Пико Айер

Искусство покоя. Захватывающие приключения в полной неподвижности

© 2014 by Pico Iyer

© Максим Леонович, перевод на русский язык, 2016

© ООО “Издательство АСТ”, 2016

Издательство CORPUS ®

* * *

Посвящается Сонни Мете, который научил меня и множество других людей тому, что такое искусство, что такое покой и какая между ними связь Если я когда-нибудь снова решу найти заветное желание, то буду искать его на своем заднем дворе. Ведь если его там нет, значит, я его никогда и не теряла!

«Волшебник из страны Оз»

Предисловие

Не трогаясь с места

Солнце осыпало океан мириадами сверкающих бриллиантов, пока я вел машину прочь от побережья, в сторону пустыни. Леонард Ко-эн, мой герой с самого детства, нежно прощался с Марианной в динамиках стереосистемы, а я уже углубился в тугой клубок развязок, что душат в своих кольцах центр Лос-Анджелеса, все эти небоскребы и пробки, а затем снова вырвался в относительный простор и тишину.

Свернув с автострады, я через серию развилок добрался до узкого, совершенно пустого шоссе, которое, петляя, вело меня все выше и выше к синеющему впереди хребту Сан-Габриель. Очень скоро вся суета осталась далеко внизу. Воздух был разреженным и чистым, а Лос-Анджелес превратился в схематический силуэт из нескольких горных пиков-небоскребов на горизонте.

Недалеко от перевала (щиты, стоящие меж сосен, строго запрещали бросаться снежками) я увидел на склоне слева от дороги пригоршню хижин – буддистский центр Маунт-Болди – и зарулил на ухабистую парковку.

Здесь меня уже поджидал мужчина лет шестидесяти, сутулый и с наголо обритым черепом. Когда я вышел из машины, он отвесил мне низкий церемонный поклон и мягко, но настойчиво отобрал у меня сумку, чтобы самому отнести ее в хижину, где мне предстояло провести несколько дней. Пронизывающий ветер трепал полы его черной поношенной рясы.

Когда мы вошли в дом, мой хозяин отправился на кухню и отрезал несколько ломтей свежеиспеченного хлеба, чтобы я мог слегка подкрепиться после, как он выразился, “долгого, трудного пути”. Затем монах поставил на огонь чайник. И вдруг, хотя мы никогда прежде не встречались, предложил подыскать для меня жену, если, конечно, я в этом нуждаюсь (я не нуждался, потому что и так уже был почти женат).

В этом фейерверке сменяющих друг друга неожиданных впечатлений я все как-то не мог по-настоящему осознать, что этот небольшой человек в очках в проволочной оправе и в вязаном колпачке, делавшем его похожим на раввина, – тот самый Леонард Коэн, облаченный в “Армани” идол гламурного шика, неутомимый путешественник, чьи романтические песни и стихи вот уже тридцать лет разбивают сердца поклонников по всему миру.

Коэн поселился в этой старомодной обители, чтобы практиковать полную неподвижность, не-делание. Он работал над этой частью своей жизни, как над произведением искусства, так же дисциплинированно и усердно, как и над другими своими произведениями, более известными публике. Большую часть тех семи дней и ночей, что мы – я и еще примерно двадцать человек, молодых людей, едва разменявших третий десяток, то есть не старше дочери Коэна, – провели в обители, Джикан (монашеское имя Коэна означает “время” по-японски) просидел, не меняя позы, в пустом зале для медитаций.

В оставшееся от медитации время он занимался всякой работой по хозяйству: мыл посуду на монастырской кухне или, что бывало чаще, ухаживал за своим учителем – 88-летним настоятелем Джошу Сасаки, вместе с которым Коэн практикует не-делание вот уже больше сорока лет.

Однажды в конце декабря, поздно вечером – точнее, в четыре часа утра, – мой хозяин отвлекся от медитации (в конце концов, я специально приехал, чтобы написать репортаж о его безмолвном, практически невидимом существовании) и зашел ко мне в хижину, чтобы рассказать, чем он здесь занимается. Неделание, увлеченно говорил он, было “самым глубоким развлечением”, которое он только смог найти в жизни: “Это поистине насыщенное, чувственное, восхитительное развлечение. Настоящий пир – вот что это такое”.

Я всматривался в его лицо, подозревая, что он, должно быть, разыгрывает меня – Коэн славится своим черным юмором и едкой иронией, – но в конце концов отбросил сомнения: он явно говорил совершенно искренне.

“А чем еще я мог бы заняться? – продолжал Коэн. – Жениться на еще одной молодой женщине и создать еще одну семью?” Весь его вид показывал, что это совершенно не то, что нужно.

“Искать все новые наркотики, покупать все более дорогие вина? Ну, не знаю… На мой взгляд, то, что я здесь делаю, – это самый щедрый и эффективный ответ на пустоту моего собственного существования”.

Возвышенно и ни малейших следов жалости к себе – сразу узнается Коэн; живя в практически полном безмолвии, он ничуть не утратил дара говорить афоризмами. И сегодня его слова звучали особенно веско, потому что их произносил человек, который, по общему мнению публики, перепробовал все удовольствия, какие только могут предложить секс, наркотики и рок-н-ролл.

Жизнь в этом безмолвном уединенном месте не имеет ничего общего с такими понятиями, как “благочестие” или “чистота”, объяснял Ко-эн. Он не стремился “возвыситься над мирской суетой” или стать адептом какой-нибудь уютной религии, у которой всегда наготове воскресная школа. Просто дело в том, что для него безмолвная медитация оказалась самым действенным способом справиться со смятением и страхом, которые так долго стояли у его изголовья. Неподвижно сидя рядом со своим престарелым японским другом, потягивая “курву-азье” глубокой ночью под стрекотание сверчков, он чувствовал, что почти счастлив – и это тот род счастья, который неподвластен внешним обстоятельствам.

“С этим ничто не сравнится”, – проговорил он и надолго замолк, ушел в себя, замер без движения. Затем, возможно, вспомнив что-то в своем прошлом, вдруг одарил меня кривоватой ухмылкой, от которой по всему его лицу разбежались морщинки: “Ну, разве что только влюбленность… Когда ты молод, достаточно просто напора гормонов”.

* * *

Неподвижность, неделание – как своего рода влюбленность в мир и во все, что в нем? С такой стороны я прежде никогда об этом не думал. Отправиться в Нигде, прорваться сквозь суету мира на ту сторону – и найти больше времени для тех, кто остался в мире? Это было совсем не похоже на то, что я думал и о чем мечтал, собираясь в очередное свое путешествие – скажем, на Гаити, а оттуда в Лаос.

В самом деле, пока Коэн терпеливо учил меня сидеть в позе лотоса – одновременно строгой и расслабленной, – я никак не мог подобрать подходящие слова, чтобы объяснить ему, что меня никогда не увлекала медитация. Путешествия – дело другое, это моя радость и дело всей моей жизни. Когда мне исполнилось девять, я уже по шесть раз в год летал без сопровождения над Северным полюсом – из дома моих родителей в Калифорнии в средневековый особняк в Англии, в котором размещался мой пансион, а оттуда обратно. Едва закончив школу, я чуть ли не в тот же день устроился на работу (уборщиком в мексиканский ресторан), чтобы в скором будущем позволить себе провести весну, лето, осень и зиму восемнадцатого года моей жизни на четырех разных континентах. И с тех пор я каждый раз испытываю чувство благодарности, вновь и вновь возвращаясь в Рио, на Тибет или в Дамаск; я даже стал трэвел-журналистом и пишу книги о путешествиях, превратив свое любимое развлечение в профессию.

Однако всякий путешественник рано или поздно обнаруживает, что конечный пункт его маршрута не нанесен ни на одну карту. Вернувшись домой и собравшись слегка передохнуть, вы тут же начинаете прокручивать в памяти только что закончившуюся поездку – и в этот момент начинается другое, более серьезное и глубокое путешествие. В прошлом году я побывал в Исфахане, где целыми днями бродил по мечетям, выложенным голубыми изразцами. Я вставал пораньше, чтобы прогуляться в парках Тегерана или Шираза, где смеющиеся парочки играли в бадминтон или перекидывались баскетбольным мячом. С каждым часом, проведенным в Иране, я исследовал все новые лабиринты сюрпризов. Но лишь когда я вернулся домой, увиденное стало превращаться в понятое – потому что я сел, затих в неподвижности и начал размышлять о смыслах того, что видел.

Коэн еще немного рассказал мне об искусстве неделания, а я тайком любовался выражением внимания и доброты, какого-то тихого восторга на его лице. Таким его сделала практика медитации, и к этому моменту нашего разговора я уже понял, что эта практика доступна почти каждому, независимо от ваших личных особенностей и жизненных обстоятельств. Может быть, вы начнете с того, чтобы несколько минут в день просто спокойно посидеть, ничего не делая – разве что пытаясь вызвать в памяти что-нибудь, что вам особенно дорого. Может быть, со временем вам удастся выкроить пару раз в году по несколько дней, чтобы просто побродить на природе, где-нибудь в глуши, посетить какой-нибудь уединенный монастырь или ретрит и поразмышлять там о чем-то более важном, чем каждодневная суета или ваше собственное эго. Можно даже попробовать, как Коэн, найти такое место, где все отвлекающие факторы, все житейские проблемы теряют всякое значение и где становится понятно, что “жить” и “проживать жизнь” – это два разных пути, ведущие в противоположных направлениях.

В последнее время у меня часто возникает чувство, будто я стою вплотную к огромному холсту, буквально в паре дюймов от него. Картина бурлит жизнью, населена множеством людей и каждую секунду меняется. Этот холст – моя жизнь. Лишь отступив на шаг назад, а потом еще на шаг, я могу спокойно сесть перед картиной, полностью расслабиться и попытаться обрести внутреннее безмолвие. И только тогда я вижу картину в целом и постепенно начинаю разбираться, что же говорит мне это полотно и как мне в нем не потеряться.

1. Путешествие в страну Нигде

Когда мне было двадцать девять лет, я вел именно ту жизнь, о которой мечтал с детства: офис на 25-м этаже в самом сердце Манхэттена, в четырех кварталах от Таймс-сквер; квартира на углу Парк-авеню и Двадцатой; чудесные коллеги – чрезвычайно интересные и общительные люди; а главное – по-настоящему захватывающая работа: ведь я писал для журнала “Тайм” о международных делах – конец режима апартеида в ЮАР, “желтая революция” на Филиппинах, убийство Индиры Ганди… Я ни за кого не отвечал, у меня ни перед кем не было никаких обязательств, и я мог себе позволить длинные каникулы где угодно, от Бали до Сальвадора.

И тем не менее, несмотря на радость, которую ежедневно давала мне жизнь, в глубине души я чувствовал, что вся эта суета не позволяет мне разобраться, куда же я на самом деле направляюсь и что на самом деле поддерживает меня на плаву (не считая, конечно, дозы адреналина от приближения очередного дедлайна). Постоянная суета, беготня в поисках удовлетворенности, похоже, была самым верным способом остаться вечно неудовлетворенным. Иногда я напоминал себе человека, который заводит речь о мире во всем мире, используя при этом самые оскорбительные и вызывающие слова.

И в конце концов я решил поставить мою “жизнь мечты” на паузу и провести следующий год в маленькой комнатке на задворках Киото, древней столицы Японии. Я вряд ли смог бы внятно объяснить, зачем я это делаю, – разве что признаться, что я сыт по горло нью-йоркской диетой, состоящей из непрерывного движения и возбуждения, а теперь пришло время уравновесить ее чем-то более простым, научиться радоваться вещам менее поверхностным и не столь эфемерным.

Как только я ступил наружу из надежной крепости своей работы и нырнул в неизвестность, мой отец, что вполне понятно, стал очень беспокоиться. Он без конца звонил мне и обзывал “псевдопенсионером”. Не могу винить его за это: ведь все те, кто считал, что в этом мире надо “чего-то достичь”, говорили ему, что я “иду в никуда”. Однако это Нигде меня как раз больше всего и интересовало – оно явно имело больше граней и измерений, чем я мог объяснить отцу (или даже себе), и казалось более значительным и непостижимым, чем бесконечная суета Манхэттена; оттуда, казалось, открываются ландшафты, не уступавшие красотам Марокко, Индонезии и Бразилии вместе взятых.

Я вспоминал, как однажды побывал на выставке Марка Ротко и почувствовал, что меня буквально затягивает под неподвижную многоцветную поверхность его холстов; я думал и о Джоне Кейдже, который открыл в безмолвии целые пласты звуков. А еще меня всегда занимала история Томаса Мертона – самого общительного человека на свете, путешественника, пьяницы и любовника с разбитым сердцем, который в конце концов пришел в монастырь молчальников-траппистов в Кентукки, превратился в отца Луи и продолжил неутомимые поиски нового опыта в совершенно ином, таинственном направлении.

Оставаться на месте, говорил мне Леонард Коэн, – это не значит повернуться спиной к миру; это значит – время от времени делать шаг назад на своем пути, чтобы видеть мир более ясно и любить его сильнее.

* * *

Основная идея Нигде – места, в которое попадаешь, если достаточно долго пребываешь в неподвижности, обратившись в себя, – по сути своей проста. Когда у вас не заводится машина, вы вряд ли начинаете бегать вокруг нее, прикидывая, в какой цвет лучше всего перекрасить кузов; большинство наших проблем (а следовательно, и решений, обеспечивающих наше душевное спокойствие) – это проблемы внутри нас самих. В судорожных поисках счастья вовне – где угодно, только не в нас самих, – не больше смысла, чем в действиях комического персонажа одной исламской притчи: потеряв ключ где-то в комнате, он идет искать его на улицу – просто потому, что там светлее. Как уже тысячи лет назад учили нас Эпиктет и Марк Аврелий, нас формирует не жизненный опыт, а наша реакция на него: ураган, превративший город в руины, для одного человека станет знамением освобождения, шансом начать все заново, а другой, возможно, даже его родной брат, будет травмирован катастрофой на всю оставшуюся жизнь. “Нет ничего ни хорошего, ни плохого, это размышление делает все таковым”, – говорит шекспировский Гамлет.

Мы проводим столь значительную часть нашей жизни внутри нашего “я” – в наших воспоминаниях и мечтах, наших суждениях и интерпретациях, – что порой я чувствую: лучший способ изменить жизнь – это поменять отношение к ней, перенастроить свою внутреннюю оптику. Это вовсе не значит, что перемещение в физическом пространстве вовсе бесполезно; нередко медитация была для меня наиболее плодотворной где-нибудь среди залитых солнцем эфиопских холмов или, скажем, в Гаване. Просто следует помнить, что нас возвышает не само путешествие, а та крупица жизни, которую мы вдыхаем в него. Генри Торо, один из величайших путешественников своего времени, отмечал в дневнике: “Неважно, сколь далеким будет ваше путешествие (обычно чем оно дальше, тем хуже) – важно, насколько живым вы себя при этом ощущаете”.

Спустя еще два года, после двенадцати месяцев, проведенных в Японии, я смог сделать несколько более осознанных шагов в сторону Нигде. Киото позволил мне ощутить вкус покоя, но я по-прежнему нуждался в поддержке в виде путешествий, и в те месяцы мне посчастливилось исколесить всю Аргентину вплоть до Огненной Земли, а затем посетить Китай, Тибет и Северную Корею. Дважды в течение двух месяцев я побывал в Лондоне и в Париже и при этом регулярно летал в Калифорнию, чтобы навестить маму. Я несколько раз бывал во Вьетнаме (эти были восхитительно долгие путешествия) и предвкушал скорый визит в Исландию; я чувствовал, что более чем избалован широтой этого выбора и возможностью утолять мою жажду путешествий каждые несколько недель. Однако начиная с какого-то момента все мои, та к сказать, “путешествия по горизонтали” перестали удовлетворять меня; я чувствовал все более насущную потребность отправиться в “путешествие вглубь”, полностью погрузиться в нечто более непредсказуемое и неожиданное; в движении больше всего смысла, когда оно коренится в покое и оттеняет его.

Однажды я ехал из калифорнийского дома моей матери на север, вдоль калифорнийского побережья, а затем свернул на узкую дорогу, которая привела меня к обители бенедиктинцев, о которой мне как-то рассказывал один мой друг. Я открыл дверцу своего дряхлого, покрытого пылью белого “плимута” и оказался в звенящей прозрачной тишине. А когда вошел в комнатку, где мне предстояло провести три ночи, из моей головы внезапно улетучились все эти переговоры и дискуссии, которые я мысленно продолжал вести всю дорогу, все эти неотвеченные электронные письма, что казались мне столь важными и срочными, когда я выходил из дома. Теперь я был Нигде – в этой комнатке, окна которой выходили прямо на океан.

Снаружи, у забора из расщепленных потрескавшихся досок, вспыхнуло рыжее пятно – лисица! Я не мог оторвать от нее глаз. А вскоре прямо у меня под окном появился олень: он щипал траву, и это было настоящее маленькое чудо. Где-то высоко наверху звонили колокола, и мне чудилось, что небесный хор поет “Аллилуйя”.

Я бы сам первый посмеялся над подобными сантиментами еще за день до того. И когда я вернулся с ночной службы в монастырской часовне, чары уже рассеялись; но тишина говорила гораздо многозначительнее, чем любые слова. И вот что я обнаружил, причем почти сразу же: пока я никуда не ехал и оставался на месте, мир вокруг меня словно расцветал огнями, и я был так счастлив, что просто забывал о самом себе. Рай – это место, из которого ты не стремишься уехать куда-то еще.

Меня словно позвали домой, пригласили вернуться в какое-то место, где я уже бывал, хотя я никогда прежде не видел этого места; это было похоже на одну из тех альтернативных реальностей, которые в некоторые моменты жизни вдруг удается увидеть, но обычно лишь на мгновение. Братья-бенедиктинцы сказали бы мне (если бы я их спросил, но я не спрашивал): если вы пришли к чему-то постоянному, неизменному, не зависящему от ваших беспорядочных мыслей; к чему-то, что так похоже на истинную жизнь, – то вы, скорее всего, не открыли что-то новое в себе, а просто вновь обрели память.

Я находился под таким впечатлением от всего этого, что перед отъездом забронировал комнату для следующего своего визита, причем опять на целых две недели. Очень скоро такие погружения в Нигде стали величайшей роскошью из доступных мне. Я не мог бы остаться в монастыре навсегда: я совершенно не приспособлен к оседлой жизни, я абсолютно не умею “пускать корни”, а кроме того – не принадлежу ни к какой церкви. Но мне нравилось, что эти прозрачные дни, проведенные в полной тишине, придают всем остальным моим занятиям особую свежесть, ценность и воодушевление. Как будто тихонько выскользнул из собственной жизни, поднялся на холм – а с вершины открываются такие дали, что сразу видно, куда идти и как туда попасть.

Это была чистая радость: я целыми днями читал, не выходя из своей комнаты, вчитываясь в каждое слово каждой книги так, словно все их написал я сам. Люди, с которыми я познакомился в монастыре (среди них были банкиры, учителя, агенты по продаже недвижимости), приехали сюда приблизительно по тем же причинам, что и я, и потому они казались мне гораздо более близкими, чем случайные попутчики, которых мне приходилось встречать в Венеции или Сан-Франциско. На обратном пути, спускаясь в город к повседневным делам, я чувствовал себя более свободным: мне теперь не нужно было относиться к своим мыслям, амбициям, вообще к самому себе столь серьезно.

Этот вкус тишины был абсолютно новым для меня переживанием, совершенно непохожим на что-либо испытанное мною прежде (не считая тех моментов, когда я был увлечен своей возлюбленной, зачарован “Днями жатвы” Теренса Малика или каким-нибудь спектаклем Питера Брука). И я решил, что это переживание должно стать смыслом, центром моей жизни. В тот год, когда я открыл для себя преображающую силу покоя, я окончательно перебрался в японское Нигде – крошечную, словно кукольный домик, квартирку, и у нас с женой нет в Киото ни машины, ни велосипеда, ни отдельной спальни, ни телевизора с хотя бы одной программой, которую я в состоянии понять. Мне по-прежнему приходится содержать семью и не терять связи с миром, поскольку я зарабатываю на жизнь писательством и журналистикой, но освобождение от суеты и ненужных сложностей означает, что каждое утро я смотрю на новый день как на бескрайний луг, на котором ничто не мешает моему взгляду, и он свободно скользит вдаль, к горам, синеющим на горизонте.

Конечно, не всякий придет от такого в восторг; возможно, вам понадобится перепробовать довольно много разных вариантов, чтобы уловить суть покоя, неподвижности, неделания. Но теперь, когда друзья спрашивают у меня совета, где бы им провести отпуск, я иногда предлагаю им попробовать Нигде, особенно если им неохота возиться с визами и прививками и стоять в длинных очередях в аэропорту. Одна из прелестей Нигде состоит в том, что, когда вы двигаетесь в его направлении, вы не знаете, где окажетесь и что увидите на этом пути. Более сокровенная благодать неделания (как показал мне замерший в неподвижности Леонард Коэн) состоит в том, что покой может широко раскрыть ваши глаза, окрылить вас и заставить ваше сердце биться сильнее – точь-в-точь как это делает с нами влюбленность.

2. Карта покоя

Конечно, наш брат писатель уже в силу своей профессии вынужден большую часть времени оставаться дома. Днем мы, словно губки, впитываем мир, а по ночам, когда суета затихает, пытаемся осмыслить все то, что увидели и пережили за день. Наша работа – превратить вечное движение жизни в неподвижность произведения искусства. Наше Нигде – это наше рабочее место, даже, можно сказать, наше поле битвы.

Здесь, в своей квартирке в Киото, я работаю за детской школьной партой из светлого дерева. Я не один – у меня всегда рядом верный компаньон, у которого всегда наготове масса историй о шикарных вечеринках и об ужасах войны, об очаровательных красавицах, светских львицах и бриллиантах, сверкающих в полумраке оперной ложи. Однако Марсель Пруст смог принести в мой дом этот до отказа насыщенный жизнью мир лишь после того, как много лет просидел наедине с самим собой в безмолвии обитого пробкой кабинета, изучая, как мы, люди, преобразуем в нашем мозгу мимолетность мира в нечто более осязаемое.

Это превращение и легло в основу его эпического романа “В поисках утраченного времени”. Мы бросаем взгляд на незнакомца на улице, и контакт длится лишь мгновение. Однако, вернувшись домой, мы думаем об этом человеке снова и снова, пытаемся понять, что значил тот его взгляд, фантазируем и выстраиваем вокруг него воображаемое общее будущее. Мимолетное переживание порождает целую жизнь внутри нас. Более того, оно создает историю наших жизней.

Другой мой верный компаньон в Японии – тот же, что сопровождал меня в те времена, когда я, еще подросток, добирался из Дхармасалы в Боготу, чтобы оттуда отправиться на Барбадос, тот самый странствующий трубадур, на дебютном альбоме которого целых четыре песни были закручены вокруг слова “путешествие”. В самой первой песне, которую Леонард Коэн исполнил публично, некий человек вытаскивает старое расписание поездов, а дорога “вьется, словно дым, над его плечом”. В одном из самых трогательных номеров с этой пластинки он прощается с женщиной, потому что “пришло ему время побродить”.

Леонард Коэн стал поэтом-лауреатом всех тех, кто вечно в дороге; “цыганенком”, который отказывается прилепиться надолго к одному и тому же месту, остепениться, оправдывать те ожидания, которые мы зачем-то на него возлагаем. Однако, подобно столь многим странникам, он, похоже, всегда знал, что передвижение в пространстве есть лишь способ продвинуться в глубину (“Теперь я знаю, отчего многие мужчины останавливались и рыдали, – пишет он в одном из своих ранних стихотворений, – на полпути между любовью брошенной и еще не найденной. И гадали, приведет ли дорога их куда-нибудь”).

Всякий раз, когда он выражал свои чувства наиболее искренне, он признавал, что его главные путешествия – путешествия внутрь собственной души. “Мне так было нужно, чтобы у меня не было ничего, к чему можно прикоснуться, – поет он в одной из своих песен о поездке в буддистский центр. – Я всегда был до этого жаден”.

* * *

Иные отправляются в Нигде, даже если у них есть все причины едва ли не постоянно вести активный образ жизни. Спустя почти десять лет после моего первого визита в Маунт-Болди, где я увидел Леонарда Коэна в пустом зале для медитаций на вершины горы, я неожиданно наткнулся на еще одного скитальца – на этот раз в Цюрихе. Это было на “Халленштадионе” – арене на 13 000 человек, где еще недавно зажигала Бритни Спирс, а сегодня Далай-лама XIV, о мировом турне которого я писал, читал сложную лекцию о практике Бодхисаттвы, объясняя, почему некоторые люди, достигшие нирваны (“угасания” в переводе с санскрита), все-таки предпочитают вернуться в мир и помогать тем, кто в нем остался. Я был здесь, поскольку писал репортаж о мировом лекционном турне далай-ламы.

Даже многие из англоязычных слушателей (причем буддистов, в отличие от меня) предпочитали, если у них получалось, следить за сложным ходом философской мысли по-французски, потому что слова далай-ламы с необычайной прозрачностью передавал его французский переводчик. Переводчика звали Матье Рикар. Он защитил докторскую диссертацию по молекулярной биологии в Институте Пастера под руководством нобелевского лауреата Франсуа Жакоба. Отец Матье Жан-Франсуа Ревель был одним из самых влиятельных интеллектуалов Франции, долгое время он работал главным редактором журнала L’Express, а его мать Янеле Тумелен – известный художник-абстракционист. Когда Матье был еще ребенком, за столом его родителей сиживали Бунюэль, Стравинский и Картье-Брессон.

Но когда Матье Рикару исполнился 21 год, он отправился в Непал, и его так глубоко тронули проницательность некоторых тибетских лам и тихая радость, которую они излучали, что через пять лет Матье бросил свою многообещающую научную карьеру и удалился жить в тени Гималаев. Он выучил тибетский язык, надел монашескую рясу и больше десяти лет был послушником и ближайшим учеником тибетского учителя Дилго Кьенце Ринпоче. В середине 1990-х годов Жан-Франсуа Ревель прилетел в Непал и на протяжении десяти дней беседовал со своим ученым сыном, чтобы понять, почему тот (подобно Коэну) считает, что “упрощение своей жизни для извлечения ее сути есть самая благодарная цель из всех, к которым стоит стремиться”.

Книга “Монах и философ”, выросшая из этих бесед, разошлась во Франции почти полумиллионным тиражом, отчасти благодаря тому, что Матье говорил о буддистской “науке разума”, которую он теперь изучал, с идеальной картезианской ясностью и красноречием, которым, без сомнения, научился у отца. Никто из тех, кого я встречал раньше, не смог бы объяснить более доходчиво, что нельзя, полностью зациклившись на окружающем мире, рассчитывать обрести счастье: это все равно что сунуть руку в огонь и надеяться не обжечься.

Незадолго до нашего знакомства исследователи из университета штата Висконсин провели такой эксперимент: они прикрепляли по 256 электродов к головам сотен добровольцев, которым затем предстояло вытерпеть три с половиной часа обследования на магниторезонансном томографе. В ходе обследования фиксировались импульсы, свидетельствующие о частоте положительных эмоций (в более поздних фазах эксперимента изучались также степень эмпатии, способность контролировать собственные чувственные реакции и навык обработки информации). Матье был первым испытуемым. Балл, набранный им в ходе исследования положительных эмоций (0,45), настолько превосходил средний показатель (– 0,3), что ученые, изучившие многих людей, среди которых были как те, кто практиковал медитацию уже свыше 10 000 часов, так и те, кто никогда в жизни не медитировал, вынуждены были признать, что показатели первых буквально зашкаливали. При этом испытуемые были весьма похожи почти по всем аспектам повседневной жизни, кроме одного: кто-то из них регулярно практиковал неделание, а кто-то – нет.

К тому моменту, как мы познакомились с Матье в Цюрихе, 59-летнего француза, прямо-таки излучавшего благожелательность, добро и чистоту, то и дело называли “самым счастливым человеком на свете”. Он был вечно нарасхват: то объяснял на международном экономическом форуме в Давосе, как можно натренировать и развить чувство счастья, словно мускулатуру; то участвовал в Индии в научной конференции по исследованию материи и сознания, то работал синхронным переводчиком на лекциях и выступлениях далай-ламы в разных странах мира, то, следуя своим выстроенным за годы медитаций приоритетам, строил больницы, школы и мосты в Тибете. Вскоре после того, как мы узнали друг друга чуть лучше, я задал вопрос, с которым обращаюсь ко всем много путешествующим людям: как он справляется со сменой часовых поясов? Матье посмотрел на меня с удивлением. “Для меня полет – всего лишь недолгое уединение в небе, – ответил он наконец, и было понятно, что он слегка недоумевает: почему же не все люди относятся к этому точно так же? – Делать во время полета особенно нечего, так что это очень освобождает. Я не могу во время полета одновременно находиться в каком-то другом месте. Поэтому я просто смотрю на облака и на голубое небо. Все такое спокойное, но при этом все движется. Это очень красиво”. Облака и голубое небо – именно с помощью этих образов буддисты любят объяснять природу нашего сознания: даже если оно омрачено проплывающими облаками, голубое небо остается там же, где всегда, просто его сейчас закрывает временная преграда. Все, что вам нужно, это набраться терпения и ждать, пока синева не засияет снова.

Его объяснение заиграло новыми смыслами через несколько лет, когда Матье опубликовал фотоальбом – с моей точки зрения, идеальную книгу о путешествиях. Большую часть года он проводил в своей хижине на вершине горы в Непале и раз или два в неделю выходил на крыльцо и фотографировал открывающийся оттуда вид. Это был, более или менее, один и тот же вид, но он все же слегка менялся – то солнце, то дождь, меняются времена года, а вместе с ними меняется и настроение человека с фотоаппаратом.

Просмотрев эту книгу, я убедился в том, что от матери Матье унаследовал острый взгляд художника и умение запечатлеть красоту покоя, а от отца – аналитический склад ума; эти портреты Нигде, как они могли бы называться, были совершенно волшебными. В этом тибетском пейзаже я словно видел Индонезию и Перу с их обласканными солнцем долинами и темным от грозовых туч небом. Казалось, будто весь мир пришел в гости к Матье Рикару. Эта книга – Матье озаглавил ее “Недвижное путешествие” (Motionless Journey) – практически представляла собой подробное исследование на тему “Все меняется и в то же время остается прежним” или “Как увидеть мир по-разному, даже если вы не трогаетесь с места”.

Но особенно значительным в этой книге было вот что: в сущности, это была иллюстрация понятия “внутренний ландшафт”. Именно так выглядит наше сознание (и вся наша жизнь), когда мы находимся в покое неподвижности: вы полны все новых цветов, картин, красот… Но это по-прежнему вы.

3. Один во мраке

Конечно, никому из нас не хочется оказаться в таком варианте Нигде, который мы не сами выбрали (именно такова ситуация, скажем, у заключенных или людей с ограниченными возможностями). Путешествуя по Северной Корее или Йемену, да и по любой другой стране, жители которой страдают от закрытости и нищеты, я всякий раз видел, что едва ли не каждый человек, родившийся там, согласился бы переехать куда угодно – в любое место, где есть возможность пользоваться плодами свободы. В самых разных тюрьмах, от Сан-Квентина до Нью-Дели, арестантов обучают технике медитации, но лишь для того, чтобы они могли убедиться: даже в заточении можно ощутить дуновение свободы. А тех, кому пришлось жить в одиночестве, часто мучают кошмары и страшные видения, что так хорошо знала поэтесса Эмили Дикинсон в ее “тихой жизни на вулкане”.

Однажды я уехал в леса канадской провинции Альберта, сидел там в хижине и дни напролет читал письма Дикинсон – она была знаменита, помимо прочего, тем, что почти никогда не выходила из дома. Страсть, сквозившая между строк, настолько потрясла меня, что мне пришлось отложить книгу. Эта страсть была невероятно острой, неистовой и в то же время какой-то зажатой, замкнутой, ее слова взрывались, словно заминированные шкатулки для драгоценностей. Я представил себе, как стою рядом с этой женщиной в белом у окна ее дома и смотрю вместе с ней на ее брата и его юную жену Сью, живущих в ста ярдах отсюда, по другую сторону сада. К Сью обращены несколько самых страстных писем Дикинсон (“О, дорогая моя”; “Ты заполнила все мое сердце, мои мысли только о тебе одной”). Я чувствовал, как Эмили бесшумно скользит по своей гостиной, в то время как ее брат в соседней комнате занимается любовью с другой женщиной, предавая Сьюзен, которую и он, и Эмили так обожали. Я воочию видел, как она, воспламеняя все вокруг в своем одиночестве, яростно сочиняет гневные письма некоему “Хозяину” или пишет “Тебя я вижу лучше – в темноте”.

Она слышала, как Смерть зовет ее, лежащую в одинокой постели, утопающей во мраке и безмолвии; снова и снова она прокручивала в мозгу картины: она лежит в гробу, а кругом топчутся скорбящие, “переминающиеся с ноги на ногу”. Она знала: “не нужно быть ни комнатой, ни замком”, чтобы тебя облюбовали привидения, и что “свой лик увидеть под личиной – нет худшей казни”. Ее тревожные слова напомнили мне о несчастном Германе Мелвилле, который примерно в те же годы придумал свой вариант застывшего призрака, назвав его Писец Бартл-би – учтивый труп, организовавший нечто вроде движения “Захвати Уолл-стрит” прямо в своей адвокатской конторе в Нижнем Манхэттене, из которой он “предпочитал никуда не выходить”.

Однако Нигде может быть весьма страшным местом, даже если вы сами его выбрали; дело в том, что там совершенно негде спрятаться. Если ты заперт внутри своего сознания, то всегда есть риск сойти с ума или оказаться лицом к лицу с собственными демонами, которые соблазняют тебя вновь и вновь оставаться дома, пока, наконец, твои мысли и страхи не опутают тебя так крепко, что ты уже не можешь выйти наружу или сделать хоть какое-то волевое усилие.

Не-делание необязательно и не сразу превращает жизнь в произведение искусства: медитация может стать источником сомнений и опасений – а вдруг это путь ко внутреннему распаду? Всякому, кто хочет узреть свет, придется провести немало долгих ночей в темноте. Во время одного из визитов в монастырь я поймал себя на мысли, что сюда чрезвычайно легко уехать в приступе эскапизма или в припадке внезапного слепого увлечения, но ведь такие приступы всегда скоротечны. Это снова как с влюбленностью: первые радостные дни знакомства с неделанием никак не предвещают той напряженной работы, которая неизбежно предстоит в будущем.

Иногда я возвращался в монастырь в разгар зимы, и погода в момент моего приезда была ненастной. Дождь всю ночь барабанил по металлической крыше моего трейлера. Сквозь панорамное окно ничего было не разглядеть, кроме влажной пелены. Я целыми днями не видел и не слышал ни одной живой души, и это казалось мне тяжким испытанием, настоящей пыткой одиночеством. Ливень не утихал ни на секунду, и я даже не мог выйти наружу. Так что я сидел, укутанный пеленой тумана, одновременно запертый и потерянный, и думал о том, как легко внешняя среда может стать отражением – или даже катализатором – внутреннего состояния.

“Путь созерцания – это вообще не путь, – сказал однажды Томас Мертон. – Если идти по этому пути, ничего достигнешь”. Один из законов неделания гласит, что “если вы приступаете к медитации, чтобы обрести новый взгляд на что-то или, хуже того, найти счастье, то вы не найдете ни того ни другого – ибо ни того ни другого нельзя найти, пока вы, в каком-то смысле, не обновитесь”. Все это звучит несколько парадоксально, и подобные сентенции так же сложно понять, как иной дзенский коан, но думаю, что я уловил основополагающий посыл: сидящий в неподвижности обычно занят мыслями о том, чего ему не хватает и чего следует достичь. А то, что у него есть в настоящий момент, запросто может казаться ему чем-то совершенно ничтожным.

* * *

Однажды ранним утром в начале лета я приехал в Луисвилл, где меня встретил один мой добрый друг, и мы вместе отправились к монастырю, где больше четверти века проживал Томас Мертон. Очень скоро город остался далеко позади, и мы ехали мимо бескрайних зеленых лугов, на которых время от времени попадались редкие дома, перед которыми возвышались кресты (или щиты с цитатами из Библии). Когда мы добрались до знаменитой обители – она выглядела мрачной и неприветливой, словно угрюмая викторианская больница для душевнобольных, – высокий молчаливый монах, ученик Мертона и один из последних людей, который знал его лично, предложил нам осмотреть скит, где отец Луи (монашеское имя Томаса Мертона) провел большую часть последних двух лет своей жизни: даже монастырь братьев-молчальников казался слишком шумным местом для этого непреклонного аскета… “Уж коли в наш век толпы я выбрал себе путь отшельника, – писал Мертон, – не самый ли большой грех – жаловаться на присутствие других людей у порога моего уединения? Разве я так слеп, чтобы не видеть, что уединение и есть их главная потребность? Но и они – если тысячами устремятся в пустыню, как смогут они пребывать там в одиночестве? Что хотят они там увидеть?”[1]

Мы прошли через монастырское кладбище и двинулись через поле. Внезапно наш сопровождающий заговорил: “Последние три года.

Я влюблен… – он выдержал паузу, – …в женщину по имени Эмили Дикинсон”. Он посвежел и приободрился, произнося эти слова, словно сбросил с плеч часть груза своих семидесяти с лишним лет.

Мы не нашли, что ответить, и проследовали за монахом к довольно ветхой маленькой хижине “в тени большого кедрового креста”, как писал о ней сам Мертон. Сбоку к хижине примыкал сарайчик, а спереди было пристроено крохотное крыльцо.

Помещение – сравнительно просторное для монашеской кельи – было обставлено чрезвычайно скромно. Наш гид присел на единственный стул и прочел вслух несколько строк из Рильке. «…Мир, всегда и только, и никогда не открывается Нигде; нет, не со знаком минус: та чистота, та неподвластность никому, что только дышит и бесконечно знает”.[2]

Затем прозвучали стихи Эмили Дикинсон:

Мозг шире неба, если

Мы разместим их вместе,

Одно другое может

Вместить легко, вас – тоже[3].

Наконец наш сопровождающий встал и взял с полки какую-то книгу. “Когда я показываю посетителям это место, я всегда читаю им какой-нибудь кусок из дневников отца Луи, – объяснил он. – Чтобы его дух тоже присутствовал в нашей компании. Чтобы мы могли ощутить его присутствие”.

Он наугад открыл страницу и принялся читать.

“Мы поели сельди и ветчины (не слишком-то много еды!), пили вино, читали стихи, говорили о себе, но в основном занимались любовью, любовью, любовью – пять часов подряд. Хотя мы раньше много раз объяснялись по этому поводу и договорились о том, что наша любовь должна и впредь оставаться целомудренной и что эта жертва необходима, все-таки в конце мы довольно сильно распалились. Однако это не казалось чем-то неправильным, а, напротив, в высшей степени верным. Так или иначе, теперь мы любим друг друга и нашими телами, то есть полностью, и я в полной мере ощущаю ее сущность (за исключением ее пола), как всецело свою”.

Это был фрагмент из пятого тома печатного издания дневников – самой поразительной части сочинений этого аскета, которому не всегда удавалось скрыть свой гнев и страсть. В возрасте 51 года Мертон отправился в больницу святого Иосифа в Луисвилле, где ему предстояла операция на спине. Эта поездка претила ему с самого начала: “Не ожидаю большой помощи от врачей и их проклятых таблеток”, – записал он, а утром, непосредственно перед отъездом, добавил, словно чтобы успокоить себя: “Я только начинаю укореняться в одиночестве”. Сожалел он лишь о том, что если умрет в больнице, то “потеряет предстоящие годы одиночества, которые были бы возможны”. Однако очень скоро (после почти четверти века, проведенного в монастыре без всяких контактов с внешним миром) отец Луи по уши влюбился в “очень дружелюбную и увлеченную” двадцатилетнюю студентку-медсестру, которая выхаживала его после операции.

Сотни страниц дневника, на которых он изливает свои чувства к ней, мучительно трудно читать: кажется, что этот мудрый человек, столько знающий об истине и покое, снова превратился в подростка, который ворочается в постели, не в силах уснуть, стоило только ему встретить любовь, которой он не знал с момента принятия обета целомудрия. Он начал забрасывать девушку письмами и разными просьбами, тайком звонил ей из кабинета келаря, пока его братья-монахи ужинали. Когда другой монах случайно услышал его разговор, он покаялся своему многострадальному настоятелю (“но только в телефонных звонках!”), однако продолжал рассказывать своей M., как он бросит свои обеты и поселится с ней на необитаемом острове.

“Меня переполняет умиротворение (тогда как в минувшее воскресенье сама мысль о том, что это может случиться, вселяла в меня боль и панику). Я снова спасовал перед какой-то опасной бабской мудростью, которой в совершенстве владеет M.: она инстинктивно нащупывает во мне рану, которая больше всего требует ее нежности, и обрушивает на нее всю свою любовь. Я не чувствую себя нечистым; напротив, это как будто очищает меня (так я и сказал на днях в “Семи словах”, которые написал для Неда О’Гормана). Мне видится, что моя сексуальность каким-то образом снова стала подлинной и пристойной после долгих лет исступленного ее подавления (и хотя я думал, что полностью ее контролирую, это была всего лишь иллюзия)”.

Наш монах, надо отдать ему должное, прочитал этот пассаж до конца, ни разу не замявшись и не предложив какой-нибудь другой, более уместный отрывок. Я вспомнил, что всего за год до знакомства с M. отец Луи, счастливый в своей хижине, записал: “Я решил обвенчаться с тишиной леса. Нежное темное тепло всего мира будет моей супругой”.

Что ж, похоже, что и это за год изменилось, как небеса на фотографиях Матье. Нельзя преодолеть тьму внутри себя, просто убежав от нее.

4. Потребность в неподвижности

Мысль о том, что неплохо бы никогда не сниматься с места, столь же универсальна, как закон гравитации; на эту тему не раз высказывались мудрецы из самых разных конфессий и философских традиций. Вот знаменитые слова французского математика и философа XVII века Паскаля: “Все несчастья человека происходят оттого, что он не желает спокойно сидеть у себя дома – там, где ему и положено”. Полярный исследователь адмирал Ричард Бэрд, который провел почт и пять месяцев в полном одиночестве в антарктическом убежище, где температура падала до минус 63 градусов по Цельсию, убедился в том, что “разлад в мире наполовину объясняется тем, что мы не знаем, как мало на самом деле нам нужно”. Или, как иногда говорят в Киото, “сделав дело, не уходи сразу. Побудь там еще немного”.

Все эти высказывания справедливы в любое время и неподвластны переменам. Но мне кажется, что спрос на искусство покоя еще никогда не был таким острым, как сейчас.

Социологические исследования показывают, что в 1950-е годы американцы фактически тратили на работу и домашние дела больше времени, чем в наши дни, однако по ощущениям мы гораздо сильнее перегружены сегодня и поэтому на самом деле испытываем больший стресс. Мы словно постоянно бежим со всех ног и боимся, что никак не можем что-то догнать. Мы лишились своих воскресений, свободных вечеров, просто выходных – наших святых дней, как сказали бы некоторые из нас, – ведь теперь наши начальники (спамеры, родители) могут найти нас в любое время дня и ночи, где бы мы ни находились.

Почти каждый из нас чувствует себя, словно врач-реаниматолог на вечном дежурстве, – ему предстоит спасать себя самого, но он не может найти рецепт, потому что информации на его рабочем столе слишком много. Когда я странствовал по свету, меня больше всего удивляло, что именно люди, говорившие разные умные слова о том, что необходимо ограничить новейшие технологии, в первую очередь и помогали развивать эти самые технологии, проехавшиеся бульдозером по столь многим нашим привычкам и естественным ограничениям. Именно те, кто своей работой ускорял суету мира, первыми замечали, что все больше людей успевают сделать все меньше в этой вечной беготне, тонут в настоящем половодье информации.

Однажды я приехал в “Гуглплекс” (центральный офис корпорации Google), чтобы рассказать “гуглерам” о своей книге о далай-ламе, которую я только что закончил. Как и большинство посетителей, я был очень впечатлен батутами и домиками на деревьях прямо внутри здания, а также правилом, согласно которому сотрудники имели право пятую часть своего оплачиваемого рабочего времени заниматься личными творческими проектами – то есть свободно фантазировать в поиске вдохновения.

Но еще больше меня поразили два человека, приветствовавшие меня у стойки ресепшен, пока я ждал, когда будет готово мое электронное удостоверение. Один из них назывался Главным Евангелистом Гугл-Плюс (кажется, именно эти слова и стояли на его визитке); это был ясноглазый и весьма воодушевленный молодой индиец, разработавший в свое время программу Yogler, с помощью которой многие работники компании, практиковавшие йогу, могли обучать ей других.

Вторым был матерый инженер программного обеспечения, создатель и руководитель весьма популярного семинедельного комплекса упражнений, который назывался “Ищи в себе” и предоставил тысячам “гуглеров” неоспоримые доказательства того, что медитация не только проясняет сознание и укрепляет здоровье, но также улучшает эмоциональную отзывчивость и укрепляет отношения – как деловые, так и личные.

Эти двое явно сами вызвались встретить меня у стойки и пообщаться со мной; такие ребята всегда не прочь послушать о далай-ламе, а Главные Евангелисты, только и мечтающие поделиться с посетителем своими озарениями и прозрениями, сегодня есть во всякой уважающей себя компании. Но меня удивило, что Гопи, создатель Yoglers, несколько раз упомянул о том, что любой сотрудник может в любое время дня и ночи зайти в конференц-зал и просто посидеть там, закрыв глаза. Это вновь напомнило мне слова Эмили Дикинсон:

Все, что снаружи, изнутри

Черпает притяженье –

Гигант иль карлик ты – зависит

От расположенья духа…

Многие в Кремниевой долине соблюдают так называемый “интернет-шаббат”: раз в неделю, скажем, с вечера пятницы до утра понедельника, вы отключаете большинство своих девайсов от интернета, чтобы вернуть себе правильное чувство меры и свериться с реальным миром перед тем, как в понедельник снова полностью уйти онлайн. Об этом мне напомнил Кевин Келли, один из самых убежденных сторонников и создателей новых технологий (и, между прочим, исполнительный редактор-основатель журнала Wired). Кевин посвятил свою последнюю книгу “Чего хотят технологии” (What Technology Wants, 2010) тому, как новейшие средства коммуникации “расширяют наш личностный потенциал”, и при этом у него нет ни смартфона, ни ноутбука, ни телевизора. Как и раньше, Кевин месяцами путешествует по азиатской деревенской глуши без всяких компьютеров, чтобы прочнее срастись с реальным миром. “Я по-прежнему стараюсь не дать гаджетам окружить себя, – пишет он, – чтобы я не забывал, кто я такой на самом деле”.

В каждом здании кампуса компании General Mills в Миннеаполисе имеется комната для медитаций, а конгрессмен Тим Райан учит искусству покоя своих коллег в палате представителей, напоминая им среди прочего, что медитация, по мнению ученых, снижает артериальное давление, укрепляет иммунную систему и даже “меняет архитектуру нашего мозга”. Это имеет ничуть не больше отношения к религии – или какой бы то ни было другой догме, – чем обычная поездка в санаторий (пусть даже ментальный).

В наше время уже примерно треть американских компаний практикует различные антистрессовые программы для сотрудников, и число этих программ только растет. Отчасти это объясняется тем, что работников очень стимулирует “устранение засоров” в сознании. Более чем у 30 % из записавшихся на одну из таких программ сотрудников гигантской страховой компании Aetna уровень стресса понизился на треть благодаря всего лишь часу занятий йогой в неделю. Производитель процессоров и микросхем Intel в качестве эксперимента внедрил программу “Тихий час” – на самом деле четыре часа по вторникам, в течение которых триста инженеров и менеджеров ставят на свои столы таблички “Не беспокоить!” и не пользуются электронной почтой, чтобы высвободить “время на размышления”. Результаты оказались столь воодушевляющими, что компания тут же запустила восьминедельную программу, официальная цель которой – “прояснить мышление” сотрудников. В той же General Mills 80 % менеджеров высшего звена из тех, что участвовали в аналогичной семимесячной программе, отмечали улучшение способности к принятию решений, а 89 % признались, что они гораздо внимательнее слушают собеседников.

Подобные проекты экономят американским корпорациям около 300 миллиардов долларов ежегодно. Впрочем, еще важнее их профилактическая роль, ведь, по мнению Всемирной организации здравоохранения, “стресс в XXI веке приобретет масштабы пандемии”.

Быть может, довольно странно видеть, как тренинг разума (в сущности, просто неподвижное сидение на одном месте) становится все более популярным в кругах, где всегда было принято постоянно стремиться вперед. Предприятия, готовые рассматривать неделание как один из способов повысить эффективность сотрудников, возможно, просто ищут новые неожиданные средства для достижения старых прагматических целей, но для меня главная польза неподвижности заключается в том, что она помогает очень хорошо рассмотреть саму идею движения, прогресса; более того, неподвижность снимает с вас, словно доспехи, покровы эго, чтобы увести вас туда, где вы становитесь чем-то бóльшим, чем прежде. Если в этом и есть какая-то практическая выгода, то она, вероятно, поступает на какой-то невидимый депозитный счет, с высокой процентной ставкой, но уже очень долгосрочный: воспользоваться им вы сможете только в тот момент (впрочем, неизбежный), когда вы увидите, как врач, вошедший в вашу палату, качает головой, или когда идущую перед вами машину вдруг занесет на скользкой дороге… И в эту секунду мы сможете рассчитывать лишь на те душевные накопления, что вам удалось собрать в ваши самые сокровенные моменты.

И все же трудно спорить с необходимостью мыслить ясно и сосредоточенно, особенно если ставки высоки, как никогда.

Однажды весенним утром я услышал стук в дверь монастырской кельи, моего тайного дома всего лишь в паре часов езды от Кремниевой долины. Отворив, я увидел двух молодых друзей, парня и девушку, с которыми прежде не встречался, но уже немного знал их по электронной переписке. Эмма работала заместителем директора исследовательского центра в Стэнфорде, а ее жених (сейчас уже муж) Эндрю служил в морской пехоте. Мы спустились с горы и уселись на маленькую скамейку, с которой открывался вид на бескрайний синий простор Тихого океана. Перед нами не было ни островов, ни нефтяных платформ, ни китов, и Эмма рассказала, как после защиты диссертации в Висконсине она в течение года собирала средства, чтобы провести исследование и выяснить, поможет ли обучение искусству покоя ветеранам, переживающим посттравматический стресс.

Пациенты, приходившие в ее лабораторию, по большей части были (как я и ожидал) сильно пьющими мужиками, татуированными байкерами со Среднего Запада, которым было совершенно наплевать какую-то “хипповую дуру”. Они точно не считали, что их почему-либо нужно обследовать; они скорее обследовали бы ее. Но затем ей удалось убедить десяток этих крутых парней приступить к недельной программе дыхательных упражнений на основе йоги. Когда программа закончилась, пациенты, посетившие двадцать пять часов тренировок, отмечали значительное уменьшение симптомов стресса и снижение чувства тревоги. Еще десять человек, не участвовавшие в программе, не заметили изменений в своем состоянии.

Однако Эмме, как всякому настоящему ученому, нужны были точные данные – полученные эмпирическим путем и проверяемые. Поэтому она провела еще один тест – на “реакцию на испуг”. Как правило, эта реакция была неадекватно сильной у тех ветеранов, которые считали, что они “всегда начеку”; они же чаще других страдали бессонницей. Результаты теста подтвердили субъективные мнения испытуемых о самих себе. Несколько из них буквально огорошили Эмму, признавшись, что благодаря ей “буквально воскресли из мертвых”. Она снова протестировала группу через неделю после окончания программы (а затем еще раз, через год): улучшения сохранялись. Ее работа с подробным описанием этого исследования была принята к публикации в академическом издании Journal of Traumatic Stress.

Теперь заговорил Эндрю. Он все это время стоял чуть ли не по стойке “смирно” у скамейки, на которой сидели мы с Эммой, а сейчас с вежливой улыбкой на лице объяснял мне, что медитативные практики всегда будет нелегко внедрить в среде “альфа-самцов” и “супермачо”, которыми являются все без исключения морские пехотинцы. Более того, согласившись принять участие в очень строгой программе, предполагавшей неподвижность и медитацию на протяжении сорока дней, он “просто намеревался доказать ее бесполезность, но при этом, как настоящий морской пехотинец, обязан был довести миссию до конца”. Однако вскоре Эндрю, к своему удивлению, обнаружил, что несколько часов концентрированного внимания делают его необычайно счастливым – настолько, что он начал волноваться, а не теряет ли он свою собранность, бдительность и хватку.

Инструктор заверил Эндрю, что он сейчас ничуть не менее бдителен, чем раньше, просто теперь он лучше различает “потенциальные угрозы или цели, на которые следует реагировать”. “Это позволило мне, – продолжал Эндрю, – игнорировать значительно больше раздражителей, чем раньше, и полнее наслаждаться повседневной жизнью”. По его собственному признанию, он, крутой разведчик-снайпер, был поражен, “как нечто столь простое может быть настолько действенным. И как нечто столь мягкое может сделать из меня гораздо более крепкого солдата”.

Эндрю рассказал о своем приятеле, который однажды командовал конвоем в Афганистане и ехал в замыкающем джипе-“хамви”. Джим наехал на мину, и ноги командира до колена были мгновенно оторваны взрывом. Несмотря на это, приятелю Эндрю удалось сохранить присутствие духа – благодаря навыкам “тактического дыхания”, – проверить, все ли в порядке с другими солдатами, приказать водителю подать сигнал о помощи и, что самое поразительное, самому наложить жгут на то, что осталось от его ног, и держать обрубки поднятыми вверх до прибытия медиков. Контролируя свое дыхание и не шевелясь, как и предписывала система, о которой он узнал в одном учебнике для солдат на действительной службе, он спас и себя, и тех, кто был рядом с ним.

Никто не скажет, что это панацея, и у меня лично никогда не было времени на философию нью-эйдж – “нового века”. Я больше доверяю идеям века старого или, по крайней мере, тем истинам, которые выдержали испытание веками, даже тысячелетиями. Но в те годы в среднем 22 ветерана в США каждый день сводили счеты с жизнью, причем средний их возраст составлял двадцать пять лет. В этом свете идея о том, что тренировка сознания может спасти чьи-то жизни, уже не казалась дикой; по крайней мере, она была не менее важна, чем тренировка тела.

5. Дом, построенный из времени

Верующие испокон века искали заветное Нигде – чтобы стать ближе к Богу, или к лучшему в самом себе, или, наконец, чтобы бросить вызов тому, кого они считали врагом. Покой не-делания и есть, в сущности, тот ландшафт, который они вызвались и обязались нанести на карту, чтобы лучше служить своим братьям и сестрам в миру. Однако для нас, всех прочих людей, одна из прелестей Нигде заключается именно в том, что у него нет ни священных текстов, ни неприкосновенных догматов. Буддистов, индуистов и монахов многих христианских орденов к поиску внутри себя часто подталкивают наставления какого-либо учителя; однако всем остальным этот внутренний ландшафт всегда доступен точно так же, как занятие в спортзале или долгая прогулка в лесу.

После встречи с Матье Рикаром я говорил себе: допустим, этот буддистский монах действительно может позволить себе рассматривать трансатлантический перелет как “уединение в небе”; после тридцати лет медитации и учебы в Гималаях такой взгляд на жизнь, возможно, приходит сам собой. Но как насчет нас, обычных людей? И вот всего через год после той нашей беседы с Матье я снова сидел на борту рейса Франкфурт – Лос-Анджелес, и на этот раз моей соседкой была молодая, очень привлекательная и необычайно сдержанная немка. Заняв место у прохода, она вежливо кивнула мне и тепло улыбнулась, а затем уютно устроилась в кресле и совершенно неподвижно сидела на протяжении двенадцати часов, не делая абсолютно ничего.

Что до меня, то я спал, потом листал роман, потом ел, потом протискивался мимо нее, чтобы выйти в туалет, потом протискивался обратно, снова ел, тыкал в меню монитора в спинке кресла перед собой… А она все это время просто сидела и даже не вздремнула ни на секунду. И при этом выглядела явно очень довольной и умиротворенной. Только когда мы приземлились, я наконец-то решился заговорить с ней: “Вы живете в Лос-Анджелесе?” Оказалось, что нет. Она социальный работник, и работа крайне выматывает ее. Теперь она летит на Гавайи, где собирается провести пять недель отпуска. Однако она хотела использовать время полета для того, чтобы окончательно выгнать стресс из организма и приземлиться в Гонолулу с совершенно свежей головой и полностью готовой к отдыху.

Я был смущен. Для меня самого отпуск – это прежде всего повод направить все свои силы на составление всяческих расписаний или тщательное бронирование железнодорожных билетов, стараясь выжать каждый день путешествия досуха в заботах скорее о количестве, а не о качестве своего времени. Авиаперелет всегда представлялся мне возможностью почитать связанные с моей работой книги или посмотреть уже наконец фильм, не соблазнивший меня, когда он шел в кинотеатрах. Иными словами, я занимался организацией всего и вся столь же фанатично, как за письменным столом.

Во время следующего долгого перелета (на этот раз из Нью-Йорка в Калифорнию) я решил взять пример со своей недавней соседки: не тыкал в экран, не раскрывал книгу. Не то чтобы я специально заставлял себя ничего не делать: когда мне приходила в голову идея или я вспоминал о каком-то деле, которое ждало меня дома, я спокойно доставал блокнот и делал в нем пометку. Но все остальное время я просто позволял своим мыслям блуждать, где им вздумается, – или спокойно лежать, словно собака на широком пустом пляже.

Когда я добрался до дома, на часах, которые я забыл перевести, было три часа ночи, но мой разум был свеж и бодр, как в те редкие вечера, когда за час до отхода ко сну я вместо просмотра роликов на YouTube или чтения просто выключаю свет и окунаюсь в музыку.

Проснувшись утром, я чувствовал себя обновленным – точь-в-точь так же выглядел и мир, на который я смотрел из окна.

* * *

Потребность в свободном пространстве, в передышке – вот что сидит у нас в подкорке; именно паузы придают музыкальному произведению объем и завершенность. Именно по этой причине в американском футболе игроки сначала устраивают краткие совещания, а уже потом несутся к месту схватки за мяч; из тех же соображений некоторые писатели оставляют большую часть страницы пустой, чтобы фразы (да и сами читатели тоже) могли свободно дышать.

Единственное понятие в тексте Десяти заповедей, которое сопровождается эпитетом “святой” (holy), – это суббота (шаббат)[4]. В Книге Чисел Бог приговаривает некоего человека к смерти за то, что тот в субботу собирал хворост в пустыне.

Как пишет Джудит Шулевиц в своей прекрасной книге “Мир субботы”, пуритане, переселявшиеся из Англии в Америку, во многих случаях делали это именно потому, что хотели без помехи соблюдать “день седьмой”, день не-делания.

Для меня соблюдение шаббата, то есть необходимость какое-то время ничего не делать, – одно из самых сложных испытаний; мне значительно проще отказаться от мяса, вина или секса, чем от возможности проверить электронную почту или вернуться к работе, когда мне вздумается. Если я сегодня не отвечу на все эти письма, твержу я себе, то завтра их станет только больше (но ведь не вдвое больше, правда?). Если я сейчас сделаю перерыв в работе, убеждаю я себя, то потом мне придется спешить и напрягаться гораздо сильнее. Когда же мне все-таки удается заставить себя целый день не подходить к рабочему столу, то, разумеется, все оказывается наоборот: чем дольше я не прикасаюсь к работе, тем лучше (как правило) она в итоге будет сделана.

Рассказывают, что однажды Махатма Ганди, едва проснувшись, сказал своим сподвижникам: “Сегодня у нас такой сложный день, что я не смогу позволить себе обычный час медитации”. Окружающие были поражены: Ганди никогда не нарушал строжайшую самодисциплину и не прерывал регулярных занятий. “Мне придется медитировать два часа”, – уточнил Ганди.

Как-то раз я пересказал эту историю в одной из своих радиопередач, и в студию позвонила слушательница. Предсказуемо раздраженным голосом она сказала: “Вам, мужчине, который живет в Санта-Барбаре и только и делает, что пишет о путешествиях, легко говорить об отдыхе! А как насчет меня? Я – мать и пытаюсь запустить собственный небольшой бизнес, и я не могу позволить себе роскошь медитировать по два часа в день”. Вот-вот, хотел ответить я, именно самые занятые из нас больше всего нуждаются в том, чтобы вовремя взять паузу! Как показывают исследования, стрессом легко заразиться. Если бы бедная замученная попросила мужа (или маму, или подругу) полчаса в день присмотреть за детьми, то уверен, что она ощутила бы прилив свежести и радости и смогла бы поделиться этой радостью с детьми. Да и сложности, неизбежные в организации собственного дела, скорее всего, показались бы ей гораздо менее страшными.

Многие из нас, если позволят средства, хотели бы завести себе убежище, купить какой-нибудь симпатичный домик в сельской глуши. Я же всегда считал, что лучшее убежище – это дом, построенный из времени, которое вам удалось выкроить в суете недели (особенно если у вас, как и у многих, не хватает денег на покупку дорогой недвижимости). Сегодня, в эпоху постоянного движения и связей всего со всем, “пространство”, как предсказывал Маркс, “уничтожено временем”; мы чувствуем, что можем связаться практически с любым местом на земном шаре, причем в любое время. Но хотя мы довольно быстро подчинили себе пространство, время тиранит нас все сильнее и сильнее. И по мере того как технологии общения с другими людьми становятся все более совершенными, мы, как порой кажется, утрачиваем связь с самими собой. Бросив Нью-Йорк ради тихих японских переулков, я надеялся, что, потеряв в деньгах, лишившись большинства развлечений, полезных знакомств и очевидных карьерных перспектив, я взамен приумножу то, что ценю дороже всего, а именно минуты, часы и дни.

Именно эта идея лежит в основе принципа шаббата. Ведь шаббат, по словам выдающегося еврейского мыслителя XX века Авраама Иегошуа Гешеля, есть “храм, воздвигнутый не в пространстве, но во времени”. Это не обычный выходной день – это бескрайний простор времени, по которому мы можем бродить без определенной цели, словно по залитым светом нефам собора Парижской Богоматери. Разумеется, для человека верующего этот день неразрывно связан и с его религиозной общиной, он укрепляет его связь с Богом и преемственность, протянувшуюся от минувших веков. Но и для всех прочих день субботний может стать убежищем, в котором всегда можно найти что-то светлое и важное, а затем привнести это в остальные шесть дней недели.

Шаббат напоминает нам, что в конечном итоге все наши путешествия должны возвращать нас домой. Необязательно отправляться куда-то далеко, чтобы отвлечься от своих не слишком полезных привычек. Как я обнаружил в монастыре, нас особенно сильно трогают те места, которые напоминают нам старых друзей, рождают пронзительное ощущение близости, возвращения к некой прошлой жизни, виденной нами когда-то. “Некоторые соблюдают день субботний, направляясь в церковь, – писала Эмили Дикинсон. – Но я соблюдаю его, оставаясь дома”.

6. Возвращение домой

С каждым своим возвращением в Нигде я начинаю различать его особенности, его возможности чуть более ясно. У этого места бывают настроения, сезоны и ландшафты не менее эффектные, чем пульсирующие пыльно-красные просторы австралийского буша, и не менее разнообразные, чем облака, наблюдаемые из “небесных пространств” Джеймса Таррелла. Очень часто я неделями сочиняю текст, подобный этому, и составляю план, линейную схему A-B-C, которой нужно придерживаться. Однако чем дольше я сижу над книгой, тем сильнее эти логические структуры выворачиваются наизнанку, пока нечто большее, чем я, совершенно неожиданно не начинает диктовать мне совсем другую последовательность, скажем, Q-C-A. Мне вспоминается случай на корабле в Тихом океане, когда один биолог настраивал прибор, позволяющий слышать все, что происходило под нами. Оказалось, что под синей толщей воды царят суматоха и самая настоящая, терзающая слух какофония, словно на вокзале Гранд-Сентрал в час пик. Спокойствие не имеет ничего общего со статичностью.

“Один из самых странных законов созерцательной жизни, – сказал однажды Томас Мер-тон, ее видный знаток, – заключается в том, что, живя такой жизнью, вы не усаживаетесь и не решаете свои проблемы; вы просто миритесь с ними до тех пор, пока они каким-то образом не разрешатся сами. Или пока жизнь не разрешит их за вас”. Энни Диллард, автор “Пилигрима из Тинкер-Крик” (она занималась медитацией и во многих других местах), говорила, что “не столько пишет книгу, сколько просто сидит рядом с ней, словно у постели умирающего друга”.

Только удалившись от суеты и от всего, что отвлекает (я убеждаюсь в этом всякий раз, когда вновь усаживаюсь за письменный стол), я начинаю улавливать нечто, что обычно находится вне пределов моей слышимости. И вспоминаю, что внимательное вслушивание воодушевляет гораздо сильнее, чем простая трансляция всех тех мыслей, мнений и предубеждений, которые круглосуточно роятся в моей голове. Лишь предавшись не-деланию – сидя без движения и отпустив поводья разума, – я обнаруживаю, что мысли, приходящие мне в голову в этот момент, приходят как бы без приглашения, и они намного свежее и оригинальнее тех, которые я сознательно стараюсь найти и сформулировать сам. Даже такие простые приемы, как автоответчик на электронной почте, выключенный телевизор во время занятий на беговой дорожке или тихое уединение в разгар напряженного рабочего дня (или в центре оживленного города) быстро открывают перед вами пространства, о которых вы и не подозревали.

Когда я, будучи подростком, сел в автобус до Тихуаны, где мне предстояло сделать первую пересадку на пути в боливийский Ла-Пас (этот путь продлится три месяца), я и представить себе не мог, что очень скоро многим из нас привилегией будет казаться не перемещение в пространстве, а возможность отказаться от него. Мы с моими друзьями жаждали в молодости повидать Гималаи – а также пустыню Гоби и Амазонку, – потому что у себя дома мы не имели никакой возможности более или менее подробно узнать об этих местах. Теперь же многие из нас настолько перегружены информаций, что больше всего на свете нуждаются в возможности перевести дух. Сегодня возникла целая новая наука (interruption science), изучающая влияние отвлекающих факторов на эффективность и производительность труда. Исследователи обнаружили, что для полного восстановления и возвращения к работе, прерванной телефонным разговором, требуется в среднем 25 минут, при этом ваш телефон звонит в среднем каждые 11 минут. Это означает, что вам попросту некогда прийти в себя.

Объем новых данных, которые род человеческий произведет за то время, что вы прочитаете эту книгу, в пять раз превышает объем фондов Библиотеки Конгресса. За несколько дней мы получаем столько информации, сколько Шекспир впитал за всю свою жизнь. И чем больше фактов обрушивается на нас, тем меньше у нас остается времени и пространства в памяти, чтобы по-настоящему осознать их; способность получить информацию становится гораздо менее важной, чем способность сортировать ее. И чего технологии нам не могут дать, так это понимания того, каким образом лучше всего их использовать.

Наши гаджеты никуда не исчезнут и не станут работать медленнее, да нам и самим этого совершенно не хочется. Значит, придется прилагать сознательные усилия, чтобы поддерживать оптимальный баланс в отношениях с ними. Иногда, как писала Симона Вейль, мы голодаем не потому, что у нас нет хлеба, но лишь потому, что не можем (или не хотим) признать сам факт голода.

* * *

Конечно, для выхода из привычной колеи – как и для любого серьезного решения, будь то согласие остаться с любимым человеком до конца или отказ от свежего ароматного пончика, – требуется смелость. В наши дни, когда миллиарды жителей Земли живут в нищете, а повседневная жизнь настолько насыщена неотложными делами, желание бросить все и хотя бы ненадолго удрать в какое-нибудь тихое безмятежное убежище может показаться эгоистичным. Но как только вы сделаете это, вы обнаружите, что стали лучше понимать других людей и больше сочувствовать им. Художник Билл Виола, создающий медитативные видео, говорит, что у человека, отступающего на шаг от мира, рукав влажен от слез.

Так или иначе, немногие из нас могут позволить себе роскошь выскользнуть из своей “злобы дня” надолго или хотя бы делать это часто; и в этом случае именно в Нигде мы можем провести самые сокровенные минуты нашей жизни – например, просто посидев неподвижно в тишине полчаса каждое утро (в конце концов, это лишь 3 % от всего времени нашего бодрствования в сутки). И все же эта практика неподвижности тоже может стать рутиной, однообразным нудным занятием, пусть и в эффектной упаковке, если вы не научитесь правильно обращаться с не-деланием. Иногда Леонард Коэн садится в машину на ухабистой парковке Маунт-Болди, спускается вниз по горному серпантину, останавливается у ближайшего “Макдональдса” и заказывает филе-о-фиш. Затем, немного подкрепившись, он едет к себе домой в далеко не самую престижную часть Лос-Анджелеса и, растянувшись на кровати, смотрит по телевизору шоу Джерри Спрингера.

Через пару дней, удовлетворив свою страсть к перемещениям (и, возможно, снова вспомнив, зачем он вообще уединился на горе), он возвращался обратно к себе на гору, но у него никогда не было намерения остаться там навсегда. Впрочем, однажды он, настоящий верный друг, все же полетел в Бомбей вместе со своим учителем Джошу Сасаки, чтобы послушать, как 107-летний настоятель, бывший управляющий банком, читает лекцию о пространстве, которое раскинулось где-то глубоко внутри, позади наших противоречивых мыслей, там, где растворяются понятия “ты” и “я”. Выслушав все это, Коэн понемногу снова стал писать-то о дорожных пробках, то о Вавилоне; совершенно не притязая на какую-то особую одухотворенность, а тем более на святость, он вернулся в свой скромный дом в Лос-Анджелесе, где живет вместе со своей дочерью и красивой новой молодой подругой.

В возрасте 73 лет Коэн отправился в мировое турне, продолжавшееся шесть лет, в течение которых он проделал путь от Хэнгин-Рок в Австралии до Любляны, от канадского Саскатуна до Стамбула. Он отыграл в общей сложности более трехсот концертов, причем почти каждый длился три с лишним часа.

Я побывал на одном из его концертов в начале тура. Завороженная публика наблюдала за каким-то монастырским таинством, порождением тишины. Бóльшую часть времени певец неподвижно стоял в глубине сцены, сняв шляпу, почти неразличимый во мраке, словно вернувшись в комнату для медитаций. И вдруг он оказывался на авансцене, едва не на коленях, выжимая из себя до последней капли каждую ноту, признание в любви или молитву. Поразительное зрелище: человек на восьмом десятке лет одновременно и совершенно спокоен, и полон яростной энергии, сдержан и скромен, но так открыто говорит о своих страстях и страхах.

В 2012 году случилось нечто еще более неожиданное: вышел новый диск Коэна с совершенно незавлекательным названием – “Старые идеи”. Почти все песни на пластинке были медленными, некоторые – почти неподвижными, и пелось в них о темноте, страдании и тяжелом сердце человека, которому “ни до чего нет дела”. Как и на большинстве поздних альбомов Коэна, речь шла о смерти и эти песни фактически были прощанием со всем, что он любил, с самой его жизнью.

Однажды я проснулся в одном Лос-анджелесском отеле – роскошном новом комплексе с множеством баров и кинозалов, скоростными лифтами и концертным залом. Я спустился вниз выпить чаю и услышал, как 77-летний дзенский монах хрипит о “возвращении домой”, в какое-то место, очень похожее на смерть.

“Старые идеи” непрерывно ставили в этом баре всю ту неделю. Альбом, как это ни удивительно, попал в чарты в семнадцати странах, а еще в девяти вошел в первую десятку. Холодная и ломаная песня “Аллилуйя” недавно заняла одновременно первую, вторую и тридцать четвертую строчки в британском Топ-40, став самым продаваемым в интернете треком в истории европейского шоу-бизнеса. Давно перешагнувший порог старости Леонард Коэн внезапно вновь стал принцем моды.

Я спрашивал себя, почему стольких людей в самых разных странах очаровал столь траурный альбом с таким подчеркнуто неактуальным названием? Быть может, они нашли в нем то, чего не могли получить от других артистов, – ясность высказывания и мудрость человека, который ушел в Нигде, чтобы лучше разглядеть истинный облик мира и себя самого? А почему такие толпы народа стремились попасть на концерты престарелого монаха? Возможно, эти люди жаждали ощутить атмосферу абсолютного доверия, царящую в Нигде, соскучились по возможности услышать что-то более сокровенное, чем их собственное эго…

В эпоху скорости, думал я, ничто так не бодрит, как резкое торможение.

В эпоху постоянного движения покой необходим как никогда.

Вы можете поехать в отпуск в Париж, на Гавайи или в Новый Орлеан – и я уверен, замечательно проведете там время. Но если, вернувшись домой, вы хотите почувствовать себя по-настоящему обновленным – живым, полным свежих надежд и влюбленным в мир, – то, пожалуй, вам лучше всего не трогаться с места.

Благодарности

Для меня было огромной честью и радостью участвовать в одной из первых конференций TED Originals; я впервые попал в орбиту TED около года назад и сразу же почувствовал, что окружен умными, веселыми и крайне преданными своему делу людьми, которые практиковали самые разные и весьма оригинальные способы вдохнуть новую жизнь в наш мир.

Я глубоко признателен Крису Андерсону и Бруно Гассани из TED за то, что они пригласили меня, и всем остальным членам команды, которые так напряженно трудились, выстраивая сообщество, продвигая свое видение, устраивая классные вечеринки и обмениваясь идеями, о которых мы иначе, возможно, никогда бы и не узнали.

Что касается этой книги, то я особенно благодарен моему редактору Мишель Куинт за то, что она насытила таким ободряющим энтузиазмом каждую запятую моего текста, сделав его восхитительно прозрачным и полным любви к людям. Я бы также хотел поблагодарить Сьюзен Леман, которая предложила мне написать эту книгу (и которая, похоже, очень часто знает, о чем мне следует написать, даже когда этого не знаю я сам). Отдельное спасибо Чипу Кидду, моему давнему коллеге и другу, за совершенно бесподобную и очень точную обложку.

Я очень признателен своему верному другу и агенту Линн Несбит, а также Майклу Стегеру из Janklow & Nesbit, которые заботились обо мне (и обо всех нас), проявляя особое тепло, доброту и прозорливость.

И я, как всегда, в неоплатном долгу перед своими многочисленными друзьями, источниками моего вдохновения. Некоторых из них – например Марселя Пруста и Генри Торо, Томаса Мертона и Эмили Дикинсон, – я никогда не знал, с другими же – Леонардом Коэном и Анни Диллард, Матье Рикаром и Далай-ламой XIV – мне посчастливилось познакомиться и даже пару раз переговорить с ними.

И, наконец, я говорю спасибо монахам, учителям и собратьям-странникам из ретрита Нью-Камальдоли за их открытость и терпение и прошу у них прощения за то, что так редко воздаю им должное.

Комментарии художника

Тишина (по-исландски Kyrrð) – само это слово возвращает меня к одному из тех немногих мест, где я обретала абсолютный покой души и тела: к Исландии.

Каждый год я летаю из Ванкувера, где я живу, в Исландию – на свою родину. Я стараюсь не задерживаться в Рейкьявике, а сразу направляюсь к дому родителей на берегу озера, чтобы отдохнуть от стресса и насладиться kyrrð og ró (тишиной и покоем).

После пары дней, требующихся мне на восстановление, мы с родителями отправляемся на экскурсии по острову. Для меня эти путешествия ценны не столько как фотографическая практика, сколько как возможность навестить родителей и свою “старую” страну, а фотоаппарат просто оказывается под рукой. Тем не менее захватывающие виды и восхитительный свет часто заставляют меня останавливаться то тут, то там.

Едва достав камеру, я ощущаю эту тишину внутри, этот глубокий покой, которого мне так недостает каждый день. Я забываюсь, и это так прекрасно, что трудно описать словами… я как будто нахожу частичку себя, хотя даже не осознавала, что потеряла ее. Когда я замираю, глядя в видоискатель, мои чувства обостряются. Запах земли, шум накатывающих на берег волн, шуршание травы на ветру или блеяние одинокой овцы вдалеке придают мне сил, а открывающийся перед глазами пейзаж дает ощущение внутреннего простора. Вот что такое жить Настоящим: это значит иметь покой души и тела. Мои образы рождаются от эмоций. Я не стараюсь создать идеальный кадр – это лишь попытка запечатлеть то чувство, которое я испытываю, глядя на эту красоту.

Сноски

1

Пер. Елены Давыдовой.

2

Пер. Николая Болдырева.

3

Пер. Сергея Долгова.

4

Remember the sabbath day, to keep it holy (в русском синодальном переводе: “Помни день субботний, чтобы святить его”)

Content

Пико Айер
Искусство покоя. Захватывающие приключения в полной неподвижности

Предисловие Не трогаясь с места

1. Путешествие в страну Нигде

2. Карта покоя

3. Один во мраке

4. Потребность в неподвижности

5. Дом, построенный из времени

6. Возвращение домой

Благодарности

Комментарии художника

Сноски