько я понял со слов жены, Лукич отказал. Хочется мне с ним встретиться. Если Дедов на него так надеется, вероятно, он в курсе его делишек, а может, и подельник. Давай съездим?

— Вообще-то, я был в этом районе, решил забежать на минутку, так сказать, тебя поприветствовать. Что-то это приветствие затягивается… — Богданов сел к столу и подтянул к себе за шнур телефонный аппарат. Набрал номер. — Александр Ильич, меня тут припахали в прокуратурке с кое-какой оперативной работой. Заглянул на свою голову, — он покосился на Ермилова. — Короче, сегодня на вечерней сходке меня не будет. Ладно?.. При чем здесь дружок в прокуратуре? Чтобы «важняк» дружил с такой мелочевкой, как я?

Ермилов хмыкнул, доставая кожаную куртку из шкафа. Демонстративно постучал пальцем по циферблату часов, намекая, чтобы Славка закруглялся.

— Должен же я по начальству доложиться, — проворчал Богданов. — Какие будут предложения? Нагрянуть на дачу? А если его там нет?

— Не поверю, что ты не взял телефончик у соседки. Звони, звони, не тяни резину…

За городом воздух был по-осеннему пронзительно свеж и прозрачен. От реки тянуло сыростью и зимой. Там, почти что стеклянно, постукивали стебли подмерзшего рогоза. Часть его коричневых султанов взорвалась белым семенным пухом и висела неопрятно, как будто ветром разбросало по прибрежным зарослям клочья желтоватой ваты.

— Хорошо тут, — Ермилов потянулся и тут же поежился — сырость забралась под куртку. Он взглянул на дом Граевского. Там небось тепло…

Приятно вот так прогуляться по осеннему холодку, а потом в дом, где тепло, тихо… Ермилов вспомнил слова Руденко о тишине и уединении и улыбнулся.

— Пошли? — Вячеслав подобрал прутик и постукивал себя по ноге.

Они долго звонили от ворот, пока, наконец, калитка не приоткрылась и не выглянул охранник в черной форме.

— Вам кого? — спросил он таким тоном, словно прогонял приблудную собаку.

Удостоверение следователя Генпрокуратуры заставило его лишь чуть поморщиться, словно, пока он гнал собаку, блохи с нее перепрыгнули на него и покусали. Удостоверение Вячеслава взволновало его чуть больше, из чего Ермилов сделал вывод, что парень либо бывший милиционер, либо сидел, и с такой харей, как у него, разве что как участник ОПГ. Но, скорее всего, все-таки первое…

— Уважаемый, — заметив волнение этого цербера, взял инициативу Богданов, — нам надо переговорить с Иваном Лукичом. Много времени у него не отнимем.

— По поводу той кражи, что ли? — охранник сам подсказал им наиболее удобный предлог, чтобы проникнуть внутрь.

— Да-да, — оживился Вячеслав.

— Не знал, что прокуратура такой фигней занимается, — парень пожал плечами и сказал по рации, закрепленной на его нагрудном кармане: — Сеня, тут гости к шефу. Проводи их до дома.

Они пошли вслед за Сеней — еще одним амбалом из охраны, по аллее, устроенной на манер дворянских усадеб, обсаженной липами. Листья почти все опали, их садовник или кто-то из «дворни» сгреб в кучи по обочинам.

— Эти кучи листьев выглядят, как костюм «лешего» на снайпере, — вполголоса заметил Богданов.

Ермилов пожал плечами. У него не возникало похожих ассоциаций. «У Славки все еще война в мыслях, — подумал Ермилов, взглянув искоса на друга. — Не сможет он забыть, уж если и мне она иногда снится, а он-то хлебнул полную чашу этого обжигающего кровавого варева».

Огромные ели темнели на фоне белых стен особняка. Не только аллея, но и сам дом напоминал дворянское гнездо, с балюстрадой на полукруглом балконе, покоящемся на колоннаде.

— Нехилый домишко, — присвистнул Вячеслав. — Думаешь, он станет с тобой разговаривать, когда поймет, что мы не насчет ограбления?

— Посмотрим. Здравствуйте! — Ермилов заметил пожилого мужчину, опирающегося на трость. Он сидел на скамье перед домом у пустой, прорыхленной под зиму, круглой клумбы, на которой лежали еловые ветки, укрывающие кусты роз. Так же делала Люська на даче. А еще она каждый год заставляла Олега выкапывать луковицы тюльпанов. Они пахли характерно, остро, свежо, как сейчас пах осенний воздух. Люська сушила их, и затем Ермилов снова закапывал, но уже на другой грядке, и при этом ворчал: «Ты что, перепрятываешь их, что ли?»

— Что вы хотите? — дребезжащим голосом сказал старик не здороваясь.

— Иван Лукич, я — следователь Генпрокуратуры Ермилов Олег Константинович. Это мой коллега. Я бы хотел задать вам несколько вопросов о Дедове.

— О ком? — переспросил Лукич и повернул голову так, словно плохо расслышал.

— Вы с ним вместе работали во Внешторге. Он был начальником отдела. А последние годы работал торгпредом на Кипре…

— Никакого отношения к нему я не имею. И вообще, я пенсионер. Попрошу вас… — он явно собирался прогнать незваных гостей.

— Понимаете, какая загвоздка, — Ермилов поднял воротник куртки, — участок этот и дом, само собой, принадлежат по документам Дедову Юрию Леонидовичу. А вы говорите, отношения не имеете. Как же это, Иван Лукич?

— Не знаю, ничего не знаю, — махнул рукой Граевский. — Мне предложили здесь пожить, и я живу. А кому принадлежит, я не знал. — Его глаза, полуприкрытые тяжелыми веками и окруженные морщинками, делали его схожим с кротом. Не с тем милым кротом из чешского мультика, а скорее с другим — из сказки о Дюймовочке, старым кротом-прелюбодеем.

— У меня есть дача, данная мне государством за большие заслуги, — продолжил он, подняв указательный кривоватый палец. — А это… Тут просто река рядом, и хоть завтра я съеду отсюда. Никогда в своей жизни не держался за все это, — он обвел рукой парк.

— Очень хорошо, — сухо сказал Ермилов. — Думаю, вам стоит съехать в короткие сроки, так как я выпишу постановление завтра же, имущество будет описано и арестовано, до выяснения суммы ущерба, нанесенного Дедовым государству. Всего доброго. — И он зашагал так размашисто, что Вячеслав не сразу нагнал его.

— Выселишь дедулю? — с иронией спросил он. — А ведь дачка небось на его кровные куплена.

— Не сомневаюсь, — процедил сквозь зубы Олег. — Чем ему так обязан Дедов?

— Ясное дело. Двигал дедуля его по службе, а тот ему услуги оказывал.

— Какие? Дом купил на свое имя и для Воробьева тоже? Это да… О хищении госсредств речи не идет.

— Так что ему шьешь, начальник? — Вячеслав хлопнул Олега по плечу.

Они уже вышли за ворота. Охранник проводил их угрюмым взглядом. Ему, видимо, уже успели сделать втык по рации, пока неугодные хозяину посетители шли по аллее.

— Шью? — улыбнулся Ермилов. — Он занимался своими делишками, находясь на госслужбе. Использовал бизнес-связи в личных целях. Пока он не начнет откровенничать, я ничего не докажу. Если начать копать, самому придется поднимать документацию работы торгпредства за последние несколько лет — дадут ли разрешение? Вряд ли. И если Дедов и заключал левые контракты с партнерами в ущерб интересам страны, как доказать? Должны расколоться партнеры. А ведь иностранцы не обязаны давать показания российской Генпрокуратуре. Это во-первых, а во-вторых, если были хорошо заинтересованы финансово, они тем более не будут распространяться насчет своих дел с Дедовым. Факт — деньги и недвижимость. Но если я только с этим выйду в суд, то Юрий выйдет из тюрьмы, отделавшись штрафом. Тогда все зря. Оказалось, принцип — ввяжемся в драку, а там посмотрим — тут не действует. Есть надежда у меня на одного человека. — Он подумал о Руденко и о зашифрованных документах из компьютера Дедова.

— На меня? — гордо выпятил грудь Славка.

— Вообще-то нет. Но на тебя я всегда возлагаю особые надежды.

— Подхалим… — Вячеслав помялся, обошел машину, попинал баллоны, открыл багажник, позвякал там чем-то, очень напоминающим водочные бутылки. — Ну, имеем мы право расслабиться, а?

— Чего ты? — удивился Олег. — Чего задумал?

— День рождения у Руслана. Ребята в отряде собираются. Да ты их всех знаешь, можно сказать, старая гвардия. Поедем, а?

— А потом ты за руль как? — Ермилов чувствовал, что ему не помешало бы расслабиться, отвлечься от разговора с Граевским, оставившего неприятный осадок, от дела Дедова, напоминающего барахтанье в паутине.

— Ну, вообще-то, я езжу, и ничего. Но если ты боишься, попрошу кого-нибудь добросить тебя до дома.

— Уговорил.

На территории СОБРа стояло несколько пятиэтажных зданий, в одном из которых располагался штаб, в других — казарма, столовая с небольшой библиотекой, спортзал и еще какие-то служебные помещения.

— Пошли в кубрик второго отделения, — потирая руки, сказал Вячеслав, передавая пакет с бутылками одному из вышедших навстречу бойцов.

Начал накрапывать дождь. Потемнело, как ночью. Зажегся свет в окнах штаба, в здании через дорогу наискосок.

Собрались не в кубрике, а в кабинете командира отделения. Много шумных плечистых парней в камуфляже. Некоторые были в гражданке. Олег сел в углу у окна и всматривался в знакомые, но уже чуть подзабытые лица.

Александр, слегка полноватый, краснощекий, апоплексического типа, насупленный и уже не слишком молодой, из бывших военных, служил, кажется, до СОБРа в Таманской дивизии.

Руслан, черноволосый, чернобровый, смуглый и улыбчивый, с бицепсами, туго обтянутыми камуфляжем, а глаза у Руслана тоскливые.

Витя Матвеев, русоволосый, худощавый, чем-то похожий на молодого Харрисона Форда. Виктор, говорят, хороший боксер.

Алексей Гуров, довольно молодой парень. Его Олег не помнил, вроде бы он пришел в отряд не так давно.

Налили по разномастным фарфоровым и железным кружкам. Выпили за здоровье именинника. Потом за всех присутствующих и, как положено, — третий тост: помянули погибшего летом майора Казакова.

Вячеслав с Виктором вышли в темноватый пустой коридор покурить. Олег выскользнул следом, чувствуя, что уже захмелел, и если еще выпьет, то совсем поплывет. Он представил, как «обрадуется» Людмила их дружеской попойке, и начал трезветь.

Посмотрев на собровцев да еще размякнув от выпитого, Олег вспомнил свое ранение, напоминающее о себе вот в такую слякотную погоду и в мороз. С трепетной благодарностью глядел на этих ребят. Их тени вместе со светом из открытой двери выпадали на линолеум коридора и выглядели вырезанными из черной бумаги.

«Как гранитные, — невольно пришло на ум Олегу сравнение, и он тут же одернул себя мысленно: — Типун тебе на язык».

Задумавшись о тех, кто служит Родине, без условий, без оглядки, он подумал о Руденко. И набрал его номер, но тут же дал «отбой».

«Услышит по голосу, что я выпил, будет неловко, — Олег зашел в туалет и ополоснул лицо. — Надо домой ехать».

Дежурные машины были на выездах, но один из собровцев после суточного дежурства собирался домой и взялся подвезти.

Олег, пока ехал в машине, решил завтра съездить в «Матросскую тишину» и поговорить с Дедовым без адвоката.

За пазухой у Ермилова зашевелился неожиданный гостинец, который ему всучил Вячеслав со словами: «Твоим пацанам. Он, правда, немного бракованный, вернее, помесь. Пробрался к нашим собакам кобель беспризорный, и вот… Кинологи не уследили. Короче, теперь щенков раздариваем. Тебе я самого лучшего приберег. Он больше всего на мать похож. Она — бельгийская овчарка. Малинуа называется эта разновидность — видишь, рыжий, с черной мордой. Он привитый».

Олег пытался сопротивляться и, будь он трезвее, отказался бы, но Вячеслав так радовался своему подарку, что Ермилов не осмелился его обидеть, а только сказал:

— Люська меня убьет.

— Скажи, что это от Богданова. Твоя Людмила меня ценит, потому как считает, что я тебя спас.

— Так и есть!

— Брось. Я сам был еле жив… Кого я мог спасать? Так, чисто механически тебя прихватил. Нельзя же оставаться на линии огня…

В итоге теперь у Ермилова за пазухой сидел рыжий щенок. Он придремал от тепла, сам распространяя жар и сопел мокрым носом Олегу под ключицу.

* * *

— Что такое «Поларис»? — спросил Олег Константинович, когда Дедов вошел в кабинет для допросов. Ермилов хотел взять Юрия на испуг и это ему удалось. Не зря он приберегал свою осведомленность до подходящего момента, когда Юра промаринуется в камере до определенного состояния. Но, оказалось, не дозрел. Глядел зло и нагло.

— Во-первых, — он закинул ногу на ногу, — где мой адвокат? Во-вторых, какой «Поларис»? О чем вы вообще?

— Отвечаю, — улыбнулся Олег и тут же поморщился. Чуть болела голова после вчерашнего. И дело было даже не в выпитом, а в криках Люськи, обнаружившей на вверенной ей территории пса. — Фирма «Поларис» зарегистрирована на ваше имя. Как же вы запамятовали? Не под наркозом ведь вы бумаги подписывали. Вот и вот, — Ермилов показал Дедову копии из налоговой и документ о присвоении юридического адреса, подписанные Дедовым лично, так же как и другим совладельцем, Туляевым.

Туляева с помощью оперативников следователь нашел — слесарь-водопроводчик одного из жэков Москвы, конечно, своевременно заявивший об утере паспорта.

Странно, что Дедов использовал свои подлинные данные. По неопытности? Ведь это первая из целой череды тех фирм, которые, как подозревал Ермилов, были организованы также с подачи Дедова, но на подставных лиц. С первой он мог «проколоться». И это был шанс для следствия.

— Допустим, — кивнул неохотно Дедов. — Да, припоминаю. Меня попросил знакомый. Этот самый соучредитель. Он говорил, что моя фамилия будет ему в помощь с партнерами на Кипре, ведь я там работал в торгпредстве. Кто знал, что фирма довольно быстро разорится. А что? Он занимался чем-то незаконным? Ай-яй-яй. Кто бы мог подумать? Какой негодяй!

— Этот ваш конферанс весьма артистичен. Но юридически вы хозяева с Туляевым в равных долях… Это Туляев? — Ермилов показал фото слесаря.

— Первый раз вижу этого господина. Значит, Туляев еще и мошенник. Обманул меня, выдавал себя за другого. Арестуйте его и судите. Я первый подам на него в суд за обман. Как я мог быть таким доверчивым? — Он улыбался цинично, дескать, попробуй меня уличи. Как угорь, выскальзывал из рук Ермилова.

— Суд не примет во внимание все ваши ахи и охи. Обвинение выйдет с просьбой о максимально строгом наказании. Семь лет. Семь не дадут, но год или два, и не условно. Поверьте моему опыту. Если вы во всех махинациях искренне и охотно сознаетесь — рассчитывать на условный срок более чем реально.

— Вам-то с этого какой профит? — озлобленно, утратив ироничный тон, спросил Дедов.

Ермилов не знал, что накануне его поездка к Граевскому, уже поздно вечером того же дня, аукнулась Юрию в камере. Около его койки возник тот же уголовник, положил кулаки на край матраса и сообщил;

— Ты — труп! Болтать стал. А я ведь тебя предупреждал… Не доживешь до суда.

— О чем болтать? — не удержался от вопроса возмущенный очевидной несправедливостью Дедов, однако какой справедливости можно ожидать от уголовника?

Юрия он ответом не удостоил, многозначительно посмотрел на него и удалился в свой угол.

Другие обитатели камеры во время этих «разговоров» Дедова с уголовником затихали. То ли прислушивались, то ли боялись обратить на себя внимание…

— Я — следователь. Разумеется, моя заинтересованность — посадить преступника по закону, на тот срок, какой он заслужил. Храни закон, и закон сохранит тебя… Но если я вижу раскаяние, человек не мешает следствию, я не считаю необходимым давить его неумолимо катком из принципа — лишь бы осудить и посадить.

— Вас послушаешь — так вы благодетель!

Ермилов промолчал и после паузы сказал многозначительно:

— Граевский вам не поможет.

Дедов посмотрел на следователя с подозрением. В его глазах читались вопросы. Откуда Ермилов знает о Граевском?.. Не связан ли следователь с бывшим шефом Юрия? Однако высказывать вслух эти вопросы он не спешил. Более того, скоренько сориентировался:

— Если вы о моем бывшем коллеге по работе в министерстве, чем он может мне помочь? Вздор какой-то. Наоборот, это я ему навстречу пошел, он живет на моей даче.

— Он не просто живет там. А возвел дом, обустроил под себя участок.

— Ну и что? Я не люблю жить за городом. Пусть старик порадуется.

— Какая уж тут радость? Дом он строил на свои, а формально — и участок, и дом ваши. Ему теперь съезжать надо, так как на ваше имущество до суда наложен арест.

— Жаль, — сухо прокомментировал Юрий.

— И Воробьева придется попросить из еще одного вашего дома, который он тоже строил сам. Зам министра финансов к вам каким боком?

— У него спросите, — огрызнулся Дедов, воображая, как пальцы уголовника с татуировками сжимаются на его горле.

Юрий думал, что молчанием обеспечит себе безопасность, но этот проныра-следователь уже прознал и о Граевском, и о Воробьеве — и пусть он не знает истинной подоплеки их взаимоотношений, если начнет таскать их на допросы, Дедову не поздоровится…

Когда Ермилов уже вышел из «Матросской тишины», поднимая воротник и зябко поводя широкими плечами (в кабинете для допросов топили кое-как, и Олег здорово промерз), в кармане тренькнул мобильный. Звонил криминалист:

— Олег Константинович, вот мне любопытно: а чей это ящичек металлический? Такой занимательный.

— А если ближе к делу? — Ермилов уже подошел к остановке и видел, что подъезжает троллейбус № 32. Олег надеялся за три остановки до метро Сокольники чуть согреться, а там в метро, и домой. — Нашел что-нибудь?

— Я смог все же вычленить фракции лопнувшего стекла от ампулы…

— Ампулы? — переспросил Ермилов, проталкиваясь в троллейбус.

— Полагаю, что это была ампула. Там содержался палитоксин. Благо он разлагается при температуре 300 градусов, а твой ящичек горел все же с чуть меньшей температурой. Ее хватило для всего остального содержимого, но не для стекла и не для палитоксина.

— …токсин? — переспросил следователь. — Это что-то вроде яда?

— Яд небелковой природы. Передам тебе завтра заключение. Мне даже пришлось проконсультироваться со специалистом в этой области.

— Да-да, спасибо, с меня причитается, — задумчиво пробормотал Олег, пытаясь осознать, откуда этот яд в ящике. И если он все-таки принадлежит Дедову, то что это может означать?

Ермилов помотал головой, надеясь, что в голове наступит прояснение, однако оно не наступало.

В квартире стояла подозрительная тишина, когда Олег отпер дверь своим ключом.

— Кто дома? — спросил он, понимая, что Люда еще не вернулась. — Петька, Васька! Пес!

Кличку собаке со вчерашним скандалом и суетой придумать не успели, и Ермилов не знал, как обращаться к рыжему подселенцу.

— Пап, это он! — выскочил в коридор Петька. Мальчишка терял тапки и тащил за передние лапы скулившего и упиравшегося задними лапами в скользкий паркет щенка. Васька выглядывал из-за плеча брата, такой похожий лицом на Петьку и все же совсем другой. Флегматичнее, добродушнее и простодушнее. «Теленок» — так часто называла его Людмила, когда у него отбирали во дворе то мяч, то деньги, то пейджер. А поскольку случалось это с Васькой часто, то и прозвище приклеилось.

— Что он натворил? — с замиранием сердца уточнил Олег.

— Разбил, — плаксиво скривился Петька, пытаясь бить на жалость. Но догадываясь, что отца этим, как мать, не проймешь, на всякий случай стоял в конце коридора, на безопасном расстоянии. — Пластинку.

— Высоцкого? — обмер Ермилов.

— Нет, «Песни советских композиторов».

— Я тебе говорил не приближаться к пластинкам?! — испытав облегчение, но разозлившись, спросил с угрозой Олег.

— Это собака.

Васька молчал, но по выражению его лица и насупленным светлым бровям несложно было догадаться, что пес не виноват.

— Оставь собаку! Петр, я кому сказал?! Ну-ка иди ко мне в комнату.

— Не пойду!

Мальчишка стоял, набычившись, готовый оказывать сопротивление.

Ермилов вдруг рассердился. «Привыкли, что им все с рук сходит, — подумал он, накручивая себя. — Мне некогда и неохота воспитывать, наказывать, потому что вижу их не так много, как хочется… А ведь просил не лезть к пластинкам».

Олег сгреб Петьку и уединился с ним ненадолго в комнате. Васька, обняв щенка, с округлившимися от любопытства и страха глазами, прислушивался, сидя на коленях около двери. Петька покричал, поревел, выбежал из родительской комнаты встрепанный, с красными щеками, подтягивая треники.

Ермилов, раздраженный, походил по комнате. Взял пластинку с Высоцким и убрал ее на крышку высокого шкафа. От греха подальше. Но мысленно уже вернулся к разговору с криминалистом. «Какой яд? Если это Юрин, то зачем он ему? Ну, хорошо, мошенник, жулик. Так ведь по его статье „вышку“ не дают. Да и вообще, три года уже мораторий на смертную казнь. И срок большой не получит, и вероятно, условный. Для кого же яд? Убивать собрался? Или уже?..» — От этого предположения Ермилову стало не по себе. «Нет, наверное, это все же контейнер не Дедова. — Следователь хлопнул себя по лбу. — Ёлки-палки! Контейнер же из диппочты посольства на Кипре. Значит. Руденко сможет узнать, чей он. Только сперва получу заключение экспертизы. Тогда будет более предметный разговор».

Он услышал шум в коридоре. Звонкий голос Петьки, жалующегося матери. «Двенадцать лет парню, а ведет себя как детсадовец. Ябедничает на отца, — с обидой подумал Олег и с опаской прислушался. — Сейчас Люська даст мне прикурить».

Но Людмила негромко и раздраженно осадила сына:

— Я тебя предупреждала, чтобы не лез к проигрывателю. Получил, и поделом! — и уже спокойнее: — Поставь кастрюлю на плиту. Ужинать будем. Васька, убери пса, он мне все колготки изорвал. Вы придумали ему имя?

— Мартин, Март, — важно предложил Васька. Судя по его голосу, он весь день сочинял.

— Почему не Апрель? — съехидничал Петька.

— Пусть будет Мартин, — твердо сказала Людмила. — Зови отца.

— Тятя, тятя, наши сети… — начал Петр, кривляясь, но замолчал, видимо, наткнувшись на гневный взгляд матери.

Олег услышал его осторожные шаги, скрипнула дверь.

— Па, — мальчишка всунул голову в комнату, избегая смотреть на отца, — мама пришла. Пошли ужинать.

Люда, надев фартук, уже стояла у плиты.

— Привет, — она подставила прохладную щеку для поцелуя. — Что у вас тут, война? А у меня для тебя кое-что есть. Можно сказать, привет от Васильева.

— Он знает, что ты моя жена? — насупился Олег.

— А как ты думаешь? — Она потерла лоб тыльной стороной ладони и улыбнулась. — В нашем тесном гадюшничке все друг друга знают и всё друг о друге тоже. Куда ни плюнь, в знакомого попадешь…

Петька хихикнул и осекся оттого, что оба родителя зыркнули на него недовольно.

— Помалкивай, ешь суп, — велела Людмила. — А где ваша псина? — Она налила ему суп в миску. — Мартин Олегович, кушать подано!

Мальчишки прыснули уже вдвоем. Олег, нахмурившись, стал сосредоточенно мыть руки.

— Не дуйся… Твой Васильев порядочная сволочь, я тебе скажу.

— Он такой же мой, как и твой. Что он сделал? Надеюсь, тебе козни не строит?

— Не делай такое лицо. Я боюсь!.. — Она погладила его по плечу. — Просто услышала, как он по телефону разговаривал. Зная про твое дело, я прислушалась. Так вот, он кому-то говорил, чтобы припугнули Юру как следует. Твоего подследственного как зовут?

Ермилов покивал и промолчал. Люда не стала настаивать, она видела, что информация Олега весьма озадачила.

«Сомнений нет, — Олег задумчиво постучал ложкой о тарелку. — Васильев сам натравливает на своего клиента, наверное, кого-то из соседей по камере. Надо бы узнать, кто с Дедовым сидит. Предупредить, чтобы следили повнимательнее. Если припугнут, может, и неплохо. Главное, чтобы не решили убрать. Тут я не смогу помешать. В отдельную камеру не посадят. Пойди, докажи, что есть вероятность убийства. Захотят, убьют. В СИЗО свои законы. Ему, может, и угрожают, но он жалоб не подает. А на нет и суда нет».

Лето 1986 года

Квартира, пусть и небольшая, но с блестящим паркетом и добротной мебелью, и с застекленной лоджией, не где-нибудь, а в Лиссабоне. Открываешь окно, а в него ветерок, смешанный с дождевой пылью, запах океана, и видны чайки на рыжих черепичных крышах…

Работа ничем не отличалась от службы в министерстве в Союзе. Договора с партнерами по торговле, увязывание всех деталей с юристами посольства и с местными, с учетом португальского законодательства, встречи, приемы, на которых блистали торгпред и его замы и где не особо жаловали таких мелких клерков, как Дедов, приехавший на должность старшего специалиста. Однако его знание португальского, хоть и не безупречное, здорово повысило ставки Юрия, да и Граевский из Москвы замолвил перед торгпредом словечко. Гонять стали меньше, доверяли больше.

Зам торгпреда Перов присматривался к Дедову около месяца. А затем вызвал к себе в кабинет.

Опущенные жалюзи делали свет в кабинете тусклым, но все же чувствовалось, что день сегодня солнечный.

Желтоватая полировка письменного стола Перова напоминала Дедову леденец, который выпросил вчера сын в магазине.

— Юрий Леонидыч, думаю, стоит напомнить вам один разговор, состоявшийся еще до вашего поступления в Академию внешней торговли в кабинете одного нашего общего знакомого. — Он пристально посмотрел своими широко посаженными и чуть прищуренными глазами на Дедова.

Тот медленно кивнул с выражением понимания на лице. Пришло время платить долги. Усмехнувшись про себя нервно, Юрий подумал: «Надеюсь, они не попросят меня кого-нибудь убить».

— Вот здесь адрес, — Перов протянул ему записку на клочке бумаги. — Сегодня вечером сходите туда и отдадите вот это, — он положил на стол увесистый конверт в плотной желтой бумаге. — Человеку в очках и коричневом пиджаке в голубую клетку. Он будет сидеть в ресторане по этому адресу, — торгпред указал на записку в руках Дедова. — В монастыре Madré de Deus[9].

— А имя его?

— Нет-нет, — строго сказал Перов. — Никаких имен и фамилий. Это первое правило. Второе — никаких разговоров с теми людьми, кому вы будете передавать такие посылки. И третье — вас никто из посольских не должен видеть. Ни с посылками в руках, ни встречающимся с адресатами. Нам не нужны лишние вопросы. Вы понимаете меня?

— Вполне, — коротко кивнул Дедов. — Только где гарантия, что я не ношу наркотики или оружие? Не хотелось бы оказаться в двусмысленной ситуации, если меня задержат, пусть даже случайно. К примеру, полиция.

— Там нет ни наркотиков, ни оружия. Это все, что я могу вам сообщить. — Он помолчал и добавил: — Вы поняли? Никто в посольстве, особенно… — он многозначительно посмотрел на Дедова, и тот понял, что имеются в виду сотрудники КГБ. А Перов и продолжать не стал.

В монастыре Богоматери в крытых галереях располагался Национальный музей изразцов. Машина Дедову не была положена по должности, и он добирался до музея на автобусе № 718.

Двухэтажное здание из белого камня, построенное в XVI веке, казалось, так и застыло в том времени, если бы не современный асфальт перед фасадом… Голубое, промытое вчерашним дождем небо со следами облачной пены оттеняло белоснежные стены. Так и казалось, сейчас с грохотом мимо по мостовой, когда-то устилавшей булыжниками дорогу, прогрохочет телега с впряженным в нее осликом. Монахини появятся из дверей, и зазвонит колокол…

Строили монастырь для монахинь ордена Святой Клары. В 1755 году после землетрясения в Лиссабоне, здание сильно пострадало. Резьба и азулежу (изразцы), украшающие церковь монастыря, поразили Юрия, еще когда он был тут на посольской экскурсии с женой и сыном (дочь оставили под присмотром соседки).

Разглядывая тогда и церковь, и богатую коллекцию изразцов, в числе которых находилось огромное панно с изображением Лиссабона 1730 года, до землетрясения, Юрий кусал губы от досады, что он столько лет прозябал в Союзе, не видел всего этого. А тут на чистых улицах пахло кофе и pasteis de belem[10]. Тут жили без оглядки… Хотя… Он вспомнил о режиме Салазара и улыбнулся. И все же, все же, у них не разрушали культурное наследие царской эпохи, не торговали золотом Российской империи и драгоценностями царской семьи, они не голодали ни в Гражданскую, ни в Великую Отечественную, не жили в закрытом государстве, из которого можно вырваться только при особых условиях — по дипломатической, внешторговской или военной линиям. Или будучи разведчиком…

Юрий с ненавистью тогда думал о режиме, о всех партийных собраниях с их бессмысленными докладами, тошнотворным лицемерием и пустословием… Но он играл по их правилам, чтобы получить свое.

И он получил… Все еще практически нищий, но уже работающий за границей.

В небольшом ресторанчике на территории монастыря, в самом его центре, стены тоже украшали изразцы, изображающие подвешенные охотничьи трофеи — вепрей, фазанов и зайцев.

Как раз под таким азулежу и сидел человек в очках и клетчатом пиджаке. С довольно густой кудрявой шевелюрой — просто-таки шапкой волос с легкой проседью.

Дедов, боясь нарушить указания Перова, даже близко не подошел к столу. Вдруг проверяют? Встал в метре и посмотрел вопросительно на сидящего за столом.

Тот жестом пригласил его сесть, но Дедов отрицательно помотал головой и, оглянувшись, положил конверт на стул рядом с мужчиной. Тот благодушно кивнул и улыбнулся.

Юрий, не задерживаясь, вышел из ресторана. Только на улице почувствовал, что весь взмок. Ветерок охладил влажные лоб и щеки.

Добираясь до посольства на автобусе, он гадал, что же в конверте? И все больше утверждался в мысли, что это деньги. Вероятно, какие-то взятки, подкуп местных должностных лиц? Но для чего?

Шел 1986 год… Многие в СССР понимали, что те изменения, которые начали происходить в Союзе, не приведут к укреплению власти. Старая власть начинала пробуксовывать. Война в Афганистане, тянувшаяся уже почти семь лет, приносила потери — людские и политические, а спорадические потуги перестройки — понимание необходимости перемен, но ситуацию они не улучшали.

Многие из руководства страны, из властных структур усиленно думали о своем будущем и о будущем своих детей. Среди них был и Граевский, и те, кто стоял за ним.

Дедов в этой работе по обеспечению надежных путей отхода для политических бонз находился на низшей ступени «пищевой цепи». Его могли сожрать в любой момент или кинуть в качестве приманки для более крупного хищника, если их планы вскроются.

Речь шла не только об устройстве их личных дел, но и о прощупывании каналов, по которым они смогут вывести так называемое золото партии в случае полного экономического краха СССР. А он был не за горами. И возможно, его ускорила возня этих людей из властных структур, ведь некоторые из них, в поисках наживы и преследуя свои интересы, попали в сферу интересов иностранной разведки, были завербованы, а иные и сами выступили с инициативой работать на чужое государство — и благодаря им развал Союза ускорился. Так же, как для ускорения разложения в компостную яму добавляют специальные бактерии, так и эти люди выступили в качестве вредоносных бактерий…

По должностным обязанностям Дедову приходилось ездить по городу, и, более того, у него выдавались довольно частые командировки по городам Португалии.

Следующая встреча состоялась в Сагреше, на мысе Святого Висенте, в Алгарве, на юге Португалии, куда Юрий приехал по делам торгпредства. Он, как было ему указано Перовым, сел в ресторане на берегу океана и ждал. Заказал uma bica — так на юге Португалии называется чашечка черного крепкого кофе.

Белоснежное здание ресторана было двухэтажным и продолговатым, с арочными окнами и верандами на первом и втором этажах, с колоннами и арками. От дороги его будто подпирал каменистый светло-бежевый холм, сверху бесконечностью накрывала синь неба. Стоило спуститься по ступеням, и — песчаный пляж. Во дворе лежал огромный адмиральский якорь, словно занесло его сюда штормом. С двух сторон в океан выступали каменные скалы, высокие, делавшие океан тут, в бухте, приемлемым для купания. Дедову пришлось брать такси, чтобы подъехать к ресторану. Но вопрос финансов сейчас уже не так остро его волновал.

После первого задания Перова, Юрий получил от заместителя торгпреда вознаграждение, которое очень порадовало его.

А теперь старшему специалисту Дедову выписали более чем щедрые командировочные, и к ним еще Перов приложил сумму в конверте в качестве аванса за услуги. Дедов мог теперь позволить себе и отобедать в этом красивом ресторане.

Он сел на открытой террасе, как было оговорено, но тут солнце палило немилосердно, слепило глаза, и очень хотелось искупаться в сияющем океане. В Апгарве, в отличие от Лиссабона, Гольфстрим довольно близко подходил к берегу, и вода прогревалась. Юрий, взопрев на солнце, решил перебраться после встречи в прохладный зал внутри, где стояли около бара диванчики-уголки, обложенные традиционными изразцами.

Подошел высокий парень в бежевых льняных брюках и такой же рубашке с погончиками на плечах.

— Bom dia! (Добрый день!) — поприветствовал он Юрия по-португальски.

Так как он соответствовал описанию, Дедов просто молча передал ему пакет.

Парень улыбнулся и удалился. Дедов заметил, что незнакомец тут же уехал на коричневой, чуть запыленной машине. На небольшой стоянке, кроме его машины, было еще четыре. И одна из них, серая, тоже покинула площадку.

С чувством исполненного долга Юрий перешел внутрь и сделал заказ. Рыба-меч на гриле и осьминог. Океанский ветерок нагнал аппетит.

А потом искупался, прежде чем вызвать такси. Когда он уже ехал в машине и в открытое окно виднелось побережье, он, подставив обгоревшее, разгоряченное лицо ветру, понимал, что скоро придется возвращаться в Союз. Еще год, два — максимум. А там уже другой специалист будет рваться на его должность в торгпредстве. И все закончится, толком не начавшись. Совершенно неизвестно, будет ли еще командировка. На нее очередь из таких же, как он, Дедов, желающих.

Наверное, именно в тот солнечный день он решил сделать все, чтобы продлевать такую жизнь, как сейчас, для себя, детей и жены. Это было лишь решение. План еще не возник в его голове, но он подумывал все же попытаться вступить в контакт с кем-нибудь из тех, кому передает свертки.

Однако по прибытии в Лиссабон все планы Дедова начали рушиться внезапно и стремительно. Он собирался отдохнуть в день приезда и утром доложить об успешно выполненном задании Перову. Но зам торгпреда вызвал его в тот же день вечером..

Едва Юрий переступил порог кабинета, Перов буквально накинулся на него:

— Что ты о себе возомнил? Это еще только второй раз, когда я тебя о чем-то попросил, а ты уже решил, что можешь своевольничать? Как ты мог не передать сверток?

— В каком смысле? — изумился Дедов. — Я все сделал в точности, как вы сказали. Абсолютно, до мельчайших деталей. Передал сверток молодому парню в бежевых брюках и в такой же рубашке. Он сам подошел к моему столику, поздоровался. Я отдал ему конверт, и он сразу ушел. Все. Какие ко мне претензии?

— Парень был тоже передаточное звено, но до конечного адресата конверт не дошел.

— А что говорит тот парень? Спросите его…

— Не знаю, мне сказали только то, что конверта нет, он пропал. Без деталей. Ты свободен.

— Так как же быть? — растерянно замер в центре кабинета Дедов. Он не верил своим ушам.

— Ты свободен, — повторил Перов.

На следующий день до Юрия стали доходить слухи о том, что его могут досрочно отправить в Союз. Было совершенно очевидно — это связано с тем злополучным конвертом.

Дедов ходил подавленный весь день, а потом отчаяние заставило его действовать. Он вдруг вспомнил серую машину, которая отъехала следом за машиной того парня. Именно следом. А что если парня ограбили, и он решил свою неосторожность банально списать на курьера, якобы нечистого на руку?

Юрий зашел к атташе посольства и попросил дать ему сегодняшние газеты из Алгарве. Посольство выписывало много прессы со всей Португалии, для аналитического обзора.

Он сел в небольшой комнате, где были разложены свежие газеты на столе. Тут стояли обитые зеленой тканью диванчики с пуговицами на спинках, впивавшиеся в спины тех, кто пытался усесться поудобнее. Дедов испачкал руки типографской краской и даже лицо, но изучил газеты от первой страницы до последней. Узнал о кулинарном конкурсе, проводимом в Алгарве, о съезде психиатров Европы, о чем угодно, но не о криминальных происшествиях. Все тихо и мирно. Курортная провинция Алгарве, с ровным мягким климатом, одно из самых популярных мест отдыха в Южной Европе, а потому уровень преступности там ниже и за порядком следят внимательнее, чем в других районах.

Паника охватила Юрия. «Он ведь не стал бы заявлять в полицию», — дошло, наконец, до Дедова, но одновременно с этим посетила мысль, что парень мог в тот же день на своей машине покинуть Алгарве и попасть в неприятности в другом округе.

С безумной надеждой Юрий бросился пересматривать газеты из соседних округов, по порядку. И он нашел… небольшую заметку о том, что в Синише, в родном городе мореплавателя Васко да Гама, в порту, был найден труп мужчины с изуродованным лицом, без документов, в бежевом льняном костюме.

Мало ли людей в бежевом костюме в Португалии, к тому же Перов не сказал о пропаже этого человека, но звериное чутье, которое вело Дедова по жизни, подсказало ему, что он тот самый.

Юрий заявился в кабинет Перова с газетой и положил ее перед ним на стол.

— Думаю, вот в чем дело, — он постучал пальцем по заметке. — Я обратил внимание на серую машину, увязавшуюся за этим парнем, когда он отъехал от ресторана.

— Почему не сказал сразу насчет серой машины?

— Я ее и тогда машинально заметил и теперь вспомнил случайно, из-за ваших несправедливых обвинений.

— Это мы еще поглядим, насколько они несправедливые.

Несколько дней Дедов жил в напряженном ожидании. Но через неделю на один из приемов Перов взял его с собой в качестве помощника и переводчика. Юрий оживился, понимая, что его акции вновь поднялись в цене.

Без лишних слов Перов передал ему деньги, ведь он так и не расплатился с ним за поездку в Сагреш.

— Вышло недоразумение, — заговорил торгпред, отдав конверт. Начался фуршет, и удалось отойти в сторону ненадолго от представителей порта, с которыми шли переговоры по ускоренной, без задержек, разгрузке советских торговых судов. — Того человека убили. Если бы не твоя догадка, не исключено, что его до сих пор даже не опознали бы. Полиция считает, что это случайность.

«Конечно, — подумал Дедов, — случайность. Слежка от ресторана, где я передал ему сверток, изуродованное лицо, отсутствие документов у трупа, нет машины, по которой бы его могли опознать, а главное, сверточек тю-тю. Какая-то „течь“ у них образовалась. А раз за свертком открыли охоту, даже человека убили, значит, в посылочках этих либо деньги, либо важная информация».

Но вслух Юрий ничего не сказал, решив при первой же возможности вступить с кем-то из иностранцев в контакт. Однако это оказалось гораздо сложнее, чем ему представлялось.

Курьеры, с которыми он встречался, менялись, и Дедов с каждым разом все больше убеждался, что они — мелкие сошки, как и он. Юрий выжидал, а время пребывания в Португалии таяло неумолимо…

Он плохо спал, похудел. Да и Тамара не хотела уезжать, и ее недовольство не добавляло ему оптимизма.

Февраль 1987 года

Дедову продлили командировку еще на два года. Он был нужен Граевскому в Лиссабоне. Доверенное лицо. Владеющий португальским, обязанный Ивану Лукичу всем и зависящий от каждого его чиха.

Встречи продолжались, конверты становились пухлее. Юрий чувствовал, прощупывая их, что там не только пачки денег, но и кассеты, документы. Вероятно, компромат на каких-то советских чиновников.

Последние встречи происходили с тем же мужчиной в клетчатом пиджаке, с каким состоялась самая первая в череде поручений встреча. Человек выглядел авторитетным и был в том возрасте, когда его вряд ли использовали только лишь как передаточное звено. И то, что первая встреча состоялась именно с ним, наводило Дедова на мысль, что тогда, в ресторане, в музее изразцов, были устроены как бы его «смотрины».

Теперь, видясь с этим господином, Дедов замечал доброжелательное внимание во взгляде, но все еще, соблюдая инструкции, не вступал с ним ни в какие переговоры.

Случайность помогла их сближению …

Все началось с того, что Дедов обнаружил слежку, когда вышел из посольства. Последнее время он перестал «проверяться», как велел Перов, и сейчас не вычислил бы преследователя, но решил купить в киоске раскраску для сына, потому что на обратном пути киоск уже будет закрыт. Ему бросилась в глаза в отражении витрины знакомая физиономия на той стороне улицы. Юрий лично не знал его, но видел несколько раз в посольстве. А такие малозаметные сотрудники обычно принадлежали к определенному ведомству.

Дедов силился вспомнить его фамилию, но в памяти всплывала только буква «Н» — то ли в начале, то ли в середине фамилии. Этот Н. стоял через дорогу на тротуаре и ждал, когда Юрий отойдет от киоска, чтобы следовать за ним.

Отдав сеньоре Корреа несколько эскудо за раскраску, Юрий рассеянно улыбнулся в ответ на улыбку. Он часто покупал у нее прессу и познакомился. Любил иногда с ней поболтать о погоде, о португальской и российской кухне. Дородная сеньора Корреа, судя по фигуре, любила и готовить, и есть. Если Дедов подходил к ней с сыном, она всегда делала скидку на покупки для мальчика и иногда дарила ему какой-нибудь яркий значок с героями мультфильмов.

Двинувшись по знакомой улице, Юрий снова и снова останавливался, демонстрируя, что всего лишь прогуливается, с любопытством разглядывая витрины. Он убедился — Н. идет следом, в таком же неторопливом ритме, и это не может быть совпадением.

«Добегался. Взяли меня на карандаш», — подумал Дедов, но, прислушавшись к себе, понял, что нисколько не испугался, наоборот, в нем возникло чувство азарта — уйти от преследователя.

Он направлялся в район Алфама, в крепость Сан-Жоржи. Юрий должен был передать конверт на смотровой площадке опять кудрявому господину в очках.

В старом районе — крутые улицы и масса лестниц, древних, выщербленных и красивых. Много таверн на извилистых улицах, церкви и террасы, где старички играют в карты или в триктрак, напоминающий нарды. Тут не так сложно было скрыться, зайдя за угол и тут же в любой двор, где не запирались двери домов, и переждать в каком-нибудь закутке.

Здесь пахло на улочках сырой и жареной рыбой, кофе и булочками, разогретыми на солнце каменными стенами. Рано утром тут торговали свежим океанским уловом, а сейчас этот улов уже шипел на раскаленном гриле, источая ароматы на весь город, вызывая желание есть даже тогда, когда не слишком голоден.

Изучивший неплохо этот район, Дедов довольно легко скрылся от преследователя. Не задумываясь, не мешкая, зашел во двор, поднялся быстро по небольшой лестнице с ажурными чугунными перилами и толкнул дощатую дверь, выбеленную солнцем и солью. Она поддалась, и Дедов очутился в крохотном предбаннике, с крашенными по-деревенски в синий цвет досками пола, с белой кружевной салфеткой под фарфоровой статуэткой Божьей Матери на столике в углу. Юрий уже придумал, что сказать, если столкнется с хозяевами. Спросить сеньору Корреу, имя которой машинально пришло на ум.

Через узкое оконце, занавешенное такой же ажурной, белой, как салфетка, шторкой, Дедов смотрел во двор. Он увидел, как зашел Н., оглядываясь, пробежал вперед, в арку, уже понимая, что потерял объект.

Юрий выждал несколько минут на случай, если Н. вернется, но тот исчез. Не сидеть же вечно в чужом доме. Дедов вышел, отвел в сторону край мокрой простыни — тут белье развешивали между потрескавшимися стенами домов, но двор был пуст и тих.

Добравшись до обзорной площадки, уже внутри крепости Сан-Жоржи, Дедов увидел со спины знакомую кудрявую шевелюру. Но не торопился приближаться, решив убедиться, что Н. не появится в самый неподходящий момент.

Юрий прошелся вдоль стены, поглядывая на Тежу и на оранжевые крыши Лиссабона. Когда в 1147 году король Афонсу Энрикиш отбил у арабов город, он жил в их крепости на холме. И другие короли Португалии здесь обитали, пока не построили себе новый дворец. В замке сделали тюрьму, использовали как склад оружия, и даже в качестве театра. А после землетрясения крепость долго стояла в руинах, и уже при Салазаре ее начали восстанавливать, высаживать внутри крепости сады…

Так, прогуливаясь, Дедов заметил Н., маячившего на входе на смотровую площадку. Юрий подошел к парапету, где замер в мечтательной позе кудрявый знакомый-незнакомец.

К счастью, тут хватало туристов, и Юрий, подойдя вплотную, сказал по-португальски:

— Я бы не хотел вам сейчас отдавать конверт. Я не один, к сожалению.

— Вы говорите по-английски? — чуть смущенно спросил кудрявый.

— Не смотрите на меня, — негромко попросил уже по-английски Дедов и повторил то, что сказал до этого о слежке.

— Выходите из крепости, идите до церкви Святого Антония. Пройдите ее насквозь. Там есть дверь за алтарем. Смело проходите, вас никто не остановит. Я буду ждать с другой стороны, на выходе, — тоже по-английски сказал мужчина.

Юрий довольно быстро добрался до белой церкви, поднялся по ступеням и прошел по прохладному залу мимо рядов скамей с редкими в этот час прихожанами.

— Давайте поторопимся, — сказал кудрявый, поправляя очки. Он встретил Дедова около церкви.

Они сели на яркий, красный, сделанный под старину, трамвай № 28 и поехали, устроившись рядом на узком диванчике.

— Лука, — протянул руку кудрявый.

— Юрий, — охотно представился Дедов, чувствуя, что удача близка как никогда. Стоит только грамотно и нежно схватить ее за хвост. — Вот уж не думал, что при таких обстоятельствах познакомимся. Все в молчанку играли. Надеюсь, вы не выдадите меня?

— Бросьте! Все их предосторожности относительно вас чепуха! Я давно понял, что вы надежный человек, и нам стоит познакомиться поближе. Вообще-то, я журналист с Кипра. Тут работаю в посольстве, в информационном отделе. Я знаю, как вы поступили в истории с Мэтью. Это парень, которого убили в Синише. Вы отстояли свою правду. Хотя даже потом были подозрения, что вы и наняли убийц. — Он быстро взглянул на Юрия и улыбнулся, заметив искреннее непонимание и удивление. — Но я так не думал. Я вижу с вашей стороны большое рвение и желание заработать. Вам стоит после командировки в Португалию поехать поработать на Кипр. Вот там мы бы с вами развернули настоящий бизнес. Полагаю, это было бы полезно и господину Граевскому. Я с ним виделся, когда он приезжал в Лиссабон несколько лет назад.

— Если бы командировка зависела от меня, я бы с удовольствием поехал на Кипр. Но вы не забывайте, что я живу в СССР, а там своеобразные законы. За границу поехать совсем не просто. Недостаточно купить билет и оформить визу. Надо пройти массу комиссий и препятствий, не самых приятных в моральном отношении.

— Нет, отчего же? Я понимаю. Но, учитывая мое личное знакомство с вашим начальником, думаю, я смогу повлиять на ускорение вашего назначения в торгпредство в Никосии… Совершенно очевидно, что вот так, на побегушках, вы не сделаете карьеры, не заработаете денег. Очень удачно, что вы срисовали сегодня этого человека. Он из посольства?

— Я его толком не знаю. Но да, он из наших, — у Юрия на лице отразилось волнение, которое Лука понял однозначно.

— Если вас в посольстве начнут расспрашивать, куда вы исчезли, надеюсь, вам удастся ответить уверенно?

— Лука, я гулял по городу и не делал ничего запрещенного, не так ли? — Дедов улыбнулся. — А если этот растяпа отстал, то я, во-первых, не должен знать, что за мной «хвост», а во-вторых, не обязан создавать ему благоприятные условия для слежки.

Лука рассмеялся добродушно и сказал по-русски:

— Молодец! Не удивляйся, я говорю по-русски. Учился там у вас. Тогда еще познакомился с Граевским.

Они расстались довольные друг другом. Опасаясь разговора с офицером безопасности посольства, Дедов был слегка напряжен, но чувствовал, что сегодня сделал большой шаг к своей цели. Он вряд ли смог бы тогда сформулировать ее четко — но об одной составляющей Юрий знал наверняка — деньги.

На следующей встрече им пришлось увидеться чуть ли не в эпицентре карнавального шествия. Карнавалы начинают свое движение по стране за четыре дня до Великого поста и продолжаются до Жирного вторника — последнего праздничного дня.

В воскресенье были энергичные танцы на «самбадроме», а встреча Юрия и Луки происходила в так называемый розовый понедельник, когда по улицам Лиссабона проходило шествие шутов.

Как и подозревал Лука, за Дедовым снова увязался Н. — фамилия которого, как узнал Юрий, Насонов. Против ожиданий, в посольстве, после той первой истории с уходом от наружного наблюдения, Дедова никто ни о чем не спрашивал, но это и подтверждало опасения, что слежка продолжится.

Однако Перов требовал, чтобы состоялась очередная встреча, и обещал после нее сделать перерыв на какое-то время, дабы усыпить бдительность офицера безопасности посольства и иже с ним.

Как Лука посоветовал через Перова, Дедов взял костюм монаха с бородой и длинноволосым париком в магазине, который указал Лука. Причем костюм для Юрия он загодя оплатил.

С этим костюмом Дедов направился к Старому городу, где должно было проходить шествие. Зашел в кафе. Туда уже набилось много шумных ряженых. Зайдя в туалет, Юрий переоделся, спрятав пакет со своей одеждой на животе и сделав себе таким образом брюшко, какое подходит пожилому бородатому монаху-бенедиктинцу в коричневом длинном шерстяном облачении.

Погода была сырая, то и дело принимался дождь, и шерстяная ряса оказалась как нельзя кстати. Юрий смешался с толпой странных типов — парней в женской одежде, людей, одетых леопардами и пандами, загримированных под неизвестных Дедову персонажей. С рогами, хвостами, в платьях с перьями, с трубами и барабанами, шумных и крикливых.

Украшенную цветами и шарами мокрую улицу заполнили ряженые. На блестящей мостовой отражались оранжевые фонари и вспышки красно-бело-зеленых фейерверков, взлетающих в небо где-то за рядами старинных домов.

Когда кафе осталось позади, Юрий обернулся и со смехом увидел мечущегося Насонова. Люди двигались по улице, танцевали, орали, увлекая в своей массе и монаха-бенедиктинца, и человека в длинном красном плаще и в маске красномордого щекастого существа.

Отдав сверток Луке, оказавшимся тем чертом в красном плаще, Дедов еще какое-то расстояние прошел с карнавалом, впитывая в себя энергетику бесшабашного веселья, когда ни о чем не думалось, просто хотелось идти вместе со всеми, кричать, когда все кричат, и смеяться без причины…

Однако прогулявшись в гуще шествия по вечерней улице, Юрий сник, понимая, что не в состоянии расслабиться. Он мог так бездумно, как эти люди, веселиться, разве что в коммуналке, в детстве. Тогда радовала любая мелочь — пряник, подаренный соседом, склеившиеся карамельки без фантиков, принесенные отцом после получки, найденный на выброшенной на помойку елке клочок мишуры или вдруг забытая среди высохших ветвей елочная игрушка из папье-маше.

Теперь он мог позволить себе многое из еды и одежды, однако напряжение не давало ему ни расслабиться, ни порадоваться своим достижениям. Примешивалось чувство страха сделать ошибку и все потерять, и Юрия не покидало ощущение, что он занимает не свое место и его скоро попросят уйти.

* * *

Ермилов услышал, что кто-то постанывает жалобно, и приоткрыл глаза. Мартин сидел рядом с кроватью, положив морду на край постели, и пялился на Олега. Едва увидел, что хозяин открыл глаза, щенок вскочил, стал ходить боком вперед, виляя хвостом. До этого терпел, только чуть слышно скулил.

— Чего тебе? — сонно спросил Олег. — Я Славку убью.

— Вот-вот, — подала голос Людмила из-за спины мужа. — Иди-иди.

— Мальчишки пусть идут, — проворчал он. — Они собаку выпрашивали.

— Ты сейчас дождешься, он тебе в тапки напрудит.

— То есть я — крайний?..

Олег вспомнил, что криминалист обещал сегодня привезти заключение экспертизы, и заторопился. В конце концов, Мартин сработал в качестве будильника.

— А на улице дождь, — с безмерным ехидством сказала Людмила из-под одеяла.

— Тебе тоже на работу, — не остался в долгу Олег. — Сама на себя ярмо повесила… Сидела бы дома, в тепле…

Получив увесистый шлепок между лопаток, Ермилов не стал развивать эту рискованную тему.

…Из кабинета на службе Олег позвонил Денисову на мобильный:

— Ну как ты, Егор? Получше?

— Да нормально, товарищ полковник…

— Олег Константинович, — поправил его Ермилов. — Чего ты так официально? Когда выпишут-то тебя?

— Да я уже дома, — радостно сообщил практикант. — Выяснилось, что было в коробке?

— Разбираемся. Ты давай поправляйся и приходи на службу. Я похлопочу, чтобы тебя к нам взяли.

Закончив разговор, Олег вспомнил о несчастном кактусе и полил его из стакана (лейкой так и не обзавелся). В это время зашла Светочка — секретарь Карпенко. В розовом с черной отделкой костюме. Она двумя пальчиками держала несколько листков, скрепленных степлером, игриво покачивала ими в воздухе.

Ермилов почувствовал неприязнь к ней, к тому, как она держала заключение экспертизы.

— Светлана, вы что-то хотели? — спросил он сухо.

— Вот, вам передали, — обиженно пробормотала та, явно намереваясь посплетничать, и наткнулась на невежливый прием.

К заключению эксперта была приложена справка. По-видимому, криминалист не рассчитывал, что Ермилов разберется в заключении без дополнительной информации.

«Палитоксин (РТХ) — сильнейший геморрагический зоотоксин небелковой природы. Выделен из шестилучевых мягких кораллов зоонтарий (Palythoa caribacorum, Р. toxica, P. tuberculosa, P. mammillosa и др.). На Таити и Гавайских островах использовали зоонтарии для изготовления отравленного оружия.

Белое, гигроскопичное аморфное вещество. Ограниченно растворим в диметилсульфоксиде, пиридине и воде, плохо — в спиртах, не растворяется в ацетоне, диэтиловом эфире и хлороформе… При растворении в воде образует стойкую пену.

Высокотоксичен для теплокровных. Отравления людей происходят в результате употребления в пищу морских животных (крабы, сардины, анчоусы, сельдь и пр.), реже через кожу — при контакте с кораллами. При остром отравлении смерть наступает в течение нескольких часов вследствие тяжелой коронарной вазоконстрикции (спазма коронарных сосудов) и последующей сердечной недостаточности. При раннем начале реанимационных мероприятий или недостаточной для острого отравления дозы токсина летальный исход возможен на вторые-третьи сутки из-за развития кардиопульмонарного шока, возникающего вследствие рабдомиолиза дыхательных мышц, поражения стволовой части мозга, инфаркта мозга, прямого повреждения миокарда. Начиная с третьих-четвертых суток после отравления РТХ, смерть наступает вследствие острой почечной недостаточности. Летальность среди людей при неумышленных энтеральных отравлениях РТХ достигает 8 %. Диагноз подтверждается обнаружением РТХ (и его аналогов) в крови и моче пациента с помощью жидкостной хромотографии-масс-спектрометрии и биопробами. Лечение симптоматическое и патогенетическое.

Симптомы отравления (данные о больных, съевших разных морских обитателей. Исход в большинстве случаев летальный): через несколько минут после употребления в пищу краба — головокружение, тошнота, усталость, металлический привкус во рту, понос, онемение конечностей, беспокойство, неконтролируемая рвота. После госпитализации: чередование периодов тяжелой брадикардии (снижение ритма сердца), дыхательной недостаточности; цианоз, почечная недостаточность, анурия. У некоторых — боль в мышцах, в основном в плечах и предплечьях, одышка, судороги.

Как поражающий агент химического оружия, РТХ детально исследован в Эджвудском арсенале армии США под шифром „вещество ЕА 3940“. Рассматривается специалистами как агент для осуществления террористических актов, диверсий и действий криминального характера».

Дочитав, Ермилов уставился на кактус, который все еще стоял перед ним. Некоторых медицинских терминов Олег не понял, но общее впечатление эта справка производила гнетущее, особенно последний абзац.

Руденко ответил после первого гудка:

— Легок ты на помин! — весело сказал он. — Я тебе сегодня отправил кое-какие бумажки. Завтра получишь. Очень занимательная информация из того же источника.

— Удалось разобрать? — имея в виду расшифровку файлов из компьютера Дедова в посольстве, спросил Ермилов.

— Еще не все. Боюсь, часть их так и останется неразгаданной. Не поддается… Ну, ты понял. Как дела с нашим общим знакомым?

— У меня есть новости. Не пойму пока, насколько они связаны с ним, может быть, ты разъяснишь? В его сумке, с наклейками дипломатического багажа нашелся металлический контейнер. Наш знакомый открестился от него сразу же. А когда мы попытались открыть ящичек, произошло что-то вроде взрыва. Следователь-практикант получил ожоги лица и рук. Сильное выделение тепла и дыма. Выгорело все содержимое, кроме осколков от лопнувших ампул, и удалось определить, что это палитоксин. Знакомо тебе такое вещество?

После паузы Руденко вздохнул и сказал:

— Слыхал. Что-то с кораллами связанное.

— А главное, география нахождения и чья армия активно его исследовала. Это первое. А второе — чей контейнер, если не нашего знакомого? Присмотрись к окружающим.

— Да блин! Откуда ты такой на мою голову свалился? — жалобно спросил Руденко. — Вот ведь жил же, тихо-мирно.

Испытывая большую симпатию к Алексею, Ермилов принял шутку, засмеялся добродушно:

— Это ты в своем коллективе проглядел нашего знакомого… Да все не было случая еще раз поблагодарить за подарки, что твоя жена передала. Моя была очень довольна. Скатерть постелила на стол и гоняет меня с пацанами, чтобы на нее пятно не посадили. Короче, с меня причитается.

— Ерунда! Увидимся, когда у меня отпуск будет, посидим вместе — вот и отблагодаришь. Я вообще люблю рыбалку. Ты как?

— Ради друга буду ассистировать в насаживании червяков.

— Заметано, — довольным голосом подытожил Руденко.

Алексей посмотрел на сотовый, будто тот его только что, по меньшей мере, укусил за мочку уха. Руденко не стал говорить следователю про ЧП в посольстве. И потому, что не хотел говорить об этом по открытой связи, и потому, что до сих пор не считал дело, которое ведет Ермилов, и ограбление сейфа, взаимосвязанными. Теперь уже начал подумывать, что это все же звенья одной цепи. И такое предположение невероятно смутило его.

Руденко пошел выяснять, не отправлял ли кто-нибудь свои вещи с Дедовым в спецбагаже. Но такой достоверной информации не было. Первый секретарь посольства Рогов развел руками.

— Он может быть чей угодно. — Рогов, стройный, спортивный, молодой, симпатичный и преисполненный важности, однако был компанейским парнем. — Алексей, ты же знаешь, мои коллеги любят наполнять эти сумки своими вещами, суют туда что попало. Хотя должны в них быть только документы, корреспонденция или товары исключительно для официального пользования. А уж если кто нечист на руку, то там может оказаться все что угодно. И что было в этом контейнере, если не секрет?

Алексей улыбнулся и пожал плечами.

— Секреты? — хмыкнул Рогов. — Ты в выходные собираешься в Пафос? Купаться охота! Последние денечки. А то потом ветродуй начнется.

— Поглядим. Да и холодно уже.

Рогов неплохо знал Алексея, они часто проводили выходные вместе, семьями, путешествовали по Кипру на двух машинах, благо остров можно было объехать за день. Однако даже Рогов не смог бы понять по невозмутимому лицу Руденко, что тот крайне взволнован и смущен. Но именно эти эмоции сейчас захлестнули полковника Руденко.

Выйдя из посольства, Алексей миновал две улицы и зашел в бар. Попросил у бармена разрешения позвонить по городскому телефону и торопливо заговорил по-гречески:

— Кирос, нам надо встретиться… Давай, где договаривались в прошлый раз… Когда? — Руденко взглянул на часы, прикинул, сколько ему понадобится времени, чтобы покрутиться по Никосии и оторваться от «баклажанчика». Ребята, которые его пасли, не отличались изобретательностью. — Часа через три. Идет?

Затем он вернулся в посольство и, прежде чем выезжать на запланированную встречу, зашел в помещение секретно-шифровального отдела посольства и по спецсвязи затребовал копии докладных своего зама. Пока Руденко был в отпуске, Сергей Лапшин его заменял, почти полгода. И вот именно в то время и погиб торгпред.

Сергей отрапортовал, отчитался, и претензий от руководства, насколько знал Алексей, Лапшин не имел. «Ну и, слава богу, не в мое „дежурство“, — подумал тогда Руденко. — Отписывался бы я без продыху». Лапшин сразу уехал, так как закончился срок его командировки.

Алексей вздохнул спокойно, когда сменился этот зам. Сам Руденко работал на Кипре с 1997-го, а Лапшин с 1995 года. Должен был бы делиться опытом с Алексеем, но он только раздражал Руденко своей невнимательностью, работал спустя рукава, у него не хватало терпения доводить начатое до конца. Поэтому продлевать срок пребывания Лапшину не стали. Он отработал свои три года и уехал на родину. Нет, формально Лапшин выполнял все указания, но детально не прорабатывал. А именно мелочи, кажущиеся большинству людей незначительными, воссоздавали объективную обстановку.

Руденко подумал: «Неспроста именно не в мое „дежурство“… Они воспользовались моим отсутствием? Кот из дома — мыши в пляс? — Руденко сам себя одернул: — Говорю во множественном числе. А кто „они“?»

Но остановить накатившую на него волну подозрительности уже не мог. Он знал, что бывший торгпред разбился на машине, съехал на большой скорости с горной дороги. От машины мало что осталось, она скатилась по каменистому склону. Торгпреда смяло в ней буквально в лепешку. Как помнил Руденко, из тех документов, что показал ему Лапшин, когда Алексей вернулся из отпуска, вскрытия не было. Собрали то, что удалось извлечь из машины, запаяли в цинк и отправили на родину… Никаких экспертиз, никаких анализов. Предполагалось, что вскрытие пройдет в России, но Алексей смутно припомнил, что результатов вскрытия не получал, и было ли оно? Говорить об этом с послом, который, возможно, обладал большей информацией о бывшем торгпреде, Руденко считал преждевременным.

«Баклажанчик», как прозвала жена Руденко машину, следившую почти все время за офицером безопасности посольства, и сейчас прицепился к нему, как обычно, от улицы Агиоса Прокопиоса.

Довольно долго в этот раз пришлось ездить по городу. Как всегда, пробки в городе вызвали у Алексея сдерживаемое раздражение. Он постучал по рулю, качнул четки с крестиком, висящие под зеркалом заднего вида. Тут же на приборной панели у него было приклеено несколько круглых и овальных маленьких иконок в деревянных узких рамках — лики Святых воинов — Минаса, Георгиоса, Димитриоса. И Святого Николаоса, побывавшего когда-то на Кипре, еще до получения сана архиепископа. Он построил каменный храм, где сам совершал Божественную литургию. Потом вокруг храма образовался мужской монастырь с основным послушанием — иконописанием. Созданные в монастыре иконы расходятся по всему Кипру и за его пределы. Алексею нравилась греческая манера иконописи — красивые святые выглядели одновременно и очень современно, и очень свято…

Он, по давней привычке, погладил поочередно иконы и улыбнулся, обнаружив, что пробка из массы раскаленных на солнце машин начала рассасываться. «Баклажанчик» отстал. И Руденко уж было собрался ехать на встречу с Киросом, когда ему попалась на глаза черная «дэу нексия». Полковник проехал несколько улиц, поворачивал, разворачивался. Но «нексия» с запомнившимся номером волочилась за ним с завидным упорством.

«Это что-то новенькое, — подумал Алексей. — Сменили тактику и именно сейчас зашевелились. Странно».

Ему с трудом удалось оторваться от преследователей. Остановившись уже за городом, он повесил другие номера на машину, местные, чтобы не бросались в глаза дипломатические.

Один из четырех ассистентов начальника полиции Кипра — Кирос Сотириадис — ожидал Руденко на пыльной площадке перед пещерной церковью в деревне Като Дефтера. На довольно большой высоте в скале были выдолблены пещеры в белом камне, в древности они использовалось отшельниками как небольшой монастырь. Наверх вела лестница из ста четырех ступенек…

Кирос, двухметровый молодой мужчина, стройный, коротко, почти что наголо, стриженный, смуглый, с крупными, яркими синими глазами. Аполлон — так его с иронией называл про себя Руденко, и под этим же именем он проходил в переписке Алексея с Центром. Сотириадис-младший не был завербован нашей разведкой, в отличие от его отца — Панаджиотакиса Сотириадиса — грека родом из Афин.

Панаджиотакис переехал на Кипр еще довольно молодым, работал главным диспетчером порта в Лимасоле. К нему стекалась информация со всего порта, по всем работам, проводимым в порту. Его использовали тогда по полной. Он до сих пор оставался консультантом в порту и попутно консультировал Руденко по многим вопросам.

Алексей познакомился с Киросом еще до своего приезда на Кипр. Лет пятнадцать назад, в Афинах, Кирос с отцом приезжали туда навестить родственников. Сотириадис-младший был разгильдяем и находился на перепутье, где учиться или работать. Руденко настойчиво предложил ему пойти служить в полицию. Кирос сперва своенравно противился, пока Панаджиотакис, сухощавый, тоже высокий и очень суровый человек, не вправил сыну мозги, причем, как предполагал Алексей, в самом прямом смысле. Сотириадис-старший не гнушался применять физическую силу даже к взрослому сыну, уже ставшему офицером полиции.

Руденко сам однажды стал свидетелем такой расправы, что его позабавило… Алексей приехал к Панаджиотакису в гости на Успение Богородицы в жаркий августовский день. И этот день, который он провел с семьей в гостеприимном доме Сотириадисов, ускользнув от слежки, вспоминал потом с теплым чувством.

Домик в горах, где хоть чуть было прохладнее под слегка подвявшими на солнце листьями виноградных ветвей, накрывавших пологом почти половину двора. Деревянный старый стол, уставленный глиняными плошками со свежей зеленью, салатом, оливками, хлебом, мясом, горячими лукумадес (пышки, пропитанные медом), которые очень любил есть Руденко в сочетании со свежим виноградом.

Кирос опоздал на семейное торжество, приехал уже чуть выпивши и огрызнулся, когда мать упрекнула его за опоздание. Он получил такую оплеуху от отца, что едва не улетел в стену дома.

Десятилетний сын Руденко Мишка испуганно задвинулся за спину матери.

— Вот так, — пытаясь замять неловкость семейной ссоры, по-русски сказал Алексей сыну. — Будешь двойки из школы таскать, отправлю к дяде Панаджиотакису на перевоспитание.

Но, оказывается, никакой ссорой в семье Сотириадис это не считалось. Кирос как ни в чем не бывало сел к столу и общался с Алексеем и его женой, правда, то и дело украдкой потирал побагровевшую щеку…

Это при том, что Кирос руководит собственным офисом операций (Operations Office) и тремя оперативными подразделениями, одно из которых — департамент С, осуществляющий расследование всех серьезных преступлений Кипра. Департамент состоит из регистратуры; оперативного отдела; базы данных по преступлениям; базы данных по оружию; подразделений по борьбе с экономическими преступлениями и по взрывчатым веществам; отделов — культурного наследия, уголовной разведки, по борьбе с торговлей людьми, по борьбе с преступлениями на почве региональной, расовой, религиозной ненависти или вражды, по сбору информации о хулиганстве, по предупреждению и борьбе с семейным насилием и жестоким обращением с детьми, по борьбе с преступлениями, посягающими на интеллектуальную собственность и незаконным игорным бизнесом и некоторых других. Еще два подразделения находятся в подчинении Кироса — Криминалистическая служба (лаборатории и секции) и Служба по контролю за оборотом наркотиков (тесно взаимодействующая с Интерполом, Европолом, ООН и так далее). Вообще, его должность сопоставима с третьим лицом в МВД РФ…

Кирос сидел на капоте своей новенькой серебристой «мазды», крутил солнцезащитные очки за дужку и задумчиво смотрел на сухое пыльное русло реки. Оно почти никогда за последние годы не увлажнялось, даже в дождливые месяцы, хотя вдоль русла живенько росла зелень. Наконец Кирос увидел машину Руденко и взмахнул рукой.

— Может, поедем куда-нибудь? Поедим? — спросил он, подойдя к машине и пригнув голову к опустившему стекло на дверце Алексею. Киприоты любили решать все вопросы за обильной трапезой.

Через пятнадцать минут они сидели в ближайшей таверне и сосредоточенно пили холодный апельсиновый сок.

— Ты помнишь историю с гибелью нашего торгпреда?

— Ну, допустим, — наморщил высокий лоб Кирос. Он с завистью посмотрел на довольно длинные волосы Руденко. — Вот всегда хотел иметь волосы до плеч. У меня ведь они красивые и вьются. — Полицейский провел рукой по коротко стриженной голове. — Сначала отец не разрешал, теперь по службе не положено. У нас только тем, кто под прикрытием работает, разрешают иметь любую прическу и бороду.

— Отращивай усы, — с усмешкой посоветовал Алексей. Он знал, что по уставу полиции усы носить разрешается.

— Да ну тебя! Так что с вашим торгпредом? Он ведь разбился на машине, насколько я помню. Тебя не было на Кипре. Приезжал тот ваш человек Лепш… Лапш…

— Неважно, — отмахнулся Руденко. — Мне нужно бы получить документы по тому делу. Вы ведь все равно проводили какое-то расследование?

— Но ваш посол не разрешил вскрытия и проведения анализов, — почти искренне возразил Кирос.

— Зная твой характер, не поверю, что ты не полюбопытствовал. А где машина торгпреда?

— Тиос[11] Алексис, ты переоцениваешь меня, — лукаво белозубо улыбнулся Кирос. Он достал сигареты и испуганно, по-мальчишески взглянул на Руденко: — Отцу не говори, что я курю. Он сам дымит, а мне не разрешает.

— Ты же взрослый мальчик, — улыбнулся Алексей. — И не называй меня дядей! Это смешно. Мы почти ровесники.

— Ничего смешного, — обиделся парень. — Это, во-первых, из уважения, а во-вторых, отец велел. Кстати, насчет «взрослого мальчика». Все правильно, конечно. Только ты же видел, как он ко мне относится. — Кирос потер шею смущенно. — Для него я всегда мальчишка. У нас, у греков, да и у киприотов, — это традиционно, попробуй старшему что-нибудь поперек сказать…

— И это правильно, — вздохнув, согласился Руденко, вспомнив своего Мишку, который то и дело огрызается и тут же прячется под стальное крылышко матери от гнева отца. — Так что с машиной?

Обычно машины дипломатов, попавших в ДТП, ставили во дворе посольства. Но по приезде из отпуска, Алексей не увидел разбитой машины торгпреда.

— Ваш посол сначала велел машину пригнать к вам. Но когда увидел то, что от нее осталось, разрешил забрать на свалку. Вначале ее, правда, тщательно осмотрел твой коллега. Я даже опасался, что он застрянет там где-нибудь в исковерканном железе, так он усердствовал.

— Где машина? — упрямствовал Алексей.

— На одной нашей полицейской стоянке. Я прибрал ее, не разрешил пускать под пресс. Так и чувствовал, приедет тиос Алексис и строго спросит: «Где машина?», а если я ничего вразумительного не отвечу, за меня возьмется отец. А я еще молодой, неженатый, мне пожить охота… Что ты смеешься? Это правда жизни.

— Что у тебя еще по этому делу? Ты ведь не только из-за страха перед отцом так прозорливо машину не утилизовал.

— Ну, есть кое-что. Но так, навскидку я не помню. Надо подъехать в офис, поглядеть бумажки.

— Сейчас поедешь, поглядишь и привезешь их мне, можно копии.

— А обед?

— А я посторожу. — Лицо Алексея оставалось невозмутимым. Он закинул маслину в рот и, склонив голову к плечу, поглядел вопросительно на Кироса.

— Уже иду, — пробурчал тот, схватив со стола хлеб, политый маслом с травами. — Я быстро, — предупредил он.

Действительно, обернулся он быстро и накинулся на жирную жареную камбалу, которую, как распорядился Алексей, подали как раз к его появлению. Кирос занялся рыбой, а Руденко — документами.

* * *

В одной из комнат для допросов «Матросской тишины» было накурено и душно. Топили уже по-зимнему. За оконцем, расположенным высоко под потолком и забранным решеткой, брызгал дождик, будто старый желчный старик плевался. Снаружи поздняя осень и пронзительно свежий воздух, и промозглая сырость с налипшими на мокрый асфальт опавшими листьями.

Духота и запах казенного, пыльного помещения со старой обшарпанной мебелью и окрашенными в тошнотворный оттенок стенами нагоняли на полковника Ермилова привычную тоску и сонливость. Да еще погода пасмурная…

Юрий Леонидович Дедов, сидящий напротив Ермилова, сутулился и выглядел сегодня подавленным. Он уже успел пожить в камере, пропитаться тюремным духом и осознать, что арест — это не случайность, помощь ниоткуда не придет, а влиятельные люди, считавшиеся еще несколько дней назад друзьями, вычеркнули его из своей жизни.

— Дедов, вы один из управляющих акционеров Банка Кипра, — огорошил его Ермилов, показывая копии документов. — Я уже послал официальный запрос на Кипр, и, полагаю, мы получим ответ в ближайшее время. Здесь также копии квитанций на ваши расходы по приему важных гостей на ваших виллах на Кипре. Или вы все же признаете, что купили эти виллы ваши гости, а на вас лишь зарегистрировали недвижимость?

Юрий молчал, опустив голову, он и смотреть не стал на копии документов, догадываясь, что это те самые бумажки, которые ему надо было сразу же уничтожить, а не хранить в компьютере посольства. Дедов полагал, что там самое безопасное место…

— Вы человек педантичный, даже незначительные расходы фиксировали. Возникает справедливый вопрос: за чей счет банкет? Госсредства, как мы убедились, вы не растрачивали. Это, наверное, те деньги, что вы под чутким руководством тогдашнего чиновника Внешторга выводили вместе в оффшоры. Где наличкой, где созданием фирм-однодневок и так далее. Кстати, среди найденных квитанций есть платежки и кое-какая документация по «Поларису», о котором мы с вами уже беседовали. С помощью этих копий, мы получим подлинники большинства документов, так сказать, зная, где их теперь искать. Не сомневайтесь. Из этого же источника поступила информация о том, что вы торговали вином, поставляя его в Россию. Суммы, указанные в документах, говорят о том, что вино было, по-видимому, золотое. Уж очень дорого. Что же вы молчите?

— Что вы хотите услышать?

— Правду.

— Мне надо подумать. Отправьте меня в камеру. — Довольно острый нос Дедова заострился еще больше. Юрий заметно осунулся, набрякли мешки под глазами. Выглядел он нездоровым.

Олег позвал конвой, понимая, что бастионы защиты Дедова вот-вот рухнут, и не стоит сейчас излишне давить.

В камере ситуация изменилась к худшему. Вдобавок к первому уголовнику появился второй. Они подошли уже вдвоем. Второй — в грязной синей майке, поигрывая мышцами, стоял за спиной первого, который уже почти привычно уведомил Юрия, что осталось ему недолго. Как только выдастся удобный момент, его порешат, утопят в унитазе, придушат подушкой. В общем, вариантов много, и шансов выжить у Дедова — нет.

Юрий знал один-единственный выход из этой ситуации, который ему категорически не нравился… Дедов должен был признаться в том, сокровенном, что он оставлял для себя на черный день, на что возлагал огромные надежды. Но теперь все яснее понимал, если сейчас не совершит это признание, то черный день наступит в ближайшее время и помощь уже просто не понадобится.

Дедов все еще барахтался в своем депрессивном состоянии. Он всю сознательную жизнь пытался отстаивать свое — должность, деньги, жену, которую безумно ревновал. Теперь и саму жизнь, хотя боролся за нее инстинктивно, только потому, что ее пытались отобрать силой. Если бы этого не происходило извне, он бы уже сдался, ведь разрушение его психики началось изнутри и задолго до ареста.

Единственное успокоение, хоть и кратковременное, наступало, когда он предавался воспоминаниям. Юрию казалось, что самые счастливые годы пришлись на его бытность в Португалии. Он тогда словно заново родился — другая жизнь вокруг и перспективы, которые витали в воздухе, только успевай хватать.

Вернувшись из командировки в Москву, столкнувшись с подзабытой действительностью, Дедов было приуныл. Но через полгода Граевский, крайне заинтересованный в этом, отправил его снова в Португалию, уже на должность эксперта в торгпредство. И снова были встречи с разными людьми, которым он передавал запечатанные пакеты. В этот раз Юрий отработал всего год в Лиссабоне и был отозван.

Он не сразу понял, что готовится его главный торжественный выход, уже в роли заместителя торгпреда. В 1991 году, когда СССР рушился, Дедов отряхивал прах со своих ног, отправляясь на Кипр с семьей. Поскольку в Никосии есть российская школа при посольстве, то он мог ехать туда с детьми.

Когда стало ясно, что Советский Союз приказал долго жить, Дедов подсуетился и перевел сына в американскую школу в Никосии (American international school in Cyprus), где обучались дети посольских работников разных стран, с целью не только в совершенстве владеть английским и французским. Там велись активные занятия спортом — большим теннисом, футболом, регби и верховой ездой. Правда, перевод сына в такую школу был связан и с другими обстоятельствами, в корне изменившими жизнь Юрия Леонидовича…

На Кипре Дедов сначала подрастерялся. В должности заместителя торгпреда он преисполнился важности и опасался лишних телодвижений. Ему показалось, что он может сделать и делает уже карьеру без темных делишек с подачи Граевского. Тем более что торгпред Перов, уже уволенный с работы во Внешторге, не давил на Юрия, и какое-то время он испытывал чувство, похожее на эйфорию. Но недолго.

Граевский потребовал сначала организовать злополучный «Поларис» (Дедов оформлял документы, когда приехал в небольшой отпуск в Москву). Связавшись на Кипре снова с Лукой, Дедов с его помощью нашел там людей, охотно организовавших фиктивные фирмы, помогавших в их общем «бизнесе» по продаже печенья. Некоторые схемы позволяли переводить из России по-настоящему большие суммы якобы на покупку фирм, якобы имеющих солидные активы. Активов эти фирмы не имели, а деньги благополучно оседали на реальных счетах. Фирма на Кипре исчезала так же, как и те фирмы, которые перечисляли деньги из России.

Лука получал процент и его сотоварищи тоже. И Дедову перепадали некоторые суммы. Но они совершенно не удовлетворяли его растущие запросы.

1996 год

В один из выходных дней, когда Юрий встречался с Лукой, они вышли в море на яхте, принадлежащей Граевскому, но купленной тоже на имя Дедова…

Поскольку сам Лукич приезжал не так часто, а яхта простаивала у пирса, то Юрий пользовался ею без зазрения совести. В конце концов, он рисковал, приобретая ее… Однако каждый раз Дедов испытывал дискомфорт, находясь на яхте. Он страстно хотел обладать этой белоснежной игрушкой с янтарными палубами, с блестящими на солнце поручнями, с двумя каютами, отделанными ценными породами дерева. Дедов приглашал покататься друзей из местных. Или дипломатов своего посольства, или из других посольств, с кем хотел подружиться. Но в этом случае он утверждал, что яхту ему одолжил приятель. Отдыхал на яхте и с семьей. Тамаре тоже не говорил, чья яхта.

Лука сидел на открытой корме, на белом кожаном диванчике. Оранжевый тент, натянутый над кормой, похлопывал на ветру и, подсвеченный солнцем, давал отсвет на палубу и диванчики, расположенные буквой «П».

Команду яхты — капитана и двух матросов-киприотов, ни слова не понимавших по-русски, оплачивал также Граевский через Дедова. Вышколенные, киприоты не лезли к пассажирам, старались быть незаметными. При них Лука и Дедов в основном говорили по-русски.

— Вот видишь, ты на Кипре, — Лука обвел рукой морские просторы так, словно они принадлежали ему, поправил очки на переносице. — А ты переживал, что уже никуда не поедешь. Три года здесь, уезжал только на полгода в Москву. И еще полтора года перерыва пролетели незаметно. И снова вернулся. Никогда не стоит отчаиваться.

— Лука, у меня к тебе серьезный разговор, — Дедов встал перед киприотом, пошатываясь от качки. Ветер растрепал его волосы, взлохматив обычно очень аккуратно уложенную набок челку. — Я догадываюсь, что у тебя есть знакомые среди англичан. Ты ведь понимаешь, о каких англичанах я говорю? Я знаю, что не продвинусь по карьере дальше нынешней своей должности. Ну, максимум — торгпред. При самом удачном раскладе. Но денег больших не заработаю. Судя по всему, я обречен считать чужие деньги, сохранять и приумножать их. Я банальный держатель общака, как это принято называть в уголовном мире. А мне хотелось выйти на оперативный простор, как бы подняться над схваткой. Надоело быть зависимым. Хочется, чтобы мной интересовались, чтобы платили за мои умения и знания. И ведь я многое могу!

Дедов, наверное, впервые говорил о сокровенном с кем-то кроме себя самого. Но эти внутренние монологи съедали и мозг, и нервы. Юрий испытал облегчение, рассказав о своих наполеоновских амбициях Луке. К киприоту он привязался и считал его единственным другом. Дедов был уверен, что именно с подачи Луки, общающегося с Граевским, он попал в командировку на Кипр. Именно в эти годы, когда в России разруха, а зарплата в валюте — это единственная возможность жить более-менее хорошо.

— Если ты так хочешь, — замялся Лука, — я могу тебя свести с одним человеком. Но ты уверен, что тебе это надо? Лично я с ними не связываюсь. Так, иногда, кое-какие просьбы с их стороны, которые потом оборачиваются для меня дивидендами, не только финансовыми, но и профессиональными, по сути, они держат под контролем большинство организаций на Кипре.

— Даже так?

Лука кивнул и отпил вина из бокала, который держал в руке.

— Единственный плюс в твоем предложении — это то, что ты сможешь или организовать здесь свой банк, или стать одним из управляющих акционеров. Они помогут. Сделают так, что в твоем посольстве об этом не прочухают.

— А все остальное — минусы? — заискивающе улыбнулся Дедов.

— А все остальное, — повторил Лука, — степень твоей готовности сдавать своих. Они потребуют многое за каждый фунт…

— «Своих»? — насмешливо переспросил Юрий, презрительно скривив губы. — Нет у меня своих, кроме семьи. А там, — он махнул в сторону горизонта: — нищета, унижение, убогость, которая скрипит на зубах, как песок. Нет там для меня своих! Да и вот еще что для меня «свои», — он засмеялся, снижая градус патетики, в которую ударился. Достал из кармана шорт ворох купюр, тех самых фунтов, упомянутых Лукой. — Вот это «свои»!

— Ну, это интернациональные «свои», — засмеялся и Лука. — Они для всех — как кровные родственники. Правда, в отличие от родственников, их чем больше, тем лучше…

Через день Лука позвонил Дедову и предложил приехать в небольшой ресторанчик на набережной в Пафосе.

С тех пор Юрий Леонидович там бывал частенько. Каждую неделю…

Первая встреча ему запомнилась особо. Он зашел в ресторан, и официант, замотанный, как в кокон, в красный фирменный фартук до пят, полноватый киприот, без лишних слов провел Дедова сразу на второй этаж, где тоже располагалось несколько столиков, но не было посетителей. Официант будто бы знал Юрия в лицо или получил его точное описание.

Только один человек сидел в дальнем от окна уголке, к тому же отгороженном бамбуковой ширмой. Свет через ширму проходил, но раскрасил лицо мужчины мелкой клеткой светотени. Высокий, даже когда он сидел, его рост был заметен, аристократически, по-английски, худощавый, с ясным взглядом светлых, скорее, серых, чем синих, глаз, со странным перстнем с белым, довольно крупным камнем. По форме и цвету камень напоминал белок глаза без зрачка и роговицы. Перстень вызывал какие-то тошнотные позывы. Дедов списал свои ощущения на волнение от предстоящего разговора.

— Присаживайтесь, рад вас видеть, — вежливо, на прекрасном английском, как диктор ВВС, сказал мужчина. — Что будете пить?

— Воды, и похолоднее, — облизнул пересохшие губы Дедов.

— Может, вина? — улыбнулся мужчина.

Юрию показалось, что он слишком молодой, этот разведчик SIS. Лука предупредил, что на встречу придет кто-нибудь из их ведомства.

«Прислали какого-то юнца, — подумал Юрий, отирая аккуратно выглаженным носовым платком лоб. — Не слишком заинтересовались моим предложением?» — для него это была бьющая по самолюбию оплеуха.

— Нет, спасибо. Слишком жарко сегодня. Как я могу вас называть?

— Джек. — Он сказал это так снисходительно, что стало очевидно: его зовут как угодно, но не Джек. — А вы — Юрий?

— Раз вы Джек, то я Джордж, — не удержался Дедов. Разочарования от незнакомца он не мог скрыть. Но другого случая могло и не представиться, надо было действовать с тем, кто вышел на связь. — Я могу быть с вами откровенным?

— Да. Ведь только в этом случае разговор состоится, — Джек посмотрел так пристально, словно сейчас мог видеть все внутренности новоявленного Джорджа. У Дедова даже заныло в печени от такого взгляда, и впервые мелькнула мысль, что перед ним опытный человек и шутить с ним не стоит.

— Я работаю в торгпредстве. — Юрий Леонидович выпил воды, принесенной официантом, и оглянулся, провожая его взглядом…

— Не стоит волноваться. Этот парень глухой. Он только по губам читает. Продолжайте.

— Я занимаю довольно высокий пост в торговом представительстве. Через меня проходит большинство документов по сделкам. Финансовая отчетность. Более того, я знаю очень многих влиятельных людей в новой России, которые занимают высокие посты, в том числе и в министерстве финансов и в других ведомствах. Я обладаю дипломатической неприкосновенностью, а стало быть, могу перевозить разные ценные вещи через границу. Вы понимаете?.. — Заметив одобрительный кивок, Дедов продолжил, пытаясь говорить медленно, не суетиться: — Кроме того, я знаю практически все о работниках посольства, где, кто, на каких должностях, а также могу давать информацию о сотрудниках министерства внешней торговли.

Джек молчал несколько минут. Он не смотрел на Юрия. И выглядело это так, словно он глубоко задумался. Дедов потел и в какой-то момент от страха даже решил, что сейчас выскочит из-под стола офицер службы безопасности посольства с наручниками в руках.

Но ничего не происходило, из открытого окна тянуло ветерком с моря, пахло жареной рыбой и чесноком, с улицы доносились голоса туристов, прогуливающихся по набережной. В окно виднелась верхушка одной из пальм, растущих вдоль береговой линии. А в комнате на втором этаже сидели друг напротив друга двое мужчин — один помоложе, кадровый разведчик SIS Ричард Линли, а другой, постарше — предатель Юрий Леонидович Дедов…

По просьбе Джека заместителю торгпреда пришлось написать свою подробную автобиографию, что он и сделал тут же, на краешке стола. «У них тоже небось кадровый отдел имеется», — мысленно усмехнулся Дедов. Его слегка отпустило, он понял, что им по-настоящему заинтересовались.

* * *

Руденко прочитал документы, из которых следовало, что в крови торгпреда Малышева алкоголя не было. Кирос успел до приезда представителей российского посольства взять анализ. Вернее, взял его судмедэксперт Софоклис Софокпеус.

Далее следовало описание места происшествия. Довольно грамотное. Руденко примерно представлял себе это место в горах. Не более опасный участок дороги, чем любой другой. Дождя не было в этот день. Сухая дорога. Никаких достоверных свидетельств того, что навстречу ехала машина. А она могла заставить Малышева вильнуть от неожиданности и уехать в бездну со скалы. Хотя такое объяснение и стало бы ответом на вопрос, почему произошла катастрофа, однако Малышев жил на Кипре давно, ездил много, правила передвижения в горах знал и не испугался бы выскочившего навстречу автомобиля. Следов столкновения с препятствием, будь то другой автомобиль, на дороге криминалисты не обнаружили. Если только ему навстречу нарочно выскочили на большой скорости, чтобы напугать, но тогда шанс выжить был, лишь оставаясь на дороге и повернув руль в другую сторону.

«Уснул?» — Руденко рассматривал фотографии с места аварии. Саму машину фотографировали сверху, со скалы. Потом вниз спускались на тросах за трупом. А машину вытаскивали специально подогнанным краном. — «Вряд ли. Был выходной день. Середина дня. Стало плохо? Но тут подтверждение может дать только вскрытие. А надо сперва отвергнуть все остальные предположения. Алкоголь, с помощью Кироса, исключили, — Руденко с благодарностью взглянул на полицейского, уплетающего салат. — Неисправность в самой машине? Ага, вот и заключение криминалиста».

На осмотр машины разрешения тоже никто не давал. Предполагалось в такой ситуации, что из России приедут следователь и специалисты и будут проводить расследование. Но этого не произошло. Решили, что несчастный случай, и баста.

Руденко прочитал заключение. Учитывая, насколько машина была сплющена, криминалист сотворил чудо, разобравшись в хитросплетениях разбитого автомобиля и в том, что было повреждено до аварии, и в том, что после.

Тормозная система цела, машина не сталкивалась с другой машиной — так как нет следов краски кузова другой машины. «В том случае, если машина не была такого же цвета, как „хонда“ Малышева, — подумал Руденко. — Если авария не случайность, цвет машины могли предусмотреть. Но это большой риск. Остались бы свидетели, ехавшие следом. Впрочем, если действовали „сисовцы“, работая в тандеме с киприотами, могли перекрыть движение ненадолго, запустив на этот отрезок дороги только машину Малышева и машину убийцы. Да там и так редко машины ездят, не слишком бойкая, практически проселочная дорога».

— Откуда он ехал, вы выяснили? Не комбинируй, говори как есть.

— Ну, как тебе сказать, тиос Алексис, если тебя интересует мое мнение, то странное происшествие. Там при всем желании сложно вылететь с дороги. Поворот не крутой, более того, там же смотровая площадка, где можно с легкостью разъехаться даже трем машинам. Подумал — пьяный. Даже рискнул проверить. Честно говоря, решил подстраховаться. Вот начнут русские расследование, — он посмотрел на Руденко виновато, но продолжил: — начнут нас в чем-нибудь обвинять, а я им — раз! — он хлопнул ладонью по столу, — факты. Дескать, напился ваш сотрудник, к нам какие претензии?

— Понятно, понятно. Дальше-то что?

— Все-таки я полицейский, а мужика вашего замочили, — перестал ходить вокруг да около Кирос. — Проехал я по его маршруту в обратном направлении. Поспрашивал в домах, тавернах. Выяснил, что обедал он в Омодосе, в «Макринари».

— Выходит, он недалеко от таверны уехал? — задумчиво проговорил Руденко, рассматривая фотографии места происшествия. — И что они тебе там сказали?

— Поел и уехал. — Кирос подозвал официантку: — Дорогая, не принесешь мне еще рыбки?

— Хватит ему! — со смехом урезонил Кироса Алексей и крикнул девушке вдогонку: — И мне тоже!..

…Навес из живого винограда, гроздья свисают над столиками. Столики — на улице и внутри, покрыты клетчатыми белоголубыми скатертями, внутри деревянные потолки темного дерева. Это уже таверна «Макринари» в Омодосе, куда поехали после обеда Кирос и Алексей.

Руденко оставил свою машину в Като Дефтере. И уговорил Сотириадиса ехать вместе. «Спрашивать будешь ты», — распорядился он. Кирос только покорно вздохнул.

Их усадили, согласно правилам кипрского гостеприимства, налили лимонаду.

Кирос по дурацкой привычке стал покачиваться на задних ножках стула.

— Расшибешь себе когда-нибудь задницу, — заметил негромко Алексей. Они ждали хозяина, за которым пошла официантка.

— Ты со мной как с мальчишкой, — обиделся грек. — А я, между прочим, офицер полиции.

— Вот именно, «между прочим». Да не дуйся ты! — Он хлопнул Кироса по плечу: — Гляди, хозяин идет.

Полный, почти круглый хозяин в клетчатой рубашке и в жилетке, лохматый, как леший, со щетиной, с которой он уже, по-видимому, проиграл неравный бой.

Кирос, как из пулемета, затараторил с хозяином таверны по-гречески. Руденко даже не все понял.

— Разве я могу вспомнить такие подробности? — Толстый киприот потер щетину с шуршанием. — Ну, да, я почему его помню, вы же тогда приезжали, господин полицейский, расспрашивали. Этот несчастный разбился на машине. С кем он был? Вроде не один. Зеоклеия! — заорал он вдруг зычно. И тут же пояснил: — У женщин память хорошая, особенно на мужчин. — Он улыбнулся, продемонстрировав желтые прокуренные зубы.

Его дочь зыркнула на Кироса заинтересованно. «Но и этот павиан вдохновился, — с удивлением обнаружил Руденко. — Грудь колесом, ноздри раздувает, глазки блестят. Да он — ходок!»

— С кем он был, ну тот, русский, что разбился? — спросил хозяин таверны.

— Вроде не один. — Девушка задумалась, не переставая стрелять глазками на Кироса.

А тот молчал, очарованный красоткой, и совсем забыл задавать вопросы. Стоял и улыбался глуповато.

«Жениться ему надо», — подумал Руденко и сам начал спрашивать.

С трудом, но девушка все же припомнила, что тот мужчина был с приятелем. Разговаривали они по-русски.

— А что они ели?

Зеоклеия захихикала:

— Как это можно помнить? Когда это было?! Да и посетителей у нас каждый день ого сколько.

— Тогда ведь, кажется, был не сезон…

— Все равно. У нас бойкое место.

— У вас кошки? — вдруг спросил Алексей. Хотя он и так знал, что на Кипре у каждого отеля и особенно ресторана жила группа диких кошек, подъедающихся за счет сердобольных туристов. — А куда вы объедки деваете? Кошкам?

— Ну не сами же едим! — Девушка расстегнула верхнюю пуговицу на блузке, за что тут же удостоилась сразу двух взглядов — рассерженного — от отца и восторженного — от Кироса.

— А в то время у вас кошки не дохли? В тот день, когда погиб русский?

Теперь все трое уставились на Руденко.

— Откуда вы знаете? Действительно, серая подохла. Мы нашли ее за домом. Ее рвало там перед смертью, пришлось двор с мылом мыть, — морщась, припомнил киприот.

— Вы ее выбросили?

— Я хотел, а дочка уговорила похоронить. Там, в садике, и закопали.

Теперь Кирос уже не стрелял глазками на девчонку, а уставился в затылок тиоса Алексиса весьма гневно. Он догадывался, к чему клонит этот упертый русский, и Сотириадис не ошибся. Невольно Кирос подумал, что хоть он и называет про себя Руденко «русским», Алексис все же вылитый киприот. И разговаривает, и жестикулирует, и даже одевается как-то очень правильно. Наверное, потому, что живет здесь так долго…

— А лопатки у вас нет? — с улыбкой спросил Алексей.

И конечно, Руденко вручил лопату Киросу и заставил выкапывать эту падаль.

— Ты молодой, ты прохлопал ушами это совпадение, — поучал полковник, усевшись в тени винограда на принесенный Зеоклеией стульчик. — Копай, копай, не отмахивайся, только руками труп не трогай.

— Еще чего! Во что его? Он, похоже, мумифицировался. Фу, ну и гадость. И главное, после обеда.

Зеоклеия принесла большой пакет и резиновые перчатки, и, утративший свой лоск потенциального кавалера, Кирос изъял тушку кошки из ямы.

— Куда теперь? — морщась, спросил грек, не догадываясь, какую свинью еще подложит ему Руденко.

— Как куда? В багажник и своему эксперту. Только предупреди, чтобы поаккуратнее. Возможно, это был палитоксин. Не знаю всех его свойств, но вдруг он все еще опасен.

— Ты хочешь сказать, что его отравили, я имею в виду торгпреда?

— Я скажу, когда будет готова экспертиза. Зеоклеия, расскажи-ка про второго мужчину. Они ссорились?

Девушка задумалась, припоминая:

— Да нет, скандала не было. Я бы запомнила. Они, может, немного нервно разговаривали. Но ничего особенного.

— А как второй выглядел?

— Высокий, спортивный, востроносенький такой. Черноволосый. Аккуратно причесанный, — она критически посмотрела на довольно длинные волосы Руденко.

— А если фото покажу, узнаете? — Алексей уже достал из кармана бумажник, а из него фото Дедова, которое предусмотрительно захватил.

— Это он, — кивнула девушка.

— Кто расплачивался?

— Ну зачем тебе это? — простонал Кирос, он как раз нес мимо пакет с котом к машине. — Поехали уже, он мне всю машину провоняет.

— Платил вот этот, с фотографии, — вспомнила Зеоклеия. — Но они долго не сидели. Быстро поели и уехали.

— На разных машинах?

— Кажется, да, но я не следила. Тот, который разбился, все бегал в туалет. Это помню.

Усевшись в машину Кироса, Алексей тут же опустил стекло рядом с собой. Кошка пованивала… Поймал осуждающий и страдающий взгляд грека и велел:

— Поехали быстрее!.. Знаешь, почему важно, кто расплачивался? — Руденко выдержал паузу. — Кто платит, тот и приглашал.

— Ну это тебе важно. А мне важно быстрее довезти эту падаль. Бог мой, как же она воняет!

* * *

Звонок застал Ермилова врасплох. Ранним утром дежурный из прокуратуры разыскал его и сообщил, что подследственный Дедов требует срочной встречи.

— Сейчас приеду, — буркнул сонный Олег.

Он только еще собирался на работу. Брился, отпихивая босой ногой Мартина, который облизывал ему пятку, щекотал неимоверно и требовал выгула. По коридору, мимо ванны, пытался прокрасться на кухню Петька, но Олег поймал его за локоть.

— Ну-ка, бери собаку и веди гулять. А то я сегодня же вечером отвезу его обратно в отряд. Меня срочно на работу вызвали. Слышишь?

— Почему я, а не Васька?

— Отставить препирательства! — рявкнул Ермилов. — Распустились, неслухи!

Олег невольно начал нервничать. «Неспроста все это. Что же Дедов так заторопился? Не стал дожидаться следующего допроса. Уголовнички в камере, похоже, достали. Еще чего доброго прикончат его. Надо похлопотать о том, чтобы его перевели к более спокойной публике. Пусть хоть в лазарет, что ли. А уж если начнет „колоться“, то подсуечусь».

Но он вряд ли мог догадаться о том, какой сюрприз подготовил для него Юрий Леонидович.

Им дали ту же комнату для допросов, что и вчера.

Чтобы не погасить порыв Дедова пооткровенничать, Ермилов вел себя доброжелательно. Он всегда в таких случаях с благодарностью вспоминал своих учителей, у которых проходил практику в Главном следственном управлении Москвы.

Олег еще застал ветеранов, которые раскручивали самые громкие дела советского времени. Они всегда говорили, что к подследственному необходимо относиться с пониманием, искать подходы и стараться делать это искренне. Ермилов не мог понять такой лояльности поначалу. Не принимал ее.

Но когда стал общаться с первым подследственным, готовясь ненавидеть преступника всем своим пылким юношеским сердцем, — тот оказался милейшим человеком, фанатичным филателистом, нумизматом и веселым мошенником, до конца не осознававшим, что же он натворил нехорошего, когда разбавлял бензин на бензоколонке, где работал директором. Действовал он в группе, была целая сеть таких бензоколонок по Москве, однако этот коллекционер совершенно искренне возмущался: «Но машины ведь ездили!»

Он не вызывал у молодого следователя благородного гнева — человек как человек, только мошенник, за что и сел в тюрьму. Ермилов долго не мог смириться с таким парадоксом. И не знал, как себя вести с подследственными, но потом у него выработалась ровная, спокойная манера общения, слегка отрешенная, вежливая, когда он проявлял заинтересованность в меру, без нервов.

В этот раз он вел себя так же. Присел за стол напротив Дедова, улыбнулся так, что появилась ямочка на щеке, и спросил:

— Юрий Леонидович, вы сегодня не просите адвоката? — улыбка сползла с губ Олега Константиновича, когда он вгляделся в лицо Дедова. — Как вы себя чувствуете? Что-то неважно выглядите.

— Ничего, более-менее, — черты лица у подследственного заострились еще больше, подбородок как-то особенно уныло выдавался вперед.

— Может, врача? — Олег встал, намереваясь вызвать конвой. Ему показалось, что Дедов сейчас упадет в обморок.

— Нет-нет. Я бы хотел сделать заявление. И это в корне изменит наше дальнейшее общение.

Ермилов сел обратно за стол.

— Я вас внимательно слушаю, Юрий Леонидович.

— Дело в том, что я — агент британской разведки.

Следователь помимо желания расплылся в улыбке, но это была нервная реакция. Он тут же помрачнел и посмотрел прямо в карие глаза Дедова. Тот не выглядел ни сумасшедшим, ни шутником. Производил впечатление только очень усталого человека.

— Не понял?.. — переспросил Олег. — Как вы сказали?

— Я не шучу. С 1996 года я работаю на SIS — разведку Великобритании. Я использовал служебное положение и весь объем информации, которой обладал, передавал англичанам. Я прошу вас срочно передать мое сообщение в ФСБ. И одно из условий моих дальнейших откровений — мой перевод в СИЗО «Лефортово».

Олег Константинович не мог собраться с мыслями и молчал. Если бы Дедов сообщил, что он маньяк, который прикончил двадцать несчастных женщин, Ермилов удивился бы гораздо меньше.

И, главное, не какой попало разведки, а Великобритании… Следователь понятия не имел, как надо действовать в такой ситуации. В голову полезли сюжеты шпионских фильмов советского времени. И что-то вроде: «Вы рискуете, Штюбинг!»

Успокаивало то, что Дедов, в любом случае, уже за решеткой и от правосудия не уйдет.

Ермилов решил прервать допрос, да, собственно, и Дедов не планировал продолжать, до тех пор пока его требования насчет перевода в «Лефортово» не станут явью. Дедов очень боялся, что ретивый следователь, вне зависимости от его, Юрия, показаний, снова сунется к Граевскому, или, не дай бог, к Воробьеву, и тогда уголовники в камере придушат его ночью. Когда уголовник был только один, Юрий, человек спортивный, крепкий, рассчитывал с ним справиться, но двое… Да еще к тому же второй, с вытатуированной справа на груди головой быка, выглядел очень тренированным.

Теперь в любом случае Юрий обеспечил себе что-то вроде отсрочки. Занятый новой шокирующей информацией, следователь на время оставит расследование экономической линии, по которой он Дедова и арестовал.

— Николай, здравствуй! Надо бы встретиться, — Ермилов позвонил Чигракову.

— Слушай, Константиныч, если ты насчет перевода, то нет штатных единиц. Только без обид… Если бы от меня зависело… Я ведь говорил, подавай документы. А ты затянул. Как только подвижки будут, так я свистну сразу.

— Я совсем по другому поводу. Но это лучше при личной встрече, — Ермилов с трудом сдержал досаду в голосе. Он и сам не ожидал, что его так расстроит сказанное Чиграковым. — Давай на обычном месте. Когда сможешь?

— Через час.

Ермилов стоял в «Детском мире» на том же месте, рядом с отделом моделирования, расстегнув куртку. То, что перевод в ФСБ сорвался и, вероятно, вовсе не состоится, выбило Олега из равновесия. Его редко что так расстраивало — ни семейные ссоры, ни нагоняй руководства, ни разваленные, не доведенные до суда дела. Он понял, что рвался на службу в ФСБ по каким-то более глубоким мотивам, которые сам от себя таил.

Знал, что, по сути, работа там будет мало чем отличаться от нынешней, но его тянуло туда как магнитом.

— Здорово!

Чиграков нес свою куртку, перекинув ее через локоть, и смущенно улыбался навстречу Ермилову.

— Привет! — Олег бодрился, не показывая виду, как расстроен, но Николай все же заметил.

— Ну вот, испортил тебе настроение. Но ты же понимаешь, что я ни при чем…

— У меня подследственный — шпион, — выпалил Ермилов, чтобы закрыть скользкую тему. — Что ты смеешься?

— Шпиономания?

— А что ты хочешь, когда подследственный огорошивает таким? Я, говорит, агент британской разведки. Как тебе такой расклад? И куда с этим бежать?

— Если бы это было действительно так, то бежать должен начальник английского отдела, да так, чтобы пыль из-под копыт. Но фиг ты английского шпиона поймал! — Николай засмеялся снова и зашелся кашлем заядлого курильщика. Успокоившись и утерев выступившие слезы, он продолжил насмешливо: — Не будь ребенком! Ты ведь давно на следствии.

— Но в шпионаже мои подследственные не признавались.

— А бывало такое, что кучу эпизодов на себя навешивали, чтобы ты возился, нарушал сроки, продлевал их, носился как угорелый, перепроверял, пытался найти подтверждение их болтовне для суда? По глазам вижу, что бывало. А зачем, спрашивается, они это делали? Они сидят, а срок идет. То, что уже отсидели до суда, все в общую копилку идет. Но кукуют не на зоне, где свои уголовные законы, там жизнь не сахар, а в более-менее сносных условиях в СИЗО. Особенно, если в камере расхитители, аварийщики и тому подобные, нет «прописок» и домогательств. Да ты же помнить должен, в восьмидесятых годах группа под видом ментов обыскивала зажиточных людей, состригала излишки. А те и не заявляли, потому что видели удостоверения, санкции на обыск, да и даже если закрадывались сомнения, молчали, так как сами нажили деньги нечестным путем. Так вот, они при аресте заявили об измене Родине, чтобы сидеть в тюрьме КГБ. И сидели, а в итоге обвинения по статьям 275 и 276, разумеется, им так и не выдвинули. Что молчишь?

Ермилов молчал, потому что боялся выругаться. Если бы он находился сейчас в одиночестве, то от души настучал бы себе по затылку за поспешность и за то, что обратился к Николаю. Тот его, как кутенка, потыкал в очевидные вещи, известные даже самому зеленому следователю.

Олег сейчас был не в состоянии рассуждать спокойно. Он чувствовал на себе взгляд Чигракова, в котором читалось: «А еще в ФСБ собрался. Нос не дорос».

— А если все-таки правда? — выдавил Олег, уже сам не веря в признание Дедова.

— Да говорю же тебе, чепуха! Ну, если тебе нужны проблемы… Допроси его как следует. Выясни подробности, как его завербовали, где, кто? Нужны детали. Но даже если он тебе расскажет, какого цвета в тот день на нем были носки, все равно необходимо будет всему этому найти подтверждение. Иначе можно все это трактовать как самооговор… А с психикой у него все в порядке?

— Экспертизу не назначал. Нет вроде к тому никаких предпосылок.

— А с кем он сидит? Ему там не угрожали?

Ермилов вздохнул, ведь знал почти наверняка, что угрожали. Как же он мог так по-детски проколоться?

— Олег, ну ты же сам все понимаешь! — втолковывал Чиграков. — И угрожали ему, и небось он не забыл попросить о скорейшем переводе в «Лефортово»?

— Скажи, а если все же я удостоверюсь, что сказанное им — правда? К кому обращаться? Кто этим занимается?

— Английский отдел… Оперативники. Слушай, а я слыхал, твоя Людмила обратно в адвокаты подалась. Быт заел?

— Интересно, откуда ты знаешь? — Олег почувствовал, что краснеет.

— Тесен мир, — пожал плечами, недоумевая, Чиграков. — А ты что, до сих пор ревнуешь? Чудак! Ладно, некогда мне тут с тобой предаваться воспоминаниям давно минувших дней. Пока!

Он пожал Ермилову руку и зашагал прочь. Олег, насупленный, посмотрел вслед бывшему однокашнику. У него возникло устойчивое желание учинить Люське допрос с пристрастием. Где это «мир тесен»? «Вот разрешил ей работать на свою голову!» — подумал он, прекрасно зная, что она его мнения особо и не спрашивала.

Когда он пробирался к выходу мимо хула-хупов, горок мячей и густо пахнущих резиной спортивных товаров, под ноги Олегу выкатился футбольный мяч. Он его подобрал и, поддавшись сиюминутному порыву, купил для мальчишек.

Потом Ермилов пожалел об этом приобретении. Сначала, когда несколько раз уронил его в метро и пришлось отлавливать мяч в снующей толпе (пакет-то для мяча он купить забыл). Затем в прокуратуре, где только ленивый, встретившийся полковнику в коридоре, не спросил: «Какой счет?» или «С кем был матч?»

Неприятности, сыпавшиеся сегодня горохом на Олега Константиновича, не иссякли. Карпенко вызвал его и начал отчитывать, что по делу Дедова все движется медленно, работа с подследственным проводится без учета его психологии. Ермилов хотел было рассказать о сегодняшнем заявлении Юрия, но памятуя о реакции Чигракова, воздержался и предпочел отмалчиваться. По принципу: «Ты начальник — я дурак, я начальник — ты дурак».

— Вот что ты молчишь? — Карпенко расценил его молчание по-своему. — Думаешь, кричи, кричи, Виталий Романович, а все равно все будет идти своим чередом? Нет, дорогой мой, до меня доходят слухи, что соскочить хочешь, в ФСБ тебя потянуло. Наше ведомство уже не то? Для вашего благородия не подходящее?

— Во-первых, я никуда не перевожусь, у вас неверная информация, во-вторых, если бы и хотел, это, кажется, не противоречит никаким законам.

— Ладно, иди. И ускорься по Дедову. Планировалось раскрыть серьезное дело, вскрыть коррупцию чуть ли не в правительственных кругах, а в итоге — «пшик!»

— Да, непросто. Надо массу документов изъять, большая часть которых на Кипре…

— Тебе просто понравилось на Кипре. В очередную командировку хочешь?..

— Виталий Романович, вы это к чему? — холодно спросил Ермилов, понимая, что на шефа уже кто-то надавил, и тот хочет дело быстрее закруглить, по тем фактам, какие удалось собрать, выйти в суд с обвинением. И скинуть его, так сказать, с баланса прокуратуры. — Я практически только начал расследование.

— Ты меня понял, — пристукнул ладонью по столу Виталий Романович, прекратив тем самым дискуссию. — Работай!

Ермилов стремительно вышел, подавив горячее желание хлопнуть дверью.

Он решил уехать домой, чтобы прервать череду сегодняшних неприятностей, однако и дома его поджидал сюрприз. Петька с Васькой и с примкнувшим к ним Мартином начали гонять по квартире футбольный мяч. Когда они добежали до кухни, мячом угодили в буфет. С полок посыпались чашки, раскололось штуки четыре, фарфоровые, от сервиза, который Людмила выставляла только для гостей.

Когда Ермилов сгребал в совок осколки, пришла Люда и скорбно посмотрела на бардак.

— Что опять? — Она прислонилась к дверному косяку и покачала головой.

— У них спроси, — указал на кухонный диванчик Ермилов. Там примостились Васька, Петька и Мартин. И новый футбольный мяч, который Мартин то и дело пытался объять слюнявой пастью, но клыки соскальзывали, и пес разочарованно вздыхал, а потом снова старался прокусить мяч.

— У них-то я спрошу. А мячик новый откуда?..

— Ты можешь не подбочениваться? Это мне впору в позу становиться, — Олег выпрямился во весь свой немалый рост и зыркнул на жену: — Где это вы с Чиграковым встречались?

— С кем? Погоди, с Колей Чиграковым? — она улыбнулась мечтательно, явно подшучивая над мужем. — Да я с ним сто лет не виделась. Как он? Да-а, Коля, а ведь он мне нравился…

Ермилов во второй раз за сегодняшний день испытал желание треснуть себя по затылку. Сам напомнил жене о Николае, теперь она будет будировать эту тему. Когда они только поженились, Люся любила подразнить Олега, напоминая о своих многочисленных институтских ухажерах.

— Начинается, — вздохнул Ермилов. — Сегодняшний день меня добьет.

— Что у тебя? — Люся преобразилась. Мечтательное выражение лица сменило привычное деловое. Она махнула рукой мальчишкам: — Так, брысь отсюда! И псину заберите!

— А ужин? — возмутился Петька.

Однако достаточно было движения бровей Людмилы, и сыновей как ветром сдуло. Она плотно прикрыла дверь.

— Рассказывай.

Внешне неохотно, но на самом деле с облегчением, расстроенный Ермилов признался в неудаче с переводом в ФСБ, на что Людмила беспечно отмахнулась:

— Ну и слава богу!

Однако, увидев убийственный взгляд Олега, поправилась:

— Я к тому, что все к лучшему. Будет более интересное предложение. Поверь! Сейчас смутное время заканчивается. Теперь время собирать камни, а заодно и опытных специалистов, коим ты и являешься. И ФСБ никуда от тебя не денется! Они еще тебя будут уговаривать.

— Твоими устами да мед пить! — Ермилов рассмеялся, представив картину, когда за ним будут гоняться из ФСБ и уговаривать. Несмотря на комичность воображенной им ситуации, ему полегчало от слов Людмилы.

— Так за этим ты встречался с Чиграковым? Или есть что-то еще? Надеюсь, ты с ним не подрался?

— Люд, не говори глупостей!

Олег рассказал ей о сегодняшнем признании Дедова. Учитывая, что жена юрист и не отличается повышенной болтливостью, он мог быть с ней откровенным и часто советовался. Она подсказывала, как обойти адвокатов, и смеялась, что играет на два фронта.

— А я тебе вот что скажу. Если бы тебе от ревности и обиды уши не заложило, ты бы понял, что в словах Чигракова есть немалый смысл… Да погоди ты вскакивать, сиди! — Пока он рассказывал, Люда стояла у него за спиной или прохаживалась от окна до буфета. И сейчас она с силой надавила ему на плечо. — Я не имею в виду его пассаж насчет твоей неопытности как следователя. А его совет допросить Дедова с пристрастием. И вот еще что я тебе скажу: достань-ка сковородку из холодильника…

Ермилов с недоумением обернулся. Людмила зажигала конфорку на газовой плите и задумчиво постукивала себя чайной ложкой по носу. Он принес ей сковороду и проворчал:

— Что за манера, начать говорить, а потом про какую-то сковородку?

— Ну да, — задумчиво кивнула Люда. — Я знаю тебя давно, и, если ты так всполошился, это твоя интуиция. Я ей верю. Подумай, почему ты ему сразу поверил. Значит, были предпосылки?

Олег энергично потер ладонями лицо.

«Так, так, так, — подбодрил он себя. — Действительно, а почему я ему сразу поверил? Поверил… У меня не возникло подозрений в мистификации. Почему? Первое — у него была возможность пересечься с англичанами, и у них мог быть к нему интерес, так как Дедов сотрудник торгпредства. Был замом, потом торгпредом. Второе — он сказал про 1996 год, именно тогда он жил на Кипре — бывшей колонии Великобритании. Ведь он мог сказать, что его завербовали еще в Португалии, но он уточнил именно про 96-й год. Это уже такие детали, которые вызвали доверие. Третье, и главное, — выражение его лица, глаза. С такой отчаянной решимостью, написанной на лице, не врут. Адвокат, как говорит Люда, просил кого-то припугнуть Дедова в камере. Отсюда следует…» — Олег принюхался.

— Люда, у тебя рис горит!

— Да вижу, вижу!

«Отсюда следует… Сбила с мысли со своим рисом! — Ермилов с досадой потер лоб. — Ах, да! Дедова должен был кто-то просветить о таком хитром ходе, как улучшить свои бытовые условия в тюрьме, путем оговора самого себя. Только адвокат. Но он не стал бы этого делать, так как хотел держать Юрия в страхе с помощью уголовников в камере. В камере тоже такие советы подавать не стали бы. А учитывая, что Дедов никогда не был под следствием и вряд ли на заграничной работе готовился к отсидке, он не мог подготовиться к такому варианту. Все же странное поведение. Он бы должен сначала попросить, допустим, о переводе в другую, маломестную камеру. Так делают подследственные. Или предлагают взятку, или „оплачивают“ перевод через адвоката, объявляют голодовку, ложатся в больничку, если дело только в бытовых неудобствах или угрозах от сокамерников».

Совсем заплутав в причинах и следствиях, Олег решил допросить завтра Дедова и прояснить детали.

Но назавтра он закрутился по другим делам, которые были у него в производстве. Пришлось ехать в суд, представлять обвинение: прокурор Свиридов заболел, а Ермилов был в курсе материалов. Потом начались выходные. А с понедельника Олег ушел на больничный, подхватив простуду, плавно перешедшую в воспаление легких. Незаметно приближался Новый 2001 год. Началась снежная, морозная зима.

Дедов пытался неоднократно вызвать следователя, но ему отвечали, что следователь болен…

Только после новогодних и рождественских праздников Ермилов смог поехать в «Матросскую тишину», но к тому времени он уже не сомневался в правдивости слов Дедова, и требовалось только детальное подтверждение.

* * *

Руденко связался с Киросом сам, как обычно. У них была такая договоренность. Алексей позвонил ему из очередного ресторанчика неподалеку от посольства.

— Слушай, тут такое дело… — оживился грек. — Во-первых, есть новости по трупу кошки. А во-вторых…

— Через три часа, — оборвал его Алексей. — Там где договаривались.

В этот раз они встретились в лавке, торгующей глиняными кувшинами и горшками для украшения сада. Огромный залитый солнцем двор, пыльный, был уставлен сплошь разномастными красно-коричневыми садовыми горшками. Торговал родственник Кироса. Он пускал Кироса с Алексеем в дальнюю комнату лавки — крошечное помещение с белыми оштукатуренными стенами и двумя почти черными от старости скамейками, стоящими друг напротив друга. В углу громоздился старый гончарный круг, на стене висела икона Богоматери, почти такая же темная, как скамьи. Окно закрывалось деревянными голубыми ставнями.

Такис, двоюродный брат Кироса, сам закрывал ставни снаружи, уже тогда, когда мужчины заходили внутрь, затем на подносе, сутулясь от пиетета к брату-полицейскому и его русскому другу, приносил кофе. Комната наполнялась сильным ароматом. Он ставил поднос с полной кофе джезвой на край скамьи и удалялся, притворив дверь.

— Кошечка умерла не своей смертью. Это факт, — Кирос разлил кофе по маленьким чашкам. — Тебе с сахаром? Ах, да ты не любишь. На вот. — Он протянул чашку и тут же полез в карман рубашки, достал сложенный лист. — Заключение. Но это не примут как доказательство.

— А мне и не надо. Зато это повод для эксгумации.

— Я не буду никого выкапывать! — сразу же открестился Кирос.

— Другие выкопают. — Руденко обжегся кофе и достал сигареты. Он знал, что накопал на днях в садочке около таверны себе большие проблемы. — Что ты хотел рассказать?

— Не знаю, нужны ли тебе эти сведения?

Алексей курил и пил кофе. По тому, как русский молчал, Кирос решил больше не интриговать:

— Как ты понимаешь, у меня есть информаторы.

— Да ну? — хмыкнул Руденко. — Да ты крутой!

— Не смешно! Так вот, ты в курсе, что за вашей диппочтой открылась охота?

— В каком смысле? Когда?

Кирос достал блокнот и назвал число — именно в тот день, когда Руденко отправил с диппочтой дискету с расшифрованными Диной файлами. Первый порыв был — тут же позвонить Ермилову и выяснить, получил ли он документы. Но ведь от курьера стало бы известно о неприятностях. Да и сам следователь не звонил, обеспокоенный, значит, все в порядке.

— Мой человечек сообщил, что им в аэропорт позвонили и в приказном порядке сказали любыми правдами и неправдами досмотреть сумку дипкурьера.

— Любопытно, кто им может такое приказать? — выражение лица Руденко не предвещало ничего хорошего. Кирос подумал с холодком в желудке, что с такими глазами, какие у этого отцовского русского друга, можно только кого-нибудь душить.

— Догадайся с одного раза, — вежливым подхалимским тоном предложил Кирос. — Англичане, конечно. Кто конкретно, не скажу, потому что не знаю наверняка.

— Дальше.

— Дальше им ответили, что это невозможно, никто не пойдет на международный скандал. Англичане любят чужими руками жар загребать. Ведь русские предъявят нашему правительству претензии за самовольные действия таможенников. — Кирос подлил себе кофе.

— И они отступились? — не поверил Руденко. — Слушай, а ты уверен, что ты правильно профессию выбрал? Тебе бы в театр. Паузу уже умеешь держать. Колись!

— Ну не отстали они! Тем же тоном потребовали задержать самолет. Дескать, не хотите досматривать, мы сами это сделаем. Их спросили, а кто, во-первых, будет платить неустойку, а во-вторых, насколько веской должна быть причина для такой задержки? Причину предложили — подозрение на взрывчатку в сумке дипкурьера. Но им отказали категорически. Не побоялись. Дипломатов трогать — последнее дело.

— Даже если бы они задержали нашего курьера, им не удалось бы досмотреть сумку. Бывают случаи, когда есть подозрение, что в сумке, например, пытаются вывезти национальные ценности, но у дипломата или дипкурьера всегда есть возможность отказаться от досмотра, вернув груз в посольство, если курьер еще не улетел, или переправив обратно в ту страну, из которой прибыл.

— Судя по их настрою, они готовы были на все. Наши в аэропорту струхнули. Конечно, не собирались задерживать самолет, но вдруг англичане в любом случае успеют (одна из их баз не так далеко от ларнакского аэропорта), и поднимут в аэропорту шумиху. А территория кипрская, и отвечать в любом случае киприотам. Короче, киприоты — народ хитрый, смекалистый…

Руденко уже было интересно, что же они придумали.

— За полчаса до рейса, которым должен был отбыть курьер, вылетал еще один самолет на Москву. Так вот, курьера пересадили на этот рейс, благо там были места. Ему самому коротко сказали, что, дескать, накладка с билетами, и принесли извинения. А когда примчались англичане, в форме и с оружием, в аэропорту развели руками. Мол, ошибочка вышла, улетел ваш террорист с вализой. Те поорали, поругались и убрались восвояси.

«Спектакль хотели разыграть, — Руденко посмотрел, как дым от сигареты слоится, распределяясь по солнечным полоскам, пронзающим полумрак комнаты, проникающим сквозь щели в жалюзи. — Выпотрошили бы сумку в поисках бомбы или наркотиков, курьера бы пристукнули слегка, чтобы не успел заявить, что возвращает груз в посольство. Дискету бы изъяли, а потом иди доказывай что-то. Выходит, перехватили мой разговор с Ермиловым. Но рискнуть на похищение из дипломатической почты — это чересчур. Линли что-то перегрелся на солнышке. И что бы они узнали? О махинациях бывшего торгпреда? Да и дискета не в единственном экземпляре, я бы послал другую, такую же. Хорошо, допустим, Дедов их человек, — Руденко отер со лба выступивший пот и повторил про себя: Дедов — их человек!»

Он встал и прошелся по маленькой комнате, не обращая внимания на вопросительный взгляд Кироса.

«Что мы имеем? Яд, который нашли в сумке, которую вез Дедов. Однако не факт, что контейнер его. Он отказался от содержимого контейнера, это зафиксировано в протоколе. „Пальчиков“ его там не найдут, содержимое сгорело синим пламенем…

Торгпред отравлен этим же ядом. Обедали они вместе с Дедовым, чему есть свидетели. Отравление произошло именно во время обеда, так как кошка, доедавшая в этот день остатки с тарелок, сдохла от воздействия того же яда. Причем этим ядом травятся чаще всего во время приема пищи, когда едят тех морских обитателей, которые могли питаться содержащими яд кораллами. Это удобно для отмазки. Дедов скажет, какое счастье, что я сам не отравился… Достоверно установить, что именно ел торгпред, не представляется возможным, впрочем, что бы он ни ел, если знать наверняка, откуда поставки рыбы и морских гадов в таверну, можно понять, могли ли они быть отравлены — география лова и так далее. Необходима эксгумация Малышева, должны остаться следы разложения политоксина. Хоть что-то…

Далее, слежка за Ермиловым, приехавшим по душу Дедова, странная ночная встреча Олега с английским резидентом Линли около бара. „Самоубийство“ эстонки.

Ёлки-палки! Ведь влезли в мой сейф в посольстве в связи с Дедовым… Хотели забрать то, что я изъял из его компьютера.

А поездки Дедова почти каждую неделю в Пафос, в один и тот же ресторан. Лапшин-болван докладывал, что он там действительно просто обедает. А может, Сергей был в доле?..»

От этой мысли Алексей почувствовал озноб. Но пока отбросил ее, пытаясь вычленить главное, зная, что вернется к ней, особенно, когда будет писать докладную в Центр.

«Попытка перехвата диппочты с дискетой и частично расшифрованной информацией, — продолжал он анализировать имеющуюся информацию. — Но то, что пока удалось расшифровать, не представляет такой уж опасной информации и никак не выводит на связь Дедова с SIS. Они раскрыли себя скорее своими странными действиями, активностью в отношении дипкурьера и Ермилова. Но, видимо, их игра стоила свеч. Они-то не знают, что мы далеко не все расшифровали, и боятся. Очень боятся. И что-то мне подсказывает: дело не столько в Дедове. Он для них отработанный материал. Сейчас сидит, неизвестно, сможет ли когда-нибудь восстановиться на работе. Многое зависит от того, какое решение вынесет суд. Временную невозможность работать в госструктурах или пожизненную.

А что… если Лапшин? Где он сейчас работает? — лихорадочно пытался сообразить Руденко. — Он представляет для SIS гораздо большую ценность. Кадровый офицер. И ведь он служит с повышением — резидент. Ну да, в Италии».

Руденко заспешил в посольство. Но по здравому размышлению решил не торопиться посылать информацию о Лапшине. Он зашел в помещение секретно-шифровального отдела. Тут нашел Дину. Жена на службе вела себя всегда сдержано, убирала длинные волнистые волосы в пухлый пучок, натыкала туда с десяток шпилек. Утром Алексея забавляло наблюдать, как она ими нашпиговывает пучок, протыкая на ощупь толщу волос, а остальные шпильки в это время держит во рту…

— Дина Михайловна, ну, как успехи? — чуть насмешливо спросил он, подойдя близко со спины и заглядывая через ее плечо. Перед ней мерцал монитор с чередой белых цифр и букв на черном фоне.

— Я, кажется, что-то нащупала. Не знаю, кто его снабдил этим шифром, но это явно «ненашенский» шифр. Понимаешь?

— Боюсь, что теперь очень даже понимаю, — кивнул Руденко. — Когда думаешь его вскрыть?

— Алексей Владимирович, если вы перестанете меня отвлекать, — она понизила голос и добавила: — Требовать любимый украинский борщ на обед… То я управлюсь в ближайшее время.

— Даже так? — поднял брови Руденко. — Очень хорошо, капитан Руденко. — Он наклонился и шепнул ей на ухо: — Но борщ никто не отменял. Это приказ.

Дина фыркнула и отпихнула его плечом.

Вечером, когда голодный и злой Алексей слонялся по квартире и шпынял Мишку, чтобы тот сел, наконец, за уроки, прибежала Дина. Сняла косынку и плащ (погода заметно испортилась, начался дождь, ветер бил в тонкие оконные стекла, и они тонко дребезжали), встрепанная, румяная.

— Все-таки «расколола» я этот файл! Вот! — заявила она, покрутив в руке дискету, и тут же осеклась, поймав строгий, даже свирепый взгляд мужа. — Да, ты же борщ хотел?

Она торопливо юркнула на кухню, готовая нашлепать себя по губам. Говорил же Алексей, дома не болтать. Как ни проверяй квартиру, никогда не знаешь, чего ждать от «сисовцев». Они прекрасно понимают, кто такой Руденко, так же, как и он знает о Линли. Однако здесь английская территория, и к Линли домой Алексей вряд ли сунется сам или кого-то подошлет, а вот Линли — запросто. Дина и Алексей неоднократно, уезжая на пляж на весь день, возвратившись, находили сорванные метки. Иногда это делалось даже демонстративно. Мол, знайте, что ваш дом не крепость, у нас есть к ней ключи.

Кроме того, вынося дискету из «секретки», она совершила преступление, рассчитывая, что, раз муж начальник, то ему-то можно. «Сам же торопил, — со слезами подумала она, сильно испугавшись задним числом. — Он мне сейчас голову оторвет. Да еще и с работы выгонит. С него станется…»

Руденко с ней обычно не церемонился в том, что касалось работы. Она от него в личное дело уже получила кучу выговоров и очень долго ждала присвоения звания капитана, которое он, несмотря на очевидный ущерб семейному бюджету, задерживал.

Но Алексей не спешил устраивать казнь над легкомысленной Динкой. Ему самому не терпелось посмотреть расшифрованный файл. Он решил, что прочтет его и сам отнесет обратно в посольство, благо жили они недалеко.

Выгнав из-за письменного стола Мишку, Руденко оккупировал компьютер и обнаружил на дискете сконцентрированную глупость Дедова, его бахвальство и надежду, видимо, в перспективе написать мемуары. Это было что-то вроде дневника. Он описывал свою первую встречу с Линли и довольно подробно самого резидента, его перстень, но отчего-то называл его Джеком. «Не захотел старина Линли представляться, да и не было необходимости», — подумал Руденко.

Дина ходила по комнате, накрывала стол к ужину; звякали тарелки, Мишка достал из шкафа пляжный большой мяч, который до лета Дина уже убрала, надул его и начал беситься, возбуждая ненависть у соседей снизу.

Но Алексей ничего этого не слышал. Он читал и перечитывал, пытаясь понять, что в этом правда, а что приукрасил Дедов. Юрий писал и о работе в Португалии, о каких-то тайных свиданиях с одним человеком. Называл его «мой кудрявый друг». Звучало это комично. «Пушкин, что ли? — со смехом подумал Руденко и тут же посерьезнел: — А почему же Португалия? Где же его завербовали, что за тайные встречи? Или там только махинации, играл в коммерсанта, денежку зарабатывал?.. Нет, он однозначно пишет, что стал работать на SIS только с 1996 года, когда понял, что скоро карьера пойдет на спад, а денег не удалось заработать. Действительно, — зло усмехнулся Руденко. — Почему бы не сдать с потрохами своих соотечественников за пару-тройку тысяч фунтов? Интересно, какую информацию про меня он им слил?.. То, что я люблю борщ, это и так не секрет».

Руденко искал хоть что-нибудь про Лапшина — ни слова, никакого намека. Кроме имени — Джек — ни одного другого имени или фамилии, сплошные внутренние переживания Дедова и его терзания — нет, не моральные, а только о том, как получить должность получше и денег побольше, потому что он заслуживает этого как никто другой. Сей сомнительный тезис он продвигал на протяжении всего дневника. Однако методично записывал дату каждой встречи, как в Португалии, так и уже на Кипре.

Алексей стал прикидывать, кому отправить расшифрованный файл. В принципе, Дедовым занимается Ермилов — ему и карты в руки. Но если вскрывается история со шпионажем, дело Олег, естественно, передаст в ФСБ. Оно, по-любому, туда попадет, даже если Руденко отправит файл в свою Контору.

Докладная в Центр необходима, и очевидно, что Алексей обязан сообщить руководству о своем негласном расследовании… Будет глупо, если Ермилов заявит о раскрытии шпионажа раньше, чем Руденко, который тут, на месте должен был проявлять недюжинную бдительность, а в результате, три года у него под носом работал шпион. Вряд ли послужит оправданием то, что завербовали Дедова за год до прибытия Руденко на Кипр.

В итоге он решил сообщить одновременно и в Центр, и Ермилову, который ему показался стоящим парнем.

«А также подозрения насчет Лапшина… — решил он. — Пусть проверят как следует. Хуже будет, если упустим „крота“… Но зачем же Линли устроил охоту на информацию из этих файлов? Там описание его самого. Ну и что? Никаких имен, фамилий… А может, он, на самом-то деле, не в курсе, что содержит зашифрованный файл? Догадывался о его существовании, но не о содержании. Так-так, это уже горячее. Что мог поведать о них Дедов такого? Он описывает Джека и еще другого оператора, с которым встречался, когда Линли бывал в отъезде. Все! А вот про еще одного завербованного нашего он в принципе мог или знать, или догадываться. Назвал бы в дневнике его фамилию, и вот это уже опасно для Линли. С потерей одного агента он смирится, а вот сразу двух — это уже серьезный провал…»

В этот момент погас свет в квартире. Монитор компьютера продолжал мерцать остаточным электричеством, а ценная дискета застряла в дисководе. Руденко некстати вспомнил, как в советское время ловили тех, кто смотрел по видео запрещенные зарубежные фильмы. Вот так же обесточивали квартиру, чтобы застрявшую в видеомагнитофоне кассету не смогли вытащить и выбросить до тех пор, пока в квартиру не ворвутся оперативники с понятыми.

Но сейчас было не до шуток и на совпадения отключение электричества списать нельзя. Руденко быстро схватил Дину, которая стояла посреди комнаты с тарелкой с хлебом. Тарелка упала и разбилась. Следом он привлек к себе Мишку и затолкал обоих во встроенный большой шкаф в спальне, вполголоса велел лечь там на пол.

Дина не спрашивала ничего, она только придвинула сына к стенке и закрыла его собой. Мишка, напуганный, онемел.

Алексей, передвигаясь по комнатам бесшумно и хорошо ориентируясь в темноте, достал из специального шкафа пистолет. Будь он один, без семьи, не стал бы нажимать тревожную кнопку, но тут Руденко не мешкал. Уже через пять минут приедут ребята из охраны посольства.

На улице совсем стемнело. Только слабый отсвет уличных фонарей проникал в комнату. Руденко расположился в коридоре между двух комнат. Сюда выходила и дверь ванной, и отсюда он контролировал окна спальни и большой комнаты, а также входную дверь, и находился поблизости от шкафа, где спрятались жена и сын.

В оба окна одновременно влетели вперед ногами фигуры во всем черном. Звон разбитого стекла смешался с выстрелами из пистолета. Руденко старался попасть в голову, понимая, что нападавшие могут быть в бронежилетах.

Он в своем праве, его квартира принадлежит посольству и также неприкосновенная, как и само посольство. На оружие у него есть разрешение. Отпора, очевидно, они не ожидали. Но на что рассчитывали? В этот момент выбили входную дверь, Алексей чуть было не открыл огонь, однако вбежавшие крикнули: «Алексей Владимирович! Что у вас тут? Вы живы?»

По стенам забегал свет фонариков, и вдруг ярко вспыхнула люстра. Это один из охранников посольства включил пробки в щитке, находящемся на лестничной клетке. Все щурились, глядя на лежащий около окна труп.

— В соседней комнате такой же, — Алексей быстро подошел к компьютеру и включил, мысленно поторапливая машинные мозги, которые как всегда долго загружались. Пока не загрузится — дискету не вытащить.

«Черт знает что! — подумал Руденко. — Это уже переходит всякие границы. Нападение на офицера безопасности посольства в собственной квартире. Два трупа… Как донести дискету до посольства? Они же понимают, что я сейчас попытаюсь вынести ее и переправить обратно в посольство. Глупость была ее сюда тащить. Эх, Динка. Уволю заразу к чертовой бабушке».

Он ринулся к шкафу, вытащил жену и Мишку. Тот дрожал.

— Это же только копия? — спросил Алексей, показав Дине дискету.

— Ну конечно, — дрогнувшим голосом ответила она, сдерживая слезы изо всех сил.

Руденко тут же переломил дискету пополам и пошел в ванную, не обращая внимания на охранников, которые осматривали трупы и вызывали полицию. Он положил дискету в металлическую банку из-под сухого молока и достал маленькую стеклянную бутылку с керосином. Облил дискету и поджег. Она начала быстро оплавляться, словно бы истекая черными слезами и источала мерзкий запах.

Подъехали еще люди из посольства: информация о нападении на Руденко уже распространилась. Жену и сына под усиленной охраной отвезли в гостиницу посольства. Там было несколько комнат для командированных.

Сам Алексей остался в квартире. Он осмотрел трупы — никаких документов, как и в случае с нападением на посольство. У посла очередной повод для предъявления ноты кипрскому правительству, хотя оно — как тот стрелочник.

— Однако, — покрутил шеей Евгений, который прибыл вместе с группой быстрого реагирования. Он рассматривал входные отверстия от пуль. Затем, с разрешения Руденко, осмотрел его оружие — пистолет. Посчитав патроны в обойме, удивился. — Как в тире, — не удержался он от комментария. — Три патрона из ПМ. И это в темноте…

Евгений оценивающе посмотрел на дырку в центре лба одного парня и такую же у другого.

Когда приехали полицейские и посол, Руденко очень громко возмущался, переходя с русского на английский и затем на греческий. При этом по-гречески он едва ли не матерился. У нападавших нашли пистолеты Стечкина, но бандиты не успели их вытащить.

Правда, чуть позже нашли под окнами дома пистолет-пулемет «Узи», и в стене квартиры, как раз над тем местом, где стоял Алексей, несколько выбоин от пуль. Руденко попросил их зашпаклевать и закрасить, чтобы не увидела жена.

«Вероятно, рассчитывали на внезапность. А может, акция запугивания? — думал Руденко. — Убедились бы, что на дискете нет имени того человека, которого они тщательно законспирировали? А если бы нашли? Штурмовали бы посольство? Бред какой-то! Но, похоже, это дело для контрразведки».

Ночь, полная суеты, закончилась. Сонный Руденко сидел в своем кабинете. В квартире сейчас вставляли новые окна и шпаклевали стену, и вечером Алексей собирался туда g семьей вернуться. Дину отстранил от работы, но больше в воспитательных целях. А на предложение посла переехать в само посольство или хотя бы установить на окнах квартиры решетки, рассмеялся. «Не дождутся! — ответил он, вспомнив анекдот. — Я им лбы зеленкой помазал, сунутся — у меня еще есть флакончик… Но, думаю, получив отпор, не полезут»…

Он только что прочитал копию докладной Лапшина об обстоятельствах гибели торгпреда. Там ни слова о встрече торгпреда перед смертью с Дедовым в таверне.

«Либо ты, брат, болван, либо предатель и следы заметал», — подумал Алексей о Лапшине, потирая глаза.

Он начал сам писать докладную по всем обстоятельствам, что ему удалось узнать. И краткую справку для Ермилова.

А тут как раз Ермилов позвонил, легок на помине.

— Алексей, как жизнь молодая? А у меня странные новости относительно нашего приятеля. Он сам заявил, что не совсем тот, за кого мы его держим…

— Я знаю, не продолжай, — прервал его Руденко. — Ты получишь по этому поводу дополнительную информацию. Она тебя удивит. Ты что-то предпринимал?

— Пытался. Не поверили. Буду подробности выяснять, — сдержанно сказал Олег.

— Ну-ну, успехов. С наступающим тебя!

— Взаимно! Купаешься небось там? — улыбнулся Ермилов.

— Да ты что? У нас сейчас холодрыга. А лучше уж «мороз и солнце; день чудесный!»

* * *

Ермилов ежился от холода. Он только чуть пришел в себя после воспаления легких. А тут хочешь — не хочешь вставай, иди, да еще ночью, когда на кладбище нет родственников, навещающих могилы близких.

Снег валил мелкий, злой, сыпался за ворот куртки. Холод здесь, за городом, был пронизывающий.

Стояли прожектора, подсветили могилу и фарами машины. Родственники уже успели памятник соорудить, а значит, надо было долбить ломами бетонный фундамент, а не только землю, которую можно было сравнить по твердости с тем же бетоном. На черном граните залепленная снегом надпись — Малышев Никита Семенович и даты рождения и смерти.

— Да, здесь тебе не Кипр, — непонятно к кому обращаясь, сказал Олег.

Разрешение на эксгумацию он получил без труда. Огорошенный присланной Руденко информацией, Карпенко стал податливее воска. Смотрел на Ермилова с надеждой, что он как-нибудь спихнет дело Дедова в ФСБ. Теперь Виталий Романович и рад был бы спихнуть туда же и назойливого полковника.

Но проблема заключалась в том, что Ермилов опасался обращаться в ФСБ, не имея серьезных доводов на руках, и, прежде чем провести с Дедовым серьезный допрос, он решил обзавестись еще одним козырем в виде палитоксина, который надеялся найти при повторном вскрытии трупа. Впрочем, у него не имелось никаких документов о том, что было первое вскрытие. Судя по всему, оно так и не состоялось.

В ход пошли горелки, кто-то предложил притащить отбойный молоток, но в итоге приволокли из конторы каких-то мужиков-гробокопателей, которые здесь, в сторожке на кладбище, и ночевали. Они были немного не в кондиции, но это не помешало им с недюжинной силой навалиться на мерзлую землю и пробить ее до металлической поверхности цинкового гроба.

За всю свою карьеру следователя Ермилов только однажды участвовал в эксгумации, и то находясь в составе следственной группы. Сейчас ему меньше всего хотелось смотреть на это действо, страшное в своей неумолимой реальности. Нельзя было тряхнуть головой и сказать: «Это не про нас».

«И про нас, и с нами, — мрачно подумал Олег Константинович, прислонившись к стволу огромной березы в проходе между могилами и ежась от холода. — Вот примерзну сейчас к дереву и так здесь и останусь. Найдут когда-нибудь потомки».

Эксгумацию снимали на видео- и фотокамеры. Участок — новый, без других захоронений, да и цинковый гроб мог послужить уточнением, тот ли это покойник, но необходимо было опознание родственниками, и пришлось вызвать брата Малышева. Он, по счастью, оказался хирургом, но все же вызвали и медика, если брату станет плохо при опознании.

Судмедэксперт заявил о необходимости перевозки трупа в лабораторию, особенно когда вскрыли цинк и эксперт осмотрел покойника.

— Аутопсии не проводили, — заключил он. — Надо везти. Как, Олег Константинович?

— Ну, если это необходимо, — подавляя тошноту от увиденного, сказал, раздражаясь, Олег. Ему хотелось, чтобы побыстрее труп упаковали и отправили хоть куда-нибудь, подальше от него.

«Сюда бы Дедова, — подумал он. — Если это его рук дело».

— Дай закурить, — попросил Ермилов у стоящего поблизости гробокопателя в драной синей телогрейке, облокотившегося о лом.

Тот протянул ему мятую пачку «Космоса». Дрожа от холода, Олег потянулся к огоньку спички, тоже дрожавшему в грязных заскорузлых пальцах этого мужичка, от которого разило перегаром, потом и табаком.

Дым продрал горло, заполнил легкие, но чуть придавил тошноту. После пневмонии, на морозе, да еще курить — это вызвало приступ кашля.

— Нехорошо, Олег Константинович. Я Люде настучу, — как из-под земли возник Вячеслав Богданов. — Мне твоя супружница позвонила и велела за тобой заехать. Хорошо, ты сказал, на каком погосте. А то пришлось бы по всем окрестностям шнырять. Слово твоей Людмилы для меня закон. Ты же не хочешь присутствовать на вскрытии? Тогда поехали со мной. Я сейчас в отряд. Завтра рано утром ребят провожать в Грозный. Посидим с тобой, я там для себя кабинетик держу. Никак с отделом расстаться не могу.

— Отделом? А, ну да. СОБР так ведь и назывался, специальный отдел быстрого реагирования. Поехали. Не хочу домой. А водка у тебя есть?

— Нехороший мальчик, — погрозил пальцем Славка. — И куришь, и пьешь.

— Да тошно от всего этого, — не поддержал шутку Олег, и он имел ввиду не только сегодняшнюю процедуру эксгумации, а всю эту историю с Дедовым, от которой хотелось отмыться.

В бывшем кабинете Вячеслава, который все еще никому не отдали, хотя он служил в УБОПе, горела настольная лампа. Зеркало отражало двух сидевших около письменного стола мужчин. Из-за освещения казалось, что их лица вырезаны из дерева. Они больше молчали. А потом легли спать на соседние койки в кубрике второго отделения.

Рано утром Вячеслав разбудил Ермилова. Они вышли во двор, ослепительный от снега. Прогревались автобусы, на которых очередную группу повезут в Чкаловский.

Олег, пока Богданов вез его на службу, думал о тех бойцах, с кем сегодня довелось снова увидеться. Что-то их еще ждет? Командировки не прекращаются. По три месяца в Грозном, базируются в здании бывшей школы, а им обещают сделать командировки по полгода. А там каждый день в напряжении, частые подрывы и обстрелы.

Если б знал… Гуров погиб в феврале этого же года, в марте — Виктор Матвеев, посмертно получивший звание Героя России, Александр разбился на машине в Подмосковье, Руслан… Ну, там странная история, то ли убили, то ли сам…

Если б знал!.. Да ведь время не повернуть вспять.

* * *

Дедов недоумевал: куда пропал его следователь? Почему после такого сообщения никто не пришел, не стали спешно переводить в «Лефортово»? Что он сделал не так? Юрий теперь почти не спал ночами, опасаясь, что его убьют.

Наконец, за Юрием пришли, и он, обрадованный, двинулся по коридорам к кабинету для допросов. Но в глубине души скреблась тревога: почему без вещей? Значит, еще не перевод?

Ермилов ждал его уже в кабинете, стоял у окна, высокий, опершись рукой о стену, подняв голову к окну, забранному решеткой. Его вид отчего-то нагнал на Юрия Леонидовича такую тоску и чувство безысходности, что он едва в голос не завыл.

Но все же довольно нахально спросил:

— Почему меня не переводят в «Лефортово»? Я не буду говорить до тех пор, пока не выполните это условие!

— Думаю, не стоит в вашем положении ставить условия. Тем более есть сомнения.

— Какие сомнения? — он вскочил. — Говорю же вам, я работал пять лет на британскую разведку. Что вам еще надо?!

— Детали вашего общения, которые мы сможем подтвердить каким-то образом. Иначе это можно расценивать как банальный оговор для того, чтобы улучшить условия пребывания в СИЗО. И сядьте, пожалуйста!

— Что вы хотите? — Юрий Леонидович опустился на стул, сел боком к столу, облокотившись одной рукой о колено. На Ермилова он не смотрел, подавленный, опустошенный. — Спрашивайте.

— Ну, например, кто вас вербовал, при каких обстоятельствах? Каким образом на вас вышли?

— Я сам хотел…

Он начал говорить, и Ермилов видел его в профиль. Юрий Леонидович словно заучил речь, подготовился. Думал ли он, что когда-нибудь ему придется давать показания следователю, находясь в СИЗО и видя в обозримом будущем только мрачные перспективы? Наверняка. Ведь он неглупый человек.

— Полагал, что это поможет мне в дальнейшем… В карьере.

— Что, предательство? — не удержался Олег.

— Сотрудничество с людьми, имеющими несоизмеримо большую власть, чем все мои знакомые и коллеги вместе взятые, — спокойно ответил Юрий. — Мне было это интересно.

— И что вы предприняли? Не думаю, что так просто выйти на представителей английской разведки?

— Один мой знакомый кипрский бизнесмен помог. Он знал некоторых таких англичан, поскольку местный. Устроил мне встречу.

— С кем и где?

— В Пафосе, в ресторанчике на набережной.

— Где? — переспросил Ермилов, испытывая волнение, вспомнив августовский день, когда Руденко показал ему Дедова, шествовавшего в ресторан. Неужели тогда, у них под носом, он тоже шел на встречу со связным?

— В Пафосе, — громче повторил Дедов.

— Кто пришел на встречу?

— Он сказал, что его зовут Джек.

— Как он выглядел? Нужны какие-то приметы.

— Англичанин, — пожал плечами Юрий Леонидович. — Высокий, моложавый. Во всяком случае, выглядит гораздо моложе своих лет. У него на пальце перстень с белым камнем, странным таким, неприятным… Глаза серые, взгляд такой же неприятный, как его перстень.

«Почему Джек? — глядя исподлобья на предателя (а в том, что он предатель, уже не было ни малейших сомнений), Ермилов вспомнил Линли. — Ведь это именно он. Только я его видел постарше, четырьмя годами позже».

— Допустим, — кивнул Олег, записывая показания в протокол. — А в этом августе вы встречались с ним в Пафосе?

— С Джеком? Нет. С другим человеком. С Тедом. Я встречался либо с ним, либо с Джеком.

— Как он выглядит?

— Тед? Невысокий, ниже меня, точно, крепкий такой. Нос у него очень большой. Только нос и запоминается. У Теда еще залысины — лоб довольно высокий.

— Вы встречались с ним в том же ресторане? А где именно? На улице за столиком?

— У этого ресторана нет столов на улице, — с каждым новым словом, которое выдавливал Дедов, у него словно иссякали силы. Он сутулился. — Мы всегда сидели на втором этаже.

— А не было ли ничего странного в одну из таких встреч? В середине августа.

Впервые за допрос Дедов поднял глаза и посмотрел на Ермилова вопросительно, но Олег молча ждал ответа.

— Смотря, что вы имеете в виду.

— Что-то необычное, происшествие…

— Не знаю, хотя, — Юрий Леонидович улыбнулся. — Этот Тед подошел к окну, у него привычка при разговоре довольно сильно жестикулировать. Он смахнул цветочный горшок с подоконника. Я думал, он кого-то убил. Но он засмеялся, высунулся в окно, извинился перед пешеходами и опять руками размахивал. Хорошо, что там не было больше горшков.

— Какого цвета была на вас рубашка в тот день?

— Что за странные вопросы? Вы сомневались в моих показаниях, но задаете такие вопросы, словно у вас есть какие-то факты, — Дедов посмотрел на следователя и все-таки ответил: — Желтая рубашка на мне была. Это подходящий цвет?

— Вполне. Прочтите. Распишитесь здесь. И напишите: «С моих слов записано верно».

— Теперь вы, наконец, верите? — Юрий отложил ручку и с вызовом посмотрел на Ермилова.

— Зачем вам все это было нужно? — Олег поморщился. У него болела голова после почти бессонной ночи.

— Вам этого не понять, — пожал плечами Дедов, и это прозвучало не надменно, а довольно искренне.

Да, мне не понять, — когда Юрия увели, Ермилов раздраженно сунул бумаги со стола в портфель. — Мне не понять, как Родину продают. Если бы я это понял, не дай бог, то тогда…

* * *

Как и подсказал Чиграков, Ермилов позвонил в Приемную ФСБ РФ. Связываться с Николаем он уже больше не хотел.

— Полковник юстиции Ермилов, — представился Олег Константинович, — старший следователь по особо важным делам Генпрокуратуры. Мне нужен руководитель отдела, который занимается британской разведкой.

— Одну минуту, — бодро ответил дежурный, и в трубке повисла неестественная ватная тишина.

«Проверяют, откуда звоню», — мысленно усмехнулся Ермилов. Он специально звонил из своего кабинета, чтобы ни у кого не возникло сомнений в личности звонившего.

— Слушаю вас, — не представляясь, откликнулся новый голос.

— У меня в производстве сейчас дело. Так вот, главный фигурант заявил о своем многолетнем сотрудничестве с британской разведкой. И есть объективные данные, что это правда.

Снова пауза, на этот раз человек на том конце провода явно глубоко задумался.

— Я к вам сейчас приеду. В течение часа. Где содержится ваш подследственный?

— В СИЗО «Матросская тишина».

— Мы сможем с ним сегодня переговорить?

— Думаю, да, — Ермилов взглянул на часы. — Вполне.

Ровно через час к Олегу в кабинет вошел высокий мужчина с солидной седой бородой, карими внимательными глазами, с высоким лбом. Он сразу произвел впечатление человека интеллигентного, да и разговаривал негромко, сдержанно. Отчего-то напоминал капитана дальнего плавания, ему только курительной трубки не хватало.

Ермилов выбрался из-за стола ему навстречу, едва не свалив несчастный кактус, который сейчас как раз поливал.

— Вы зря его поливаете, — заметил пришедший. — Зимой им почти совсем не надо воды. Загнется.

— Ничего. Он у меня терпеливый, — обиделся за кактус Ермилов и взглянул на человека из ФСБ с вполне понятным ожиданием.

— Извините, не представился. Сергей Сорокин. Полковник, — добавил он. — А вы Ермилов Олег…

— Просто Олег. Так что будем с моим Дедовым делать?

Сорокин сел к письменному столу, оглядел кабинет с любопытством.

— У нас есть полчасика. Вы чайку не нальете? А я бы пока материалы дела просмотрел.

— Конечно.

Ермилов засуетился, достал из сейфа папку, протянул Сергею, а сам побежал в соседний кабинет за чайником. Своим так и не обзавелся. А вот когда он собирался уже вернуться к себе, замер как вкопанный около стенда с объявлениями, задумавшись.

— Что пишут, Олег Константинович? — подскочил сзади Егор.

У него остались следы от ожогов на лице, но врачи обещали почти полностью их убрать со временем. А пока Егор просто лучился от счастья, что его взяли в Генпрокуратуру. Он только начинал свой путь, и Ермилов с легкой завистью посмотрел на него, вспоминая себя таким же оптимистичным, полным предвкушения интересной работы…

— Да ничего. Как ты, Егор?

— Полный порядок! — уже уносясь по коридору, крикнул молодой следователь.

А задумался Ермилов о том, каким образом англичане узнали, что едет следователь на Кипр по еще не возбужденному делу по Дедову? Ведь слежку организовали из аэропорта. Знали фамилию прокурорского работника. Откуда утечка?

Олег вспомнил об Игоре… Нет, тот озаботился, чтобы дело не пропало, с чего бы он стал болтать? На тот момент знал Карпенко и его приятель из СВР. Маловероятно — ни тот, ни другой. «Прослушка»? Чепуха! А вот кто действительно мог слышать, так это Светочка, милая секретарь Карпенко. Кому она настучала своим наманикюренным ноготком, что ее информация дошла до SIS? Забавно, если секретарь начальника Следственного управления Генпрокуратуры России — агент британской разведки.

«Нет, скорее всего, она сказала кому-то, кто связан с Дедовым здесь, вроде Граевского, или до него дошло через третьи руки. Он предупредил Юрия Леонидовича, а тот пожаловался своему английскому связному. В итоге — слежка за мной».

Перед тем как зайти в свой кабинет, Ермилов чуть было не постучался, настолько он задумался и оробел перед начальником английского отдела ФСБ.

Обернувшись на вошедшего Олега, Сорокин улыбнулся.

— Все это очень любопытно. А по экономическим делам он так и молчит? Решил со шпионажа начать? Что ж. Поможем ему облегчить душу. Поехали в СИЗО… Погоди, а историю с торгпредом ты еще на допросе с ним не затрагивал?

— Приберег на десерт, — пробормотал Ермилов, понимая, что дело уплывает из рук. — А чай не будете?

— Потом, потом, — Сергей уже наматывал шарф на шею и влезал в дубленку. — Чего ты застыл? Поехали! Ты же его дело ведешь.

Дедова вывели из камеры, и он снова воспрял духом.

«Второй раз за сегодняшний день, значит, наконец, зашевелилось это нерасторопное следствие, — думал он, шагая перед конвойным с заложенными за спину руками. Но грызла мозг мысль: — Почему же опять без вещей?»

Увидев постороннего высокого бородача в костюме и при галстуке, Юрий Леонидович с волнением догадался, что это фээсбэшник. Чувство многолетнего страха обострило его интуицию.

— Необходимо, чтобы вы повторили ваши утренние показания, — сухо сказал Ермилов.

Дедов охотно принялся рассказывать про вербовку и добавлял детали, о которых утром не упоминал. Олег записывал все, Сорокин слушал, иногда помечая для себя что-то в блокноте, иногда задавал наводящие вопросы.

Сергей не представился, а Юрий Леонидович и не поинтересовался, кто он.

— А что касается чиновников, — вмешался Ермилов, напомнив, что он еще тут пока главный, — вы приглашали их на Кипр, они отдыхали там, судя по вашим записям, вы ведь признаете, что это ваши записи?

— Да, я все признаю, — тихо, но уверенно сказал Дедов. — Это мои записи.

— И эти? — Олег протянул ему последние присланные Руденко расшифрованные дневники.

Проглядев их, Дедов побледнел, усмехнулся и кивнул.

— Кстати, — вспомнил Ермилов то, о чем забыл спросить еще в прошлый раз, — как зовут вашего друга-киприота?

— Лука.

— Да? А он случайно не журналист?

— Вы его знаете? — слегка удивился Дедов.

— Возвращаясь к разговору о чиновниках, — напомнил Олег, меняя тему и понимая задним числом, что именно с этим Лукой он плавал в море около отеля. И, очевидно, не случайная это была встреча. — До этого, как я понимаю, они приезжали за свой счет, на свои виллы, купленные на ваше имя. Так? — Юрий Леонидович кивнул, и Ермилов продолжил: — А после вербовки? Кто приглашал чиновников, кто оплачивал?

— Они, SIS, — громко и чуть раздраженно уточнил Дедов. — Все это просили фиксировать как можно подробнее. Сохранять все квитанции на даже самые незначительные траты и покупки, представительские подарки. А также фотографировать, снимать на видео при любой возможности. Все это я передавал оператору. Мне деньги за работу перечисляли на счет. Они же помогли мне стать управляющим акционером Банка Кипра. Они очень многое могут… Приезжали чиновники, вплоть до вице-премьера правительства. Воробьев, Граевский, тогда еще действующий чиновник, и многие другие… У Ивана Лукича, кстати, полным-полно драгоценностей на той даче. Если вы переведете меня в «Лефортово» и обеспечите надлежащую охрану, я вам всех их сдам. Проведете обыск у Граевского, и я подробно расскажу, где и что куплено, подарено… У меня на Кипре есть тайник, где хранятся копии, и даже подлинники всех квитанций. Короче, весь расклад… Я… — он замешкался, но взглянув на Сорокина, продолжил, понимая, что или сейчас, или никогда. Другого шанса попасть в «Лефортово» не будет. — Фактически я контролировал все денежные потоки из СССР, затем уже из России и размещал полученные тем или иным способом деньги в банках, в бизнесе Кипра, уже легально, чтобы деньги работали.

— О происхождении этих денег вам известно? — спросил Сорокин.

— Да, я полагаю, что это частично пресловутое «золото партии», которое бывшие партийные деятели, в том числе и Граевский, присвоили и нелегально вывели за границу. Частично — деньги, добытые бандитским путем в 90-е. В том числе торговлей оружием, с которым воевали и воюют боевики в Чечне, украденное с наших военных складов, из воинских частей в начале 90-х.

— Этому есть доказательства или только ваши умозаключения? — уточнил Ермилов.

— К сожалению, зацепка может быть только через Граевского, если вы его прижмете с драгоценностями (тут я помогу), то, может, он пойдет на соглашение со следствием. Он пожилой, сидеть не захочет. Даже то, что я сейчас вам рассказываю, для меня — приговор. Вы должны это понимать и как можно скорее обеспечить мне безопасность и другого адвоката. Это условие дальнейших моих откровений.

— А что вы скажете по этому поводу? — Ермилов выложил перед Дедовым фотографии с эксгумации.

Тот осмотрел их, чуть скривив губы.

— Что это?

— Вообще-то, ваш бывший начальник — торгпред посольства РФ на Кипре Малышев.

Дедов поднял голову и долгим взглядом посмотрел на Олега Константиновича, затем снова уткнулся в фотографии, словно там могло появиться новое изображение.

На самом деле он пытался сообразить, что говорить теперь.

— Вы делали вскрытие? — наконец спросил Юрий Леонидович.

— Вот результаты. Заключение о содержимом ампулы из контейнера, который был обнаружен в вашем дипломатическом багаже. А вот показания хозяина таверны, данные им местной полиции о том, что вы за несколько минут до аварии вместе с Малышевым обедали. Показания с заверенным нотариально переводом, — Олег выложил перед ним документы поверх фотографий мертвого Малышева.

Расстарался Руденко, своего человека из полиции подключил, и, хотя, по сути, это ничего толком не доказывало, но Дедов был сегодня в том состоянии, когда взял бы на себя, наверное, и убийство Кеннеди, если бы предложили.

— Ну и что? Он мне мешал. Я попросил Джека дать мне что-нибудь, чтобы меня потом никак не заподозрили. Отравился, и дело с концом, — Юрий Леонидович бормотал все это, уставившись в документы — протокол допроса, заключение экспертизы… — Это ведь природный яд. Он плохо себя почувствовал еще в таверне. У него закружилась голова. Я боялся, что Малышев там же потеряет сознание. И везти сам я его в такой ситуации никак не мог, вдруг бы он умер в моей машине. Я уговорил его быстрее ехать домой, что в дороге ему полегчает, когда он откроет окошко и… А вышло еще лучше — авария, он в лепешку. Меньше подозрений, даже не вскрывали…

Ермилов и Сорокин переглянулись. Они не ожидали такого скорого, легкого признания.

— Малышев вас в чем-то подозревал? — Олег встал, отошел к окну, ему стало душно, когда он представил, что чувствовал в последние минуты несчастный Малышев.

— Вряд ли.

— Тогда почему вы не расправились с ним сразу же?

— Нужно было время, чтобы меня назначили на его должность, повысили там же, в командировке, а не просто сделали и.о. на некоторое время до приезда нового торгпреда из Москвы, необходимо было влиятельное вмешательство. Граевский считал, что зам торгпреда — это мой потолок. И не собирался да и не мог помочь. Поэтому пришлось заручиться поддержкой других людей.

— Которых вы принимали на виллах и катали на яхте?

— Требовалось время, — проигнорировал вопрос Дедов. — Вот я и выждал. Подготовился.

У Сорокина не было сомнений, что сидящий перед ним мужчина с чуть высокомерным, но осунувшимся лицом, предатель. Это очевидно, с учетом предыдущего допроса, проведенного Ермиловым. Да еще справка от полковника Руденко, присланная в Генпрокуратуру диппочтой, с его компетентными умозаключениями. И выводы самого Олега Константиновича, его «случайная» встреча с Ричардом Линли, о котором начальник английского отдела ФСБ, разумеется, был наслышан.

Однако Сергей знал, что именно теперь есть шанс выудить из Дедова что-нибудь такое, о чем в «Лефортове» Юрий Леонидович, подумав, говорить не решится. А сейчас на кону стоит его безопасность, и можно ее подороже ему продать.

— Я не знаю, — надеясь, что Ермилов ему подыграет, Сорокин задумчиво погладил свою бороду, приподнял черные брови, наморщив лоб. — Вам стоит еще рассказать что-нибудь существенное, пока что… — он покачал головой. — Убийство не в нашей компетенции, это дело прокуратуры… Вы понимаете?

Дедов погрузился в глубокие раздумья. И ни Ермилов, ни уж тем более Сорокин не нарушали эту паузу, позволяя Юрию осознать, что мечта об одиночной камере в «Лефортово» испаряется и утекает в щель оконной рамы, к недосягаемому, пусть и низкому, зимнему московскому небу.

— Скоро снег пойдет, — сказал вдруг Олег вполголоса, обращаясь к Сорокину. — А мне еще надо в магазин успеть забежать. Дома шаром покати.

Он вел себя так, словно Дедова уже увели конвойные. И по тому, как Юрий Леонидович вздохнул, Сорокин понял, что Дедов почувствовал себя сидящим все в той же камере, среди толпы не слишком доброжелательных соседей.

Сорокину все больше нравился этот следователь. Есть в Ермилове внутренняя сила и, несмотря на легкий профессиональный налет цинизма, четкое понимание, где черное, а где белое. Психологический подход к подследственному…

— Еще кое о чем я бы хотел заявить.

Ермилов взглянул на часы, все еще демонстрируя безразличие. Сорокин в этот момент за ним наблюдал с внутренней улыбкой, с большим интересом, чем за страданиями Дедова. Но до тех пор, пока Юрий Леонидович не заговорил:

— Странный случай произошел во время одного из наших разговоров с Джеком… В посольство приехал в 1999 году в командировку кадровик из Внешторга. А у нас такая договоренность была с Джеком — я сообщал ему о всех сменах состава сотрудников посольства — кто в отпуске, кто кого заменил. Старался собрать как можно больше информации биографического характера, бытовых мелочей. Все это ценил Джек, — Дедов осекся, посмотрел на следователя и фээсбэшника и, обнаружив два внимательных, но безэмоциональных взгляда, продолжил: — Этот Виктор Сергеевич мне не понравился. Что-то в нем было такое… Он вел себя довольно высокомерно, дескать, начальник управления кадров — вершитель судеб. Многие перед ним, конечно, заискивали. Я был уже торгпредом и волей-неволей приходилось с ним общаться. Он производил на меня отталкивающее впечатление. Глаза просто сверлили собеседника. Крайне неприятный тип. Он работал на Кипре, когда я был в отпуске, в 1995 году… А тут мне с ним пришлось работать вместе. Так вот, встретились мы с Джеком как обычно, и я начал рассказывать ему о перестановках в посольстве, о том, что приехал довольно интересный человек, имеющий доступ к информации, кто и на какой должности работает во всех торгпредствах РФ по миру. Хотел было дать его психологический портрет, который успел для себя создать. Только я начал говорить, а Джек меня вдруг прервал. Совершенно не в его манере, он всегда очень внимательно слушал. Перевел разговор на другую тему, а когда я вернулся к разговору о Викторе Сергеевиче, Джек сказал, дословно: «Этот человек нам неинтересен». Дословно, — повторил Дедов и взглянул на Сорокина, а затем и на Ермилова.

— Ваш вывод? — Сорокин глядел прямо на Юрия Леонидовича.

Ермилов смотрел на них чуть сбоку, и ему бы сейчас не хотелось оказаться на линии этого взгляда.

— У меня создалось четкое ощущение, что Виктор — их человек и очень важен для Джека. Он так напрягся при упоминании его имени. Больше мы ни разу с ним не говорили о Викторе Сергеевиче.

— А вы сами не проявляли инициативу? Не попытались вызвать Виктора на разговор?

Сорокин и Дедов посмотрели на следователя с недоумением.

— Нет, конечно, — Юрий Леонидович снова заговорил снисходительным тоном, почувствовав, что зацепил теперь Сорокина по-настоящему. — Как вы себе это представляете? Если я ошибся в своих предположениях, он мог вывести меня на чистую воду, а если нет, он сообщил бы нашим общим хозяевам. В любом случае, я бы оказался в проигрыше. Причем в первом случае очутился бы здесь, — он усмехнулся, оглядев допросную комнату. — А во втором — не исключаю, что мой труп уже доедали бы средиземноморские рыбешки. Их у побережья Кипра не так и много, так что этот процесс мог и затянуться…

Когда конвойные вывели Дедова, то Сорокин легонько пристукнул ладонью по столу, как бы подытоживая для себя услышанное.

— Олег, у меня к тебе просьба, — Сергей вдруг осмотрелся, словно вспомнил, где находится. — Пойдем-ка на воздух. Тут не продохнуть.

Они вышли из «Матросской тишины». На заснеженной улице пахло свежими огурцами — так Ермилов часто воспринимал запах снега. Захотелось есть.

Пар изо рта срывался причудливыми облачками, какое-то время, не тая в воздухе, тянулся легким шлейфом за прохожими. Снег скрипел дерзко и бодряще…

— Ну и морозец, — Сорокин взял горсть снега с макушки сугроба, помял его и принялся торопливо натягивать кожаные перчатки. — Снегу нападало… Ты оформляй Дедова на перевод в СИЗО «Лефортово». Наш клиент. И обязательно надо все эти показания записать в присутствии адвоката. Васильеву пусть клиент даст отвод. Подыщи ему другого.

— Так точно, товарищ полковник.

— Ну чего, обиделся, что дело из клювика вытащили? Не тужи. Будешь разрабатывать свою экономическую линию. Знаешь, я, как цыганка, могу предсказать тебе громкое дело и звездочки на погоны, и кучу проблем прицепом.

— Скорее, только прицеп, — Олег натянул поглубже вязаную шапку.

— Сделаешь обыск у Граевского. А там золото инков… Шутка. А вообще, не торопись. Пусть сперва клиент показания даст, а потом связывайся с этим бывшим чиновником. Думаю, за ним до сих пор стоят влиятельные люди — он многое знает, и его оберегают. А уж про действующих чиновников я молчу. Только после стопудовых фактов на руках… — Сорокин потоптался, похлопал себя по бокам. Они ждали троллейбуса. — У меня такое ощущение, что ты хочешь о чем-то спросить, но не решаешься.

— Даже не знаю, — Ермилов вздохнул. — Сейчас не самый удачный момент. Я давно хотел перейти к вам. Ну, не совсем к вам — в Следственное управление. Но там нет свободных должностей. Да и дело не только в этом. Я неплохой юрист, довольно опытный, — он улыбнулся смущенно, — глупо себя хвалить. Короче, вам оперативники не нужны?

Сорокин засмеялся.

— Подумать надо. Сразу, сам понимаешь, такие вопросы не решают, тем более на троллейбусной остановке. Но я чего-то такого от тебя и ждал. Вернемся к этому вопросу чуть позже.

Но обязательно вернемся. Вон наш троллейбус.

* * *

Дедов не испытал облегчения от признаний, понимая, что ко всему прочему потянул за собой еще шлейф убийства торгпреда.

Он тогда очень рассчитывал на Джека. Но тот отказался помогать в устранении Малышева. Казалось, что ему стоило… Очевидно, что англичанин хотел иметь против Дедова дополнительный компрометирующий материал. Ну что же, в достижении своих целей Юрий пошел и на это, решив, что хуже не будет…

Дедов, по совету следователя, дал Васильеву отвод и повторил свои показания в присутствии нового адвоката. Однако Васильев, видимо, пронюхал про истинную причину отвода. Узнал и о переводе в «Лефортово». Юрий не сомневался, что утечка информации произошла не через Ермилова.

Теперь он особенно бдительно следил за каждым движением сокамерников, чтобы дотянуть до «Лефортова». А парни с татуировками активизировались.

Ночью, едва Юрий задремал, он ощутил движение воздуха на своей щеке. Открыв глаза, с трудом сдержал крик — в нескольких сантиметрах от него было лицо того, с татуировкой на пальце. Уголовник молча смотрел ему прямо в глаза, почти в полной темноте только чуть блестели белки, как перстень Джека. Это походило на ночной кошмар, когда непонятно, спишь ты или бодрствуешь. И проснуться не удается, потому что на самом-то деле это страшная явь.

Такие «смотрины» были даже хуже, чем если бы уголовник начал его душить, бить. Тут Дедов дал бы отпор. Он физически крепкий, всегда следил за собой, занимался спортом… А после драки его, может, отсадили бы в изолятор. И это стало бы спасением.

Но пока ни тот, ни другой уголовники ничего не предпринимали, однако Юрий знал — они ждут сигнала извне, и вот-вот он последует, как только Ермилов тронет Граевского и иже с ним… Хотя следователь обещал ничего не предпринимать до перевода в «Лефортово». И перевод уже назначили на завтра.

Уголовники ушли от койки Дедова. Но через несколько минут вернулся парень с татуировкой на пальце и зашептал:

— Думаешь, соскочишь теперь? Хрен тебе это удастся! В «Лефортово» не отсидишься! И не мечтай. Там еще проще достанем. Камеры-одиночки. Придут к тебе ночью и удавят, а утром скажут, что покончил с собой, совесть замучила. Попробуй там хоть что-нибудь лишнее вякнуть. Да тебя еще по дороге в «Лефортово» замочат…

Дедов молчал, не провоцируя. Завтра ему уезжать, и пропади они пропадом, эти уголовники. Только пугают. Ни на что серьезное никак не решатся.

Рано утром его вывели с вещами, посадили в автозак. Жена, все же передала теплую куртку. Хоть Ермилов и не возражал против проведения свидания, Тамара так и не пришла. Через следователя как раз вчера вместе с курткой прислала записку с коротким: «Подала на развод. Дети от тебя отказались».

Юрий Леонидович сидел в наручниках на жесткой скамье. Машину покачивало на снежных заносах. Внутри кузова было очень холодно. Куртка не спасала. За дверью с решеткой покачивался в такт движению автозака конвойный, грея нос в цигейковом воротнике бушлата.

«Подала на развод, — думал Дедов. — Когда встречалась с Ермиловым, наверняка он рассказал ей о переводе в „Лефортово“. Даже если не сказал причину перевода, несложно узнать, кто сидит в той тюрьме на Лефортовском валу — за терроризм, госизмену и шпионаж. Выбор небогатый. Что она подумает? Все так, словно я карабкаюсь по песчаной лестнице. Она затвердела от ветра и влаги, но теперь вышло солнце и высушило ее. А я уже высоко, и перил даже нет…

„Вышки“ не дадут. Жить буду. Но срок до двадцати лет, с учетом убийства и всех моих экономических дел. Примут во внимание помощь следствию, правда, запоздалую. И то, что запоздалая, тоже учтут. Потяну следствие, чтобы отсидеть подольше в „Лефортове“. А еще надо выдвинуть условие, чтобы отбывать срок там, где не убьют на зоне».

Он уставился в стену так, словно смотрел в окно, представляя, как автозак едет по заснеженной Москве. Юрий не любил этот город, так же, как и родной прибалтийский городок, где прошло детство. Но он не привязался и к душной Никосии. Ненавидел Джека с его серыми пронзительными глазами и тошнотворным перстнем, словно он сделал его из закаменевшего глаза своего врага…

Полюбился ему только Лиссабон с его дождливой погодой, с могучим Атлантическим океаном, дышавшим влажно и свежо, чувствовавшимся на каждой улочке старинного города; бело-голубые тона изразцов на стенах домов, в оформлении ресторанов и магазинов; оранжевые крыши, белые стены; запах кофе и пирожных; позвякивание туристических трамвайчиков в старом городе, Тежу — огромная, как залив, с перистыми мечтательными облаками над водной гладью, ажурный мост и статуя Иисуса на почти стометровом постаменте на южном берегу.

«Это, наверное, как первая любовь, — подумал Юрий и тут же почувствовал, как чернота напоминания о любви заливает все внутри. — Тамара тоже была такой любовью. Но она предала.

Оттолкнула меня, и тогда я чуть было не вскрыл вены. Однако она играла мной еще много лет и бросила теперь, когда так нужна ее поддержка. А ведь я все делал для нее и детей».

Юрий услышал громкий автомобильный гудок и шум снаружи. Резкий удар кинул его вперед, он катался, переворачивался. Раздавался омерзительный скрежет. Выставив вперед руки в наручниках, Дедов пытался закрыть голову, но автозак кидало по безумной траектории.

Он сильно ушибся, несколько раз ударился головой, чувствуя, что рот полон крови. Правое запястье явно выбило в жесткой фиксации наручников. Затем мерзко хрустнул локоть, болело бедро. Юрий отключился ненадолго…

Очнулся от боли. Кто-то стонал неподалеку. Дедов скосил глаза и увидел лужу крови, вытекающую из-под дверцы, за которой был конвойный. Ее пробило чем-то так, что в щель можно было протиснуться в помещение, где был конвоир.

Мысли толкались вяло. Не хватало сил встать. И Юрий ожидал, что вот сейчас раздастся выстрел.

«Хорошо бы сразу», — подумал он.

Не было сомнений, что это обещания уголовников воплощаются в жизнь. На автозак совершено нападение. Сейчас убьют и его, и, наверное, конвой, и шофера, чтобы не оставлять свидетелей.

С трудом чуть повернув голову, которая тут же отозвалась резким кружением и тошнотой, он разглядел, что внешняя дверь автозака выбита, и через нее видно покореженную массивную ограду набережной. Врезавшаяся в ограду, дымилась «тойота». С ней, по-видимому, и столкнулся автозак. На лобовом стекле, покрытом сетью трещин, но не выпавшем, красные брызги веером.

«Набережная Яузы», — лениво подумал Юрий.

Секунды шли, сливались в минуты, а никто не подходил, даже зеваки. Дедову пришло в голову, что, может, сейчас и не убьют. Запугивают. Но действительно и в «Лефортово» достанут. Жить там и ждать каждый день смерти, как казни?

Он попытался встать.

— Лежать, — прерывающимся голосом простонал конвойный. Он видел, что дверь открыта, но сам, с пробитой железкой грудью, пошевелиться не мог. Только постанывал. Судя по тому, что не появились ни шофер, ни другой конвоир, — они или зажаты в кабине, или мертвы. — Сейчас гаишники… Не вздумай… пристрелят… — захлебывался наполнявшей рот кровью конвойный. — Я стрелять буду…

— Стреляй, — каким-то просительным тоном сказал Дедов.

Он все-таки встал, попытался открыть дверцу. Ее перекосило, щель была маленькая и мешала протиснуться железка, упершаяся в дверь. Юрий услышал сигнальные сирены — милиция? «Скорая»?

Поняв, что другого шанса не будет, поднатужившись, он пролез в дверь, глубоко распарывая кожу на руках и ногах. Куртка трещала, оставляя обрывки на проволоке. Юрий хотел взять пистолет у конвойного, но пистолет был в кобуре за спиной, и раненый придавливал его всем телом.

«Если наклонюсь, потеряю сознание», — подумал Дедов как во сне, слыша приближение машин милиции. Они сигналили оглушительно.

Выбитая при столкновении дверца, смятая гармошкой, висела на одной петле. Юрий посмотрел вниз. Высоко, ступенек нет. Он чуть присел и спрыгнул. Завалился набок и потерял сознание на несколько секунд. Тут же открыл глаза и обнаружил, что на лицо падают редкие снежинки. Юрий видел серое небо, не в клетку. Лежал на снегу, размятом колесами в грязную кашицу, прямо на дороге.

Еще несколько минут, и его запихнут в милицейскую машину или в «скорую», а после в тюремную больницу, а после…

«Да не будет уже никакого после!» Юрий собрал все силы и, покачиваясь, пошел, ускоряясь, к пролому в ограждении набережной, где все сильнее дымила протаранившая автозак машина. Дедов торопился. Уже кто-то кричал за спиной, но он не различал слов. То ли «стой!», то ли «стреляй!»

«Вода, наверное, холодная», — это последнее о чем подумал Юрий Дедов…

* * *

Ермилов ехал на служебном микроавтобусе уже по загородному шоссе. У него в папке лежала санкция на обыск дома, где все еще жил Граевский.

Правильно, что не стал тогда его выгонять с дачи, — размышлял Олег, глядя на мелькающий за окном голый лес с темно-зелеными вкраплениями старых елей. Снег лежал огромными валами вдоль дороги. — Вспугнул бы. А так он спокоен, и все цацки небось при нем. Сегодня Дедов обоснуется в «Лефортово» и со спокойной душой мне сдаст Граевского. Покупал-то драгоценности Иван Лукич на свои кровные, а квитанции — у Юрия Леонидовича. Сделаем Граевскому козью морду. Изымем, и дело с концом, и с его собственной дачи погоним. Это для начала, а там, глядишь, Дедов еще для чего созреет. Намекал же на вице-премьера и зам министра финансов…

Когда Олег начал подремывать от тепла в салоне и покачиваний микроавтобуса, зазвонил мобильный.

Полковник слушал молча, с закаменевшим лицом.

— Понял, сейчас приеду… — И обратился к шоферу: — Дима, разворачивайся!

— Товарищ полковник, так я…

— Поворачивай! — Ермилов выругался. Помолчав минуту, понаблюдал, как Дима выкручивает руль, переезжая на встречку, и сказал: — Извини, Дим. Но давай побыстрее.

Оперативники в эту перепалку не вмешивались. Только когда уже подъезжали к Москве, один из них басом произнес, ни к кому не обращаясь:

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день…

Ермилов раздраженно дернулся, но промолчал. Высадив оперов у метро, он с шофером понесся на место ДТП.

Там уже был микроавтобус с надписью «ФСБ». Еще бы, только получили английского шпиона, и как расценивать это происшествие? Попытка бегства? Попытка убрать подследственного, чтобы заткнуть ему рот?

Пожарные тушили «тойоту», к месту столкновения пока не подпускали. Ермилов увидел высокую фигуру в знакомой дубленке — полковник Сорокин. Тот стоял около служебной машины и задумчиво смотрел в сторону суетившегося пожарного расчета.

— Сергей, что тут? Жив он?

— A close mouth catches no flies[12], — проговорил тот с расстановкой.

— Значит, мертв? — не сразу, но Ермилов понял, о чем сказал Сорокин. Прикрыв ладонью глаза, он постоял так несколько секунд, пытаясь собраться с мыслями. — Думаете, это все нарочно? — Олег убрал руку и кивнул в сторону дымящейся легковой машины.

— Понятия не имею, — беспечно сказал Сергей, но за этой его внешней беспечностью явно проглядывала решимость разобраться.

Когда пожарные разрешили подойти, Ермилов увидел печальную картину. В ДТП не выжил никто. А труп Дедова плавал в реке. Поскольку тут было довольно мелко, прыгнув вперед головой, он ударился о каменное дно. Его отнесло немного течением, и он зацепился курткой за корягу.

Труп выловили, положили на снег. Судмедэксперт ФСБ осмотрел его.

— Только ушибы, по-видимому, переломы от аварии, сложная черепно-мозговая травма, раздроблена голова при падении в воду. Нет ни огнестрельных, ни колото-режущих. Похоже, сам. Так в наручниках и сиганул.

Нашлись и свидетели его прыжка, видевшие все с противоположного берега. Водитель «тойоты» оказался пьяным. Не дожидаясь экспертизы, можно было понять это, сунув нос в салон. Даже вонь от гари не перебила запах водочного перегара.

— На первый взгляд, несчастный случай, стечение обстоятельств, а Дедов использовал шанс и покончил с собой, — после осмотра места происшествия расстроенно заключил Ермилов.

— Думаю, что и на второй взгляд ничего не изменится. Накрылось твое дело с коррупционерами-чиновниками, — Сорокин хлопнул его по плечу. — Ты все еще хочешь перейти к нам?

Олег кивнул, провожая взглядом носилки, на которых уносили Дедова.

Начало 2004 года

Ермилов проснулся вполне довольный жизнью… Потихоньку служба на новом месте начала налаживаться. Сперва Сорокин его засадил за бумажную работу, чтобы он постепенно разбирался в принципах функционирования английского отдела и привыкал к незнакомым порядкам на должности старшего инспектора. Но довольно скоро новый шеф стал привлекать и к анализу прекращенных материалов, которые были в производстве у сотрудников отдела…

Настроение испортило поскуливание Мартина, глядящего пристально и выжидающе на хозяина. У него не осталось щенячьей милоты и дурашливости, он превратился в довольно крупного и злого пса. Чуть было не покусал Руденко, приехавшего во время отпуска с женой и сыном в гости к Ермилову. Алексей посмеялся и, ничуть не испугавшись, утверждал, что собаки его не любят потому, что от него старым волком пахнет. Правда, уже через пятнадцать минут Мартин к нему ластился и лизал гостю руки…

Олег с кряхтением поднялся, в мороз побаливала простреленная в Грозном нога. Подумал, что надо поторопиться, но воспоминание о Руденко, на которое навел его Мартин, отчего-то встревожило и занозой засело в голове.

Ермилов неторопливо открыл шкаф, игнорируя стоны Мартина, и подумал, что надо старый прокурорский китель отвезти на дачу. На кителе был орден Мужества, полученный за Чечню. Олег считал, что орден незаслуженный, но тогда давали за командировки, проворно посылали представления в наградной отдел, особенно прокурорские работники. Не всем, правда, давали, но, с учетом ранения, с наградой для Ермилова задержки не вышло. А Карпенко требовал надевать его на все торжественные мероприятия.

Сняв орден с кителя, Олег решил отнести его на работу и спрятать в сейф.

— Мартин, прекрати завывать! Не маленький, потерпишь. Мы с тобой на полчаса позже обычно ходим, — он потрепал его между ушей. — Может, ты внедренный ко мне агент SIS, призванный не давать мне покоя ни днем, ни ночью? А? «Вы рискуете, Штюбинг!» — вспомнил Олег фразу из старого фильма.

Пес вилял хвостом, не понимая, почему вдруг хозяин застыл с отрешенным видом.

Ермилов вспомнил то, что провалилось в архив памяти и почти стерлось за эти три года. Виктор Сергеевич… Где же он, тот человек, о котором упоминал на допросе Дедов? Ведь эти сведения, даже при адвокате, ныне покойный Юрий повторил слово в слово… Мартин уже взвыл в голос.

— Иду, иду! — Олег снова схватил пса за уши и потрепал: — У, собачья морда! Может, ты знаешь, где Виктор Сергеевич?..

В приезд Руденко этим летом в августе им все-таки удалось съездить на рыбалку вдвоем. Алексею тесть дал уазик, и они забрались далеко от Москвы, устроились у довольно быстрой реки, где немилосердно резвились оводы.

— Тут вам не Кипр, тут климат иной, — перефразировав песню Высоцкого, фальшиво пропел Алексей, улепетывая от огромного овода.

Потом он начал таскать на вечерней зорьке лещей одного за другим, а у Ермилова не клевало.

— Слушай, ты что, волшебное слово знаешь? — разозлился Олег.

— Тихо ты! Они очень пугливые, — зашептал Алексей. — И леску надо потоньше. А у тебя почти канат. С таким разве что на акулу…

Он откинулся на спину, на травяной, нагретый за день холм.

— Все равно теперь вспугнул, — уже громко сказал он. — Лещ покушать любит, — мечтательно проговорил Руденко, глядя в темнеющее вечернее небо. — Опарыши, червяки… Но надо так наживку насаживать, чтобы крючка не видно было. Знаешь, как англичане говорят? The bait hides the hook[13].

— Я не фанат рыбалки, — отмахнулся Олег, сматывая удочку. — А уж тем более не развожу философию по этому поводу. Ты мне лучше скажи, как ты там проморгал сразу двух шпионов?

— Ты о чем? — Алексей сел.

Ермилов рассказал ему о показаниях Дедова. На берегу уже совсем стемнело, стрекотали звонкие августовские кузнечики, подрагивал огонек сигареты Алексея…

— Ну, допустим, вербовали их до того, как я туда приехал, — сказал он после недолгого молчания. — Дедова в 1996, Виктора Сергеевича наверняка раньше, судя по реакции Линли в разговоре с Юрой. И не факт, что на Кипре. Я приехал только в 97-м. Хотя меня не оправдывает, что я не выявил их активное общение. Послал своего зама проверить, куда ездит каждую неделю Дедов, и зам меня уверял, что там все чисто. Кстати, зама прощупали по моей просьбе. Ничего не выявили. Но он уже уволился. Что-то там со здоровьем.

Он встал, прошел к машине, быстро разжег костер. Ермилов подумал, что Алексей обиделся, и тоже молчал, чувствуя, что перегнул палку. «Все не так просто, как кажется», — размышлял он, доставая из багажника консервы. Потом спохватился, вспомнив про рыбу. Алексей уже ловко ее разделал при свете костра и включенных фар уазика. Бросил в котелок, покачивающийся над костром. В свете роилась мошкара, билась о поверхность фар…

— Помню я этого Виктора Сергеевича, — сказал Руденко. — Мне кажется, что я там уже всю жизнь работаю… — вздохнул он. — Обещают перевести в Грецию. Но пока замены мне найти не могут. Еще отголоски 90-х — кадровый дефицит. Тем более я говорю по-гречески… Этот Виктор, да, он владел несколькими языками. Немного нагловатый тип, такой, понимаешь, который знает себе цену. Я смотрел его дело. До Кипра он работал в Италии, — Алексей попробовал уху. — Вкусно, однако. Говорит на итальянском, английском, испанском и французском. Не слишком ли много для обычного кадровика?

— Ты меня спрашиваешь? Ну полиглот. Мало ли спецов…

Алексей пожал плечами. У него на этот счет были свои предположения, которые он не собирался озвучивать.

— Не понимаю, — Олег обжегся ухой и, перекатывая во рту кусок горячего леща, отер слезы, выступившие от дыма. — Дедов заявил о Викторе Сергеевиче еще в 2001 году. Сейчас 2003-й. И тишина. Мой шеф в курсе дела, он не мог не дать делу ход. Как думаешь?

Руденко пожал плечами.

…Ермилов вернулся с прогулки с Мартином. Пес побежал по комнатам вытираться о диваны, снег на его шерсти таял, и ему это не нравилось. Олег быстро позавтракал, собираясь на службу. Выползли сонные Петька и Васька.

Олег молча постучал пальцем по наручным часам, намекая, что мальчишки уже опаздывают в школу.

Придя на службу, первым делом Ермилов отправился к шефу.

— Сергей Романович, разрешите? — заглянул он в кабинет.

— Проходи, что ты там мнешься? Ну?

— Я тут насчет Дедова вспомнил…

— Это к похолоданию, — хмыкнул Сорокин.

Но Ермилову показалось по карим глазам шефа, что он догадывается о подоплеке вопроса.

— А потом вспомнил о Викторе Сергеевиче… Том самом!

— Но этим делом мы не занимаемся.

— Кто же тогда? Это ведь вроде наша епархия, — искренне удивился Олег.

— Наша, да не наша… Иди уже. Тебя Львович искал.

Вернувшись в свой кабинет, Ермилов походил от стола к окну и обратно, полил кактус-долгожитель, который перекочевал на Лубянку из Генпрокуратуры. Это единственное, что он оттуда забрал, да четки из лавки монастыря Святого Минаса. Их Олег повесил на гвоздик на стену около письменного стола.

Взглянув на четки, он поднял телефонную трубку, посмотрел на нее и повесил обратно…

Через два месяца, уже ближе к весне, Ермилов, снедаемый любопытством и праведным негодованием, решил позвонить Руденко. По здравом размышлении понял, что дело каким-то образом оказалось в ведении СВР, но, поскольку сведений о задержании шпиона в прессу не попадало, значит, либо коллеги все еще разрабатывают Виктора Сергеевича, либо по непонятным причинам спустили дело на тормозах И вот этот вариант совершенно не устраивал Олега. Он решил через Алексея попробовать прояснить ситуацию.

— Алексей, здравствуй! Ты помнишь летний разговор? Ну, о том нашем общем знакомом, которого я разрабатывал? Не понимаю, он же сдал нам кадровика… Почему Виктора до сих пор не взяли за жабры? Уже почти четыре года прошло. Или я чего-то не знаю? Обидно. Такую работу проделал, выудил эти сведения и ничего — никакого движения. А ты не можешь по своим каналам что-нибудь разузнать?

— Олег, ты что-то… — собеседник, явно растерявшись, замолчал и сказал коротко и сухо: — Мне сейчас не слишком удобно разговаривать. Ты понимаешь? Перезвоню, когда будет время…

Посмотрев на отключившийся мобильный телефон, Ермилов понял, что, кажется, напортачил.

— Задним умом мы все крепки, — обругал он себя. — Что-то с этим Виктором Сергеевичем не так…

Южнее Барселоны. Лето 2004 года

Просторная открытая терраса виллы на берегу моря. Из гостиной, выходящей на террасу, сквозняком выдувает длинные, до пола, белые шторы из органзы. Они вспархивают, словно крылья мотылька, только движутся вразнобой, не синхронно, как бывает в природе.

На кафельных плитках террасы белые разводы от высохшей морской воды — тут сушат купальники и плавки, в углу, в тени большого терракотового горшка лежит маска для подводного плавания, ласты и трубка. В гостиной из-за спинки кресла выглядывает ручка теннисной ракетки с потемневшей, захватанной, когда-то розовой обмоткой.

Через гостиную пробежала тонкая, смуглая девушка в белом до щиколоток сарафане и буквально вспорхнула по ажурной лестнице на второй этаж. Там довольно громко зазвучала музыка из магнитофона.

Под террасой, у овального небольшого бассейна, на деревянном шезлонге расположилась женщина, уже немолодая, но молодящаяся, в алом купальнике, рядом, на столике со стеклянной столешницей стоял высокий запотевший стакан с минеральной водой и лежала книга. Ветерок с моря перелистывал страницы, но можно было заметить, что книга на русском. В бассейне, в плавательных, затемненных с учетом солнца, очках то брассом, то кролем плавал от бортика до бортика молодой человек, равномерно, как будто механически, только поблескивала на солнце его крепкая смуглая спина.

На самой террасе сидело двое мужчин — один чуть полноватый, с крупными чертами лица, выражающими вальяжную надменность. Второй — худощавый, спортивный, с аккуратно уложенными короткими светлыми волосами, темными очками а-ля американский рейнджер. На левой руке у него был перстень со странным, словно бы и ничего не стоящим, белым непрозрачным камнем.

Джек считался другом семьи, в частности ее хозяина Виктора Сергеевича… Он приехал на пару дней на виллу в Испании, где отдыхал кадровик с семьей — женой и детьми-студентами — сын чуть постарше, дочь только поступила. Оба успешно учились за границей.

— Виктор, — начал Джек вкрадчиво по-испански. Виктор на испанском разговаривал лучше всего, а Джеку было необходимо, чтобы друг уловил все нюансы. — Нам удалось перехватить один занимательный разговор между вашим Руденко из посольства в Никосии и следователем из Москвы, из Генпрокуратуры. Правда, сейчас этот следователь, если верить некоторым источникам, перешел в ФСБ.

Виктор, поглядывая прищуренными глазами то на Джека, то на блестящее ослепительно море, ожидал продолжения. Неторопливо двигался сухогруз к горизонту, и, казалось, что разговор мужчины ведут курортный, расслабленный… Но оба, при внешнем благодушии, были очень напряжены.

— Так вот, тобой интересуется ФСБ.

Джек смотрел на Виктора через стекла солнцезащитных очков, и тому было сложно понять, с каким выражением глаз англичанин сейчас на него поглядел.

— Ты бы поподробнее рассказал. ФСБ может интересоваться кем угодно, вопрос, в каком ключе?

— Странно не то, что они тобой заинтересовались, а что это произошло еще в 2001 году, и ты до сих пор не почувствовал на себе их пристального внимания. Тут одно из двух, либо ты под колпаком, и наш сегодняшний разговор уже анализируют на Лубянке, либо они его будут анализировать, но после твоей докладной.

Виктор рассмеялся заразительно. Выпил виски с колой, из массивного невысокого бокала, стоявшего на широком подлокотнике.

— Люблю твой тонкий английский юмор! Вот уж воистину he that sups with the devil must have a long spoon[14]. А мне так вдвое надо удлинить ручку для ложки, чтобы хоть что-то ухватить. Почему ты не рассматриваешь версию провокации? В открытом телефонном разговоре обсуждали такие дела? Руденко, по-твоему, не знает о прослушке? Или полагает, авось, проскочит? Почему тебе не приходит в голову мысль, что меня просто пытаются подставить?

— Хорошо, — Джек снял очки и прищурил свои продолговатые серые глаза, — но тогда ответь мне на вопрос, откуда они вообще о тебе узнали?

— Я на виду, занимаю довольно высокое положение в министерстве. Почему им таким образом меня не проверить? Это вполне в духе ФСБ — провокация. Закинули удочку и ждут, клюнет ли кто-нибудь из SIS? Нет, так, значит все в порядке и начальник управления кадров чист как стеклышко. А вот если засуетится Джек, — подавшись вперед, Виктор по-дружески похлопал англичанина по плечу, — помчится в Испанию, бросив резидентуру без присмотра, тогда что они подумают? А?

— Хуже было бы, если бы я задал тебе эти вопросы по телефону, — сказал не слишком уверенно Джек. — Мне не нравится такая проверка. Ты планируешь здесь быть до осени? Затем вернешься на Кипр? Но в декабре собираешься опять лететь в Россию. Может, не стоит рисковать?

— Чем рисковать? Поверь, мне нечего боятся. После 90-х Россия деморализована полностью, почти все опытные кадровые офицеры, в том числе и в ФСБ, разбежались кто куда, зарабатывают в службах безопасности коммерческих банков и в крупных офисах. Им не до выявления разведчиков на своей территории, а уж тем более тех, кто работает за границей. Для этого нужны опытные кадры и финансы. У них нет ни того, ни другого, — Виктор говорил убежденно.

— Я так не думаю. — Джек знал о гибели Дедова в Москве, считал, что это убийство, и был убежден, что экономическая статья, по которой взяли Юрия, лишь удобная ширма. Но Виктор не знал ничего о Дедове. В данном случае Джек действовал по принципу «разделяй и властвуй». — Ты получил последние месячные выплаты на счет?

— Да, спасибо, все в порядке. А это, — Виктор взял папку, лежавшую все это время на столе, и протянул Джеку, — то, что ты просил по сотрудникам посольства в Лондоне и на Мальте.

— А ты уверен, что тебе это не «помогли» получить? — Джек постучал по папке перстнем.

— Все было как обычно, — сухо ответил Виктор. — Я в состоянии понять, когда мне легко или слишком сложно добывать информацию. Тут было все заурядно — непросто, но и без осложнений. А учитывая то, что я сказал минутой раньше о последствиях развала Союза, то ты поймешь, почему информация в России лежит — бери не хочу. Особенно у гражданских. Военные еще как-то держат свои бастионы. Впрочем, если им побольше заплатить…

— Ты довольно циничный тип, Виктор.

— На том и стоим, — расхохотался кадровик. — Пойдем купаться!

Он встал, продемонстрировав легкость походки, что удивляло при немалых габаритах его фигуры. Подхватил с пола блестящий ярко-оранжевый мяч для гандбола, кинул его в бассейн и с поразительной меткостью угодил в спину плавающего сына.

Парень поднял голову и с недоумением повертел головой.

* * *

Кабинет был продолговатый. Окна, выходившие на солнечную сторону, все до одного закрывали плотные жалюзи, даже сейчас, поздним вечером. Работал кондиционер. Горела настольная лампа и узкая лампа над столом для совещаний, напоминавшая те, какие вешают над бильярдным столом. За приоткрытой дверью в небольшую смежную комнату проглядывал край кожаного дивана, уголок клетчатого пледа, лежащий на подлокотнике и столик с чайником и посудой. Там же, на плечиках, на дверце шкафа, висел китель с генеральскими погонами и солидной орденской планкой.

Зашел дежурный офицер и доложил:

— Товарищ генерал, прибыл полковник Мальцев.

Генерал кивнул, чуть расслабив узел галстука. Он уже собирался было ехать домой, но такой поздний визит Мальцева — руководителя английского направления, вызвал невнятную тревогу. Генерал со вздохом покосился на дверь соседней комнаты, где стоял диван.

В кабинет бесшумно вошел высокий мужчина в темно-сером костюме, он выглядел так, словно на улице не стояла удушающая жара и не остался позади целый рабочий день. Свежий, подтянутый. Но генерал хорошо изучил Мальцева — чем он бодрее, тем неприятнее новости, содержащиеся в его синей, чуть потертой папочке.

Мальцев и папку не стал открывать, и не присел, хотя генерал гостеприимно простер руку к одному из стульев около стола для совещаний.

— От Семьдесят шестого пришло сообщение. В ходе встречи с его оператором из SIS англичанин выразил большую озабоченность в связи с событиями на Кипре. Он отметил элементы недоверия, проявленные в высказываниях Джека по отношению к нему.

— Погоди, это что же, Линли сам к нему примчался в Испанию?

— Так точно, товарищ генерал. И это плохой сигнал. Когда он сообщил, что едет к Семьдесят шестому, тот не знал истинной причины такого внезапного визита.

— Так в чем она заключалась? — поторопил генерал. Иногда обстоятельность Мальцева выводила его из себя.

— Линли сообщил, что англичане перехватили телефонный звонок из Москвы, адресованный нашему Руденко. От полковника Руденко мы уже получили соответствующую докладную с дословным содержанием разговора. Звонил ему его приятель — полковник ФСБ Ермилов. Он, кстати, работает в английском отделе. — Мальцев, наконец, открыл папку и протянул шефу листок с докладной Алексея.

— Засиделся у нас там Руденко, тебе не кажется? Блох не ловит…

— У нас вместо него только Корнейчук. Но он еще слишком молод для такой должности.

— Ладно, потом… На что этот Ермилов намекает?

— В 2000 году Ермилов, будучи следователем по особо важным делам Генпрокуратуры, арестовал торгпреда посольства в Никосии Дедова Юрия Леонидовича, — Мальцев снова полез в папку. — Вот докладная записка Руденко по этому поводу. Тут все детально, как он любит. Ему бы романы писать.

Генерал покашлял, призывая Мальцева сосредоточиться на деле. Он быстро пробежал глазами записку Алексея.

— Я помню про Дедова. Его мы прохлопали. Как Линли, однако, нагло действует! Не слыхал, его Лондон менять не собирается?

Они переглянулись и засмеялись.

— Ему и там неплохо. Домик шикарный на территории базы, с камином…

— Так, — резко посуровел генерал, и Мальцев невольно вытянулся. — Да сядь ты, не маячь. Значит, Дедов догадался, что наш милый Джек в контакте и с Семьдесят шестым. И сдал его ФСБ.

— Так точно. Я вам докладывал еще в 2001 году. Мы узнали, что ФСБ пытается разрабатывать Семьдесят шестого. Тогда я позвонил Сорокину, и… он меня понял. Короче, они не дали ход делу. И вот теперь этот ретивый Ермилов… Если проигнорируем, по всей видимости, веры Семьдесят шестому не будет. А нас такой поворот дела не устраивает. Будем осуществлять глубокое прикрытие…

* * *

Хоть и прошло два года до приговора суда, проведенных в СИЗО «Лефортово», в памяти Виктора были еще свежи и арест, когда он вернулся в Россию, и допросы — все реальное, без малейшего снисхождения. Этот прокуренный следователь полковник Чиграков, монотонный, как его костюм, педантичный и очень дотошный в мелочах. Виктор проходил один за другим круги ада, положенные ему по статусу шпиона.

Радовало только то, что вернулся он один, оставив жену и детей за границей. Ему не хотелось, чтобы они стали свидетелями ареста, при котором он пытался даже оказывать сопротивление, чтобы соблюсти баланс между правдоподобием и здравомыслием. А то, чего доброго, накинут лишний срок. И оружие у него изъяли при задержании… Дали тринадцать лет, одиннадцать, если учесть, что два года он уже отсидел в «Лефортове».

Дети продолжали обучение — сын в Италии, дочь на Кипре. А жена, конечно, примчалась, носила передачи, но ни одного свидания следователь им не разрешил.

Теперь Виктор ехал в спецвагоне в мордовскую колонию с еще пятью зэками в камере. Закрашенные краской окна только чуть светлели на фоне стен. Душный август словно плелся позади поезда, мимо полустанков, невидимых из темноты камер. Он раскалял все еще горячим солнцем крышу, и заключенные поснимали с себя все, что могли, однако облегчения не наступало. И даже Виктор, долгие годы проживший в южном климате, страдал от жары.

Впрочем, ему вообще-то был привычнее климат Балтики — Виктор родился и вырос в Светлогорске. В семье самой обычной, небогатой…

Зеленый уютный город жил в памяти Виктора все годы и часто приходил во снах, в самых причудливых формах. То он пытался забраться на крышу одной из башен водолечебницы, напоминающих два гриба с коричневыми шляпками-крышами, то ждал у памятника академику Павлову какую-то девушку, вроде бы жену, с которой познакомился на самом деле в Москве, то купался в холодных волнах моря… Но просыпаясь, понимал, что просто замерз от включенного кондиционера, а за окнами черная средиземноморская ночь и дует горячий ветер из пустыни Сахара, от которого вода в море станет горячей…

Он жалел, что уехал из Светлогорска, не доучившись в обычной средней школе. Однако отец настаивал на его поступлении в суворовское. Мечтал, чтобы сын сделал военную карьеру.

Но Виктор поступил после суворовского в институт иностранных языков. Освоил несколько языков без особого труда. Учеба ему вообще давалась легко. Он окончил институт с красным дипломом. Но вряд ли кто-то мог догадаться, что уже с третьего курса Виктор… был не совсем тем, за кого себя выдавал.

В рядовые переводчики он не пошел. Попал на учебу в Академию внешней торговли, а оттуда во Внешторг, и сразу в отдел кадров. Многие косились, дескать, блатной паренек, но не догадывались, какого рода этот «блат».

…Сосед по камере в вагоне все время постанывал и просился у конвойных в туалет. Те не торопились его вести, он матерился, тогда они все же вывели буйного заключенного, и на какое-то время все стихло. Только перестук колес тревожил тишину.

Повернувшись на спину на жестких нарах, Виктор уставился в грязный потолок вагона. Но видел свой кабинет во Внешторге. Довольно просторный, обшитый модными тогда деревянными панелями, с портретом Ленина над письменным столом. Виктор бойко двигался по карьерной лестнице, и все шло к первой загранкомандировке в Италию.

В то время он был женат, родился сын. За границу ехал с любопытством, хотя по окончании Академии уже ездил на трехмесячную практику в ГДР. Но все же Италия — это не ГДР, к тому же теперь он имел определенное задание — осмотреться и попытаться подставиться под вербовку. Чем он активно и занимался на протяжении двух лет первой командировки.

Виктор активно посещал все мероприятия, банкеты, фуршеты, проводимые советским посольством и торгпредством, куда приглашались иностранные дипломаты и бизнесмены. Он был обаятелен, интересен в общении. Ходил на вечера и в посольства третьих стран. На всех подобных вечерах он контактировал с самыми разными людьми. Особенно его привлекали англичане. Однако результатов его активность не приносила. Ему улыбались, с ним вроде бы заинтересованно беседовали, но не более того. Ни один из иностранцев не пожелал продолжить знакомство, и, дав Виктору свои визитки, не отвечали на его звонки.

Однажды ему все же удалось поближе познакомиться с представителем одного из банков Рима — Серджио Скьявони. И Виктор позвонил Серджио, предложив встретиться, пообедать и обсудить возможные совместные бизнес-проекты.

Обговорили место встречи в центре Рима, у фонтана Треви.

Однако Серджио не пришел. Вокруг толкались туристы, несмотря на плохую погоду. При взгляде на этот причудливый фонтан Виктору на ум приходило лермонтовское: «Смешались в кучу кони, люди…» От фонтана тянуло сыростью и почему-то безнадежностью от белого камня, из которого были высечены скульптуры.

Виктор вымок под дождем, промерз до костей, но итальянец, видно, и не собирался иметь дело с советским сотрудником торгпредства. Никакой заинтересованности.

Кадровик начал подозревать, что отсутствие внимания к нему обусловлено тем, что в Риме у них уже есть источники информации в советском посольстве, и он, Виктор, по своему статусу не представляет для них интереса.

Так и не удалось выполнить тогда задание. Вернувшись в Москву, он работал во Внешторге, жил обычной жизнью и через год снова отправился за границу, теперь уже на Кипр и уже из России, а не из СССР.

И снова Виктор вел активную светскую жизнь, благо жена в тот момент оставалась еще в Москве с детьми, ожидая от него вызова, когда он устроится в Никосии, наладит быт. Вечера и часть ночи проводил на приемах, правдами и неправдами проникая даже на дипломатические вечера, куда обычным торгпредским, не дипломатам, вход был закрыт.

Наконец его старания увенчались успехом. На празднование 23 февраля пришли в советское посольство и англичане. Виктор познакомился с их первым секретарем посольства по науке и технике Джейкобом Рингом, который сам проявил заинтересованность по отношению к кадровику торгпредства. Ринг неожиданно сказал, что помнит Виктора по Италии, и это послужило началом общения. Виктор Сергеевич почувствовал внутреннее волнение и предчувствие удачи. «Клюнули», — подумал он. Джейкоб Ринг обменялся с Виктором визитками и настаивал на дальнейшем общении.

Кадровик и не протестовал, дал понять, что имеет массу связей не только во Внешторге, но и в других министерствах бывшего СССР. Он знает прекрасно иностранные языки, имеет блестящее образование и, главное, готов на многое… Во всяком случае, он в состоянии организовать бизнес и порешать экономические и юридические вопросы в России для него не составит труда.

После этого знакомства ничего не происходило. И Виктор уже стал подумывать, что ошибся в своих предположениях. Он почти отчаялся отыскать хоть одного английского разведчика на этом острове. Они прятались, как скорпионы, под камнями. Черные с маслянисто поблескивающими панцирями. При одном только взгляде на них передергивает, но и завораживает их неторопливое движение, напоминающее танец. Зато они быстры, когда нападают…

Однажды Виктор пошел в бар, куда заходил довольно регулярно и где часто собирались английские морские пехотинцы, которые предпочитали этот бар другим.

Расстроенный, что не удается выполнить задание, Виктор пропустил две рюмки кипрской виноградной самогонки зивании. И не успев еще захмелеть от крепкого напитка, заметил краем глаза молодого мужчину, внешне походившего на тех самых скорпионов, с которыми Виктор мысленно сравнил английских разведчиков. Худощавый, в черной рубашке-поло и в черных джинсах, только белый камень на перстне, как капелька яда, на пальце. Он был неприятен Виктору своей самоуверенностью и дерзким выражением лица, но чутье безошибочно подсказало кадровику, что этот мужчина захочет познакомиться и неспроста он тут. Действительно, незнакомец подсел к Виктору за барную стойку. Кадровик раньше его здесь не видел, хотя почти всех завсегдатаев уже знал в лицо.

— Здорово, приятель! — поприветствовал его сосед по барной стойке. — Давно за вами наблюдаю из-за столика. Вы, похоже, веселый человек! Люблю таких, я сам веселый. — При этом его взгляд был настолько тяжелым, что Виктор отвернулся и ссутулился. — Русский?

— А что? — вызывающе спросил Виктор, вскинув голову, принимая для себя решение, стоит ли ввязываться в беседу, но ему было интересно, чего хочет от него этот неприятный иностранец.

— Мой друг Джейкоб Ринг рекомендовал вас как человека, который может оказать помощь в организации бизнеса в России, — англичанин показал визитку Виктора, которую тот давал Рингу. — Меня зовут Джек, — он протянул руку для рукопожатия.

— Ну, допустим, — смягчился Виктор, пожимая руку англичанина. — И чем я могу быть вам полезен?

— Для начала хотелось бы понять, насколько широкие у вас возможности в России. На что я мог бы рассчитывать? Планов у меня и моих бизнес-партнеров много. Средства планирую вложить большие. — И он многозначительно посмотрел на Виктора.

Тот изобразил заинтересованность, но пожал плечами и сказал:

— Хотелось бы понять, что вы намерены делать в России. Торговля? Ведь я имею непосредственное отношение именно к торговле.

— Пока что я не определился с направлением бизнеса. Есть только намерение. Надо понять, что у вас в России будет пользоваться спросом. Для этого хорошо бы вы написали что-то вроде экономического обзора. И составьте бизнес-план.

— Да без проблем!

«Вечер удался! — подумал Виктор. — Казавшееся безнадежным дело сдвинулось с мертвой точки».

Они договорились о встрече через неделю, здесь же, в баре. И Виктор принес обещанный бизнес-план и экономический обзор. Джек быстро, но внимательно прочел и, подняв глаза на кадровика, задумчиво произнес:

— Мне кажется, что у нас с вами большое будущее.

— В каком смысле?

— Ваши предложения совпадают с некоторыми моими проектами относительно России. А вы могли бы подработать. Думаю, у вас не возникнет морально-этических проблем с решением наших задач?

Виктор выдержал длинную, тягостную для Джека паузу и заметил с улыбкой:

— Все будет зависеть от финансирования поставленных вами задач…

Уже через полгода Виктор, вызвав определенную долю симпатии у Джека, даже удостоился чести побывать у него дома. Не на английской базе, где было его основное логово, а на вилле в горах Троодос.

За эти полгода бизнес организовали, и на счет кадровика поступала прибыль, очевидно, превышающая те суммы, которые они совместно с Джеком на самом деле зарабатывали. Виктора «покупали». А затем от Джека поступили другие предложения, уже не связанные с бизнесом. Надо было отрабатывать деньги…

Было очень жаркое лето, а тут, в горах, к вечеру стало совсем прохладно. Пахло хвоей, огромные шишки лежали на тропинках участка, принадлежавшего Джеку, напоминали гранаты Ф-1. Кстати, несколько гранатовых деревьев, усыпанных плодами, тут тоже росли, около белого дома с оранжевой черепичной крышей.

Мужчины прохаживались по дорожке. Джек шел, сунув руки в легкие белые спортивные брюки. Сейчас он выглядел выпускником университета или даже студентом из богатой семьи, мальчиком-мажором.

Но едва Виктор представил его себе в военной форме, Джек преобразился в его воображении. Это был статный офицер, причем высокого ранга. Такие бывают вхожи в министерство обороны, к высшим чинам, вплоть до министра, а то и к премьер-министру.

Он преображался виртуозно. Казалось, утром Джек встает и, взглянув на себя в зеркало, решает, кем ему сегодня быть — студентом, успешным бизнесменом, разгильдяем-серфингистом в гавайской рубашке, байкером, американцем или немцем. Однажды Виктор слышал, как с ним в баре заговорил какой-то бюргер-турист, и Джек перешел на немецкий с приятным венским акцентом…

— Неплохой домишко, — сказал Виктор.

— Не сомневаюсь, что в скором времени ты сможешь купить такой же. Нас чрезвычайно интересуют ваши посольства на Мальте и, само собой, в Лондоне. За эту информацию будет особая оплата. Ты понимаешь?

— Куда яснее. Буду думать, искать информацию.

Особую плату Виктор также получал за аналитические обзоры, которые очень ценил Джек. Англичан интересовали самые различные сферы российской жизни, но особенно — экономическая и оборонная. Конечно, не только те сведения, что были в широком доступе, а что-нибудь из закрытых источников. Поэтому кадровику приходилось сильно поднапрячься. Виктор задействовал тот объем секретной информации, которым обладал сам, работая в кадрах Внешторга, привлекал знакомых, сослуживцев или однокашников из других министерств, с которыми, как он рассказывал Джеку, выпивал, парился в бане, а то и встречался в интимной обстановке, если обладатель информации оказывалась противоположного пола.

Выпускники Иняза востребованы на самом высоком уровне. А переводчики-синхронисты по характеру работы знают много интересного — и о заключении крупных международных договоров, и о сути переговоров на государственном уровне, а выпив и расслабившись в кругу друзей, могут, демонстрируя свою значимость, и проболтаться. Тут главное, уметь слушать и расспрашивать.

Прогуливаясь по вилле Джека, глядя на верхушки сосен, подпиравших жаркое синее кипрское небо, Виктор думал, что киприоты смогли сохранить православие, но свободу не отстояли. Одна видимость, так же, как снег на вершинах Троодоса. Он вроде бы есть, но стоит чуть пригреть солнцу — одна вода… Англичане обитали не только на базах, но и везде на острове, чувствовали себя хозяевами жизни, да, по сути ими и являлись. Григориосу Авксентиу, прозванному в народе «орел Махераса» и отстаивавшему независимость родного острова ценой собственной жизни, было бы теперь неловко взирать на такой Кипр.

…Шумного зэка конвойный привел обратно в камеру. Но парень продолжал стонать и маяться животом. Матерился виртуозно, не давая Виктору уснуть.

Неожиданно на ум пришел Дедов. Следователь ФСБ Чиграков показывал протокол допроса Юрия Леонидовича. Если бы не он, так бы Виктор и работал спокойно. Злость он не считал конструктивным чувством. Бывало, что испытывал ее, но чаще по отношению к самому себе. И теперь он привычно сдерживал свои эмоции.

Дедов мог оказаться теперь с ним в одной колонии, если бы не закончил так жалко свою жизнь.

Эпилог

В 2010 году, после шести лет, которые Виктор отсидел, его спешно забрали из мордовской колонии сотрудники ФСБ и повезли в аэропорт. В какой-то момент он даже с тревогой подумал, не отменили ли мораторий на смертную казнь.

Однако уже в военно-транспортном самолете, на котором он летел со своими сопровождающими, ему сообщили, что Виктор будет обменян в числе других людей на задержанных в Америке российских разведчиков.

Обстановка менялась стремительно, и вот его уже пересадили на другой самолет, спецборт МЧС, на котором Виктор пересек границу России, пролетев над родным Светлогорском и не зная, что его ждет впереди.

…Только через год Семьдесят шестой смог выйти на связь с Центром, когда выехал в одну из стран бывшего Варшавского договора.

Об авторе

Асимметричный обмен

В центре романа Ирины Дегтяревой «Крючок под наживкой» — классическая оппозиция «долг — предательство». Временем основного действия писательница избрала начало 2000-х, по-видимому, по двум причинам. Первая — то было время выбора. Люди, служившие в государственных структурах, в силовых ведомствах и прокуратуре, буквально утратили почву под ногами. Ведомства СССР исчезли. Еще вчера подчинявшиеся союзному начальству республиканские государственные службы оказались предоставлены сами себе. Если некоторые ведомства, например прокуратура, имели надежные органы управления в РСФСР, то КГБ с его Первым главным управлением и другими структурами, занимавшимися внешней разведкой, МИД напрямую подчинялись союзному руководству, а оно перестало существовать. И хоть подобные организации обладают ресурсом самовыживания, регенерации, КГБ были нанесены несколько ударов, среди которых — открытие информации для иностранных спецслужб, бывших еще вчера противниками, реформирование с разделением на отдельные ведомства, резкое сокращение финансирования. Нам трудно представить себе масштабы этой катастрофы, сравнимой с событиями после февраля 1917 года, когда наш великий поэт Александр Блок вел протоколы Чрезвычайной комиссии Временного правительства, допрашивавшей царских прокуроров и жандармов.

В обоих случаях ощущался не просто понимаемый отвлеченным образом хаос — многие достойные профессионалы посчитали, что их предали. Ирина Дегтярева, полностью оправданно, описывает быт, семейные взаимоотношения сотрудников внешней разведки, работающих на Кипре, следователя прокуратуры, МИДовцев, их биографии. В те времена многих разделила незримая черта. Те, кто, возможно, оставался бы жадным, но добросовестным сотрудником заграничных представительств нашей страны, в предчувствии ее развала совершили фатальную ошибку — предательство Родины. Но были и те, кто оставались на своем посту, дожидаясь смены, сделав моральный выбор в пользу долга. И самый рациональный, себялюбивый, хитрый человек, в конце концов понимает, что есть грань, через которую переступить нельзя, даже если разрушена философия и идеология государства.

Таков предатель из романа Ирины Дегтяревой, предложивший услуги британской разведке и окончивший свои часы в московской Яузе, словно бездомное животное. Следователь прокуратуры и посольский контрразведчик — люди, не переступившие грани, рыбачат на неназванной автором быстрой подмосковной речке, видимо, на Клязьме. Живут не бог весть как роскошно, зато не испытывают чувства саморазрушения, внутреннего наказания.

Река в литературе — давний образ разделения миров, а также течения времени. Когда читатель уже готов к «ложному финалу» повествования, Ирина Дегтярева переносит события в близкие к нашим дням времена, к судьбе разведчика, которого оба главных героя подозревают в предательстве. Продолжение его, выражаясь профессиональным языком, легенды, предполагает несколько лет, проведенных в российской тюрьме. А затем, во втором, главном финале, его обменяют на нашего нелегала, исполнившего свою миссию.

Здесь мы не организуем спойлер романа и не откроем тайны спецслужб, у которых, конечно, имеются заготовки, которые не по зубам их западным коллегам — в романе Ирины Дегтяревой мы меняем «засвеченного» своего на своего же, который будет продолжать работу, пользуясь доверием западных спецслужб. Но важнее здесь то, что мотив долга в романе обостряется, происходит превращение противопоставления «долг — предательство», характерное для всей мировой литературы, в оппозицию «корысть — самопожертвование», характерную для русской классической традиции. Одиночество, опустошение от развала страны, постоянный стресс способны вывернуть наизнанку даже самого подготовленного человека, выжечь его моральные качества, обескровить организм.

Но Ирина Дегтярева утверждает: суть в самоотождествлении. Одни видят возможность сбежать, уехать, солгать, забыться, вообразить новую жизнь — стать чужим самому себе. Путь этот тупиковый, он зарегистрирован, пронумерован в чужой конторе, анонимен, и финал его предрешен. Путь человека, оставшегося верным долгу, определяемый по внутреннему компасу, а не по внешнему, раньше казавшемуся надежным, а теперь временно разрушенному, неисправному, — выведет из урагана, позволит вернуться к самому себе, увидеть правду, успокоиться и набраться сил.

В № 7 «Подвига» за 2014 год был опубликован роман Ирины Дегтяревой «Миражи идей», повествование которого сосредоточено вокруг действия российского разведчика, грека по национальности, в Турции, ставшей, как мы видим из открытых источников, перекрестком опасных тенденций Востока и Запада; к этому роману проявила серьезный интерес московская греческая диаспора. 2015 год открылся романом «Отдай свою страну», о разведке в Африке, которая, для интересов нашего государства оказалась не такой уж далекой. Ирина Дегтярева становится сильным автором современного российского романа о разведчиках. В ее произведениях, и в новом романе, боевые сцены, интересные современному молодому читателю, ничуть не уступают по качеству многим иностранным романам этого же жанра. Однако писательница воспитывает уважение к людям, защищающим интересы страны, не повторяя ходы компьютерных «шутеров» или фэнтезийных псевдомидиевистских новоделов, а опираясь на традицию русской литературы — глубокую, давнюю, оставившую генетическую память в сознании даже самых молодых читателей.

Мы можем предполагать, что писательница, работающая в ведомственной прессе российских силовых структур, обладает определенной осведомленностью, позволяющей ей создавать достоверные сюжеты. Произведения Ирины Дегтяревой всегда очевидно актуальны. У нее есть своя позиция по отношению ко многим современным проблемам, так, по сюжету чувствуется, что киприоты, сохранив остатки накопленных финансов, уже почти потеряли уважение к российским партнерам, с которыми имели давние связи… Ирина Дегтярева вскрывает глубокие пласты, не заботясь о сиюминутной популярности. В ее произведениях просматриваются признаки нового, актуального для нашего общества социального проекта, основательно, долговременно укореняющего традиции долга и обещающего новую ступень в развитии русской остросюжетной литературы.

Сергей Шулаков

Примечания

1

За наживкой скрывается крючок (англ. погов.) — The bait hides the hook.

2

SAS ШКПС — штаб-квартира правительственной связи, занимается технической разведкой, в том числе радиоперехватом.

3

Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними (лат.).

4

SIS — Secret Intelligence Service (англ.) — Секретная разведывательная служба Великобритании.

5

ИРА — IRA (англ.) — Irish Republican Army — ирландская национально-освободительная сепаратистская организация, целью которой является достижение полной независимости Северной Ирландии от Соединенного Королевства.

6

А posteriori (лат.) — исходя из опыта, на основании опыта.

7

Audiatur et altera pars (лат.) — «Следует выслушать и противную сторону (необходимо выслушать обвиняемого и обвинителя)».

8

Владелец такого перстня отбывает наказание за умышленное убийство — символ агрессии и тайной угрозы.

9

Madré de Deus (португ.) — Богоматерь.

10

Pasteis de belem (португ.) — букв. пирожные из Белена (район в Лиссабоне в устье реки Тежу) — известные лиссабонские яичные пироги.

11

Тиос — дядя (греч.).

12

А close mouth catches ho flies (англ.) — В закрытый рот муха не влетит (погов.).

13

Наживка скрывает крючок (англ.).

14

Не that sups with the devil must have a long spoon (англ. погов.) — Тому, кто ужинает с дьяволом, нужна длинная ложка.

Content

Ирина Дегтярева
Под наживкой скрывается крючок

Пролог

Часть 1

Часть 2

Эпилог

Об авторе Асимметричный обмен

Примечания