Трубецкая Марина

Дверь обратно

Марина Трубецкая

Дверь обратно

Некрасивая девочка-горбунья Стефания живет в детдоме, подвергаясь унижениям ровесников. Но однажды, выйдя в город, она находит на чердаке старого дома древний саквояж, в котором раз за разом начинают появляться самые удивительные вещи.

Пытаясь разобраться с загадочной вещью, Стеша ночью забирается в кладовку, откуда через окно-портал попадает в удивительный мир волшебной Древней Руси. Там Стеша встречает кентавров-коневрусов, которые отправляются в Гиперборею, где живут всемогущие чаротворцы…

Марина Трубецкая

ДВЕРЬ ОБРАТНО

ЧАСТЬ I

Я была на редкость некрасива. Чахлое, блеклое, невыразительное создание, для своих пятнадцати лет абсолютно неразвитое. Все наши девчонки уже щеголяли свойственными возрасту выпуклостями, у меня же необходимые женские формы отсутствовали напрочь. Добавьте сюда тусклые волосы, глаза неопределенного цвета, ручки-ножки прутиками и горб на спине. Не такой уж и большой, но горб.

Не знаю, чем руководствовались работники дома малютки, давая ребенку такое имя — Стефания. Вкупе с фамилией «Мясоедова» имя звучало еще большей насмешкой. Стефания Мясоедова! К моим предкам (кто-то ж меня произвел на свет божий!) все это не имело никакого отношения, потому что меня бросили у крыльца детской поликлиники без всяких пояснений на мой счет. Было это аккурат в феврале месяце, и многие годы я жалела, что меня нашли до того, как февральский мороз успел прибрать младенческую душу в лучший мир. Я б тогда точно в ангелы попала и жила бы сейчас в тепле, радости и любви!

Более нелепой фамилии для меня было не подобрать — Мясоедова! Да мясо в моей жизни встречалось, как правило, только в виде кусочков жира, плавающих в жидком супчике! Кашеедова — вот это было бы более уместно. Стефания… Неужели это подходящее имя для чахлого, серого и невзрачного существа? Такого, как я, вызывающего, в лучшем случае, брезгливую жалость? Не так давно я заинтересовалась авангардистской живописью, причину объясню, если можно, несколько позже. Так вот, оказалось, что был еще «счастливчик» с такой же благозвучной фамилией. Творил он на рубеже двадцатого века в том самом, модном тогда, авангардистском ключе. Поэтому втайне я надеялась, что выбранная для меня фамилия была не результатом глупого и бессмысленного стеба, а дань уважения полюбившемуся художнику.

Началась моя история скучно, обыденно и заурядно.

Ночь, предшествующая дню, с которого все и закрутилось, ничем не отличалась от тысяч других. Мучительно и тягомотно тянулось время. Сценарий не менялся на протяжении лет десяти точно. Одни и те же мысли привычным строем проходили по пустотам, выемкам и закуткам сознания. Минуты тащились обычной ленивой дремотной поступью, и пахло сбежавшим молоком грядущего завтрака. До подъема оставалось еще часа два. В комнату проникал еле уловимый отсвет фонаря, шевелил ветвями мохнатых теней на потолке и стенах и скользил мертвой рекой по отсыревшей штукатурке. Наблюдать за этим было еще более скучно, чем за потоком всегда безрадостных и унылых, как моя жизнь, ночных мыслей.

Рядом раздавалось тихое дыхание соседок по комнате. Как же счастливы те, кто может спать всю ночь! Мне же всегда хватало часу. Самое гадство, что час этот приходился на последний отрезок ночи. То есть засыпала я перед самым подъемом…

— Подъем! — рявкнул рядом голос Инфузории, и воспитательница, колыхнув необъятными телесами, стянула одеяло с ближайшей кровати. — Подъем!

И не успели еще смолкнуть последние отзвуки пронзительного голоса, как дробный стук каблуков уже раздался на другом конце коридора. Мальчиков всегда будили в последнюю очередь. Инфузорией «мать» нашего отряда назвали из-за туфлей, которые не покидали ноги данной леди ни зимой, ни летом. Как она умудрялась скакать в них по сугробам, оставалось загадкой века! Наиболее практичные умы приходили к мысли, что другую обувь на подобные конечности не подобрать, но… «Истина где-то рядом», — сказала бы томно агент Скалли.

Вылезать из-под одеяла не хотелось смертельно. Холод стоял жуткий. Вода в стоящем на тумбочке стакане замерзла в лед. Девочки ложились спать одетыми и набрасывали на себя сверху все, что как-то могло согреть их в ночи.

За окном было все так же темно. Благодаря мудрому решению правительства, вся страна осталась в летнем времени, и утро начинало хоть как-то напоминать утро только около одиннадцати часов. Мысль об умывании внушала ужас, ледяная вода уж точно не могла осчастливить меня — сегодняшнюю.

— Мясо, — я получила ощутимый толчок в бок, — сегодня ты дежуришь.

Рядом стояла и улыбалась самая красивая девочка детского дома — Лизонька Седляр. Большие голубые глаза радостно смотрели на меня.

— По столовой, — еще шире улыбнулись губы поэтичного цвета «кармин».

Спорить с Лизонькой не имело смысла, несмотря на то что мое дежурство было аккурат три дня назад и дело тут не в страхе. Просто как откажешь единственному человеку, который относится к тебе нормально? По крайней мере вступается за тебя в те моменты, когда весь коллектив в очередной раз решает, что куда как весело всей ордой гнать тебя по пустым коридорам Дома, подбадривая в спину всяким унизительным мусором. Не сказать что заступалась Лизонька из сострадания или искреннего дружеского расположения, скорее, с целью самоутвердиться и посмотреть, так ли уж бесспорна она в роли лидера этой богадельни.

Но суть дела это не меняло: легче отдежурить не в свою смену, чем потерять призрачное дружеское расположение.

Столовая встречала входящих привычным звоном тарелок и ярким светом люминесцентных ламп. Вздохнув, я поплелась к окну раздачи, где уже стояли стопкой тарелки, распространяя вокруг себя незыблемый запах слегка пригоревшей манной каши.

Вот ведь мистическая история! Ну как только что сваренная каша может тут же остыть и покрыться сверху резиновой коркой? Знакомый горелый дух явно сигнализировал о том, что ее готовила тетя Тоня, в прошлом почетный вагоновожатый доблестного города Карачуки. Вроде, что может роднить профессии повара и водителя трамвая? Ответа на этот вопрос нет, да и не искал его никто. Никого абсолютно не интересовало мнение жителей данного детского дома. Который так и назывался — Дом. Именно что с большой буквы.

Несмотря на вечный голод, есть теть-Тонину кашу не мог никто. Одно только примеряло с действительностью — причитающийся к каше кусок сливочного масла. При большой сноровке этот скудный цилиндрик можно было размазать черенком от ложки аж на три куска серого хлеба. Со сладким, правда бледным, чаем — это было, мммм — восхитительно!

Заметно повеселев, я, слегка пришаркивая подметкой, которая ну ни в какую не хотела держаться на ботинке, сколько суперклея на нее ни изводи, начала расставлять на столе тарелки с кашей. Занятие это было напрочь бесполезным, так как точно такими же нетронутыми они вернутся обратно на пищеблок.

Подошва задорно цокала при каждом моем шаге. И только из-за этой сволочной подошвы произошло то, что произошло. Гадский гад — рыжий вихрастый паренек из седьмого отряда — увел последний чайник чая прямо из-под моего носа. И все бы ничего, но за нашим столом тем временем уже начал собираться народец. Не очень-то и благодушный, надо сказать. Голод и холод еще никого не делали добрым, отзывчивым и терпимым к чужим проступкам.

— А где чай? — высказал общую мысль мой главный враг Тумба.

Тумбой его звали, не имея в виду предмет мебели. Дело в том, что цвет кожи данного гражданина Российской Федерации явно указывал на наличие в его родословной, притом в ближайших коленах, выходца из богатых на меланин в коже товариСЧей из дружественной Африки. Полная кличка звучала как «Тумба-юмба». Но так его звали только в начальных классах, когда это казалось верхом остроумия. Сейчас же все усохло до простого — Тумба.

Так как мы с Тумбой делили пальму первенства среди главных неудачников и уродов класса, отпрыск африканских джунглей всегда старался переключить внимание благодарной публики на меня. Глядишь, чаша народного гнева его и минует на этот раз.

— Где чай, Людоедова? — еще громче заверещал афро-русский гражданин. Кстати, вот еще чем хороша моя фамилия: она давала богатый полет фантазии бравым юмористам!

Я молча, шаркнув по полу злосчастной подметкой, повернулась к раздаточному окну. И с кристальной ясностью поняла, что шансы у утра стать добрым стремительно уменьшаются! Чай в ближайшие пять минут ждать было без толку, так как все теть-Тонино внимание было отдано нашему завхозу Аркадию Бенедиктовичу. (Вот так! А кто сказал, что завхоз всенепременно должен быть Петровичем или Степанычем?)

Высшие чины нашей богадельни питались за отдельным (естественно!) столиком и по особому меню. Никакой манной каши, боже упаси, там было не видать. И выглядели все предлагаемые им блюда исключительно по-домашнему. По крайней мере в моем понимании именно так домашние завтраки и выглядели. Яичница с колбасой! Бутерброды с сыром! Праздник! Вот за добавочкой-то Бенедиктович и намылился. И как раз в данную минуту наблюдал в окошко, как тетя Тоня — повар всех времен и народов — бьет яйца о сковороду.

Из собственного опыта я знала, что процесс лучше не прерывать. Не такой человек был наш завхоз, чтобы можно было его спокойно пододвинуть…

— Ну как всегда, из-за этой выхухоли мы не успеем позавтракать, — раздался голос, заставивший мое сердце сжаться. Павел Балабанов. Самый красивый мальчик нашего Дома. Мальчик с порочным капризным изгибом губ. Мальчик с глазами цвета северного моря. Нос суровых викингов, подбородок римских легионеров. Чудесный, непревзойденный образчик человека будущего. — Мясо, у тебя обувка каши просит, — раздался голос, один звук которого будил целые стада мурашек, живущих под моей кожей.

И рядом со мной шлепнулась лепешка каши, не долетев каких-то жалких десяти сантиметров, но втайне обожаемый мною мальчик вмиг исправил эту досадную оплошность. Остальные три шлепка четко попали в цель. Шутка была тут же оценена коллегами по застолью, и еще пяток кашных клякс украсило мое тщедушное и такое безобразное тельце.

Реветь было нельзя, в нашей богадельне этого не прощали. Поэтому пришлось громко смеяться вместе со всеми, изображая полную удовлетворенность данным происшествием. Уйти никакой возможности не было, дежурство надо было закончить. Обидно было, просто жуть! Как только я теряла контроль над собой, подбородок тут же начинал предательски дрожать. Все силы уходили на то, чтобы не думать об унизительной, жалкой, никчемной собственной жизнийке…

Минуты, вспомнив своих ночных коллег, перестали стремительно нестись вперед и поплелись медленно, тщательно выверяя каждый шаг. По прошествии пары столетий пытка закончилась. Последняя тарелка была убрана, стол вытерт. Не думать о собственном убожестве получалось все хуже. Слезы заняли стартовую позицию в слезных мешках, наотрез отказываясь и дольше оставаться там. Да и всхлипы ни в какую не желали держаться в груди. Идти сегодня на уроки было выше моих сил. Да и одноклассники, вкусив нынче на завтрак моей крови, вряд ли успокоятся. Если бы зачинщиком манного салюта был не мой юный бог, то особой трагедии бы и не произошло, но от его рук принимать унижения казалось в сто раз горше…

В спальном корпусе во время уроков можно было находиться только заболевшим, и только с разрешения воспитателей. Поэтому, стараясь стать еще более незаметной, я прокралась в умывальную. Комки манки напрочь отказывались покидать мои волосы. Шлепки распадались на крупинки, крупинки цеплялись за каждый волосок. Ледяная вода делала этот процесс еще более сложным. Удалив все, что получилось, я сунула распухшие сине-красные ладони под мышки и задумалась. Оставаться на территории заведения было никак нельзя. Места, чтобы спрятаться в помещении, не найдешь, а на улице при минус двадцати долго не продержишься. Да и ввиду отсутствия листвы на деревьях и кустарниках территория насквозь простреливалась из окон. Поэтому, максимально утеплившись своими скудными одежками, я решила посетить большой мир.

Выход за территорию детдома был строго запрещен. Ворота всегда закрыты. Так что, завернув за трансформаторную будку, пришлось ретироваться через знакомую дырку в сетке-рабице. Дырка эта стараниями Аркадия Бенедиктовича исправно зашивалась проволокой и так же исправно эту проволоку теряла. Вот и сейчас, на мое счастье, кто-то до меня успел озаботиться выходом на свободу. Дырка призывно распахнула для меня свои объятия и вытолкнула в Жизнь…

Куря на автобусной остановке, я рисовала в голове траекторию перемещения собственного организма по родному городу. К приходящим автобусам это не имело никакого отношения, так как денег на билет, увы, у меня не было. Остановка с трех сторон защищала от ледяного порывистого ветра — и на том спасибо.

Благо хоть курить было что — сигарет в пачке оставалось еще больше половины. Спонсором в этот раз оказался наш новый физрук, который еще не привык прятать никотиновые палочки от шустрых сиротских рук. Ну еще месяц-два — и паренек подстроится под суровую прозу жизни. Научится оберегать личные вещи от пристального внимания питомцев.

Мороз, наплевав на нормы приличия, шарил за пазухой, лениво покусывал спину, грудь, живот. Мое клетчатое пальтецо никак не могло повлиять на этот разгул стихий. Самоубийство путем замораживания собственного организма сегодня не входило в мои планы, да и есть жутко хотелось. Ближайший супермаркет манил меня обещанием исполнения всех желаний. Выбросив окурок, я решительно направилась к нему.

Тепло помещения радостно приняло замерзшее тело в свои объятия. Взяв корзину с целью потянуть время, я принялась рассекать просторы магазина. После пары поворотов между стеллажами стало ясно, что процесс добывания хлеба насущного крайне затрудняется. Охранник торговой точки следовал за мной на неприлично малой дистанции. Еще бы! Наличие в соседях детского дома научило тружеников острого глаза повышенному вниманию к лицам в одинаковых клетчатых пальтишках. Ходьба с пустой корзинкой по рядам теряла всякий смысл, но зато в оттаявших мозгах наконец-то забрезжила здравая мысль.

Софья Петровна! Вот кто мне сейчас необходим. Единственный человек, которому моя судьба была хоть как-то не безразлична. Софья Петровна когда-то работала в нашей богадельне учителем русского языка и литературы. Если бы не она, мое существование было бы еще сумрачней и беспросветней. То ли увидев во мне человека, которому радости настоящей, насыщенной событиями жизни ни при каких обстоятельствах не светят, то ли из-за искренней любви к печатным изданиям, она привила мне любовь к чтению. В книгах я нашла ту отдушину, которая могла унести меня в мир подлинных страстей… да и чего уж греха таить, наплевав на самонадеянное бесстыдство данного предприятия, ставить себя на место главных героев! Книжки, которые она приносила для меня из дома, были единственными свидетелями моей медленно бредущей жизни. При Доме библиотека, естественно, тоже существовала, но формированием ее занимался человек, напрочь лишенный здравого смысла. С художественной литературой в ней было на редкость напряженно, зато специфической — пруд пруди! Ну вот кто, ответьте мне, милостивые господа, из учеников младших и средних классов не самого элитарного заведения сможет прочесть непереводное издание Гете? А книга о вкусной и полезной пище? Салат мимоза — это вершина кулинарного творчества детдомовских детей, почерпнутая на уроке труда.

В общем, сейчас не об этом. Софья Петровна — выдающейся души человек — приносила мне книги из дома. И за последние годы я, похоже, перечитала почти всю ее немаленькую домашнюю библиотеку. Кроме этого, именно она брала меня время от времени на выходные к себе домой. Уж не знаю, чем ей приглянулась именно я, девица во всех смыслах этого слова невыразительная, а также лишенная всяческих талантов и прочих добродетелей.

Прошлым летом мы всем коллективом проводили ее на заслуженный отдых. Семьдесят пять лет — это, знаете ли, срок. С той поры наши встречи стали гораздо реже.

Кинув пустую корзинку обратно в стопку, я не удержалась и показала язык бдительному охраннику. Пропустив отпущенные мне вслед комментарии, касающиеся моей внешности, ума и счастливых родителей, которые вовремя скинули меня со своих плеч, я оказалась на улице.

Софья Петровна жила в трех остановках от детского дома, в старинном здании еще дореволюционной постройки. Облупленный фасад умиленно подмигнул мне видневшимися сквозь прорехи штукатурки кирпичами и проводил до подъезда. А вот домофон был не так гостеприимен, сигнализируя мне о своем настроении длинными безнадежными гудками. Пристроившись на скамейку и закурив трофейную сигарету, я принялась ждать.

Через полчасика на небе прониклись состраданием к моей скромной персоне и послали на выручку бабушку с внуком. Карапуз весело постукивал лопаткой по ступенькам, поэтому об их приближении я была предупреждена заранее и успела подлететь к дверям и надеть самую милую из своих улыбок. Бабушка лопаточного громыхателя без лишних вопросов (слава богу!) посторонилась и пропустила меня в благословенное теплое нутро подъезда. В это время многострадальная подошва моего ботинка, печально чвакнув, опять ощерилась голодной пастью. Тюбик суперклея, скормленный ненасытной твари перед уходом из альма-матер, был единственным. Поднявшись на третий, он же и последний, этаж дома и для очистки совести подавив минут пять кнопку звонка, я уселась на ступеньки с целью поразмышлять.

Возвращаться в богадельню теперь лучше ближе к отбою, а не то Инфузория весь мозг выпьет, выпытывая о причинах прогула и отсутствия на территории. Да и тащиться с оторванной подошвой по морозцу — тот еще аттракцион. В подъезде долго не просидишь, бдительные соседи скоро об этом позаботятся. Идти больше было некуда. Тут уж думай — не думай. Вдруг над моей головой раздался тихий скрип.

Люк в потолке, ведущий, видимо, на чердак (а куда ж еще!), оказался приоткрыт. Недолго думая, я забралась наверх, на каждом шаге цепляясь полуоторванной подметкой за металлические прутья ступенек.

Это и правда был чердак, притом теплый чердак. Очень странный чердак. Чердак, пахнущий пылью, солнцем, старыми книгами, новыми тайнами, послеполуденным сном и слегка подгнившей полынью. Чудесно пах этот чердак! На полу, подобно толстому ковру, расположилась пушистая пыль. Вот ведь любопытно, дверь на чердак открыта, что уже само по себе странно в наше напуганное террористами и бомжами время, а следов присутствия человека нет. Пыль лежала нетронутой целиной. Даже следы от лапок мелких грызунов и вездесущих котов не украшали ее девственные просторы. Стараясь как можно меньше тревожить пыльное великолепие, я осторожно шагнула. Мягкое покрытие с нежной радостью встретило мою ногу. Слегка взвизгнув, я подпрыгнула и двумя ногами шлепнула по полу. В колонне падающего из окна света закружились хлопья серого снега.

Весь чердак был завален старыми чемоданами, отслужившей свое мебелью и коробками с таинственным содержимым. Я начала методично обшаривать все это великолепие. Должна же здесь быть хоть какая-то бечевка, кусок веревки или еще что-нибудь для гипсования моей раненой обуви? Долго искать не пришлось, в пещере Аладдина этого добра было как грязи! Стопки старых, пожелтевших, пахнущих плесенью газет (за 1930 год, между прочим!) оказались любовно перетянуты широкими киперными лентами. Вроде искомое уже обнаружилось, но я все равно была не в силах уйти.

Я чувствовала себя расхитительницей гробниц, открывая ящики старых комодов и тумбочек, варварски разрывая коробки и потроша чемоданы. Клад, как ни прискорбно, в руки не шел, но удовольствия от исследования от этого меньше не становилось. В одном из чемоданов отыскался свитер, лишь на размер-другой больше моего обычного. Пара вывязанных оленей резвилась на нем в окружении снежинок. Очень толстый, мягкий и уютный свитер. Радость слегка омрачилась из-за пары спущенных петель, но потом я одумалась и опять заискрила счастьем от удачного приобретения. В старом бюро неизвестного мне янтарного дерева нашелся альбом со старыми открытками. В одной из коробок обнаружилась коллекция насекомых. И даже пачка уже давно окаменевших галет радостно просемафорила из приоткрытого рюкзака. Только сейчас я вспомнила, что дико хочу есть. Посасывая найденную печенюшку, я оглядела следы моего бесчинства. Удовлетворение было полным! Еще никогда я не рылась ни в каком хламе. Негде было. Всю жизнь по казенным домам, с жалким узелком нехитрого скарба. И бабушек-дедушек у меня нет, чтобы на летних каникулах осторожно заняться изысканиями у них дома. Так что я впервые касалась такой кучи вещей со своей историей и дочердачной жизнью. В общем, я и не заметила, как прошел не один час.

Чердак медленно погружался во мрак. Ненадежное зимнее солнце на сегодня заканчивало свою вахту. Предметы стали терять очертания, и находиться здесь больше смысла не имело. Если помещение и было оборудовано искусственным светом, то источник оного оставался для меня загадкой. Уходить было до слез обидно! Не факт, что бдительные жильцы не снабдят люк замком, перекрыв мне тем самым выход в счастье. Но делать было нечего. Поплевав на руки, я плотно прикрыла вход на чердак и спустилась вниз.

Вспомнив о своей первоначальной цели, я для приличия позвонила в дверь Софьи Петровны, послушала ответную тишину и вышла на улицу. Мороз, похоже, стал спадать. А может, это новый свитер с оленями творил чудеса, мягко обволакивая мое тело нежностью и уютом? Я попыталась повыше натянуть горловину обновки и только в этот момент заметила в своих руках саквояж. Старый, потрескавшийся, потерявший былую форму саквояж. Я недоуменно на него уставилась. Ну вот убей не помню, как он оказался у меня в руках! Чувствуя себя законченой склеротичкой, я начала соображать… К примеру, в момент спуска с чердака я должна была перехватываться по ступенькам руками? Должна! Но ведь тогда всенепременно бы я его заметила. Когда в дверь трезвонила… Ну не может же человек не заметить, что в руках появилось нечто, чего до этого там не было? Но заметила-то я его только сейчас! Вот уж воистину, все резервы мозга науке неизвестны… прям приступ бессонного лунатизма.

Я положила саквояж на скамейку и пошла в сторону Дома. Завернула за угол, сделала еще пару шагов и остановилась. Саквояж на чердаке мне на глаза не попадался, а вдруг там что-нибудь ценное? Бегом вернулась обратно. Раритетное чудо стояло на месте (кто б сомневался!). Безуспешно провозившись с замком пару минут, застудив руки до деревянного состояния, плюнув, я решила взять дерматиновую дрянь с собой. За каким-то же чертом его закрыли? Вряд ли озаботились сохранностью макулатуры времен Надежды Константиновны Крупской. Поэтому лучше заняться потрошением дерматиныча в более комфортных условиях. Короче, сграбастав находку за потрескавшуюся облезлую ручку, я потащилась в сторону пристанища убогого чухонца.

Радостного в спальне было мало. Пока я шуровала на чердаке, благополучно начались и закончились и обед, и ужин. А моего дежурства никто не отменял, о чем мне с порога Лизонька и заявила.

— Ну ты, мать, совсем обнаглела! Да ты хоть вообще на уроки не ходи, но почему кто-то другой за тебя горбатиться должен? — покосившись на мой злосчастный горб, она фыркнула. — Вот и поддерживай после этого всякую сволоту неблагодарную!

И, закатив глаза, королевской походкой удалилась в сторону своей кровати. Даааа, похоже, поддержки мне некоторое время точно не будет, пора готовиться к суровым испытаниям!

— Мясоедова, а что за чемодан ты притащила? На ближайшей помойке распродажа была? Свитерок, опять же, с хороводом сохатых, там же примерила? — подала голос соседка слева, Нюра, крепкая девица, которую оставляли на второй год обучения во втором и пятом классах. В развороте плеч Нюра могла поспорить с большинством мальчиков нашего заведения. Так что вносить коррективы и утверждать, что олени и сохатые — совсем разные зверята, как-то не тянуло.

Так, за привычной дружеской забавой, кто ловчее да позабористее пройдется по моей персоне, прошел вечер. И вот наконец-то в спальне установилась тишина. Я привычно пялилась в потолок и ждала, когда весь корпус погрузится в сонную дрему. Мне этот этап ночи нравился всегда больше всего. Дом, как живое существо, ворочался, пыхтел, зевал и издавал еще сотню звуков. Вначале отделить один звук от другого было практически невозможно, стоял обыкновенный гул общественного места. Потом звуки начинали приобретать индивидуальность. Вот прошлепали чьи-то шаги по коридору, вот хлопнула дверь в мальчиковой спальне. Тихонько позвякала цепочка от кружки у бака с водой… Кто-то чихнул, скрипнула пружина у чьей-то кровати… и тишина. Огромный зверь здания уснул, уютно посапывая в сотню детских носов.

Выждав еще с часок, я вылезла из нагретой кроватки в ночную стыль. За время, пока я ждала наступления часа икс, кой-какой план у меня появился. В моих реалиях это было что-то. Это счастливцам, которые живут с семьей, не надо особо ломать голову над проблемой взламывания замка. Какой-никакой инструмент есть в мало-мальски уважающей себя семье, даже ножницы либо кухонный нож могут быть неплохим подспорьем в этом деле. У детдомовцев с этим хуже. Весь набор колюще-режущего и прочего инвентаря начинался и заканчивался на ножиках, которыми владели некоторые мальчишки. Все инструменты находились у завхоза, и сама идея подойти и учтиво спросить (стыдливо потупясь, естественно), мол, не одолжите ли вы мне, многоуважаемый Аркадий Бенедиктович, нечто, пригодное для вскрывания замков, казалась не самой полезной для здоровья авантюрой. Крут и быстр был наш душка-завхоз на расправу. Нет-нет, не подумайте, он нас не бил, не калечил. Более того, гражданин с интеллигентным именем-отчеством даже голос на нас не повышал. Был просто талант у человека: тыкая одним пальцем в только ему известные места, принести своему визави целую гамму разнообразных ощущений. После подобной акупунктуры различные части тела отнимались надолго. Даже после того, как онемение сходило, ломота еще несколько дней напоминала о себе постоянным тянущим нытьем, сходным с зубной болью.

Нож у кого-нибудь из мальчиков тоже просить не хотелось. Ну вот не нравилась я нашим представителям сильного пола, хоть убейся! Брезгливые взгляды, бросаемые в сторону моего горба, не оставляли мне шанса наладить с кем-нибудь из них приятельские отношения.

Но выход все ж был! Конечно, администрация богадельни была категорически против владения воспитанниками колюще-режущих предметов, но от физиологии никуда не денешься. И ногти не перестают расти только потому, что ты сирота. Так вот, ножницы в число артефактов сказочного королевства все ж входили, правда, было их всего две штуки. По одному экземпляру на мужскую и женскую уборные. Эти самые ножницы, надо сказать, имели мало общего со своими маникюрными собратьями. Скорее, предмет, выделенный нам для гигиенических процедур, напоминал портновский вариант, поэтому рискнуть отрезать им ноготь могло не каждое отважное сердце. Домовцы предпочитали отгрызать отросшие когти, или те сами обламывались в процессе эксплуатации. Огромные заржавевшие монстры, кроме всего прочего, были намертво прикреплены к стене стальной цепочкой.

Но для моих целей эти ноженки были в самый раз.

Так вот, я вылезла в ночную стыль, тихонько выудила из-под кровати саквояж и отправилась в умывальную. Ножницы покорно ждали меня, кровожадно распахнув пасть, на краю раковины. Покрутив мою дерматиновую надежду и так и этак, устроясь поудобнее на полу, я приступила к вскрытию.

Но это мне казалась, что приступила. У саквояжа на этот счет были свои резоны. Эта дрянь, как живая, пыталась выскользнуть у меня из рук, вывернуться и избежать печальной участи. Замок (кстати, редкой красоты, стилизованный под глаз) все время оказывался под неудобным углом. Вскорости, ножницы, казавшиеся вечными, печально звякнув, развалились на две половинки. В таком виде орудовать стало удобнее (цепочка была продета только сквозь одно кольцо), но не слишком.

Через пес знает какое время, взмокнув, раскрасневшись (что с моей бледной физиономией происходило крайне редко), я сдалась. На дрянном гигантском кошельке не было ни одной свежей царапины. И как с такой стойкостью к невзгодам он умудрился приобрести столь плачевный внешний вид? Танковые атаки, не иначе, им останавливали.

Кое-как отдышавшись, я решила подвергнуть его детальной проверке. Что я только не делала! Я трясла его у уха — тишина, ничего в нем не звенело, не каталось. Я пыталась прощупать его на предмет содержимого — эта сволочь не гнулась под пальцами. Я честно силилась по весу понять, пуст дерматиновый долгожитель или нет. БЕСПОЛЕЗНО! Ну нет у меня опыта держания в руках подобных вещей! От бессилия я даже попыталась вынюхать содержимое, но в нашем помещении для отправления естественных надобностей стоял такой дух, что, даже окажись дрянной чемоданишко под завязку набитый копченостями, и тогда уловить их запах было бы проблематично. Плюнув, я решила, что утро вечера мудренее, и, прихватив с собой бесцепочную половинку ножниц, отправилась восвояси.

В спальном корпусе стояла все та же тишина. В коридоре горело ночное освещение, которое по логике должно было сглаживать убогость помещения, но вместо этого в призрачном свете вся мерзость казенного дома вылезала наружу. Ржавые потеки под потолком от неведомых протечек (этажом выше был тоже коридор, чему там течь?). Мерзкий цвет настенной краски вызывал не самые аппетитные сравнения. Рваный линолеум под ногами…

Аааааа! Додумать про линолеум я не успела, так как, зацепившись ногой за призывно торчащий кусок оного, с грохотом, достойным борца сумо в доспехах средневекового рыцаря, упала на пол. В тиши сонного здания эффект был достойный. Но то ли был тот самый предутренний час, когда у людей самый крепкий сон, то ли сказывался вечный недосып учебного года, но никто на шум не вышел. Лежа на облезлом линолеуме, я оценивала последствия падения. Обломок ножниц, вот ведь гадство, отлетел под ближайшую дверь (кстати, мой дерматиновый соратник по сегодняшней ночи валялся там же), и теперь из-под щели торчал самый краешек лезвия. Расставаться с вновь приобретенным имуществом я не собиралась, поэтому на коленках подползла к своему трофею и потянула его за торчащий кончик. Но, видимо, сегодня был не мой день. И вместо того, чтобы вернуться в ласковые хозяйские руки, мерзкий огрызок скользнул прочь от меня. Да что ж сегодня за день восстания предметов-то?! Нет уж, голубчик, так просто я не сдамся! Высунув от усердия язык, я начала шарить под дверью. Скоро мое геройское старание принесло свои плоды — мой подлый дезертир был нащупан. И я со всей осторожностью, чтоб ненароком не загнать его в недоступные недра задверных просторов, начала процесс извлечения.

Представьте теперь мое удивление, когда, вместо вожделенного ножничного огрызка, я извлекла на свет божий ключ! Обыкновенный ключ от дверного замка. Ну, други мои, тут уж, к гадалке не ходи, шанс один к трем, что ключик-то аккурат от той дверцы, под которой и валялся. И я уставилась на дверь.

Не сказать что я ее раньше никогда не видела. Тяжело, знаете ли, не заметить такую вещь, как дверь, там, где живешь почти всю сознательную жизнь. Но вот как-то до сего момента она меня мало интересовала. И выяснение ее назначения не было целью моей жизни (в моей жизни до сих пор вообще цель не просматривалась). Дверь и дверь! Мало ли в казенном доме недоступных для воспитанников помещений! Может, чулан, а может, комната синей бороды. И то, что она всегда закрыта, — неудивительно. Не в институте благородных девиц, чай, довелось ей проемы грудью закрывать! У нас ведь тут как в известных исторических фразах: еще в конце XVIII века на вопрос «Как дела в России?» Карамзин ответил лаконично: «Воруют-с…» А уж в российском детском доме и подавно.

Ну не буду вам врать про муки совести. Недрогнувшей рукой я всунула ключ в замочную скважину (ого! Есть Бог на небе!) и повернула его. За дверью меня встретила темнота. Тусклого коридорного света с трудом хватало, чтобы себя осветить, а уж в задверье было не видно ни зги. Но я догадывалась о местонахождении выключателей в комнатах — это же не чердаки! Поэтому, пошарив сначала с одной, потом с другой стороны косяка, я отыскала клавишу и нажала ее.

Внутреннее убранство не впечатляло. Комнатка, размером чуть больше скворечника, все ж оказалась не совсем чуланом. Скорее это было кладбище старой мебели, использовать которую по назначению, пусть даже и в детдоме, уже неловко, а выбросить еще жалко. Ее было не так уж и много: три обшарпанных стула, кровать с порванной панцирной сеткой, кресло с обивкой, над которой явно потрудились кошачьи когти, да задвинутая в угол старая ученическая парта, сколы краски которой напоминали разноцветный сэндвич и могли рассказать знающему человеку гораздо больше, чем годовые кольца у деревьев. Ну вот, в общем-то, и все. Остальное было по мелочи. Вышедшие из обихода Доски почета, плакаты времен социалистической эпохи и прочая подобная чушь.

В торце комнаты под самым потолком размещалось маленькое оконце. Да-а, непохоже, чтоб сюда часто наведывался кто-нибудь. Уж слишком застоявшимся был воздух, уж очень покинутой выглядела начинка энтой светелки. Я втянула валяющийся саквояж внутрь и прикрыла дверь.

Знаете ли вы дефицит чего, кроме еды, любви и материнской заботы, есть у детдомовцев? Это отсутствие собственного пространства. Ты всегда на людях. Спишь при свидетелях, ешь группой, в ватер (пардон!) клозете и то кто-то за низкой фанерной стеночкой егозит. Мне кажется, что я по пальцам бы могла просчитать случаи вожделенного одиночества. Когда можно хоть чуть-чуть расслабиться, перестать заигрывать с людьми своим горбом, перестать сжиматься в точку, чтоб тебя, не дай бог, не заметили. Пропеть вслух навязчивую дурацкую песенку, которая не отпускает твои мозги несколько дней, почесать без свидетелей то, что чешется, да и просто вдохнуть воздух, на который никто, кроме тебя, не покушается.

А тут… Все невеликие квадраты — и целиком мои. У меня, прям как в пословице: «Не было ни полушки, а тут целый алтын». За неполные сутки я получила в единоличное пользование и полный всяких интересностей чердак, и комнату в шаговой доступности.

Кстати, заодно здесь можно и саквояжик оставить, чтобы не будил излишнего любопытства у окружающих. Я взяла властителя дум в руки с целью пристроить его с комфортом, и… НЕВЕРОЯТНО! Саквояж, как приличный предмет кожгалантерейного производства, послушно распахнулся в моих руках. От легкого, случайного, скользящего движения пальцем. Широко и вольготно распахнув кожаные берега, он манил темным провалом недр. Я, задержав дыхание, в предвкушении подалась навстречу немому призыву, и… Фак, фак, фак!.. Под окном застучал привычным речитативом быстрый шаг гражданки Инфузории.

Ну что ж за коварное время года — зима! Если ты не обладаешь навыками героя прошлых лет Штирлица, то без часов проворонить наступление нового трудового дня как два пальца… легко, проще говоря.

Вскочив с кресла, в котором я, оказывается, сидела (удобное, зараза!), я быстро задвинула саквояж под парту, вырубила свет и, закрыв за собой дверь на один оборот ключа, постаралась придать себе подходящий случаю заспанный вид. С зазором в пару секунд из-за угла показалась женщина весомых достоинств, трубного голоса и неиссякаемой решимости вылепить из трудных подростков благовоспитанных людей.

— Опа, на ловца и зверь, Мясоедова, — прогромыхала связками Инфузория, — торопится, бежит. Ну и где мы провели вчерашний учебный день?

Задав этот вопрос, она с криком «Подъем!» рванула дверь женской спальни и тут же мужской. Все это произошло практически одновременно. И как человек в центнер веса и с бедрами, которым позавидовала бы Венера из Виллендорфа, в состоянии практически мгновенно перемещаться в пространстве? Казалось, что перестук ее каблуков затихает гораздо позже фактической остановки.

Не успело еще стихнуть эхо от утренней побудки, как Инфузория уже пристально сверлила меня взглядом.

— Чего молчим, как партизан на допросе? Где, спрашиваю, шлялась вчера? Какие наиважнейшие дела оторвали тебя от контрольной по алгебре? — Отмолчаться хотелось неимоверно, но с нашим воспитателем это не проходило. — Нет, ты не молчи, не молчи, — давила бульдозером она. — Инспектора по делам несовершеннолетних привлекать прикажешь? А может, о встрече с комиссией мечтаешь? В коррекционный детский дом намылилась? Все признаки олигофрении налицо. Не хочу учиться — хочу жениться! Так и на трассе-то тебе делать нечего, кто ж тебя такую… — Презрительно поморщившись, она уставилась на меня. — Слушаю и стенографирую, Мясоедова.

— Я неважно себя чувствовала, — промямлила нехотя я.

— Да ты что, — Инфузория с деланым сочувствием поцокала языком, — ну к Людмиле Ивановне в медпункт ты ведь тут же наведалась?

— Нет, — еще тише проблеяла я.

— А чего ж так?

Все. Не знаю я, что сказать. Поэтому буду молчать, пусть хоть каленым железом пытает. Неугомонная бабища пару минут прожигала меня взглядом. Потом, закатив глаза, изобразила всю гамму чувств, которые я у нее вызываю. И скрылась за углом, создав при развороте могучего корпуса небольшой ураган, силой этак баллов в 12 по шкале Бофорта. И вот вроде еще из-за угла виднеется подол ее юбки, а голос несется уже с лестницы:

— Последнее, слышишь, Мясоедова, последнее предупреждение!

День тянулся долго, нудно, неинтересно. В столовой я отдежурила за вчерашний день. Прилежно отсидела на уроках. Стараясь не злить лишний раз Инфузорию, после обеда делала домашние задания все время, отпущенное на самоподготовку.

И вот, наконец, перед ужином появилась свободная минутка, на которую не посягали общественно-полезные дела. Я тут же дернула в спальный корпус, но, протоптавшись там почти час, поняла, что незаметно зайти в потаенную комнату не получится — по коридору постоянно кого-то носило. А стоило мне только засветиться с моим убежищем, как пиши пропало. Помещение тут же сменит хозяина. В нашем коллективе принцип «кто первым встал — того и тапки» не действовал. Здесь был один закон — закон джунглей. И здесь мне не светило ничего. Мало того что ключ отберут, так еще и оскорбят мой организм физическим воздействием…

Да и с этим ключом просто беда! Весь день мысль о нем меня изводила. Я боялась его носить с собой — вдруг потеряю. А еще больше боялась его спрятать — а ну как кто увидит! Да и вообще я не готова была выпускать его из поля зрения. Когда я к нему прикасалась, меня охватывала волна настоящего счастья. Есть, есть у меня сейчас свой собственный укромный уголок, тихая гавань моего одиночества, заповедная берлога моих страхов!

К вечеру я решила, что ключу лучше всего будет на веревочке на моей шее. Я в кино видела, что так иногда ключи от квартиры домашним детям вешали их мамы. И это самый первый мой, только мой настоящий ключ! Никогда у меня не было ничего, что бы можно было запирать на ключ.

Видимо, вид у меня стал откровенно придурковатый, что, конечно же, не укрылось от внимания моих товарок по спальне. Но сегодня меня абсолютно не трогали их едкие высказывания в мой адрес. У МЕНЯ БЫЛ КЛЮЧ!!!

Окончательно похоронив идею попасть в комнату до отбоя, после ужина я села плести тесемочку для моего ключика. Не повешу же я такое сокровище на старый шнурок от ботинка! Пришлось расстаться с древним свитером ручной вязки, который лет пять назад достался мне из пожертвований нашему Дому от христианской общины сестер евангелисток. Он давно уже истаскался, затерся до дыр. Но там была такая красивая травянисто-зеленая пряжа, что просто блеск! Ну хоть на что-то сгодились уроки по домоводству в пятом классе. Тесемка получилась на загляденье. Пока я разглядывала ее и так и этак (не вешать же мне ключ при свидетелях!), женская спальня смотрела на меня с плохо скрытой опаской.

— Наша-то окончательно е-лась, — наконец произнесла задумчиво Нюра, пожимая кистью руки неизвестно откуда прихватизированный бублик эспандера.

— Да, девки, еще придушит кого-нибудь этой удавкой ночью, — поддержала подругу востроносая Женюра.

Нюра и Женюра, совсем разные внешне, по чертам лица, фигуре и характеру барышни, все равно казались однояйцевыми близнецами. Нюрка была типичным «мужиком в юбке»: низкая, коренастая, с короткими черными волосами и решительной линией рта. Женюра же больше всего напоминала альбиносую самку богомола. Она вся состояла из каких-то ломаных линий. Маленькая головка, и абсолютно не читаемые брови, и ресницы блекло-белобрысого оттенка тоже не добавляли ей яркости. Но тем не менее они были практически неразличимы. Еще один парадокс нашей богадельни! Да и их совсем разные по фонетике имена Анна и Евгения пречудесненько заменились на Нюру и Женюру.

Хотелось, конечно, произнести что-то типа: «Я ужас, летящий на крыльях ночи», — но, покосившись на бугристость рук Нюры, я предпочла промолчать (впрочем, как всегда) и просто молча повесила тесемку на шею. Теперь, если она будет высовываться из-за ворота одежды, никто любопытствовать не будет.

— Да не, — заржала Женюра, открыв в улыбке анемичные десна, — леди-горб у нас влюбилась в кого-то.

— Ага, — включилась в разговор Лизонька Седляр. И пропела своим хрустальным голоском: — «Пааавеел Балабааанов, давно, давно, давно», — и, заливисто рассмеявшись, уткнулась в подушку.

Почувствовав, что лицо у меня наливается первомайским кумачом, как на картинах художника-экспрессиониста Малявина,[1] я под дружный гогот залезла под одеяло. И уже оттуда, скрыв физиономию от бдительной общественности, выслушала советы по соблазнению кавалеров, о том как, эх, бы горб-то мне, да пониже, так, глядишь, и подушку под поясницу подкладывать бы не пришлось. Проклиная себя за предательский румянец, я сунула руку в карман и сжала ключ в кулаке. И сразу стало легче; нет, ну вот что с дур возьмешь! У них и интеллект-то как у зимующей жужелицы. Мозговая активность полностью отсутствует по причине отсутствия присутствия мозга.

Не дождавшись от меня никакой реакции, они наконец угомонились и вскоре стали готовиться ко сну.

— Аллилуйя, — тихонько взвизгнула моя душонка и устроилась в засаде сторожить их подступающий сон.

Но, карауля чужой сон, я проворонила коварные действия своего собственного. Он, не забыв бессонную прошлую ночь, мстительно подкрался ко мне незаметно и оглоушил-таки мое сознание вначале крепкой дремой, а затем и полноценным сновидением.

Сны я видела крайне редко. Может, не возникало у них желания возиться с человеком, спящим в сутки не более часа, может, еще какая причина была. Я по этому поводу не переживала — не снится ничего, и леший с ним! Если же случались в моей жизни сновидения, то сюжетной линии они были напрочь лишены. Так, какие-то круги, ломаные линии, спирали (что примечательно, цветные) и всякая другая пошлая абстрактность. Увлекательного было мало — следить за хаотичным броуновским движением разноцветных геометрических — форм. Единственное — именно лишенные всякого разнообразия редкие приступы сновидения послужили когда-то поводом для изучения авангардного течения в живописи. Мне было интересно, творил ли кто-нибудь в стиле моих снов. Но ничего путного я так и не нашла, единственным плюсом оказался обнаруженный однофамилец.

Сегодняшнее видение было в точности таким же. Кислотного цвета запятые радостно гонялись друг за другом, важные загогулины шуровали сквозь них ровными рядами, и над всем этим рассупонилось спиралевидное нечто. Короче, бред в стиле Кандинского.

В ужасе я подскочила на кровати. Все спали, в здании стояла ночная тишь. Сколько было времени? Вот как узнать? В отряде часов не было ни у кого. Как-то особой и надобности в них никогда не возникало. Вместо будильника был трубный глас гражданки Инфузории, столовку мы чувствовали печенкой, а все остальное регламентировалось звонками. Правда, в отрядной на стене висели часы с кукушкой, но, чего они там показывали, по какому часовому поясу, какой галактической системы, было неведомо никому.

Судя по тишине в здании, проспала я больше часа, но вряд ли намного. Я тихонько вылезла из-под одеяла, натянула валенки (ботинки все ж сдохли окончательно) и потрусила к вожделенной двери.

Зайдя в комнату, я, во-первых, озаботилась маскировкой — уж коли я под дверь пальцами залезть могла, то и свет через щель будет заметен всем проходящим. Порывшись в кучке барахла, вытянула красное матерчатое полотнище, на котором еще читались белые растрескавшиеся буквы: «Все лучшее — детям», видимо, какое-то агитационное наследие социализма. Тряпица замечательным образом свернулась в рулон и плотно прикрыла дверную щель. Оставалось еще окно. Подходящих тряпок больше не было, поэтому я остановила свой выбор на чем-то похожем на транспарант, на котором на фоне пожарного зарева были начертаны слова:

Среднего роста,

Плечистый и крепкий,

Ходит он в белой

Футболке и кепке,

Знак «ГТО»

На груди у него.

Больше не знают

О нем ничего.[2]

Смысл от меня ускользнул, но это не помешало мне подтянуть парту под окно, поставить на нее два стула, а уж на них поместить этот, судя по всему, героический транспарант. Худо-бедно, окно перекрылось, но завтра я решила отыскать его с улицы и посмотреть, так ли это.

Ну все! Сейчас главное не проворонить время подъема. Упав на колени перед саквояжам, я сунула в него руку… И в голос выматерилась. Он был пуст!!! Столько возни с ним, а он, видите ли, пуст! Не в силах с этим смириться, я залезла с ногами в кресло и принялась уже тщательно обыскивать саквояж.

Но нет, не совсем пуст! Вскорости я нащупала что-то похожее на цепочку, аккуратно потянула за нее и вытянула на свет божий часы. Такие, знаете ли, часы на цепочке. То, что часы старинные, было понятно с первого взгляда на них. Серебристого цвета, покрытые тонкой патиной, с российским двуглавым орлом на крышке. Над орлом вилась лента синей эмали, а по всему телу государственной птицы были прилеплены эмблемы гербов. Я осторожно открыла часы; циферблат украшала надпись «Павелъ Буре». В процессе тщательных исследований выяснилось, что задняя крышка тоже открывается и хранит под собой гравировку: «Павелъ Буре, поставщикъ Двора Его Величества» и шестизначный номер.

На противоположной стороне цепочки болтался какой-то жетончик, тоже с орлом и надписью вокруг него, разобрать которую особо не получилось, так как буковки были мелкие, а свет не очень яркий. В общем, опять чего-то про императора.

Да-а, тут уж не надо быть приемной дочерью антиквара, чтоб понять, что вещь не из дешевых. На деньги мне ее никто не поменяет, кто ж поверит, что такая оборванка, как я, может на законных основаниях владеть такой роскошью? Но ценность данного приобретения от этого в моих глазах нисколько не уменьшилась.

Какая же все-таки жизнь непредсказуемая штука! Вот сколько раз за сегодня я сокрушалась об отсутствии часов? И вот — нате вам!

Часы, естественно, стояли, поэтому пользы от них пока не было. Не знаю, из какого фильма было получено мной знание, что подобные механизмы заводятся колесиком. Проверим! Зубчатая штучка сбоку крутилась с приятным жужжащим звуком. Затикали! Секундная стрелка понеслась по нижнему маленькому циферблату. Через 60 секунд стронулась минутная и плавно заскользила по римским цифрам. Часы работали! Я, как зачарованная, следила за движением стрелок. Никогда, никогда я не держала в руках ничего столь же роскошного. Теперь можно, слушая их, воображать, что это наследство от моих неведомых предков. Глядя на них, имплантировать в себя несуществующие воспоминания о посиделках на коленях родного дедушки, укутанной с головы до пят в теплый, мягкий, клетчатый плед (какой все-таки жуткий холод в корпусе!). И все это в кресле-качалке, у жаркого камина. И вот так вот сидеть-посиживать и слушать рассказы дедушки о том, откуда эти часы, какие истории с ними происходили. И вместе смеяться над самыми забавными.

В отличие от других своих братьев и сестер по сиротству, я очень редко мечтала о маме. Чаще в моих грезах присутствовал дедушка с пледом на качалке. От долгих мечтаний о нем мое сознание наделило его определенными чертами лица, на котором я была в состоянии разглядеть каждую морщинку, каждый седой волосок отросшей щетины. Я точно знала выражение слегка выцветших глаз, с которым этот призрачный дедушка на меня смотрел. Летом он сидел на веранде, выходящей на густой цветущий сад, слегка одичалый и неухоженный. Зимой — у камина с трубкой в руках, с газетой и в очках.

И вот сейчас я держу предмет, полученный как будто от него. По крайней мере я могу представлять это.

Явственно потянуло горелым молоком. Похоже, повариха тетя Тоня сегодня опять на боевом посту. Пора уходить. Поколебавшись, я все-таки положила часы в карман. Надо как-то исхитриться и поставить правильное время. Но как же они громко тикают! Подумав, я оторвала клочок ткани от лозунга и завернула в него свое богатство. После чего, приложившись ухом к дверям, прислушалась к звукам за стеной, быстро выключила свет, выскочила в коридор и закрыла дверь.

Пока я пыталась получить удовольствие от умывания в обжигающе-ледяной воде (когда ж эти сволочи котельную-то нормально починят?), идея о том, как можно установить на часах точное время, оформилась полностью. После завтрака я заняла пост у туалета в учебном корпусе. И как только прозвенел звонок на урок, ломанулась в кабинку и выставила на часах 8-30. В нашей богадельне, как и в других приличных местах, звонки на урок дает не бабушка-вахтерша какая-нибудь, а современное автоматическое устройство. Не кремлевские куранты, естественно, но мне такая точность и ни к чему.

Жизнь катилась по раз и навсегда заведенному распорядку для всех, но не для меня. Наличие собственных тайн делало мое существование более значимым. В окно дуло немилосердно — а в кармане уютно тикали часы, на обед отвратительный гороховый суп — а на шее пригрелся ключик. Да долларовые миллионеры мне и в подметки не годятся! Бо были они существами абстрактными, вроде Деда Мороза в Устюге. Кто из жителей нашего городка их когда в глаза видел? Не знаю. Про снежного человека тоже уверяют, что есть, а вот где с ним лично познакомиться, автограф взять, клок шерсти на долгую память — не подсказывают.

А у меня все доказательства налицо — вот ключ, вот часы. Так что извините-подвиньтесь, граждане сомневающиеся. И неважно, что день тянется неимоверно долго. Хотя можно ли считать днем отрезок суток, когда светло становится часов на пять-шесть, не больше? Короче, тянется.

Так что времени помечтать, как лучше обустроить убежище, и сообразить, что в нем делать, было предостаточно. Наконец-то я смогу спокойно читать по ночам, а не пялиться ослепленными темнотой глазами в потолок, слушая звуки ночи, глотая запах казенного жилища. Вот бы где раздобыть матрас или плотное одеяло! Тогда можно было бы и на панцирной кровати валяться с комфортом. И если случится трудный денек, мне больше не придется шататься по надменному холодному городу, а можно будет спокойно отсидеться в берложке. Блеск!

Ну, слава богу, опять ночь! Прихватив с собой книжку и одеяло, я шмыгнула в свои апартаменты. Заткнула щель (едрит, чуть не забыла!) и уселась в кресло. Чудесное, однако, креслице! Ерунда, что обивка изодрана, а сбоку торчат шматки поролона. Спинка и сидушка были практически целы, только слегка залоснились. Шикарное когда-то было кресло! Ярко-лиловая велюровая поверхность, вальяжные круглые подлокотники. Для чьего, интересно, седалища предназначалось данное великолепие в нашем заведении?

Забравшись с ногами в суперкресло, я затянула на колени саквояж. Уж если часы там себя чувствовали хорошо все время до встречи со мной, то и далее с ними там ничего плохого не произойдет. Таскать с собой их точно не стоило, мало ли что. Мальчикам нашим из кармана что-нибудь свистнуть легче, чем курсанту суворовского училища отдать честь. Размотав тряпицу, я еще какое-то время поизучала часики, запоминая кожей пальцев ямки, выпуклости и шероховатости моей личной вещи. Мне будет приятно совершать ритуал по извлечению часов из саквояжа и водворению их обратно, когда захочу узнать, сколько времени. На всякий случай завела их, никто ведь не потрудился мне доложить, насколько завода хватает, и сунула их, куда и планировала.

Так! Стоп! А что это такое твердое за подкладкой у нас? Подтянув саквояж к глазам, я увидела то, что просмотрела вчера, — потайную, скрытую от глаз молнию. У меня аж мочки ушей защипало от азарта. Калейдоскопом промелькнули видения всяческих богатств. Дрожащими пальцами открыла молнию и выудила из недр отделения… альбом. Незатейливый альбом для рисования. Так, быстро пролистаю… Пустой альбом для рисования! На обложке, на фоне предзакатного неба, красовалась некая барышня в греческих одежках (или в римских, кто ж их разберет), с оливковой ветвью в руке. Надпись над ней гласила: «Т-во Россiйско-Американской бумажной мануфактуры» и год — 1860, С. Петербургъ. Страницы, что примечательно, от длительного хранения не пострадали ни в малейшей степени. Нисколько не пожелтели, и ветхость обошла их стороной. Новехонький был альбомчик! Эх! Сколько ж лет это все провалялась на чердаке?

На дне саквояжного кармана было что-то еще. Ну, конечно! Чем же рисовать в альбоме? Цветные карандаши! Они лежали в трехэтажной деревянной коробке с выдвижными секциями. Я быстро пересчитала, умножила — ровно 72 цвета! Я бы присвистнула, если б умела! Никогда не думала, что бывают настолько огромные наборы. 24 цвета — это тот самый максимум, который поражал меня в самое сердце еще в дошкольном возрасте. А тут ровно 72! Новенькие, хорошо заточенные, поражающие многообразием оттенков. Одного желтого цвета было 9 штук…

Больше, сколько б я ни изучала по миллиметру саквояж, в нем не было НИЧЕГО!

Художник из меня был никакущий. Да и вообще, барышня я была, откровенно говоря, бесталанная. Слава небесам, что не так непроходимо тупа (спасибо книгам!), как большинство наших. Но ни с рисованием, ни с пластилиновой лепкой, ни с другим видом творчества дружбы не водила. В память почему-то лезла ваза, которую я честно пыталась изобразить на уроке рисования пес знает в каком классе. Моих умелых ручек не хватило даже на то, чтобы сделать ее хотя бы симметричной. Какая уж тут светотень, смеетесь, что ли!

Но испробовать это карандашное великолепие тянуло неимоверно. Открыв альбом, я решила просто посмотреть, как выглядят цвета на бумаге, поэтому стала брать по порядку карандаши и проводить линии. Прямых не получилось ни одной, ну да не в этом же цель-то была. Начала я с желтых, потом по порядку шли оранжевые, затем красные. Высунув язык от усердия, я штриховала альбомный лист. И не то чтобы просто чиркала, а буквально клала линии от одной стороны листа до другой. Дальше пришел черед синей палитры, и белый с черным тут же затесались. Долго ли, коротко ли, но лист закончился. Я его перевернула, и только схватила из коробки зеленый карандаш, как поняла, что дико хочу пить!

Видимо, волнение, азарт, а может, минтай, которым мы угощались на ужин, были тому причиной. Посмотрела на часы (мои ж вы дорогие!) — до подъема оставался еще час, так что можно успеть попить и вернуться. Я выскочила из двери и поскакала к баку с кипяченой водой в другом конце коридора. Быстро попила и пошла обратно. На середине дороги жажда вернулась. Я опять попила. Стало очевидно, что воду лучше брать с собой — а то не набегаешься, а ведь так и убежище засветить недолго! О кружке от бачка не могло быть и речи. Она, как и многое другое в нашем заведении, была прикручена цепью (родной сестрой ножничной) к самому баку. С баком не унесешь, факт!

Но у меня на тумбочке возле кровати стоит стакан, прихваченный по случаю из столовой. Вот его-то носи — не хочу. Главное, тихонько шмыгнуть в спальню. Я тенью скользнула к тумбочке, взяла емкость (остаток воды в ней покрылся корочкой льда!), слетала к баку и вернулась наконец-то назад.

Села в кресло, отхлебнула из стакана и только потянулась поставить его на парту, как он выскользнул из рук, прокатился, теряя влагу, по листу с полосками, и бабахнулся на пол. По счастью, не разбился. Я вскочила, стряхивая с себя и с альбома воду, пока он не промок и не скукожился. Убедившись, что с листов больше не льется, опять села и взяла-таки зеленый карандаш. Но линию не провела…

Полоски, которыми я испещрила страницу, растеклись, как простая акварель. И так причудливо расплылись, перетекли друг в друга желтый, оранжевый, красный и синий, что стали напоминать закатное небо над морем, как в каком-то кино. Я взяла черный карандаш и поставила четыре галочки на желтой части — получились птицы, намалевала белый треугольник на синем — парус.

Прислонив рисунок к ножке стула на парте, я отошла на несколько шагов. Нет, ну ведь как настоящее! Специально бы пыталась — ни в жизнь так не получилось бы! Поскольку от окна слегка поддувало, лист чуть-чуть вибрировал, и возникало ощущение, что птицы взмахивают крыльями, парус полощется на ветру, а море лениво перекатывает волны. Посмотрев на все это, я взяла серебряный карандаш (и такой, други мои, имелся) и прямо посреди неба поставила крупную точку. Поскольку лист еще не просох, она слегка расплылась, и стало очевидно, что это огромная яркая звезда.

Часы сигнализировали, что пора и честь знать. Поэтому я припрятала от греха подальше альбом, карандаши и часы в саквояж, снова задвинула последний за кресло и удалилась.

Какое все же счастье, что я не сплю по ночам много! Сейчас главное — добиться, чтобы сон приходился на начало отбоя, пока люди еще бродят по корпусу. Как бы, как бы. Хоть бы, хоть бы. Заниматься вечерами аутотренингом, что ли?

Все утро, убивая время на рутину, я думала, чего б такого нарисовать. Я даже выпросила в библиотеке альбом с живописью, в надежде, что что-то меня может и осенить. Раньше я от нечего делать листала его прямо у стеллажей, но тут появилось желание поизучать его более досконально. По аутотренингу в нашем жалком книжном храме ничего не нашлось. Так что придется как-нибудь самой…

На улице чуть-чуть потеплело, метель перестала швыряться снегом, да и ветер поутих. Я вспомнила, что вчера так и не посмотрела, как мое оконце выглядит с улицы, поэтому, выбрав время между обедом и самоподготовкой, пока еще не стемнело, я отправилась на нужную сторону дома. Остановилась примерно там, где надо, и, задрав голову, посмотрела на окна второго этажа. Ничего похожего на маленькое оконце не было! Все окна были простые двустворчатые, отличались только те, которые располагались в туалетах, умывальных и душевых. Да и то лишь тем, что были до половины закрашены белой масляной краской. На всякий случай я, не полагаясь на крепость своих мозгов, обошла весь корпус вокруг, рассматривая окна всех трех этажей. Ничего, хоть отдаленно напоминающего мое оконце, не было.

Раздумывала я об этом феномене, раздумывала, пока меня уже в конце самоподготовки не осенило! Вот я балда-то! Ну с чего я решила, что окно выходит на улицу? Оно вполне себе может глядеть и вовнутрь какого-то другого помещения. Я ж там всегда ночью, а за окном темно. Так вот пойди разберись, уличная эта темнота или просто мрак соседнего помещения!

И только на ужине я поняла, что точно балда… если б это было другое помещение, то как бы в первый раз я услышала шаги Инфузории?

Надо как-то добраться до окна и выяснить, куда оно все-таки выходит. Конечно, если забраться на стул, который стоит на парте, то шанс дотянуться будет, но и кости переломать легче легкого.

Весь вечер после ужина я рысила по территории корпуса, заходила в отряды к малышне и к старшакам, напустив на себя максимально озабоченный вид, чтобы и ежу было понятно, что я тут не без дела шманаюсь, а, как минимум, ищу кого-то, официально обличенного властью. Стремянку бы, но фигушки, не в сказку, чай, попала. Во всем спальном корпусе не нашлось ничего подходящего. На улице тоже ничего не сыскалось, хотя я и исползала всю территорию. Даже у служебного входа в столовку не валялось ни одного ящика! Замерзнув, плюнула и пошла, несолоно хлебавши, в спальню.

Соседки по спальне резались в карты, и им было не до меня. Я зарылась в ворох тряпья на кровати и начала размышлять, чего б такого посчитать, чтобы уснуть сейчас.

Вначале погоняла белых овец, потом розовых слонов, но сон меня одолел только при подсчете кругов на воде. Проснулась я от громкого храпа Нюры. Бодренько соскочила и потрусила в отрядную комнату. Отрядная — это место, где, по идее, должны проводить свой досуг домовцы. Но был здесь всего один-единственный манок — телевизор. Пока он работал, мы, и правда, здесь постоянно вечерами толклись. А вот в этом году не повезло. Когда мы вернулись к началу учебного года из летнего лагеря, он уже был сломан. Выдвигались версии о том, что его подменили нам старшаки, но не пойман — не вор.

«Не пойман — не вор», — подумала я про себя и, ухватив журнальный столик, расписанный под хохлому, поволокла его в свое логово. Притащила. Поставила. И с мыслью: «Семь бед, один ответ», — вернулась и прихватила самый прочный с виду стул. Хотя, если подумать, чего опасаться? Ну гляну я, чего там за окном, да и верну мебеля на место.

Совершив ритуальные действия по запиранию двери и затыканию щели, я принялась за баррикаду, стараясь при этом не шуметь. Мало ли кто в ночи в туалет или пить пойдет?

Сначала я поубирала с парты транспарант и стулья. Затем поставила на нее журнальный столик и крепенький одолженный стульчик. Ну теперь-то уж высоты точно хватит! И, стараясь все же не свалиться, осторожно залезла на пирамиду из мебели. Прижалась носом к стеклу… Но оно было такое грязное, что я видела только свое отражение. Я слезла с баррикады и выключила свет, авось поможет! Подождала, пока глаза привыкнут к мраку, и полезла опять. И снова с нулевым результатом. Ну нет, граждане! Я что ж, зря валандалась со всеми этими нагромождениями? Разозлившись, я резко дернула раму на себя, на меня посыпался всякий мелкий сор, и я порадовалась, что не вижу, что это. Представлялись почему-то трупики мелких насекомых на моем лице. Бррр!

Окно задребезжало стеклом, но не открылось. «Шпингалеты! Шпингалеты-то я забыла открыть!» Уж я их и крутила, и вертела, и трясла… Они даже не двигались. Похоже, что их просто замазали краской.

Пришлось опять слезать с шаткой конструкции, включать свет и искать огрызок ножниц. Потом уже со светом отковыривать шпингалеты. Ну, как говорится, «терпение и труд все»… Тут я дернула створку окна, и…

…Замерла… Прямо посреди желто-красного заката светила нереально огромная звезда размером с треть луны. Солнца видно не было, только силуэты птиц пятнали холст неба. И до самого горизонта море. Густо-синее. Величавое. С серебристыми гребешками волн.

В лицо ударил теплый поток воздуха, принеся с собой запахи. Я никогда не была на море, но почему-то сразу поняла, что это именного его запах. Запах вечернего моря: много свежести, немного йода, чуть-чуть водорослей и, едва уловимо, рыба. Прогретый песок и что-то цветочное. И главное — счастье. Море пахнет счастьем!

До земли было совсем близко. Ни минуты не колеблясь, я вылезла из окна. (Не буду врать, что с первой попытки, все-таки подтягивание на руках не является моим коньком.) Валенки тут же увязли в песке. Хорошо же я смотрюсь на песчаном пляже в валенках и свитере с оленями! Я скинула валенки, подумав немного, колготки и закинула все это в комнату. Потом туда полетел и свитер.

Ноги утонули в теплом, мелком, шелковистом на ощупь песке. Какое блаженство! Я пошевелила пальцами. Мелкие песчинки ласковыми ручейками заскользили между ними.

Так вот, значит, какие нормальные человечьи сны! Просто абсолютно же очевидно, что я сплю и вижу во сне нарисованную мной картину. Вон, кстати, и парус вдалеке показался. А раз сон, то я что хочу, то и делаю! И я побежала к морю, боясь, что сейчас проснусь.

Песок с готовностью принимал мои ступни и так же легко отпускал. Бежалось легко, даже как-то подозрительно легко. Как будто сила тяжести уменьшилась в два, а то и в три раза. Я подпрыгнула и на доли секунды зависла в воздухе. Как же, оказывается, хорошо во снах! У самой кромки прибоя я быстро сбросила оставшуюся одежонку и кинулась в море! Дно практически тут же пропало, но страшно не было — вода сама выталкивала меня на поверхность. Какая же она теплая! Впервые за последнее время я согрелась окончательно, до печенки, до костей.

Я бездумно качалась на волнах, лежа на спине и смотря в небо. Желто-красный цвет сменился вначале на лиловый, потом на фиолетовый и в конце концов на бархатно-черный. Гигантская звезда теперь была на небосклоне не одна, но таких же крупных и ярких все равно больше не было, хотя небо было усыпано звездами. Такого количества и такой непередаваемой яркости я не видела даже в сезон в летнем лагере. Море тоже заискрилось мелкими огоньками. Сначала я подумала, что это отражаются звезды, и, только присмотревшись, поняла, что это посверкивает само море. Наверно, какой-нибудь мелкий планктон фосфоресцирует. А с другой стороны, какое логическое объяснение может быть у сна?

Я перевернулась лицом вниз и увидела под собой светящиеся разными цветами контуры раковин, водорослей. Вот прыснул косяк серебристо-желтых рыбешек. Все море было подсвечено изнутри, как гигантская лампа. Даже песочное дно слабо мерцало, как будто в каждого обитателя морского дна, в каждый предмет были вживлены крохотные разноцветные светодиодики. И все это просто новогодне-фееричное многообразие шевелилось под действием донных течений, рылось в песке, ползло по своим делам, шныряло между кораллов и камней, фонтанировало мелкими телами шустрых рыбешек и просто неподвижно покоилось в темно-синей, практически черной, толще воды. Вот разноцветные непонятные животные, повинуясь неслышному мне приказу, собрались стайкой, образовав идеальный шар, поднялись наверх, практически коснувшись меня, и резко рассыпались в разные стороны. Салют! Вот что это было! Морской салют! Протянув руку в гущу блестящих тел, я насладилась ласковым прохладным скольжением по моей коже. Живот приятно щекотали миллионы мелких пузырьков, которые образовывались от движения этой мелкоты. Я ладонью зачерпнула воду и поднесла к глазам. Ихтиолог из меня сами понимаете — не Жак-Ив Кусто,[3] поэтому больше всего зверушки (или рыбешки?) показались мне похожими на маленьких морских коньков, только разноцветных.

Сколько я так пролежала на воде, то посматривая на небо, то долго вглядываясь в толщу моря, сказать не могу. Да и вылезла я только потому, что звезда, мигнув, вдруг погасла. Тут же отключилась и морская иллюминация.

Темное, теплое море и прекрасное звездное небо тоже были хороши и сами по себе, но… Да и кожа на руках и ногах стала как шкурка у шарпея. Слегка побалтывая ногами, я поплыла к берегу. Насколько же легче плылось здесь, чем в озере под маловразумительным названием Тихое, которое было рядом с нашим летним лагерем!

Сон все не кончался, что стало слегка тревожить. Уж очень все физические ощущения были реальны (хотя я понятия не имела, может, так и должно быть). Я выбралась на берег и только сейчас посмотрела на место, откуда сюда попала. Стена спального корпуса выглядела точь-в-точь, как и должна. Тот же белый силикатный кирпич с редкими вкраплениями красного. Но вот только закавыка в том, что стена-то есть, а дома нет! Да и стена эта гораздо короче, чем должна бы быть (вроде)… так… огрызок стенной. И не поместилось бы здесь все здание! Потому что стояла я на маленьком островке, где, кроме песка и фрагмента здания, не было больше вообще ничего. Я ведь пальмы рисовать не умею, вот этого пресловутого растеньица тут и не наблюдалось. Хотя, если здраво рассудить, то и песок я не рисовала, да и про морских гадов думать не думала…

Подсохнув под порывами теплого ветра, я полезла обратно в окно. За ним было все то же захламленное помещение. С горем пополам я спустилась с нагроможденной мебели и села в кресло. Поскольку окно я не закрыла, то в него и сейчас можно было увидеть кусок неба, ставшего опять желто-красным, как на рисунке. По моим представлениям, время уже должно было приближаться к обеду, а сон все не кончался, да и на сон уже совсем не походил.

Я достала часы. Нет, поди ж ты, через десять минут только (если только это не 7 вечера) подъем! Я посмотрела на импровизированную лестницу. И поняла, что позаимствованные предметы отрядного интерьера возвращать не буду. В душе я надеялась, что мой персональный остров никуда не денется. Оделась, выключила свет и вышла в коридор.

Только-только я успела закрыть дверь ключом, как со стороны лестницы раздался знакомый перестук каблуков.

— Какая ж ты молодец, Стеша, — были первые слова Инфузории, — голову с утра помыть успела.

Я замерла. За всю жизнь никто никогда не называл меня по имени! Я даже и не знала, какая уменьшительная форма моего имени! Стеша! Дальше — больше: открыв дверь в женскую спальню, она…

— Вставайте, мои хорошие, — молвила спокойным мелодичным голосом, после чего повторила то же и мальчикам.

Когда я зашла внутрь, все наши сидели на кроватях и молча переглядывались.

— Что это с ней? — озвучила общую мысль Галя, спокойная, малоразговорчивая девочка.

— А нам это не приснилось? — подала голос Лизонька Седляр.

— Ага, всем сразу, — Женюра почесала живот.

Слушать их было смешно — не им всем сразу, а мне одной. Только сейчас я удостоверилась, что все еще сплю.

— О! Мясо! — Продолжала чесаться она и вдруг замерла. — Девки, а ведь, кажись, потеплело. — И озадаченно покрутила головой.

Галя спала у самой батареи, поэтому с опаской пощупала ее.

— Да как обычно.

Тут уж подскочила Нюрка и схватилась за батарею всей пятерней.

— Да ну на х! И впрямь холодные!

— Значит, лето наступило. — Зевнула Лизонька и посмотрела на меня: — А что, горячую воду дали?

— ???

— Ну волосы-то мокрые.

Не найдясь что на это сказать, я изобразила лицом некую пантомиму, которую можно было расценить и как «да», и как «нет». И с дико озабоченным видом полезла в тумбочку.

Пока собирались в столовую, базар-вокзал не унимался. Темы было три: во-первых, тепло в корпусе, во-вторых, горячая вода (которую все-таки дали) и, в-третьих, естественно, поведение нашей странной воспитательницы. Каких только версий не высказывалось, любо-дорого послушать!

В столовой чудеса продолжились. Мало того что с утра нас порадовали пельмешками, так еще и, несмотря на какао с молоком, привычного запаха сбежавшего продукта не было! Если бы смена была тети-Катина, тогда понятно! Но нет, вон голова теть Тони отсвечивает через окно раздачи. Ее это недельная вахта.

А еще сегодня суббота! Сон не сон, а радости от этого не меньше. Значит, три урока: пение, литература и химия. И все! Если не проснусь, то можно дуть на пляж!

Пречудесный был денек! И солнце откуда-то выбралось, и ну радостно высекать из снега искры! И в учебном корпусе оказалось хоть и прохладнее, чем в спальном, но все равно терпимо. И мальчишки сегодня меня особо не задирали (а вот Тумба отхватил свою утреннюю дозу!).

Самоподготовки по субботам не было, поэтому на дом нам почти ничего не задавали. То есть всю вторую половину дня мы были предоставлены себе. И главное, большинство наших решило сбежать сегодня в кино (уж где они денег подтянули, не знаю). Значит, в отряде людей останется мало, и коридор будет пуст!

Так и вышло! Прихватив из столовой пару ватрушек, я просочилась в свое убежище. Глянула в окно. Рисованное небо было на месте. Скинув загодя одежду и прихватив с собой альбом и карандаши, я вылезла наружу.

Пейзаж ничем не отличался от вчерашнего: и птицы там же, и парус ни приблизился, ни удалился. Повторилась вчерашняя релаксирующая история. Лежа на воде, я поочередно смотрела то на небо, то под воду. Под воду, конечно же, дольше.

Сюжет придонной жизни, в отличие от пейзажа, менялся. Вчера здесь не было рыбы, похожей на ската, у которой по ходящим волнами бокам пульсировали огоньки ультрамаринового цвета. На теле, которое приглушенно светилось аспидно-черным, эффект от ядрено-синих прострелов был просто фееричен. Скат (будем условно считать, что это был он) рыскал по дну, поднимая колышущими крыльями своего тела клубы золотого песка. То ли пищу искал, то ли просто культивировал чего-то там…

На зеленых водорослях появились мелкие рубиново-красные цветочки. А может, это просто подводные птички какие-то на морской ветке устроились. Я смотрела и размышляла.

Мысли медленно ворочались в голове. Среди них доминировала одна — если это не сон, значит, я умерла. Здесь так неимоверно прекрасно, что плакать хочется. Вот только одиночество… Разве умершие предки не должны принимать нас за порогом жизни в теплые ласковые объятия? Ну ведь не появилась же я на свет путем отпочковывания? Ладно, может, мои биологические родители живы-здоровы, и родители родителей. Ну а перед ними хоть кто-то умирал? Не могу ведь я быть совсем никому не нужна и здесь. И потом (я потрогала спину), все после смерти должны становиться прекрасными, а мой горб на месте, живет и здравствует!

Представлять, что я умерла, расхотелось. Я выбралась на берег и завалилась на теплый песок. Никогда не лежала на шелковых простынях, но почему-то казалось, что именно так они и ощущаются кожей. В общем, тактильные ощущения были на высоте! Незаметно я уснула.

Когда проснулась, было утро. Или это просто походило на утро. Хорошее летнее утро. Вот только тихо было очень. Ни тебе птичьего гомона, ни шелеста листвы. Если что здесь и шелестело, то только песок, и то если его специально начать пересыпать. А так стояла абсолютная тишина. Даже волны не плескались о берег.

Я вспомнила про ватрушки, которые по-прежнему валялись на альбоме, и закусила ими, поглядывая на небо. Солнце было как солнце, никаких птиц и близко не просматривалось, и вообще, на небе не было ничего, кроме самого солнца. Море тоже было девственно-чисто, ни одного паруса в обозримом пространстве не наблюдалось. Что там паруса! Вокруг вообще ничего, кроме воды, не было. Я побежала, слегка зависая в прыжке, к морю. Оно было ровное, как стекло, — ни малейшей, самой лилипутской, ряби. И прозрачное, как воздух.

Я осторожно ступила в него, в глубине души ожидая, что сейчас покачусь по его поверхности, как по катку. Но нет. Море с мягким вздохом обняло мою ногу. Слегка отплыв от берега, я посмотрела вниз. Ну просто фантастическая прозрачность! Все, что находилось внизу, казалось впаянным в стекло. В чуть голубоватое стекло. И тишина. Испугавшись, что оглохла, я со всей силы ударила по воде. Раздался характерный всплеск. Уф! Слышу!

После ночного просмотра нижней жизни дневная казалась пресноватой. Вроде и рыбки разноцветные, и водоросли всяческие, да и кораллы не подкачали, а все ж не то! Это как сравнивать карнавал в Рио-де-Жанейро и русские народные гуляния на Масленицу. Вроде и там и там праздник, вроде и народец принаряжен по обе стороны… и музыка везде присутствует. А разница — налицо!

Побарахтавшись в свое удовольствие, я вылезла на берег.

Альбом даже песком не припорошило. Я его взяла и стала прикидывать, чего б еще такого нарисовать. Подумала, что, пожалуй, лес смогу, хоть летне-зеленый, хоть осенне-багряный. Вот только на кой мне лес? Чего там в одиночестве ползать-то? Да и потом страшно, что вдруг в окне появится этот самый лес, а остров исчезнет. Нет уж, дудки! Потом, покусывая кончик карандаша, я раздумывала, не нарисовать ли мне на острове пальму. И уж было совсем созрела, когда вспомнила, что песка-то нет на моем рисунке. И куда пальму прикажете лепить?

Чтоб снизить риск непредсказуемых последствий, я решила черкануть по листу бумаги белым карандашом. Это ж даже не рисунок! Сказано — сделано! Открыв чистый лист, я изобразила на нем прямоугольник. Подумала-подумала и заштриховала. Потом сбегала к морю и принесла пригоршню воды. Побрызгала, посмотрела по сторонам — ничего не изменилось. Ладно, попробуем еще. Взяла светло-серый (самый незаметный после белого) и прямо на непросохшем еще листе поставила небольшую рисочку. Опять огляделась, вроде опять ничего.

Вдруг меня посетила ужасная мысль о том, что вдруг нарисованное не сразу проявляется! Ну к черту! Я откинула карандаши и решила пока ничего не рисовать. Вот выжду время, посмотрю, что к чему, тогда…

Есть захотелось жутко, только поэтому я решила вернуться к цивилизации. Спустилась в комнату, глянула на часы — они стояли. За всеми моими тропическими каникулами я и думать забыла их заводить. Выключила свет, прислушалась, вроде все тихо. Приоткрыла маленькую щелку — ночь! Начало ли, конец ли, непонятно. Вышла в коридор. Тепло-то как! И пахнет моим морем, а может, просто запах запутался в ноздрях? Не знаю.

Спальня изменилась. Чем именно, в темноте было не очень понятно, но изменилась. Я тихонько легла на кровать, которая тут же приняла меня в песочно-шелковистые объятия. Да-да, точно такие же, как на моем острове! Что ж такая темень-то за окном? Угадывались только силуэты предметов, но они отличались от привычных. Мне ли не знать! Не одну сотню ночей я провела в этой комнате, деля с ней свою бессонницу. Я привычно задрала глаза к потолку. Мохнатых лап теней на потолке не было!

Шторы! На окнах появились шторы! Вот потому-то темнее, чем обычно, вообще практически ничего не видно. И рассвета ждать без толку. Ну какой, к лешему, рассвет в декабре? К полднику и рассветет.

Лежать в темноте было скучно. Обратно в комнату возвращаться страшно — вдруг скоро подъем? Тогда в коридор не выйти. Я б и до вечера там просидела, но есть хотелось неимоверно. Да и про коррекционный интернат забывать не стоит. Инфузория держит свои обещания. А из нашего отряда уже двое в этом году отправились туда. Комиссия особо не заморачивается: если воспитатель с учительским составом решил, что кто-то из нас дебил, то все — пиши пропало. Комиссия никогда не заседает больше получаса. И ни одного отклонения на моей памяти не было. Так что лучше не нарываться.

…По моим прикидкам, до долгожданного подъема прошло часа два. Инфузория и сегодня была настораживающе сладка. Вот просто мамочка, не иначе. Но думать об этом не хотелось, так как наконец-то включился свет.

Святые угодники! Наша спальня напоминала себя вчерашнюю только размером. Шторы на окнах были. Но что это были за шторы! Тяжелые, спадающие многочисленными фалдами, зеленые бархатные портьеры! Плавно меняющие цвет от светлого до темного.

На тумбочках стояли небольшие светильники ярко-рубинового цвета. Стены — лазурные, из чего-то мягкого, простеганного. На полу пушистый ковер. Я про себя хмыкнула — вот так вот в валенках-то ходить, ковер, и тот не почувствовала. И постельное белье на кроватях было точно каким-то шелковистым (а уж шелк или атлас, пардон, не разбираюсь) и тоже песочного цвета. Да и мебель претерпела существенные изменения. Если комплектность и наименования остались те же, то качество… да что сказать! Солнечно-желтая древесина, плавные и лаконичные линии, качественный, добротный стиль без всяких излишеств…

Это был поцелуй от моего острова. Ну вот на самом деле! Не ради красивого словца. Я правда ощущала его след на своей щеке. А шторы — ну точно! Водоросли! Просто какая-то стилизация морского дна. Только красок и огней особо не было.

Зато уж кто не претерпел ни малейших изменений, так это наши девоньки. Ну ничем они не напоминали беззаботных резвящихся обитателей глубин! Вон разве что Нюрка, которая, тихо матерясь, пыталась вытащить из-под кровати свои вечно грязные ботинки (вот где она грязь находит в снежную пору?), могла бы оказаться тем самым рыскающим скатом.

Никаких комментариев по новой обстановке не было. То есть ВООБЩЕ никаких. Все двигались, разговаривали, переругивались хриплыми от сна голосами так, будто привыкли к подобной роскоши.

— Ну че, горбатая, рот раззявила? — вытащила наконец-то второй ботинок Нюрка. — Глаза пучишь?

Все уставились на меня.

— Ладно хоть с утра, а не перед сном нам такое счастье привиделось, — Женюрка подбоченилась рядом с подругой. — А где тебя, кстати, вечерами носит? Неужель слепых к нам завезли?

— Ага, и безруких, чтоб по спинищам не шарились, — и, глядя друг на друга, подружки громко заржали.

Одно хорошо, по утрам не очень-то наши любили говорить. Кто мог, до последнего досыпал, подскакивая, если мерещились Инфузорины шаги. Так что тема моего распутства продолжения не получила. Две закадычные подруги перекинулись еще парой фраз на этот счет и тоже угомонились.

Из разговора стало понятно, что сегодня понедельник. Куда подевалось воскресенье, я спросить не решилась.

А вот столовка и учебный корпус не изменились совсем.

Да и Инфузория пронеслась привычной фурией:

— Какая дрянь сперла мебель из отрядной? А? Колония по вам плачет. — Она остановилась у мальчикового конца стола и сузила глаза. — Если к вечеру все не будет возвращено, готовьтесь. Я весь корпус перетряхну, но найду.

Дальше шли перечисления многочисленных кар, которые падут на голову вора, благ, которыми нас обеспечивает государство, и тщетных трудов самой Инфузории, задавшейся целью уберечь будущее неблагодарных подонков от тюрьмы. Приводить сей монолог не имеет смысла, так как длился он без передыху весь завтрак.

А я ведь и забыла совсем про свои забавы с мебелью. Внутри все сжалось, а ну как и вправду упертая бабища перетряхнет весь корпус? Заветная комната совсем рядом с отрядной. Плакало тогда мое короткое счастье. Не попасть мне больше туда. А возвращаться опять к серым будням… НЕВЫНОСИМО! Жизнь только наполнилась содержанием…

Реакции Инфузории на наличие окна с островом я не боялась, так как наша новая спальня ведь тоже враз появилась, а реакции окружающих — ноль! С чем это связано, пес его знает!

Никаких событий особо больше не было, все шло по годами выверенному графику. Разве что вечер пролетел под эгидой поиска злосчастного столика. И чего так волноваться, нас и посерьезнее вещи пропадали — и ничего. В прошлом году бесследно сквозанула куда-то гуманитарка от Международного благотворительного фонда. Так вот, никто не носился по детдомовской территории с пеной у… хмм… в общем, не носился. А тут Инфузория и Аркадий Бенедиктович бегают оба, в каждую щель заглядывают, пытливо взглядом проходящих прожигают. Чудеса просто! Как будто все благополучие этой богадельни держалось исключительно на этой никчемной подделке под хохлому. На тетку было страшно смотреть: волосы шальным репейником в разные стороны торчат, глаза выпучены, из ноздрей вот-вот пар повалит, а на Бенедиктыча я предпочитала и вовсе не глядеть. Ну на фиг! Вдруг допрос с пристрастием устроит.

Мимо моей двери страшная парочка пробегала неоднократно. Инфузория даже подергала ручку, но Аркадий Бенедиктович как-то поморщился, глаза закатил и пальцами изобразил нечто этакое неопределенное… Вот от меня, например, смысл этого языка жестов уж точно ускользнул! Но больше они в комнату не ломились.

Ну наконец все угомонилось, поутихло, поуснуло. Ночь добрым союзником просигналила в мои уши тишиной. Куда я пошла, поди, уточнять не надо?

В комнате все было по-старому. Рухлядь у окна, небо за ним же, кровать, кресло, агитационные щиты. Вылезла в окно — тоже никаких изменений. Море, небо, песок, огрызок стены. Похоже, мои рисования пропали зазря! Я еще обошла все кругом… ничего! Не веря в такую пакость, опять спустилась вниз. Осторожно закрыла окно, потом открыла. Выглянула — ничего. Да-а… может, морская вода не годится, а надо непременно кипяченой брызгать? Попробуем еще раз.

Я села в кресло и запустила руку в саквояж, но вместо альбома с карандашами пальцы нащупали нечто странное. Холодное, явно металлическое, продолговатое. Простая старая дверная ручка — вот что это было! Притом, по виду именно старая, а не старинная. Точный близнец ручки на входной двери. Тот же серый металл, те же капельки белой краски.

Откуда она взялась в саквояже, я даже не думала. Милые мои, здесь новые спальни и острова по щелчку пальцев появляются, не чета какой-то ручке! Я размахнулась, чтобы кинуть ее в кучку стендов, но в последний момент передумала и повесила на гвоздик за креслом (и что там, на уровне пояса, могло быть прибито?). А потом начала листать альбом с живописью, авось чего в голову и придет из того, на что хватит моего малярного гения. Через какое-то время стало очевидно, что можно попытаться изобразить натюрморт или пейзаж. Натюрморт как-то глупо. А вот пейзаж…

Я достала всю палитру зеленых карандашей и целиком закрасила ими лист, чередуя оттенки в произвольном порядке, потом в порыве вдохновения наляпала каких-то желтых пятнышек, черным — вертикальных полосочек. И широкую длинную коричневую линию, авось дорожка получится! Все! Шедевр закончен! Нуте-с, сейчас мы вас водичкой… и, взяв стакан, помчала за водой, поскуливая от нетерпения.

В коридоре теперь тоже вольготно лег пушистый песочный ковер. Стены, правда, остались старыми и пошарпанными. Зато бак с водой волшебным образом переменился, теперь на его месте стояла огромная стеклянная колба, стенки которой, судя по всему, были двойные, и вот в этом межстеночном пространстве суетились маленькие шустрые рыбешки. Да и на цепочке теперь болталась не зеленая, кое-где отбитая эмалированная кружка, а хрустальная резная чарка (как в фильме про Садко). Я налила воду, понюхала, вроде как всегда…

Вот интересно, если я окно прикрою, остров перестанет сюда просачиваться или нет? Пробовать не тянуло, но знать хотелось. Осторожно, чтобы не расплескать воду, я вошла в комнату и замерла. Прямо за моим креслом была дверь! Сестра-близнец той, возле которой я стояла. Та же белая масляная краска с потеками. А ручка уже не висела, болтаясь на гвозде, а очень даже плотно находилась на месте, на котором и должна находиться каждая уважающая себя ручка. Ну а что откладывать-то? Я отодвинула кресло в сторону, чтоб не мешалось, и решительно потянула за ручку. Дверь не стала прикидываться закрытой на ключ и легко поддалась.

Вначале мне показалось, что в задверье ничего нет — одна белизна. И только когда я шагнула за порог, поняла, что это не просто белизна — это снег. Повсюду. Кипенно-белый, посверкивающий на солнце снег. Было, конечно, очень красиво, но разочарование все ж заскреблось ободранной кошкой у меня в душе. Снег! Эка невидаль! Да этого снега завались и у нас возле детдома! Конечно, этот тому даст очков сто фору. Детдомовский был не так бел, совсем не пушист и искрил на солнце гораздо тусклее. Но снег есть снег!

А! Есть еще одно отличие — здесь было тепло. Ну вот совсем тепло. Может, чуть-чуть прохладней, чем на острове. Я наклонилась и взяла снег в руку. Он тоже был не холодный, но все-таки настоящий. Легко слепился снежок, оставив на ладони мокрый след. Я решилась и сделала пару шагов, опасаясь сильно увязнуть. Но нет, ничего. Ноги проваливались только по щиколотку. Дальше идти я побоялась, глаза начали уставать от белизны, и я решила вернуться сюда, когда раздобуду где-нибудь солнечные очки.

Вернувшись в комнату, я пару раз закрыла и открыла дверь, убедившись, что заснеженный мир на месте. Подумала и оставила дверь открытой. Мысли, похоже, ушли ежиков считать. Ни одной не осталось. И я минут пять тупо пялилась в угол комнаты, пытаясь сообразить, что должна была сделать.

Точно! Вода! Я ж собиралась полить зеленый лист! Альбом валялся на кресле. Вначале я перелистнула на предыдущее художество. Посмотрела на белый прямоугольник. Ну, если сильно напрячь воображение, то можно принять это нечто за дверь, а серую загогулину — за ручку. Да и снег, с другой стороны, тоже белый. Так что будем считать, что эксперимент удался. И острову вроде как увечья никакого не нанесли. Вон, посмотрите сами, в окошко все так же нахально лезет закатное небо.

Ну-с, продолжим. Я решительно вздохнула и плесканула водой на лист. Стряхнула остатки. Подождала, еще подождала… ну лесом это, конечно, не стало — так что-то зеленое, с желтыми пятнами. Я осмотрела всю комнату — ничего нового. Вылезла на остров, обошла кругом — тоже ничего. Открыла новую дверь — один снег. Осененная внезапной догадкой, удалилась в коридор, подождала там, вернулась — результат равен зеро. Вот уж воистину, все идет хорошо, только мимо… Вначале гольный снег, сейчас вообще ничего. Вдруг я вспомнила про саквояж, а ну как опять какая-нибудь ручка там для меня припасена? Обыскала его, потрясла — ничего. В голове на мотив из черно-белого советского фильма зазвучало что-то типа: «Ну-ка, харя, громче тресни!!!» Может, все-таки в следующий визит чего появится.

Успокоив себя подобными мыслями, я напоследок окунулась в море и вернулась в спальню.

Последующие несколько дней оказались напряженными: приближался Новый год, а значит, и четверть заканчивалась. Поэтому учителя осатанели и завалили нас контрольными. А так как народ в классе подобрался сплошь из «академиков», мне приходилось прорешивать все три варианта. Конечно, можно было попытаться отказаться, но как бы не получилось по любимой присказке нашего нового физрука: «Один шаг вперед — двенадцать этажей вниз…» Поэтому лучше было пока отложить революцию. Мой организм меня и с полным комплектом зубов устраивает.

Заодно я шакалила по окрестностям в поисках темных очков и с каждым днем все больше склонялась к мысли, что придется неправедными трудами добывать их в ближайшем торговом центре. Не этому, конечно, когда-то учил детишек В. И. Ленин, но законным способом мне их раздобыть абсолютно негде!

Ну а все ночи я проводила на острове. Валялась на песке, купалась, читала. Буржуйствовала, одним словом! И вот наконец закончился последний день учебы.

Как обычно, дождавшись, когда на окружающих снизойдет покой, я протоптанной дорожкой иммигрировала на свою суверенную территорию. Руку приятно оттягивал пакет с пирожками.

Их мне дала в столовке теть Катя за то, что я помогла ей машину с продуктами разгрузить. Подсобный рабочий Федор, похоже, уже начал встречать Новый год, а мальчиков наших просить бесполезно. Даже за пирожки с капустой. А мы люди не гордые. Теперь можно на острове и подольше остаться — голодная смерть пусть пойдет, умоется.

В общем, решив перед отдыхом праведным подзакусить, я взяла в одну руку пирожок, в другую книгу и с ногами залезла в кресло. Только откусила кусочек, как опять раздался этот подозрительный звук. Больше всего он походил на шуршание мыши и преследовал меня вот уж несколько дней. Так бы и пес с ней, с мышью, пусть себе шастает по своим мелким грызуновским делам. Но сегодня я являлась счастливым обладателем съестного, а позволить какой-то невнятной личности пройтись по моему стратегическому запасу я никак не могла. Отложив пирог, я с решительным видом двинулась в беспокойный угол.

Ясень пень, потенциальной расхитительнице чужих пирожков самое место здесь, среди старых объявлений, досок информации и тому подобной чешуи. Я решительно отодвинула весь хлам в сторону, готовая в любой момент с визгом отскочить, но тут ноги мои приросли к полу.бsterday!!! Если эта тварь и была мышью, то какой-то явно обожравшейся радиоактивных экскрементов! Такую дырищу в стене простому грызуну лет сто прогрызать, а может, и больше! Я легла на пол и заглянула в отверстие. Там не было помещения, потому что перед глазами явственно зеленела трава! Так вот он где, мой лес!

Слегка покряхтев, я протиснулась наружу. Дааа… Это тебе не картины художника-передвижника Шишкина Иван Иваныча. Это просто какие-то опыты параноидального последователя Мичурина. Неба видно не было! Все окружающее пространство было оккупировано тесно сплетенными ветвями деревьев, и только кое-где сквозь практически непроницаемую листву пробивались лучи солнца. При этом я точно знала благозвучное имя деятеля, которому за такие художества руки оторвать надо бы. Единственное, что успокаивало, так это довольно утоптанная дорожка, которая начиналась прямо от стены. Я прошлась немного дальше, земля приятно пружинила под ногами. Нет. Она и не думала кончаться в ближайшие двадцать метров. Я вернулась обратно.

Собственно, чего мне просто так торчать на уже слегка поднадоевшем пляже, когда можно совершить променад по такому лесочку? Вот только не полный же я дебил, чтобы шлепать по летнему лесу в валенках на босу ногу.

Я быстро вылезла назад. Мухой шмыгнула в комнату. Надела джинсы, футболку и кроссовки. Откопала в тумбочке хорошо пожившую бейсболку. Ушла, вернулась опять, взяла оленячий свитер и покрывало с кровати. Ну вроде все. Вот разве еще расческу с зубной щеткой. А рюкзака у меня отродясь не было.

В своих апартаментах я свалила все прихваченное с собой на кресло и начала упаковываться. Кроме саквояжа, складывать имущество было некуда, поэтому в его кожаное нутро полетели и пирожки, и свитер, и плед. Так же были не забыты и его старые знакомцы: альбом с карандашами, часы и расчлененные ножницы. Ну пора, а то, как говорится, асфальта бояться — вообще не ходить. Я вытолкнула через дырку саквояж и вылезла следом.

ЧАСТЬ II

Какой же здесь волнующий воздух! Я шевельнула ноздрями: пахло прелой листвой, недавним дождем, мхом, ягодами и — приключениями. Подхватив саквояж, я бодро потрусила по тропинке.

…Часа через три я начала крепко сомневаться в разумности путешествия, потому что флора радовала завидным постоянством. Дорожка, заросли — и все. Черт его знает, может, передвигаться я могу только в пределах нарисованного мной же? Меня ведь никто не посвятил в правила игры.

Ноги с непривычки гудели. Но только было я собралась возвращаться, несолоно хлебавши, как изменения наметились. Не ахти какие, надо сказать, но все же… Тропинка, которая до этого вела себя довольно прилично, вдруг кинулась в разудалый пьяный пляс. Она скакала из стороны в сторону, загибалась под странными углами и круто меняла направление. Вот уж такого я точно не рисовала. Я покорно шла по ней, а что еще прикажете сделать? Сойти возможности не было. Тут уж я постаралась на славу, ретушируя зеленью альбом!

Наконец издевательства кончились. Деревья стали потихоньку расступаться, сверху мелькнуло синее небо, и дорожка, перестав выкидывать коленца, явно пошла в гору. Уклон становился все круче и круче, трава — выше и выше. И вдруг деревья кончились. Совсем. Враз. Пройдя по инерции еще несколько шагов, я поняла, что поднимаюсь на холм. Возвышенность — это всегда неплохо, можно попытаться хоть как-то оглядеться и понять, что творится в округе. Цепляясь за траву, чтоб не упасть, я полезла наверх. Еле-еле, чувствуя себя законченной клячей, одолела в конце концов подъем. На вершине холма стоял плоский высокий камень. Памятуя, что в приличных местах именно на таких скальных обломках и бывают прописаны наставления уставшему путнику, я обошла менгир вокруг. У подножия бил родник. Припав на колени к живительной влаге, напилась и намочила голову и лицо. Странно, что пар не повалил, — я пыхала жаром, как самовар. Обошла камень еще раз, но никаких надписей на нем не наблюдалось. Кругом, насколько хватало взгляда, сплошной стеной стоял лес. Пот струйками стекал по спине. Вот уж точно народ подметил, что не стоит бегать от снайпера — умрешь уставшим! Придется возвращаться обратно. Ладно хоть я не просто по лесу буреломила, а, как белый человек, шла по дорожке. Ну ничего, вернусь, в море искупаюсь, на песочке поваляюсь!

Решив, что перед обратной дорогой неплохо бы подкрепиться, я потянулась за саквояжем и вдруг увидела в траве еще одну тропинку. Подползла к ней… ба! Еще одна! Через шаг — еще одна. Я быстро оббежала верхушку холма и поняла, что место это чем-то очень популярно, так как в разные стороны разбегалось не меньше десятка тропинок. И которая из них моя — я уже и не знаю! Весь ужас происходящего медленно проходил перед моим остекленевшим взглядом. Чтобы исследовать тропинки на предмет того, какая из них оканчивается обломком стены, времени понадобится немало. А на оставшихся у меня трех пирожках долго не протянешь. Это ж только в умных немецких сказках дети в лесу всяческие предметы кидали, чтоб найти дорогу к родному очагу. А у нас, в России, все просто. Всенепременно в сказке очередному придурку, которого понесло незнамо куда, встретится вот такой булыжник-переросток с четкими указаниями. Что, так сказать, справа происходит, каких подлянок слева ждать, да и насчет прямо — рекомендации всегда имеются. Твою ж мать!

Тихо матерясь и поскуливая, я носилась вокруг менгира, лелея-таки надежду, что указание с надписью: «Детдом, дура, там (стрелка)» должно где-то обнаружиться. Когда вся тщета поисков стала очевидна даже умалишенным сиротам, я упала в траву. Да-а… можно было бы найти и более легкий способ свести счеты с жизнью, незачем было обрекать себя на голодную смерть незнамо где. Ну ладно, чтоб не сойти с ума, я опять вскочила и стала размышлять вслух. Даже если я начну по очереди исследовать все тропы, то как их, просмотренные то бишь, метить? У меня есть ножничный огрызок, может, знаки какие-нибудь вырезать? А можно распустить свитер и привязывать ниточки в траву? А можно…

Так! Мне показалось или из травы неподалеку раздался хриплый смех? Я прислушалась… Неее, блазнит. И только я опять сорвалась в бег, как…

— Ну что ты мечешься, как старая омлетчица?

Ну точно! Хриплый голос из травы. Я опустила голову ниже и отпрянула — прямо на меня смотрел глаз. Оранжевый глаз с вертикальной щелью зрачка.

— Ты кто? — спросила я у глаза (сюрреализм какой-то, чесслово!).

— Мужик в дерматиновом пальто. — Зашелся смехом глаз.

Я осторожно раздвинула траву и увидела, что глаз не сам по себе, а вовсе даже и с туловищем. А туловище у него моего старого знакомца — саквояжа! Он пару секунд пялился на меня молча, потом опять зашелся в смехе. Нет, у него не было рта, да и вообще из всех частей тела, присущих живым существам, наличествовал только глаз, располагавшийся на месте замка. Но складки кожи собирались так причудливо, что явно проступали очертания и носа, и рта.

— А ты че потащилась в лес без компаса-то? — отсмеявшись, спросил он. — Главное, пирожки взяла, а компас — нет! Или ты по мухоморам собиралась направление определять?

Мне показалось, что как-то глупо оправдываться перед большой сумкой, и в ответ я просто пожала плечами.

— Меня, главное, еще когда ты за пирогом полезла, подмывало сказать что-то типа: «Не садись на пенек, не ешь пирожок», — но не хотелось раньше времени пугать! — зевнул он. — Дальше-то чего делать собираешься?

Я медленно, не веря самой себе, что отчитываюсь сейчас перед обыкновенной сумкой, сбиваясь и заикаясь, начала пересказывать свой план про постепенное исследование всех тропинок. Убеждая себя и его в том, что необходимая может найтись, и быстро. Подойдя к последнему этапу изложения операции по собственному спасению, я закончила оптимистично:

— А можно карандаши втыкать в начале каждой дорожки, их все равно много.

— Ну ты, деука, совсем… Не для того я карандаши на себе таскал столько лет, чтобы ты их вместо колышков тыкала где ни попадя! — Наморщив лоб и прикрыв глаз, он задумался. — Птаха тащи.

— Кого?

— Птаха. Ну, того идиота, что часами прикидывается, — решил все-таки подсказать, зараза облезлая.

Я было потянулась рукой к глазу, который как-никак находился заместо замка, но саквояж гаркнул:

— А ну брысь, сам раскроюсь, — и правда открылся.

Едрит, как лезть-то было страшно, кто ж знает, что у разговорчивого «чумадана» на уме? А ну как руку сейчас откусит?! Ну вот, что крокодилу в пасть, что в это рыжее чудовище конечности совать… Поэтому постепенно, по паре-тройке сантиметров, я приблизилась к кровожадной щели.

— Ам, — громко рявкнула эта дрянь, захлопываясь. И захрипела смехом, смахивая катящиеся слезы растрескавшейся ручкой. — Ой, мать, видела бы ты себя сейчас — просто братья Гагенбеки в клетке со львами!

Увидев, что я отвернулась, да еще и отодвинулась от него, примирительно продолжил:

— Да лезь спокойно, я ведь сам разрешил. — И опять распахнул бесстыжие недра.

Разозлившись, я быстро опустила руку внутрь и достала часы.

— Ну?

— Баранки гну! Буди давай.

Чувствовала я себя дура дурой. Мало того что с ширпотребом болтаю, так еще он меня по всем статьям обходит. Но, как будить часы, я не знала. Проклиная себя заранее за этот вопрос, я все-таки спросила: «Как?» — и увидела, что кусок плохо сшитого дерматина радостно осклабился, видимо найдя достаточно (по его мнению) остроумный ответ, выслушивать который у меня никакого желания не было. Нервы и так на пределе! И только поэтому, наплевав на чувство самосохранения, я схватила эту дрянь в охапку, поднесла к роднику и в не самых печатных выражениях пообещала утопить, если он не прекратит дурить и не начнет отвечать по делу. А то, в конце-то концов, мало того что я подвергаюсь постоянным нападкам от лиц рода человеческого, так еще и всякая дерматиновая пакость будет на мне оттачивать свое сомнительное остроумие. Саквояж на удивление покорно выслушал мое выступление, потом отряхнулся, пожал плечами и ответил максимально четко:

— Заведи, — после чего превратился обратно в обыкновенную неодушевленную вещь.

За неимением более важных дел оттягивать сие действие я не стала. Надо завести — пожалуйста. Завела. Толку — ноль. Ну тикают и тикают, эка невидаль. Я покосилась на саквояж, но он так и продолжал прикидываться простой сумкой. Ладно. Я легла и закинула руки за голову.

В небе плыли редкие пушистые облака, меняя форму и очертания. Вон, кстати, одно похоже на этот «ридикюль». Я покосилась… опа! Похоже, глаз захлопнулся. Так ты, голубчик, подглядываешь за мной! Я продолжала лежать, нахально пялясь на него. Минуты две ничего не происходило, потом замок дернулся и снова слегка приоткрылся оранжевый наглый глаз. Увидев, что попался, саквояж улыбнулся во всю ширь кожаных щек:

— Ну ты, мать, псих! Так ведь и поседеть раньше времени можно! Расстройство желудка получить. — Я не реагировала. — Да че ты в него вцепилась-то? Положи на траву, как он тебе трансформироваться-то будет?

Да сего момента я вообще никогда не задумывалась над проблемой и правилами трансформации, поэтому часы положила, как было велено «отцом-командиром». Их тут же заволокло небольшим по объему, но плотным туманом, и вот вместо часов на траве рядом со мной сидит живой двуглавый орел.

Саквояж молчал, но морда у него при этом была на редкость ехидная. Вот кто бы мог подумать, что у задубевшего от времени гранитоля[4] такие способности к мимике! Опять установилась полная тишина. Только орел взлетел на верхушку менгира и начал то ли блох клювами ловить, то ли перья поправлять. Да-а… выдержки у саквояжа оказалось меньше. Потому что минут через десять он откашлялся и начал:

— Милостивая государыня, — сволочь при этом глумливо улыбнулась, — дозвольте мне слово молвить?

Я кивнула.

— Птах — он вроде как птица, — дерматина кусок выдержал паузу.

Я опять кивнула.

— Может, ты, как хозяйка, попросишь его на разведку слетать?

— А он может? — забыв, что злюсь, быстро повернулась я.

— Слетать? Да запросто! Видишь, у него сбоку крылья приляпаны.

— Да я не про то, — я пошевелила пальцами, мучительно подбирая слова, — как мы ему это объясним и как потом поймем, чего он видел.

«Чумадан» затряс башкой и закатил единственный, но очень наглый глаз. Видимо, так он пытался донести до меня всю степень удивления моей тупостью.

— Тяжело, конечно, будет, не спорю, но у тебя есть другой выход? — Он сделал мхатовскую паузу. — Можешь вообще-то и сама смотаться, если желание есть.

Да в конце-то концов, чего б и не попросить мутанта двухголового? Это ведь более естественно, чем угрожать сумке убийством.

Орел сидел на камне и, свесив две башки набок, внимательно нас слушал.

— Извините, — начала я.

— Птах, — подсказали мне из травы.

— Птах, — послушно повторила я, — вы не могли бы полетать по окрестностям и показать, куда нам идти?

Орел отряхнулся, взъерошил перья, поднялся и улетел. Так как других дел на горизонте не предвиделось, я попросила у саквояжа плед, завернулась в него и уснула.

Проснулась я от звуков песни, громко исполняемой насквозь фальшивым голосом. Окончательно стряхнув оковы сна, поняла, что это не просто песня, — это «Боже царя храни». Саквояж, самозабвенно закатив единственный глаз, выводил:

Боже, Царя храни!

Сильный, державный.

Царствуй на славу, на славу нам!

Царствуй на страх врагам,

Царь православный!

Боже, Царя храни!

Я не успела возмутиться такому наплевательскому отношению ко сну окружающих, как увидела пикирующего на камень орла. Государственная птица, не успев как следует усесться, начала клекотать, перебивая саму себя. Понять что-то было сложно, это мало походило на человечью речь. Еще меньше это походило на русскую речь. Наконец-то птица договорилась между собой и с сильным кавказским акцентом одна из голов молвила:

— Абрамгутанг, слущяй, карасывый дэвушк!

— Вах, — добавила вторая.

И обе, довольные, уставились на меня. Я — на саквояж. Тот, немного подумав, крякнул:

— Ну все, в общем-то, понятно.

— Даа? — Меня терзали смутные сомнения. — И что же он сказал?

— Нашел, говорит, чего-то…

— Абрамгутанга?

— Да ты не слова слушай, ты смысл лови. Видишь, — саквояж кивнул на орла, — довольный сидит, значит, нашел чего! А орангутанга этого он когда-то в цирке шапито видел. Все забыть не может! Вот и поминает к месту и нет.

— То есть мы можем идти? — уточнила я, все еще сильно сомневаясь.

— Коли ноги есть, то чего не ходить-то. — И он красноречиво посмотрел вниз, намекая, что у него-то ног нет.

Пришлось, предварительно запихнув в недра саквояжа покрывало, взять его в руку. Не скажу чтоб это был приятный момент. Пес его знает, что у сумасшедшего «чумадана» на уме. Птах, увидев, что все в сборе, без лишних понуканий медленно полетел над самой землей по только ему известному маршруту.

Тропинка, по которой нас вел Птах, была точь-в-точь как та, по которой я шла сюда. Так же дико петляла, потом угомонилась и потянулась унылой лентой среди деревьев. Саквояж вначале пытался дурным голосом петь песни и только после того, как я пригрозила его бросить, успокоился, насупился и на мои вопросы стал отвечать односложно: «да», «нет», «не знаю». Правда, я все же смогла узнать, что у него есть имя. Вот так! И не какое-то там, подходящее кожгалантерее, а имя и отчество! Об этом мне гордо было заявлено:

— Савва Юльевич я. Прошу, так сказать, любить и жаловать.

— Милости просим, — брякнула я. Подумала и представилась тоже.

Птах уже давно куда-то улетел: чего здесь показывать, если тропинка одна. Саквояж молчал. Так и брела я, предоставленная своим мыслям…

Среди ветвей и днем-то было сумрачно, а сейчас, когда близился вечер, стало совсем темно. Три раза с короткими промежутками запнувшись о корни деревьев и один раз упав, я решила, что все — идти больше не могу. Пить хотелось дико. Это только такая идиотина, как я, могла потащиться в незнакомый лес и не взять никакой емкости с водой. Вначале я еще надеялась, что скоро покажется лаз в стене, но сейчас стало абсолютно очевидно, что, если бы это была моя тропинка, мы бы давно пришли. Я сорвала ближайший лист и сунула его в рот. Тьфу ты, какая горечь! Пить захотелось еще больше. Саквояж, вытаращив глаз, следил за мной.

— А чего это ты в вегетарианство ударилась? — наконец сказал он хоть что-то.

— Пить хочу.

Вот на фига, спрашивается, тупые вопросы задавать?

— А у меня попросить гордость не позволяет?

Ничего себе новости! От возмущения у меня даже волосы заискрили.

— У тебя все это время была вода?!

— Ну как была, — даже в темноте было видно, как он закатил глаз, — ну была, и че? — Видимо, в потемках он видел гораздо лучше меня и чем-то его насторожило выражение моего лица, потому что Савва (твою мать!) Юльевич вдруг сменил лениво-презрительный тон на любезно-подобострастный: — Тебе с газом водичку или нет? — и бойко распахнул закрома.

Я, не глядя, нашарила бутылку, сорвала крышку и в три глотка выпила все ее содержимое. Потом, уже не торопясь, взяла вторую, отметила запотевшее стекло и медленно, смакуя каждый глоток, выпила только половину. Остатки были отданы лицу. Лепота!!!

— Сельтерская, — угодливо вякнул саквояж.

Пришла моя пора закатывать глаза.

— Ты только с водой так можешь?

— Скажешь тоже, я ж тебе не портфель какой-нибудь для деловой переписки.

— И еду можешь?

— Это ведь смотря какую еду. Вот ежели тебе тарелку супа с потрошками, то уж извини-подвинься. А если, положим, гуся в яблоках, то с нашим, так сказать, почтением. Или вот, например…

— Гуся вначале давай, — не выдержала я, — потом об остальном меню доложишь.

А ведь не врала кожгалантерейная душонка. Сквозь распахнутые створки вовсю струился аромат свежеприготовленной птицы. Я достала бумажный сверток, сунула туда нос… Мммм… Никогда в жизни я не видела, не нюхала и не ела гусятины. Быстро разорвала упаковочную бумагу, оторвала ножку и вгрызлась в нее.

— С Вятской губернии птичка-с!

Опять этот тон кабацкого полового! Просто трактир на Пятницкой какой-то.

— Почему с Вятской-то? — насытившись, спросила я, облизывая пальцы.

— Да мне ж откуда знать? — искренне удивился саквояж. — Прохор Иваныч уж очень именно вятских уважал…

— Прохор Иваныч — это кто?

— Хозяин бывший. Мараев Прохор Иванович. Статский советник, между прочим, а не шелупонь какая-то! Великий человек был. И чин, опять же, приличный, и оклад согласно табели о рангах…

— А ты почему такой?

— Какой? — Глаз в темноте ярко вспыхнул.

— Ну, — замялась я, подбирая слова, — волшебный!

Ну вот, началось! Саквояж посмотрел на меня недоуменно и залился смехом.

— Волшебный! Ох! — В темноте было уже совсем ничего не видно, но звуки явно доносили, что сплющило Савву Юльевича не на шутку. Отсмеявшись, отдышавшись, он посмотрел на меня опять и вздохнул: — Когда надо будет, деука, тогда расскажу. А раньше не лезь ко мне с глупостями.

Так посидели мы еще какое-то время, пялясь в темноту, пока меня не осенило спросить:

— А для освещения у тебя что-нибудь есть?

— Ну слава великому Линга-мурти![5] Я уж думал, ты никогда не додумаешься спросить. Тебе свечи или керосинку? — И, судя по звуку, распахнул вновь волшебные глубины.

— Свечи давай. В подсвечнике только. Все равно здесь ветра нет, — буркнула я и, не удержавшись, спросила: — А самому предложить нельзя было?

— Навязанная реклама, мадамочка, это не мой стиль вести дела.

— Спички давай, — убедившись, что в сумке только упомянутые мной вещи, сказала я, — бюрократ хренов.

Со светом стало гораздо веселей. Через какое-то время появился Птах с дохлым сусликом в лапах.

— О, наш-то зверушку где-то раздобыл! А я уж думал, что здесь, кроме муравьев и земляных червей, вообще живности нет.

— Да нет, я еще птиц днем слышала.

— Да один черт, лес какой-то тихий. Волки не воют, зайцы с лисами не шастают. Вот ночь, а сов не слышно. Мутный какой-то лесок!

Тут уж было не поспорить. Я тоскливо оглядела окружающие просторы. Птах схомячил суслика и принялся выковыривать что-то из лап.

— Эй, дружище, — саквояж точно долго молчать не привык, — животинку-то где раздобыл?

Птах важно посмотрел на него, выгнул грудь колесом и заявил одной из голов:

— Генацвали, панымаэшь?

— Абрамгутанг, — подтвердила вторая голова.

— Ну? И что это значит? — спросила я у переводчика с орлиного.

— Да кто ж этого королобого[6] поймет-то? Вишь, про друга чего-то талдычит!

Орел еще немного посмотрел на нас, видимо ожидая, будут еще вопросы или нет, и улетел опять по своим делам.

— А почему он не по-русски говорит? Все ж таки это эмблема России?

— Ну, так-то двуглавых орлов и на других гербах не счесть, не только на русском, но наш такой, потому что долго был в собственности у какого-то грузинского князька. И теперь убежден, что он важный горный птиц. Как говорится: «Орел — птица гордого помета».

Как только мрак хоть как-то рассеялся утренним солнцем, мы снова тронулись в путь. И буквально минут через пятнадцать вышли на огромный луг. Слава КПСС, луг был абсолютно нормален.

Летали бабочки, в траве чирикала мелкая птичья шелупонь, кузнечики разудало скакали по росистой траве. Солнце, вырвавшись наконец из плена странного переплетенного леса, с видом единоличного собственника шарило лучами по небу. Душистое благоухание миллионов разнообразных цветов сбивало с ног. Пчелы, ошалев от счастья, суетливо сновали по этому великолепию. Еще не просохшая роса томно покачивалась на густо-зеленых листьях растений. На пригорке столбиками застыло семейство сусликов. Ну теперь хоть понятно, откуда Птах пропитание раздобыл…

После сумрачного леса было необычайно приятно идти по открытому пространству, наполненному теплом и жизнью. Разве что ступать приходилось прямо по траве — тропинка исчезла, как только мы вышли на открытое место. Дойдя до сусликова холмика, я обернулась. Отсюда лес, который огибал луговину, выглядел еще более странно, чем изнутри. Он начинался сразу буреломом, завалами и необычайно плотным переплетением веток на деревьях. Просто лесной колтун какой-то! Поэтому, возникни у кого желание прогуляться по этой безумной рощице, войти туда можно было только по нашей тропинке. Кроме всего прочего, деревья, стоящие плотным строем даже на самой кромке леса, совсем не посягали на открытое пространство луга: среди разнотравья не торчал ни один чахлый прутик. И только в отдалении, почти на середине этой целины, случайным пучком, как куцая бородка старика-калмыка, дыбился такой же переплетенно-деревьевый островок.

Откуда-то с неба камнем упал Птах и понесся в сторону этого образования, крича на ходу про «генацвали» и «абрамгутанга». Так как это нисколько не противоречило моей первоначальной траектории движения, я пошла в том же направлении.

Вблизи кусок лесного массива выглядел совсем уж неприступно и странно. Это был почти правильный круг диаметром метров этак пятнадцать. Обойдя его по периметру, я не нашла никаких входов-выходов, пожала плечами и только собралась идти дальше, как Птах всполошился, выронил из лап очередного пойманного суслика и заполошно закружил вокруг меня.

— Чего это он? — спросила я у подозрительно молчавшего саквояжа. Мне даже в какой-то момент показалось, что тот банально дрыхнет, покачиваясь в моих руках, поэтому я посильнее его тряхнула.

Ну точно! Потому что в ответ раздался сочный зевок. Мне пришлось повторить вопрос. Минуту, не меньше, оранжевый глаз оглядывал окрестности. После чего изволил сообщить:

— Да не хочет он, чтоб мы отсюда уходили, вот и гоношится.

— Ну а ты что про это думаешь?

— А куда нам спешить-то?

Ну этому высказыванию в резонности не откажешь. Поэтому, молча согласившись с доводами, я завалилась в траву. Саквояж, видимо окончательно проснувшись, затянул своим на редкость противным голосом какую-то песню про лютики-цветочки. Полежав некоторое время среди душистой травы, я только было собралась попросить у старого скряги чего-нибудь на завтрак, как…

— Что это? — мигом прервал песню продовольственный интендант.

Я поднялась в траве. Прямо в нашу сторону катился непонятный бурый клубок. Больше всего он напоминал большой комок перекати-поля, как его показывают в передачах про пустыни. И катился он так легко и весело, как будто и не по высокой траве вовсе, а по ровной поверхности стола. Когда нас стало разделять не больше пяти-семи метров, шар остановился, каким-то образом развернулся и стал напоминать гигантского ежа, стоящего на задних лапах. Существо зафыркало, зачихало, потирая крошечными лапками нос.

— Не ожидал я здесь увидеть человека, не ожидал! — Похоже было, что слова давались ему с трудом. — Давно я не встречал никого из вашего роду-племени.

Вблизи стало ясно, что вся его длинная шерсть была заплетена множеством меленьких косичек. Существо подергало из стороны в сторону черной кожанкой носа и продолжило:

— Хотя нет, запах слегка отличается, хоть и не пойму чем. Ты кто? — И два огромных прекрасных ярко-голубых глаза уставились на меня.

— Я заблудилась в этом лесу. — Саквояж недовольно заворочался рядом. — Мы заблудились, — решила поправиться я.

— Заблудились, — задумчиво протянуло нечто, — чтоб в лесу заблудиться, надоть сперва-наперво тудыть попасть. А вход в чащобину только один, вот этот, — оно кивнуло в сторону, откуда мы пришли. — А здеся уж, почитай, лет триста никто об двух ногах не появлялся.

— Триста лет, — ахнула я, — а как же тропинки в лесу? Я сама видела не меньше десятка.

— То мои тропы, и попасть на них можно только отседова.

— Ну я ж попала. Может, вы знаете, на которой из них есть кусок стены? Мне просто необходимо вернуться назад. — Для пущей убедительности я сложила руки на груди.

Существо вдруг зафыркало, ручками-ножками засучило, шерстью из стороны в сторону замотало:

— И думать не моги, хандрыга[7] шататься попусту по моему лесу. Не для того я его в косы столько тыщ лет плел, чтобы незнамо кто в ём околачивался.

— Так это он в косы заплетен? — Непонятную «хандрыгу» я предпочла пропустить мимо ушей.

— Вот этими самыми руками, — затрясло нечто маленькими розовыми ладошками перед моим лицом. — Ну а таперича рассказывай, откель взялась.

Большой причины таиться и умалчивать что-либо я не видела, поэтому рассказала про детский дом, карандаши, лаз в стене и, собственно, свое перемещение по лесу. Похоже, рассказ произвел на мохнатого косоплета впечатление, так как мы были милостиво приглашены в дом. Пока я озиралась в поисках этого самого дома, гигантский ёж произвел какие-то манипуляции с корнями дерева, и перед нами открылась почти такая же тропинка, как и те, по которым мы сюда и пришли, только гораздо меньшего размера. Войдя внутрь, я с удивлением огляделась.

Внутренность зеленого островка скорее походила на большой шатер. Сверху деревья оказались сплетены так плотно, что просветов вообще не было видно. В стенах кое-где были оставлены щели в ладонь, что давало достаточно света и вентиляции. Из хорошо утоптанного земляного пола росла сплетенная из живых зеленых побегов мебель. Больше всего это напоминало искусно подстриженные кустарники в английских парках, только гораздо плотнее. Пока мы с саквояжем оглядывались, существо достало откуда-то угощение и поставило его на стол. Я подошла поближе и увидела, что в выдолбленных деревянных емкостях были мед и ягоды. Решив, что тоже должна внести свою лепту в пиршество и выдержав небольшое сражение с саквояжем, я добыла из него чай в термосе и маленькие пирожки с разнообразной начинкой. От пирожков еще шел пар, судя по всему, они были только-только приготовлены. Увидев это, хозяин жилища всплеснул руками и залился слезами:

— Великая мать Макошь[8] пирожки! Я не ел ничего горячего уж почитай… — Не договорив, он схватил ближайший и поднес его к носу: — Мммм, с визигой!

Я ничего такого отродясь не слышала, поэтому отыскала пирожок такой же формы и откусила. Вкусно-то как! Рыба и что-то белое трубчатое. Чудеса какие-то! А паренек с косами уже рыдал над другим пирогом. Я посмотрела на саквояж и прыснула: он поглядывал на эту картину, все больше раздуваясь от собственной значимости. Лоснил щеками и пучил глаз. Едрит, ну точь-в-точь шеф-повар грузинского ресторана встречает гостей из Папуа Новой Гвинеи. Этот звук отвлек, наконец, нашего хозяина от умилительного перебирания выпечки. Он вытер увлажненные глаза и начал рассказывать о себе.

В течение следующего часа мы выяснили, что наш хозяин когда-то давно был обыкновенным буканаем — это что-то вроде домового, который живет при конюшне и во дворе. Следит за порядком, оберегает домашний скот, заплетает коням хвосты и гривы в косы. Обретался он в большом богатом родовом поселении на пятьдесят дворов, с хозяевами существовал душа в душу. На все праздники подносили ему пироги да кулеш, по будням молоком да хлебом кланялись. С домовым, дворовым и амбарным в дружбе был, и не один зимний вечерок они провели за свежесваренным хмельным медом. На соседней улице в услужении была симпатичная буканаиха, и он уж начинал подумывать, не встретить ли молодость вместе.

— Молодость? — удивилась я. — Обычно старость вроде как вместе встречают?

— Мы, буканаи, рождаемся старыми, — снисходительно объяснил бывший конюшенный, — потом молодеем, становимся детьми, младенцами, а потом просто исчезаем.

Прояснив этот момент, я стала слушать дальше. Так вот, однажды явился из леса странный человек. Вышел он оттуда на одной ноге, при этом не хромал, не опирался ни о палку, ни о клюку, а шагал, как ни в чем не бывало. Вторую же ногу он нес на плече, как другие люди топоры таскают. Глаза бельмастые, рот беззубый, ноздри рваные. И пришел он аккурат в канун праздника Комоедицы.[9]

— Поскольку каждому русу известно, — продолжал хозяин, — что праздник Комоедицы — это не только начало весны, но и день почитания великого зверя, ведающего медом — Медведя, — тут я промолчала, так как ничего такого знать не знала, — то и каждый выходящий из леса считается богоугодным гостем. Поэтому он был зван за околицу и щедро кормлен блинами.

Кстати, в ходе рассказа о празднике я узнала, что медведя не принято было называть по имени. Настоящее название животного — «берендей», кстати, и берлога — это логово бера. Потом его стали называть «ком», потому что он был похож на большой комок шерсти. Поскольку первый блин всегда относился в лес, появилась и пословица «Первый блин комам».

— Ну так вот, был зван гость в родовой дом, несмотря на более чем странный вид, щедро поен, кормлен и мягко спать уложен. А поутру пропал родовой дом. И только трава колосилась на этом месте. — Буканай, уже не стесняясь, рыдал. — И что ведь странно, только охранительные духи заметили пропажу оного. Все же остальные родовичи проходили мимо этого места, как будто дома и не было никогда. Так повторилось и на второй год, и на третий. Где останавливался странный человек, тот дом вместе со всеми дворовыми постройками и пропадал. А отсутствия его никто не замечал.

И решили они тогда со всеми дворовыми, домовыми и буканаями заплести лес, чтобы нечистая сила из него выйти не могла, но не успели. На четвертый год пропало все. Не осталось ни одной постройки, ни одного человека, ни одного животного. Только прекрасный луг, на котором как будто и вовсе никогда никто и не жил. Вместе с поселением пропали лешие, водяные, берегини,[10] луговики. В общем, все, кроме охранительных духов поселения. Буканай с сотоварищами продолжали заплетать лес в надежде, что все вернется. И правда, раз в триста лет, на праздник Комоедицы, проявляется поселение назад. Две недели идет праздник, а потом опять все исчезает. Духи же пройти за околицу не могут. Не пускает их сила могучая. Вот уже девять раз такое происходило, скоро десятый будет. Лес почти полностью заплетен на всю глубину. Давно уже ушли в утробу богини-матери все товарищи нашего буканая. И только он один по непонятной причине задержался здесь. Высморкавшись в бороду, существо посмотрело на меня заплаканными глазами:

— Вот и остался я здесь один-одинешенек — и уйти не могу, и оставаться не в силах. Может, хоть вы со мной поживете? — И он с надеждой заглянул мне в глаза. — А я за птичкой вашей присматривать буду и котомочку беречь.

Саквояж, услышав про «котомочку», возмущенно открыл рот. И мне ничего не оставалось делать, как прервать готовый хлынуть поток красноречия обидным пинком. Савва Юльевич нахохлился и закрыл глаз. Мысль о том, чтобы остаться здесь, внушала ужас. Поэтому, как ни жалко было несчастное одинокое существо, пришлось отказаться и попросить проводить нас к стенке с лазом в мой мир. На что буканай опечаленно покачал головой:

— Если родовой камень не указал вам дорогу, значит, не угодно это богам. Да и вход в лес я уже затворил до следующего года. И нет на то моей силы, чтобы открыть его сейчас.

И с таким убеждением это было произнесено, что сразу стало ясно: просьбы ни к чему не приведут.

— А может, вы тогда подскажете, где здесь могут еще люди быть?

— Раньше жили везде люди, как не жить, а сейчас… — Буканай покачал головой. — Сюда уж, почитай, три тыщи лет никто не ходит, а уж что творится за речкой, я и сказать не могу. Нельзя нам без приглашения Хозяев покидать родные места. Раньше, говаривали, был на востоке большой град, где чудознатцы жили, но когда это было…

Существо махнуло рукой, показывая всю ненадегу столь древних сведений.

Значит, на восток… Это направление было нисколько не хуже и не лучше, чем другие. Так что пойдем туда.

Потешив до утра нашего гостеприимного хозяина разговорами и оставив напоследок свежесаквояжных пирогов, с первыми лучами солнца мы тронулись в путь. К нашей компании решил, наконец, присоединиться и Птах. Правда, видимо вволю обожравшись сусликами, сделал это странным образом — убедившись, что я на него смотрю, сел на траву и пропал.

— О! Наш-то спать намылился, — прокомментировал сие действо Савва Юльич, — завод кончился.

Если вы думаете, что в густой траве легко отыскать часы, попробуйте сами. Я же точно решила, что, когда в следующий раз увижу эти нахальные глаза, мало любителю орангутангов не покажется. Проползав минут десять, я нашла нашего гордого птица и мстительно сунула его в саквояж. Вот когда захочу, тогда и заведу, в следующий раз знать будет, где отключаться.

— Крута! — уже с ноткой уважения крякнул кожаный болтун, покосившись на меня.

Шагать по открытому, прогреваемому солнцем пространству было приятно. Жаль, недолго. Потому что мы подошли к речке. Речка-то была, а вот моста никакого не наблюдалось. Да и глупо было бы надеяться, что поселение вместе с домами сквозануло, а вот мост стоит здесь три тысячи лет и ждет меня с одной лишь целью — ласково проводить на другой берег. На наличие брода тоже ничто не указывало. Я сунула в воду руку и заскучала. Вода была не просто холодной — она была нереально ледяной. Откуда могла течь настолько студеная водица, когда никаких снежных завалов и гор близко не просматривалось? Загадка! Идти вдоль берега тоже не очень-то тянуло. Судя по солнцу, восток был аккурат перпендикулярно реке. Я посмотрела на саквояж, саквояж кротко глянул на меня.

— А скажите-ка мне, многоуважаемый Савва Юльевич, не хранится ли в вашей волшебной глубине какого-нибудь плавсредства?

— Плавсредство? — Было видно, что он не на шутку озадачен. — А что это такое?

— Ну что-то типа лодки.

— Нет, ну ты, деука, даешь! Сама подумай, как бы она в меня влезла-то?

И то правда… Я опять задумалась.

— А если резиновая?

— Лежала во мне как-то газетка с описанием этого изобретения фирмы «Макинтош», — подумав какое-то время, задумчиво произнес он, — но я такого никогда не носил. Я так-то могу производить только то, что однажды во мне побывало или рядом полежало.

— Но, может, в тебе побывало хоть что-нибудь, с помощью чего можно было бы перебраться через речку? — решила не сдаваться я.

— Ну, может, и побывало… Дать?

Утопить бы эту кожаную сволочь!

— Дай.

Саквояж распахнулся, и я увидела нечто резиновое черного цвета. Достала, развернула и не поверила своим глазам. Представьте себе маленькую резиновую лодку, к днищу которой приклеены высокие резиновые сапоги с резиновыми же лопастями на них. И от лодки идут какие-то ремешки непонятного назначения.

— Это что ж такое? — Голос дал петуха.

— Это приспособление для мелководья. Прохор Иваныч на рыбалку брал. Наше, между прочим, санкт-петербургское, изобретение.

— И что с этим делать?

— Что-что! Надуваешь, засовываешь ноги в сапоги, ремешки на талии закрепляешь — и вперед!

Было полное ощущение, что Прохор Иванович после последней рыбалки забыл свое новомодное снаряжение просушить. Мерзкая, холодная резина цеплялась за одежду, как живая. С горем пополам, с помощью ехидных замечаний Саввы Юльевича, я влезла в эту конструкцию. Прямо какая-то пародия на «Лебединое озеро»: горбатая балерина в резиновой пачке и сапогах на фоне бурной речушки. Ну да делать нечего! Покрепче привязав саквояж с помощью одного из ремешков, чтоб не держать его в руках, я ступила в реку.

Моп твою ять! Поток чуть не сбил с ног, которые тут же задеревенели. Воду эта конструкция, может, и не пропускала, а вот холод — как с добрым утром! Видимо, подо все это дело умные люди должны поддевать что-нибудь теплое, да и не шманаться по ледяным водоемам. Но делать нечего! Сцепив зубы, я начала переход. Одно радовало: река редко поднималась выше талии. Но когда это происходило, цирк шапито был еще тот! Я повисала на этой лодчонке, как маленький ребенок в круге, и, чтоб меня не сносило течением, начинала, как сумасшедшая, молотить ногами. Толку от этого было немного, так как, видимо, амплитуда движения моя и запланированная факаным изобретателем не совпадали! Короче, с горем пополам, отморозив в себе все, что у человека может отморозиться, я достигла середины этой сволочной речушки. И не успела порадоваться этому обстоятельству, как…

Как уткнулась в твердое, абсолютно незаметное глазу препятствие. Не поверив в такое гадство, я пошарила руками выше, по бокам — хренушки! Стоит преграда. Мысль о том, что я несолоно хлебавши вернусь назад, что все мои мучения зазря, высекли из моих глаз слезы. В это время коварное течение подбило мои ноги. И, пока я глупо бултыхалась, стало понятно, что ноги находятся за преградой. То есть по всему выходило, что под водой никаких препон к передвижению не было.

Думать было некогда. Надо было подныривать под преградой. Я рискнула. Гребаная конструкция не пускала. Я попыталась вылезти из нее. Безнадежная оказалась затея: чтобы снять такие высокие сапоги, надо было, как минимум, обо что-нибудь опереться. Проседающая под руками конструкция опоры не давала вовсе. Да и стоило мне только начать скакать, как меня тут же сносило течением. О том, чтобы вернуться на берег и там снять резинового монстра, не могло быть и речи, я бы просто не дошла. Поэтому, уцепившись за нижний край преграды, я отчаянным рывком стянула лодку с талии, поднырнула, пытаясь протащить за собой черный капкан, почувствовала, как сапоги зачерпнули воды и потянули меня вниз. Отчаянно хлебнула воздуха. И провалилась в ледяную темноту…

В себя я пришла уже почти на берегу. Саквояж, все еще привязанный к одному из ремешков, тянул меня и всю наполненную водой конструкцию на сушу. При этом он не плыл, а летел, помахивая ручкой, как крылом. Я, как могла, начала помогать ему онемевшим телом.

Было одно желание — скорее стянуть с себя это, моп твою ять, изобретение. Пальцы не слушались. Матерясь во все гланды, я дернула посильнее, чего-то там порвалось, и я наконец-то освободилась. Полежала, отдышалась. Уже спокойнее сняла всю одежду и повалилась в нагретую солнцем траву.

Рядом квохтал, как курица-наседка, саквояж. Распахнутым нутром лез в глаза. Термос. Достала, глотнула, внутрь полилось что-то обжигающе-острое. Какой-то перечный настой просто. Что там еще? Пузырек темного стекла с плотно притертой крышкой.

— Это масло со змеиным ядом, Стешенька, натереться бы тебе! — Просто саквояж милосердия какой-то!

Кожу защипало, но тут же пошло и тепло. Где дотянулась, там и натерлась. Потом достала свой оленячий свитер, на удивление сухой, даже теплый, завернулась в покрывало и тут же уснула.

Проснулась я уже под звездами, горло слегка саднило, но, в общем-то, чувствовала я себя не так уж и скверно, как можно было бы ожидать. Дико хотелось есть. Я пошевелилась — от долгого лежания на твердом все тело занемело — и со стоном приподнялась. Рядом дрых саквояж. В прямом смысле слова — храп стоял несусветный.

— Савва Юльевич, — шепотом окликнула я его.

— А?! — ничего не соображающим со сна взглядом уставился на меня тот.

— Дай чего-нибудь поесть, — взгляд стал проясняться, — бутерброда какого-нибудь.

И полезла в саквояжево нутро, где в промасленной бумаге нашла изрядное количество сэндвичей. Там же отыскался все тот же термос с горячим душистым чаем.

— А что за гадость ты мне, кстати, после купания давал?

— Взвар из тысячелистника и кайенского перца, — скромно потупился кожаный гомеопат, — первейшее согревающее средство!

— Прохор Иваныч никак употреблял?

— Великого ума был человек!

Насытившись, я огляделась по сторонам. Все мои вещи валялись там, где я их бросила. Вид у них был абсолютно непотребный — все в песке, в иле. Я кое-как прополоскала их, стараясь не касаться воды руками, отжала и разложила на кустах, растущих неподалеку. Кроссовки же выглядели столь плачевно, что стало понятно: надеть их не получится. Обувка просто расползлась на составляющие.

Когда наступило утро, выяснилось, что вещи и не думали начинать сохнуть, а заставить себя напялить их в мокром холодном виде я не могла. Саквояж с интересом наблюдал за моими манипуляциями, мялся, пыхтел и, наконец, спросил:

— Я вот все понять не могу, что это ты, деука, делаешь?

— Вещи сушу, разве не видно? Не могу же я голышом шататься! А кстати, — я повертела в руках кроссовок и откинула его в сторону, — нет у тебя там, в закромах, какой-нибудь обувки?

— Ну как же не быть? — Савва Юльич подмигнул мне и продемонстрировал свое содержимое.

Я ахнула. В саквояже лежали мои же кроссовки. Вернее, точная копия их до купания. Я, не мигая, уставилась на чертову сумку. Вредная дрянь, почувствовав неладное, заегозилась. Я молча продолжала сверлить его взглядом.

— Ну что опять не так? Что?! — заверещал, наконец, он. — Я же говорил, что могу воспроизводить все, что когда-нибудь лежало во мне или находилось рядом, подходящего размера.

— То есть и одежду тоже? — уточнила я.

— Конечно, — обрадовался негодяй.

— Так какого же йуха ты спокойно смотрел; как я стираю в холодной воде и развешиваю эти тряпки?

— Навязанная реклама — не мой конек!

Боясь, что не сдержусь, я быстро выдернула из него клоны моих вещей. Оделась и пошла навстречу солнцу. Сзади раздались причитания кинутого «чумадана». Я, не оглядываясь, продолжала идти. Стенания приближались. И вот эта погань летит за мной, помахивая ручкой.

— Я, между прочим, тебе жизнь спас, неблагодарная, — выкинул он последнюю карту.

Я резко развернулась на пятках:

— А что тебе, милый, еще оставалось-то? Ты был ремешком стреножен, так что свою шкуренку ты тоже спасал. И вообще, — я схватила его и подтянула поближе, — когда ты, дерматина кусок, собирался сообщить мне, что сам умеешь неплохо передвигаться? Сколько бы еще километров я волокла тебя на себе?

Савва, твою мать, Юльевич в ответ только скуксился и изрек:

— Воспитанный мужчина не сделает замечания женщине, плохо несущей шпалу.

Тьфу, сил нет с этой сволочью разговаривать!

Так мы и двинулись дальше: я впереди, а он, как побитая собака, сзади. Когда солнце поднялось над головой, мне впервые пришло в голову, что ориентироваться по светилу не очень-то и умно, остановилась, дождалась, когда сумка со стойкими рекламными принципами поравняется со мной, и небрежно спросила:

— А что у тебя насчет компаса?

Саквояж засуетился и снабдил меня золотистым компасом с крышкой. Пытливо изучив выражение моего лица, он, видимо, разглядел что-то обнадеживающее, так как тут же приободрился и запорхал рядом. Злиться на дурака больше сил не было, поэтому я задала мучивший меня вопрос:

— А что ж ты тогда походную аптечку развернул, когда мы на берег вылезли? Тебя ж никто не просил?

В ответ он запыхтел, затужился, но так ничего и не сказал. Но дальше мы шли вровень. Вскоре саквояж забылся и затянул длинную песню про «Ваньку-ключника». Поди, Прохор Иваныч привил любовь к песнопениям…

Час проходил за часом, а картина окружающего мира не радовала разнообразием: луга сменялись редкими перелесками, а перелески — лугами. Следов жизнедеятельности человека не наблюдалось ни на первый, ни на второй день пути. Густые леса я предпочитала обходить стороной, но более или менее восточное направление выдерживала. Ноги уже давно были стерты в кровь. Боевой дух тоже начинал давать слабину. На третий день пути саквояж предложил опять отправить на разведку Птаха. Мне, идиотке, такая мысль и в голову почему-то не приходила!

Орел был выпущен на свободу, но так и возвратился ни с чем. Делать нечего — идем дальше. Благо, жажда и голодная смерть мне не грозят. Временами Птах улетал на разведку, но все с тем же нулевым результатом. В таком однообразном движении прошло что-то около двух недель.

Вскоре странные вещи начали происходить с солнцем. Оно все реже и реже стало появляться на небосклоне, пока в один прекрасный день не исчезло совсем. Но вот ведь что интересно: солнца не было, а светло было, как днем. Просто свет стал какой-то рассеянный, очень мягкий. Притом на небе почти не было облаков. Ночь же оставалась такой же темной и звездной, как обычно, только длилась она часов пять, не больше. Все остальное оставалось без изменений: леса, луга, озера. Иногда, при особенно ярком свете, вдали маячили силуэты гор. Так я и шла вперед, механически переставляя ноги. Рядом огромным майским жуком кружил саквояж, мурлыкая нечто русское народное. За совместное время пути я выучила почти весь песенный репертуар попутчика. Жаль, что только слова, — мотив везде был одинаково уныл.

И вот наконец наступил день, когда Птах прилетел и доложил:

— Товагищи, пголетагская геволюция свегшилась! Угга, товагищи!

Я посмотрела на саквояж с надеждой. Тот в ответ пожал плечами. Посовещавшись, мы все-таки пришли к выводу, что любые перемены лучше, чем тупое однообразие. И пошли за путеводным орлом.

Впереди показался лес и тропинка в нем. Радоваться я не спешила, так как звериных троп на нашем пути попадалось и раньше предостаточно. Птах бодро подскакивал в авангарде. Вдруг лес неожиданно кончился, и мы вышли на огромную поляну. Посреди нее стоял частокол из заостренных, богато изукрашенных бревен. Это было просто какое-то буйство синих, зеленых, красных и желтых цветов. Кроме всего прочего, каждый десятый кол был выше соседних и имел более богатый орнамент. Угловые же столбы вдобавок ко всему венчали искусно вырезанные из дерева головы коней. Приободрившись и предвкушая наконец-то встречу с людьми, я ускорила шаг. Завернув за угол, тропинка уперлась в высокие ворота. Около входа в резных сооружениях, похожих на большие скворечники, сложенные из каких-то гигантских костей, горело яркое пламя. Рядом высились большие кучи хвороста. Похоже, что огонь поддерживался постоянно.

Я подошла к воротам и что было силы заколотила в них. Бить по сплошь покрытому затейливым орнаментом деревянному полотну не фонтан. Саквояж толкнул меня и показал на висящее рядом на витом кожаном шнуре деревянное копытце. Похоже, им-то добрые люди и оповещают хозяев о своем прибытии.

Копытцем стучать оказалось не в пример веселее. Когда я начала в третий раз отбивать некий бодрый ритм, в воротах наконец-то открылось маленькое оконце, и оттуда на меня уставился бородатый мужик.

— Ты кто? — спросил он, вдоволь насмотревшись на меня.

— Конь в кожаном пальто, — влез в разговор вежливый саквояж.

— Да нет, — попыталась я сгладить неловкость, — мы просто заблудившиеся путники. Меня Стешей зовут.

— Конь, говоришь, — недобро усмехнулся мужик и распахнул ворота.

Передо мной стоял настоящий доподлинный…

— Кентавр, — ахнула я.

— Как? — прищурившись, переспросил тот.

— Кентавр, — послушно повторила я, — ну вас ведь так называют.

— Вообще-то никаких таких кентавров здесь отродясь не было. А прозываемся мы просто — коневрусы. Ну заходи, краса девица, коль великий Семаргл[11] указал тебе этот путь. И ты, конь в кожаном пальто, тоже.

Ну вот кентавр и кентавр! Все отличие только в том, что на лбу у коневруса находился длинный острый рог.

Зайдя в ворота, я огляделась. Вот не знать бы того, кто нам открыл, могла бы поспорить на что угодно, что это поселение людей. И еще лезло в голову пушкинское: «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет!»; было полное ощущение, что я нахожусь на съемках очередной сказки Роу. Каждый дом был весьма причудливо разукрашен в разные цвета. Такая искусная резьба украшала наличники окон, дверей и коньки крыш! Ни одно строение не обходилось без витых столбов. Красота неописуемая!

И, только если приглядеться, становилось понятно, что дверные проемы гораздо больше, чем принято у людей, окна выше, нигде нет вторых этажей, да и ступенек особо не видать. Коневрус возвышался надо мной горой. От земли до макушки было явно больше двух метров, да еще рог сантиметров в сорок. Конечно, куда такому в обычную дверь войти. Хозяин сделал приглашающий жест рукой и повел нас в центральную избу. Она была гораздо больше остальных. Если прочие строения располагались вдоль частокола, то эта была точно по центру.

Пока мы шли за ним, я смогла разглядеть нашего кентавра поподробнее. Черные волосы на голове распущены и свисают до поясницы. Ну грива и грива! Кое-где в волосах и хвосте проглядывают большие круглые бусины, образующие какой-то геометрический узор. Лоб перетянут кожаным шнурком.

Торс, весь состоящий из тугого переплетения мышц, укрыт кожаной жилеткой, распахнутой на груди. Вот только руки подкачали. На таком богатырском тулове они казались слишком короткими, так как заканчивались где-то в районе живота.

— Добро пожаловать в родовую моего табуна, — сопроводив слова приглашающим жестом, коневрус первым зашел в дом.

Я даже не помню, когда последний раз находилась под крышей! Расчувствовавшись, начала оглядывать жилище. Практически пустая комната. У дальней стены — огромная русская печь, естественно покрытая разноцветным узором. Посредине высокий длинный стол. По стенам развешаны пучки трав и оружие: копья и луки. В углу кучей валялись шкуры. Свет проникал через высоко расположенные оконца с вставленными в них разноцветными стеклышками. Эти самые стеклышки потрясли меня больше всего. От всего этого убранства я ожидала каких-нибудь рыбьих пузырей в окнах, промасленных тряпиц, а вот поди ж ты — витраж, е-мое! У печи колдовала молодая особь женского полу. Увидев нас, замерла с ухватом в руках.

— Ну что ты, Светлоглаза-нар, как будто людей никогда не видела? — хмыкнул наш провожатый.

— Никогда и не видела, — подтвердила хорошенькая кобылка, — на моем веку люди, если и забирались по эту сторону Борея, то наше становище на их пути, видимо, не попадалось.

И, махнув хвостом, с интересом уставилась на меня. Я в долгу не осталась. Волосы у Светлоглазы были тоже темные, а глаза и впрямь отличались какой-то необычайно светлой голубизной. Это могло бы показаться отталкивающим, но темно-голубой ободок исправлял ситуацию. Одежда и украшения мало чем отличались от мужского варианта, разве что жилетка была плотно застегнута на груди, да рог короче и тоже украшен разноцветными бусинами. Вдруг она заполошно взмахнула своими короткими ручками:

— Что ж я вас, гости дорогие, на пороге-то держу! Подстаивайесь к столу, сейчас табун с охоты вернется — снедать будемо!

Я подошла к столу, столешница начиналась аккурат под моим подбородком. Светлоглаза опять взмахнула руками и в замешательстве посмотрела на коневруса.

— Сейчас жеребячий принесу из детской половины, — ответил он на немой вопрос и вышел.

Кобылка начала метать из печи на стол горшки и горшочки. Ухват так и мелькал в ее руках. Потом процокала копытами куда-то за печь и вернулась со стопкой хлебов и крынками молока. В это время закончилось возведение стола более подходящего для меня размера.

— А конь в кожаном пальто есть будет? — Бородатая морда улыбалась мне в лицо.

— Да не конь он, — досадливо поморщилась я, — он для переноса вещей, типа сумка, только болтливая очень.

— Не сумка, а саквояж, — влез в разговор Савва Юльевич.

— Да уж вижу, что не конь, — коневрус, задрав бороду вверх, заржал, — уж своих-то предков мы чтим и уважаем. А ты коню разве что линялой шкурой приходишься! — и опять заржал, скаля белые зубы.

Саквояж был большим поклонником всяческих шуток, потому с радостью поддержал собеседника хихиканьем.

— Быстробег-нур, — вдоволь насмеявшись, низко поклонился коневрус.

— Савва Юльевич, — почтительно скукожился в ответ «не-конь».

— Может, вы помыться с дороги желаете? — поклон в мою сторону.

Помыться! Вот это дело! С тех пор как я покинула детдом, гигиена покинула меня. Не считать же банно-прачечными процедурами заплыв в ледяной речушке и редкие споласкивания во встречных озерах! Я еще, как задрыга какая-то, к столу потащилась! Запашок-то от меня, поди, почище, чем от взмыленной кобылы. Тут же зачесалась голова и все прилагающееся к ней туловище.

— Если можно, — попытавшись придать максимум достойности голосу, тоже поклонилась я.

Светлоглаза провела меня в местную баню. Показала, где холодная, где горячая вода. Ткнула меня носом в какие-то плошки, в которых, как я выяснила, были березовая зола и щёлочь для мытья волос и тела. Потом повесила на крючки кусок грубой шкуры.

— А это что? — решилась я все-таки спросить.

— Скребок для спины и ног, — спокойно пояснила она и удалилась.

Ну да. Представив короткие ручки коневрусов, несложно догадаться, что дотянуться ими до всех участков собственного тела явно проблематично. Но как уж они изгалялись с этим скребком, непонятно. То ли об стену шоркались, то ли еще как. Полотенце мне тоже не было выделено. Видимо, парнокопытным оно ни к чему. Да-а… Я посмотрела на саквояж.

— А скажите-ка, многоуважаемый Савва Юльевич, не ходил ли почтенный Прохор Иванович с тобой в баню?

— Было дело, — важно кивнул болтун, — в Сандуны аккурат кажную пятницу.

— А предоставь-ка мне тогда полную банную экипировку его.

Саквояж распахнулся. Сверху лежал веник, потом какие-то кальсоны, нижняя рубаха и мочало.

— Полотенце где?

— Так не носил он с собой. Банщик Митька его казенным обтирал.

— А шампунь?

— А что это? — Вылупил он на меня оранжевый глаз.

— Ну голову чем моют.

— А! Ну ранее ему кухарка наша из яйца чего-то намешивала, а уж как новый век начался… вот, — внутри появился какой-то пакетик, — новейшее средство от немецкого химика Ханса Шварцкопфа. Водой разбавлять надо.

Взяв этот кулек, я отправилась в помывочную. В пакетике оказался порошок, пахнущий фиалкой. Ничего такой запах! Я с осторожностью нанесла его себе на волосы, потерла, прополоскала — вроде нормально. Повторила процедуру. А остатки использовала для тела. Лепота! Вспомнив про зубную щетку, лично врученную мной саквояжу, я и зубы почистила. Обтеревшись кое-как нижней рубахой пятничного любителя Сандунов, я стребовала с Саввы Юльича новый комплект своей же одежды. И вот такая вот вся сверкающая, как новый пятак, вернулась обратно в центральную избу.

Табун уже был в сборе. Куча народу толпилась возле стола, оживленно беседуя. К трапезе еще не приступали, похоже, ждали нас. Заметив мое появление, вперед вышел могучий седовласый коневрус и низко поклонился.

— Мудрослов-нур, нурлак этого стойбища.

Похоже, что-то типа вожака табуна, догадалась я.

— Стеша, — поклонилась и я, подумала и добавила: — Турист.

Судя по недоуменным взглядам присутствующих, про туристов они не слыхивали. Поэтому Мудрослов что-то хмыкнул в густую окладистую бороду и пригласил разделить с ними хлеб-соль. Я думала, что меня тут же засыпят вопросами, но нет. Все разговоры за столом касались только прошедшей охоты. Я же себя чувствовала просто дура дурой, питаясь за одним столом с детьми. Еда, несмотря на мое предубеждение, была вполне себе — тушеное мясо с какими-то кореньями. Но удовольствия я большого не получила. Стоя есть было непривычно, особенно на гудящих после долгого перехода и бани ногах. Поэтому я еле-еле дождалась конца трапезы.

После того как все поели, табун вышел на улицу и обступил меня. Я, с позволения коневрусов, уселась на стоящую во дворе колоду. Увидев, что народ и не думает расходиться, смущенно кашлянула.

— Какие дела в мире? — пришел мне на помощь Мудрослов. — В каких странах побывали, какие чудеса видели?

При слове «чудеса» жеребята, пододвинув взрослых, подлезли в первые ряды и с обожанием посмотрели на меня. Выражение их лиц так напомнило мне нашу детдомовскую малышню, что я, наплевав на все, выложила про всю свою жизнь, начиная с нахождения саквояжа. Рассказ затянулся до глубокой ночи, так как приходилось постоянно отвлекаться, пытаясь доступно объяснить непонятное коневрусам. А непонятного в моей прошлой жизни нашлось для них немало. Они никогда не слышали не только о всяческих технических штучках, но и о существовании детских домов не догадывались. Да что уж говорить, даже про обыкновенные ключи имели лишь самое смутное представление. Зато существование говорящего «чумадана» и двухголовой птицы было встречено с пониманием.

Когда я закончила свой рассказ, табун решил, что утро вечера мудренее, и отправил меня спать все в ту же центральную избу. Оказывается, за печкой были еще небольшие помещения — клети. Но ничего похожего на кровать там не наблюдалось, поэтому пришлось объяснять сопровождающим особенности сна рода человеческого. Высказав свои доводы, я обзавелась кучей выделанных шкур. На них-то и растянулась. После многодневного спанья на траве, завернувшись только в покрывало, на мягком пушистом ложе я чувствовала себя просто по-царски. Спать долго я так и не научилась, поэтому просто лежала, блаженно вытянув гудящие ноги.

На следующий день табун с утра опять умчал куда-то по своим делам. В становище остались только совсем маленькие дети и дежурные, или как там они называются? Саквояж отрывался по полной, каких только песен он не спел коневрусовой детворе, каких баек не рассказал! Я же наслаждалась тем, что никуда не надо идти. Можно просто сидеть, вытянув ноги, и слушать нескончаемый треп Саввы Юльевича. Вечером наступила моя вахта. Теперь уж я взрослым особям рассказывала про всякие технические штучки моего мира. Коневрусы дружно ахали, но по глазам было видно, что верят не во все. Особенно впечатлил хозяев рассказ про телевизор и космический корабль. Но спорить они не спорили, наверно, это противоречило их кодексу гостеприимства. Птах временами показывался на глаза с очередным сусликом в лапах и тут же пропадал опять. Так прошло три дня. Пока на исходе третьего Мудрослов не собрал опять весь табун в круг и не сообщил, что, посовещавшись со старейшинами, они приняли решение:

— Во-первых, девочка, запомни, если ты решишь остаться у нас, то — милости просим. Будешь в табуне сказителем. Жеребят вон воспитывать помогать, нас зимними вечерами байками развлекать. Урочища здесь богатые. И зверья всякого в лесу, и рыбы в реках, и птицы перелетной. Так что лишний рот нам не помеха. В тягость ты нам не будешь, только в радость. — Слова эти были встречены одобрительными киваниями табуна. — А во-вторых, — нурлак сделал внушительную паузу, дожидаясь полной тишины, — давно у нас мысли были сходить за Борей, да все оттягивали. А теперь чего уж, — он махнул хвостом, — все один к одному. Зверья набили много. Стада земляных оленей расплодились. Самим нам столько ни к чему. А товарец кой-какой, который только за Бореем имеется, нам необходим. Так что, ежели есть желание, то поезжай вместе с обозом в землю людскую.

— А что за Борей такой? — спросила я, поняв, что он закончил свою речь.

— Борей — так ветер студеный кличут. Поэтому горы на севере тоже Бореем зовутся. Потому как уж больно Стрибог[12] там серчает, ветрами холодными путников пугает.

Дав мне время подумать, Мудрослов удалился. Хотя о чем тут и размышлять? Здесь я от тоски помру. Ни книг, ни людей. Разговоры про охоту и дальние пастбища для их земляных оленей мне ну совсем не интересны. Так что и думать не о чем — конечно, еду. Но чтоб не показаться свинотой неблагодарной, я усиленно делала вид, что взвешиваю все «за» и «против».

Все следующие дни в стойбище кипела работа. Сортировались звериные шкуры, вырезались из каких-то костей и красились яркие бусины, вялились мясо и рыба, пеклись сухие лепешки. Шились шубы из неизвестного мохнатого меха. И еще делалась сотня дел, смысл которых был мне вовсе непонятен. Даже жеребята, покинув нас с саквояжем, все больше времени проводили, участвуя в веселой кутерьме взрослых. Наконец, наступил канун отъезда. О своем решении ехать с обозом я объявила уже давно. Птаха от греха подальше сунула в саквояж. А больше у меня и дел вроде не было.

Светлоглаза специально для меня сшила меховую одежду. Что-то типа комбинезона, шубы с капюшоном и нечто похожее на унты. Так что подготовлена я была на «отлично».

Единственное, что выглядело странно, так это сам обоз. Мне сдуру представлялось, что мы сядем в телеги и поедем. Единственное, что меня в этих мечтаниях смущало, так это то, что я не понимала, кто их повезет. Впряженного коневруса я представляла слабо. Оставались, конечно, еще их олени. Может, они? Но как с телегами по горам? Но главное, что и телег-то никаких не оказалось. Были странные клетки, частично из дерева, частично из кости. Но без колес! Не зная толком технологии, я все ж надеялась, что колеса пристегнут в конце сборов. Ну куда ж дальше-то тянуть? На заре уезжать, а никто не чешется. Может, колесо не изобрели еще? И поэтому потащат все это добро волоком? Придется тогда срочно осчастливить этот мир величайшим открытием. И тогда я прослыву великим изобретателем архинужной вещи!

Утром колеса так и не появились. Табун прощался с коневрусами, которым выпал жребий ехать. Это были десять крепких молодых особей, среди них и наш знакомец — Быстробег. И вот в назначенный час мужики схватили клетки на руки и потащили их к воротам.

— Земляные олени, земляные олени, — закричали дети, галопируя перед взрослыми.

Ну точно! На оленях потащимся. Как в советской песне, которую исполнял Кола Вельды: «Паровоз — хорошо, пароход — хорошо, самолет — ничего, а олени лучше!»

Ворота распахнулись. Народ поскакал наружу, а я осталась стоять с открытым ртом. Открывание этих ворот всегда приводит к сюрпризу! Нет, ну ладно я, человек не самого далекого ума. Но вот вам, например, что пришло бы в голову при словосочетании «земляной олень»? Это были МАМОНТЫ!!! Нормальные такие зверушки, ростом этак метра в четыре, шерсть бурая, длинная, бивни метра три. Едрит, тут же стало ясно, из каких костей местные здесь народный промысел организовали. Бусики, то-се. Также стало предельно ясно, кто до меня щеголял в этой самой шубке, сшитой Светлоглазой. МАМОНТ!

Вот вроде чему можно удивляться после говорящих сумок, двуглавых орлов, буканаев и кентавров? А ведь прошибло. Вот клянусь, стоял бы там Змей Горыныч, меньше бы удивилась. Кстати, и никто на мамонтов охотиться не собирался! Помните, на уроках истории внушали? Якобы на месте стоянок древних людей найдены кости… бла-бла-бла. Ежели кто-нибудь из потомков разроет наши города и найдет черепа кошек и собак, то из этого будет следовать, что мы на них охотились? Нет, есть, конечно, отмороженные личности… Как наши господа ученые по костям определили, что это охотничий трофей, а не прирученное животное? Непонятно…

Короче, коневрусы споро закинули клети с барахлишком мамонтам на спины, с помощью хитромудрых приспособлений закрепили их и стали одного за другим отводить мамонтов по тропинке от становища. Мы с Саввой Юльевичем покорно поволоклись следом. Вскорости все вышли из редколесья на огромный луг. И вот здесь почти все открытое пространство было занято мамонтами. Целое стадо! Маленьких мамонтят не было — только взрослые экземпляры. Я и по сравнению с коневрусами ощущала себя жалким пигмеем, а уж среди мамонтов… Yeбsterday! Да меня даже топтать не надо, так — слегка хоботом зацепить, и закончились путевые заметки Стефании Мясоедовой. От греха подальше я решила идти замыкающей этой торжественной процессии. Хоть и говорят: «Тише едешь — совсем не русский», — ну и йух с ним! Не для того, знаете ли, я перлась черт знает куда, чтобы скончаться под многотонным «земляным оленем». Савва Юльевич отчего-то тоже геройствовать не пытался, а стал как-то так жаться ко мне, жаться, так что пришлось мне взять его в руку. И только этак мы с ним к хвосту борейской делегации двинулись, как нагнал нас Быстробег.

— Насилу вас отыскал, — радостно улыбается еще, невидаль парнокопытная! — Пойдем скорее к твоему шатру. — И поскакал впереди.

Ну к шатру так к шатру. Не задумываясь, что это означает, я пошла за ним. А тут ведь думай не думай. При разговорах о земляных оленях мне тоже представлялись маленькие кротоподобные олешки, а тут вон что оказалось. Так что под словом «шатер» может скрываться что угодно… Быстробег тем временем прискакал к не самому маленькому мамонту этого стада. На спине у него была почти такая же клеть, как все остальные, только накрытая свисающими шкурами. Знаете, как в Индии раджи[13] ездят, только побольше. Ну мамонт и сам-то побольше слона будет. Посмотрев на эту высоту, на зверя, на спине которого это все громоздилось, я честно сказала:

— Не полезу я туда, хоть режьте.

— Ну, Стеша, не дури. Ну ты сама подумай, здесь у всех, кроме тебя, четыре ноги. И пойдем мы быстро, — принялся за увещевания кентавр, — тебе за нами не угнаться. Там хорошо, удобно.

Ленивый саквояж поддержал слова коневруса подмигиванием. Похоже, не хотелось ширпотребу порхать в хвосте экспедиции.

— Не полезу, — не сдавалась я.

— А если отстанете?

— Не полезу, и точка.

Махнув на меня досадливо хвостом, коневрус подошел к мамонту и зашептал ему что-то на ухо. Мамонт посмотрел на меня, и только я повернулась уйти, как взмыла в воздух. Коварное животное схватило меня хоботом поперек туловища, протащило в опасной близости от острых бивней и закинуло в коробушку на спине. Вот так вот! Душа, сердце, печень и другие составляющие моего внутреннего мира еще стояли на земле, а я уже сидела на спине мохнатой горы. Знающие люди уверяют, что во время смерти душа отделяется от тела. Как же назвать момент, когда тело от души дало деру?

Когда все необходимые компоненты моей сущности вновь обрели друг друга внутри тела, я огляделась. Клетка оказалась закрыта костяными перемычками только с боков и сзади, передняя же стенка была простым сквозным отверстием. Через него-то меня сюда и впихнули. Я осторожно откинула полог с одного бока и глянула вниз. Ну хоть не мне одной плохо! Внизу, надсадно вереща, кружил саквояж. Вверх подняться он не мог, чай не гордая птица — воробей. Савва Юльич, как курица, — летать мог только низко и на небольшие дистанции. Но вот хобот нащупал и его. Теперь нас стало наверху двое. Следом полетел тюк с моей зимней одежкой.

И тут же вся процессия двинулась в путь, растянувшись в длинную цепь. Спереди, сзади и по бокам скакали коневрусы, перебрасываясь какими-то гортанными фразами. Вздохнув, я решила осмотреть нашу кибитку. На полу лежали набитые чем-то типа соломы меховые тюфяки, валялся бурдюк с водой и кое-какая снедь в кожаном мешке. Ну да откуда ж коневрусам знать, что и пищей, и едой я, благодаря Савве Юльевичу, обеспеченна с лихвой! Наверху и по бокам клетка была надежно укрыта мамонтиными шкурами, так что дождь и ветер мне не страшны.

Но, поскольку сейчас ни первого, ни второго не наблюдалось, я откинула теплые шторки, закрепив их вокруг перемычек. Мама дороХая! Как же все-таки высоко! Мамонты, на удивление, шагали очень быстро. И тут уж Быстробег прав — мне было бы не угнаться, разве что всю дорогу бежать. Спина моего скакуна плавно переваливалась в такт шагам. Я тут же вспомнила о наличии в мире морской болезни, но тьфу-тьфу, пока чувствовала себя вполне сносно. Саквояж, похоже, тоже отошел от шока, потому что, подпустив в глаз печали, выводил песню про Стеньку Разина. Видимо, ассоциация с волнами возникла не только у меня.

По бокам тянулись все те же среднерусские пейзажи, успевшие порядком набить оскомину в мое пешее путешествие. Так-то, если разобраться, ехать в этом шалаше было не в пример приятнее, чем идти. Ноги не гудят, хочешь — сидишь, хочешь — лежишь. Опять же поесть и попить можно, не дожидаясь привала. Сидишь, по сторонам посматриваешь. Сказка!

Но сказкой наслаждалась я недолго. Меня стала заедать скука! Вот могла бы я спать, ей-богу, так бы и дрыхла весь день. Саквояж был не настроен болтать. Он с упоением выводил: «Степь да степь кругом». Потерпев какое-то время, я поинтересовалась, не доводилось ли саквояжу ранее переносить какую-нибудь художественную литературу. Важно кивнув, он снабдил меня книгой с зубодробительным названием «Любовь Психеи и Купидона». Экземпляр был дореволюционный и поэтому писан со всякими ятями и ижицами. Но все ж лучше, чем ничего.

— Какая ж, однако, романтичная особа был Прохор Иванович, — заметила я, немного почитав сие любовное произведение.

— Великой души человек, — подтвердил Савва Юльевич.

— А он точно был статским советником? — усомнилась все же я.

И в ответ была облита холодным презрением оранжевого глаза. Неладно все-таки что-то с этим Прохором Иванычем! Саквояж при его должности — как-то несолидно. Ладно б доктор какой! Книги легкомысленного содержания… Поход в Сандуны… Тут одно из двух: либо брехло был редкостное бывший хозяин, либо — что более вероятно — брехал сам «чумодан». Я покосилась на него. Облезлая сумка, делая вид, что в упор меня не видит, тянул во всю глотку песню про ямщика.

В общем, вскорости оказалось, что проблема скуки — не самый неприятный момент в моем путешествии. Настоятельно захотелось в туалет. И что прикажете делать? Караван до ночи точно останавливаться не собирался. Коневрусы лихо поскакивали по бокам. И я лично видела одного из них, что-то жующего на ходу. Орать кого-нибудь, чтоб остановились? Мысль об этом вызывала во мне стойкую ассоциацию с фразой: «Остановите Землю, я сойду». Представить, что весь этот поток остановится, ожидая, пока я смотаюсь в кустики… Бред! Я с надеждой покосилась на саквояж.

— Савва Юльевич, миленький, нет ли у тебя, часом, какого-нибудь ночного горшка?

В ответ мне была только презрительная гримаса. Мстительный ширпотреб, похоже, не простил мне сомнений в столь высокой должности его бывшего владельца. И только когда организм напрочь отказался терпеть далее, я вылезла из клетки, Держась за наружную стенку, свесилась с реликтового животного и, прикрывшись шкурой, успокоила-таки природу-мать. Савва Юльевич, покосившись на меня, презрительно бросил:

— Берегите родину — отдыхайте за границей.

Я ж, показав ему язык, уселась дальше читать произведение Лафонтена.

В общем, так уж получилось, что вниз я практически не слезала. Караван останавливался, только когда темнело, и трогался в путь, едва становилось хоть что-то видно. Поскольку и мамонты, и коневрусы спали стоя, то и лагерь на ночь не разбивался. Меня спускали вниз только до и после окончания перехода, чтобы я могла хоть чуть-чуть размять ноги. Но поскольку ночью темень стояла несусветная, а по утрам мы торопились, то больше пятнадцати минут на променад мне не выделялось. Вот и получилось, что в своей кибитке я сидела практически безвылазно. За это время я перечитала все книги и газеты, которые нашлись в саквояже. Единственное, что скрашивало досуг, — выявленная страстишка Саввы Юльича. Он оказался завзятым картежником (не иначе «статский советник» расстарался). И мы целыми днями резались в дурака. Картинка была еще та! Поскольку рук у кожгалантереи не было, пришлось к этому делу привлечь Птаха. Так вот, в одной голове тот держал карты, а другой выдергивал ту, в которую саквояж глазом тыкал. И все равно эти два деятеля умудрялись мухлевать!

И вот настал день, когда горы предстали перед нами во всей красе! Издалека ничего необычного в них не было. Только когда мы дошли до определенной точки X, стало понятно, что горы не так просты! Больше всего они были похожи на гигантскую каменную стену с высеченными ликами богов. На всю высоту! Скорее — это были лики богов, высеченные богами. Ни одному биологическому существу такое не под силу. Лица выглядели как живые. Это было не какое-то грубое схематичное изображение. Нет! Полная анатомическая точность. Каждая складочка, каждая морщинка, каждый волосок были четко высечены неизвестным скульптором. Притом обыкновенный серый гранит в районе щек и губ приобретал явный розоватый оттенок. Но больше всего поражали глаза! С такого расстояния не было понятно, из чего они могли бы быть изготовлены, но создавалось полное ощущение, что они настоящие. Горящие неземным огнем, но такие живые глаза.

Даже бесчувственного саквояжа проняло. Он отложил карты, забросил песнопения и вместе со мной молча наблюдал приближение этого чуда. Но по мере того, как расстояние сокращалось, волшебство постепенно таяло. Вблизи человеческий глаз уже не мог охватить всю картину целиком, да и горящие очи скрылись за низкими снеговыми тучами.

Подул холодный ветер, и пришел черед одежды, сшитой умелыми руками Светлоглазы. С каждым шагом ветер все больше и больше усиливался. Казалось, что он вырывается из ртов каменных богов с одной целью — не подпустить нас ближе. Коневрусы, посовещавшись, перестроили мамонтов в колонну по три, а сами встали за ней. Смысл этого стал понятен буквально через несколько сот метров. Ледяной ветер дул с такой силой, что более легкие парнокопытные на ногах бы точно не удержались. И только тяжелые мамонты, как танки, упорно перли вперед, являясь своеобразным заслоном для коневрусов. Дальше смотреть сил не было, и я кинулась закрывать тяжелые шторки.

Ветер вырывал их из моих пальцев и полоскал, как легкие кисейные занавески. С горем пополам я закрепила их при помощи ремешков на перекладинах. Стало хоть немного легче. Ухо смогло уловить жуткий вой. Вот уж не думала, что ветер может издавать такие звуки! Холод пробирал до костей. Птах уже давно сориентировался и перекинулся в часы. Саквояж казался обыкновенным неживым предметом. Похоже, что кожа у него просто задубела. Я обложилась тюфяками — стало значительно лучше — и притихла, молясь только об одном: чтобы крепления у моей клетки выдержали.

Выдержали! Не знаю, сколько прошло времени, но постепенно жуткий вой стал утихать. Послышались человеческие голоса, и я рискнула выглянуть наружу. Полог не гнулся, и я с трудом приоткрыла щелку. Твою ж мать! И мамонты, и коневрусы были больше похоже на обледенелые сугробы. Как они при этом умудрялись двигаться, непонятно. Но самое главное — это то, что мы достигли гор и сейчас стояли у самого подножия. Стало значительно теплее. Перестроившись опять в колонну по одному, караван ступил на узкую горную тропку. Непонятно, каким образом такое большое животное, как мамонт, могло на ней устоять! Все же мы, хоть и медленно, но продолжали двигаться вперед.

Привал в этот раз устроили до наступления темноты. Видимо, просто опасались, что такого удачного места может больше не подвернуться. Мы стояли на просто огромном горном уступе у самого входа в пещеру. С горем пополам я протиснулась наружу, так как меховой полог до сих пор плохо гнулся, и услужливый хобот спустил меня вниз. Коневрусы таскали в пещеру охапки дров, которые, видимо, были припасены как раз для такого случая. Мамонты получили пайку сена и сейчас меланхолично двигали челюстями, засовывая в рот за раз по огромной охапке. Да на одном таком укусе какой-нибудь колхоз «Красный лапоть» мог смело перезимовать со всем своим животноводческим комплексом! Благо хоть по дороге до гор животинки находились на подножном корме, а то ведь с таким аппетитом их фиг прокормишь! Насмотревшись вволю на пиршество вымершего рода млекопитающих из семейства слоновых, я зашла в пещеру. На удивление, никаких особых чудес в ней не было. Десяток высеченных из камня идолов да огромное, огороженное камнями кострище посередине. Судя по закопченному потолку, не нам одним посчастливилось добраться досюда живыми-здоровыми.

Коневрусы поднесли приношения богам, поблагодарили их за помощь в пути и испросили разрешения переночевать здесь. Как уж они поняли, дали боги согласие или нет, сказать не берусь. Но вскоре яркий жаркий огонь весело потрескивал, разбрасывая кругом звездочки искр. От коневрусов повалил пар. Я, сбегав за саквояжем, обеспечила всех горячей едой и питьем. Савва Юльевич, чувствуя себя центром внимания, спешил поделиться своими впечатлениями о прошедшем дне:

— Я ей, главное, кричу, заверни меня во что-нибудь, — ораторствовал он, сверкая глазом, — а она в дырку уставилась и замерла! Вот уж точно, баба дура не потому, что дура, а потому, что баба!

Копытный народец радостно поддерживал высказывания кожаной сволочи дружным оскалом.

— И ведь главное, сама юрк — и в тюфяки. А я, пардон, слова молвить больше не могу, бо морда задеревенела. Вот дал бы мне кто по кумполу в тот момент, и все — рассыпался бы на мелкие осколки.

— Сам дурак, — ляпнула я не к месту.

— Во-во, — погань закатила глаз, — я и говорю, все бабы дуры. Но в чем отличие умной дуры от глупой дуры? Умная дура понимает, что она дура, а глупая дура знает, что она умная.

Популярность Саввы Юльевича била все мыслимые рекорды. Случись сейчас президентские выборы, и победа нашему облезлому другу была бы гарантирована. А тот разливался соловьем, напрочь потеряв чувство самосохранения.

Я хоть не злопамятная, но склерозом не страдаю. Поэтому, когда мы на следующее утро тронулись в путь, демонстративно засунула дерматиновую дрянь под тюфяки и уселась раскладывать пасьянс. Уж каких только вещей я не наслушалась от хулителя женщин… Вначале оскорбительных, потом угрожающих и в конце концов слезных. Между делом выяснилось, что Савва Юльевич всю жизнь страдал клаустрофобией, что от недостатка кислорода у него уже начинается необратимый процесс в мозгах, что вот-вот прямо сейчас остановится сердце добряка-саквояжа. И только когда гундеж прекратился, я извлекла его на свет божий.

Он сидел напротив меня и изо всех сил изображал покорность судьбе-злодейке. Голос был льстив до приторности. Умильнее лица я в жизни не видала. Поглядывая на него, я на всякий случай решила в ближайшие дни держать ухо востро, а то мало ли что. Приличные создания не сидят с такими выражениями на лицах! Фиг его знает, может, великий Прохор Иванович имел обыкновение в саквояже слабительное таскать?

Два дня мы продолжали карабкаться в гору. На ночь приходилось останавливаться там, где тропинка становилась хоть чуть-чуть шире. Страшно было необыкновенно. Коневрусы, перед тем как уснуть, пропускали между собой толстый кожаный жгут, который дополнительно защемляли в горную породу. Делалось это, похоже, для того, чтобы если кто-нибудь из них оступится в темноте, то соплеменники могли бы его вытянуть. А мамонты не спали вовсе. Уж сколько эти животные могли обходиться без сна, бог весть! Когда тропинка становилась совсем узкой, мохнатые слоны цеплялись хоботами за хвост впередистоящего. Видимо, это тоже была своеобразная альпинистская связка.

И вообще, за время путешествия я сильно изменила мнение о мамонтах. Какие олени? Они мне, скорее, напоминали дельфинов. Животные точно обладали высоким интеллектом! К тому же никто их не дрессировал. Мамонт ведь — стадное пастбищное животное, навроде наших обыкновенных коров, а не домашняя собака, любимец семьи, которая за долгое время среди людей начинает различать многие человеческие слова. И все же мамонты соображали! Они понимали не команды, а именно речь — предложения и отдельные слова. Например, моему верховому животному достаточно было сказать: «Хочу вниз», «Спусти, пожалуйста» или просто «Хобот давай», и результат был один — меня опускали на землю.

Какое-то время я еще продолжала передвигаться на спине своего слонопотама, являя собой карикатурное подобие индийского махараджи,[14] едущего проверять свои владения. Но иногда моя кибитка наверху так угрожающе наклонялась над пропастью, что от падения нас удерживала только надежная упряжь. В конце концов, чтоб не искушать судьбу, я слезла вниз и пошла пешком вслед за караваном. Все равно скорость передвижения сейчас оставляла желать лучшего. И только на ночь, когда мы останавливались, я рисковала забираться наверх.

Вблизи горная стена выглядела обыкновенной каменюкой. Сколько я ни вглядывалась, нигде не заметила следов, указывающих, что здесь кто-то что-то высекал. Ничего похожего на величественную скульптуру не было и в помине. Однообразная гранитная порода, кое-где отшлифованная сильными ветрами и осадками. Также я не могла понять, где примерно находятся глаза, которые так меня поразили. Мы давно уже находились выше облаков, а это значит, что где-то на этом уровне они и должны быть. Но, увы! Здесь, честно говоря, вообще было не на что смотреть. Спина впереди идущего мамонта и однообразный гранит горы не в счет…

Тем не менее ближе к очередному вечеру тропинка сделала вдруг неожиданно крутой поворот. И… мы оказались на вершине. Однако странным местом была эта гора! Если повернуться в сторону, откуда мы пришли, то открывающийся вид был вполне себе предсказуем: пики скальных пород, облака и туманная дымка внизу. А вот если смотреть в противоположную сторону, то казалось, что мы стоим на верху рукотворной гигантской стены, ровными террасами спускающейся вниз. То, что эти уступы ну никак не могли быть природного происхождения, было ясно всем, у кого есть глаза. Ни при каких условиях природа-мать не в состоянии создать столь совершенно точные формы. Склон был полностью покрыт ярко-зеленой травой. Куда делся гранит с этой стороны, бог весть! Террасы казались ступенями для каких-то великанов, так как высота каждого была метров пять, не меньше. В глубину же они были и вовсе все семь, то есть для среднестатистического человека спуск по ним был физически не возможен. Но прямо от того места, где мы стояли, начинались обыкновенные пологие ступени вниз, нормальной формы и размера, которые, как стрела, рассекали плавное величие громадных уступов. Ну вот опять же, не было бы этих великанских ступеней, и спуск вниз тут же превратился бы в аттракцион невиданного мужества. Потому что, если запнуться и полететь вниз, шансов, что хоть одна косточка организма в целости и сохранности доберется донизу, практически не оставалось. А так террасы, создавая своеобразные немаленькие площадки в конце каждого пролета, спасали нас от вероятной печальной кончины.

Спуск был назначен на утро. Мамонты разбрелись по вершине ровной, как стол, стеноподобной горы и принялись рыться в земле хоботами, вырывая пучки трав, оттряхивая их от земли и только после этого отправляя в рот. Наверно, поэтому они и называются «земляными оленями», потому что роют почвогрунт так умело? Ну да и бог с ними!

Коневрусы, недолго посовещавшись, сбились в плотный кружок на ночевку, и лагерь вскоре уснул. Одна я сидела и пялилась туда, куда нам предстояло отправиться поутру. Кстати, компас уверял, что там восток. То есть аккурат цель моего первоначального следования от жилища буканая. Хотя, что уж и говорить, без коневрусов с их мамонтами шансов попасть туда у меня не было никаких, теперь это стало очевидно.

Часов через пять начало светать. Настоящим рассветом это назвать было никак нельзя, потому что солнце как пропало еще на подходе к коневрусам, так и не появлялось. Светало здесь весьма необычно. В середину неба вдруг проникал узкий лучик света и начинал раздвигать темные полотнища ночи. Как будто в туго натянутой пленке кто-то проплавлял лазером дырку, и она, расширяясь все больше и больше, в конце концов съедала всю небесную черноту. Этот процесс я наблюдала и ранее. Но, как оказалось, весь, кроме заключительного, самого зрелищного, аккорда. Раньше, видимо, горы перекрывали этот странный, но такой прекрасный природный феномен. Так вот, когда осталась лишь узкая полоска темного неба на востоке, горизонт вдруг вспыхнул там ярким разноцветным заревом, больше всего похожим на радужное северное сияние. Расширяясь все больше, он начал переливаться сверкающими огнями, развернулся на полнеба, как хвост гигантского огненного павлина… Вспыхнул еще ярче и вдруг рассыпался огромным праздничным салютом, после чего, чуть мерцая, погас…

— Гиперборея, — раздался рядом со мной тихий голос.

— Что? — Я повернулась. Возле меня стоял Быстробег и зачарованно смотрел вдаль.

— Гиперборея. Страна за Бореем, — повторил он. — Великая страна русов.

Он развернулся и пошел к соплеменникам. Гиперборея! Никогда о таком не слышала. Русы опять же какие-то… Слово звучит почти как «русские». Хотя, если Гиперборея, то населять ее должны гиперборейцы. Во Франции живут французы, в Италии — итальянцы, в Испании — испанцы. А в Гиперборее — русы? Неправильно это как-то… Хотя, слегка поразмышляв, я вспомнила Германию и немцев и успокоилась. Русы не русы — главное, чтоб людьми оказались!

Когда мы собрались в путь, я поняла, что ступенькам радовалась преждевременно. Людям-то по ним в самый раз шагать, а мамонту? Основание ноги реликтового животного превышало поверхность ступенек в разы. По уступам им скакать — тоже не вариант — не зайцы, поди! Но коневрусов это нисколько не печалило, они с деловым видом стали утягивать куда-то под не замеченный мной ранее уступ по одному гиганту и возвращаться оттуда уже без слонопотама. Решив разъяснить для себя этот удивительный момент я, рискуя быть затоптанной в пыль огромными животными, все ж сунулась полюбопытствовать. Увиденное застало меня врасплох… Подъемник! Ну конечно, только такая полоумная, как я, могла подумать, что мы потащимся вниз по малюсеньким ступенькам.

Мотором этому подъемнику служили два коневруса, которые вместе крутили огромный ворот, и клетка с посаженной туда животинкой спускалась вниз, навстречу же поднимались насаженные на железный трос огромные валуны — противовес, не иначе. Пересчитав конелюдей по головам, я поняла, что двоих не хватает, они, видимо, встречали скот внизу. Остальные шестеро снимали груз со спин мамонтов, наверно, с поклажей те просто не влезали в подъемную клетку. Посмотрев на все это, я затосковала… Процесс обещал, в лучшем случае, затянуться до вечера, а в худшем — еще и на завтрашний день посягнуть. От нечего делать я села на то же место, где любовалась тутошним эквивалентом рассвета, и вгляделась в даль.

Вид, надо сказать, открывался премиленький. По мере того, как утренний туман терял лоскуты одежд, пейзаж становился все четче и четче, и это несмотря на то, что я глядела с такой высоты (выше облаков, знаете ли). То ли прозрачный воздух имел эффект линзы, то ли еще какая закавыка, но четкость поражала. И красиво было, аж дух захватывало! И не тропической, яркой, кричащей красотой, а нашей русской, спокойно-умиротворенной. Островки нежно-зеленых березовых рощ сменялись гривами сосновых боров, которые безбрежным морем колыхали, почти синхронно, верхушками деревьев. Атласная лента реки спокойно творила себе путь меж заливных лугов. Там и сям виднелись капли зеркальных озер. Когда туман окончательно подобрал свои лохмотья и убрался дремать до утра, стала заметна и еще одна деталь — ровными лоскутами лежали возделанные участки земли. Но не это самое интересное. На некоторых участках явно просматривались рисунки. Как пресловутые «круги на полях», о которых постоянно вещают с экранов телевизоров. Конечно, эти были скорее не кругами, а какими-то линиями, кольцами, геометрическими фигурами. Многие из них очень напоминали свастику, какие-то — фигуры животных, некоторые и вовсе нечто словами не определимое. Неужели и здесь НЛО наследили?

День тем временем все больше и больше разгорался, и я заметила еще одну интересную деталь — необычный вид этих самых полей. Они были все разного цвета. И если одни казались только недавно вспаханными, чернея маслянистой землей, то другие — уже вошедшими в полный рост ядрено-зелеными культурами. Третьи же и вовсе желтели тяжелым золотом чего-то уже явно вызревшего. Кстати, и деревья возле этих третьих полей напоминали окрасом золотую осень, пятнами марающую ровную зелень деревьев красным и желтым колером. Хотя, может, так и положено? Агроном с ботаником из меня был ровно такой же, как и художник.

Вот так, чувствуя свою полную профнепригодность во всех сферах жизни, я лениво скользила взглядом по пейзажному полотну. И незаметно для себя уснула, что для меня, как сами понимаете, было уж очень необычно.

Разбудили меня уже ближе к вечеру. Против ожидания, трудолюбивые коневрусы успели управиться до ночи. Я же чувствовала себя пречудесно! Не помню за всю свою жизнь случая, чтоб я могла проспать целый день. Кроме меня и саквояжа, наверху уже не было никого, и только примятая и перекопанная земля намекала на недавнее присутствие здесь кого-то крупнее мыши-полевки. Молодой русоволосый коневрус проводил меня до клетки и зашел со мной внутрь. Его напарник остался у ворота. Похоже, что нас двоих мог и один спустить. Ну точно! Сколько нас не суммируй, веса мамонта никак не получишь. Против ожидания, спускаться было совсем не страшно. Как оказалось, на каждом уступе был выход в эту шахту. То есть кромешной тьмы не было. Клеть подъемника скользила гораздо быстрее, чем можно было ожидать от такой допотопной техники. И уже минут через пятнадцать я стояла на твердой земле. Да уж, подъем и спуск с этой горы — совсем не одно и то же. Я задрала голову. Снизу высота стены поражала еще больше. Куда там египетским пирамидам! Это как домик из конструктора против настоящего жилого строения.

Я глубоко втянула ноздрями воздух. Вот это да! Раньше я считала, что избитая фраза насчет опьянения воздухом — это так, для красного словца. Ан нет! Вот точно, по-другому и не скажешь! Воздух пьянил! Кровь пузырьками закипала в жилах! Губы сами собой растягивались в блаженной улыбке. Саквояж подозрительно косился на меня. Видимо, действительно видок был предурацкий! Закралась мысль, а вдруг в воздухе чего наркотического распылили? Я огляделась по сторонам. Нет, вроде все остальные присутствующие нормально выглядят. Значит, это действует только на меня. Я потрясла головой и вдруг поняла, что слышу тихий звон. Как будто десятки хрустальных нежнейших колокольчиков выводят какую-то мелодию. И эта мелодия так подходит под окружающие неброские красоты, что… Что слов не подобрать! И ведь вроде навязчивый саундтрек должен раздражать, но нет! Только с этим перезвоном и может существовать такое чудесное место. Если вслушиваться внимательно, то можно разобрать и шепот леса, и звонкий бег реки, и залихватские песни неведомых пичуг. И все это — в звоне. Просто музыка небесных сфер! Нахлынули неведомые мне ранее сентиментальные чувства, от ощущения прекрасного защипало в носу, и я постаралась побыстрее отвернуться от саквояжа. Ну бы, в баню! Мне еще подколок по поводу моей чувствительности не хватало со стороны старого остроумца!

Пока коневрусы навьючивали обратно поклажу на мамонтов, наступила ночь. Луны не было, но звезды казались такими близкими и горели так ярко, что освещали каждую травинку. Неподалеку я заметила озерцо и решила дойти до него. Земля мягко пружинила под ногами, звезды мигали в такт невидимым колокольцам, и я чувствовала себя одним целым с окружающим миром. Вдруг, когда до озера оставалось совсем чуть-чуть, послышался прекрасный девичий голосок. Он тянул какую-то печальную песню, которая абсолютно естественно вливалась в окружающий небесный звон.

На берегу сидела русалка. Я как-то сразу поняла, что это русалка, хотя хвоста не было вовсе, а из-под полотняной рубашки выглядывали две очаровательные маленькие ступни. И вот сидела она на бережку, как васнецовская Аленушка, и расчесывала свои длинные слегка зеленоватые волосы. Увидев меня, улыбнулась и пододвинулась на камушке. Я села. И только тогда поняла, почему сразу приняла ее за русалку. Она просвечивала. Я без труда могла бы читать сквозь нее книгу. Но страшно не было совсем.

— Сестра Крылата, — сказала она, удивленно глядя на меня, — надо же, давно вас в наших краях не видно. Значит, поживем еще.

— В смысле? — Разговаривать было отчего-то лень.

— Озерный дед говаривал, что пропадут крылаты, и настанет конец времен.

Кто такой озерный дед и кто такие эти самые крылаты, спрашивать я не решилась. Хрустальные колокольца настраивали на покой и негу, а не на живое познавательное общение.

— Ой, сестрица, — взмахнула русалка вдруг ресницами, — что ж это такое у тебя с волосами-то?

Я потрогала голову. Волосы как волосы: пегие, короткие, никакущие. В детдом раз в полгода приезжал парикмахер. Так вот, он большой разницы между девичьей и мальчиковой стрижкой не видел. Ну разве что девочкам чуть побольше оставлял. Стригли всех. Наша директриса очень не одобряла ношение кос. Педикулеза страшно опасалась.

— А что с ними? — убедившись, что волосята на месте, спросила я.

— А их и нет, — весело рассмеялась она, — не годится крылате, пусть даже и не вылупившейся, ходить так. Дай-ка я тебе помогу.

И она начала своим гребнем, нежно перебирая пальцами, расчесывать мне волосы, напевая при этом свою печальную песню. Ко мне никто и никогда не прикасался так ласково. Было так покойно и хорошо! И так не хотелось прерывать ее прекрасную песню, что я не стала лезть с вопросами. Неуместно это как-то казалось этой безлунной ночью.

С первым лучом света русалка убрала гребень, поцеловала меня в лоб и, взмахнув непонятно откуда появившимся хвостом, нырнула в озеро. Я потрогала рукой воду — как парное молоко. Разделась и залезла в нее. И уже из воды наблюдала ни на что не похожий рассвет над Гипербореей.

ЧАСТЬ III

Дальше дорога пошла веселее. Кругом начались обжитые места. По лугам ходили многочисленные тучные стада коров, отары овец и прочей живности. Козы прыгали по деревьям с не меньшей сноровкой, чем наши городские воробьи. Реки кипели от рыбы. Над озерами тучами носились утки. В лесах было полно всякого по виду непуганого зверья. Румяные веселые люди работали на полях, притом весело работали, с песнями, шутками и заливистым смехом.

А вот времена года здесь точно чудили! Не далее как вчера мы проезжали рядом с огромным цветущим яблоневым садом, а сегодня Быстробег принес из леса полную жилетку грибов. И пашни нынче колосились от сочной налитой пшеницы, которую уже начали убирать. Даже такой далекий от сельской жизни человек, как я, понимает, что деревья цветут по весне, а урожай собирают осенью. При этом отличий в климате совсем не ощущалось. Было тепло, безветренно, и казалось, что солнечно, хотя солнца так и не было. Поселения, которые попадались навстречу, были так же ярки и красивы, как и у коневрусов. Только у каждого из них было капище с идолами богов. Да ворота в частоколе были всегда приветливо распахнуты. Жаль, что наш отряд продолжал быстро передвигаться, так что возможности перекинуться с кем-нибудь парой словечек как-то не выпадало. Приходилось только улыбаться и раскланиваться со встречными.

Только сейчас я задумалась, что конец пути близок, а что я буду делать в этом неведомом городе, в этой незнакомой стране, я знать не знаю. Ни знакомых, ни близких у меня здесь не было, впрочем, как и везде. Обычаи и порядки мне тоже неизвестны. Что делать? Ходить по домам, стучаться в двери и просить работу? Так я ничего и делать-то не умею. Вот сейчас коневрусы расторгуются, наберут необходимого товару — и домой. А я-то что делать буду? Сейчас я и вспомнить толком не могла, на кой ляд сюда так стремилась? В общем, коневрусы становились все веселей и веселей, а я — все печальнее и печальнее.

И вот, наконец, мы достигли цели! Уже ближе к вечеру наш караван поднялся на высокий холм, и я остолбенела. До этого город представлялся мне тем же поселением, только большего размера. Не тут-то было! Подножие холма огибала небольшая речушка, а внизу на равнине раскинулся город. Прямо настоящий город с высокими, средними и маленькими домами, широкими улицами и толпами людей. И все эти дома, а в некоторых я насчитала пять этажей, были деревянными. Слово «архитектура» здесь было абсолютно неуместно. Зодчество! Вот так правильнее. Все дома, и высокие в том числе, состояли из каких-то башенок, маковок, резных элементов, сложных аркообразных фронтонов. Витые столбы поддерживали у каждого из них высокое крыльцо. Декоративные элементы больше напоминали тонкое кружево ручной работы. Ажурные ограждения придавали и так праздничному виду улиц совсем уж какой-то фантастический образ. И все эти многочисленные элементы были крашены в яркие веселые леденцовые цвета.

Потемневшего дерева, как в наших кособоких деревнях, не было вовсе. Для строительства было использовано светло-желтое, словно горящее изнутри мягким янтарным цветом, дерево! Речушку пересекал мост, который больше походил на игрушечный — весь такой яркий, резной, воздушный. Но, судя по тому, как по нему топали мамонты, а он даже не поскрипывал, сделан он был на совесть.

Вблизи город производил еще большее впечатление. Пока мы шли по улицам — кстати, мамонты вышагивали по двое, и еще оставалось место встречному транспорту, о котором чуть позже, — я не увидела ни одного простого окна, только витражные. Даже постройки, которые явно носили служебный характер, были с разноцветными стеклышками. Они ловили отраженный свет бессолнечного неба и разбрасывали во все стороны россыпи разноцветных солнечных зайчиков.

Если вы думаете, что мы топали по утрамбованной колеистой разбитой дороге, то сильно ошибаетесь! Все улицы были замощены! Нет, не камнем и не асфальтом, как в наших холодных городах. Я даже не знаю, как объяснить… Ну вот представьте, что брусчатка не каменная, а деревянная, такие квадратные плашечки со стороной сантиметров в пятнадцать. С четко прочерченными годовыми кольцами. Так вот этими плашечками и была выложена улица. И цвета подобраны так искусно, что явно просматривался некий собранный из них рисунок. Едрит, у нас в городах из тротуарной плитки только недавно стали узоры класть, а здесь люди без всяких тракторов, вручную, хлеб убирают, а на дорогах, поди ж ты — ковры деревянные. И, судя по тому, что у самых заборов трава кое-где пробивается, давно лежит, и хоть бы хны!

Теперь о транспорте, благо разного транспорта там хватало. В основном, конечно, кони катили за собой нечто, больше всего напоминающее маленькие резные лаковые коробочки на колесах. Но встречались и более странные экипажи. Какие-то сказочные, как будто выдолбленные из целого куска дерева стилизованные фигуры птиц и зверей, полые внутри, которые без всякого гужевого подспорья двигались сами по себе. Просто самоходная хохлома! Вот вы опять же скажете, что, мол, наши автомобили тоже без лошадей нормально существуют. Но от наших выхлопа и шума — мама не горюй, а эти в абсолютной тишине проплывали (другого слова не найти) по деревянному мощению и, казалось, даже не касались его.

Люди были одеты тоже празднично и ярко. Мужчины славянской наружности, при непременной бороде. В кафтанах — бархатных, замшевых, кожаных. В сапогах со всякими бляшками и финтифлюшками. Перепоясаны богато украшенными металлическими ремнями. Головы, как правило, перетягивали металлические или кожаные обручи.

Девицы же все поголовно щеголяли длинными косами. Головы их были повязаны или лентами, или широким позументом с жемчужными висюльками, который оставлял макушку открытой. Ниспадающая оттуда коса заканчивалась плотным лоскутом ткани, унизанным разноцветным бисерным плетением или жемчугом и каменьями. Сами же косы были сплошь перевиты золотыми нитями или сетками из жемчуга. У женщин постарше волосы были убраны под нарядные кокошники. Поверх длинных платьев на них красовалось что-то навроде кафтана в пол с длиннющими, разрезанными спереди рукавами. Грудь каждой была убрана монистами, ожерельями и золотыми цепями, пальцы — кольцами и перстнями. Я в своих потасканных джинсах и раздолбанных кроссовках казалась чужой на этом празднике жизни. Но, как ни странно, никто на меня не косился. Все встречные люди улыбались нам, а некоторые отвешивали глубокие поклоны, как старым знакомым.

Вскорости мы пришли на постоялый двор, и я смогла воочию убедиться, что являюсь далеко не самым экзотичным, в смысле одежды, гостем города. В уголке сидел и уплетал баранью ногу огромный циклоп в одной только меховой набедренной повязке. Неподалеку от него расположились два сатира, у которых и вовсе из одежды были только кожаные сумочки через плечо. Присутствовала компания людей со странной голубоватой кожей, которые были так плотно увешаны золотой чешуей, что понять, кольчуга это или просто ткань, густо затканная золотом, не представлялось возможным.

Навстречу нам вышла дородная статная женщина с приветливой улыбкой на устах. Отвесив поясной поклон, она пропела мелодичным голосом:

— Милости просим, гости дорогие! — На румяных щеках заиграли ямочки. — Вы к нам хлеб-соль отведать или на постой определиться?

— На постой, добрая хозяюшка, если палаты есть свободные, — будучи в нашем отряде за старшего, ответил Быстробег. — Нам, если есть такая возможность, внизу бы, а то несподручно подниматься, — и покосился на свои копыта, — а вот девице нашей можно и светелочку. А сперва-наперво баньку бы.

— Баньку как раз только-только натопили, — и крикнула куда-то в глубину зала: — Нежана, доченька, беги сюда.

К нам подскочила премиленькая девчушка, года на два помладше меня. Женщина отдала ей какие-то распоряжения и снова повернулась к нам:

— А как же вас звать-величать, гости дорогие? Я — Избава, — и опять поклон в пол.

— Я Стеша, — поклонилась и я, чувствуя себя какой-то неудачной актрисулькой в самодеятельности. Да и плавности движений, как у Избавы, у меня точно не было. Дальше представились и коневрусы. Когда с церемониями было покончено, меня поручили заботам Нежаны, а коневрусами занялся мужичок преклонных лет.

Вначале Нежана показала мне мою комнату. У меня аж дух захватило от перспективы ночевать тут — такой она оказалась уютной, хоть и небольшой. Просто шкатулочка какая-то! Разноцветное оконце выходило на густой тенистый сад. Высокая кровать гордо несла на себе горы подушечек разного размера, все постельное белье по краям украшала затейливая вышивка. Стены были расписаны фантастическими деревьями и райскими птицами. В углу стоял большой резной сундук, а под окном — длинная лавка. Вроде и мебели больше не было, но комната вовсе не казалась пустой.

— Все ли ладно? — спросила Нежана и залилась густым румянцем. Я кивнула. — Послать Даян Измировича за вашими вещами или у вас только эта чародейная сума?

Не успела я ответить, как «чародейная сума» попыталась устроиться на узком подоконнике, взмахнула ручкой и прямо сквозь стекло вывалилась наружу. Мы хором ахнули и подскочили к окну. Осколков нигде не было, да и стекло никуда не делось. Я недоуменно посмотрела на девчушку. Та же, нисколько не смутившись, высунула голову наружу прямо сквозь прозрачную преграду и громко рассмеялась. Я с опаской прикоснулась к углу витража, и моя рука, не почувствовав сопротивления, оказалась на улице. Вытащила руку назад — дырки не было. Я аккуратно коснулась поверхности, она задрожала. Больше всего по тактильным ощущениям это походило на плотный мыльный пузырь, который не лопался. Я осторожно высунула голову и тоже рассмеялась. Саквояж висел вниз головой на смородиновом кусте и сыпал проклятиями, а вокруг с громким квохтаньем носились курицы. Красивый важный петух все пытался подпрыгнуть и клюнуть незадачливого агрессора. Продолжая весело подхихикивать, мы побежали вызволять смородинного пленника.

Проводив в баню, Нежана сдала меня с рук на руки худенькой маленькой старушонке, которая велела называть ее теткой Либушей. И вот там-то я поняла, что значит настоящая банщица. Откуда только в таком тщедушном тельце силы брались! Уж она меня и веником охаживала, и чем-то грубым терла, и отварами какими-то поливала. И при этом приговаривала что-то, на заговор похожее. Из бани я вышла на подрагивающих ногах, в новой холщовой рубахе, которую мне тетка Либуша выдала взамен моих пропотевших вещей. И села на крылечко бани, где меня и отыскала позже Нежана.

— Ну что, уморила тебя тетка Либуша? — весело пропела она. — Так в тебе тела-то, как в пичуге малой, а она и не такие вымешивала. Вот приезжала на прошлый год девица из земель жарко-дальних, телеса у нее богатые были, так тетка Либуша на пуд[15] ее за раз облегчила, — и, озорно глянув на меня, продолжила: — А ваши-то без тебя трапезить не садятся, дожидаючись.

И, взмахнув длинными рукавами, потащила меня обедать.

Судя по ядрено-свекольному цвету лиц, коневрусы сами только-только из бани, так что рассказ о том, как меня тут все заждались, вызывал законные сомнения.

Обеденный зал, или как он здесь называется, постоялого двора, был явно лучше приспособлен к кормлению разноростовых посетителей. Коневрусам поставили такой же высокий стол, как у них на стойбище, но и про меня не забыли. К столу была придвинута конструкция, напоминающая трон со ступеньками. Когда я на него забралась, оказалось, что высоты как раз достаточно, чтобы чувствовать себя за столом вполне комфортно. Еда же поразила меня в самое сердце. И дело было даже не в качестве приготовления, а оно было отличным, а в количестве блюд. Не успевали мы попробовать одно, как нам уже несли перемену. И все горячее, шкварчащее, распространяющее аппетитные запахи. И это застолье все тянулось и тянулось. Все уже давно наелись, но и не думали расходиться. Я, поняв, что дожидаться окончания без толку, потихоньку выскользнула из-за стола и вышла на улицу. Ярко светили звезды. В темноте звон был слышен отчетливее, чем днем. На скамейку рядом со мной присела Нежана и тоже, казалось, прислушивалась.

— Ты слышишь звон? — неожиданно для себя спросила я.

— Конечно, — она пожала плечами, — все русичи слышат его. Даже те, кто на Руси давно не был.

— А Русь далеко? — заинтересовалась я открывшимся обстоятельством.

Нежана повернулась и распахнула на меня свои огромные глазищи:

— Да ты что, Стеша, Русь — это вот все. — И она повела руками вокруг.

— Как Русь?! Это же Гиперборея? — Похоже, мы про разное говорим, решила я.

— Ну да! Только это одно и то же. Гипербореей нас называют соседи. Из-за Борейских гор. А для нас — это Русь, потому и город — Русеславль. — Она посмотрела на меня и прыснула в рукав. — А ты не знала, что русская?

Что ответить, я не знала, поэтому решила обойтись правдой:

— Я не знаю своих родителей.

— Ну а родственники?

— И родственников.

— Это как же так бывает в наше время, чтобы родственников не знать? А соседи? — Вид у Нежданы был такой растерянный, что я бы рассмеялась, вот только смешно не было. Я не могла сообразить, что ответить этой милой девочке.

— Да никого нет. Никто не знает. Нашли меня чужие люди.

— А родственники-то тебя ищут, поди, убиваются. — И слезы покатились из глаз доброй наивной девочки. — Ты иди завтра с коневрусами к Главе Глав, когда они разрешение на торжище испрашивать пойдут. Расскажи там, пусть волхвы помогут твоих родичей сыскать. Вот уж тем радости будет!

Чтоб не огорчать ребенка, я согласно кивнула.

На мягкой перине спалось просто волшебно. Но все равно я проснулась задолго до рассвета и вышла на улицу поджидать попутчиков. Первым вышел молодой русоволосый коневрус — Вышебор. Посмотрел на меня, посмотрел и сказал:

— Не годится красной девице перед почтенными старцами в портках показываться. Да и нас это не личит. Пока наши проснутся, пока до них черед дойдет, пойдем хоть какую-никакую одежу тебе справим.

— А ты знаешь куда?

— Так торговцы и ремесленники завсегда у моря лавки держат.

Ну вот как в анекдоте: «а слона-то мы и не заметили». О наличии тут моря я даже не догадывалась, хотя на город с холма смотрела! Ну что уж тут скажешь…

Рассвет радостным всполохом догнал нас уже в пути. Из города он смотрелся гораздо внушительней и занимал почти полнеба. Вскоре и правда показалось море, но это было не море из моего заоконного острова. То — было спокойным, синим. Это же бугрилось волнами и отливало отчетливым серым цветом. И все равно оно было прекрасно! На волнах покачивались огромные корабли, стилизованные под всяких чудищ. Ветер трепал разноцветные паруса. И пахло оно почему-то огурцом.

Совсем рядом послышался гул сотен голосов, и мы вышли к торговым рядам, которым конца-края видно не было. Вышебор, несмотря на молодость, и здесь ориентировался лучше меня. Следуя только ему известным приметам, мы пришли прямо в одежные ряды. Времени у нас особо не было, поэтому долго рыться в тряпках мы не стали. Вышебор выбирать женскую одежду явно не умел, а я и подавно впервые покупала что-то носибельное. Так и получилось, что у первого же прилавка мы сторговали красные сафьяновые сапожки, вышитую сорочку и сарафан, расшитый бисером и бусинами. На соседнем прилавке подобрали ярких атласных лент и какие-то серьги, которые вплетались в волосы над ушами. И, когда мы уже уходили, Вышебор добавил ко всему этому широкие наручные чеканные браслеты и монисто на шею. Может, это было и не так шикарно, как в том, в чем щеголяют местные горожанки, но я даже была рада. В сарафане все ж как-то полегче ходить, чем в тяжелом парчовом одеянии!

Когда мы вернулись на постоялый двор, коневрусов уже не было, поэтому я быстро побежала наверх переодеваться. По пути мне попалась Избава, которая, увидев у меня в руках свертки, спросила, не нужна ли мне помощь. Это была просто удача — я уж думала бежать, Нежану искать. Ну вот не знала я, как ленты на голову цеплять, и все тут!

В комнате я быстро переоделась — с сорочкой, сарафаном и сапогами и дурак бы справился. Тут пришла Избава, и я протянула ей расческу. Она ее покрутила и отдала мне обратно.

— Подойди, девонька, к зерцалу, — сказала она, доставая откуда-то большой костяной гребень.

Я огляделась: зеркала нигде не было, опять же, она сказала «зерцало», может, это что-то другое? Я выжидательно посмотрела на нее. Она повторила фразу, махнув в сторону окна. Ну надо так надо! Мы люди подневольные. Я подошла и встала куда мне сказали. Избава дернула кисточку рядом с окном, и… мама дороХая! Витраж превратился в зеркало. Вот тебе и лапотная Русь! Я посмотрела в него, только сейчас поняв, что последний раз видела свое отражение еще в детдоме. Картинка, конечно, сильно не изменилась. Но все же… Долгое пребывание на свежем воздухе и обильная кормежка (спасибо саквояжу!) явно пошли мне на пользу. Бледная немочь с лица исчезла, и слегка подзагоревшая ряшка пламенела почти таким же ярким румянцем, как и у всех русичей. Волосы тоже отрасли гораздо сильнее, чем можно было от них ожидать. И впервые за всю жизнь они не показались мне редкими серыми волосятами. У них появилась вполне весомая густота (не иначе вода без хлорки) и даже какой-то золотистый блеск. Красавицей я, ясно дело, не стала, но хоть какие-то краски в наружности появились.

Избава своими умелыми руками изобразила из моих волос даже что-то вроде косы. Повздыхав над недостаточной, с ее точки зрения, длиной, она закончила плетение одними лентами. И если сильно не приглядываться (а кому я сдалась!), то можно было подумать, что коса вполне себе приличной длины. Серьги над ушами приятно покачивались в такт движениям головы. Избава защелкнула на моих руках браслеты, помогла застегнуть монисто и удовлетворенно покрутила меня перед собой.

— Ну хоть на девицу стала схожа, а то парень парнем в исподнем. — И Избава налила мне куда-то внутрь этих сережек каких-то приятно пахнущих капель. Вот никогда бы не додумалась, что в украшениях есть специальные пустоты для ароматических масел!

Когда мы с Вышебором добрались до двора Главы Глав, коневрусы уже готовились входить, так что мы едва-едва успели. Увидев меня, Быстробег одобрительно забил копытом.

— А ты, оказывается, лошадка ничего, ладная. Ух, смотри, девка, сведут тебя со двора.

Так под дружное ржание мы и зашли внутрь.

Я представляла себе Главу Глав кем-то типа князя на троне, а оказались в зале, где вдоль стен стояли лавки, и больше не было ничего. Притом на лавках сидело человек пятнадцать. Коневрусы споро объяснили цель своего визита в Русеславль, показали образцы товаров, рассказали, какими вещами закупиться хотят, и получили в знак позволения металлическую бляху с изображенным на ней солнцем. Также им было велено оставлять оружие на постоялом дворе: выяснилось, что ношение любого оружия в городе карается выдворением. Все собрались уходить. И тут я решилась — либо пан, либо пропал — и попросила минуточку внимания. Старцы спокойно смотрели на меня и ждали. Я, запинаясь и косноязыча, начала рассказ о том, что добрые люди посоветовали просить помощи у Главы Глав, и поведала им слегка подправленную историю о своем сиротстве, о том, что говорят, будто есть возможность отыскать родичей. А если это сделать никак нельзя, то, может, мне подскажут, где лучше работу найти. Короче, вывалила им все, что у меня было на душе. Старцы, пошептавшись с минуту, спросили имя хозяев постоялого двора и велели идти туда, дожидаться ответа. Что, мол, за мной пошлют, когда время настанет.

Я, памятуя скорость, с которой решались все детдомовские вопросы, приготовилась ждать долго и, возможно, вообще не дождаться. Но уже после обеда на двор прибежал маленький вихрастый мальчишка и велел идти в Рощу Предков к волхву Атею. Нежана вызвалась меня проводить. По дороге она устроила небольшую экскурсию, показывая дома и рассказывая, кто в них живет. Между делом я спросила про этого самого Атея. Выяснилось, что тот является волхвом Рощи Предков уже лет двести, а может, и дольше. Наивность девочки умиляла. Ей, наверно, все старше семидесяти представлялись неимоверными долгожителями. Но робеть я стала еще больше. Мне как-то никогда не приходилось вживую общаться ни с одним стариком. Разве что с моим нафантазированным дедушкой.

На углу мы купили кулек с засахаренными фруктами и орехами и весело закидывали их в рот, поглядывая по сторонам. Квартала через три нам встретился очень странный дом, в котором я насчитала восемь этажей. Он больше походил не на одно целое строение, а на кучу маленьких домиков, причудливо сцепленных между собой.

— А здесь волшбу творят наши местные чудотворцы, — и, весело покосившись на меня, Нежана тихонько шепнула: — Такие же, как ты.

— Ну что ты, Нежана, глупости-то говоришь, — чуть не подавилась орехом я, — какая ж из меня волшебница?

— Обыкновенная. У тебя вон и сума чародейная имеется.

— Ну, сума-то, может, и чародейная, а я абсолютно обыкновенный человек.

— Удивляешь ты меня, Стеша, даже маленькие дети знают, что зачарованные вещи абы в чьих руках не служат, — убежденно кивнула головой эта специалистка по волшебникам.

Ну спорить со столь авторитетной личностью я не стала.

Роща Предков — слава небесам — не оправдала моих смутных опасений. Уж очень это название напоминало нечто кладбищенское, типа «аллея скорби», «пантеон Героев»… Нежана пояснила, что у русичей принято в честь воссоединения с богами ушедших родичей сажать в Роще дерево, чаще всего дуб. Вот только рощей это место можно было назвать, обладая уж очень большим воображением. Скорее это был густой лес, который с каждым шагом становился все более и более диким. Некоторые деревья были настоящими гигантами по три метра в обхвате. По всему выходило, что традиция ненова. Вскоре мы вышли к избушке более чем странного и древнего вида. Никакой резьбы и росписей, так присущих всем деревянным предметам Руси, здесь не было. Она была настолько плотно зажата между двумя могучими дубами, что казалась продолжением последних, да и бревна ее были такого же темного цвета, как стволы исполинов. Густые бороды лишайника, заросшие мхом стволы и стены… отличить, где кончается дерево и начинается строение, не представлялось возможным. Нижние ветви дубов были обвешаны странными предметами: какими-то мешочками, колокольчиками, черепами мелких животных, деревянными фигурками и прочими неуместными в лесу предметами. На ступеньках хибары сидел крепкий молодой мужчина с курчавой светлой бородой. Нежана почтительно осталась в стороне, а я же подошла поближе, изобразила что-то типа поклона и поинтересовалась местонахождением почтенного Атея.

— Рад лицезреть тебя, дочь Руси, — улыбнулся крепкими белыми зубами молодой волхв, — я Атеем и прозываюсь.

Он встал, поклонился мне в ответ и пригласил зайти в хижину. Пригнувшись под низкой притолокой, я перешагнула порог. Несмотря на отсутствие окон, внутри темно не было. Яркий очаг посередине отбрасывал оранжевые отблески. Вдоль стен стояли лавки, по углам — какие-то мешки и сундуки. Вот, в общем-то, и все. Ни тебе пучков трав, ни связок мухоморов, ни даже засушенных летучих мышей. Атей, продолжая улыбаться, смотрел на меня.

— Все ли ладно? — наконец произнес он. — Я вижу, сомнения терзают твое чело.

— Спасибо. — Я смущенно пожала плечами. — Просто я по-другому все представляла. И вас другим. Поэтому и растерялась.

— Меня? — Волхв удивленно приподнял брови.

— Ну мне сказали, что вы давно здесь в Роще живете… Двести лет, — хихикнула я, демонстрируя, что, мол, я-то в такие глупости не верю, — я и представляла кого-то постарше.

— Двести сорок два аккурат на нонешнее Пролетье[16] было. — Видя, что я недоверчиво хмурюсь, он продолжил: — Возраста, дочь моя, и вовсе не существует. Каждый выглядит так, как себя ощущает. Главное — научиться управлять своими мыслями. А возраст, рост, вес, внешность — это все наносное. Это то, что мы сами о себе думаем.

Видимо, мысль была глубока и многогранна, и реагировать на нее следовало как-то по-особому. Потому что волхв, посмотрев на меня пытливо и не увидев чего-то ожидаемого, вздохнул и начал рыться в сундуках, потом достал из одного большое серебряное, гладко отполированное блюдо и повесил над огнем.

— Ну а теперь расскажи мне о себе, как помнишь, как знаешь.

Что-то в последнее время уж очень часто приходилось мне рассказывать про себя. А когда смысла большого в этом не видишь… Но, как говорится, «назвался груздем — иди на закусь». Где-то рассказывая самостоятельно, где-то отвечая на наводящие вопросы Атея, худо-бедно я поведала свою историю детства и последующих событий. Волхв, в отличие от коневрусов, не уточнял ничего по организации моего мира. Казалось, что ему все было ясно и понятно. В конце моего повествования он замолчал, закрыл глаза и, казалось, заснул. Я замолчала и притихла — никакой реакции. Чувствовала я себя в своем обычном состоянии — дура дурой. Минут через пять решилась покашлять — ноль эмоций. Я опять подождала… Спит. Я продолжала сидеть и молча пялиться в огонь. Поднос на огне тем временем раскалился докрасна. И только я решила плюнуть и уйти, как волхв дернулся, схватил меня за руку и прижал ее к раскаленному блюду. Я заорала. Даже не столько от боли, сколько от неожиданности, и орала до тех пор, пока не поняла, что боли, в общем-то, и нет. Тогда я перестала выдергивать руку и посмотрела на блюдо. Теперь оно не выглядело раскаленным. Оно вообще на блюдо не походило. Это скорее была темная воронка в пространстве, а в ней шуровали мои обычные сны в духе взбесившегося авангардиста. Знакомые вальяжные спирали, шустрые запятые, ломаные непонятности и прочая чепуховина кислотных оттенков.

— Крылата! — отпустив мою руку, выдохнул он. — Настоящая живая невылупившаяся крылата! Мне вот сразу что-то показалось в тебе странным, но в нашем мире давно не появляются новые крылаты. Да и те, что были, исчезают. — Он некоторое время помолчал. — Говорят, что на весь подлунный мир их наберется, в лучшем случае, десяток. А последний раз вылуплялась и вовсе лет триста назад.

Я, конечно, понимала, что чем-то необычайно порадовала данного гражданина, но смысл ускользал. Про крылату мне уже сообщала русалка, но там как-то без фортелей обошлось. А здесь глазки горят, бородка дергается. И главное, я не понимала, что надо спросить, чтобы прояснить ситуацию. Поэтому начала с главного:

— Я не знаю, что такое крылата.

Вот! Теперь у паренька возникли затруднения с объяснением. Хотя, если не врал про возраст, то к таким-то годам должен был обрасти немалым словарным запасом.

— И я не знаю. — Развел руками служитель незнамо чего.

— Как такое может быть? Вы знаете, что я эта самая крылата, а что это такое, не знаете? — Я дернула браслет на руке. — Вот я, например, знаю, что это браслет. Потому что он имеет определенную форму, вид, материал. И я поэтому знаю, для чего он. А вот вы заявляете, что я некая личность, но что это — понятия не имеете!

— Стеша, да не ярись ты. — Он меня усадил опять к огню. А я даже и не заметила, когда вскочила. — Я неправильно глаголил тебе. Просто никто из смертных не знает всего про крылат. Многие из ныне живущих и вовсе не ведают, что вы существуете. Известно лишь, что, как только пропадет последняя крылата, этот мир изменится, не останется ни чародейства, ни веры нашей. Только вы производите силу неба, и вся волшба творится только через вас. Вы — душа нашей земли. Вы — волшебная сила. Пропадете вы — пропадет душа. Останутся люди на земле, и останутся реки и моря, но пропадет счастье первозданное. И опустеет душа человеческая наполовину. И не сможет никогда насытиться род людской. Не испытает никогда полной радости бытия. Потому что не будет у него ровно половины, и взять эту половину будет негде. И будет человек искать всю жизнь что-то и не находить, — он вздохнул и повторил: — Если не останется крылат.

К такому номеру я была вовсе не готова. Нести ответственность за все человечество? Я за язык свой ответственности нести не могу. А тут такая миссия, просто «Jesus Christ Superstar»![17] Это ж каких галлюциногенных грибов надо съесть, чтоб такое про меня придумать! Я — волшебная сила! Ежели и есть на самом деле эти крылаты, то это уж точно не я.

— Уважаемый Атей, — откашлявшись, начала я, — вот здесь точно неувязочка вышла. Ну вот очень бы хотелось вас порадовать, но, увы! Во мне волшебного ни на грош. Да и душой всего мира я быть отказываюсь, так как никакими особенно твердыми моральными принципами не обладаю. На черта миру такая душонка? Не умею я всего этого.

— Да то, что ты не знаешь про себя, — это я и так понял. В этом и есть трудность. Как разбудить в тебе то, что дремлет… Хорошо бы с помощью другой Крылаты, но не сыскать ее нам. Никто не знает, где вы обитаете. И найти вас невозможно. Когда надо — сами являетесь.

Он задумчиво походил по хибаре и взял из угла посох с огромным зеленым кристаллом в навершии. Как только посох коснулся его руки, кристалл замерцал чуть заметным внутренним светом. Он поводил им надо мной — светилось все так же, потом коснулся меня — кристалл потух.

— Совсем никаких чародейных токов, — задумчиво пробормотал он.

— Ну а я о чем говорила. — Несмотря на бодрый голос, в душе все-таки заскребли кошки. Волшебной силы хотелось жуть! И втайне я все ж надеялась, что она есть.

— Может, она позже проявляется? — Сам с собой размышлял Атей. — А может, когда вылупление творится? Ты знаешь что, — видимо, он чего-то надумал, — ты можешь пока в граде остаться? Глядишь, с божьей помощью и получится у нас токи пробудить…

Тут уж меня спрашивать не надо было дважды! Я только согласно закивала головой. Атей приободрился и спросил, можно ли ему осмотреть саквояж и часы. Моя старая детдомовская привычка не дремала. Если Атею так интересно на моих двух идиотов смотреть — извольте, не жалко. Но выгоду свою извлечь… такой шанс я упускать не собиралась. Поэтому, подпустив в глаза тень раздумий, я согласилась. Но тут же, не упуская момента, попросилась посетить дом, где, по словам Нежаны, всякие волшебные штуки творились. Просьба удивления не вызвала, и согласие было получено.

— Завтра поутру зайдет за тобой ученик чарователей. Анебосом зовется. Проводит, расскажет, объяснит. Толковый парнишка, лучший чародейный ученик начального уровня.

Утром, едва рассвело, я уже сидела на ступеньках крыльца и ждала, подскакивая каждый раз, когда кто-то, кто мог оказаться тем самым учеником, появлялся в зоне видимости. Но к такому я не была готова! Кусты рядом со мной раздвинулись, и показалась собачья морда. Вслед за мордой вылезло и туловище. Обыкновенное человеческое туловище. Я постаралась незаметно заглянуть существу за спину, но хвоста не обнаружила. Вот так номер! Как-то по-другому я оборотней представляла. А кто бы еще это мог быть? Савва Юльевич, который болтался рядом на ступеньках, прокомментировал:

— Как-то неправильно ты, молодец, сросся. Тебе б наоборот — тело шерстяное, глядишь, и на одежку тратиться не пришлось бы!

Чудовище вытащило огромный красный язык и закапало слюной, очень недобро косясь на саквояж. Тот, от греха подальше, упорхнул мне за спину.

— Простите, — я откашлялась, — а вы разговаривать на человеческом умеете?

Кто ж разберет местную флору и фауну! Кто ж его знает, что у этого красавца на уме? Может, он опасен и питается исключительно людьми. Вон зубищи какие! Да и в глазах красный огонек. Уши торчат. Теперь он мне уже не казался похожим на добрую собаку, скорее уж на шакала какого-то.

— Ты — Стеша? — не отвечая на мой вопрос, спросил зверь вполне по-русски. — А я — Анебос. Велено проводить тебя.

Ну велено так велено. Я встала, взяла саквояж в руку, от греха подальше, и пошла следом за провожатым. Всю дорогу мы шли молча. Вначале я пыталась завязать разговор, но получала только односложные ответы. Чем-то я очень недооборотню не приглянулась! Так что, и так и этак попытавшись разговорить попутчика, я замолчала.

Волшебный дом оказался больше похож на какую-то трудовую артель. В него входило огромное количество разнообразных чародейных цехов, пусть не очень больших по площади, но наполненных движением не хуже метро в час пик. В одной из первых мастерских, куда мы зашли, располагалось что-то типа пошивочного и обувного ателье. Тут и там по лавкам и столам лежали самые обыкновенные на первый взгляд вещи: одежда, шапки, обувь — все вперемешку. Анебос пояснил, что изготовлением вещей занимаются подмастерья, которые могут только задать предмету определенную магическую природу. А окончательное направление выбирает мастер. И делается это не просто так. Каждая вещь сама диктует, что из нее может получиться, а опытный чародей должен услышать ее желание и помочь. Но это относится только к нестандартным, штучным объектам. С поточными вещами все гораздо проще. Сходные предметы, как правило, выбирают сходные функции. Чтобы мне было понятнее, псеглавец взял в руки головной убор, похожий на историческую шапку Мономаха, как та была нарисована в учебнике по истории.

— Вот смотри, например, сюда. Из всяких разных шапок лучше всего получаются скрытницы. И это не просто так. Проекция человека на земле идет с неба от богов. Ежели мы закрываем это место, — он похлопал себя меж торчащих ушей, — то можем магическим предметом перекрыть связь между теменным родничком и светом богов. И поэтому для взоров простых людей становимся полностью невидимы. Вот и зовутся они обычно шапками-невидимками. Можно, конечно, зачаровать на невидимость и другие предметы одежды, но зачем? — Анебос посмотрел на меня многозначительно. — Можно ведь перекрыть маленькую часть тела и получить тот же эффект. Менее опытные чародейцы наделяют скрытными свойствами плащаницы и корзно,[18] но, опять же, зачем? Столько много лишней волшбы, чтобы закрыть все тело! Когда хватает вот такого пятака, — и он замкнул пальцы в кольцо.

Потом отложил заготовку шапки-невидимки и взял в руки сапог.

— Обувь. Почему самоходами чаще всего делают обувь? Да тоже все просто! Мы перекрываем зону подошвы. А это именно то, чем мы прикованы к земле-матушке. Ставим совсем небольшую чародейную преграду, и вот уже за один шаг семь миль преодолеть можем. Ну не порты же делать самоходными? А ежели кому дольше в воздухе зависать надобно, то для упора об эфирные слои крылья добавляем. Вот, например, так, — и он достал из кучи обуви сандалии, состоящие из одних ремешков. Около подошвы были прилеплены маленькие золотистые крылышки, которые от движения воздуха затрепетали, забились в руках.

Получить практически научное обоснование для предметов из известных каждому с детства русско-народных сказок — сапог-скороходов и шапки-невидимки, было, по меньшей мере, необычно…

После этого мы перешли в цех, где изготавливались только одноразовые вещи, как то: путеводные клубки нитей, гребни для выращивания густых лесов, ленты и полотенца для появления рек и озер.

— Здесь тоже все делается по подобию. По пути наименьшего сопротивления. Каждая вещь сама речет, что из нее лучше сделать. Кидаем оземь вертушку — вызываем ветер. Можно было бы и еловый гребень для этого приспособить, но работы в разы бы прибавилось. А вот густой ельник взростить таким гребнем — это на один петушиный крик. Из дубового — дубрава без затей появляется. Опять же, атласной ленте синего цвета легче передать свойства реки, чем, положим, красной льняной тряпице. Зато из последней стена огня получается просто на зависть всем!

Дальше мы оказались в кузне. Кстати, она на третьем этаже находилась, а вовсе не стояла отдельным домишком, как можно было бы ожидать. Но внутри все напоминало глубокую подземную пещеру. И если в первых двух посещенных нами цехах трудились преимущественно люди, то здесь — маленькие бородатые карлики с круглыми сливоподобными носами. По виду самые что ни на есть настоящие гномы. Похоже, последнее слово я произнесла вслух, потому что Анебос удивленно посмотрел на меня и сказал:

— Я, отец Асила-Велес[19] свидетель, не знаю, кто такие гномы. А народец этот трудолюбивый, на Руси гмурами[20] зовется. Умением же своим пошли они в отца — великого бога-кузнеца Ильма Сварожича, а родственники их — альвы[21] — в мать, прекрасную Алину Святогоровну. Первые гмур и альв были братьями. Никто не может гмуров в кузнечном мастерстве превзойти. И если с металлом люди работать еще могут, то разгибать и закалять мечи из бивня земляного оленя больше никому не под силу, неведом нам этот секрет. Знаем, что пламя потребно для того синее да жар земной нутряной, но как это все соединить…

Он снял со стены один из мечей, лезвие которого горело пронзительным белым светом почище любой электросварки.

— Вот из таких-то бивней и делаются мечи-самосеки. На этот осталось только черты и резы нанесть да клеймо коваля поставить.

Аккуратно повесил меч на место и взял из угла одно из копий, размера, прямо скажем, нереального. Простая человеческая рука и обхватить-то его не в силах была бы.

— А вот копье бурзамецкое[22] из небесного металла, только богатырям-волотам под силу им управиться.

Про оружие, если честно, мне было не очень интересно слушать. Поэтому я без эмоций просветилась про всякие необыкновенные свойства стрел с оперением из крыла царь-птицы, бьющих без промаха, палиц, которые сами ворогов по загривкам лупили, и всяких разных кистеней, каковые могли в нужный момент появляться в руках хозяина из ниоткуда, эффектом неожиданности повышая шансы оного на победу.

Потом мы посетили цеха по изготовлению музыкальных инструментов, где мне были в подробностях описаны свойства гуслей-самогудов, свирелей-бирюлей, ложек, морских раковин и маленьких арф со струнами из жил синего тауруса.[23]

Далее по плану была мастерская по изготовлению различных наузниц и амулетов, где работали только женщины. Анебос назвал их окудницами.[24] Но здесь я долго находиться не смогла, так как ужасно разболелась голова из-за слишком сильного запаха, наверно, некоторые нитяные опояски пропитывались какими-то зельями. Тут повсюду булькали котлы, пыхали паром самовары и дымились маленькие печурки. По стенам висели разнообразные пучки трав, засушенные трупики мелкой живности и всякая другая, видимо, пригодная для снадобий мерзость.

Потом увидела я, как изготавливают летающие ладьи и самоходные сани. Для этого мы посетили что-то вроде каретного сарая. Анебос пояснил, что летающими свойствами летающие корабли наделяются примерно так же, как и сапоги-скороходы.

Потом перебирали всяческие приспособления для дистанционного наблюдения. Кстати, по всяким там резным тарелкам яблоки и правда катались чаще, чем другие предметы, — вот тебе и первый «яблокофон»:

Катись, катись, яблочко,

По серебряному блюдечку.

Покажи ты мне на блюдечке

Города и поля,

И леса и моря,

И гор высоту,

И небес красоту.[25]

Увидела я и приспособления для превращения в разных животных, и столько всего еще, что к вечеру голова пошла кругом.

Все-таки, когда видишь столько необычного в одном месте, острота ощущений притупляется. Тем более, не было там ничего такого уж зрелищного. Никто не стоял на возвышении в расшитой звездами хламиде и не размахивал деревянными прутками. Громов-молний тоже не наблюдалось. У всего, что мне показали, скорее, даже какой-то научно-технический оттенок был.

Возвращались обратно мы уже ближе к вечеру. Вымотана я была так сильно, что саквояж Атею решено было отнести завтра. Так что по всему выходило, что зря я его с собой таскала. Он тоже вихлял рядом в каком-то не очень разговорчивом настроении. Зато Анебоса было не остановить. Насколько упорно он молчал утром, настолько его прорвало вечером. Он продолжал втолковывать мне что-то про волшбу и чародейство, пока не заметил мой очумевший вид.

— Ну, как я понимаю, ты ожидала чего-то более величественного? — Я в ответ пожала плечами. — Понимаю. Старики говаривают, что раньше больше волшбы было. А сейчас иссякает мощь чародейская. Нынче больше одни поделки остались. Но я и сам не застал время великих деяний, когда и Русь больше была. Говорят, что сейчас за Бореем божественного почти и не осталось вовсе. Что есть такие места, где можно днями идти и не встретить ни одну берегиню, лешего или русалку. Но как такое возможно? Не может природа-мать без охранителей своих!

Тут я ему и рассказала про буканая, про его пропавшее поселение, про одноногого из леса. Анебос в ответ задумался и замолчал. В тишине уходили мы с постоялого двора, в тишине и вернулись. Пообещав завтра зайти за мной, псеглавец удалился.

А навстречу мне уже бежала Нежана.

— Охтимнеченьки, — взмахивала руками она, — да что ж ты, Стеша, творишь-то? Ушла утром не поснедав да, поди, и маковой росинки за весь день в рот не взяла? Попутчики твои — коневрусы — пришли с торжища, волнуются. Быстробег вон копытом бьет, ей-же-ей, насилу сдержали, все хотел тебя пойтить искать.

Я почувствовала себя неблагодарной свиньей. Народ, глянь, волнуется, а мне и в голову не пришло предупредить кого-нибудь, что уйду. Я просто не додумалась, что кто-то будет беспокоиться, ведь за всю мою жизнь такого не бывало. Воспитатели и директора переживали, конечно, что могут потерять звание образцового детского дома, поэтому регламентировали наши передвижения. А так-то им было глубоко наплевать на нас. Главное, чтобы мы им показатели не портили!

Быстро оттащив саквояж в свою светелку, я спустилась в обеденную. Застолье уже началось. Коневрусы, споро жуя белыми крепкими зубами, обменивались впечатлениями о прошедшем дне. Торговля у них, судя по разговорам, шла бойко. Мамонтов всех распродали в караван, направляющийся к Беловодью.[26] Остался только всякий мелкий товарец, с которым они намеревались покончить назавтра. Потом у них был запланирован день на покупки. И — домой. Вышебор посмотрел на меня и спросил, не хочу ли вернуться с ними в стойбище. Чтобы не отвечать на вопрос, я начала рассказывать о чудесах, которые видела сегодня. Послушать подсели и другие посетители. Опыта публичных выступлений у меня не было, поэтому чувствовала я себя не в своей тарелке. Ну не люблю я пристального внимания к своей персоне! Так что, с горем пополам закончив рассказ, я выскользнула из-за стола на улицу. Там уже на ступеньках крыльца сидела Нежана. Вот у кого можно узнать про собачью голову Анебоса.

— Псеглавец? — удивилась она. — А что про них говорить-то? У нас много зверолюдей. Они родились от любви руса и божественного животного. Есть с львиными головами, есть с птичьими, есть и с головой коркодила.

— Крокодил, — поправила я.

— Нет! Коркодил — водяной конь.

— Как так? — не поняла я.

— Ну корка — это панцирь, а дил — это наши деды коней так называли.

— А ты их видела?

— Кого?

— Да коркодилов этих?

— А кто ж их не видел, — удивилась она, — вона в Ящерином озере их полным-полно!

В светелку я вернулась уже ночью.

Саквояж не спал, а сидел важный, надутый весь. Увидев меня, обрадовался:

— Ну и где тебя, деука, носит?

— А тебе чего? — удивилась я. — Весь день ведь вместе шастали.

— Кто-то шастал, а кто-то и работу работал. — И он надулся от важности, ожидая вопроса.

— Технику полетов, что ль, отрабатывал?

— Тьфу, — видно, что в сердцах, плюнул Савва Юльевич, — как только дурой такой живешь-то? Вот сколько раз я тебе говорил, что могу воспроизводить все подходящего размера, что видел? А уж сегодня насмотрелся, доложу я вам, преизрядно!

— И ты все это можешь клонировать? — От восторга у меня аж дыхание перехватило. Нахмурившись на слово «клонировать», но, видимо, все ж догадавшись об его значении, саквояж кивнул. — Покажи!

Он, в этот раз не рядясь, привычно распахнулся. На моем оленячем свитере лежало засушенное крыло летучей мыши.

— Это что?

— От нетопыря кусок.

— А для чего? Что он делает?

— Нет, ну ты даешь! Я тебе что, «Энциклопедический словарь» Брокгауза и Ефрона? Если б к этой сушенке инструкция прилагалась, тогда б ладно. Вот точное исполнение гарантирую, а за описательную сторону не отчитываюсь.

— Ну и наплевать на это крыло. Там же много чего было! Вот с шапкой же мы знаем что делать, с гуслями, гребнями и всяким другим понятным чародейством. Шапку давай.

Достав истребованное из саквояжа, я подошла к окну и, дернув за шнурок, переключила его в зеркальный режим. Чудесная все ж вещь, эти их окна! Как выяснилось, их тоже производят в чародейной мануфактуре, а технология и впрямь напоминает выдувание мыльных пузырей. Кроме превращения в зеркало, витражи могли оборачиваться и увеличительными стеклами, а по вечерам становиться простыми светильниками. Надо было просто дергать за шнурок. За правый — переключались режимы, за левый — изменялась яркость освещения от тусклого ночника до ярко горящего, как будто в окно бьет весеннее солнце. Кроме того, стекла пропускали в помещение свежий воздух, но задерживали ветер и холод или чрезмерную жару. Притом со стороны улицы они были непроницаемы, поэтому высовываться сквозь них можно было только наружу. С улицы же ни одна любопытная морда проникнуть в помещение не могла.

Ну так вот, шапка-невидимка не подкачала. В зеркальном отражении я исправно появлялась и исчезала. Савва Юльевич светился от гордости. Я накинула шапку и на него — ничего не произошло. Тогда взяла саквояж в руки, натянула на себя опять шапку — пропали оба. Похоже, шапка действовала только на обладателей теменного родничка. А вот в руки можно брать что угодно, при этом пропадал и удерживаемый предмет тоже.

В общем, до утра мне было чем заняться. Вызывая всякие волшебные вещи, экспериментировала и так и сяк. Теперь я жалела, что не всегда внимательно слушала Анебоса, потому что понятия не имела, как обращаться с большинством представших перед моим взором вещей. А рисковать как-то не тянуло — а ну как в жабу превратишься, а обратно никак? В общем, надо еще напроситься на экскурсию, да повнимательнее послушать, и всяческие вопросы позадавать.

Утром я, радостно хихикая, решила, что теперь не только Анебос может появляться неожиданно. И, предвкушая встречу, натянула шапку-невидимку. Спускаясь вниз на улицу, внезапно наткнулась на Даян Измировича и еле-еле успела отпрянуть в сторону, вжавшись в стену и затаив дыхание. Он прошел буквально в нескольких сантиметрах от меня. Но вроде все обошлось, мое местонахождение обнаружено не было.

Уже на ступеньках я поняла, что идти не так уж и просто. Поскольку себя я не видела, то не видела и куда ногу ставлю. Незримость собственного тела оказалась весьма неприятной штукой. Вот я ни разу не задумывалась, что, когда мы куда-нибудь смотрим, даже если вдаль, в поле зрения попадают, например, собственные ресницы и кончик носа. То есть какой-то телесный ореол имеется. В шапке же возникало жутковатое ощущение, что в пространстве плывут только твои глаза. Тут же перестали ощущаться и габариты тела. С горем пополам спустившись, я решила, что к шапке надо привыкать. На ровном месте идти стало полегче.

Я зашла на кухню, свистнула у стряпухи свежевыпеченную ватрушку и с чувством, что теперь у меня весь мир в кармане, вышла на двор. Там заняла стратегически выгодное положение под кустом сирени и, тихонько посмеиваясь, предвкушала, как гавкну над ухом ничего не подозревающего Анебоса. Минут через тридцать мне пришло в голову, что, может, не гавкнуть, а какой-нибудь другой звук издать? Вдруг псеглавцу покажется оскорбительным и расистским мой лай? Придумать другой звук я не успела, так как он появился… и направился прямо ко мне!

— Это мужская шапка, — сказал он, ухмыляясь, — приличной девице плат больше пойдет.

— Ты меня видишь? — От расстройства хотелось плакать. Чувство было такое, как будто прямо из рук забрали подарок. Кроме всего прочего, у меня всегда было развито воображение, поэтому я воочию представила, как по-дурацки выгляжу в сарафане и идиотской мономаховой папахе на башке. Еще и шкодливое выражение лица сюда прибавим… Я застонала про себя.

— Конечно. Я ж тебе вчера говорил, что шапки-скрытницы только от простых людей действуют. От тех же, у кого хоть чуть-чуть способности к волшбе есть, она не поможет.

Ничего такого из вчерашнего рассказа не помню. Я стянула с себя дурацкую шапку и попыталась немного пригладить торчащие волосы.

— Я правильно поняла, что даже те, кто с маленькими способностями, все равно увидят? — Он кивнул. — А ты бы не мог надеть?

Анебос взял шапку и натянул ее себе прямо на уши. И тут же пропал. Сколько я ни напрягалась, ни вглядывалась — пусто. Я ничего не видела! Ну точно, откуда бы у меня появиться волшебным способностям?

Уже на подходе к Роще я решила спросить:

— А у тебя способности во сколько лет проявились?

— С рождения. Каждого русича при рождении проверяют на наличие силы.

— А бывает так, что она позже проявляется?

— Я такого не слышал, — и, покосившись на меня, добавил: — Но это вовсе не означает, что такого не бывает. Боги всесильны, разумны и многообразны. Так что чего только не бывает на свете!

В хижине Атея не было, но псеглавца это нисколько не смутило. Он сел на крыльцо и уставился на небо.

— Представляешь, Стеша, говорят, есть такие места, где солнце почти круглый год бывает на небосклоне. А вот снега вообще там не видывали, и много вокруг песка, который, как трава, укрывает землю.

— Конечно, бывают.

— А ты бывала там?

— Нет.

— Говорят только, что людей там почти совсем и нет. А волшебной силы вроде немного осталось. Вот закончу учебу, соберу дружину — и путешествовать.

— Ну, кто про что, а Анебос про жаркие страны, — раздался вдруг голос сзади, — уж сколько раз я тебе, сын Асилы, говорил, что для хорошего путешествия вовсе не обязательно перемещать тело в пространстве. Дух — вот лучший путник по мирам.

Атей стоял на пороге хижины, всем своим видом показывая, что все время в ней и находился. В этот раз внутрь он нас не позвал, а вышел сам и сел на колоду для рубки дров. Сегодня он мне показался гораздо старше, чем позавчера. В светлой бороде хоть и не явно, но просматривалась седина. На лице обнаружились морщины, да и борода выросла необычайно и сейчас достигала середины груди. Вот только взгляд ясных серых глаз оставался все таким же открытым и доброжелательным.

— Ну и как, Стеша, прошел вчерашний день? Все ли поглянулось в чародеятельном месте? Хорош ли был проводник твой?

Ну я, как смогла, рассказала о своих впечатлениях. Потом речь зашла о саквояже, но тут уж инициативу перехватил сам Савва Юльевич. Усевшись на верхнюю ступеньку крыльца, он принял самое деятельное участие в разговоре. Вначале все норовил перебить меня, все ему казалось, что я как-то не так про него рассказываю, а потом и вовсе не дал мне ни словечка вставить. Но вот ведь что интересно, разглагольствовал саквояж долго, а про себя так ничего и не сказал. Я-то надеялась, что опытный волхв выспросит про какие-нибудь душещипательные подробности автобиографии разговорчивой кожгалантереи, но нет. И ведь вредная сумка не отказывалась отвечать, скорее даже выражала готовность, но просто спрашивали ее про одно, а отвечала она совсем про другое. После этого Атей, спрося позволения и у меня, и у Саввы Юльевича, разглядывал его, щупал, сыпал какие-то порошки. Саквояж корчил из себя страдальца, раза два даже весьма натурально чихнул. Но, судя по удрученному лицу волхва, все манипуляции ни к чему не привели.

Потом, видимо махнув рукой на вздорный саквояж и пробормотав что-то про неизвестную природу волшбы, Атей спросил про часы. Сообразив только сейчас, что бедный Пташик не видел света белого со времени подхода с коневрусами к Борею, и, костеря себя на чем свет стоит, я завела часы. После привычного предварительного тумана пред нами предстал гордый двуглавый птиц. Походив немного взад-вперед, он распушил крылья и значительно произнес, глядя на Атея правой головой (левая при этом выщелкивала из-под крыла блоху):

— Шолом, селяне, — и, увидев недоуменную улыбку волхва, добавил: — Вот вы сейчас 'гот улыбаете, а там 'Годину снегом заносит…[27]

И улетел. Воцарилась тишина. Первым отмер самый старший из нас:

— Что он этим хотел сказать?

Я пожала плечами, саквояж надул щеки, а Анебос спросил:

— А шлем при чем?

— Да это он не про шлем — это приветствие такое у одного из народов моего мира, — как смогла, пояснила я.

Когда с осмотром вещей было покончено, Атей вернул мне саквояж и начал выспрашивать о моих дальнейших планах. У меня ничего такого и в помине не было, о чем я, в общем-то, и заявила.

— А чем ты раньше занималась? — подумав немного, спросил волхв. — Вернее, чем тебе нравилось заниматься?

— Раньше я училась, а нравилось — книжки читать. А больше я, в общем-то, и делать ничего не умею. — Поскольку ответа не последовало, я продолжила: — А чародейству можно учиться только тем, у кого данные есть, или бесталанных тоже берут?

— Конечно берут, — морщина на лбу Атея разгладилась, — чаротворцы из них не получаются, но подмастерья и травники выходят знатные. Только не буду я тебя в подмастерья отдавать. Пойдешь ко мне в обучение?

— А вы умеете учить волшбе?

— Покровитель мой — Велес, который, кроме всего прочего, — посмертный судья и прижизненный испытатель, могучий волшебник и повелитель магии.

— Но, учитель, — начал Анебос, — вы не можете…

— Ну так пойдешь ко мне в школу?

— Пойду, — побыстрее ответила я, боясь, что у псеглавца есть какие-то аргументы против.

— На том и порешим. Завтра на закате приходи сюда. Я тебе и место для обители приготовлю. А то негоже из града каждый раз таскаться.

Весь следующий день я провела с коневрусами на торжище. Назавтра они собирались отправляться домой, а сегодня заканчивали свои дела. Закупали гостинцы родичам, рулоны витража, металлические наконечники для стрел, иголки, отрезы ткани, утварь и еще кучу всего, чего они сами не производят. Я тоже оказалась не забыта. Стыдливо постукивая копытом, Быстробег сказал:

— Мы тут посовещались с родичами, неладно выходит, — он откашлялся, — получается, привезли тебя и бросили. Негоже так. Решили мы тебе обновы справить, чтоб как мытарка не выглядела. Считай, что приданое от нас тебе. А то не годится девке украшений не маеть да в одном сарафане людям себя казать.

Пыталась я отказаться, сообразив, что с моим саквояжем это можно более экономным путем решить, но коневрусы были непреклонны.

— От чистого сердца, Стеша, на долгую память!

Понимая, что отказом своим могу их обидеть, я согласилась. Столько одежды, сколько они накупили, у меня никогда не было за всю жизнь, а про украшения и говорить смешно!

Вернувшись вечером с торжища, я сходила в баньку, поужинала и, чувствуя себя банальной барахольщицей, схватила обновки в охапку и побежала мерить их перед зеркалом… За дни, что я провела в Русеславле, я уже кое-как разобралась с тем, как, что и с чем носят. Для этого мне пришлось, конечно, проводить восхищенным взглядом не одну местную модницу. А вот с волосами никак моего умения не хватало, пришлось звать Нежану. Когда та пришла, я уселась перед зеркалом и посмотрела на себя. Вот те на! Волосы-то у меня отмахали! Длинные, густые, они просто струились по спине. Теперь уж очевидно, что вода здесь ни при чем — не иначе русалка гребнем своим чудо совершила. Нежана тоже с восторгом перебирала мои отросшие пряди.

— Вот уж сколь девиц всяко-разных в граде живет, а ни у кого я таких волос не видывала — вот чисто жидкое золото в руках течет, а уж густ-то как волос, пушист и ровно снег зимой искрит. Вот хоть прямо сейчас монисто да перстни из волоса твоего плавить.

Ну про золото, положим, она махнула, но некая рыжина в колере моего волосяного покрова явно присутствовать начала.

Утром, со слезами распрощавшись с коневрусами, взяв обещание с Нежаны, что она будет приходить, дав обещание Избаве, что буду приходить сама, я, подхватив саквояж, покинула гостеприимный двор. Уходить жуть как не хотелось, было мучительно жаль моей светелочки. Мысль о проживании в хижине не радовала. И от людей далеко, и комфорта никакого. Вот уж точно говорят, что к хорошему быстро привыкаешь. И только мысль о том, что я буду учиться чему-то волшебно-сказочному, не давала настроению испортиться окончательно. Саквояж, болтаясь в руках, пытался рассказать мне какой-то стародавний анекдот, похоже, еще дореволюционный, про кочегара и девицу легкого поведения, сам закатываясь от смеха на каждом слове:

— Моркотникъ,[28] кончай так топить — клиенты соскальзывают! — закончил он и странно замолчал.

Я остановилась и оглянулась на него. Савва Юльевич завис в воздухе и, не отрываясь, смотрел на забор. Я глянула в этом же направлении и тоже замерла. На ближайшем тыне сидел Птах и весь лучился любовными флюидами. Обе головы гордого птица сверкали огненными очами, полуприкрытыми пленкой томления, грудь была гордо выпячена, перья вздыблены. Ну просто гоголь гоголем! Предмет воздыханий находился тут же на заборе. Где уж державная птица отыскала такое — непонятно. Кокетливо поглядывая на Птаха, рядом с ним примостилась взъерошенная ворона с каким-то зеленоватым оттенком оперения. Но не это самое главное! Зазноба нашего орла была трехнога! Две передние лапы были на своих, природой определенных им местах, а третья находилась почти под самым хвостом. И уж так эти два монстра колоритно смотрелись друг с другом, что даже собрать успели возле себя небольшую толпу. Вот уж не думала, что гиперборейцев так легко пронять. Уж каких только мутантов здесь не водится, а вот поди ж ты!

— Просто парад уродов какой-то, — пробормотала я, собираясь идти дальше.

— Да какие ж они уроды? — удивился стоявший рядом мясистый дядька с круглыми от потрясения глазами. — Это ж две невиданных божественных птицы, как в пророчестве старинном глаголется.

— Пророчество? — заинтересовалась я. — А что за пророчество такое?

— Так то мне неведомо, знающих людей пытать надобно. — Развел он руками и повернулся снова к забору.

Мы с саквояжем переглянулись и пошли дальше.

Наконец добрались до хижины. Атей опять сидел на крыльце, как и в первый раз. Я поклонилась в землю (не совсем ведь дура — обычаи-то подмечаю), он ответил мне наклоном головы.

— Все ли собрала? — спросил он, посмотрев на меня и саквояж.

— Все.

— Ну пойдем тогда.

Я почему-то думала, что жить он меня оставит здесь же — в хижине. Но нет! Обогнув ветхое строение, он пошел в глубь леса. Вот теперь-то мне и стало по-настоящему жутко! Минут пять мы пробирались среди густых зарослей по узкой тропинке, пока не оказались перед могучим большим дубом. Атей завернул за него и… пропал. Я обежала вокруг — никого. И только было я собралась паниковать, боясь, что просто заблудилась, как волхв изволил объявиться.

— Прости, девочка, — покаянно сказал он, — я все время забываю, что ты особая. Мне не доводилось еще провожать сюда людей с перекрытым чародейным местом. Потому тебе древо и не открылось.

Он стукнул навершием посоха по стволу, и на том тут же проявилось большое дупло. Волхв вошел туда сам и за руку втянул меня. Внутри ствола темно не было, древесина слабо подсвечивалась каким-то светлячковым светом, которого, впрочем, вполне хватало. Посреди круглого помещения метра четыре в диаметре, прямо под ногами зияло отверстие. От неожиданности я отпрянула назад. Атей засмеялся и обнял меня за плечи.

— Не бойся, тут невозможно упасть и разбиться. Иди за мной.

И, не говоря больше ни слова, он шагнул прямо в дыру. Его тут же обхватили-оплели выступающие наверх корни дерева и утянули вглубь. Идти за ним мне категорически не хотелось. Я повернулась назад — дупла не было. Я обшарила все стены — ничего! Происходящее мне все больше и больше не нравилось! Одно дело учиться пойти, и совсем другое — на манер белок внутри деревьев ползать. И вот честно вам говорю, если б не предчувствие надвигающейся клаустрофобии, ни в жизнь бы я туда не полезла! Короче, набрав побольше воздуха, как перед прыжком в воду, я тоже шагнула в дыру. Тут же, как щупальца гигантского спрута, корни обхватили меня и потащили вниз. Скорость была немаленькая, поэтому внутренности сжались в изюминку и поднялись к горлу. Я никогда не прыгала с парашютом (да никогда и прыгать не буду!), но почему-то казалось, что ощущения схожи с затяжным прыжком. Адреналин радостно разлился по кровеносным сосудам. Сердце перевыполнило план на пятилетку, отстукивая пламенную тарантеллу…[29] И тут же все закончилось! Я стояла меж переплетенных корней на деревянном полу. Тут же был и Атей с довольной улыбкой на лице, которое весьма существенно разгладилось и помолодело. Сейчас я бы ему с трудом дала лет двадцать пять.

— Я уж думал, ты никогда не решишься, — похохатывал в короткую бороденку он, — ты, часом, головой об стены там не билась?

— Билась, но не головой, — угрюмо подтвердила я и огляделась вокруг.

От места, где мы стояли, на четыре стороны расходились широкие коридоры. Стены, казалось, сплошь были опутаны корнями всех видов и расцветок. Свет же лился откуда-то сверху. Я задрала голову: весь потолок целиком состоял из знакомой мне витражной субстанции. Было полное ощущение, что прямо за ней погожий солнечный денек. Разноцветные пятна света весело пятнали темный отполированный деревянный пол.

— Нам сюда, — сказал Атей и повернул в один из коридоров.

Минуты три мы следовали плавным изгибам коридора и вскоре вышли на большую полянку, густо заросшую цветами. По всему периметру она была окружена густым частоколом деревьев. А наверху ярко светило солнце. Вот только было оно почему-то черного цвета. Но на окружающие краски странный цвет небесного светила влиял мало. Создавалось полное впечатление, что яркое летнее солнце пробивается сквозь свинцовую тучу.

— Это подземный мир Велеса, потому и солнце здесь свое — подземное, — сказал Атей, отвечая на мой молчаливый вопрос.

По всей полянке были разбросаны маленькие теремки. Они были такими хорошенькими, что никак не могли быть настоящими. На ум пришел пряничный домик из сказки братьев Гримм про юных Йоганна и Маргариту.[30] Атей решительно пошел к одному из них. Я потрусила за ним.

Внутри теремок был так же хорош, как и снаружи. Удобную кровать прикрывал тяжелый бархатный полог. В углу стопкой стояли резные сундучки. На широких лавках горкой громоздились подушки. Около окна пристроился стол с табуреткой, а на нем — резная тарелка с серебряным яблоком (видели мы такой девайс на ихней фабрике, а как же!). Атей провел меня за занавеску в углу, и я замерла… Е-мое! Ванная!

— А это у нас уборная, — с ноткой гордости вещал Атей, — вот здесь можно омываться, здесь умываться, а здесь… хмм… что-то вроде выгребной ямы, — он по очереди указал на предметы соответствующего назначения.

Объясняю. Ванна выглядела как полированная, выдолбленная из огромного, чуть зеленоватого ствола дерева, чаша. Над ней висело что-то похожее на кувшин с цепочкой. Дергаешь за нее — льется теплая вода. Притом в кувшине она не заканчивается, а, попадая в чашу, всасывается в стенки без остатка. Умывальник выглядел примерно так же, только размером был поменьше. А «хмм… что-то вроде выгребной ямы» — такой нормальный резной трон, с дыркой посередине. Ни смыва, ни других глупостей для удаления содержимого не видно. Наверно, тоже в стенки всасывается. Даа… После такого видение светелки на постоялом дворе явно померкло! Свой собственный домик со всеми удобствами!

Атей вывел меня на улицу и повел в дальний конец поляны к ажурной, почти кружевной, беседке. Внутри стоял круглый стол с вышитой скатертью.

— Здесь трапезы происходят, — доложил он, — а там, — махнул он куда-то за беседку, — баня.

— А трапезы-то с кем?

— Как с кем? С другими потворниками.[31]

— А есть еще кто-то?

— Конечно, есть! Знания ведь передаваться должны постоянно, только тогда они жить продолжают во славу Богам, Роду и предкам! — Он посмотрел на солнце. — Да скоро они и сами подойдут, познакомишься. А пока осмотрись тут, а мне пора, не обессудь.

Не сказав больше ни слова, Атей повернулся, не торопясь пересек поляну, постукивая посохом, и исчез в коридоре.

И правда, не прошло и получаса, как по округе зазвучали голоса. И скоро на поляне появились люди. Но, собственно, людьми здесь можно было назвать далеко не всех. Добрая половина выглядела более чем странно. Судя по всему, Нежана была права — зверолюдей в Гиперборее хватало.

Здесь был и мальчик с головой барана, и крупная птица с головой красивой девочки, и что-то более сложносочиненное: львиное туловище с крыльями и человеческой головой. И еще было странное нечто: голова птичья, туловище до колен человеческое, а от колен опять же птичьи лапы. На фоне этого зоопарка другие выглядели вполне пристойно. Вариации с ростом, количеством глаз и цветом кожи казались теперь полной ерундой. Ну теперь-то я со своим горбом могла вообще не переживать! В этой кунсткамере оплота человечества я была в числе наикрасивейших.

Вновь прибывшие столпились, глядя на меня. Я краснела, мучительно подбирая слова, и тут из-за спин показался Анебос.

— Это новенькая, — сказал он, подходя ко мне, — Атей решил, что ей надо учиться.

— Она — человек? — спросил кто-то из толпы.

Псеглавец вопросительно посмотрел на меня, я подумала и кивнула. Тут весь этот цирк доктора Моро[32] начал подходить и с поклоном представляться. Я кланяться-то кланялась, но имен и близко не запомнила. Тут и простые человеческие не отложились бы, а уж в таком обществе и подавно. Решив, что Анебоса местные боги послали мне в помощь, и уж у него-то я смогу постепенно порасспросить про всех, я слегка поуспокоилась.

Народец тем временем заходил в беседку и стукал рукой (ну или у кого что было) по скатерти, при этом что-то произнося. «Скатерть-самобранка», — догадалась я. Чтоб не отрываться от коллектива, подошла и я. Решив попробовать, насколько распространяется могущество этой тряпицы, заказала сосиски. Ежу ведь понятно, что про наличие такого полуфабрикатного изделия она знать не знает! Самобранка подумала пару секунд и выдала мне в расписной чеплышке пару дымящихся сосисок! Вот это да! По какому принципу, интересно, она работает? Вот опять же, без Анебоса никак!

Рядом со мной присела красивая девочка без видимых физических странностей и протянула мне медовый пряник:

— Хочешь? — спросила она. Я взяла. — Меня здесь все Урисницей называют. Можно просто — Риса. У нас не принято имена говорить.

— У нас — это у кого? — не поняла я.

— У урисниц, — она недоуменно посмотрела на меня, — ты же не можешь не знать, кто мы такие!

— Да, конечно, прости, — пробормотала я. Не хватало еще тупицей прослыть и в здешнем коллективе! Надоело мне, знаете ли, быть изгоем в обществе. Должна же у них здесь какая-нибудь книга иметься, что-то вроде энциклопедии, где все они описаны?

Мои новые соседи, поужинав, начали разбредаться по своим домикам. Судя по всему, приближалась ночь. Солнце закатилось за кромку деревьев и пропало, но небо так и осталось закатной расцветки, только потемнело на середине. Я села на свое крылечко, чтобы вдосталь полюбоваться небосводом и звездами. Подошел Анебос и устроился со мной рядом. На фоне местных обитателей он был даже ничего. Хотя, конечно, песья голова и русская рубаха с вышитыми рунами — это нечто.

— Ну как ты? — спросил он, когда молчание стало неприличным.

— Да так себе, — честно ответила я, — а ты знаешь, кто такие урисницы?

Анебос хмыкнул и покачал головой:

— И где только Атей тебя откопал? Ну ладно… Урисницы — это вещие девы. Они обычно сразу после родов невидимыми приходят в дом и предвещают младенцу всю его жизнь, вплоть до самой смерти. Их приходит обычно шестеро — три добрых и три злых. Вот только вечно они спорят и воюют друг с другом. Так вот, первая добрая вкладывает в младенца знание грамоты и ум дает, вторая — за здоровье и внешность в ответе, ну а третья — всегда остается с человеком, помогает занять свое место в жизни, способствует в выборе и освоении ремесел. Ежели их увидит взрослый, значит, надо опасаться беды. Что же еще?.. — Он задумчиво почесал за ухом. — Они же забирают душу умирающего и проводят ее к предкам. Притом урисницы никогда не стареют. Всегда юны и прекрасны. И, как правило, живут на небе.

— Понятно. А наша добрая или злая?

— Ты про Риску, что ли? Так это непонятно. Это у них от настроения зависит. К одним они добрые, к другим — злые.

ЧАСТЬ IV

На рассвете народ зашебуршился. После быстрого завтрака они, кто по одному, кто парочками, стали покидать поляну. Я, держась поближе к Анебосу, пошла вместе со всеми. Дойдя до известного мне перекрестка, мы свернули налево и вскорости достигли места, где коридор значительно расширялся, образуя подобие холла. С потолка здесь свешивались корни нескольких деревьев. Большинство потворников подходило к слегка белесоватым, густо покрытым мхом хлыстам явно очень крупного растения и дергали за одну из свисающих плетей. Тут же их спеленывали и стремительно уносили ввысь другие корни. Подошла и моя очередь. Второй раз пользоваться этим своеобразным лифтом было уже не так страшно.

Достигнув верха, я огляделась. Ничего похожего на внутренность дерева и близко не было. Скорее это напоминало тесный каменный мешок, сквозь тонкие стенки которого проникал солнечный свет. Куда идти дальше, я не знала. Ощупывать стены, как вчера, не стала, а просто дождалась следующего поднятого ученика. Это оказалась девочка с туловищем птицы. Она улыбнулась мне, подошла к стенке, повернулась и пропала. Да что ж такое-то! Опять, что ли, без способностей не выйти? Я подошла к тому месту, где исчезла дева-птица, и успокоилась. Сбоку была щель, абсолютно незаметная со стороны. Завернув туда и пройдя буквально пять шагов, я оказалась снаружи и огляделась.

Я стояла на практически ровной круглой площадке, поросшей густой травой. Посередине был камень черного цвета, из которого я и вышла, и такие же камни, только меньшего размера, окружали площадку со всех сторон. Прямо Стоунхендж какой-то! Большинство камней напоминали по форме менгир, который я встретила в заплетенном лесу буканая. Единственное, что их отличало, так это подножие: если буканаевский родовой камень просто торчал из земли, то вокруг этих были небольшие пласты земляных отвалов, как будто они только недавно пробились наружу, как грибы. Каждый из учеников подходил к одному из камней, садился и просто смотрел на него, время от времени произнося какие-то слова. Я заглянула за край площадки и отшатнулась — там был глубокий обрыв. Тогда я обошла всю территорию кругом — везде одна и та же история. Мы находились на плоской вершине какого-то горного образования. Может, не такого и высокого, так как облака были все ж далековато, но земли было не видно. По всему выходило, что эта площадка вряд ли доступна с земли.

Закончив с осмотром, я выбрала свободный камень и посмотрела на него. Камень и камень! Ну, может, поверхность чуть более отполирована, чем у простого валуна. Я опять огляделась вокруг: все смотрели перед собой. Бред какой-то, честное слово! Вот так обучение! Сидеть и пялиться на каменюку! И только я было собралась отвлечь от столь увлекательного занятия Анебоса в надежде, что он мне что-нибудь прояснит, как на плечо легла рука. Я повернулась и увидела веселое, сегодня скорее опять тридцатипятилетнее, лицо Атея.

— Ну как, интересно? — Ну вот как может у учителя, у гуру так сказать, быть настолько неприлично-ехидное выражение лица?

— А то! Рассматривать кусок каменного чего-то в условиях дикой природы — это ж просто фантастика!

— Вот потому-то я и здесь, — перестав улыбаться, начал он. — Пока твои пути забиты, мы попробуем помочь им и искусственно расширить сознание. На, выпей, — в протянутой руке он держал небольшой кожаный бурдючок.

— Что это? — подозрительно понюхав содержимое, спросила я. — Гадостный запах-то какой!

— Это взвар из разных трав и грибов.

— Галлюциногенных, что ли? Я такое не употребляю.

— Выпей, это не вредно. Пока сама не научишься входить в гармонию с природой, другого выхода нет.

«Вот так вот наркодилеры и завлекают в свои сети неокрепшие души», — подумала я и сделала глоток отвратительного пойла. Остатки протянула обратно Атею.

— Оставь себе. Это ведь не последний урок на сегодня. — Он повернулся и удалился в сторону центрального валуна.

Я в тридесятый раз за сегодня оглянулась вокруг себя. Вроде все по-старому. Посмотрела на свой камень и… Мама дороХая! Он мне подмигнул! Я помотала головой, опять глянула. Камень пристально смотрел на меня.

— Ну наконец-то, — вдруг сказал он глухим голосом, — а то я зову тебя, зову… теперь-то слышишь меня?

— Ага, и вижу тоже!

Камень, когда разговаривал, не шевелил «мышцами лица», как мой саквояж. Просто прямо перед его поверхностью возникал смутный образ призрачного, прозрачного, слегка колеблющегося, как воздух в жаркий день, лица, на котором угадывались вполне человеческие черты.

— Меня называй Знай-камень, а к тебе как лучше обращаться?

— Стеша.

— Ну что ж, Стеша, давай начинать урок.

— Давайте, — сказала я и обвела площадку рукой. — А разве он у всех разный? Почему у одного камня сидеть нельзя?

— Конечно, разный. Ты вот сегодня первый день пришла, а кто-то уже не один год премудрость перенимает. Да и каждому про разное знать надобно. Так вот, урок наш называется Кощунословие.[33] Здесь я тебе буду баять про дела давно прошедших лет, про устои рода, племени, Веры. Что именно про происхождение всего сущего ты знаешь?

— Ничего не знаю, — подумав, ответила я. Вряд ли он спрашивал про Большой Взрыв, в результате чего появилась Галактика и наша Земля. Да и про семь дней, за которые Бог создал мир, не расскажешь. — А зачем это мне?

— Значит, с самого начала придется, — задумчиво пробормотал камень, — а знать прошлое необходимо, моя органическая сестрица, без знаний прошлого нет будущего. Народ же, забывший о своих истоках, подобен сироте горемычной.

И начал он мне вещать историю Руси, начиная с момента Сотворения мира. В это же время поверхность камня подернулась туманом, а потом на ней, как на экране, стали проступать кадры, иллюстрирующие рассказ. Образное повествование и почти документальное изображение странным образом гармонировали между собой.

— В начале начал мир был тьмой, а тьма была миром, — поверхность камня оставалась непроглядно черной, — пока Всевышний не подарил миру золотое Яйцо, — среди мрака проступило что-то нестерпимо яркое и впрямь имеющее форму яйца. — В сверкающей темнице томился Родитель всего сущего, который так и назывался — Род. И по сей день бы он в своем узилище сидел, если б не появилась в его сердце Любовь. Любовь была так велика, что ей тесно стало внутри Рода, и родилась она, и разлетелось Яйцо на неисчислимое количество осколков. — Яйцо на изображении взорвалось, и миллиарды сверкающих искр заполнили всю поверхность камня. Между прочим, большой галактический взрыв и получился!

Дальше Знай-камень поведал о появлении Солнца, Земли, звезд, при этом картинки менялись согласно продвижению рассказа. Потом пошли сказания о рождении Богов. Уж не знаю, как бы я это запомнила, если б просто слушала, но с таким видеорядом новые факты прочно находили свое место в моей голове. Вот это урок истории! Вот это я понимаю! Мне казалось, что урок только начался, а камень уже со мной прощается.

— А откуда ты, Знай-камень, это все знаешь?

— Детка, да мы, кремниевые организмы, были самыми первыми появившимися во Вселенной существами. Живем мы долго, да и на память не жалуемся. Вся земля пронизана моими сородичами. Поэтому и информация до нас доходит всякая. Жаль только, живых и думающих кремниевцев с каждым тысячелетием становится все меньше и меньше. Землю-матушку теперь покрывают, в большинстве своем, наши останки.

Под впечатлением такого первого урока, я потянулась за всеми на выход. Мы спустились вниз, но, против ожидания, идти никуда не пришлось. Тут же, уцепившись за соседние корни, мы поднялись опять наверх и вот теперь-то оказались в лесу! Но это, опять же, не была Роща Атея. На этот раз мы очутились в сосновом бору. Высокие, стройные лесные красавицы-сосны, наполненные ярким солнечным светом, тянулись в небо. Янтарный смолянистый запах наполнял расширившиеся легкие лечебными ароматами. Прозрачный, звенящий сосновый воздух окутывал со всех сторон.

— Это не Гиперборея? — спросила я у стоящей рядом Рисы.

— Почему?

— Так солнце есть, — я кивнула на небо.

— Здесь всегда солнце, — задумчиво произнесла урисница и села на ближайший пенек.

— А что сейчас за урок будет? — не отставала я.

— Тварьский Язык.

— Татарский? — не расслышала я.

— Тварьский, — по слогам повторила она.

Что за язык такой, я спросить не успела, так как появился учитель. Я замерла в восхищении. Юноша, практически мальчик, еще безбородый, среброволосый, с огромными печальными зелеными глазами. Такой хрупкий и грациозный, что сразу же стало очевидно, что он вряд ли является человеком.

— Он человек? — спросила я у Рисы.

— Альв, — шепнула мне в ответ та.

Понятно. Тот самый родственник гмуров. И, скорее всего, тот, кого в моем мире эльфом называют. Ну так-то и на слух слова похожи: «альв», «эльф»… Уж какие там у него уши, сказать не берусь, так как волосы, перехваченные на лбу простым кожаным ремешком, эту часть тела прикрывали.

— У нас новенькая, — пропел альв. Кстати, я заметила, что в Гиперборее больше пели, чем говорили. — Как зовут тебя, прекрасное дитя?

— Стефания, — недовольно поморщившись на «прекрасное дитя», ответила я.

— Вот и хорошо, — непонятно чему обрадовался наш учитель, — а я — Лесеслав. И как раз сегодня мы начинаем изучать язык земноводных.

Он взял холщовый мешочек, прошелся по всем пенькам и выдал каждому ученику по жабе. Большой такой бородавчатой жабе с желтой полосой на брюхе.

— Так, а теперь расслабили срединное ухо и заставили вибрировать барабанную перепонку. Минут десять, я думаю, хватит.

Пес их забери с их заморочками! Вот и что делать прикажете? Вспомнив про адский напиток, я достала бурдючок и хлебанула из него. От отвращения меня аж передернуло. Ну почему всякие нужные напитки не могут быть по вкусу как малиновый сироп? Подождала немного и посмотрела по сторонам, но изменений не заметила никаких. Глянула на жабу, та сидела и молча пучила на меня глаза. Ну правильно, насколько я знаю, жабы — ночные животные, чего ей средь бела дня разговоры разговаривать? Наконец господин прекрасный педагог обратил на меня внимание. Подошел, остановился, грациозно покачиваясь с пятки на носок.

— Не получается?

— Вообще не понимаю, о чем речь!

Он снял с шеи какое-то розоватое стеклышко в оправе из зеленого металла и направил мне в глаза. Профессор Боткин,[34] твою мать! Потом он подавил мне пальцами на загривок. Когда и это, похоже, не помогло, достал из-за пояса маленькую дудочку. Да… уж лучше бы сплясал, с такими-то ногами! Глядя мне прямо в глаза, он заиграл на редкость унылую мелодию. И то правда, причин для веселья не было. Вдруг у меня невыносимо зачесалось в ухе, и я, наплевав на нормы приличия, сунула туда мизинец. Удовлетворенно кивнув, товарищ дудочник убрал инструмент обратно.

— А теперь, Стехвания, сосредоточься на внутренних ощущениях, — он так и сказал «Стехвания», — почувствуй путь, по которому зуд движется.

Неожиданно путь этот я ощутила очень даже легко, просто как воочию увидела раковину уха и ведущий в глубь головы проход. Мизинец опять потянулся к уху.

— Нет-нет, — быстро сказал Лесеслав, — не пальцем. Попробуй внутренней вибрацией убрать зуд.

— Как?

— Потряси стенками прохода.

Вот вы говорите, глупость, — а у меня получилось! Кожа внутри уха взяла и встряхнулась, как собака после купания в речке. Зуд в этом месте тут же прошел и сместился еще глубже.

— Так, хорошо, девочка. А теперь смотри дальше. Видишь перегородку и маленький молоточек рядом? — Я кивнула. — А теперь без его помощи встряхни эту перепонку.

Я встряхнула раз, другой.

— А теперь пусть мелко дрожит. Минут десять хватит.

Вибрировать барабанной перепонкой оказалось не сложнее, чем трясти в руках листок бумаги, поэтому десять минут я вполне потянула.

Увидев, что альв делает останавливающие жесты, я прекратила тряску. Видимо, положенный срок истек.

— А теперь слегка расслабили молоточек и подняли его на одну восьмую круга вверх. — После дрожания это оказалось сущей ерундой. — Слушаем.

— Дрянной комар в этом месяце пошел, — сообщила мне вдруг жаба шепотом, — наглый и невоспитанный.

— Что, простите? — пролепетала я.

— Я все равно не понимаю, чего ты там орешь! — огрызнулась жаба и, подумав, добавила: — И сволочь какая-то всю икру мою пожрала. Вот ни у кого не пожрала, а у меня…

Я посмотрела на других учеников. Жабы разговаривали у всех. Со всех сторон неслись сетования на в край обнаглевших кровососущих. Но разговаривать с ними никто не пытался. Я сорвала травинку и пощекотала ею свою жабу под подбородком.

— А почему комар-то наглый? — спросила все-таки я.

— Стехвания, она не понимает, что ты ей говоришь. На этом уроке мы учимся только понимать язык зверей. Разговаривать же на нем могут избранные единицы. Для этого необходимы определенные упражнения для горловых жил. В обязательную программу нашего обучения это не входит.

— А какой тогда смысл в знании языка, — я повернулась к подошедшему Лесеславу, — если мы в диалог вступить не можем?

— Всякие ситуации бывают, а все твари Божии и без наводящих вопросов норовят рассказать о последних событиях. А вдруг ты что-то ищешь? А если им плохо, и ты в состоянии им помочь?

— Ага, — кивнула я понятливо, — наглого комара изловить и ремня ему всыпать!

Все оставшееся время урока мы тренировались за гораздо меньшее время настраивать свой слух под жаб.

Следующим уроком у нас было Наузничество. Ну хоть здесь я имела представление о том, что это такое, еще Анебос в волшебном доме рассказал. Да и дорога туда была без всяких сюрпризов. Занятие проходило не под открытым небом, а в простом помещении, расположенном в одном из коридоров совсем рядом со спальной поляной. По пути туда я опасалась сильного запаха, который мне помнился со времени экскурсии по волшебному дому, но вроде все обошлось. Вокруг витал только аромат свежескошенной травы да меда. Помещение, к моему облегчению, хоть немного напоминало класс. Единственное, столы стояли не рядами, а полукругом. Преподавала женщина средних лет, приятной полноты и самого домашнего вида. Расшитый жемчугом кокошник необычайно шел ее румяному лицу. Увидев меня, она мило улыбнулась, поинтересовалась кто я и откуда. Выслушав ответ, сказала, что ее зовут Златозарка Воиборовна.

— Сегодня мы будем заниматься только узольничеством. Пропитывать наузы отварами начнем после того, когда вы в полной мере усвоите зелейничество. За сегодня нам надо овладеть плетением двух наузов:[35] один от желудочной лихоимки, другой — на благополучное странствование. Берите бересту, писало.

Так вот чем они пишут! На углу стола лежали небольшие прямоугольники бересты и костяные палочки. Я провела черточку, она четко отпечаталась. Писалось не так уж и сложно, просто надо было посильнее надавливать.

— А теперь берем кудель желтого цвета и начинаем вывязывать такой узор, — она махнула рукой, и прямо посередине комнаты в воздухе появилась огромная золотая нить, которая стала петлять, накладываться и завязываться совершенно прихотливым образом.

Я поспешила повторить узор и на бумаге, и на своем образце. С трудом, конечно, но получалось.

— Завязывая узел, приговариваем: «Этот узел первый, начинает дело. Этот узел второй, соединяет с брюшной. Этот узел третий, болезнь ловит в сети. Четвертый узел скрепляет. Пятый узел направляет. Шестой узел подживляет. Седьмой узел здоровье возвращает. Этот узел восьмой, был твоим, стал пустой».

Ну, с горем пополам, справилась! Передо мной лежал красивый, похожий на цветок науз. Дальше Златозарка Воиборовна рассказала, как его правильно на пояс повязать, сколько ходить, как утилизовать. Повторять вязку пришлось три раза, для закрепления.

Потом мы плели амулет путешественнику. Этот науз был из тонкой козлиной кожи и, кроме узоров, включал в себя лебединые перышки и бусины из оникса.

В общем, в какой-то мере это напоминало урок труда — плетение макраме. Уверенности, что я без подсказки смогу повторить эти морские узлы, не было. Я покосилась на листок сидящего рядом Анебоса и убедилась, что у него схемка изображена еще хуже. А вот буквы, против ожидания, были вполне узнаваемы, разве только имели более угловатое написание. Ну это-то как раз и понятно, писалом легче прямые линии процарапывать. Мне почему-то казалось, что вместо букв увижу какую-нибудь клинопись или руны…

— Ты чего? — спросил шепотом Анебос.

— Да я думала, ты рунами пишешь.

— Бывает, — кивнул головой псеглавец, — но все больше формулы для волшбы ими записывают. А так, — он махнул в сторону замершего сверкающего знака посреди аудитории, — и глаголицы довольно.

— А у нас ее кириллицей называют…

— Почему кириллицей? Глаголицей, потому что, как глаголят, так и пишут, — он пожал плечами. — А тебе сейчас Атея поджидать надо. Дальше у всех особое обучение пойдет, а тебя он к себе взял в ученицы.

Когда я вышла из класса, Атей меня уже ждал. Теперь он выглядел могучим крепким шестидесятилетним стариком. Убедившись, что я заметила его, он качнул головой, предлагая следовать за ним. Как оказалось, вел он меня к себе наверх, в лачужку, на крыльце которой сидел изрядно потрепанный Птах.

— С утра тебя дожидается, — кивнул на него волхв, — всех ворон в округе попортил, шельмец такой.

Орел, увидев меня, со словами: «Здоровеньки булы усем громадянам», — быстро подлетел к моим ногам и перекинулся в часы. Пришлось засовывать его за пазуху.

В лачуге, как всегда, горел огонь. И не боятся ведь пожара, любители деревянного зодчества! Атей накидал в очаг каких-то травок и усадил меня на лавку рядом с ним. Последнее, что я помню, — это ярко вспыхнувший зеленым, поднявшийся до потолка столб пламени.

И накатила боль! Она терзала мои внутренности, выкручивала конечности, казалось, что суставы покидают годами насиженные места, а связки, натягиваясь, как струны, с оглушительным звоном лопаются. Я попыталась крикнуть — и не смогла. Корчась в молчаливом болевом плену, я с трудом разлепила веки… и боль тут же прошла. Но сейчас же отыскалась следующая напасть — мучительный холод. Я еще раз попыталась закричать, изо рта вырвались хриплые нечленораздельные звуки. Я сфокусировала взгляд — кругом было только одно небо, затянутое хмурыми облаками. «Я лежу», — дошло до меня наконец. Тело, привычно задействуя необходимые мышцы, попробовало сесть, но нет, ничего не получилось. Попыталась двинуть рукой или ногой, но смогла лишь слегка пошевелить ими. «Наверно, я связана, — мелькнула догадка, — или загипсована». На лицо упало что-то неприятно холодное. Снег. Большие крупные хлопья, почувствовав мою полную беспомощность, с жадностью саранчи атаковали лицо. Вместо плача из груди рвались только странные хрипящие всхлипы.

— Он же сейчас замерзнет, — закричал кто-то рядом. И надо мной наклонилось огромного размера лицо, которое тут же заслонило все небо.

«Наверно, богиня, — подумалось отвлеченно, — иначе почему такая огромная?» Глаза закрывались, я засыпала. «Почему она сказала про меня „он“?» — слабо шевельнулась еще одна мысль. Как же холодно! Я вдруг поняла, что пролежала так очень долго. Вот меня легко, как пушинку, оторвали от земли огромные руки и понесли куда-то. «Ну точно, богиня», — сразу успокоилась я: таких огромных людей просто не бывает! Может, это сама Макошь и есть? Меня внесли в столь долго ожидаемое тепло.

— Ребенок, — донесся до меня чей-то голос, — лежал на улице прямо возле вас. Рядом никого не было.

— Ох уж эти матери-кукушки! Наверное, очередной подкидыш, — ответил другой, уставший, голос, — звоните в милицию.

Перед глазами все опять завертелось, потолок упал на меня и с хрустом поглотил.

В себя я пришла все в той же хибаре. Лицо было мокрым. Я осторожно коснулась языком уголка губ — солено. Атей сидел напротив меня.

— Прости, девочка, я не знал, что это будет так. — Я в ответ всхлипнула, а он схватил мою голову и прижал к себе. Дурачок, детдомовские дети не плачут на людях. В волчьей стае слабость нельзя показывать. Хилых добивают. Я осторожно высвободилась из его рук.

— Зачем вы это сделали? Почему не предупредили? — Слова прозвучали почти безразлично.

— Я не знал, что это будет так, — снова произнес он, — тебя должно было отнести к моменту рождения. Я хотел послушать, что тебе предсказали урисницы. А заодно попытаться узнать, кто остался твоим хранителем в этой жизни.

— И что?

— Ты же видела — что…

— Я родилась прямо из асфальта у детской поликлиники? Так не бывает.

— Конечно же, нет, — он сдвинул брови, — что-то нас не пустило к началу. Надо будет попробовать еще раз.

Я вспомнила предшествующую адскую боль и в истерике замотала головой.

— Нет-нет, не бойся, не сейчас! Попозже, когда немного забудется сегодняшнее.

— Я бы с удовольствием оставила все как есть… Не желаю я знать, что сказали эти самые урисницы! Не нужны мне никакие магические токи! И вообще, обходилась же я как-то раньше? И вы обходились… Разве вы не видите, что все это бесполезно?

— Да, конечно, решать тебе. Я не буду принуждать тебя ни к чему. Просто я хотел немного помочь всем, и тебе в том числе. — Он тряхнул головой и уже другим тоном продолжил: — А не сходить ли нам поужинать?

Переход был слишком резким, поэтому я не сразу поняла, о чем он.

— К скатерти-самобранке, что ли?

— Да нет, есть здесь неподалеку славное местечко. Уж как там готовят петушиные гребешки…

Ну а, собственно говоря, почему бы и не сходить? Не сказать чтоб у меня здесь дел невпроворот было! Да и вообще, я с радостью убралась бы куда угодно, лишь бы подальше от этой лачуги! Я кивнула. Атей взял из угла свой посох, и мы пошли.

— А вы никогда не гасите огонь? Пожара не боитесь?

— Это не простой огонь, а дар огненного змея — Велеса. А я — проводник воли его. Живой это огонь, поэтому и обиды никакой нанесть не может.

Ну не может, и слава Всевышнему, меня это, в принципе, и вовсе не касается!

Всю дорогу мы промолчали. Меня еще долго не отпускал фантом только что испытанной боли, Атей тоже хмурил брови, предавшись каким-то своим нерадостным мыслям. Выйдя из Рощи, мы свернули на дорогу, по которой я еще не ходила. Она была гораздо уже, чем центральный тракт, ведущий из города сюда. Густые заросли Иван-чая караулили обочины дорожки, которая затейливо петляла, время от времени чихая желтой пылью под нашими пятками. В траве орала на разные голоса всякая пичужная мелочь. Бабочки бодро суетились по своим неотложным насекомским делам.

Идти было так приятно и покойно, что понемногу меня стало клонить в сон. С трудом сдерживая зевоту, все больше заплетаясь ногами, я шла рядом с моим спутником, кидая на него косые взгляды и думая, как бы намекнуть ему, что есть-то и не хочется уже вовсе, а вот слегка вздремнуть на мягкой свежей травке — в самый раз. А волхв тем временем молодел прямо на глазах. Вот постепенно стала разглаживаться вертикальная складка меж насупленных бровей, черты лица смягчились, кожа порозовела. Плечи развернулись шире, и Атей перестал опираться на свой неизменный посох, а просто нес его в руках, легко подкидывая. Вдруг, озорно блеснув глазом, он перехватил посох на манер копья, и из навершия вылетел зеленый луч. И как прожектор ночью выхватывает из темноты предметы, так и свет от кристалла вдруг обнаружил посреди луга, который начинался сразу за иван-чаевыми зарослями, очаровательную изящную девушку, одетую в полупрозрачную рубашку, расшитую цветами. На рыжих волосах прелестного создания вился венок все из того же иван-чая. Поняв, что обнаружена, юная дева заливисто рассмеялась, отчего все веснушки на ее вздернутом носике брызнули золотыми лучами.

— Вечерница, — засмеялся в ответ уже совсем молодой Атей, — а я чувствую, мою спутницу в сон поклонило. С чего бы это, думаю, ни с того ни с сего?

— Так скучно мне, Атей Волянович, — томно протянула прелестница, — луговики все куда-то подевались, и некому поразвлечь-позабавить одинокую девицу. Может, ты со мной потанцуешь? — Она пытливо посмотрела на волхва.

— Ну что ты, дитя мое! Это ты все резвишься да играешься, а я человек немолодой, жизнью потрепанный. Мне б на завалинке посидеть да семечки полузгать.

Закрывшись рукавом, вечерница рассмеялась, кидая игривые взгляды, и пропала.

— Это кто был? — спросила я, когда стало понятно, что девушка больше не появится.

— Медоносница. Видела, как пчелы возле нее крутились?

Ничего такого я не заметила, но уточнять это не стала.

— А Медоносница — это кто?

— Одна из сестер берегинь.

Вся дорога до города была посвящена историям, связанным с берегинями, из которых я вынесла, что: танцевать с ними дело зряшное; на лугу, где они водятся, лучше не спать; подношения всяческие приветствуются.

Часть города, куда привела нас тропинка, существенно отличалась от той, с которой я была знакома ранее. Улицы были гораздо уже, деревянные плашки, коими они были замощены, никаких узоров не образовывали, а лежали однотонным ковром. То там, то сям между швов пробивалась изумрудная трава. Дома сплошь были одно- и двухэтажные. И в начале каждой улицы стояли деревянные идолы со всякими предметами в руках.

— Это покровители ремесел, — объяснил Атей, увидев, что я внимательно разглядываю одного из них. В Русеславле испокон веков мастеровые люди селятся слободками. Вот здесь, например, ковали живут. Вот и стоит Сварог[36] с подковой в деснице.[37] Там, где ткачи живут — мать Макошь отрез в руках свету белому протягивает. Где мельники — там опять же Стрибог сноп ногами попирает. А нам вот сюда. — Он кивнул в сторону улицы, круто забирающей в горку. — Видишь, батюшка Коляда[38] горшок на ухвате держит?

Повернув на эту улицу, мы оказались в царстве божественных ароматов. По дороге абсолютно без опаски гордо прохаживались важные гуси, деловито переваливались с боку на бок спешащие, не иначе как поесть, утки. Куры, истерично кудахтая, прямо из-под наших ног взлетали на низкие плетни. Всевозможные, преимущественно выкованные из металла вывески сообщали о том, что гораздо раньше стало ясно благодаря запахам. Вот, например, запахло свежей выпечкой, а через минуту глядь — кованый крендель у калитки болтается, отсвечивая лаковым бочком. Пахнуло простоквашей, пожалуйте — круг сыра сияет дырками в лучах отраженного от витража света. Вскоре мы подошли к дому, на вывеске которого звякали по ветру перекрещенные ложки.

— Вот она — наша корчма, — кивнул головой в сторону вывески Атей.

Внутреннее убранство корчмы отличалось от той обеденной залы, к которой я привыкла, живя у Избавы. Узкие окна здесь были расположены под самым потолком, давая только сумрачный рассеянный свет. Всю стену напротив входа занимала большая стойка, на которой стояло множество бочонков. В эдакой обстановке легко представлялась густо развешанная паутина с засохшими телами мух, но нет. Чисто было, как и во всех прочих местах Русеславля, где мне довелось побывать.

В стене слева тлел огромный очаг, обложенный большими каменными плитами, на вертеле медленно кружила туша какого-то зверя. Для коровы животинка была точно маловата, а вот для барана чересчур большой. Жир, медленно стекая с уже румяных боков, громко шипел на раскаленных углях, распространяя неподражаемый сытный дух. Почти все посетители заведения выглядели как обыкновенные люди, только одеты были попроще, чем на центральных улицах города. Бархатных и замшевых кафтанов здесь не наблюдалось, все посетители, как один, были в рубахах-вышиванках и при обязательной бороде. Когда мы вошли, гул голосов на мгновение стих, и все головы повернулись в нашу сторону. Пару секунд нас рассматривали, а потом вернулись к своим прерванным делам.

Выбрав стол подальше от очага, Атей сел на отполированную до блеска не одной сотней задниц скамейку и огляделся. К нам тут же подошел человек с длинной окладистой, уже сильно поседевшей бородой и отвесил низкий поклон.

— Спасибо пресветлым богам, что направили стопы твои, мудрейший Атей, к моей корчме. Что снедать изволите?

— А подай-ка ты нам, уважаемый Чаян, — Атей на мгновение задумался, — перво-наперво бескостного лебедя медового да гребешков петушиных пряженых, репу фаршированную, горох колодкой. А потом бы нам ботвинью с белорыбицей да ухи черной курячьей. Да еще б кулебяки об шести ярусов и яблочек к ней моченых. Девице моей сбитень-жженку, а мне — питного меду.

Хозяин поклонился опять и тут же отдал распоряжение подбежавшему парнишке со слегка раскосыми глазами.

— Скоро косуля поспеет, — он кивнул в сторону очага, — не побрезгуйте, отведайте.

Атей кивнул и вопросительно посмотрел на меня.

— Вы это все съедите? — спросила я.

— Ровно столько, сколько чрево примет. Брюхо надо насыщать, а не пресыщать, — и он приподнял одновременно указательный палец и левую бровь, видимо надеясь этой пантомимой подчеркнуть значимость своего тезиса.

Минут через пять весь стол был уже заставлен яствами. Всяческим плошечкам, мисочкам и расписным ковшикам было явно тесно на нашей столешнице. Народ в корчме тоже прибывал, и скоро свободных мест не осталось вообще. Обслуга бегала промеж столов с невероятным проворством. Народ много ел, часто пил, но не было видно ни одного непотребно пьяного. Скорее, все были слегка навеселе. Но постепенно мерный гул голосов стал приобретать какую-то тревожную окраску. На лицах присутствующих появилась печать праведного гнева. Некоторые столы сдвинулись вместе, образовав нечто П-образное. И вскоре корчма стала чем-то неуловимо напоминать производственное собрание времен черно-белого российского кино социалистической эпохи.

Прислушиваясь к разговорам, я постепенно поняла, что все обсуждают страшное, противное богам преступление, свершенное в гончарной стороне, суть которого от меня все равно ускользала. И только когда парламентеры обратились к Атею с просьбой попросить богов указать им злодея, я, наконец, поняла, чем так возмущены народные массы. Оказывается, два дня назад у гончара Добрана с северного околотка кто-то спер охабень новый. В чем заключался ужас преступления, я, честно говоря, не очень уловила. Поэтому спросила шепотом, что за охабень такой, из-за которого столько шума? Оказалось, что охабень — это просто какая-то верхняя одежда, навроде плаща с длинными рукавами, но более ничем, кроме этих самых рукавов, не ценная. А народ бучу поднял, потому что воровства отродясь в городе не бывало.

— Это что ж получается? В родных избах скоро жить страшно будет? — кричали самые горластые. — Еще, может быть, прикажете на запоры двери закрывать в родном-то краю?

А ведь и правда, за все время нахождения в Гиперборее я не видела ни одного замка ни на дверях, ни на сундуках! Наивность народа умиляла, но, сколько я ни силилась, ну вот нисколечко меня не потрясал «ужас» произошедшего. Ну, поперли вещичку и поперли. А может, сам куда-нибудь по пьяни засунул? Потом, вспомнив, что я вроде как ответственна здесь ни много ни мало — за ровно половину души присутствующих, попыталась (усилия прошли даром!) устыдиться. А народ тем временем продолжал бесноваться. Теперь в разговор вступили подошедшие бабы, что никак не способствовало урегулированию обстановки. Так бы шум и не утих, если бы около прилавка не появился гусляр.

Хорош был гусляр — ничего не скажешь. Светло-русые волосы до плеч перехвачены серебряным обручем с ярко-синим камнем посреди лба. Вышитая рубаха до колен опоясана таким же серебряным подхватом со всякими свисающими фигурками. Широкие бархатные серые штаны заправлены в ярко-красные сафьяновые[39] сапоги. Сел он на лавку возле прилавка, огладил бороду, провел рукой по гуслям — мягкие журчащие переливы пролетели над нашими головами и отразились от стен. Горластый мужик, выступающий одним из противников замков на Руси, поднес музыканту ковш хмельного меду. Тот, не торопясь, выпил, огладил теперь уже усы и опять тронул струны инструмента.

— Ну что спивать будем, други мои? — красивым густым голосом спросил он. — Душевного чего аль плясового?

— Душевного, душевного давай наперед, — раздались редкие выкрики, — про Любораду-красу и Добровеста-витязя.

Весь народ с энтузиазмом поддержал эту идею.

Гусляр запел, неторопливо пощипывая струны и время от времени встряхивая русой головой. Но подробности любовной истории остались мне неведомы, так как в ушах вдруг тихо зажужжало, и я услышала, что кто-то меня зовет. Такой тоской и болью был наполнен этот зов, что сердце рванулось, и… Я увидела встреченную недавно нами вечерницу. Она была такой же, как на лугу, только за спиной появились серебряные лебединые крылья. Все ее тело было устремленно ввысь. Она даже руки вытянула навстречу небу и пыталась взлететь, а не могла. Перья без видимой причины осыпались и, медленно кружа, ложились к ее ногам. И вот уже стоит она в сугробе из сверкающего пуха и перьев и смотрит прямо мне в глаза. Да что в глаза! Она будто в душу мне заглядывает!

— Спаси меня, сестрица, верни меня, спаси нас всех! — Такой смертной тоской звенел в ушах ее голос, что у меня занемели кончики пальцев. Берегиня качнулась, силясь показать мне что-то, и я увидела, что среди пуха сидит маленький хорошенький ребенок с льняными кудрявыми волосиками и розовыми пухлыми щечками. — Обещай, что поможешь.

— Обещаю, — сказала я, и тут на небе зажглась первая звезда, и вечерница пропала. Просто истаяла в ярком лунном свете.

И только ребенок остался один, среди разодранных крыльев берегини.

Когда я стала воспринимать окружающую действительность, Люборада-краса и Добровест-витязь уже успели «Честным пирком — да за свадебку!» Волхв подпевал в каких-то, по-видимому, самых душевных моментах вместе со всем залом. Редкие женщины-посетительнацы вытирали широкими рукавами набегающие слезы. Судя по всему, песня была весьма душевная. То, что со мной случилось странное, никто не заметил. Атей даже не смотрел в мою сторону, все его внимание безраздельно принадлежало «золотому голосу» Русеславля.

Сразу, еще не успели смолкнуть отзвуки последних нот, гусляр встряхнул головой, перехватил гусли на другой манер и запел теперь что-то разухабистое. И хоть гусли были самыми простыми, а не самогудными, посетители, многие еще с блестящими от слез лицами, ринулись в пляс. Бабы подвизгивали, мужики громко топали подкованными каблуками, выкидывая коленца. Девки, взмахивая плавно рукавами, плыли посреди этого веселья. И только тогда Атей повернулся ко мне.

— А у берегинь бывают дети? — спросила я.

Волхв задумался.

— Про такое я не слыхивал, — сказал он медленно, — берегинями становятся души просватанных невест, умерших до свадьбы. Откуда там детям взяться?

Господи, наивность гиперборейцев просто умиляла: то из-за одежонки пропавшей такой сыр-бор устроили, то теперь волхв не понимает, откуда может взяться ребенок у незамужней женщины. Я кивнула головой, делая вид, что вполне удовлетворена ответом — не начинать же половое просвещение мужика, который больше двухсот лет землю топчет!

— А крылья у вечерницы есть?

— Крылья — есть. Они появляются, когда от земли отлетать срок приходит.

— А если в срок не улететь?

— Не может такого и быть. — Он слегка раздраженно дернул себя за бороду. — А откуда такие странные вопросы?

Ну я и рассказала о своем видении. Которое, впрочем, не произвело на волхва никакого впечатления.

— Не обращай внимания, — Атей приподнял мой подбородок и внимательно посмотрел в глаза (ну прям медицинское светило в пятом поколении), — это наверняка последствия нашей неудачной сегодняшней попытки. Слишком тяжелое было испытание.

Спорить я не стала, бог его знает, какой он дурман-травы в пламя свое побросал…

Мы посидели еще чуть-чуть, слушая, как гусляр виртуозно вплетает свой голос в журчащие звуки гуслей, отведали принесенную в глубокой керамической миске косулятину и покинули гостеприимную корчму.

Обратно мы возвращались уже под ярким светом луны. Проходя возле знакомого луга, я во все глаза рассматривала округу, но ничего необычного не увидела. Трава тихонько шелестела под ласковыми ручатами чуть заметного ветерка, выступившая ночная роса ртутно поблескивала гладкими бочками. Глубокие темные полосы пятнали наискосок открытое пространство, видимо, это деревья отбрасывали тени. А больше ничего и не просматривалось. Наверное, прав был Атей, привиделось мне это все, не иначе.

Когда мы вернулась на поляну, все уже спали. Первым делом я выпустила из серебряного плена Птаха. Он деловито поцокал когтями по крыльцу и, беззвучно взмахнув крыльями, скрылся в ночи. Да-а, этот орел уж никак не годился на роль домашнего животного. Что это за любимец-то семьи такой, которого сутками не видать!

Зайдя внутрь, я по-хозяйски огляделась. «Лепота!» — голосом известного советского артиста отозвалось сознание. И я, радуясь всей душой своему новому дому, сходила вначале в душ (счастье-то какое, что нет здесь ни отбоев, ни ледяной воды в трубах), а потом решила наконец-то разложить вещи из саквояжа. Тот недовольно ворчал, мол, все приличные существа в этот час давно спят, и только всякие шаромыги[40] и сами не спят, и почтенным людям не дают. Не слушая жалобное нытье «почтенного люда», я продолжала деловито копаться внутри него. Спасибо коневрусам, благодаря им обросла кой-каким имуществом! Разложив по ларцам украшения (предварительно, ясно-понятно, повертевшись с каждым из них перед зеркалом) и одежду, я наткнулась на коробку с карандашами. Достала их, задумчиво подержала в руках, перебрала и сунула обратно в саквояж. Рисовать я все равно не научилась, да и страшно было, вдруг откроется какой-нибудь портал, из которого я не смогу вернуться назад. Ведь не получилось же отыскать дорогу обратно в детдом, а Гиперборею терять мне и вовсе не хотелось.

Так хорошо, как здесь, мне не было никогда. Я еще раз удовлетворенно оглядела свои хоромы и легла спать. Подземные звезды закидывали в окна потусторонний свет, колокольца играли особенно тихо и умиротворяюще. Постель нежно обволакивала меня своими пуховыми объятиями. Вот ведь странное дело, с той поры как мы пересекли Борей, сон перестал от меня прятаться. И хоть и сейчас мне, чтобы выспаться, хватало гораздо меньше времени, чем другим людям, но проблем с засыпанием не было. Под звон небесных колокольчиков я закрыла глаза и тут же уснула.

Утро началось так же, как и вчера. Позавтракав у скатерти (я, не успокоившись на вчерашних сосисках, заказала гамбургер), мы пошли опять в тот же холл с множеством путей. Весь народ столпился у совсем белых, будто покрытых снегом, корней, которые и на корни-то не походили, а скорее напоминали длинные волосы, распущенные до земли. Сам подъем не запомнился совсем, так как произошел с какой-то чудовищной скоростью. Перед глазами мелькнули россыпью разноцветные полоски, уши заложило, а все внутренности переместились в район пяток. Когда мельтешение в глазах закончилось, я, не поверив своим глазам, заорала.

Прямо передо мной находился огромный рот. Я, наверно, и не поняла бы сразу, что это такое, если бы губы не разомкнулись, и за ними не блеснули белые зубы, каждый из которых был мне по пояс. Сразу после этого рот сложился в трубочку, и на меня подули. Видимо, совсем тихонько, но этого вполне хватило, чтобы отлететь метров на пятнадцать и плюхнуться на что-то мягкое. Валяясь в этом нежном плену, я догадалась, что таким образом меня просто подвинули, чтобы я не мешала подъему остальных учеников. Вот оно в чем дело-то! Никакие это были не корни, а борода этого чудовищного создания! С того места, где я сейчас валялась, было хорошо видно все его лицо. Большие темные глаза под насупленными сизыми бровями, в которых, при желании, вполне можно было и в прятки поиграть. Взмах ресниц тут же рождал легкие ветра. Усы перетекали в бороду, и все это безобразие пропадало где-то внизу. Сверху голова была прикрыта остроконечным шлемом. Поди, какой-то местный богатырь! То, что находилось ниже подбородка, пропадало в той мягкой белой субстанции, на которой я сейчас и валялась.

Кстати, интересно, что это? Я пощупала, вата — не вата, снег — не снег, да и не пух точно. Больше всего это напоминало сухую теплую пену. Я на карачках подползла к краю этой непонятности. Моп твою ять! Да что ж этим придуркам в классах-то не сидится, как всем нормальным людям? Ну, или уж, на крайний случай, в лесках. Я валялась на облаке! Вот и верь теперь ученым, которые уверяют, что облака — «это взвешенные в атмосфере продукты конденсации водяного пара, состоящие из мельчайших капель воды или кристаллов льда». Фигушки, может, какие-то облака именно из этого и состоят, а вот конкретно то, в край которого я сейчас вцепилась судорожно сведенными пальцами, наверняка состояло из чего-то другого. Внизу сквозь прозрачный утренний туман проглядывали верхушки деревьев. Угадывались очертания города, моря, полей и рек, тонкой ниточкой продернутых сквозь них.

И вот еще что открылось мне при взгляде вниз: туловища у великанской головы и не было вовсе! Борода трепыхалась следом за облаком (но, кстати, и близко земли не касаясь!), а вот тела не было! Я усилием воли заставила себя отползти от облачного края и повернуться. Оказывается, пока я на четырех костях исследовала окрестности, все успели подняться и сейчас были заняты тем, что, подталкивая друг друга локтями, ржали надо мной. Голова-переросток тоже кривила губы в усмешке. Ну что ж, можно себя смело поздравить! Только я могла на второй же день учебы превратиться во всеобщее посмешище! Я попыталась встать, но руки тут же глубоко проваливались и не могли найти опоры. Некоторые жизнерадостные мутанты повалились от смеха, держась за животы. Ситуацию спас Анебос, он подошел ко мне и протянул руку, грозно ощерив клыки в сторону особо веселящихся.

— Не обращай внимания, просто здесь это происходило с каждым, кто первый раз поднимался сюда.

— Спасибо, — сквозь зубы бросила я, — мог бы хотя бы предупредить.

— Так я ж по-человечески не разумею — сама ж говорила, — удивленно выпучил он глаза.

Я аж рот открыла от возмущения! Ничего такого я и близко не припоминала… пока, перебрав в уме все моменты нашего знакомства, не сообразила, что это он о нашей первой встрече у постоялого двора. Вот ведь шакал злопамятный!

Тем временем голова покраснела, надула щеки, и из ноздрей повалил такой густой пар, что на минуту видимость упала до нуля. Но не успела я как следует испугаться, как клубы пара рассеялись, и стало видно, что в некоторых местах облачная поверхность вздыбилась и приняла форму кресел. Садиться я не спешила. Только когда убедилась, что все устроились надежно, и падать никто не собирается, выбрала кресло подальше от края и залезла в него.

Чудесные, просто непередаваемые ощущения! Куда уж моему ободранному креслу из детдомовской тайной комнаты! Поняв, что пока мне ничего не грозит, я посмотрела по сторонам. Откуда-то из школьных уроков пришли воспоминания о том, что наверху дикий холод и ветра сильнее, чем на земле. Так вот, ничего такого я не замечала! Нагнувшись к сидящему рядом Анебосу, я прошептала:

— Всегда думала, что облака — это сгущенный мокрый воздух.

— Так и есть, — важно кивнула песья башка, — только это ты про простые облака, а мы находимся на божественном, оно имеет совсем другую природу.

— Какую? — заинтересовалась я, готовясь хлебнуть новых знаний.

Анебос посмотрел на меня как на дуру (а, собственно говоря, почему «как»?) и прошипел сквозь зубы:

— Божественную.

— Ну так бы сразу и сказал, — фыркнула я раздосадованно, — теперь все предельно ясно.

В общем, начался урок. Как я узнала у мстительного псеглавца (раньше же ума не хватило поинтересоваться!), назывался он престранно, собственно говоря, как и все преподаваемые нам дисциплины: Облакогонительство. Видя, что это мне ни о чем не сказало, Анебос пояснил, что здесь учатся управлять погодой и стихиями.

— А он кто такой? — Кивнула я головой в сторону головы.

Анебос ответить мне не успел, за него это сделала та самая вызывающая у меня живой интерес обестуловленная часть тела:

— Прекрасная девица, а почему бы вам прямо у меня не поинтересоваться? Или вы наивно полагаете, что, обладая столь внушительными ушами, я могу плохо слышать?

Молча я уткнулась глазами себе в коленки, чувствуя, как щеки и уши вспыхнули предательской краснотой.

— А голову еще в незапамятные века срубил мне мой родной брат — великий чародей, и закинул ее сюда на облако. При жизни я был волотом.[41] А обращаться ко мне лучше «Чадомир Урусович». Еще вопросы есть?

Я покачала головой, и урок пошел своим чередом. На всякий случай я в самом начале хлебнула гадкого пойла из бурдючка. Сегодня нас учили призывать летний непостоянный ветер, который голова называла «меженник». Это оказалось не так и сложно, надо было, испросив заранее помощи у богов, повернуться лицом на юг и просто его позвать: «Меженник-дружочек, послужи разочек. У Стрибога отпросись да немножко повихрись» — после этого начертать рукой его знак и… вуаля! Когда в теории мы все это повторили раз десять, когда магический знак у всех начал гореть ровным красным цветом, пришло время приступить к практике.

Пошевелив своими выдающимися бровями, Чадомир Урусович, глядя на меня, сказал:

— Ну, я думаю, самой любопытной мы и доверим сей важный момент! Вставай, красна девица, на край и вызывай.

Делать нечего, вытерев рукавом выступившую испарину, я подошла поближе к окончанию облака, проговорила ставшее уже привычным вступление: «Слава Богам! Слава Роду! Слава Предкам!» — произнесла сам заговор, начертала знак… вроде все правильно. Знак горел, но ничего не происходило. И только я собралась, растерянно разведя руками, повернуться к голове, как прямо из-за облака вылетел прозрачный юноша в длиннющей одежде, подол которой состоял из вороха лохмотьев.

— Звала меня, юная чаротворительница? Чем могу послужить славным потомкам?

Вот так закавыка: о чем можно просить ветер? В голову лезла всякая чушь навроде: «Ветер, ветер, ты могуч, ты гоняешь стаи туч…»

— А туман вы бы могли разогнать? — пришла мне в голову хоть какая-то здравая мысль.

Ветер ухнул, хохотнул и понесся вниз.

Чадомир Урусович смотрел вполне доброжелательно. Значит, все сделала правильно. До конца занятий нам рассказывали про виды и классификацию ветров. В общем, ничего интересного, что бы я могла поведать вам.

Как только занятие закончилось, я, чтоб опять не облажаться, сразу же пристроилась к Рисе и разузнала, как называется следующий урок, кто его ведет и где он будет проходить. Оказалось, все без изыска. Предмет назывался Таинство Стихий и преподавал его сам Атей в своей лачужке. Да-а… Уж лучше бы я перед Облакогонительством поинтересовалась. Правда, я не очень-то понимала, как мы все уместимся в тесной хибарке волхва… Не ахти какая просторная избушка! Как выяснилось, оказалось все гораздо проще — нас просто оставили на полянке.

Урок оказался менее зрелищным, чем предыдущий. Единственное, я с удивлением узнала о существовании восьми стихий, хотя в моем мире их всегда насчитывали четыре: Земля, Воздух, Огонь, Вода. Оказывается, гиперборейцы к ним прибавляли еще камень, железо, дерево и ветер. Дальше шли какие-то непонятные для меня объяснения, из которых следовало, что Земля родит Камень, Вода родит Древо, Огнь порождает Железо, а Воздух родит Ветер. И поэтому, преобразовывая энергию одной стихии, можно получить другую. Потом волхв достал из огня кусок железа, а из воды — веточку с листьями. И что? У нас фокусники из шляп кролов тягают, только шуба заворачивается, и никто сих ушастых не торопится причислить к пантеону стихий по этому поводу. Напоследок Атей сообщил, что через пару недель начнутся практические занятия, где мы начнем учиться сами преобразовывать эту самую энергию.

Когда урок закончился, я, как всегда, поспешила пристроиться к массам, чтобы не потеряться, но народ, мне на удивление, стал расходиться в разные стороны.

— А что, уроков больше не будет? — дернула я за вышитый рукав проходящего Анебоса.

— Сейчас двухчасовой перерыв, а потом будет Зелейничество. А ты чем сейчас будешь заниматься?

Я пожала плечами. И вдруг меня осенило, как же ж я могла забыть про берегиню!

— Анебос, а ты случайно не знаешь, во сколько вечерницы на лугах появляются?

— Когда небесная музыка замедляться начинает, — он прислушался, — часа через четыре, а что?

— Да проверить кое-что надо, — я с досадой махнула рукой, — но это вечером.

Псеглавец пожал плечами и удалился. А я, втянув поглубже сладкий воздух дубовой рощи, улеглась на траву. Зеленые тени умиротворенно заскользили по лицу, на еле заметном ветру тихонько шуршали листья… Вот еж куда-то деловито протопал. И дрему как рукой сняло, собственно говоря, посмотреть-то на берегинин луг я могу и сейчас, а потом еще и вечером наведаться. И, отряхнувшись, я поспешила по вчерашнему маршруту.

Ну вот, луг как луг. Со вчерашнего дня ровным счетом ничего не изменилось. Иван-чай стоял кучно и несгибаемо, пчелы с бабочками носились, как угорелые. Ну просто соревнование какое-то, кто быстрее ляпнет все цветы. Стоял тяжелый медвяный запах вызревших трав. Я, на всякий случай, покричала берегиню (конечно же, никто не отозвался) и собралась уже было с чувством выполненного долга вернуться обратно, но для окончательной очистки совести решила немного пройтись по лугу.

Иван-чай вымахал по пояс. Идти было тяжеловато, растения путались под ногами, цеплялись за подол сарафана и всячески затрудняли движения. Вот самое время вспомнить добрым словом мои старые кроссовки и джинсы. Когда я выбралась из огромных розовых зарослей медоносного растения, идти стало полегче. Трава хоть и выросла достаточно высокой и сочной, но все-таки до пояса точно не доставала. Чтоб придать бессмысленному шатанию по лугу хоть какую-то нотку здравого смысла, я начала собирать цветы. Набрав вполне приличный букет, состоящий, по большей части, из ромашек, я решила, что теперь уж точно пора возвращаться. Можно успеть еще поговорить с Атеем, может, он согласится со мной пойти вечером. С его посохом поиски точно значительно облегчатся.

Я развернулась по направлению к дороге и только сейчас заметила неподалеку какой-то странный бугор. Подошла ближе, и цветы выскользнули из моих рук. На непонятном сером слежавшемся ворохе лежал мальчишка лет двух-трех (точнее я, пардон, не разбираюсь). Льняные кудряшки прилипли к раскрасневшемуся лицу, что, в общем-то, неудивительно — ребенок был одет в пуховый зимний комбинезон. Рядом валялся красный вертолетик со сломанной лопастью. Что-то мне подсказывало, что звать мать бесполезно. Во-первых, это был тот самый ребенок, которого я видела во вчерашнем видении, а во-вторых, я сомневалась, что во всем Русеславле найдется мать, которая одела бы ребенка в китайский комбинезон и сунула ему в руку пластмассовый вертолет (естественно, маде ин там же).

Первым делом я решила снять с малыша зимние одежды, а то до перегрева недалеко, если это уже не произошло. Какой же он славненький и трогательный! На крохотном вздернутом носике блестят капельки пота, рот слегка приоткрыт, тонкие веки подрагивают длинными пушистыми ресницами. Когда я вытащила вторую ручку из куртки, малыш открыл голубые, напоминающие фарфоровые блюдца глаза и бездумно посмотрел на меня. Взгляд был не по-детски внимателен. Он очень серьезно и спокойно наблюдал за моими манипуляциями.

— Тебя как зовут? — спросила я, чтобы уж хоть что-то спросить.

Крохотное личико вдруг сморщилось, рот искривился, а из глаз хлынули такие огромные слезы, что я в растерянности замерла. А самое страшное, что плакал он абсолютно беззвучно. Даже всхлипов не раздавалось. Я никогда не видела, чтобы маленькие люди могли так тихо и горько плакать. Не зная, что делать, я прижала крохотное тельце к себе. У меня в руках мальчик вначале забился, затрепыхался, потом обмяк, пару раз глубоко вздохнул и успокоился. Ну что? Надо нести малыша к Атею. Я сгребла его вещи в кучу, попыталась поднять на руки и самого найденыша, но это мне не удалось. Для моего субтильного тельца его вес был просто критическим. Тогда я взяла парнишку за руку, и маленькая влажная ладошка тут же крепко вцепилась в мою ладонь.

Из иван-чаевых джунглей мы выбрались с горем пополам: пару раз, запутавшись в стеблях, упала я да раза три — найденыш. При каждом падении мальца мне приходилось бросать его вещи и обеими руками выпутывать бедняжку из душистых джунглей. А потом опять собирать все в охапку, чтобы через пару шагов завалиться самой. Вот так и получилось, что на дорогу я выбралась такая же взмокшая, как и ребенок. Тут уж идти стало, конечно, гораздо легче. По дороге я сделала еще пару попыток узнать его имя, но каждый раз все заканчивалось потоками слез. Решив, что у волхва это получится не в пример лучше, я перестала приставать к карапузу.

В лачужке никого не было. Ярко пылал огонь в очаге. На лавке блестело серебряное блюдо. Я представила, что в моем городе кто-то так же рассупонил бы дверь с материальными ценностями и удалился в неизвестном направлении… недолго б блюдо резвилось бликами по стенам!

Подождав минут пять на крыльце, я подумала, что Атей ведь может и до вечера не вернуться, а ребенок почти наверняка голодный, да и штанишки вон все мокрые. Поэтому, взяв опять маленькую ладошку в свои руки, я пошла к «лифту», решив, что разговор с волхвом никуда не денется. На полдороге меня нагнал Анебос:

— Уф, — сказал он, отдышавшись, — а я уж всю округу оббежал — тебя искал. Ты ведь не знаешь, поди, куда идти-то? — И, глянув на деловито идущего рядом со мной ребенка, спросил: — Брат, что ли?

Вот и пришлось, не вдаваясь в лишние подробности, рассказать ему про луговую находку. Псеглавец выслушал все молча, задав лишь парочку уточняющих вопросов.

— Дела, — протянул он, когда я замолчала, — это ты правильно насчет Атея надумала, в этих вопросах ему на весь Русеславль равных нет.

Чтобы дерево пропустило внутрь, Атею пришлось взять мальчонку на руки. Соседство с песьей башкой малыша нисколько не смутило. Он, зачарованно глядя, потрогал уши моего соученика, подергал его усы и попытался влезть в глаз пальцем. Когда корни подхватили их, паренек, похоже, даже не заметил, так как соседство с «собачкой» захватило все его внимание.

Придя на поляну, я повела найденыша в свой теремок, а псеглавцу поручила отыскать для него чистую одежду. Саквояж, коротавший свой досуг на моей кровати, при виде нас всполошился, засуетился.

— Страсти-то какие, — он всплеснул ручкой, как иная деревенская баба полноценными руками, — ну ты, деука, даешь! Иные в подоле чадо притаскивают, а ты вон оно как — сразу же полноценного детенка притараканила.

— Да помолчал бы ты лучше, — досадливо бросила я, снимая уже сильно подванивающие штанишки карапузика, — лучше посмотри, нет ли у тебя чего-нибудь вроде детской присыпки. Видишь, ножки у него в сгибах от мокроты покраснели. Да и вообще, может, чего детского у тебя сыщется…

— А поконкретнее… — начала мерзкая сумка свою любимую игру.

— А поконкретнее, — перебила я слишком уж разговорчивый «чумодан», — я сегодня в городе подыскала одного старьевщика, он как раз всякий дерматиновый хлам скупает.

— Ну оскорблять благородного старца совсем ни к чему, — обиженно поджал он губы, — а дерматина в мое время, да будет тебе известно, и вовсе не было. А на мое производство пошла самая лучшая кожа молодого оринокского[42] крокодила.

— Они обычно в природе рыжего цвета? — Я ехидно уставилась на него. По-моему, этот раунд выиграла я, так как саквояж надулся и ничего мне в ответ не сказал.

Когда я, тщательно вымыв малыша, вернулась в комнату, народу там значительно прибавилось. Во-первых, на кровати валялся Анебос, нагло закинув ногу на ногу, а во-вторых, на лавке под окном расположился взъерошенный Птах и его давешняя подруга — трехногая зеленая ворона, кстати такая же растрепанная, как и державный птиц. Как уж он протащил ее сюда в подземелье, неясно. Мне как-то слабо верилось, что они воспользовались корневым «лифтом».

Согнав распоясавшегося псеглавца с кровати, я положила туда найденыша. Саквояж, все еще обиженно дуя на меня щеки, распахнулся. Внутри темнела жестяная коробочка с надписью «тальк», жуткого вида деревянная лошадка сантиметров двадцать высотой и курица на колесиках.

— Прохор Иванович как-то белошвейку посещал на Васильевском острове, а у той дитя было, — смущенно кашлянул Савва Юльевич.

Настал черед Анебоса. Под моим пристальным взглядом он протянул крохотную детскую длинную рубашонку и лапоточки.

— Откуда это у тебя? — Я удивленно рассматривала явно новые вещи.

— Да в город пришлось наведаться, купить.

— Так быстро?

Прошло от силы минут тридцать. За это время было нереально смотаться в оба конца.

— Так я это, — он поскреб себя за ухом, — рысью обернулся, вот быстро и получилось.

— Рысью? А почему рысью-то? — Нет, ну вот если бы собакой там или волком, я бы даже не удивилась. Ему, с таким-то лицом, это должно быть на раз-два.

— Да потому, что рысь у меня на уроке Оборотничества лучше всего получается.

— У нас и такой урок есть? — Я подумала, что мне с моим горбом больше всего верблюд подойдет.

— Угу. Аккурат завтра будет. А Зелейничество мы сегодня пропустили, неладно это. Теперь Яга Ягинишна осерчает, и придется нам с тобой на рассвете на туманном лугу разрыв-траву собирать.

За разговором я сдобрила найденыша тальком и одела его в принесенные обновки. Теперь он сидел на моей кровати, серьезно поглядывая на нас всех. Вид у него был на редкость невозмутимым. Хотя ведь как-то ребенок должен реагировать на все увиденные чудеса? Тут тебе и болтающий без умолку саквояж, и птица с двумя головами, и зеленоперая трехногая ворона. Да и Анебос со своей мохнатой башкой был здесь как нельзя более кстати. Ан нет! Ребенок спокойно посматривал на нас всех, как будто такое общество было ему вполне привычным. А может, он в своей жизни и не таких китайских поделок насмотрелся…

Покормив его с помощью самобранки кашей и чаем с блинами, мы пошли наверх. Атей на этот раз был на месте. Он, напевая себе под нос что-то очень отдаленно напоминающее слышанную вчера в корчме песню про Тетумила-охальника, завивал руками языки огня в косы. Увидев нас, он, не прерывая занятия, махнул головой в сторону ближайшей лавки и повернулся к нам, только когда весь огонь был тщательно заплетен в косы.

— Вот уборку затеял, — любовно рассматривая причесанное кострище, сказал он, — а кто это с вами?

Мальчонка, открыв рот, рассматривал прирученное пламя. Ну хоть что-то его проняло!

— На лугу нашла. На вчерашнем, где вечерница была, — и я протянула детскую ручку волхву, — один он там был. Потерялся.

Атей поднял мальца на вытянутые руки, долго его разглядывал, вертел и так и этак, потом велел нам выйти и обождать на крыльце. Дверь же за нами тщательно прикрыл. Первый раз я ее видела в таком состоянии. Обычно лачуга была настежь распахнута всем ветрам.

Когда Атей вышел к нам с мальцом на руках, вид у него был более чем ошарашенный.

— Этого ребенка нет, — сказал он, отпустив найденыша и усаживаясь на колоду для рубки дров, — такого я еще не встречал. Бывало, что попадалось что-то неподвластное моему умению, но в этот раз… — Он пожал плечами. — Ни в подлунном, ни в небесном он не читается.

— А я читалась?

— Ну, ты же сама видела в велесовском блюде — неявно, но хоть какая-то информация была.

— Это всякие загогулины?

— В твоем случае — да. У простых людей более ясные картины. А у мальца — ничего. Пустота. Может, на него защита наложена, сквозь которую мой взгляд не проникает, не знаю. Единственное, что удалось узнать, так это имя. Славиком его кличут.

— Это он вам сказал?

— Да нет, — крякнул волхв, — молчит пострел. По глазам видно, что понимает, но молчит. Но это ничего, может, отойдет — заговорит. Что делать-то с ним будем? — Атей по очереди посмотрел на меня, на Анебоса. — Опекунов ему сыскать надо.

И тут мальчишка, как будто поняв, что решается его судьба, бросился ко мне и вцепился ручонками в сарафан. У меня тут же слезы брызнули из глаз. Сиротская доля — не самый сладкий хлеб, мне ли не знать. Я понимаю, конечно, что люди в Русеславле сильно отличаются от детдомовского персонала, но все равно твердой уверенности, что с малышом будут обращаться хорошо, не было. Притом это был человечек из моего мира, который видел каменные дома, железные автомобили, телевизор. Он был больше, чем встреченный земляк на чужбине, он был единственным земляком. Я схватила его на руки и зарыдала, уткнувшись в светлые мягкие волосики.

— Ну ты что, Стеша, — растерянно всплеснул руками Атей, — мы ж его не за тридевять земель отдаем. Здесь же, в Русеславле, ему хорошую семью подыщем. Такого ладного паренька кто угодно возьмет. А ты всегда приходить навещать его сможешь.

Найденыш, увидев, что я реву, заплакал тоже, как всегда молча, без всхлипов.

— А у нас его оставить нельзя? Я же берегине обещала помочь. А она мне этого ребеночка и показывала.

Атей сел перед нами на корточки.

— Ну, Стешенька, ты же понимаешь, что это никак невозможно. Ты сама еще ребенок. Да и потом, ты учиться будешь, а он в это время с кем?

— А я брошу учебу. На кой она мне, если чародейкой я все равно не стану? — Сквозь всхлипы слова прорывались с трудом.

Анебос отвернулся от нас и смотрел в другую сторону. Ну да, я и так-то не красавица, а уж с распухшим носом и подавно! Атей пересел обратно на колоду и, упершись лбом в посох, задумался.

— А детские сады у вас есть в городе? — спросила я, когда слезы иссякли, а томительное молчание так и не закончилось.

— Какие сады? — Волхв поднял на меня голову. — С маленькими деревьями, что ли?

— Да нет, — я пошевелила пальцами, подбирая слова, — это место такое, куда детей отводят, когда родители на работе.

— А зачем их куда-то отводить, когда есть старшие дети, бабки опять же, да и другие родовичи?

Да-а… Что ж тут скажешь-то, хотя это и так ответ на вопрос. Но раз уж я начала, то и отступать не собиралась.

— А нельзя его в какую-нибудь из семей на день отдавать? А я бы отработала у них как-нибудь.

Атей, пообещав подумать, отпустил нас и велел никуда со спальной поляны не уходить.

— А как же вечерницу проверить? — спросила я вслед, когда волхв уже практически скрылся в своей избушке.

— Сам проверю, — глухо донеслось из хибары.

Мы с Анебосом переглянулись и молча пошли в сторону «лифта».

Когда мы вернулись на поляну, наши товарищи по учебе уже были там. Незамеченными мы не остались. Нас тут же обступили плотным кольцом одноклассники.

— Это что, новый ученик? — спросила девочка с птичьим телом. Как я узнала, ее здесь все звали «птица Гамаюн»,[43] а личного имени ее никто и не знал. У них, как и у урисниц, было не принято сообщать его направо и налево.

— Да нет, — успел вперед меня Анебос, — это братишка Стешин — Славиком зовут. Они сироты, так он, наверно, будет жить здесь с нами.

Все жалостливо посмотрели на нас. Славик, увидев такое внимание к своей персоне, покрепче вцепился мне в руку.

— А мы сейчас здесь двух божественных птиц из предсказания видели, — перевела тему лучший друг Анебоса — крылатая девочка с телом льва. Ее Свиксой все звали.

— А что за предсказание?

Птица Гамаюн расправила крылья, закатила глаза и нараспев начала:

— «Когда встретятся под небом Божьим две птицы — одна об двух, друга об трех, то и сойдутся пути дороги большого зла и пропавшего добра, и если две возьмут верх над одним, а три над двумя, то канет каменный идол в океане-море…»

Мы с Анебосом уставились, не мигая, друг на друга.

— И что это значит? — первая отмерла я.

Гамаюн перестала раскачиваться, крылом откинула назад распущенные длинные волосы и, вздохнув, сказала:

— Да кто ж его разберет? Когда чего каменное потонет — тогда и узнаем.

— А откуда такое предсказание взялось?

— Так это еще бабка моей бабки перед ликами богов речила.

Ну понятно, что ничего не понятно!

Вскоре вся поляна наполнилась привычными, как видно, звуками. Одни, разбившись на команды, играли в городки, другие пытались из огня создать фигуру позамысловатей. Находились и такие, которые чинно сидели на своих крылечках и читали свитки. Основная же масса просто болтала, разбредясь по небольшим группкам.

Славик сидел рядом со мной на крыльце, крепко уцепившись в уже изрядно пожульканый подол. Я, повздыхав и собравшись с мыслями, обратилась к ребенку.

— Тебя правда Славой зовут? — Малыш кивнул. — А сколько тебе годиков? — Карапуз подумал и показал три пальца.

Ну, значит, все-таки три!

— А ты разговаривать умеешь? — Кивок. — А почему не говоришь?

Огромные голубые глаза стали наполняться быстро прибывающими слезами. Мордаха стала сразу такой несчастной, что у меня сердце защемило.

— Может, у тебя болит что-нибудь? — Он отрицательно помотал головой.

Ну вот точно никому его не отдам, хоть режьте меня! Понадобится — так мы можем и уйти отсюда. Вот нарисую местечко потеплее, саквояж провиантом обеспечит. А то и вовсе пойду распродавать всякие разные волшебные штуки, которые саквояж промышленно шпионажнул!

Примерно через часик возле нас возник Анебос.

— Вот, малому в граде раздобыл, — и, развязав большой холщовый мешок, высыпал на траву рядом с крылечком гору ярких резных деревянных деталей.

— Это что? — спросила я, беря в руку один из элементов.

— Это «потешки», — и, гордо зыркнув глазом, продолжил: — Между прочим, чаротворителя Знанека работа!

— И что с этим делать?

Анебос с таким ражем принялся объяснять, что по всему видно было, что он и сам не прочь поиграть в такое.

— Вот смотри, надо собирать избы, терема, лабазы продуктовые, подбирая детали так, чтобы они подходили друг другу. И если собрано верно, то «потешка» оживает. Вот смотри…

В это время он примастрячил разноцветную резную крышу к какой-то постройке, и тут же в ней ярко сверкнули крохотные витражные оконца и по наклонной досочке побежали малюсенькие куры с петухом. Я в восторге ахнула.

— А теперь смотри, если у собранного уже домика поднять вот эту стеночку, то…

Славик, отцепившись наконец-то от меня, протянул ручонки к этому чуду. За приподнятой стенкой ясно виднелось внутреннее наполнение курятника. На маленьких наклонных полках лежали совсем малюсенькие гнезда из соломы, в которых кое-где посверкивали совсем уж микроскопические яички. На насестах сидела еще парочка кур, а по полу носились лилипутские лимонно-желтые цыплятки. Несмотря на столь ничтожный размер, видно все было исключительно четко. Я протянула мизинец, и один из цыплят забрался на него.

— А если Славик проглотит их или в нос засунет? — вспомнила я о запрете мелких деталей для малышей.

— Ну и что? — искренне удивился псеглавец. — Это ж морок, оторвавшись от источника, он тут же пропадет.

Я отвела мизинец в сторону; и правда — цыпленок развеялся. Славик, уже не обращая внимания на окружающих, пытался приладить ажурное крылечко к другому строению.

— Говорят, что если собрать вместе правильно надворные постройки, то появляется тын и фруктовый сад. А есть такие умельцы, что и весь Русеславль собрали, так там по улицам и люди ходят, и транспорт ездит. А еще бают, что и времена года меняются. Но это надо еще детали докупать. Я для начального уровня взял.

Я зачарованно смотрела на это чудо. Тем временем найденыш закрепил трубу, и из бани — а это оказалась она — выскочили две бабы в одних рубахах и простоволосые, а за ними, потрясая веником, появился маленький мохнатый мужичок в лапотках.

— Банник шуткует, — прокомментировал сцену Анебос.

Стоит ли говорить, что до самого вечера мы занимались только новой забавой!

И вот, когда небо уже окрасилось знакомой закатной разноцветностью, а черное солнце, мигнув, зацепилось за край деревьев, ограждающих поляну, появился Атей. Шел он медленно, тяжело опираясь на свой посох. Таким старым я еще его не видела. Спина его была сгорблена, плечи опущены, лунно-белая борода свисала ниже пояса. С кряхтеньем опустившись на крыльцо, он долго молчал. Я тоже не решалась прервать эту тягостную тишину. Ладони мои моментально вспотели, а во рту, наоборот, пересохло. Сердце забилось где-то в районе горла, в ушах зашумела ускорившая свой бег кровь. Наконец волхв медленно поднял голову и посмотрел на меня.

— Ты была права, пропала Медоносница, сегодня так и не появилась. У местных леших поспрашивал, так они глаголют, что и луговиков несколько дней не видать, — он сгреб волосы в кулак. — Ох, боюсь, подступает несчастье на землю русскую…

Меня, конечно, пропажа вечерницы сильно расстроила, но это не шло ни в какое сравнение с судьбой Славика. Поэтому, выждав еще какое-то время и поняв, что продолжения не будет, сама решила напомнить о самом важном для меня:

— А с малышом как же?

— Что? — Атей поднял на меня пустой уставший взгляд, потом посмотрел на найденыша, и лицо его прояснилось. — Ааа! Пусть живет! Поговорил я с Асилой-батюшкой, завтра поутру пришлет он в помощь Чадолюбову деву. Она за мальцом присмотрит, пока тебя не будет. Премудрости всякой поучит. Не заговорил ишшо? — и посмотрел на чумазую мордаху карапуза.

Я быстро обтерла поросенка рукавом и покачала головой.

— Ну, в общем, жди на рассвете Чадолюбу, — и, не сказав больше ни слова, Атей ушел.

Утром, на рассвете, и впрямь появилась нянюшка. Она именно появилась, а не пришла. Как только первые лучи подземного светила коснулись травы, воздух слегка заколебался, сгустился, и вот около моего дома появилась девушка лет восемнадцати. Бледное лицо ее было абсолютно нетронуто румянцем, темно-русые волосы заплетены в причудливую косу, а янтарно-карие глаза мягко светились под густыми темными бровями. На голове девушки был изукрашенный зелеными каменьями венец, сарафан тоже зеленый, ноги босы. Увидев меня, она отвесила поясной поклон и, забросив косу за плечо, молвила:

— Огненный зверь — Велес-батюшка — послал меня послужить вам. Дозволено ли мне будет зрить юного русича?

Славик уже стоял на пороге с такими же босыми ножками, как и Чадолюба. Когда девушка протянула ему руки, он доверчиво пошел к ней.

— Да не тревожьтесь вы: мы, Чадолюбы, специально предназначены для заботы о детях. Идите спокойно по своим делам, — видимо прочтя беспокойство на моем лице, сказала она.

Наскоро умывшись и позавтракав, я еще успела немного повозиться со Славиком. И, только когда все потянулись на выход со спальной поляны, мне пришлось расстаться с малышом.

Сегодня мы отправились на первый урок новым для меня способом. Повернув от места спуска из Рощи Предков не налево, а направо, мы оказались в точной копии холла с множеством подъемов. Только здесь были не корни, а подсвеченные разным цветом дырки в стенах. Ученики садились на приступочку, отталкивались руками и исчезали в глубине отверстия.

Дошла и до меня очередь. Я никогда не была в аквапарке, но система явно была похожа. Глубокий желоб несколько раз поменял направление, сделал порядка пяти витков и, существенно снизив скорость перед выходом, выкинул меня на мягкую мшистую кучу. Быстро откатившись, чтобы не получить удар в крестец, я слезла с финишной подушки.

Я была под землей. Здесь, в отличие от спальной поляны и находящихся на том же уровне коридоров и помещений, было настоящее подземелье. Спуск выплюнул меня в просторную пещеру, где, в лучших традициях подземных пещер, со стен и потолка свешивались наподобие сталактитов разноцветные гроздья кристаллов. Грубо обработанные темные стены были густо пронизаны золотистыми прожилками. Вдоль стен висели простые факелы в кованых держателях. За все время в Гиперборее я нигде не видела столь примитивного освещения. Весь Русеславль подсвечивался только витражами. В домах это были окна, а на улицах — фонари с плафонами все из того же витражного материала. А тут — факелы! Надо же! Живой колеблющийся огонь самым причудливым образом преломлялся в гранях самоцветных кристаллов и бросал живые блики на стены, пол, потолок. Это было просто потрясающе!

Из этой пещеры шли три коридора. Я вместе со всеми отправилась в центральный. Проход тоже подсвечивался факелами. И если в пещере главную скрипку играли кристаллы, то тут, по причине отсутствия последних, на первый план выходили прожилки. Они с благодарностью принимали в себя свет факелов и мягко его отдавали. Поскольку темные стены в тусклом освещении не воспринимались, было полное ощущение, что ты идешь внутри огромной золотой паутины, непрерывную вязь которой прерывали только маленькие боковые ответвления.

Третий проем оказался нашим. Через небольшое отверстие мы вошли в пещеру, раза в два уступающую в размерах первой. Здесь были все те же прожилки, а вот кристаллов не было вовсе. Да и факелов я не заметила, так как мое внимание приковал большой прозрачный купол посередине. Вот он-то и был здесь единственным источником освещения, отбрасывая на стены большие ласины переливающегося красного цвета. Я подошла ближе и остолбенела. Внутри этого купола, ниже уровня пола всего метра на два, завихряясь и взрываясь пузырями, текла лава. Я протянула руку к куполу — он оказался прохладным. В пещере было тоже ненамного жарче, чем наверху.

Я вдруг подумала, что с открытым ртом выгляжу крайне нелепо, и, захлопнув его побыстрее, украдкой оглянулась. На сей раз, слава Роду, на меня никто не смотрел. Все деловито рассаживались за большие каменные столы, расположенные вдоль стен. Между ними прохаживалось маленькое бородатое создание. «Гмур», — сделало отмашку мое сознание. Я поспешила занять пока еще пустующее место рядом с Анебосом. С другой стороны от него сидела Свикса. Увидев, что я направляюсь к ним, она презрительно дернула львиным хвостом. Я извиняюще ей улыбнулась, пытаясь всем видом показать, что псеглавец меня как объект воздыхания и близко не интересует (эх, где-то ты теперь, Пашенька Балабанов…). Просто он единственный здесь, с кем у меня пока складывалось общение. Я покосилась на Анебоса, он в это время почесал себя за ухом. Господи, я все еще не могла привыкнуть к их необычному виду и повадкам!

Между тем урок начался. Как я потрудилась узнать заранее, назывался он Рудознание, а гмура звали — Рогдай. Сегодня речь шла о желтых корундах и гелиодорах. Вначале гмур, не переставая теребить бородку, подробно рассказал о волшебных свойствах каждого из них. О том, как их лучше обрабатывать для того или иного случая. В обрамлении какого металла какое из его свойств ярче проявляет себя. Все это мы добросовестно записывали на бересте. А потом Рогдай сообщил нам, что лучше всего эти два камня (на мой, кстати, взгляд, абсолютно невыразительные блекло-желтые стекляшки) работают в сплаве. Вот уж не думала, что драгоценные камни сплавляют! А гмур тем временем взял два необработанных кристалла, положил в какую-то прозрачную емкость и опустил внутрь кокона с лавой. В то время как он слегка приоткрыл его, нас обдало жаркой волной, и помещение наполнилось жуткими звуками. Казалось, что несется табун лошадей и все при этом ржут, слышались звуки, похожие на смех, на завывания ветра. Просто адская какофония какая-то! Гмур тем временем, вытянув сосуд, закрыл купол. Дикие крики лавы как ножом отрезало, да и жар сразу же куда-то подевался. Однако я только сейчас с полной ясностью ощутила, что лишь жалкая хрупкая оболочка каменного пола отделяет меня от этой геенны огненной. Увидев мои полные ужаса глаза, Анебос наклонился и тихонько сказал:

— Не бойся, это огненные Велесовы кони на другое пастбище переправляются.

Рогдай же тем временем творил чудеса: плотно прикрыв сосуд пробкой, он несколько раз встряхнул его, потом сквозь маленькую дырочку перелил полученную однородную массу в какую-то форму, а уже после этого сунул форму в крынку с молоком тура и через пять минут достал оттуда камень в форме восьмиконечной звезды. Все ахнули! Красота была просто неописуемая! Как из двух невзрачных камешков могло получиться такое чудо? Самоцветная звезда переливалась всеми оттенками желтого: от темного до светлого, почти прозрачного — внутренним живым цветом.

— И вот в таком виде нутряная звезда обретает абсолютно уникальные свойства. Проделать это в обычной печи не получится. Только огонь царства Велесова может растопить камни до нужной температуры. А теперь все по очереди подержите камень в руках и прислушайтесь к своим ощущениям.

Когда очередь дошла до меня, урок уже подходил к концу. Пульсирующая солнечным светом звезда уютно легла в мою ладонь. Тепло от нее пробежало от кончиков пальцев по всему телу. Скоро звезда завибрировала в такт биению моего сердца. Через некоторое время я перестала чувствовать пульсацию камня. Сбоку уже тянулась рука следующего ученика. Я разжала пальцы — звезды не было. Только на ладони остался след, как от ожога.

— Впиталась, — ахнул кто-то рядом.

Я непонимающе посмотрела на Рогдая. Тот в ответ крякнул, сильно дернув себя за бороду.

— Ничего не понимаю, — пробормотал он потом, — отродясь про такое не слыхивал. Хвори всякие она лечит — это да. А вот чтоб растворяться в теле… — И он снова крякнул. Потом, видимо вспомнив об учительском долге, внимательно посмотрел на меня. — Ты это… как его… чувствуешь, то есть?

— Да нормально, — прислушавшись к себе, я пожала плечами, — вроде все как обычно.

— К Атею надо, — подал голос Анебос.

— Вот это правильно, — явно обрадовался гмур, — Атей нам завсегда все объяснит, — и, взяв меня за руку, потащил за собой.

Поднимались мы по той же горке, по которой скатились сюда. Точно так же сели внизу на приступочку, и нас покатило наверх. В какой-то момент в голове все перепуталось, и стало казаться, что тебя тянет не наверх, а ты опять катишься вниз.

Атей был у себя. Он сидел на крыльце и изучал свиток просто невероятной длины. Рогдай, поглядывая на меня, рассказал суть дела. Похоже, произошедшее произвело впечатление и на многомудрого волхва.

— Неужто без остатка всосалась? — спрашивал он, внимательно разглядывая мою руку.

— Ну если только не считать остатком подпаленную ладонь. — Я почесала горб.

— Что-то частенько в последнее время стало происходить то, о чем я никогда не слышал…

Мне стало слегка не по себе, так как недоверчивый взгляд Велесова служителя уперся мне в переносицу. И тут уж ничего не оставалось делать, как только недоуменно пожать плечами. Уж кто-кто, а я и подавно знать не знала, в чем причина проявившейся некомпетентности волхва…

— Какой у вас сейчас урок?

— Хозяйственно-Обережная Волшба вроде бы…

— Кузьмич ведет? — Я опять пожала плечами. — Ну это ничего, я скажу, что ты у меня была.

Они с гмуром раскланялись, и Рогдай удалился в глубь Рощи, а Атей кивком головы позвал меня в избушку. Я привычно направилась к лавке, но волхв, взяв меня за руку, потянул к дальнему углу. Там он коснулся стены навершием посоха, от которого в тот же миг побежали тонкие прожилки ярко-красного цвета. Было полное ощущение, что он ткнул не в стену, а в хрупкий первый осенний ледок. Количество и толщина трещин увеличивались до тех пор, пока, ярко вспыхнув наподобие кристалла, перед нами не предстал портал, горящий кислотным отсветом. Волхв так же молча потянул меня туда, отодвигая свечение рукой, будто простую занавеску. Мне ничего не оставалось делать, как только шагнуть следом.

На несколько секунд я ослепла, уши заложило с такой силой, что я испугалась за сохранность барабанных перепонок. Когда способность слышать и видеть вернулась ко мне, я не сразу поняла, где нахожусь, — со всех сторон бил нестерпимо яркий свет. А когда поняла, попыталась рвануть назад и тут же уперлась в гладкую стеклянную стену. Мы были посреди лавы! И если через купол в пещере гмура это производило сильное впечатление, то когда она обтекает со всех сторон, отделенная от бренного тельца лишь тонкой стеклянной преградой… Чтобы было понятно: мы находились в куполообразном помещении диаметром метров в пятнадцать. Его стены, пол и потолок состояли из тонкого на вид стекла, которое, судя по всему, было полностью погружено в огненный поток.

— Стеша, иди сюда, — Атей уже стоял посреди этой капсулы возле небольшого возвышения.

Я сделала шаг. Мне показалось или пол действительно завибрировал? Стараясь не отрывать ногу от пола, я еще немного передвинулась вперед.

— Да не бойся ты, это очень прочный материал, — и в доказательство этого подпрыгнул на месте.

Вот только это мне нисколько не помогло! Я опять сделала маленький скользящий шажочек на трясущихся ногах. Атей смотрел за моим так называемым передвижением, смотрел… Потом подошел, подхватил на руки так стремительно, что я и ахнуть не успела, и в три шага достиг того самого возвышения в центре пузыря. После чего аккуратно поставил на него мое полностью уже лишенное воли тело.

— Постарайся не шевелиться, — бросил он и перекинул посох из одной руки в другую.

За кристаллом потянулся огненно-красный след. Атей повернулся вокруг себя — след обвил его плотным обручем. Дальше же мой взгляд уловить движения не мог. Волхв совершал какие-то перемещения с такой скоростью, что превратился в размытый сгусток, опоясанный все более уплотняющимися росчерками огня. Вдруг в какой-то момент он остановился, поднял посох вверх и легко встряхнул его, как встряхивают ртутный градусник. Вслед за навершием огненная масса устремилась ко мне и плотно облепила все мое тело полностью. Осторожно скосив глаза вниз, я с содроганием увидела, что теперь весьма напоминаю металлический памятник вождю пролетариата, отправленный на переплавку и уже засунутый в мартеновскую печь. Вот уж точно — «светоч революции»! Огонь становился все ярче и ярче, постепенно теряя красные оттенки, и вот тут-то я начала просвечивать. Не знаю уж, насколько сильно, так как мои отнюдь не крабьи глаза настолько далеко заглянуть не могли.

Атей же тем временем водил вокруг меня хороводы с самым задумчивым выражением лица. Только намотав не одну сотню метров, он огорченно вздохнул, поднес опять ко мне свой посох, который, как пылесос, втянул в себя весь огонь. Я осторожно пошевелила руками… ногами… вроде цела. Даже сарафанчик не подкоптился нисколько.

— Да, девица, с твоим здоровьем можно поля в одиночку возделывать.

— Ну вот и нашли наконец-то мое божественное предназначение. — Я облегченно вздохнула, окончательно убедившись, что вреда организму никакого не нанесено. — А можем мы о моем блистательном будущем хлебороба поговорить в другом месте? — Я многозначительно повела глазами вокруг. — В более душевной обстановке?

— Да, конечно, — согласно махнул головой огнепоклонник (мать твою!).

После этих слов Атей подошел к только ему ведомой части купола и проделал те же действия, что и в избушке. На этот раз я не заставила себя долго упрашивать, когда загорелся портал. В два прыжка, которым обзавидовалась бы сама Анна Павлова,[44] распластываясь в воздухе практически в шпагат (по-моему, в балете это «гранд жете» называется), я достигла портала. Даже если бы полу пришла в это время охота разбиваться льдинами под моими ногами, я бы все равно оказалась проворнее. Наступившие следом темнота в глазах и ушная заложенность были восприняты мной как величайшее благо.

В избушке Атей объяснил, что нутряная звезда обладает свойством излечивать буквально все внутренние хворобы. Сама она при этом остается неизменной, разве что при врачевании особо сложных недомоганий может слегка притухнуть пульсирующий огонь. И это все. В капсуле волхв обследовал меня и мои органы, но никаких отклонений или недавнего вмешательства не заметил. Поэтому получается, что камень не впитался в меня, а просто испарился.

После этого мне в руки по очереди были выданы все самоцветы, которые нашлись в ларце у Атея. И все они через какое-то время целыми и невредимыми вернулись назад. В самом конце со дна ларца была вытащена еще одна звезда. Я, взяв ее в руки, испытала всю гамму ощущений, тождественных пещерным. Тут же разжав ладонь, убедилась, что проклятая побрякушка опять исчезла.

Едрит, да что ж это у них за специалисты-то такие! За время знакомства с Атеем вот это его растерянное выражение лица стало просто привычным. Что меня он изучал, что Славика, опять же, вечерницу не сыскал, теперь вот это происшествие! Мысли о некомпетентности данного субъекта, похоже, опять пришли в голову не только мне, потому что волхв смущенно закашлялся и, посмотрев серыми бездонными глазами, постарался побыстрее от меня отделаться.

— Скоро следующий урок начнется, — промолвил «заботушка», — тебя проводить или сама дойдешь?

— Проводить. В ваших лабиринтах сам черт ногу сломит.

На слове «черт» волхв вопросительно приподнял бровь, но переспрашивать не стал.

В полном молчании мы спустились вниз.

— Какой урок-то хоть будет? Знаешь?

— Оборотничество.

— Ну тогда, значит, нам сюда.

И мы, повернув пару раз по центральному коридору, пришли в огромный зал. Свет там тоже лился через потолочный витраж. Одна стена была полностью заставлена в ряд чучелами животных, отгороженными друг от друга небольшими загородками навроде плетней. Противоположная же стена была целиком зеркальной.

Учеников еще не было видно, похоже, предыдущий урок не закончился.

— Очень кстати, — пробормотал Атей себе под нос. — Я как раз насчет тебя хотел поговорить со Славуней Леговной.

И он направился в сторону маленькой старушонки, которую я вначале и не заметила за чучелом огромного медведя.

— Здоровья вам, уважаемая Славуня Леговна, — отвесил он низкий поклон.

— И вас хворобы пусть минуют, мудрейший Атей Волянович.

Старушка шустро засеменила в нашу сторону. И вот это учитель Оборотничества? Я, честно говоря, предполагала увидеть кого-то повнушительней. Да ей лет сто на следующей неделе жахнет! Когда она подошла к нам, Атей, показывая на меня, сказал:

— Вот, Славуня Леговна, привел вам новую ученицу, вы уж уделите ей побольше времени. Введите в вашу кухню, а то ей не угнаться за классом. По ускоренной системе, если можно. А это тебе, — он протянул мне бурдючок, который выглядел как родной брат предыдущего.

Потом, тепло распрощавшись со старушонкой, он гордо удалился. Бабка же обошла меня вокруг (вот чем я сегодня не новогодняя елка!), отвратительно принюхиваясь. Ее скукоженное личико и так напоминало печеное яблоко, а тут и вовсе: все складки устремились в сторону носа, глаза прикрылись тяжелыми лоскутами век, из-под платка выбился клок седых волос. Просто какое-то маленькое, но очень хищное и при этом крайне неприятное животное. Старое, но способное загрызть любого насмерть.

— Лиса, — сказала она, остановившись.

— Простите? — Я в растерянности посмотрела на нее.

— Лиса, говорю. Тебе, деточка, для начала лиса больше подойдет, — ласковый голос совсем не вязался с внешностью старой карги, — пойдем за мной.

И она бодро порысила к чучелу лисицы, стоящей неподалеку.

— Ты из баклажки-то своей отпей, если Атей Волянович считает, что надо, — значит, надо.

Я хлебнула. Пойло показалось еще более мерзким, чем вчера. Возникло стойкое подозрение, что без чего-то стухшего пару дней назад здесь не обошлось. Сделав над собой нечеловеческое усилие, чтобы включить глотательные функции ротоглотки, я пропихнула отвар внутрь. Да-а, уж что-что, а наркотического привыкания к данному продукту возникнуть точно не может! Вытерев набежавшие слезы, я посмотрела на бабульку. То ли слезы чего в глазах прочистили, то ли питье восприятие обострило, но я увидела редкие седые усики и бородку на лице у «божьего одуванчика». Тьфу ты!

Между тем старушка, убедившись, что микстура принята, усадила меня на пол возле лисицы и, бегая взад-вперед, поведала вкратце следующее. Есть два вида оборотничества. Первый — когда просто прикупаешь заговоренный на это дело амулет, и тогда заморачиваться с учебой вообще не надо. Знай кувыркайся через пни да топоры. Но этот способ имеет целый ряд недостатков. Самый существенный заключается в том, что если что-то случится с амулетом, пока ты в ипостаси зверя, то тут, хоть заскочись через что хочешь — делу это не поможет. Спасти незадачливого горе-оборотня может лишь волшба понимающего в этом деле чародея. И вот тут-то включается второй недостаток — ты в образе зверя не можешь говорить на человеческом языке. В принципе, вообще ни на каком не можешь, потому как к звериной внешности не прилагается автоматически знание наречия, на котором этот зверь изъясняется. И выходит, объяснить доброму кудеснику суть проблемы крайне затруднительно. Есть и третий фактор — человек-перевертыш очень уязвим в звериной ипостаси.

Теперь же о превращении обученного человека. Оно может проходить без всяких дополнительных предметов — только лишь силой мысли. Акробатических этюдов при этом тоже не надо исполнять. Перекидывание происходит практически мгновенно и в одну и в другую сторону. Владение человеческой речью остается при тебе. Количество форм ограничено только твоим мастерством. Кроме всего прочего, ты, достигнув определенного уровня, можешь оборачивать не только себя, но и других людей. И еще: в звериной ипостаси значительно увеличивается крепость и выносливость организма.

Да… что уж тут скажешь. Пиар-кампания пользы обучения проведена успешно. Одна мысль о том, что ты потеряешь навешанные на тебя девайсы и так и останешься на всю жизнь (то есть, в лучшем случае, на месяц) какой-нибудь бабочкой-капустницей, убивала всяческую охоту к экспериментам.

— А вы умеете и других превращать? — спросила я у карги.

В ответ в глазах весьма пожилой дамы заклубилось что-то весьма напоминающее туман, и я почувствовала, как быстро приближается пол. Испугавшись, что сейчас впечатаюсь со всей силы в него лицом, я дернулась, но ничего не произошло. Я крутанула головой. Мама дороХая! Рядом со мной стоял даже не великан, а какой-то колосс! Одна его ступня была раз в пять длиннее меня лежащей! Голова же и вовсе находилась на неподвластной разуму высоте. Человек размером с небоскреб! Я попыталась встать — получилось как-то шатко, поэтому я опять упала на карачки и поспешила убраться подальше. В это время великан наклонился и схватил меня сзади за сарафан. Я заорала, задергалась, пытаясь вырваться. Но тут уж без толку! Хватка была железная. Смирившись с неизбежным, я успокоилась и затихла. Исполин тем временем приблизился к зеркалу, и в отражении я увидела каргу, держащую за хвост мышь. «Превратила», — подсознание в ужасном прозрении зажало рукой рот. Между тем ведьма выпустила из пальцев хвост. Не успела я испугаться неминуемой смерти из-за падения с такой высоты, как обнаружила себя стоящей рядом с опять маленькой старушонкой.

— Умею, — ответила она на вопрос, про который я и думать забыла, — а теперь слушай далее.

Но сказать она больше ничего не успела, так как в классе стали появляться наши. Здороваясь с чудовищной бабкой, многие интересовались моим здоровьем, что было крайне необычно, но от этого не менее приятно. Когда собрались все, Славуня Леговна раздала каждому по малюсенькому керамическому горшочку, называя при этом различных животных. Похоже, все были в курсе, что делать дальше, так как, получив причитающееся, расходились к названым зверям, а потом случилось необычное: мои соученики проводили перед глазами чучел сложенными определенным образом пальцами, и те начинали оживать. Вначале исчезал стеклянный блеск глаз, потом тело становилось не таким деревянным, а затем зверь и вовсе менял позу, отряхивался или зевал.

— Они их оживляют? — Я повернулась к наставнице.

— Почему ж оживают-то, они и без того живые, просто в оцепенелом сне находятся. Кто ж живую душу-то загубит просто за-ради удовольствия? — Она недоуменно смотрела на меня.

— И долго они в таком оцепенении?

— Да по-разному, но чаще всего только на время учебы, а дальше на волю выпускаем, а на следующий год других ловим.

Убедившись, что все ученики при деле, бабулька снова повернулась ко мне. Не знаю почему, но после последних слов она стала вызывать у меня гораздо меньшую неприязнь. Может, из-за влажно блеснувших глаз, когда она говорила о невольцах, может, еще почему… Короче, оттащив меня опять к оцепеневшей лисице, она продолжила объяснение:

— Ну так вот, девонька, тут главное понять внутреннюю суть вначале себя, потом зверя…

Дальше мне было предложено плюнуть себе на ладонь, поднести плевок к глазу и, включив третье око, начать, насколько возможно, увеличивать лужицу слюны. Как включать то самое «третье око», я знать не знала, но старушонку это нисколько не смутило. Как следует размахнувшись, она отвесила мне звонкий подзатыльник с какой-то особенно долгой оттяжкой. От обиды и неожиданности на глаза навернулись слезы. Я окинула взглядом окружающих, надеясь, что никто этого позорища не видел, и тут же заметила, что нечто в окружающем поменялось. Стало заметно слабое свечение вокруг буквально всех предметов, а от макушек людей вдобавок потянулись тоненькие ниточки.

— Прости, девонька, но это самый быстрый способ был. Ты ж сама слышала, Атей Волянович просил по ускоренной. — Тон у мерзкой карги и впрямь был извиняющийся. — А теперя смотри на ладонь.

Я опять уставилась на плевок, и чем дольше я на него смотрела, тем все больше и больше он ко мне приближался. Вскоре я видела перед собой не каплю жидкости, а нечто похожее на кусок льда с нанесенными рисками, образующими что-то вроде квадратов. Под одобряющее бормотание наставницы я все глубже и глубже проникала в структуру капли, пока перед глазами не завертелась двойная спираль, в которой даже такое дерево, как я, признало молекулу ДНК.

— Видишь внутреннюю суть свою? — раздался рядом вкрадчивый шепот.

Я молча кивнула.

— А теперь запоминай.

Взбодренные волховским пойлом мозги с готовностью вцепились в это изображение, разложили спираль на составляющие, потом слепили опять вместе. Поняв, что картинка навсегда отпечаталась в моей памяти, но все-таки боясь оторвать от нее взгляд, я сказала, что все запомнила. И немедленно получила оплеуху уже по уху. Вот откуда в таком немощном дряхлом теле столько силы? Взвыв, я схватилась за ушибленное место.

— Ну теперича точно запомнила, — удовлетворенно кивнула головой «Макаренко» гиперборейских кровей, разглядывая деяние рук своих.

Нет, положительно, у Оборотничества ничтожно малые шансы стать моим любимым предметом! А старуха тем временем достала откуда-то из складок одежды точно такой же горшочек, каким оделила ранее остальных, и, вытерев уголком платка слезу, протянула его мне. Карга плакала! Уж не знаю, от переживаний обо мне или у нее просто глаза слезятся от старости. Да вот, говорят, и крокодил плачет, когда жертву свою ест…

— Вот, — шмыгнув носом, сказала она, — внутренний сок лисы. Теперь его запоминай.

Уж не знаю, откуда они этот «сок» набрали; стараясь особо не думать об этом, я уставилась на каплю. Когда появилась цепочка ДНК, запомнила и ее. Но дожидаться физического насилия в этот раз не стала.

— Запомнила, — буркнула я, — а дальше-то чего?

— А сейчас складываешь персты вот так, — она переплела мне пальцы, — и проводишь перед глазами зверя.

Я провела и уже вблизи понаблюдала все этапы оживания животного. Когда лисица окончательно отошла и абсолютно по-собачьи уселась чесать ухо, карга велела, неотрывно глядя лисе в глаза, наложить ее ДНК на мою.

— Вот хорошо. А теперь замещай свои части на ее, а лишнее откидывай.

Это напоминало какой-то пазл и было скорее увлекательно. Когда все элементы встали на свои места, я, с трудом сдерживая довольную улыбку, посмотрела на старуху.

— Получилось.

— Ну и хорошо, а теперь посмотри в зерцало.

Я повернулась. Из зеркала смотрели две абсолютно одинаковые лисицы. Я подошла поближе — в этот раз проблем с передвижением не возникло. Как раз наоборот, в теле чувствовалась какая-то нереальная легкость! Так и хотелось подпрыгнуть повыше, перевернуться и заскакать дурным козлом на четырех лапах. Нюх обострился. Сразу стало понятно, что старая грымза запрятала где-то в одежде свежий медовый пряник.

Так вот, подошла я поближе к зеркалу и с удовольствием осмотрела себя. Лиса из меня вышла знатная. Богатая рыжая шуба, белая грудка, белый же кончик хвоста. Рядом со мной к этому моменту ошивалось уже несколько парных животных. Кое-кто хихикал и переговаривался. Но следует отметить, что и тех, у кого еще ничего не получилось, хватало. Все-таки приятно осознавать, что ты не дурнее многих. Я, чтоб не терять времени, подошла опять к Славуне Леговне:

— А как назад?

— А назад, деточка, так же. Главное, свою внутреннюю суть обратно верни.

Я быстренько в уме восстановила свою цепочку ДНК и, посмотрев в зеркало, убедилась, что стала собой.

— А вы же говорили, что дополнительных предметов не понадобится, — вспомнила я лекцию, — а здесь и горшочек, и глаза.

— Так то для первого раза токмо, — карга подумала и справедливости ради заметила: — Ну или пока не запомнишь. А так — оборачивайся сейчас себе на здоровье без всего этого. — И она широко зевнула, явив миру одиноко торчащий желтый зуб.

Я попробовала. И правда! Притом один раз уже собранный пазл второй раз собрался гораздо быстрее.

— А если не в классе, то как можно другим формам обучиться? — обмахиваясь своим роскошным хвостом, спросила я.

— Ну как, главное — зверушку изловить для образца да жидкости какой ееной добыть.

— Какой?

— Да любой! Хошь слюны нацеди, хошь крови каплю. Моча тоже годится, — она придирчиво рассматривала результаты других учеников. К этому времени почти все уже зверями гарцевали по аудитории, и только парочка неудачников продолжала пялиться в глаза уже утомленных этим действием животных. Среди них я со скрытым злорадством заметила Свиксу. — А будешь мастером, так и в зенки им таращиться незачем станет. Главное — внутреннюю суть разглядеть.

И она посеменила в сторону неудачников, бормоча при этом про сложную внутреннюю суть Свиксы.

Остаток урока мы провели в свое удовольствие, прыгая и гоняясь друг за другом. И только Анебос огорченно сопел в стороне, ему в этот раз досталась ипостась ежа.

Когда урок закончился, народ опять разбрелся по специализациям. Я же, подумав, что с Атеем сегодня и так пообщалась от души, решила это дело прогулять. Так как весь день я пребывала в постоянных переживаниях за Славика, то первым делом со всех ног дернула на спальную поляну.

Когда я влетела туда, от сердца сразу отлегло. Чистый, причесанный и по виду вполне довольный Славик черкал палочкой по расчищенному от травы участку земли. Рядом сидела Чадолюба и довольно поглядывала на малыша. Увидев меня, она поднялась, отряхивая коленки от налипших травинок.

— А мы тут со Славиком буквицы взялись изучать, — сказала она с плохо скрываемой гордостью. — Крошечка, покажи Стеше буковку «аз», — Славик ткнул палочкой в «а» и нарисованный рядом символ , — а теперь «буки» и «веди».

Моя умная зайка показала и надлежащие буквы «б» и «в», и символы, причитающиеся им —  и  соответственно. Эгей! Да так, глядишь, и я глаголицу выучу! Я протянула Славику руку, он за нее схватился, но было как-то заметно, что удовольствия ему от этого мало, потому как смотрел он на Чадолюбу и вторую ручку тянул в ее сторону. Почувствовав укол ревности, я постаралась избавиться от няньки побыстрее, предварительно условившись, что она завтра с утра опять придет. Когда та растворилась в воздухе, я, потоптавшись немного на месте, решила сходить с малышом на прогулку наверх. Черное солнце как-то не внушало доверия, и я подумала, что обыкновенное уж точно ребенку не повредит. Да и Атею на глаза, наверное, стоило все-таки показаться. Мы со Славиком наскоро перекусили и поднялись в Рощу Предков.

Атея в избушке не было, что меня несколько насторожило: уж не меня ли он пошел искать? Малышу тут определенно нравилось, его довольная мордаха так и светилась восторгом, когда он разглядывал дуб с развешанными побрякушками. Я только сейчас обратила внимание, как сильно дерево напоминает новогоднюю елку. Вот чем не игрушки эти разноцветные подвески? Вдруг мне послышались какие-то звуки внутри лачуги. Я заглянула туда. Довольный волхв шуровал там с какой-то утварью. Увидев меня, он пробормотал что-то типа: «Явилась наконец!» И продолжал и дальше возиться в сундуке.

— Да я-то, кстати, давно дожидаюсь, а вот вас-то здесь как раз и не было! — Ложь, конечно, но кто, как говорится, не рискует, тот не пьет потом валерьянку.

— Да здесь я, никуда не уходил, — и он вытаращил на меня наглый серый глаз.

— Стыдно вам, мудрейший, так беззастенчиво врать бедной девушке, — и, вспомнив о Славике, выскочила на крыльцо. Вслед мне неслось что-то типа: «Десница — за десницу».

Славик без меня успел стянуть с дерева что-то очень напоминающее юлу и сейчас сосредоточенно пытался ее запустить, вертя между пальчиками. Вот кто эти цацки разберет, может, они предметы религиозного культа, раз по деревьям развешаны? Я попыталась забрать побрякушку, но малыш сурово нахмурил брови, всем своим видом намекая, что еще чуть-чуть, и придет очередь слезам. Мне же, честно говоря, хватило и вчерашних.

Решив раньше времени горячку не пороть (может, и можно с бирюлькой этой забавляться, раз она так низко висит), а вначале спросить у Атея. Я вернулась в избушку, но волхва там уже опять не оказалось. Первой моей мыслью было, что он пошел опять шастать где-то по потаенным помещениям. И только я развернулась, чтобы выйти, как увидела, что огонь в очаге не горит. Вот такого я точно не припомню. Я осмотрелась получше и вдруг поняла, что избушка-то совсем другая. Лавки, положим, никуда не делись, а вот ни сундуков, ни мешков было не видать, да и само помещение как-то скукожилось. Потолок лежал почти на голове, стены давили. Сквозь пол пробивался мох, да и пахло чем-то не жилым, а сырым и плесневелым.

ЧАСТЬ V

Пожав плечами, я вышла на поляну. Славик уже бросил юлу и стоял рядом, широко улыбаясь. Я пошла повесить обратно цацку, но внутреннее беспокойство не отпускало. Я огляделась… Yeбsterday! Роща-то тоже переменилась! Промеж дубов кое-где появились тополя и ясени. Ничего такого раньше не было! Местные дубы мирились только с соседством кустарника. А сейчас это был простой смешанный лес. Тропинок на привычных местах тоже не оказалось. Схватив малыша за руку, я потащила его по направлению к «лифту» вниз, но, сколько мы ни прочесывали окрестности, так его и не нашли, хотя я даже из бурдючка хлебнула в надежде, что это поможет делу.

Мы вернулись опять к избушке, там все так же никого не было. Только сейчас я заметила, что все еще сжимаю в свободной руке юлу. В сердцах отшвырнув ее в сторону, я, пытаясь держать панику в узде, дернула со Славиком по направлению к городу, но через некоторое время стало ясно, что мы заблудились. Славик покорно тащился за мной, но не плакал. Не знаю, как долго мы метались бы окрест, если бы не угодили в такой густой и колючий кустарник, что продираться сквозь него можно было, только теряя собственную плоть.

Вскорости стало стремительно темнеть. Лес, и так не очень-то гостеприимный к нам, стал навевать настоящий ужас. Деревья угрожающе раскачивались и трещали, где-то близко пронзительно верещало какое-то дикое зверье. Под ближайшим валежником злобно вспыхнули жуткие красные глаза. Кроме всего прочего, стало заметно холодать. Я схватила Славика в охапку, пытаясь согреть. Малыш мужественно молчал, крепко обхватив меня ручонками за шею. Дико хотелось пить. Вот бы когда пригодился саквояж! Но мне и в голову не пришло взять его с собой наверх.

Деревья все больше и больше клонили макушки под резкими порывами ветра. И вдруг, подумав про ветер, я вспомнила о Меженнике. Не знаю уж, получится — не получится, но терять мне точно нечего! Хлебанув из бурдючка еще раз, я прогнала в уме все усвоенное на уроке Облакогонительства. Вроде помнила все: и вступление, и саму присказку, и знак. Оставалась одна проблема — я знать не знала, где здесь юг. Компаса, как сами понимаете, у меня тоже с собой не было (эх, саквояж…). Вспомнив, что знающие люди как-то по мху на деревьях стороны света вычисляют, обежала ближайшие деревья кругом, стараясь хотя бы на ощупь определить средоточие природного ориентира. Но так уж получилось, что все деревья попадались какие-то неправильные. Мох в одинаковом количестве прощупывался везде. Поняв, что остается только действовать наугад, я остановилась в одной точке и начала ритуал вызывания. Подождала несколько минут — ничего, повернулась чуть-чуть по часовой стрелке и повторила его — опять тишина. Я снова повернулась, и снова повторила. Повезло мне только разе на седьмом.

Когда я уже сделала оборот для следующего вызова, рядом раздался зевок. Я посмотрела в ту сторону. Справа от меня висел слегка светящийся и отчаянно зевающий Меженник.

— Неурочное время ты выбрала в этот раз, юная чаротворительница. Я, преимущественно, утренний да дневной ветер, но так и быть. Опять туман разогнать во славу потомкам?

— Нет-нет, Меженник-дружочек, — я, уже не сдерживаясь, плакала, — прости, что потревожила твой сон, но, может, ты подскажешь нам направление, куда идти?

И, как смогла, рассказала о том, что произошло. Ветер, тряхнув кудрявой головой, велел, чтоб мы его ждали здесь. Я только было приготовилась к долгому ожиданию, но ветерок появился минут через пять.

— Поговорил я с братцем двоюродным, Дереволомом, — он кивнул наверх, — тот здесь все знает. Так вот, на семь дней пути здесь живой души нет в округе.

— Да как же так? — ахнула я. — И что же нам делать?

— Выход обычно там же, где и вход, — сообщил избитую истину ветер, попрощался и исчез.

Была бы я одна, может, и плюнула бы на все, но мысль о маленьком ребенке придавала мне силы. Где вход, я и знать не знала, но вот избенку бы не помешало отыскать, там хоть какое-то укрытие от ветра и холода. Но вот где она находится? Перебирая свои новые умения, я вспомнила про оборотничество. Ведь, как ни крути, лисы и в темноте видят лучше, и нюху них, опять же, имеется. Да и шуба теплая. Я стянула с себя всю одежду и замотала в нее Славика. Потом, сосредоточившись и боясь, что от стресса все позабыла, все-таки благополучно перекинулась.

Мир тут же волшебным образом переменился. От тысячи всяких запахов сладко закружилась голова, темнота трусливо отступила, слух вычленил не одну сотню всяческих звуков. Красные глаза под пнем оказались какой-то мелкой лесной нечистью, притом абсолютно не страшной. Шишковатое тело и вкривь-вкось приляпанные по бокам ручки-ножки. Когда я сунулась ближе, оно испуганно всхлипнуло и нырнуло в трещину. Рядом прошуршала мышь, и я с трудом подавила в себе желание кинуться за ней. Нет, не с целью сожрать, конечно, а так, поиграть! Но рядом сопел маленький ребенок, поэтому я, чихнув, побежала по кругу, ища, откуда пришли наши следы. Когда отыскала, схватила Славика за край рубашечки зубами и потянула за собой. Скорее всего, до избушки можно было дойти и побыстрее, но я коротких путей не знала, потому и тащились мы по нашему весьма петляющему следу.

Избушка, слава Роду, стояла на месте! Я втянула малыша вовнутрь и лбом закрыла дверь. Пользуясь еще звериным зрением, осмотрела все вокруг. В очаге валялся сухой хворост и какая-то плесневелая труха. Также рядом с кострищем была некая едко пахнущая емкость и камни. А вот ни еды, ни воды в доме не было. Но сначала, конечно, тепло! Лисьими лапами много не поразжигаешь, и я, тяжело вздохнув, рассталась с теплой шубкой.

В первую минуту показалось, что я ослепла и оглохла — настолько резким был переход. А потом холодные лапы стужи поползли по моему телу, на котором из одежды имелись только трусы (спасибо саквояжу, а то народ здесь подобными чудачествами не заморачивался!). И я, отбросив ненужные сейчас рефлексии, кинулась к хворосту. В голове маячило что-то из сказок Андерсена про огниво. Поэтому, нащупав в темноте камни, пододвинула ближе нечто трухлявое и принялась ожесточенно лупить один об другой. Искры летели, врать не буду, но вот разгораться дальше напрочь отказывались. Тогда я, подумав, что вряд ли едко пахнущая дрянь находится здесь случайно, чуть-чуть плесканула ее. И следующая же искра принесла свои плоды.

Огонь, вспыхнув вначале робким светлячком, затем, увидев рядом изрядно подсохший хворост, радостно накинулся на него, давясь от жадности и раскидывая горстями искры счастья. Но, побесчинствовав так минутку-другую, успокоился, поняв, что других претендентов на этот сладкий сушнячок нет. И стал гореть ровным, без истерик, пламенем.

Подкинув в костерок еще дровишек, сваленных здесь же в углу, я уложила Славика на лавку, другой отгородила его от огня, поправила растрепавшиеся одежонки и, перекинувшись опять в лисицу (в трусах, знаете ли, и при костре не жарко!), легла, обернувшись хвостом, между малышом и огнем. Я решила, что вначале слегка передохну, а потом отправлюсь на поиски воды и еды.

Намучившийся ребенок спал неспокойно, постоянно вскакивая. Вместе с ним вскакивала и я, топорща уши. Потом, видимо окончательно согревшись, Славик задышал ровно и глубоко, больше не просыпаясь. Я решила, что это крайне благоприятный момент, чтоб отлучиться. Перекинулась быстренько, подкинула еще дровишек, выскочила, закрыла дверь и опять стала лисой. С каждым разом, надо отметить, процесс оборачивания шел у меня все быстрее и быстрее. ДНК уже просто соприкасались друг с другом, и — вуаля!

Бежать по ночному лесу было легко и приятно. Ветер лишь слегка шевелил мою вновь приобретенную шубку, а холод, столкнувшись с такой преградой, и вовсе умывал руки еще на подходе. Мощь тугих мускулов несказанно меня радовала. Я даже рискнула перепрыгнуть куст орешника, который мне-человеку наверняка доходил бы до пояса. Но молодое гибкое тело зверя с легкостью перемахнуло через него, плавно опустившись на все четыре лапы.

И не успела я этому обстоятельству обрадоваться, как ощутила под лапами какое-то трепыхание. Заяц! А я (хорош хищник!) его даже и не унюхала. Если б не дурь в башке, и вовсе б не заметила. Серый отчаянно вырывался из моих рефлекторно вцепившихся в него лап. Сцапать-то я его сцапала, а вот что с ним делать дальше, и не знала. Но тут уж природа-мать решила все за меня, как я его… я даже и не поняла! Неся добычу за уши в избушку и терзаясь угрызениями совести, я старалась думать о законе джунглей. Оставался, конечно, вопрос, как его разделывать голыми руками, но с мыслью: «Бог не выдаст, свинья не съест» — я решила раньше времени не паниковать.

Вдруг ухо уловило где-то неподалеку журчание воды, и тут же запахло мокрой землей и камнями. Я деловито пошуршала туда. Из земли бил родничок. Бросив зайца (а куда он сейчас со свернутой-то шеей денется?), я от души напилась воды, запомнила направление, чтобы вернуться поутру с какой-нибудь емкостью, и, схватив опять добычу в рот, потрусила к малышу.

В избушке все так же ровно горел огонь, а вот найденыша не было нигде! Костеря себя последними словами за всяческие проволочки и задержки, я, обливаясь холодным потом при мысли о том, как такой малыш в темном, холодном, страшном лесу один, взяла след. Уйти маленький поросенок успел далеко, так как бежала я уже минут пятнадцать, а ребенка все не было видно. Одно успокаивало: насколько хватало моего обостренного нюха, хищниками здесь и не пахло. Еще минут через пять впереди мелькнуло белое пятно рубашечки, и я прибавила ходу, перестав принюхиваться. Но ребенок тоже бежал быстро и на мои крики не реагировал. Я еще поднажала. И вдруг запах пропал!

Я по инерции пробежала еще пару шагов, и тут моя голова взорвалась кровавыми звездами. На какое-то время я потеряла способность ориентироваться в пространстве. В ушах стоял звон. Рот наполнился кровью. Похоже, я прикусила язык. Ощущение было такое, будто сошлась в лобовую с локомотивом и, конечно же, проиграла. Осторожно встав на подрагивающие лапы, я сделала крохотный шажочек. Нос уперся в невидимую преграду. Я тщательно принюхалась — не пахло ничем необычным. Все те же лесные запахи, разве что мускусного присутствия животных здесь было гораздо меньше, чем в остальном лесу. Подумав, я побежала вдоль преграды, проверяя ее наличие хвостом. Где-то через полчаса я вернулась на то же место. Невидимая стена опоясывала что-то по кругу. Славиком же пахло только здесь. Было полное ощущение, что он вошел внутрь огороженной территории и обратно не выходил.

Я подумала, что стену, вероятно, можно преодолеть через верх, и быстро перекинулась в человека. Подняла руку и… не встретила никакого сопротивления. Пошарила руками вокруг себя, но не ощутила никакой преграды. Что за черт! Я осторожненько шагнула — все нормально. Сделала еще несколько шагов — никаких перемен! Покричала, опять безуспешно, Славика. Куда идти дальше, я не знала. Делать нечего, надо перекидываться опять в лису, чтобы воспользоваться звериным нюхом. И только я попыталась это сделать, как мое тело скрутило дикой судорогой и откинуло на несколько метров назад. Отдышавшись, я встала на лапы и опять уткнулась носом в ту же преграду. Вздохнув и приняв вновь человеческий облик, я пошла вперед. Похоже, по какой-то причине преграда не впускает животных, на человека же запрет пока не распространялся.

Искать ребенка без звериного обоняния оказалось весьма непросто. Держа в уме приблизительную площадь огороженного пространства, я пошла широким зигзагом, время от времени окликая малыша. Ночная стыль постепенно отступала перед летним утром, но без одежды было все равно невесело. Деревья переплелись ветками и корнями в почти непроходимые джунгли. Густые бороды мха и лишайников свисали так низко, что приходилось поминутно отодвигать их руками. Крапива, вымахавшая почти до пояса, немилосердно жалила голые коленки. Минут через десять я окончательно потеряла направление. Пару раз, для проверки, я начинала тихонечко перекидываться, но судороги явно говорили, что я еще внутри зоны. Кричать громко уже не получалось, похоже, я совершенно сорвала голос. В горле как будто прочно засел репейный ком. Голод практически не ощущался, а вот пить хотелось дико.

Уж как я в этих дебрях наткнулась на избушку — не знаю. Внешне она очень напоминала лачужку Атея, только еще более древнюю. Крыша основательно просела, щелястая дверь болталась на одной петле. Стены же выглядели такими изъязвленными гнилью, что казалось, достаточно одного тычка, чтобы они осыпались водопадом трухи. Существенная же разница была только одна — это строение стояло на высоких столбах, на вид таких же гнилых, как и стены, по колено утонувших во все той же вездесущей крапиве. Да и ступеньки, ведущие к входу в этот лесной теремок, выглядели нисколько не лучше остального строения. Я, рискуя в любую секунду скатиться вниз, на карачках влезла туда.

Сквозь дырки в крыше сюда пробивался слабый свет. Небольшое пространство было почти полностью занято печью.

Это была огромная, когда-то, похоже, беленная махина с огромным жерлом топки. Рядом в уголке притулились многочисленные ухваты, кочерги и прочая печная утварь, сверху обнаружилось чучело большой совы. Выглядела она совсем новой, не запыленной. Я тронула ее пальцем. Сова открыла огромные желтые глаза и, громко ухнув, улетела через дверь. Странно, я пока блуждала здесь, птиц не было видно. И поэтому, честно говоря, мне думалось, что им в закрытую зону тоже нет ходу, как и зверям.

Больше в избушке ничего и никого не было, вот только в углу за печкой что-то лежало. Я подошла ближе и подняла брошенную тряпку, которая оказалась моим собственным сарафаном. Быстро натягивая его на себя, я соображала. Значит, малыш был здесь. Как уж он смог вскарабкаться по крутым ступеням — не знаю. Но сюда он добрался живым и, похоже, невредимым, так как сарафан был целехонек. Одевшись, я для очистки совести заглянула за печь, и, как оказалось, не зря — там обнаружилась еще одна дверь. Открылась она легко и удивительно беззвучно для такого ветхого строения.

За дверью была ночь. Огромная яркая луна заливала все вокруг беспощадным светом, окрашивая пейзаж во всевозможные оттенки серого, от легкого жемчужного до антрацитового. Тени казались густыми, непроглядными и тягучими, как патока, под их покровом при желании могло спрятаться что угодно, и ты с расстояния в шаг это «что-то» не заметил бы. А теней тут хватало. Они черными жирными ласинами перечеркивали серебряное лунное поле, и об их источнике догадываться не приходилось: тени отбрасывали многочисленные надгробия и кресты. Я стояла посреди кладбища. Везде, насколько хватало взгляда, тянулись рядами могилы.

Ни одно деревце не оживляло эту мрачную картину. Это было еще более странным, притом что лес, по которому я шла еще несколько минут назад, казался просто бесконечным. Расширенными от ужаса глазами я оглядывала погост. Преимущественно все надгробия представляли собой скорбящих ангелов в разных позах. Были здесь и другие формы, но все ж ангельская тема доминировала. И маленькие, похожие больше на купидончиков, и большие, со строгим выражением лица, и коленопреклоненные, и поверженные навзничь, и просто укрытые своими лебедиными крыльями, как мантией.

Вдруг за одним из надгробий мелькнул белый силуэт. Славик? Я побежала туда. Никого. Прислушалась. Кроме моего дыхания, никаких звуков, даже гиперборейских колокольчиков не слышно. Только мои хрипы и тревожили эту кладбищенскую тишину. Вот не бывает в нормальном месте такой тишины! Абсолютной тишины! В такой было бы слышно, как паук плетет свою паутину.

Я шепотом позвала Славика, и мой зов тут же был подхвачен благодарной тишью и многократно отражен от надгробий. В какой-то момент показалось, что это уже не эхо, а кто-то живой (или, наоборот, неживой) на разные голоса повторяет произнесенное слово, перекидывая его, как шарик от пинг-понга, все дальше и дальше. И где-то, уже на границе слуха, эхо затихло.

Я оглянулась на избушку. С этой стороны она была больше похожа на склеп, стоящий прямо посередине погоста. Кованая дверь с изображением дуба была слегка приоткрыта, и где-то там, в глубине, просматривалась печка и яркое пятно дневного света на полу. Тут лунный блик тронул мрамор стоящего около входа ангела с молитвенно сложенными руками, и по лицу его, казалось, пробежала судорога боли. Волосы на загривке у меня слегка зашевелились. Чтобы побороть подступившую панику, я поскорее отвернулась и, стараясь шагать бесшумно, пошла вдоль ряда могил.

На многих из них лежали цветы. Я потрогала, они оказались живыми. Странно, в таком мертвом месте и вдруг что-то живое… На некоторых лепестках серебром поблескивали капельки росы. Но как же сюда попадают люди, чтобы навестить могилы? Кладбище тянулось до самого горизонта, насколько хватало глаз. Узкие дорожки же не предполагали передвижение здесь на чем-то, кроме своих двоих.

Я подняла голову наверх. Мысль о том, что кто-то спускается с неба, чтобы возложить свежесрезанные цветы, отчего-то казалась просто глупой. Если бы не эти самые цветы, то я могла бы поклясться, что сюда уж несколько лет никто не наведывался. Это ведь так же, как и нежилой дом. То ли запах какой-то жизни исчезает, то ли энергия застаивается, но каждому становится ясно, что человека здесь давно не было.

Я опять огляделась. Брр… Жуткое местечко. Возникала полная уверенность, что если даже колупнуть землю, то и червяка там не сыщешь. И тишина какая-то уж совсем противоестественная! Решив рассмотреть могилы поподробнее, я подошла к одной, к другой, к третьей… вроде могилы как могилы, кроме одной странности — не было на них ни эпитафий, ни имен, ни дат смерти. Только вензелями украшенные пустые места. Я пошла дальше, кидая взгляд окрест да время от времени поглядывая на надгробия.

Вдруг справа от меня раздался шелест. Мурашки ледяной волной прокатились по телу, дыхание прервалось. Медленно, стараясь сделать это как можно незаметнее, я посмотрела в сторону источника звука. Венок с печально поникшей траурной лентой скатывался с крутого бока могилы. С чего бы это ему валиться приспичило? Здесь даже малейшего ветерка не ощущалось. Не иначе как кто-то задел. Я, стараясь унять бешено стучащее сердце, повернула туда. Опять никого. Тихонько поскрипывая гравием, пошла дальше.

Почти все надгробья были каменными. Деревянные кресты попадались крайне редко. Ровные, будто по линейке выложенные, дорожки между могил придавали кладбищу какой-то европейский вид. Никакой тебе русской разухабистости, которая не позволяет существовать прямым линиям и ровным, удобным для ходьбы дорожкам.

Тут же вспомнились похороны маленького Васеньки, умершего в детдоме от пневмонии. Если дети умирали и раньше, это как-то обходило нас стороной. А здесь то ли родственник какой сыскался, то ли комиссию очередную поджидали, но было устроено все честь по чести. И нас впервые вывезли на кладбище. Сами похороны я не очень запомнила, а вот протискивание между оградками по тропинкам шириной в одну ступню и выдергивание ног из осенней, жадно чавкающей, грязи, когда мысль одна — лишь бы не завалиться, в память врезались четко. Похоже, у нас просто не в состоянии поддерживать строгую геометрию и идеальный порядок.

Здесь же пространство делилось на равные сектора, и к абсолютно любой могиле можно было подойти, не проявляя чудеса акробатики. Я наклонилась — тут даже цветы оказались разложены аккуратно, а не кинуты абы как. Решившись, я снова шепотом окликнула Славика. На этот раз мой зов, попетляв между надгробий, вернулся ко мне отчетливым девичьим плачем.

— Кто здесь? — И так охрипший голос треснул, как пустая бочка.

Плач повторился. Горький, надрывный, берущий за душу. Сердце тут же звонко забилось в ушах, перекрывая все остальные звуки. Перед глазами все поплыло. Мелькнула мысль, что так недолго и в обморок хлопнуться от страха. А здесь, сами видите, не рождественский бал в императорском дворце, нюхательных солей поднести некому. Опершись о скульптуру, изображавшую младенца в люльке, я постаралась выровнять дыхание. И только было я решила пойти дальше, как следует отдышавшись и вытерев выступившую испарину, как раздался жуткий вопль, казавшийся просто оглушительным после абсолютной тишины. Многократно отражаясь от надгробий, он метался загнанным волком, постоянно меняя направление. Вскоре стало казаться, что он несется со всех сторон, постоянно меняя частоту и звучание. Не одна глотка живого существа не могла исторгнуть из себя эту жуткую какофонию непереносимых для человеческого уха звуков. Это был то ли смех, то ли, наоборот, плач, способный вытянуть душу. Волосы на всем моем теле уже давно стояли дыбом. Сердце, разлетевшись на десятки маленьких сердечек, билось во всяких, не предназначенных для этого, местах. Колени подогнулись, и я рухнула у ближайшей могилы, свернувшись в клубочек и сжав голову руками.

Минут через десять вопль прекратился, но тихо так и не стало. Где-то рядом раздавался пронзительный визг на одной ноте. Привалившись спиной к могиле, рядом с которой только что лежала, я повертела головой в поиске источника звука. Мне понадобилась не одна минута, чтобы понять, что визжу я сама. Замолчать не получалось, и я зажала рот руками.

И тут же в наступившей тишине ясно послышалось мерзкое стариковское хихиканье. Наверняка такие отталкивающие звуки мог издавать только паскудный человек. Хриплый каркающий смех наводил на мысли о пакостном старикашке с крючковатым носом и бородавчатым лицом. Я прямо видела его длинный, задранный вверх подбородок с куцей бороденкой и узловатые, изломанные артритом, пальцы, которые в эту минуту держат маленького несчастного малыша. И ладно если просто держат. Мерзостные нотки намекали на особую гнусность процедуры, способной обрадовать обладателя эдакого голоса.

— Кто здесь? — наплевав на чувство самосохранения, снова крикнула я.

Мелкие легкие шаги горохом раскатились совсем рядом со мной. Я в каком-то беспамятстве кинулась туда и увидела мелькнувший край рубашонки маленького беглеца. Господи, если на меня это место произвело такое впечатление, что я теперь не уверена в отсутствии седины в собственной голове, то как же должен чувствовать себя ребенок? Я заметалась между могил, бесполезно взывая к малышу. Но стоило мне кинуться в одно место, как легкий шелест детских шажочков раздавался совсем в другом.

Поминутно натыкаясь на надгробия, оставляющие на моем теле синяки и время от времени слыша то стариковское хихиканье, то девичий плач, я все дальше и дальше удалялась от двери склепа. Одно радовало — вопль больше не повторялся. Перед глазами уже давно стояла красная пелена, а горло от жажды казалось качественно натертым наждачной бумагой. Боясь, что сердце сейчас не выдержит и разорвется, я схватилась рукой за меч, который держал в руках ангел, уперев его острием в поверженного змея.

Меч в руках дернулся и повернулся, а я, не удержавшись на дрожащих ногах, упала, больно ободрав колени о каменное основание могилы. Рядом раздался скрежет. Я крепко зажмурилась, девичий плач усилился, и теперь казалось, что горько рыдают несколько десятков девушек. Сквозь плотно сжатые веки просочились какие-то зеленоватые блики. Я осторожно приоткрыла один глаз. В пространстве наметились явные изменения. Если до сих пор кладбище было черно-серым, как немое кино начала прошлого века, то сейчас к этой монохромности примешался перламутрово-зеленый, но это был не тот зеленый, который радует душу сограждан весной, одевая деревья в молодой пух листвы. И не тот изумрудно-насыщенный, который плотно приживается в густой траве начала лета. К сочной зелени вызревших яблок он тоже не имел никакого отношения. Этот зеленый напоминал горячечный бред и сочащиеся гноем раны. И еще что-то кислотное. И крайне опасное.

Очагом же этой зеленой феерии была огромная яма, обнаружившаяся справа от меня. Именно оттуда зелень выплескивалась жадными всполохами, одновременно притягивая и отталкивая своей потусторонностью. Я, придерживаясь руками все за того же ангела, подошла чуть-чуть поближе и заглянула внутрь. Мне хватило одного взгляда, чтобы откатиться в сторону, согнувшись от рвотных спазмов. Благо внутри моего организма уже давно не было ни еды, ни воды, поэтому, сделав пару глубоких вдохов, я постаралась успокоить бунт пустого желудка. Собравшись с духом, я на четвереньках подползла опять к краю ямы и через пару секунд, зажмурившись, снова отпрянула. Но картинка теперь ясно стояла перед глазами, пылко обещая еще не раз вернуться ко мне в ночных кошмарах, вытеснив, наконец, бесполезные завитушки.

Передать словами весь ужас увиденного невозможно. Огромная, очень глубокая ямина была вся утыкана горящими зеленью кольями. Именно они и давали тот самый мерзкий отсвет, когда по ним, как огненный разряд, пробегал подобный электрической сварке огонек. И все эти колья были унизаны изломанными телами. Как будто сумасшедший энтомолог кинулся втыкать булавки в многослойную копошащуюся кучу насекомых. Только здесь были не насекомые. Среди частично и полностью разложившихся тел, похожих на человечьи, среди груды гниющей плоти и белеющих костей и черепов виднелись пришпиленные создания, которые в моем мире назывались ангелами. Вот они-то, несмотря на то что их тела в нескольких местах пронзали насквозь ядовитыми кольями, были еще живы. Изломанные крылья, испачканные голубоватой кровью, слабо трепыхались лебедиными перьями, прекрасные алебастровые лица искажала смертная мука. Мужчины, женщины, маленькие крылатые детки. Все это месиво из мертвых и живых обещало вечный ад тому, кто это сотворил.

— Сестрица, — раздался все тот же девичий плач, теперь уж явно звучащий из ямы, — беги, он здесь. Беги.

Я развернулась, не в силах противиться этому приказу. Плач подгонял меня толчками в спину. И только я, не разбирая дороги, кинулась назад, как ясно увидела Славика. С лицом, перекошенным страхом и безумием, он бежал прямо по направлению к яме и был гораздо ближе меня к этой чудовищной братской могиле. Спотыкаясь и падая, я кинулась наперерез. Малыш несся навстречу смерти, вытянув ручонки вперед. Как в замедленном кино, я отчетливо видела каждый его шаг, каждую капельку пота на вздернутом носике, каждое трепыхание кудряшки. Шаг. Еще шаг. Мне не успеть. Я это поняла абсолютно точно. Вот уже маленький беглец занес ногу над пропастью… Вот вторая оттолкнулась от края… Вот он уже летит вниз. Смешная вышитая рубашонка полощется за ним, как сдувшийся воздушный шарик.

Все! Сердце, стукнув, оборвало все ниточки, связывающие его с жизнью. И я, оттолкнувшись от края, прыгнула вслед за ребенком. Время все так же медленно цедилось по капле, и поэтому хищно оскалившиеся колья приближались весьма неторопливо. Я падала быстрее Славика, наверно, потому, что вешу больше. Колья же, казалось, не становились ближе, как будто втягивая свои ядовитые жала в тела мучеников. Вот мои пальцы коснулись полотняного подола. Вот я крепко сжала его в кулаке. И зажмурилась, не в силах видеть приближающуюся смерть, всеми силами стараясь отсрочить ее торжество бесполезными судорогами тела.

И вдруг болезненный тычок словно располосовал мою спину надвое, и падение остановилось. Боль отступила, а тело поплыло наверх. Я открыла глаза: колья стремительно отодвигались. Всех моих сил хватало только на то, чтобы крепко держать маленького беглеца. Лицо обдувал легкий прохладный ветерок. Думать, откуда появился ветер в этом мертвом пространстве, не хотелось. Мы поднимались все выше и выше. Вот уже края ямы остались далеко внизу, вот мимо нас пронеслись верхушки высоких надгробий, а мы продолжали свое движение вверх. Я все-таки собрала все силы в кулак и повернула голову назад, ожидая увидеть того, кто, вцепившись мне когтями в позвоночник, тянет нас наверх. Сзади никого не было. Только странно взвихряющийся воздух. И только я надумала испугаться, как движение воздуха прекратилось, и мы начали плавно спускаться вниз.

Опустились мы рядом все с тем же ангелом с мечом. Я, все так же не выпуская ребенка из рук, подошла к надгробию и повернула меч. Раздался знакомый скрежет, и зеленые всполохи исчезли. Я повалилась рядом с могилой, и тяжелое забытье накрыло меня плотной волной.

Сколько уж я провалялась без сознания, не знаю. Когда открыла глаза, ничего не изменилось. Все так же ярко светила луна, разбрасывая окрест целые пригоршни мертвенно-яркого серебряного света. Все так же беззвучно бугрилось вокруг бесконечное кладбище. Ни ветерка, ни шороха — ничего, что говорило бы о чьем-либо присутствии. Мои руки дико затекли. Я посмотрела вниз: ладони все так же крепко сжимали несчастного русоволосого малыша.

— Славик, — выдохнула я, уткнувшись в кудрявую головенку носом.

Ребенок продолжал спать, блестя в свете луны грязными заплаканными щечками. Я, стараясь не разбудить, тщательно его осмотрела. Вроде бы цел… Даже царапин не так уж и много. Я встала и обследовала теперь уже себя. Похоже, что обошлось тоже без особых травм. По коже, конечно же, как будто кто-то теркой пошоркал, да и синяков было гораздо больше, чем чистой незапятнанной кожи. Но руки-ноги сгибались и разгибались нормально. Сильнее всего болела спина.

Я сунула руку назад — сарафан вроде как цел, и даже крови не ощущается. Странно, я могла бы поклясться, что, когда нас тянули за спину вверх, лопнул не только сарафан, но и моя плоть. Я покосилась на Славика, тот спокойно спал, сунув кулачок под щечку. Тогда я решительно задрала сарафан и ощупала тело. Начиная от копчика, вверх тянулся какой-то валик, похожий на зарубцевавшийся шрам. Прикасаться к нему было крайне неприятно. Кое-где от этого валика отходили ответвления поменьше. А вот в районе лопаток он явственно раздваивался, как хвост ласточки. Я начала вытягивать руку назад и только тогда поняла, что горба-то нет! Я быстро ощупала спину снизу, потом, перекинув другую руку через плечо, — сверху. Не было! Я легла спиной на землю и коснулась головой поверхности. Это получилось легко. Обычно горб приподнимал мои лопатки над землей так, что проделать это можно было, только очень сильно запрокинув голову. Если этот мой пожизненный груз перетек в те самые валики, то и бога ради. Они под одеждой совсем и не заметны будут.

Находиться на кладбище больше сил не было никаких. Надо как можно скорее отсюда выбираться, а то нас ждет неминуемая смерть от голода и жажды. Я, оторвав предварительно узкую полоску от подола сарафана и смотав ее наподобие шнура, обмотала ею маленького беглеца за талию и крепко завязала концы зубами у себя на запястье. Теперь, даже если поросенку придет мысль побегать, осуществить ее будет не так уж просто. Тихонько растолкав его и стараясь не смотреть в несчастные глаза, я пошла по направлению к выходу.

Вот был бы склеп чуть меньше размером, и искали бы мы его до морковкина заговенья. И так не сказать чтобы мы с налету на него набрели. Все-таки многие надгробия здесь имели весьма впечатляющие размеры! Но тем не менее после недолгого блуждания мы покинули этот жуткий погост без особых приключений. Воплей больше не было, да и мерзко веселящийся старик наконец-то заткнулся.

Только когда мы скатились вниз по трухлявой лестнице прямо в лес, я почувствовала что-то похожее на облегчение. Здесь был день в самом разгаре! Теперь я даже не берусь сказать, рассвет этого ли дня мы оставили за спиной, заходя в избушку, или уже какой-то другой наступил… Мне казалось, что на кладбище мы провели никак не меньше недели.

Пока я лежала на траве, наслаждаясь шорохом листвы на деревьях, мне пришла в голову мысль, что рядом с избушкой может быть и какая-никакая вода. Ведь не полным же дебилом был тот, кто строил это жилище посреди леса, чтобы часами шлепать куда-нибудь за стаканом воды? Я отвязала Славика от руки и привязала к соседней березе. Не ахти, конечно, это смотрелось, но все ж лучше, чем таскать малыша за собой по буеракам или гонять больным сайгаком между могил, выискивая его.

Приятный сюрприз ожидал меня прямо за домом, и предстал он в виде изрядно подгнившего и развалившегося колодца. Обламывая ногти, я откинула в сторону рухнувшую крышу и заглянула внутрь. В свете дня там что-то блеснуло. Не иначе все-таки вода! По крайней мере сыростью пахло преизрядно! Я покрутила ворот. Он, кряхтя и скрипя, с большой неохотой, но все же стал проворачиваться, наматывая на себя проржавевшую цепь. Разочарование ожидало меня в самом конце. Кадушка, которую я вытащила наружу, почти полностью прогнила, и вытянуть воду наверх в такой щербатой посудине нечего было и думать. Я тщательно обсосала мокрое дерево, пытаясь хотя бы смочить губы.

Но тут меня осенила поистине гениальная идея, и я, наплевав на боль во всем теле и усталость, припустила обратно в избушку. Там я первым делом кинулась к печи и, прикладывая немаленькие усилия, отодвинула тяжелую заслонку, закрывающую вход в топку. Темнота внутри была несусветная! Те блики погожего денька, которые проникали через дырки в крыше, никак не могли осветить начинку печи. Поэтому я, задрав сарафан повыше, полезла внутрь.

Топка была просто гигантской. При желании там можно было бы и поспать. Неужто они здесь целых кабанов запекали? Я принялась шарить руками вокруг себя и наконец-то нащупала то, зачем сюда полезла. А именно — стопку чугунков. Определив, опять же на ощупь, тот, который должен был подойти по размеру, я вытолкнула его наружу и следом вылезла сама. Да-а. Я и до этого не была эталоном чистоты, а сейчас осыпавшаяся копоть сделала мой облик и вовсе уж непрезентабельным. По крайней мере руки по цвету теперь в точности совпадали с вытащенным чугунком, который мог поспорить интенсивностью окраса с приснопамятным детдомовским Тумбой.

Вернувшись обратно к колодцу, я поставила чугунок внутрь сгнившей кадушки и для верности плотно забила ветками расстояние между ним и щербатой стенкой. Теперь, если той придет охота перевернуться, чугунок оттуда так просто не вытряхнется.

Сделав пару глотков безумно вкусной воды, я сбегала за Славиком. Следующие полчаса мы провели просто в раю, время от времени попивая воду и валяясь на траве. Перед самым уходом я решила пожертвовать и рукавами от моей рубашки, которая все еще была обмотана вокруг беглеца, и мы с наслаждением умылись, оттирая потеки копоти, грязи и пота. Напоследок, заглушая голод, мы напились так, что в животе забулькало, и отправились из этого странного места восвояси.

Славик опять был надежно привязан ко мне сарафанной веревкой. А в руках я тащила чугунок. Пить, чай, не в последний раз нам приспичило, а воду таскать в наших лесах нечем. Не валяется здесь ничего похожего на расколотый кокос.

Когда, по моим ощущениям, опасная зона закончилась, я перекинулась в лису и, тщательно принюхавшись, определила примерное направление. Передвигаться же в лисьем обличье не представлялось возможным, чугунок сильно возражал против этого. Так и пришлось действовать дальше: перекинусь, понюхаю и обратно. По дороге нам попадались какие-то ягоды и грибы. Ни в тех, ни в других я ничего не понимала. Поэтому ягоды мы ели только те, которые уж точно не могли быть волчьими. А грибы в чугунок я кидала просто по наитию, рассматривая каждый только с точки зрения: нравится — не нравится. Полный чугунок набрался моментально, так как других грибников, кроме нас, здесь, похоже, давненько не появлялось.

На сегодня, похоже, мы все-таки исчерпали положенный нам лимит сволочизма, так как до нашей лачуги добрались без приключений. Заяц лежал там, где я его бросила, и даже не стух еще. Дровишки около очага находились в достаточном количестве. Поэтому я (естественно, вначале прочно закрепив Славика веревкой к ножке скамейки) сбегала с чугунком к знакомому ручейку и села раздумывать о том, как лучше освежевать зайца без помощи ножа. В голову не пришло ничего лучшего, чем перекинуться в лису и просто разодрать его в клочья при помощи зубов и когтей, стараясь хоть как-то отделить шкуру и внутренности от мяса. Да-а… Получился, конечно, не филе-миньон,[45] но посмотрела бы я на того шеф-повара, который сделал бы это без ножа лучше! Дальше, особо не раздумывая, я покидала зайчатину и грибы в чугунок и поставила прямо на горящие угли. Чтоб не околеть с голоду, пока готовится праздничное блюдо, я нанизала оставшиеся грибы на прутики и стала жарить их над теми же углями.

Еле-еле дождавшись, когда бочка у грибов зарумянятся, мы вцепились в это абсолютно несоленое яство с жадностью волков. Едрит, даже если бы тут и затесался ядовитый поганец какой, наши бы организмы и яд бы схарчили без всякого вреда! Вода же в чугунке пока еще даже и не думала закипать. Мы со Славиком осоловело переглянулись, чувствуя, как начинают дружить в желудках выпитая за день вода и схомяченные грибы, и, привалившись друг к другу спинами, заснули абсолютно счастливыми людьми. По крайней мере я — точно.

Проснулась я уже ближе к вечеру. Под ухом лениво булькал чугунок, распространяя аппетитные запахи. Кое-как стащив его с огня, я задумалась. Первая мысль была о насущном — чем хлебать горячее варево? Ложек, как сами понимаете, здесь не было тоже. А вторая, уже более глобальная, — что же нам делать? Жить здесь всегда, дичая и опускаясь? Ладно, положим, голодная смерть нам не грозит, с моим новым умением какую-никакую мелкую живность я наохочу, грибы и травки всякие насобираем, вода тоже имеется. Из прикладбищенской избушки можно поперетаскивать остальную посуду. Но что ж это за жизнь такая! Есть, конечно, вариант отправиться на поиски людей. Меженник говорил про семь дней пути, но опять же, пока ночи такие холодные, об этом не может быть и речи — Славик просто не дойдет. Да и уходить было страшно. Все-таки крыша над головой, защита от ветра, очаг. К тому же надежда оставалась, что Атей нас все-таки здесь сыщет.

Так что я решила остаться тут, дожидаясь, когда закончатся ночные холода, и занялась благоустройством. Натаскала из леса лапника, чтобы теплее и мягче было по полу ходить. Посбивала палкой паутину по углам. Запасла впрок сухого хвороста побольше. Назавтра решила снова сходить в зону за еще одним чугунком, а то сейчас воду опять негде держать, пока наш занят варевом.

Проснулся Славик, и мы, поддевая несоленые куски палочками, как-то поужинали. На улице уже стремительно темнело и так же стремительно холодало. Странный все-таки лес! Такие необъяснимые перепады температуры — от теплого летнего погожего дня до такой студеной и ветреной ночи… Как только стемнело, я опять отправилась на охоту, подперев для надежности дверь большим камнем.

В этот раз я свернула головенку красивой птице с блестяще-черным оперением, ярко-красными бровями и фиолетовым отливом на голове, шее, зобу и пояснице. Условно я определила ее как тетерева. Поймать этого жирненького красавца мне удалось только потому, что он орал что-то типа «чуу-ишш», пока остальные его собратья драпали. Так что днем нас ожидало уже варево с этой птицей и крапивой. Остаток же этого дня я провела, ползая по округе и пробуя на зуб разные корешки и травы в поисках съедобных.

В таком, примерно, порядке дни текли за днями. Ночью — охота, утром — разделка дичи и готовка. Днем я играла и занималась со Славиком, в надежде, что он когда-нибудь заговорит. Почти вся утварь из избушки на столбах уже давно перебралась сюда. Кстати, в одной из сковородок нашлись даже три деревянных ложки и нож, так что скарбом мы потихоньку обрастали. Однажды я в порыве вдохновения забросала все тем же лапником нашу крышу, и теперь она не протекала даже в период затяжных дождей. Ночи же, против ожидания, становились все холодней и холодней. Похоже, дело все-таки шло к осени, так что поход к людям явно придется отложить до следующего лета. А сейчас встал насущный вопрос о зимней одежде.

Сегодня, решив, что больше ждать нечего, я начала мастерить что-то типа валенок из шкурок съеденных нами зайцев. Проколупывая дырки ножом и стягивая края узкими полосками, нарезанными из тех же шкур, я, полная решимости довести задуманное до конца, изрезала в кровь не один палец… Получалось, спору нет, дерьмово. Шкурки явно смердели гнилью, плохо гнулись, но другого выхода я просто не видела. Это все ж лучше, чем шлепать по снегу босиком. Славик сидел рядом и собирал что-то из сухих палочек.

Окончательно отчаявшись соорудить путную обувку и боясь, что малыш увидит выступившие слезы отчаяния и тоже расплачется, я легла на уже слегка поредевшую траву и уставилась в небо. Под головой мешалась какая-то шишка. Я автоматически пошарила рукой в траве, ленясь передвинуться дальше. Пальцы ощутили какую-то уж очень гладкую поверхность. Юла! Та самая, с Атеева дуба! Я держала ее в руках, как будто это могло меня приблизить к тому дню, когда рядом с нами еще были люди. Вдруг мне показалось, что от бирюльки идет некая теплая волна. Я разжала пальцы, юла легонько светилась голубоватым огоньком. Славик, увидев, что именно я держу в руках, требовательно протянул ручку, сердито насупив брови.

— Погоди, родной, немного, погоди, — прошептала я, рассматривая игрушку.

В голове всплыли слова Меженника о том, что выход там же, где и вход. Я крутанула юлу, она стремительно завертелась, приобретая отчетливый фиолетовый оттенок. Малыш с удовлетворенной улыбкой смотрел на этакое чудо. А мне вдруг сделалось смертельно жутко и неспокойно. Фиолетовый цвет тем временем начал перетекать в красный. Не в силах бороться с собой, я остановила движение пальцем. Потом, посмотрев на расстроенную мордаху малыша, крутанула юлу опять, но уже в другую сторону. Теперь цвет из голубого стал превращаться в желтый, затем в белый, и юла остановилась.

— Так почему же ты все-таки вовремя не явилась? — произнес над ухом голос Атея.

Я замерла, боясь повернуться. Потом, чтобы не спугнуть случайное сумасшествие, медленно подняла голову и огляделась. Мы были в Роще Предков. Не веря в такую удачу, я сидела не шевелясь. Сбоку выплывало тело волхва, борода у него укорачивалась прямо на глазах, открывая беззащитный подбородок.

— А чего это вы? — Он озадаченым взглядом смотрел поочередно то на меня, то на Славика.

Смешного было мало, но я вдруг увидела нас сторонними глазами. Грязные, ободранные, растрепанные. И меня согнуло в беззвучном хохоте. Чем больше я смеялась, тем сильнее взрослело и лицо Атея, и, наконец, передо мной стоял зрелый муж с суровой складкой между насупленных бровей. Взгляд становился все более и более неприязненным.

— Может, все-таки объяснишь мне, что ты сделала с собой и ребенком и, главное, зачем?

Я опешила. Мне отчего-то казалось, что здесь обрадуются, увидев нас, и уж точно я не ожидала вот такого странного приема: суровый обвиняющий тон, ни малейшей тени облегчения при виде нас… Не было даже мало-мальской радости по поводу того, что мы живы и здоровы. После стольких дней испытаний ни грамма элементарного сочувствия!

— Так вы даже нас и не искали! — вдруг осенило меня, и смех, без моего на то участия, тут же перешел в рыдания. — А мы, как придурки, ждали и надеялись.

Я махнула в сторону Атея рукой, и кристалл на его посохе вдруг разлетелся на маленькие частички. Вот теперь-то воцарилась гробовая тишина. Мы все, включая маленького Славика, смотрели на обезглавленный посох. Волхв, отбросив теперь уже явно бесполезную палку, подошел ко мне и, больно ухватив за спутанный колтун волос, запрокинул мне голову, внимательно вглядываясь в глаза. Я моргнула, и кудесник отшатнулся.

— Вылупилась, — прошептал он. — Когда?

Как же он задрал-то со своими непонятными словами!

— А может, вы лучше спросите, где мы были? Что с нами произошло? — Я начала выплевывать слова, как дротики, с трудом сдерживая ярость, которая красной пеленой начала заволакивать глаза. — Или вас, кроме этого гребаного вылупления, вообще ничего больше не волнует? Моп твою ять! Мы такое пережили, а он про свое вылупление чешет. Не знаю я ничего ни про какое вылупление! Как еще-то объяснить? — И я, опять махнув рукой, замолчала.

— Ну и где вы были? — послушно переспросил чертов служитель.

Вопрос был задан таким тоном, что отвечать отчего-то желания не появлялось.

— Не так я представляла нашу встречу, совсем не так, — я покачала головой, — а разговаривать с вами мне, простите, сейчас вообще неохота. Можно мы помыться пойдем?

Волхв молча покивал головой, соглашаясь. Глаза его при этом были подозрительно сощурены.

Как я ни была зла, но отходить от избушки было все же очень страшно. А ну как она опять пропадет? Поэтому, поминутно оглядываясь, я уже жалела о том, что не попросила волхва нас проводить. Но он-то тоже хорош! Жрец, твою мать, да он в суть дела должен смотреть, а не чушь какую-то городить! Судя по всему, мы вернулись в тот же миг, в который исчезли. Но ведь видно, что человек за пару минут не может так поистрепаться? Или, может, двести с лишним лет — это слишком много для человеческого рассудка?

«Лифт», слава Роду, был на месте. Мы спустились на спальную поляну, на которой (вот удача!) никого не было. Быстро зайдя в свой домик, я плотно прикрыла дверь. В комнате все были в сборе. Орел с вороной сидели на лавке у окна, а саквояж, как обычно, продавливал хозяйскую перину. Увидев нас, он захлебнулся словами, а вот Птах отчего-то опять вспомнил своего «абрамгутанга». Я молча подошла к окну и дернула зеркальный переключатель. Из-за зеркалившейся поверхности на меня уставилось нечто. Серое, плохо промытое лицо, колтун грязных свалявшихся волос неопределенного цвета, за ухом засохшая кровь с прилипшими перьями. Вот уж точно — вылупилась! Ну и правильно, если Славика обмывала я, то хоть видела, где плохо промыто, а самой без зеркала да расчески совсем беда! Так, на ощупь чего-то намывала себе. А перья — так это моя ночная добыча. И я с сожалением подумала об оставшемся в избушке почти полном чугунке.

— Ну, деука, ты совсем ополоумела! Вчера мальчонку приволокла откуда-то, сегодня оба явились как из преисподней. Так и паразитов каких домой еще притащишь! Блох там, клопов опять же… Уходить отсюда надо незамедлительно, пока остатки разума у тебя остались.

— Сколько меня не было? — Я, не обращая внимания на его кудахтанье, уставилась прямо на него.

— Дык скока… — саквояж наморщил лоб, — в аккурат, как Чадолюба растворилась, вы чего-то закусили и ушли.

— Когда это было?

— Ну, наверно, чуть больше получаса, — Савва Юльевич неуверенно замолчал. — Вот я и говорю, когда это вы так изгваздаться-то успели?

Что-то ему объяснять сейчас совсем не хотелось, и я, взяв Славика за руку и прихватив чистую одежду, потащила того в баню.

В полянской бане я еще не была, но мне казалось, что сегодня нам лучше туда, чем в ванную. Пока мы жили с малышом в том лесу, я даже не ощущала, насколько грязна. Сейчас же в нос мне так и бил смрад наших немытых тел.

Баня находилась сразу за беседкой. Она, как мне объясняли наши ребята, всегда была жарко натоплена и готова принять посетителей. У входа на завалинке сидел местный банный дух по имени Байник — чистенький голый пузатый старичок ростом с кошку, до колен укутанный своей бородой, с длинными светлыми, тщательно расчесанными волосами. Увидев нас, он низко закланялся, сердечно приглашая внутрь.

Изнутри баня оказалась гораздо просторнее, чем можно было ожидать снаружи. Байник, видимо насидевшись до этого в одиночестве, с упоением принялся подробно рассказывать, какими заветными словами запускаются в движение самохлещущие веники и самопенящиеся губки. Как регулировать пар и температуру воды. А также о многих других мелочах, необходимых для правильного, по мнению банника, паренья. Когда он вышел, мы приступили.

Я решила начать со Славика. Малыш радостно улыбался, когда пенная губка рыбкой скользила по его телу, и каждый раз пытался ухватить ее ладошкой. Паренье с веником тоже перенес, на удивление, спокойно. Хотя, откуда мне знать, может, посещение парилки для него дело привычное? Неизвестно ведь, ни с кем он жил, ни где… По крайней мере, мне об этом ничего не ведомо. Убедившись, что на ребенке не осталось ни капельки грязи, я завернула его в нагретую простыню и усадила в предбаннике. Вот теперь-то пришло время заняться наконец собой.

Да-а… Конечно, руки банщицы Либуши с постоялого двора ничем не заменить, но волшебные девайсы все же справлялись на славу! Чтобы пройтись раскаленным жаром, веник находил в моем организме такие местечки, о наличии которых я вовсе не догадывалась! А мочалка создавала настолько легкую и душистую пену, что казалась она состоящей из одних только благоуханных пузырьков воздуха.

Через час мы выкатились на завалинку розовые и блестящие, как новорожденные младенцы. Кожа, если ее потереть, издавала громкий скрип. Байник тут же сунул нам по большой глиняной кружке с травяным отваром.

— Для поднятия, так сказать, жизненных сил, — молвил он степенно.

— Спасибо, хозяин батюшка, за легкий пар, — я церемонно поклонилась.

Банник довольно расправил бороду, расплывшись в улыбке. Потом, порывшись где-то за пазухой, достал огромный костяной гребень.

— Накось тебе косоприборный гребень, а то этакие заросли вовек самой не расчесать, — он кивнул в сторону спутанной гривы, — а иначе тока стричь. А что за девка без косы? — Он презрительно сплюнул. — Так, срам один… Потом взад принесешь.

Я поблагодарила и за гребень.

На поляне все еще никого не было, поэтому мы со Славиком быстренько прошли в беседку и основательно натрескались соленым, пряным и сладким. В последние дни в лесу мне даже сны снились о том, как я солонку лижу, до такой степени опротивела пресная пища! После еды мы сразу же ушли в наш теремок. До этого мне казалось, что, стоит мне вернуться к людям, как я буду болтать, не переставая, всем забавам предпочитая человеческое общение. Но на самом деле мне сейчас совсем не хотелось ни с кем встречаться. О чем рассказывать, если нашего отсутствия никто и не заметил?

В комнате был только саквояж, мурлыкающий под нос очередную песенку. Птах с подругой куда-то опять делись. Увидев нас, Савва Юльевич встрепенулся и с одобрением уставился своим единственным глазом.

— Ну вот, хоть на человека стала похожа, а хорошенькая-то какая! — Саквояж облетел меня кругом. — Здешние бани творят просто чудеса! — Он облетел еще раз и вдруг странно захрипел.

Я обернулась к нему:

— Ты чего это?

Саквояж молча пучил оранжевый глаз и мотал ручкой куда-то мне за спину.

— Чего? — Меня эта пантомима начала раздражать.

— Горб пропал! — Он опять залетел мне за спину. — Вообще не осталось!

Точно! Со всей этой лесной жизнью я напрочь забыла о важных, просто фантастических физиологических изменениях в моей внешности. Я быстро залетела в ванную комнату, разделась и, повернувшись к зеркалу спиной, стала ее разглядывать. От горба и впрямь не осталось и следа! Это было так необычно! Глазам открывалась абсолютно прямая поверхность с длинными мышцами, пересеченная вдоль узкой плетью позвоночника. Вот уж никогда не думала, что спина может быть настолько красива и изящна! Единственное, что вносило раздрай в это совершенство, так это змеящиеся тонкие шрамы, похожие на какое-то дерево. Я провела по ним пальцем, и они тут же отозвались тонкой вибрирующей болью. Атей что-то говорил про вылупление… Может, у меня тоже прорежутся легкие лебединые крылья, как у… дальше думать не хотелось. Перед глазами, как наяву, встала кладбищенская яма с истерзанными, изломанными телами крылатых созданий.

Сделав свет поярче, я повернулась к зеркалу лицом и пододвинулась к нему поближе. Вначале ничего необычного я не заметила. Ну слегка похорошела — это да. Может, после баньки распарилась, а может, постоянное нахождение на свежем воздухе повлияло. Или, опять же, более продолжительный сон… А может, мне просто кажется, что скулы незначительно приподнялись, нос стал казаться изящнее, губы слегка покраснели и припухли. Как бы то ни было, но все-таки это была я. И, уже отворачиваясь, я заметила некую странность. Глаза! Что-то не то было с их цветом! Я сделала свет максимально ярким и наклонилась еще ближе к стеклянной поверхности…

Они постоянно меняли цвет — вот в чем все дело. Происходило это настолько неуловимо, что заметить сам момент перехода не представлялось возможным. Серые, голубые, зеленые, почти черные. Какие-то совсем уж невообразимые оттенки фиолетового и янтарного. Мне стало не по себе. Про такие вещи раньше я даже слыхом не слыхивала. Это, конечно, лучше, чем покинувший меня горб, но все ж я согласилась бы остановиться на похорошевшем лице и шрамах во всю спину.

Я огорчилась, глаза тут же приняли угрожающий свинцовый оттенок и на этом успокоились. Мне тут же пришла мысль: «Может, можно как-то влиять на цвет? И будет у меня что-то вроде разноцветных линз!» В ответ радужка радостно брызнула изумрудной россыпью. В крайнем случае, успокоила я себя, здесь и не таких чудаков хватает, а если я когда-нибудь вернусь в мой мир (что вряд ли!), то там для камуфляжа солнцезащитные очки существуют! Глаза, чутко среагировав на мое настроение, моментально приняли свой истинный цвет — что-то блекло-невразумительное, то ли голубое, то ли серое.

Я решительно надела рубашку с сарафаном и, выйдя обратно в комнату, запустила в волосы полученный у банника гребень. Того не пришлось как-то специально упрашивать, он тут же кинулся сновать по моей сильно отросшей шевелюре, разбирая многочисленные колтуны и всяческие спутанности. Смотреть на себя в зеркало было необычайно приятно! Вот уж никогда бы раньше не могла подумать, что такое пустое времяпрепровождение может приносить столько удовольствия! Гребень неторопливо рыскал по волосам, и вот некоторые пряди уже заструились по спине до самой поясницы, посверкивая в лучах отзеркаленного света золотистыми искорками.

Славик уже спал, жарко раскинувшись на кровати. Саквояж сидел с ним рядом, задавая мне всякие провокационные вопросы. В конце концов я не выдержала и рассказала о том, что случилось, упустив только рассказ о кладбище. Говорить лишний раз на эту тему вовсе не хотелось.

— Вот прямо так в лиску и можешь? — Почему-то этот момент потряс Савву Юльевича больше всего. — Прямо как наш Птах, то есть трансформироваться?

— Ну да… Говорят, что так можно в кого угодно оборачиваться, стоит только подучиться.

— И в Птаха можешь? — не успокаивался саквояж.

— Наверно, — я почесала бровь, — только, опять же по рассказам, жидкость его какую-то надо…

— Ну дела! Скоро сусликов вдвоем таскать начнете!

Представив эту картинку, я фыркнула, а в дверь кто-то постучался.

— Да-да, — вылез вперед гостеприимный саквояж, — входите, не заперто.

В комнату, согнувшись, вошел сильно постаревший Атей. Уж сколько раз я наблюдала эти метаморфозы с возрастом, а привыкнуть все никак не могла…

— Мы поговорить можем?

— Наверно, да, — я нерешительно пожала плечами. — Здесь?

— Если тебе удобно, то лучше у меня.

Я посмотрела в зеркало на почти полностью распутанные волосы и вздохнула.

— Хорошо, только косу сейчас заплету.

Атей молча кивнул и так же молча вышел. Я же, вытащив гребень из волос и кое-как перехватывая их лентой, быстро давала указания саквояжу, что делать, если малыш вдруг проснется.

Да, давненько я не бывала в волховской хижине! Теперь даже и непонятно, как я ту нашу, лесную, могла принять за эту. И вовсе она сейчас не казалась мне ни убогой, ни какой-то покосившейся. Войдя внутрь, я по-хозяйски огляделась, представляя, насколько бы нам со Славиком было легче обходиться этими хоромами.

— Никак на себя примеряешь? — недобро улыбнулся Атей, которого я вначале и не заметила.

— Да просто осматриваюсь, — против моего желания голос прозвучал заискивающе. Проклятое детдомовское прошлое заставляло махать хвостом перед лицом любой маломальской агрессии.

— Интересно, — взгляд волхва становился все более и более недоверчивым, — раньше ты ТАК не осматривалась.

— Вы меня в чем-то подозреваете? — Я решила не тянуть кота за хвост, а сразу выяснить суть претензий.

— Ну не то что подозреваю, но мысли кое-какие появляются.

Я вопросительно посмотрела на него, дожидаясь более внятного продолжения. Он с этим делом не слишком торопился, расхаживая по избушке из угла в угол. Потом резко остановился и уставился мне прямо в переносицу.

— Понимаешь, Стеша, — он задумчиво потеребил бороду, — я ведь был совсем уверен, что ты настоящая крылата. Но последние события как-то настораживают… С твоим появлением в граде стали происходить странные явления. Начали пропадать духи-охранители. Сегодня мне сообщили о трех неизвестно куда подевавшихся домовых, и лешего в соседнем леске не слыхать. Ну а про берегиню ты и сама знаешь…

— Вы что ж думаете, — от возмущения мой голос дал петуха, — это я их ем, что ли?

— Ну почему сразу «ем»? Достаточно просто впитать духовную силу.

— И как бы, интересно, я это проделала, если магических токов во мне нет? Вы же сами об этом говорили!

— Да? — Атей печально усмехнулся. — А кто растворил нутряную звезду? А кто разнес око богов одним движением руки? А уж то, что ты смогла сотворить с собой и ребенком за несколько секунд…

— Это были не секунды, — я против воли зашмыгала носом, не в силах спокойно переносить незаслуженные обвинения, — нас не было несколько недель.

Атей подошел к очагу и, взяв одну из кос пламени, обернул меня ею, как обручем. Тот ярко вспыхнул и превратился в огненную змею, держащую хвост во рту.

— Ну, поведай об этом, — и уселся, сложив руки на посохе.

И я, косясь с опаской на столь близкое соседство огня, начала рассказывать все по порядку, стараясь не упустить ни малейшей детали. В этот раз волхв мне совсем не помогал, ни уточняющими вопросами, ни подбадривающими кивками головы. Только время от времени подсыпал что-то в пламя, отчего огненная змея вокруг меня меняла свою окраску. Когда я закончила, он помолчал минут пять, а потом спросил:

— Где она?

— Кто? — Я опешила от такого странного вопроса.

— Ну… юла эта, — волхв досадливо поморщился, — или как уж ты там ее называла.

Едрит, да я понятия не имела, где она! Последний раз я видела ее еще в том лесу. А здесь события развернулись таким образом, что я и думать о ней совсем забыла.

— Не знаю, — сказала я, растерянно глядя на него, — может, во дворе валяется?

— Пойдем, поищем, — и он первым вышел из избушки.

Я поплелась следом. Трава возле хибары уродилась на славу — густая, высокая, сочная. Найти здесь маленькую побрякушку шансов было немного. Определив примерное место, где могла оказаться юла, я опустилась на карачки.

— Ты что ж, по двору ползать собралась?

Я пожала плечами:

— Ну а как еще-то?

Атей хмыкнул, зашел в хибарку и вышел оттуда уже с посохом в руках — это был брат-близнец первого, вот только камень его в навершии оказался огненно-оранжевого цвета. Волхв провел им над травой — та послушно поникла. Он сделал рукой резкое движение вверх, и в воздух поднялся всякий мелкий сор: какие-то махонькие веточки, опавшая листва, прошлогодние желуди. Они висели в воздухе, как будто их удерживало магнитом. Я прошлась вокруг отмеченного мной места. Кроме всего прочего, заметила висевшую шеренгу муравьев; некоторые из них все еще продолжали крепко сжимать добычу, которую несли, по-видимому, в муравейник. А вот юлы не было!

— Ну и где?

От обиды слезы закипели у меня в глазах, и я, не веря в такое свинство, все же начала водить по траве руками.

— Не трудись, в воздух поднято все, что не проросло корнями, — волхв устало вздохнул и подошел, внимательно меня разглядывая.

— Но ведь я правду рассказала! — По моим щекам заструились слезы.

Атей подумал и наконец-то крепко обнял меня одной рукой:

— Не плачь, девочка, я тебе верю. Пойдем в дом, — и он, все так же обнимая меня за плечи, развернулся к избушке.

— Странное дело, — говорил он, расхаживая взад и вперед, — то, что ты описываешь, очень похоже на затерянное Тридевятое Царство. Но ходу туда нет иного уже многие века, окромя как через избушку Яги Ягинишны, которая стоит на веретенных пятках. И не одно живое существо не может туда проникнуть без ее соизволения.

— Вы про Бабу-ягу, что ли? — От удивления я враз перестала шмыгать носом.

— Какая же она баба? — так же сильно удивился в ответ Атей.

— Да нет, мне просто показалось… — Я в смущении почесала нос. — Ну, что вы говорите про злую Бабу-ягу и избушку на курьих ножках, — понимая всю глупость сказанного мной, я абсолютно по-дурацки хихикнула.

— Вот уж никогда не слышал, чтобы курные столбы называли куриными ножками, но смешно! — На лице его тем не менее не было даже намека на веселье. — Да и какая ж она злая? Зрелая привлекательная чародейка, покровительствующая притом маленьким детям и беременным женщинам.

— Я в сказках слышала…

— Вздор! — Атей в возмущении ударил посохом об пол. — Только враги земли русской могли такое выдумать!

Твою ж мать! Дернула меня нелегкая в фольклор детства ударяться! Я сейчас здесь и так не в большом доверии, а еще и лезу с дурацкими вопросами. Волхв покрутил посох в руках:

— Ну так вот, не попасть туда никак, вот только если ты сам принадлежишь темному царству… А можно мне на шрамы твои глянуть? — вдруг без перехода спросил он.

Я в замешательстве посмотрела на него. Уж не предлагает ли он скинуть, к лешему, сарафан и нижнюю рубашку и остаться голышом перед ним (про трусы ведь ему неведомо)? Нет, конечно, перед врачами люди раздеваются. Но вот относиться к Атею, как к доктору, я точно ну никак не могла… Он, похоже, правильно расценил мое смущение, потому что неожиданно и сам покраснел.

— Да я, в общем-то… Да… — И он махнул рукой, видимо так и не сумев подобрать слова.

— Почему бы и нет? — Увидев его смущение, я тут же решилась. — Мне бы только завернуться во что-нибудь.

Служитель тряхнул посохом, и на лавке возник рулон холстины.

— Это подойдет?

Я кивнула, показывая ему головой на выход.

Осмотр продолжался долго. Атей вначале ощупывал шрамы руками, потом водил навершием посоха вдоль спины, а в конце и вовсе принялся зарисовывать увиденное на куске бересты. Потом, прихватив ворох каких-то свитков, удалился на улицу, давая мне возможность спокойно одеться.

Я, кое-как нацепив на себя одежку, вышла на крыльцо и села рядом с ним, пытаясь через плечо рассмотреть непонятные закорючки под еще более маловразумительными рисунками. В одних свитках волхв что-то находил, и тогда, подставляя кусок бересты, сравнивал рисунки. Другие свитки, бегло просмотрев, он отбрасывал в сторону. Я же даже не делала попытки уйти, нутром понимая, что сейчас может открыться нечто важное. За Славиком кто-нибудь да присмотрит, если тот вдруг проснется. Я велела Савве Юльевичу, ежели чего, вываливаться из окна и кричать благим матом, созывая людей. Народ, судя по тому, что вечерело, явно на поляне имелся.

Вскорости у Атея кончились свитки, и он сходил в избушку за книгами. Таких я еще не видела никогда! Некоторые были целиком из кожи — и обложка, и страницы, — буквы же на них были как будто выжженные огнем. Имелись и книги из тонких листов какого-то металла, рисунки в них больше напоминали чеканку. Парочка томов состояла и вовсе из тонких дощечек. Так вот, на одной из кожаных книг волхв и прекратил свои поиски. Он долго сравнивал изображенное там с берестой, потом еще дольше вчитывался. Тем временем сильно стемнело. Атей сделал какое-то неуловимое движение рукой, и рисунки налились светом и объемом, приподнявшись над страницами.

Кто-то потряс меня за плечо, и я поняла, что задремала. На улице уже вовсю искрила звездами ночь. Перед самым крыльцом торчал воткнутый в землю посох, ярко освещавший округу раскаленным почти добела навершием. Над открытыми страницами огромной книги парили в воздухе два практически одинаковых изображения дерева, только одно ярко пылало красным, другое же мягко светилось звездно-голубым.

— Вот, — удовлетворенно произнес волхв, показывая рукой на них.

— И что? — Со сна соображалось не очень.

— Это у тебя на спине Древо Жизни, — и уставился на меня, всем видом показывая, что именно сейчас меня должно забить в конвульсиях от восторга.

— Это хорошо? — на всякий случай отодвигаясь подальше, спросила я.

— Ну а что ж плохого-то? Тут ведь дело в другом — какого именно цвета оно…

— Да никакого! Телесного цвета, сами же видели!

— Вот, — опять эта странная удовлетворенность, — а должно гореть!

Я промолчала, а то фиг его знает, на что он сейчас намекает. С огнем паренек шутить любит, а мне эксперименты с моей спиной вовсе не нужны. Но, судя по всему, ответа в этот раз от меня не ожидалось, потому что Атей тут же продолжил:

— Вот только у крылат оно небесно-голубым подсвечивается, а у бедолат — огненно-красным.

— Едрит, а это еще кто?

— Они сестры — крылаты и бедолаты. Просто, если крылаты несут свет, радость, гармонию и волшебную силу, то бедолаты это все забирают.

— А отличаются они только цветом дерева?

— А вот этого я не знаю. Никто из смертных никогда не встречал бедолат лично, а боги молчат на этот счет…

— И кто я, сказать сейчас невозможно?

Атей молча покачал головой, а потом тихо добавил:

— Вот только охранители пропадают…

— Может, мне тогда лучше уйти из города подальше? — От этой перспективы сжалось сердце.

— Нет, уж лучше быть всегда на глазах.

Мы опять помолчали, рассматривая парящие над книгой деревья.

— А кто те существа в яме, с крыльями, и кому они могли помешать?

— Я уже думал об этом… — Атей надолго замолчал. — Может, это белолыбеди — говорят, водились раньше такие на земле русской, а может, и просто охранители — из них много кто крылья пернатые носит… А помешать… могли тем же бедолатам или еще кому…

Твою ж мать! Опять эти бедолаты! В голове зашевелились неприятные мысли. А вдруг я и впрямь одна из них? Вдруг я уничтожаю кого-нибудь, даже не замечая этого? А может, я что-то типа маньяка с раздвоением психики? И творю всякие мерзости, пока мое сознание спит?

— Ты это… Шла бы ты, Стеша, спать, а то завтра учеба.

Учеба, и правда, я ж забыла совсем про такое, пока в лесу жила!

— У меня напитка вашего больше нет.

— Да на кой он тебе сейчас-то? Из тебя волшба прет, аж искры летят!

— Да? — Я недоверчиво посмотрела на свои ладони — ничего такого в них заметно не было.

Атей, посмотрев на мои манипуляции с конечностями, взял в руки посох и поднес ко мне. Из кристалла тут же стал бить ворох искр, весьма напоминающий бенгальский огонь.

— Ну вот! Какой тебе еще напиток? Чтоб ты разнесла здесь все во славу Рода?

Я, быстро попрощавшись, направилась в сторону «лифта». Да-а… не так я представляла себе волшебную силу! Вот, что была она, что нет — ровным счетом ничего не поменялось!

На крыльце моего домика сидел Анебос. Увидев меня, он присвистнул:

— Да ты, мать, оказывается, красавица у нас!

Я смущенно улыбнулась, чувствуя, как лицо заливает дурацкая краснота. Пожав плечами, пристроилась рядом.

— Как же это я раньше не замечал? — не успокаивался псеглавец.

— А тебе и сейчас лучше не замечать, — буркнула я, — а то Свикса враз тебе усы-то выдерет!

— Это не усы, — паразит кровожадно облизнулся, — это вибриссы.

Я задрала брови, всем видом показывая, что хрен редьки не слаще. Возле дома валялись «потешки».

— Со Славиком играл? — кивнула я на них.

— Ну да. Только сел поужинать, как сума твоя из окна вывалилась и давай заполошно верещать, что ребенок, мол, проснулся.

— Так поесть-то хоть успел? — Я почувствовала себя неловко за то, что свалила (нахально, без спроса!) на кого-то заботы о ребенке.

— Вместе и поели. Он как будто год голодом сидел. Как его от обжорства не порвало — не знаю.

— Анебос, а вот как ты чувствуешь в себе наличие способностей к волшбе?

— Да никак не чувствую — есть и есть. Ты же не чувствуешь, как кровь в тебе течет?

Тут, осененная внезапной идеей, я сорвалась в дом. Саквояж валялся на моей стороне кровати и громко храпел.

— Савва Юльевич! — потрясла я его. Реакции — ноль, только храп усилился, переходя в какие-то особенно громкие и виртуозные рулады. Я потрясла опять — с тем же результатом. Тогда я взяла и переставила кожгалантерейного негодяя на лавку. Вот это на него сразу подействовало! Маленький оранжевый глаз открылся и злобно уставился на меня. Не дожидаясь хамских выпадов, я попросила шапку-невидимку.

Бурча себе под нос что-то нелестное касаемо моей бесстыжей личности, саквояж выдал мне требуемое и, тут же перелетев, устроился на старом месте. В ту же минуту он захрапел, как трое здоровых пьяных мужиков. Я же с шапкой-невидимкой в руках выскочила обратно на крыльцо.

— Надевай!

— Так вроде это уже было? — И Анебос лениво развалился на ступеньках.

— Надевай, — пришлось дернуть его за край рубахи.

Псеглавец нехотя взял шапку и прицепил ее между ушей.

Вы собаку в шапке видели? А теперь представьте это животное со свирепо оскаленными зубами, скошенными к переносице глазами и свисающим сбоку языком. Я покатилась от хохота, рискуя перебудить всю поляну. Вид собачьей морды тут же изменился. Мастер мимических пародий быстро сорвал шапку с торчащих ушей и уставился на меня.

— Ты видела?

Я кивнула, утирая выступившие слезы. Псеглавец молча сунул мне в руки шапку и ушел, забыв даже попрощаться. Странный все-таки народ, эти зверолюди!

Я вернулась в дом и, не обращая внимания на завывания саквояжа, растянулась на кровати. Какое же все-таки наслаждение! Перина мягко приняла меня в свои объятия. За последние недели я привыкла спать лисой на полу, постоянно прислушиваясь и вздрагивая. А тут такое буржуйство — подушка, одеяло, теплынь! Небесные колокольца тихонько набрякивают что-то умиротворяющее. И не надо никуда бежать, сворачивая головы невинным зверушкам.

— Савва Юльевич, — позвала я негромко, боясь разбудить спящего рядом Славика.

— Чего тебе? — буркнул недовольный саквояж, продолжая, видимо, дуться на меня за то, что я изгнала его с кровати.

— Атей считает, что я могу быть причастна к исчезновению духов-охранителей.

— Придурок твой Атей, — вынес безапелляционный приговор саквояж, — вспомни буканая с его рассказом. Ты еще тогда на свет не появилась, когда они начали здесь своих духов просирать.

Ну да! Грубо, но верно! Надо Атею это завтра сказать. С этой мыслью я, успокоенная, и уснула.

Как же хорошо просыпаться дома! Встала я еще затемно. Сходила в душ, дала наконец-то гребню дочесать мои волосы до конца. Выбрала одежку понаряднее и даже, подумав, плесканула благовоний в надушные серьги. Посмотрела в зеркало, тут же вспомнилось сказочное: «Нет, не прЫнцесса!» — «А кто?» — «Королевна!»

Когда я выползла на улицу, народ только начал просыпаться, а черное солнце уже показалось над деревьями, сросшимися в сплошной пук. Я пошла в беседку и в один присест умяла там жареной картошки с солеными огурцами и квашеной капустой. Подумав, стрясла со скатерти-самобранки большую чарку с кока-колой. И когда мое одиночество за столом было нарушено, я уже меланхолично крошила в руках медовый пряник, как и подобает нежной и удивительной девице.

— У тебя капуста на щеке, — раздался над ухом вкрадчивый голос.

— Чего? — Я повернулась к тихо подошедшему сзади Анебосу.

Поганец снял что-то с моей щеки и, сунув в пасть, закатил глаза:

— Квашеная… С тмином.

Тьфу ты! Ну что за напасть! И как у него получается подлавливать меня в дурацких ситуациях? Псеглавец же тем временем швыркал молоко с блинами, не забывая ехидно поглядывать на мой пряник.

Когда все насытились, народ потащился с поляны. Дождавшись Чадолюбу и сдав ей малыша с рук на руки, я отправилась вслед за всеми, пристроившись к девочке простого человеческого вида, которую звали Сияна. Вот уж кому имя точно подходило! Вся сверкающая, звонкая, веселая, как весенний ручеек. Она отнеслась к моему соседству весьма доброжелательно, тут же уцепившись мне за локоть и начав рассказывать всякие смешные истории про одноклассников. От нее же я узнала, что сейчас у нас по расписанию урок Чаровательства, который ведет молодой чародей Драгавит. Говоря о нем, Сияна смущалась и активно пунцовела щеками, из чего становилось абсолютно ясно, что сей педагог весьма неплох, по ее мнению.

Класс находился недалеко от кабинета Наузничества и очень напоминал тот размерами и расположением парт. Единственное, стены здесь были больше похожи на витрину провинциального магазина. Даже не магазина, а антикварной лавки какой-то: столько всяких не вписывающихся ни в какую тематику вещей стояло на многочисленных стеллажах. Драгавит (а кто бы это еще мог быть?) уже расхаживал между рядами, постукивая совсем небольшим посохом, даже скорее тростью, верх которой был украшен серебристыми листочками, издающими мелодичный звон при каждом движении. Внешность учитель имел весьма нетрадиционную для руса, которые в массе своей были, по большей части, светлоглазы и русоволосы. У этого же собранные в хвостик волосы темнели жареными каштанами, а глаза под густой щеткой бровей казались горящими обсидианами.[46]

Сияна, затрепетав ресницами, села за переднюю парту. Я, краем глаза заметив, что место возле Анебоса уже занято верной Свиксой, устроилась рядом с новой приятельницей. На партах уже лежали гусли и деревянные ложки. Дождавшись, когда все рассядутся, Драгавит тут же обратился ко мне:

— Ты новенькая? — Я кивнула. — Ну вот и хорошо, сегодня у нас первое занятие по деревянному промыслу, так что ты ничего не пропустила.

После чего он махнул надо мной тростью, и листья вдруг ожили и зазеленели, блестя клейкой молодостью.

— Тем более с твоими способностями, — и он уважительно посмотрел на меня.

Сияна тут же насупилась и слегка отвернулась. Вот это новое чувство! Никому никогда и в голову не приходило ревновать меня. Эх, услышали бы это наши детдомовские барышни! Я фыркнула про себя.

— Ну, кто знает, из чего лучше изготавливать гусли-самогуды?

Вот это новость! Даже начался урок, как в обыкновенной школе. Руку подняли двое: Анебос (ну да! Атей же говорил, что он лучший ученик) и Сияна. Драгавит кивнул Сияне.

— Самогуды проще всего изготавливать из белозерного явора, а ложки-самостуки — из рябины обыкновенной.

— А самоеды? — продолжил викторину смутитель девичьих сердец.

— Из липы, — уже не так уверенно произнесла девица.

— Из какой? — И, увидев, что вопрос поставил ее в тупик, перевел взгляд на Анебоса.

— Из сердцевидной пестролистной, — ответил всезнайка.

— И правильно. А все потому, что каждое дерево имеет свое звучание, которое надо просто услышать. Всегда проще не ломать природу, а почувствовать ее душой.

— А можно вот, например, из ленты сделать гусли? — крикнул кто-то с задних парт.

— Можно. Но об этом я вам расскажу на уроках Химеротворчества, которые будут в следующем году. Разница же между двумя этими дисциплинами проста, — он вышел на середину класса и воспарил где-то на метр от пола, — когда мы занимаемся чаровательством, мы вкладываем в предмет какие-то свойства, и дальше он существует с этими самыми свойствами без всяких колдовских воздействий извне. А вот ежели мы творим химеру, то есть оборачиваем один предмет в другой, то он в новом виде может существовать только до тех пор, пока к нему направлена волшба. Как только токи прекратятся, то он примет свой изначальный вид. Пример: всем известные гребни, из которых лес произрастает, стоит их только оземь ударить. Так вот лес этот, самое большее, месяц простоять может, а потом химера рассеется. А уж коли гусли самогудами зачаровали, то и быть им такими, сколько будет длиться их земной век.

Драгавит спустился на пол.

— И чтоб всем было понятно, и мы больше не отвлекались на посторонние вопросы: когда я стою на какой-нибудь поверхности — это естественно для меня, и чародейные силы не тратятся. А вот когда я зависаю в воздухе, — он опять немного приподнялся над полом, — мне надо этот процесс постоянно питать волшбой, иначе я просто упаду. Поэтому запомним раз и навсегда, что чаровательство — это навсегда, а химеротворчество — на определенный промежуток времени.

Дальше интересное закончилось, и начались нудные разбирательства свойств и оптимальных способов использования разнообразной древесины. Вторую же часть урока мы учились входить в резонанс с разными породами дерева и определять по колебаниям, для чего они годятся. В конце концов это стало похоже на попытки вникнуть в язык деревянных предметов и немного напоминало методику изучения Тварьских Языков. Вот только там мы слушали срединным ухом, а здесь ловили колебания кожей.

Раньше, до попадания в Гиперборею, мне казалось, что волшебство — это взмахнуть палочкой и произнести желание, а здесь прямо набор точно выверенных и логично объясненных действий. Но все же я решила потом поговорить об этом с кем-нибудь.

Следующий урок оказался, как ни странно, сродни нашей физкультуре, вот только назывался он по-другому — Телоупроченьем. Занятия проходили здесь же под землей на поляне, очень похожей на нашу спальную. Только жилых домиков тут не было, а были какие-то непонятные деревянные и металлические сооружения. Урок вела девушка с головой рыси. Урисница мне шепнула, что лучше ее называть «Арысь-дева».

Когда начался этот урок, мне показалось, что у меня дежа-вю. И здесь, узнав, что я новенькая и раздав всем задания, Арысь-дева утянула меня в сторонку и начала с того, что стала учить меня прислушиваться к собственному телу. К мышцам, связкам, костям. Нет, это не обучение волшебству какое-то, а умение слышать, видеть, чувствовать и воспринимать! Вот буквально только что мы слушали всякие деревяшки, сейчас же я пытаюсь ощутить мышцы пальцев. О чем я, в общем-то, тут же и заявила. Арысь громко рассмеялась.

— Так это же естественно, а как же еще можно увеличить силу и выносливость своего тела?

— Там, где я раньше жила, чтобы стать сильнее, люди поднимают тяжести, чтобы выносливее — бегают. Если надо, чтобы тело лучше гнулось, то там растяжки всякие…

Так-то спортсмен из меня ровно такой же, как и специалист в любой другой области, а именно — никакой, так что на этом экскурс в нашу физкультурную систему я и закончила.

— Это ж где такие чудаки проживают? — искренне удивилась физручка.

— Да там, за Бореем, — и я неопределенно махнула рукой, понятия не имея, в какой это стороне.

— Ничего смешнее в жизни не слышала! И долго надо тренироваться, чтобы сделать так? — Она подняла с земли булыжник и легко, как хлебный мякиш, раскрошила его в руках. Я потрясенно молчала. — Ты пойми, работать с телом так, как ты рассказываешь, это то же самое, что заставить спящего человека рубить дрова. Самое большее, чего добьешься, — это раздражение вызовешь. Ну, может, еще получится топор в руках удержать, если он пальцы кое-как сожмет. Ни замаха, ни удара все равно не выйдет, еще и без пальцев остаться можно… А так чего ж тело ломать, если оно тебя не понимает? Сила и гибкость только уговорами увеличиваются нормально. А вот с внешними проявлениями, — она махнула на мою грудь, вернее на полное отсутствие оной, — надо дольше работать. Так как договариваться надо со всем телом, чтобы нужный материал для строительства поступал куда надо, а не куда придется.

И она гордо выпятила свои весьма выдающиеся особенности фигуры.

— И такое можно себе сделать? — Ни фига себе перспективки-то открываются!

— Да можно, конечно, только зачем — это же все наносное?

— А вам зачем? — И я опять красноречиво оглядела ее аппетитные формы.

— А мне для преподавательского престижа, — отрезала она, — а тебе, как будущей чародейке, сейчас необходимо тело тренировать, чтобы оно не подвело в решительную минуту. Ну как там с пальцами?

Я удрученно посмотрела на свою руку. Мышцы-то я, положим, услышала, это все-таки проще, чем к жабе прислушиваться, но и что с того? Я угрюмо посмотрела на Арысь.

— Услышала, а дальше чего?

— А дальше стяни все силы в одну точку в кончики пальцев.

Легко сказать, а я аж взмокла вся, пока стягивала. Арысь протянула мне маленький камушек, не такой плотный, как она брала, а более пористый, как наши пемзы, и велела мне сдавить его. Камень слегка на краях покрошился, но дальше дело не пошло.

— Да-а… маловато в тебе силенки, — огорчилась дева, — надо Мать Сыру-Землю просить.

Вот же бред! Я представила себя стоящей на коленях и вымаливающей у грядки с морковной ботвой силушку богатырскую.

— Чего говорить-то?

— Кому? — Она смотрела на меня, слегка вздрагивая ушами с кисточками.

— Ну, Матери-то, Сырой Земле?

— Да ничего не надо. — Нет, я точно ее забавляла, вон усы-то как (или вибриссы, будь они неладны!) подрагивают. — Про себя подумай, сколько силы надо, да потяни. Если на доброе дело, то тебе без лишних церемоний дадут.

Я, сосредоточенно нахмурив брови, пыталась объяснить почве под ногами, что крошение ни в чем не повинного камня — это самое что ни на есть доброе дело, и так увлеклась, что пришла в себя только после щелчка перед глазами.

— Ты чего-то, подруга, не на шутку увлеклась!

Я посмотрела на свою ладонь, где вместо камня обнаружилась пыль.

— Ну вот, а ты говоришь — тяжести поднимать надо! Вот тебе, — она высыпала передо мной горку камешков разной плотности и размера, — до конца урока нащелкай мне их.

И, потрепав меня по плечу, отправилась с физкультурной инспекцией по другим ученикам. Я огляделась вокруг. Недалеко от меня стояла Сияна и держала на кончике мизинца камень размером метра полтора в диаметре. А поодаль Анебос, изогнувшись под абсолютно несовместимым с жизнью углом, протискивался сквозь какой-то деревянный лабиринт.

Ну делать нечего; вздохнув, я выбрала из кучки камень поменьше, полегче и потрухлявее. Маналась я с ним минут десять, упрашивая и тело, и землю. С остальными дело пошло уже полегче. К концу урока я более-менее навострилась. Поймала, так сказать, ритм и чувствовала себя просто богатырским героем и сокрушителем камней! Попробовал бы меня сейчас кто кашей обкидать! Уж я бы тогда знала, что и с какой силой сжать, чтобы поползновений больше в мою сторону не было.

После Телоупроченья я вышла, ощущая себя просто суперменом. Кровь так и бурлила в венах. Вот это школа! Всего три дня, а я уже разговаривала с камнями, жабами, деревяшками, ветром и своими пальцами! Просто полиглот широкого профиля! Что там у нас дальше? Я догнала Рису и пристроилась рядом с ней.

— А сейчас какой урок?

— Теория полей, — недовольно поморщилась в ответ та.

— А что, неинтересный предмет?

— Да кому как… Ну вот скажи, — она резко повернулась ко мне, — зачем мне, уриснице, знать, в каких условиях лучше пшеница родится? Столько бесполезного времени теряем на всякую галиматью! Давно уже пора оставить только занятия по профилю. А я младенческими предсказаниями занимаюсь два раза в неделю только! Зато умею себя просачивать сквозь лист железа. Ну вот на кой мне это? Чтобы потом ближайшие сто лет таскаться за старыми вздорными урисницами и только поддерживать покров младенческий, слушая, как эти выжившие из ума перечницы ахинею всякую несут? Ладно вон Анебос, — она махнула рукой в сторону парочки резвящихся зверолюдей, — он хоть Богом будет, так ему всякая-разная чушь понадобиться может, а мне-то это зачем?

— Богом? — Я зачарованно смотрела на псеглавца, который старательно, норовя делать это незаметно, прикреплял Свиксе на крылья науз в виде страшной рожи. — Анебос?

— Ну да! Найдет себе какую-нибудь дикарскую неразвитую территорию, да и начнет там божествовать.

— А почему он?

— Так принято! Отец же у него Бог, вот и сынок божком где-нибудь пристроится.

Вот я идиотка-то! Я переводила взгляд с псеглавца на его подругу. То-то он песками бредил! И как я сразу-то не разглядела? Мы же проходили про Древний Египет… Меня, видимо, имя смутило да одежда неподходящая, я и не сообразила поэтому, что Анебос — это древнеегипетский бог Анубис! Теперь я внимательно посмотрела на Свиксу… Ну точно! Вылитый сфинкс! Кто-то у них там еще был… Я оглянулась. Сзади шел еще один из зверолюдей — паренек с головой сокола — Светогор. Ну тут и думать нечего — Гор. Я вспомнила морду Анебоса вчера в шапке-невидимке… Надо же — будущий великий бог!

— А кто у Анебоса отец? — Я почесала нос, чтобы стереть дурацкую улыбку, нагнанную видением косоглазого оскаленного «бога» на моем крыльце.

— Как кто? — Риса даже остановилась, чтобы я оценила всю степень ее удивления. — Велес.

— Да? — протянула я удивленно. — А мне кажется, что он какое-то другое имя называл, — я пощелкала пальцами, пытаясь поймать ускользающее слово.

— Асила-Велес?

Точно! Асила! Я покопалась в памяти. Похоже, что Асила — это Осирис. Кто ж им в Египте-то этом так имена поперекручивал? Вот уж не думала, что смогу еще до такой степени удивляться! С будущими богами… вот так… бок о бок!

Тем временем мы пришли в холл со множеством корней. И я впервые заметила, что возле каждого подъема имеется горящая надпись на глаголице.

— А это откуда? — Я кивнула на надписи.

— Что откуда? — Похоже, урисница окончательно уверилась в том, что я идиотка.

— Надписи.

— Ну так это указатели, — она пожала плечами, — они всегда здесь были. Может, у тебя чародейное око закрыто было, вот ты и не замечала, — и она быстренько отошла к Гамаюн.

Сегодня мы цеплялись за какие-то совсем уж тоненькие корешочки разной степени окраса, от белых до густо-коричневых. В этот раз нас выбросило все-таки в ствол дерева. Вот только проблем с выходом не было никаких, проем сыскался легко. Так называемая дверь хоть и совпадала по цвету с древесиной, но была какой-то призрачной, совсем как легкая кисея. Когда я прошла сквозь нее и, сделав несколько шагов, оглянулась, выяснилось, что это была береза. Обыкновенная тоненькая стройная березка. Дождавшись, пока все одноклассники вылезут наружу, я подошла к дереву поближе, пытаясь понять, как же туда можно войти и поместиться, если почти весь ствол можно было обхватить ладонями. С каждым моим шагом береза начала увеличиваться, распухая, как на дрожжах. И когда я подошла вплотную, дерево стало достаточно большим для того, чтобы даже человек, намного превосходящий меня габаритами, мог спокойно поместиться внутри. Просто оптический обман какой-то!

Отвлекшись наконец-то от дерева, я кинулась догонять наших, которые спускались уже с небольшого холма на гигантское поле, разделенное на многочисленные разноцветные сектора. Все направились к стоящему неподалеку старику, одежда которого сплошь состояла только из травинок, ботвы, палочек. Даже в бороде его, казалось, росли какие-то колоски. Опирался он на тяжелую суковатую палку.

— Это дед Всевед, — шепнул мне на ухо Анебос.

Дед Всевед хмуро обвел нас взглядом и, откашлявшись, начал:

— Урок нонча поделим на две части. Во-первых, как взростить рожь на тяжелых глинах, заболоченных и засоленных почвах, где, как известно, она не произрастает. А во-вторых, оборотим позднюю осень на весну аккурат на маковом поле, — и, грозно подняв пуки седых бровей, значительно добавил: — Яга Ягинишна просила вам для урока.

На этом-то уроке мне и стало понятно, на кой на поля нанесены знаки типа следов от НЛО, которыми я вдосталь налюбовалась, еще сидя на вершине Борея. Оказывается, когда поле или сад находится на подходящей для них земле, они становятся объектом заботы многочисленных берегинь: овесниц, пшеничниц и тому подобных. А вот если кому-то в голову приходит мысль на песках рис, скажем, засеять, или же вон в болоте — рожь, то тогда надо поменять энергетический элемент состава почвы. Вот всякими фигурами на полях его и меняют. Точнее, специальный маг, который называется кузельник, чертит знак в воздухе, а уж берегини-полудницы его переносят в масштабе на нужном месте.

— И не забудьте ей сказать, — напутствовал дед Всевед: — «Полудница во ржи, покажи рубежи, куда хошь положи!» — Убедившись, что мы правильно можем начертать соответствующий знак, состоящий из кучки странно сцепленных кругов, он закончил первую тему.

Потом мы потащились на дальнюю делянку, на которой виднелись обрезанные под корень кустики травы.

— Теперича займемся маком. Ну здесь-то ничего нового. Кто знает, когда зацветает мак?

Естественно, руку поднял Анебос. И как он с такими познаниями долину Нила в маковое поле не превратил?

— Так аккурат, на Трибогов День[47] и цветет.

— Правильно, и какой это у нас месяц?

— Травень.[48]

— Ну вот, значит, и вызываем братца Травеня. — Он огладил длинную седую бороду и нараспев начал: — «Месяц Травень, приди, сердцем и зенитом весны предкам своим помоги». Кто-нибудь знает вызывальный знак Травеня?

На этот раз все молчали. Тогда дед Всевед, переложив палку в другую руку, свободной начертал в воздухе что-то очень похожее на цветок о четырех лепестках, которые малюют маленькие дети, а потом распылил пригоршню земли по ветру.

Минут пять ничего не происходило, а затем воздух заколебался, и из него соткался огромный призрачный силуэт молодого мужчины, заслонивший собой почти половину неба. Одеяние его очень походило на всеведовское: оно тоже состояло из сплетенных трав, но только сплошь пронизанных расцветающими бутонами цветов. На голове гнездился мохнатый венок все из тех же первоцветов.

— Звал меня, старче?

— Здрав буде, братец Травень, — поклонился в пол дед Всевед.

— И ты не хворай, уважаемый кузельник, — поклонился в ответ месяц.

— Просьба у меня к тебе, — старик оперся о палку, — необходимо твое влияние на это поле.

— На это? — Травень обвел взглядом маленькую делянку. — А цель какова?

— Да вот молодых поучить, да ишшо Яга Ягинишна маков цвет заказывала.

— Да будет так, — тряхнул головой месяц и пропал.

И тут же, как по мановению пресловутой волшебной палочки, из невзрачных травяных кочек полезли на свет божий стебельки нарождающихся цветов, а еще минут через двадцать вся делянка уже была усеяна нежно пламенеющими маками.

Оказывается, все это время я стояла с открытым ртом. Так, значит, сказка «Двенадцать месяцев» и не сказка вовсе, а научно-исторический доклад просто… Дела!

Когда урок закончился, небо ясно намекало, что дело близится к вечеру. Я до сих пор так и не могла понять, сколько же длятся здесь занятия. По ощущениям, на каждый урок отводилось часа два, не больше. Но по факту получалось, что гораздо дольше. Зато знания прочно сидели в уме, нанизываясь, как бусины на леску!

По пути к своему теремку я раздумывала: вот интересно, если бы я этого Травеня вызвала к лесной затерянной избушке, он бы мог возле нее конец мая — начало июня создать? Или это только к полям относится?

На спальной поляне Чадолюба гордо продемонстрировала новые умения малыша — буквы «глаголи», «добро» и «есть», а также знаки ,  и  соответственно. А еще она научила его танцу, который назвала почему-то «боевым». Желая тут же мне это показать, она, звонко прихлопывая в ладоши, затянула веселую песню, а Славик, как маленький озорной котенок, стал подпрыгивать, кувыркаться и идти вприсядку по широкому кругу. Получалось у него необычайно потешно. Но вот в самом танце ничего боевого я не усмотрела. Обыкновенная «присядка», которую бацают и сейчас русско-народные коллективы.

— А почему ты боевым-то его назвала? — утирая слезы умиления, спросила я.

— Потому что исстари так бойцов и обучают, — гордо поглядывая на раскрасневшегося Славика, сказала она.

Я недоуменно приподняла брови.

— Ну вот смотри, у боя вприсядку несколько уровней, — она махнула широким рукавом, и в воздухе ожили картинки, чем-то напоминающие мультфильм. Малыш радостно захлопал в ладоши. — Кувырки — это если воин потерял коня, и надо уйти от столкновения с ворогом или просто приземлиться удачно. — Нарисованные человечки показали, как бы это могло быть. — Гуськом или ползунком можно проползти под брюхом вражеского коня, чтобы подрезать жилки или паховину. Коленцем — подставить подножку или подсечь, опять же, коня или человека, ну а прыжками и колесами сшибить с большей силой противника. Потому в танце «присядке» много внимания уделяется именно ногам. Всякие махи и подпрыгивания в том числе.

Все это наглядно демонстрировал волшебный мультфильм.

— Да и в кулачном бою, где большая свара, без присядки настоящему бойцу не обойтись. — Чадолюба опять махнула рукавом, и видение пропало. — Завтра приходить?

Я кивнула головой, со стыдом раздумывая, сколько же людей в моем времени знает, что танец «вприсядку» — это не скоморошьи потешки, а отточенная система национального боя?

Я потащила Славика, который все еще пытался позадорнее скакнуть, к столу. Большинство наших уже уплетало там за обе щеки.

Анебос приветственно махнул нам рукой, показывая на свободное место рядом с собой. Что-то верной Свиксы при нем не наблюдалось…

— Где это твоя подружка? — буркнула я, стараясь подсадить разошедшегося не на шутку малыша повыше.

— А она дополнительный урок Логики и Загадкостроения взяла.

Ну взяла и взяла, и фиг с ней. Я заказала нам пельменей и начала жевать, рассматривая окружающих.

— А пойдемте сегодня в бестиарий? — неожиданно предложил псеглавец. — И Славику интересно будет.

— А это еще что такое? — Пельмень соскользнул с ложки и шмякнулся на то место, где у приличных барышень грудь находится.

— А где всякие неведомые звери и существа представлены. — Анебос старательно отводил взгляд, всем видом показывая, что ничего не заметил.

— Зоопарк, что ли? — Блин, пятно все-таки осталось.

— Я не знаю, что значит зоопарк, а в бестиарии странные создания собраны.

Твою ж мать, я еле-еле удержала язык на привязи, чтобы не сообщить пареньку, что для меня половина класса, включая его самого, странные создания! Но, поскольку Атей сегодня о своем существовании никак не намекал, а самой отсвечивать у него, выслушивая бредовые обвинения, мне не хотелось, я царственным наклоном головы выразила согласие.

Уже когда мы шли по Роще Предков, я спросила, не знает ли он какого-нибудь хорошего знахаря.

— Зачем тебе?

— Да Славика показать, это ведь ненормально, что ребенок так долго не разговаривает!

— Двое суток? — Он удивленно покосился на меня. Черт, я и забыла, что время, проведенное нами в лесу, здесь никем не замечено. — Незачем его показывать, он может говорить, просто сам не хочет.

— А ты откуда знаешь, что может говорить?

— Так ты сама посмотри, у него с речевым аппаратом все нормально. — И, как будто и правда дал добрый совет, удовлетворенно пошел дальше, таща Славика на плечах.

Я, конечно, закатила глаза, но он этого не увидел. Пришлось догонять их и пристраиваться рядом. Всю дорогу я раздумывала, спрашивать про божественное будущее, ожидающее его, или нет. Потом решила, что много чести, и просто пошла рядом, тяготясь молчанием. Анебосу же на тишину между нами было вроде как плевать. Он бодро шагал, крутя песьей башкой, и, судя по всему, наслаждался теплым летним вечерочком.

До этого самого бестиария мы добрались уже впотьмах, так как находился он у самого моря. Анебос взял меня за руку и повел ко входу в пещеру.

— Бестиарий там? — Бродить по подземельям в ночи, разглядывая зверушек, хотелось все меньше и меньше. Притом за последнее время я насмотрелась столько чудес, что вкус к необычному слегка притупился.

Вот только довольная мордаха Славика примеряла меня с действительностью. Мы, согнувшись, вошли через низкое отверстие в абсолютно пустую пещеру. Никаких ходов-выходов из нее больше не было. Песья башка радостно улыбался, поглядывая на меня. Мне стало вдруг как-то не по себе. Вспомнилась отчего-то сказка про Красную Шапочку и серого волка…

— Ну ты готова? — Как-то особенно угрожающе зависнув надо мной, спросил Анебос.

Йух его знает, какую готовность он имеет в виду! На всякий случай я согласно кивнула, подтягивая все же Славика себе за спину. И тут же мне в нос шибануло мерзким духом разложившейся плоти. Я зажмурилась, а когда открыла глаза, морда Анебоса кардинально изменилась. Она увеличилась раз, наверно, в пять и обросла какими-то бело-рыжими кудлями. Именно из его раскрытой пасти и смердело свежесожранным трупом. Я заорала и отпрянула. И только сейчас увидела, что нахожусь уже не в пещере, а на берегу озерца, в которое на бешеной скорости обрушиваются струи водопада. Брызги, образующиеся при этом, тут же намочили мне лицо и одежду. Руки у меня, в прямом смысле, опустились. Да сколько ж это может продолжаться? Только выбрались из проклятого леса, как нелегкая занесла меня сюда! Кудлатая собачья башка отвернулась от нас, и я увидела, что прицеплена она теперь не к человеческому туловищу, а к змеиному. Что характерно, тоже бело-рыжему. Тварь по-собачьи встряхнулась и нырнула в озерцо, с тихим шорохом войдя в воду.

И только сейчас я заметила настоящего Анебоса в его привычном обличье. Псеглавец катался по траве и дергал ногой от смеха. Было полное ощущение, что его от радости сейчас неминуемый удар хватит!

— Ой, не могу, — взвизгивал поганец, — ну, мать, и лицо у тебя сейчас было!

Я непонимающе смотрела на него, пытаясь собраться с мыслями. Вдруг незнакомый мелодичный голос откуда-то сверху произнес:

— Ламья — гигантская змея с головой собаки, в длину доходящая до 15 аршин[49] и весом до 20 пудов. В природе встречаются следующие виды окрасов…

— Это все не по-настоящему? — дошло до меня только сейчас.

— А ты бы хотела, чтобы этакую змеюку на цепочке здесь держали?

Собакозмей тем временем опять вылез на берег и, свернувшись кольцами, стал греться на жарком солнышке.

— Потрогать хочешь? — Псеглавец подошел к своему собрату по кукундеру и почесал того за ухом.

Я осторожно коснулась теплого бока. Этот самый ламья ничего даже и не заметил. Голос же тем временем рассказывал о пищевых предпочтениях данной животинки.

— А он нам ничего не сделает? — на всякий случай не подпуская Славика, поинтересовалась я.

— Ну вот только ты, душа моя, можешь задавать такие дурацкие вопросы! Он же химера, его и нет здесь вовсе. — И в доказательство своих слов он сунул голову тому в пасть.

— А это все? — Я обвела местные пейзажи рукой.

Тут было на что посмотреть! Водопад под лучами солнца заиграл сейчас радугой, перебрасывая ее с одного берега на другой. Одновременно озерцо вскипело белопенным грибом и выкинуло наверх струю ярко-красного песка.

— И это тоже химера, демонстрирующая место обитания данной твари.

— А запахи, ощущения? — Я подошла к озеру и опустила в него руку, вода оказалась неожиданно холодной.

— Все воссоздано досконально.

Голос же, проговорив, видимо, положенную программу до конца, замолчал. А Анебос, глядя на меня, спросил:

— Дальше или у тебя вопросы к кощуннице есть?

Я отрицательно замотала головой и, только увидев, что он не понимает, к какой части вопроса это относится, попросила продолжать дальше.

Второй переход сердечных припадков у меня не вызвал, но вздрогнуть я все же вздрогнула.

Сейчас мы оказались под неимоверно жарким солнцем раскаленно-оранжевого цвета в неведомой пустыне. Прямо рядом с нами, отбрасывая в разные стороны кучи песка, рылся крылатый лев с головой орла. Передняя часть его туловища была охвачена золотыми перьями от кончиков крыльев до бритвенно-острого клюва. Мощные передние лапы заканчивались длинными, крючковатыми когтями.

— О! Родственник твоей Свиксы, — сплевывая песок, не удержалась я от подколки.

— Так и есть, — ничуть не возмутившись, кивнул головой Анебос, — по линии отца.

Голос же тем временем представил существо как грифона. И начал опять с физических параметров. Грифон выковырял из песка какой-то желтый камень и плотоядно уставился на него, посверкивая горящими глазами. Я подошла ближе и взяла камень в руку. Существо продолжало наблюдать за ним, как ни в чем не бывало.

— Грифоны выкапывают самородки и строят из них гнезда. Они живут только в богатых золотом землях, которые при том абсолютно необитаемы. Ибо, хотя те изобилуют золотом и драгоценными камнями, всем этим владеют только грифы, которые никого не пускают на свои территории. Заметив незваных гостей, они тут же разрывают их на куски.

— А гнездо-то само где? — шепотом спросила я, но реакция последовала незамедлительно.

Нас тут же приподняло в воздух и потащило наверх, где среди скалистых обрывов в мелкой небольшой пещерке находилось гнездо, состоящее из веточек, листвы и больших, дочиста обглоданных костей. Среди россыпи золотых самородков в нем лежало два яйца размером с хорошую тыкву. Их скорлупа была белого цвета, в мелкой россыпи золотых искорок.

— Каждое яйцо грифона достигает веса… — начал голос.

— А можно дальше? — попросила я, и…

…Тут же оказалась на большом открытом пространстве с мелкой пожухлой травой и дрожащим воздухом на горизонте. Рядом с нами, гордо поднимая ноги, несся обыкновенный страус.

— Ногай-птица, — мелодично изрек все тот же неведомый голос, — достигает в высоту…

Возвращались мы обратно под умиротворяюще мерцающими звездами, вдосталь насмотревшись на всякие-разные творения Божьи. Попадались там и знакомые животные, и вовсе уж фантастические создания. Больше всех лично мне понравился кролень — довольно крупный кролик с ветвистыми лосиными рогами. А в смысле окружающего пространства — логово кракена, того мы могли наблюдать на дне океанском. Там нас сразу предупредили, что условия не передают в точности настоящих, потому что иначе бы мы или захлебнулись, или оглохли бы от большого давления.

— Похоже на твой зоопарк? — уже на подходе к дому поинтересовался Анебос.

Я неопределенно промычала, боясь, что рассказ о томящихся в клетках зверушках может его несколько разочаровать.

— А до скольки этот бестиарий работает? — Я подумала, что, пожалуй, еще бы разок туда наведалась.

— Так всегда работает, — псеглавец взял засыпающего Славика на руки, — можно в любое время приходить.

В это время со мной произошло что-то странное, в ушах раздался оглушительный звон, моментально накатила тошнота, и я потеряла сознание. Уже в беспамятстве где-то на грани слуха раздался чей-то горький безнадежный плач.

ЧАСТЬ VI

Очнулась я только в своем домике. Невозможно чесалась спина. С трудом открыв глаза, я попыталась сфокусировать зрение, что получилось далеко не с первой попытки. Сквозь звон в ушах до меня доносилось взволнованное кудахтанье Саввы Юльевича, а перед глазами маячило размытое темное пятно. Сморгнув пару раз, я поняла, что это голова Анебоса.

— Стеша, ты слышишь меня? — Надо же, и у этого голос взволнованный.

Я кивнула головой, чем тут же вызвала новый приступ тошноты.

— Да что ж это с деукой творится-то? — заполошничал над ухом саквояж. — Была здоровая, как конь, а только в это место попали, так все — спортили сердешную. А ты ей, накось, микстурочки дай. Прохор Иваныч завсегда с похмелья принимал.

Я замычала и отрицательно замотала головой, боясь, что псеглавец послушается суматошную сумку и впрямь угостит меня непонятным зельем.

— А с глазами-то это у ей чего? Чисто вурдалачьи зенки! — Вот точно, подумала я про себя, оклемаюсь и засуну паршивца в сундук, чтобы меньше болтал! — Адским огнем так и полыхают!

— Ну что ж ты орешь-то так? — Сильные руки оторвали меня от подушки и, посадив, приобняли за плечи. — Эка невидаль — глаза красные, ты свой-то видел когда?

Я сквозь полуприкрытые веки наблюдала, как Савва Юльевич подлетел к зеркалу и, приоткрыв рот, в ужасе отшатнулся. Неужели и правда никогда своего отражения не видел? После этого он, нахохлившись, уселся на лавку и наконец-то замолчал.

Спина раззуделась еще больше, и я незаметно почесала ее о бок Анебоса. Вернее, это я подумала, что не заметно, а псеглавец вдруг вздрогнул и отпрянул от меня.

— Спина просто очень чешется, — решила я объяснить ситуацию.

Анебос повернулся ко мне и внимательно посмотрел в глаза, оттягивая веки, как заправский врач. Потом положил ладони на спину и тут же быстро отдернул их.

— Да у тебя спина горячая, как сковородка, — недоуменно рассматривая руки, сказал он, — наверно, лучше будет Атея позвать.

Вот только волхва мне в данную минуту и не хватало!

— Сейчас! Из-за простого обморока занятого человека тревожить.

— А спина?

Я махнула рукой, приняв максимально независимый вид, мол, подумаешь, раскаленная спина, в моем роду и похлеще спины водились.

— Да и потом, не обморок это был, — подумав, произнес вдруг Анебос, — уж что-что, а обмороки я различать умею.

— Ну а что тогда?

— Не знаю, — он задумчиво почесал за ухом, отчего стал еще больше напоминать большого пса, — у тебя душа пропадала куда-то…

В каких именно случаях души отлетают, я знаю…

— Ты пытаешься мне сейчас сказать, что я умирала? — Чудовищность предположения меня даже не напугала.

— Да нет, что ты, просто душа отделялась от тела по своим каким-то делам.

Вот так! Дожила! У моей души появились свои собственные дела, о которых я даже не догадываюсь. Но я была сейчас так измотана, что устраивать расспросы о том, с каких это пор в Гиперборее души взяли моду шлындать незнамо где, я не стала. Вместо этого я попытаясь всем видом продемонстрировать, что, конечно, дико рада присутствию друга, но сейчас мне просто необходимо поспать, и выставила псеглавца за порог. Убедившись окончательно, что он точно ушел и больше не вернется, я поспешила в ванную. Сдернув с себя сарафан и нижнюю рубашку, я повернулась к зеркалу спиной.

Мама дороХая! Шрамы увеличились в размерах и налились бордово-красным цветом. Я потрогала их пальцем и тут же отдернула. Анебос был прав, это было то же самое, что и касаться раскаленной спирали электрического обогревателя. Удивительно даже, что одежда на мне до сих пор не загорелась. Я удрученно уставилась в зеркало. Значит, все-таки красное дерево… Потом, вздохнув, я внимательно рассмотрела лицо. Мой вид точно было никак не назвать цветущим. Губы припухли еще больше и как будто слегка обуглились по краям, щеки ввалились, а глаза и правда пламенели утренней зарей.

Я пыталась вспомнить слово, которым Атей называл существ с красным деревом на спине… Что-то созвучное с крылатой… Точно! Бедолата! Отталкивающее мерзкое монстрообразное создание, забирающее свет, радость, гармонию и волшебную силу у людей. Чувствуя себя глубоко несчастной, я вышла, села на крыльцо и впервые подумала о сигарете. За все то время, что я покинула детдом, меня отсутствие их нисколько не тревожило, а сейчас бы я все отдала за одну никотиновую палочку. Вставать и возвращаться в дом сил не было, и я вполголоса окликнула Савву Юльевича. Тот, удивительное дело, меня услышал, неторопливо выпорхнул из окна и пристроился рядом.

— У тебя сигарет, часом, не сыщется? — не надеясь на положительный ответ, все же спросила я.

— Чего? — Морда у кожгалантереи вытянулась.

— Ну или папирос каких… Может, Прохор Иваныч курил?

— Еще чего! Не подобает приличной барышне цигарки мусолить. — Он нацепил на себя такую маску великомученика, мол, хоть на ремни кожаные полосуйте — не дам, что я и настаивать не стала.

Саквояж же, помявшись минут пять, выдал мне жестяную коробочку с надписью «монпансье». Так, стараясь ни о чем не думать, я и провела время до утра, разглядывая вечнозакатное ночное небо подземелья и лениво катая во рту маленькие разноцветные леденцы.

К утру спина перестала зудеть, и я засобиралась на учебу. Но многомудрый волхв имел на это свое особое мнение, так как, не успела я выпить чашечку кофе, как он уже маячил у выхода длинной бородой и новым посохом. Сдав малыша Чадолюбе, я побрела к наставнику.

Пока мы шли к нему в избушку, я твердо решила о дереве на спине ничего не говорить. На кой мне лишние осложнения в жизни? Ведь, кто их знает, как они поступают с опасными существами, пусть и давно исчезнувшими и малоизученными? И так это я настроилась было запираться до конца, что когда Атей спросил, не ходила ли я куда вчера, то тут же быстро сказала, что нет. Когда смысл вопроса все же до меня дошел, я даже рот раскрыла, чтобы рассказать про бестиарий, но в последний момент передумала — вызывать лишние подозрения частой сменой показаний мне точно ни к чему. Хотя с другой стороны — что же здесь такого? Ну была и была… Короче, пока я раздумывала, говорить про вечерний поход или нет, момент был упущен.

Сегодня Атей потащил меня в избушку, где, впрочем, обошлось без лишних спецэффектов — никаких огненных змей и коконов не было. Он просто усадил меня на лавку, а сам устроился напротив.

— Это хорошо, что ты никуда не ходила! — сказал он, отрезая мне сразу путь к признанию. — Вчера на Приморской улице опять охранителей недосчитались.

Я угрюмо молчала. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что Приморская улица, скорее всего, у моря и находится. А там-то мы вчера и ошивались.

— Сегодня вечером все волхователи собираются на Перуньей Горе, будем к богам за помощью обращаться. Видимо, ворог запрятался так, что без божественной силы нам его не сыскать вовек. Сколько ни высматривал я его разными методами — черно предсказательное око!

— А мне-то вы это зачем рассказываете? Меня ведь на эту вашу гору не приглашают?

Смертная тоска сидела в сердце. Теперь понятно, куда моя душа вчера моталась! Подзакусить свежеприготовленными домовыми возжелала!

— И правда, не приглашали, — Атей горько улыбнулся, — вот только невозможно нам больше с тобой оттягивать, надо продолжить возвращение к истокам.

— Это вы про что сейчас? — Я подозрительно прищурилась, холодея сердцем.

— Я про то, что тебе сказали урисницы при рождении…

— А отказаться я могу?

Волхв печально покачал головой. У меня мелькнула было мысль, что позавчера я с легкостью разметала его кристаллическое навершие на посохе, так что стереть с лица земли все это шаткое строение у меня сил точно должно хватить. Но Атей, видимо прочтя что-то в моем лице, опять отрицательно покачал головой:

— Не надо, девочка, гони плохие мысли прочь. Я на твоей стороне.

Ага! На моей! Поставь сейчас на одну чашу весов его разлюбезных духов, а на другую — чужую пришлую девчонку, и я бы рваной десятки за себя не дала. В это время Атей подошел и крепко прижал меня к себе. Я щекой различила налитые упругие мышцы совсем молодого тела. Вспомнив местную физкультуру, я про себя хмыкнула. Вот уж точно, в здоровом теле — здоровый дух. Волхв между тем поднял меня, как пушинку, и пересадил на лавку поближе к огню. Кинул опять какой-то гербарий в огонь, зеленое пламя лизнуло закопченный потолок…

…Как же хорошо и покойно мне сейчас было! Теплые волны любви охватывали меня со всех сторон и плавно покачивали. Мир вокруг был совершенен! В мягко проступающем свете кружили акварельных тонов ломаные линии, которые (я точно это помню!) позже превратятся в кислотные авангардистские редкие сновидения никем не любимой сироты. Сейчас же они только умиротворяли. Я потянулась к одной из них, и та с радостью соединилась со мной, вплетясь своим цветом в мои вены.

В этот момент я поняла, что не одна здесь. Кто-то, соприкасаясь с моей спиной, так же кружил по этому зачарованному месту. И все эти запятые, и мягкий струящийся свет, и море безмерной любви — все это было только для нас двоих. Пальцы сомкнулись с пальцами, волосы переплелись с волосами. Одно общее сердце на двоих мерно отстукивало минуты вечного счастья. Я опять протянула руку к замысловатой петле, уже какое-то время соблазняющей меня своими совершенными изгибами…

И в тот же миг мир лопнул, выворачиваясь наружу теплым дымящимся живым нутром. Острый металлический предмет, блеснув отточенным лезвием, мелькнул и исчез в быстро расширяющейся щели. Море любви выплеснулось, смешиваясь по пути с рубиново-красными ручейками крови. Крик, наполненный вселенским ужасом, завибрировал в мембранах клеток моего тела. Свет, выдавливающий мысли, огненным хлыстом резко и беспощадно стеганул по беззащитным глазам, и я была вытеснена вовне.

Кто-то сильно сжал мою ногу пальцами и тряхнул.

— Сдохни, мерзкое отродье! — совсем рядом раздался тошнотворный каркающий стариковский голос.

И я, преследуемая гнусным хихиканьем, стремительно понеслась вниз сквозь слои ледяного воздуха и редкий туман облаков…

Атей смотрел на меня, задумчиво расширив глаза. Руки с такой силой сжимали посох, что кончики пальцев расплющились и побелели.

— Он убил мою мать, — я даже не сразу поняла, что эти слова произнес мой собственный рот, — этот мерзкий старик просто выпотрошил ее!

— Вас было двое, — глухо уронил волхв, — ты каким-то образом выжила, а ведь кинул он тебя с огромной высоты… Как ты смогла выжить? — И он в упор посмотрел на меня, похоже и правда ожидая ответа.

— Он убил мою мать! — Голова моя сейчас была в состоянии удержать только эту мысль. — Она меня никогда не бросала!

Я не хотела это повторять, но язык, не подчиняясь мне, раз за разом произносил одну и ту же фразу. Голос звенел уже с такой силой, что воздуху стало тесно в помещении, и он, приобретя при сжатии визуальную структуру, с хлопком устремился во все доступные отверстия, расширяя и разрывая их по пути. Огонь из очага полетел бешеным роем искр в разные стороны. А голосу этого казалось мало, и он, вибрируя сумасшедшей мощью, продолжал нести в этот мир весть о смерти моей матери. Атей, выставив вперед посох, кинулся ко мне, и тут же был отброшен к стене. Мои волосы, сбросив, наконец, оковы плетения и лент, золотыми молниями задрожали вокруг головы. Земля мелко завибрировала у меня под ногами, и я отчетливо поняла, что если сейчас не остановлюсь, то разорву это место и этот город в клочья!

Я с силой укусила себя за палец, разрывая кожу и мышцы зубами, и только тогда крик подчинился и с урчанием убрался внутрь моих связок. Воздух со свистом ворвался обратно, заполняя и обживая вновь только что покинутые места. Волосы тяжелой волной упали на плечи, разливаясь усмиренным потоком по груди и спине. Земля, вздрогнув в последних конвульсиях еще пару раз, тоже облегченно успокоилась. И наступила тишина! Она могла бы быть абсолютной, если бы небесные колокольчики не разбивали ее хрустальным звоном радости и надежды.

Я обвела взглядом комнату. Лавки и сундуки превратились в гору мусора, которая празднично поблескивала россыпью каменьев, а также золотой и серебряной утварью. В воздухе летала травяная взвесь, бывшая когда-то магическими сборами уважаемого волхва. Он сам, покряхтывая, поднимался, опираясь на чудом уцелевший посох. Хотя кого этим кряхтеньем он обманывал? Мои тактильные ощущения еще хранили память о каменной мощи его тела.

— По-моему, вы спросили, как я выжила? — запоздало переспросила я. — Так вот — понятия не имею! Вы, правда, можете попытаться еще раз погрузить меня в воспоминания, — я чихнула от растительной пыли, романтично кружащейся среди разгромленного пространства избушки, — ну конечно, если найдете чего в огонь сыпать!

— Великий Велес, — произнес волхв, растерянно оглядывая разгромленное жилье, — давненько я не встречал такой неконтролируемый выброс жизненной силы! Я даже, стыдно признаться, струхнул, когда твои волосы зашевелились вокруг головы. Как змеи, честное слово!

Я тряхнула упомянутыми волосами, и тяжелые пряди хлестнули по ягодицам.

— Какой-нибудь еще эксперимент провести не желаете? — Волхв отмахнулся от меня, как от чумной, подбирая и отряхивая драгоценные подносы. — То есть я могу идти? — уточнила я все-таки.

— Только далеко не уходи, — напутствовал меня вслед мудрейший.

Я дошла до «лифта», и вдруг внутри меня все взбунтовалось. В конце-то концов! Сколько ж можно меня дергать как марионетку за ниточки! «Далеко не уходи». Ага! Сегодня, может, моя судьба решится, а я буду, как покорная овца, сидеть на уроках. И я, решительно развернувшись, потопала в город. «Далеко» — понятие абсолютно не конкретное. Вот для меня, положим, путешествие до знакомого постоялого двора — это вовсе даже близко. И я, заплетая на ходу кое-как косу, все больше и больше ускоряла шаг.

Город, как всегда, поражал красками и ажурностью. И поэтому, не уставая вертеть головой по сторонам, я впитывала в себя деревянные красоты, все быстрее успокаиваясь. Видение в лачуге я насильно загнала в глубь памяти, чтобы оно не царапало мое саднящее сердце. На поверхности же оставила только мысль, что нас с матерью насильно оторвали друг от друга, и не исключено, что я была любимым и желанным ребенком.

Постоялый двор Избавы гудел вновь прибывшими постояльцами. Увидев меня, Нежана взмахнула рукавами.

— Стеша, — удивленно распахнула она ясные глаза навстречу мне, — да тебя не узнать!

— Ты же узнала, — улыбнулась я краешком губ, отвечая на ее поцелуй.

Нежана крепко ухватила меня за руку и потянула в глубь сада. Там, за пышными кустами жасмина, плотно облепленного благоуханными звездочками цветов, отыскалась укромная беседка. Со стороны ее мудрено было бы заметить, ведь она вся была густо оплетена неизвестным мне вьющимся растением с гроздями медово-желтых ягод.

— Ой, Стеша, а у нас такая суета, такая суета, — частила девочка, не переставая поворачивать меня в разные стороны, — приехали очень странные люди! Говорят, что жрецы с острова Зеленого Огня. Полностью закрыты золототкаными покровами, только глаза сквозь прорези тусклыми головешками горят. И делают вид, что идут, а на самом деле даже Земли-Матушки не касаются! Я специально муку возле их покоев насыпала. Так что точно тебе говорю!

Я глупо улыбалась, слушая это беззаботное щебетание.

— А еще у нас останавливался намедни Чудь Белоглазая, а ихнее племя редко выходит на свет божий!

— Это ж кто такие? — решилась я, наконец, поддержать разговор.

— Да ну что ты, это народ такой, подземный, — и зашептала мне заговорщицки на ухо: — А сам-то высоченный, ликом черен, глазьми бел, волосья по плечам раскиданы без всякого порядку. А живут они, говаривают, в подземном мире. Потому, мол, и очи белые, что света яркого не приемлют. А еще я слышала, будто у них медное, серебряное и золотое царствия имеются.

Она вытащила откуда-то гребень и принялась расчесывать мои волосы, бережно разделяя спутанные прядки.

— Да много еще кого понаехало на Перунью Гору…

— Куда? — Я почувствовала, как напряглись мышцы спины.

— На Перунью Гору, — послушно повторила девочка, — говорят, что последний раз таким составом собирались лет сто пятьдесят назад.

— А что за гора такая? — вовсе не горя желанием это знать, все-таки спросила я.

— Да есть у нас такая священная возвышенность, на полдень от града находится, там древо божественное произрастает — вяз двенадцатиобхватный. Так вот, аккурат на каждую Перуницу, что первого липня[50] бывает, трехглавая молния бьет в него. Древо охватывается пожаром, но не сгорает.

— А как же пройти к этой самой горе? — Кто знает, вдруг пригодится информация.

— Ну что ты! Этого никто не ведает. Ход туда только волхвам дозволен, — она удрученно вздохнула, — издалека глядим… И гору видать, и древо на ней, а ближе не подойтить. Уж сколько наших пыталось, — и она махнула рукой, показывая всю безнадежность этих попыток.

Но тень досады, не задерживаясь, легким облачком уже соскользнула с юного чела, и девочка вновь с любопытством уставилась на меня.

— А теперь ты расскажи, Стеша, как учеба в Чародейтельной Школе, что нового узнала? — Нежана, приоткрыв рот, приготовилась слушать.

Видя такой живой интерес, я вначале нехотя, а потом все более и более втягиваясь, подробно рассказала обо всех уроках, об учителях и ребятах.

— Надо же, альв ведет учение! — завистливо вздохнула она, когда у меня речь зашла об уроке Тварьского Языка. — А у меня ни одного знакомого альва нет, да и у нас они редко останавливаются… Какие ж они все-таки милашки!

Надо же, а на меня Лесеслав не произвел никакого впечатления! Нежанка же аж дыхание затаила, в подробностях выспрашивая про зеленоглазого альва.

Так за разговорами пробежало время, и я заторопилась домой. Проходя по Роще предков, заглянула все-таки в Атееву хибару, но никого там не обнаружила. Об учиненном мною разгроме уже ничто не напоминало. Лавки и сундуки стояли на своих местах. Не знаю, где волхв так быстро раздобыл новые, но выглядели они в точности как те, что я разломала.

Ребят на поляне еще не было, и я сразу пошла к своему теремку. Сердце как-то не по-доброму забилось о ребра при виде открывшейся картины… Славик сидел у крылечка совсем один и рассеяно перебирал «потешки». Увидев меня, он быстро подбежал и уцепился за подол сарафана, вздрагивая всем тельцем. Я присела на колени, ребенок тут же обвился крохотными ручонками вокруг шеи, практически душа меня.

— Славонька, маленький, ну что ты, — бормотала я, пытаясь хотя бы чуть-чуть ослабить его хватку.

Но малыш сотрясался в беззвучных рыданиях.

— Чадолюба, — громко крикнула я. В ответ лишь зеленая трехногая ворона вылетела из нашего окна и улетела за деревья.

Я, с трудом приподнявшись с малышом на руках, зашла в дом. Саквояж лежал на кровати и ничем не напоминал говорящего Савву Юльевича. А на лавке валялись часы, что было очень странно, так как Птаха я завела только сегодня утром. Я опустила Славика на кровать и еще пару раз позвала Чадолюбу, уже понимая полную бесполезность этого занятия. Злоба закипала в душе — вот так вот и доверяй подземным помощникам! Ушла, бросив малыша одного на безлюдной поляне! Я, как могла, боролась с яростью, памятуя, к каким разрушениям привел выброс эмоций в избушке Атея.

Как я ни трясла саквояж, тот не проявлял никаких признаков жизни. Понимая, что орел все равно не сможет дать вразумительного ответа, я все же опять завела часы, но те сохраняли облик механического прибора, меланхолично тикая в моей руке. Только и оставалось мне успокаивающе поглаживать и похлопывать детскую спинку.

Через некоторое время Славик стал вздрагивать все реже и реже, пока, уже засыпая, не отпустил ручки, обмякнув телом. Я осторожно, стараясь не потревожить хрупкий сон, опустила его на кровать и, сделав пару попыток дозваться Савву Юльевича, пошла к дверям… и практически впечаталась головой в грудь Атея.

— Ты почему не на учебе? — начал было он и замолчал, окидывая глазами сонное царство.

— А зачем? — Я постаралась вытеснить его на улицу, чтобы он своими криками не разбудил только-только успокоившегося малыша.

С тем же успехом можно было бы двигать трансформаторную будку!

— А где Чадолюба? — Взгляд становился все более пристальным.

— Где-где! Ушла ваша хваленая Чадолюба, бросив маленького ребенка одного!

— Что? Да быть такого не может, — сейчас голос волхва напоминал раскаты грома, — да Велесова нянька скорее умрет, чем бросит доверенного ей ребенка…

Тут он как-то уж очень быстро осекся и, велев никуда не уходить, резко развернулся на пятках и удалился с поляны. Но, как говорится, что сказано, то сказано!

Значит, «скорее умрет»… Я раздумывала не больше пары минут, а потом кинулась обратно в комнату собирать вещи. Бестолково пометавшись между сундуками и ларцами, я ограничилась тем, что закинула часы в саквояж, растолкала разомлевшего Славика и потащила их обоих на выход. Зачем им искать виновного, когда я так удачно укладываюсь в схему преступления? Не успела появиться в городе, как у них тут же стали пропадать берегини, лешие, домовые и фиг их еще разберет какие! Правда, и до меня за Бореем кто-то пропадал, только кто ж поверит, что я тут ни при чем? Мало ли где я до этого шманалась! Потом, это глупое утаивание похода в бестиарий! Рано или поздно Атей все равно узнает о нем от Анебоса. А так все очень здорово получается: прошлась вдоль луга — пропали луговые и берегиня, да леший в соседнем леску исчез. К морю прогулялась — как корова языком слизала еще несколько духов-охранителей. Сегодня вместо того чтобы идти, как велено, на занятия, я зачем-то терлась на безлюдной спальной поляне. Итог известен — Чадолюба куда-то тоже теперь пропала. А если еще приплюсовать сюда мою вылазку в запредельное для них Тридевятое Царство… Короче, ничего хорошего мне здесь ждать нечего. Припомнят сейчас и впитавшуюся нутряную звезду, и рождение без урисниц. Да и еще на пяток смертных приговоров ерунды какой-нибудь напридумывают.

Я дошла до выхода с поляны и остолбенела — проход преграждали языки пламени. Нас здесь просто заперли! Я, оставив ребенка и саквояж в стороне, попробовала проскочить. Огонь тут же, изогнув хищно шею, трехголовым чудовищем кинулся на меня, клацая раскаленными зубами. Я успела отпрянуть, лишившись доброго куска сарафана. Паника стала подниматься внутри, наполняя меня животным ужасом. Даже если и правда я виновата в исчезновении всех этих сущностей, ну и что с того? Я ведь понятия не имею, как это происходит! Я же не специально все это творю! Неужели я должна отвечать за преступления, которые даже не помню как совершала? Вон в моем мире никаких берегинь и близко нет — и никто от этого еще не помер! Хотя бешеная собака тоже кусает людей, не отдавая себе в этом отчета, но это никогда не служило аргументом для того, чтобы оставлять ее в живых!

Я вскочила на ноги и побежала вдоль деревьев, огораживающих поляну, в поисках какой-нибудь щели. Но вся опушка была сбита в такой тугой колтун, что и хомяк бы не протиснулся! Сделав еще пару кругов, я, завывая уже в голос, чтоб таким образом выдавить панику наружу, бросилась в баню. Байника тоже не было видать. Неужели я и его уничтожила? Быстро схватила ушат с водой и побежала опять к выходу. При моем приближении языки пламени опять превратились в Змея Горыныча, раскрывшего свои кровожадные пасти. Я, как следует размахнувшись, плесканула водой прямо в морду центральной головы. Та, быстро открыв пасть, заглотила всю гигантскую каплю и сыто отрыгнула паром прямо мне в лицо.

Паника достигла кульминации, в ушах зазвенело, спина в ответ взорвалась болью. И в эту минуту мне вдруг стало казаться, что я опять лечу вниз в разверстую яму, наполненную тошнотворно-зелеными острыми кольями. Я рванула от них наверх и… оторвалась от земли. За спиной заплескался теплый ветерок, унося землю все дальше и дальше вниз. Я обернулась назад, надеясь увидеть крылья с лебедиными перьями. Но… ничего похожего сзади не было. Они вообще оказались нематериальны, мои крылья! Это были скорее сгустки энергии, отливающие в лучах подземного солнца бликами перламутра.

Черное солнце манило меня к себе, но я, вдруг опомнившись, огляделась по сторонам. По обе стороны от меня, разделенные только широкими полосами сбитого в войлок леса, тянулись многочисленные поляны. На одних находились какие-то постройки, на других — большие стада разнообразных животных. Некоторые выглядели и вовсе просто обыкновенными цветущими лужками. Ближе же к горизонту все терялось в зеленоватой дымке. Короче, бежать было куда!

Я опустилась обратно на поляну, крепко обхватила Славика и саквояж и рванула наверх. Забираясь все выше и выше, я пыталась наугад определить, какая же поляна мне подходит больше. И так увлеклась этим процессом, что, только когда Славик задергался у меня на руках, посмотрела в направлении его взгляда. То есть прямо наверх. Солнце, оказывается, за это время успело увеличиться в размерах раза в три. И я, заинтересовавшись этим феноменом, поднялась еще чуть-чуть повыше.

Нечто странное было в этом светиле. Само собой, черное солнце и само по себе весьма необычно. Но здесь было что-то другое! Я сделала еще несколько махов крыльями… И вдруг поняла, что никакое это не солнце! Это просто большое отверстие в небе, подсвеченное по бокам так ярко, что света хватало для освещения всего подземного мира. Я прикрыла веки, чтобы не ослепнуть, и продолжила набирать высоту. Вскорости я поняла, что меня затягивает в маскирующуюся под солнце дыру независимо уже от моего желания. Отдавшись на волю этому притяжению, я сложила крылья.

Темный туннель оказался совсем коротким, и нас выбросило в большое помещение, разделенное перегородками на сектора, каждый из которых заканчивался небольшой дверцей. Я, поставив Славика и саквояж на пол и задвинув отверстие тяжелым люком, по очереди подергала каждую из них. Все, как назло, оказались запертыми. Тогда я по-хозяйски обошла хоромы. Неровные темно-коричневые стены уходили высоко вверх. Я задрала голову: на весьма приличной высоте зеленела густая крона, пропускающая тем не менее свет, которого вполне хватало, для того чтобы различать предметы. Подумав, что лучшего убежища у меня все равно нет, я решила отсидеться здесь некоторое время, чтобы под покровом темноты покинуть навсегда Русеславль.

Мне было до слез жаль уходить из этого города. Это первое место во всей моей никчемной жизни, где я не чувствовала себя беспросветно одинокой. У меня наметились первые близкие люди, друзья даже: Нежана, Анебос, да и тот же Атей. Что уж говорить, у меня появился почти свой собственный дом! Я смахнула невольную слезу, со всей ясностью представив, что больше никогда не поднимусь по ступенькам моего теремка. А увлекательная учеба, которой я только слегка коснулась… Уже две слезные дорожки прочертили русла по моим щекам. Мне приходится сбрасывать с себя эту волшебную жизнь, как старую линялую шкурку, и бежать куда-то в неведомом направлении, обрекая на эти скитания еще и маленького ребенка.

Славик уже опять спал, разметавшись на кучке мха, которую я сгребла в угол, оплакивая свою недолгую счастливую жизнь. Я смотрела на его спокойное лицо и раздумывала, как лучше поступить. Оставаться в Гиперборее опасно. Неизвестно, какие методы поиска есть у местных и заезжих волхвов. Да и их духов-охранителей жаль; если я и правда, не ведая сама, приношу такие беды, то мне надо держаться подальше от тех мест, где они обитают. По этой же причине у коневрусов мне тоже нечего делать. Поэтому остается одно — возвращаться в детдом. Уж там-то ни о каких охранителях слыхом не слыхивали, так что опасности от меня никакой никому не будет. А до тех пор можно остановиться у буканая, пока дорожка, ведущая в мой мир, не откроется. Пропадать у него все равно больше некому, так как одноногий бельмастый из леса уже сделал за меня всю грязную работу. Славик вздохнул и положил кулачок под щечку. Я поправила его вспотевшие кудряшки. Ну точно, там и для него привычный мир, если он только не сын берегини, конечно. По крайней мере, он бывал в моем мире, судя по одежде и сломанному китайскому вертолетику.

И я начала в уме прикидывать, как мне добираться до Борея, как потом найти путь до буканаевского луга. Если бы я передвигалась одна, то и проблем бы не было — где лисой, где на крыльях. Вспомнив о крыльях, я посмотрела назад. Их не было! Я в панике вскочила, испугавшись, что они пропали навсегда, и попробовала взлететь. Тут же потоки сверкающей энергии послушно развернулись за моей спиной цветком хризантемы. Я, успокоившись, села — и крылья, свернувшись, убрались куда-то в глубь моего тела. Подумав, ощупала ткань сарафан сзади. Похоже, появление и исчезновение прозрачных лопастей никак не сказывается на целостности одежд. Закончив с этой процедурой и примостившись на куче мха рядом со Славиком, я начала прикидывать пути отхода дальше, взвешивая все плюсы и минусы. Незаметно подкрался сон и утянул в свою страну долгожданного покоя.

Когда я открыла глаза, вокруг было непривычно темно. Не сразу сообразив, где мы, я испугалась. Мне даже показалось, что это все еще лесная избушка, в которой погас очаг. И только когда я уже шарила руками по полу в поисках огнива, до меня дошло, где сейчас нахожусь. Ну точно! Одного взгляда наверх хватило, чтобы понять, что просто наступила ночь, поэтому и темень такая. Сквозь густую листву светили звезды, но света от них было немного. Хотя тут уж ничего поделать было нельзя. По уму, надо бы вылететь из туннеля вниз и через другие поляны попытаться выбраться из города. Но на всякий случай я прошлась еще раз по периметру помещения, дергая двери. Результат ничем не отличался от предыдущего. Я в досаде подошла к люку в полу и, ухватившись за ручку, со всех сил потянула. Та вдруг неожиданно легко поддалась, и я отлетела к стене, нехило приложившись лопатками о твердую поверхность. Но, против ожидания, движения это не остановило, и я продолжала падать, пройдя сквозь стену, словно сквозь воздушную завесу.

Вывалилась я на неожиданно весьма оживленное место. Кругом, освещенные ярким заревом многочисленных костров, сидели люди и другие странные существа. Все они дружно раскачивались, нараспев повторяя нечто стихотворное. Я, потирая ушибленный копчик, попыталась подняться, вновь поскользнувшись на чем-то липком, теплом, нестерпимо воняющем железом. Пришлось повернуть голову… Увидев, что сижу на туше черного, как ночь, быка, который, судя по количеству крови, натекшей в огромную чашу из его разверстого горла, был уже мертв, я подскочила, брезгливо вытирая руки о подол. Рядом с быком валялись отошедшие в мир иной красный петух, белая овца и серый, мышиной масти, конь.

Врать не буду, вначале у меня возникла шальная мысль незаметно ретироваться обратно в дерево. Но трудно остаться незамеченной, валяясь практически на алтаре. Рядом со мной сразу заклубился густой туман, из которого соткались четыре огромные собаки, впрочем вполне благодушно на меня поглядывающие. И я, обманувшись их располагающим внешним видом, сделала шаг в сторону, за что тут же оказалась опутана тонкими змеиными языками, молниеносно выскочившими из их пастей.

Народ тем временем перестал нараспев декламировать что-то божественное, оставаясь тем не менее на своих местах. Все молча взирали на меня. Заготовленной фразы на этот счет у меня не имелось, а орлиное «Шолом, селяне!» вряд ли было уместно. Поэтому, с трудом избежав искушения шаркнуть ножкой, я, пытаясь сохранить максимально независимый вид, стояла, разглядывая обвившие меня языки. И чем дольше я смотрела на них, тем призрачней и призрачней они казались. Я провела рукой по груди (вернее, по ребрам в этом самом месте), и раздвоенные жала осыпались белыми пушистыми снежинками. Собравшиеся тихонько ахнули, подавшись ко мне поближе.

Чувствуя угрозу со всех сторон, мои волосы зашевелились и, самовольно разрушая мудреное плетение, исполненное заботливыми руками Нежаны, уже второй раз за сегодня приподнялись над моей головой. Народ, ахнув несколько громче, так же дисциплинированно отступил на исходные позиции. Я, приподняв бровь, наблюдала эти половецкие пляски. Причина мне была абсолютно непонятна. За короткое время, проведенное здесь, я видела чудеса и позаковыристей, чем самопроизвольное шевеление шевелюры.

Вдруг мне на плечо легла тяжелая ладонь. Я оглянулась. Укоризненно глядя на меня сверху вниз, рядом стоял Атей. Видок, надо отметить, у него был весьма подходящий для этого сборища адептов незнамо какого культа. Сейчас бы я ему меньше ста лет дала бы только очень польстив. Его пергаментная кожа была обильно усыпана пигментными пятнами, белая как лунь борода пощипанным мочалом трепыхалась в районе колен, широкие рукава белой, вышитой красной рунницей рубахи открывали натруженные, как будто раздавленные тяжелой работой коричневые грабли рук. Я не удержалась и усмехнулась про себя. И как только его угораздило этак клешни разработать? Никак это оттого, что он гербарии в огонь подбрасывал? Короче, картинка получилась эпическая, что-то из разряда «Возвращение мумии — 147».

— Ты как сюда попала? — Впрочем, голос у него был вполне себе нормальным.

Вопрос, честно говоря, поставил меня в тупик. И я, решив, что пора стать правдивой, ответила как есть:

— Абсолютно случайно. Просто вывалилась сюда. Но вы не переживайте, — я оглядела высокое собрание, — мне уже пора.

И, напустив максимально занятой вид, я пошла в сторону дерева.

— Не получится, Стеша. — Мне показалось или голос и правда зазвучал огорченно? — Мы тебя весь вечер искали.

Сердце, ударив глухо два раза в горле, обвалилось куда-то вниз. Я сделала еще шаг вперед, и опять мое плечо ощутило тяжесть Атеевой руки. Я попыталась скинуть ее, резко дернув туловищем, но Атей, несмотря на свой просто замогильный вид, держал меня на редкость крепко. Что удивительно, в разговор больше никто не встревал. Народ продолжал пялиться на меня с абсолютно непонятным выражением лиц (ну то есть у кого были эти самые лица). Поняв, что беседы не избежать, я молитвенно сложила руки на груди и, вложив в голос всю искренность, на которую только была способна, сказала, обведя всех полными слез глазами:

— Я понимаю, что мне никто не поверит, но я правда, — слезы все-таки выкатились из глаз, — правда ни в чем не виновата. Я знаю, как это все выглядит со стороны, но я просто не смогла бы сотворить такое. Я даже не знаю, как это делается.

— Мы обращались к богам, — глухо молвил Атей, избегая моего взгляда, — спрашивали о причине постигшего нас несчастья…

— И? — Ну зачем я это спросила, ведь ответ и так явно читается на всех обращенных ко мне лицах…

— Причиной названа ты.

Только сейчас я заметила, что народ не просто смотрит на меня. В мою сторону направлена целая куча кристаллов. Они, эти кристаллы, сидели на огромных посохах и на небольших жезлах, на кольцах, на рогах, в кулонах и еще черт его знает где! А Атей тем временем не просто сжимает мне плечо, он уводит меня из круга, незаметно прикрывая собой.

— Но я не делала этого!

— Боги не ошибаются… Но потом мы попросили помочь нам бороться с напастью, чтоб они подсказали или прислали к нам защитника…

— Ну как мне вам доказать, что я ни при чем?

— И в это время прямо на жертвенный камень свалилась ты. — Похоже, он завершил свой маневр, так как я оказалась прикрыта от большинства сидящих. В сторону же остальных был направлен, как бы случайно, атеевский посох. — И теперь осталось понять, — его голос стал громче, и я поняла, что он обращается не ко мне, — боги тебя прислали, чтобы мы совместными усилиями тебя покарали? — Среди присутствующих поднялся одобрительный ропот. — Или ты и есть тот самый защитник?

Видимо, главные слова были произнесены, потому что Атей обвел вокруг нас круг посохом, и мы оказались заключены в сверкающую сферу.

— Я не позволю никому причинить вред этой девочке, — он стукнул посохом, и из его навершия хлестануло пламя, — пока мы точно не убедимся, что она и есть враг! — И, помолчав немного, добавил так тихо, что даже я засомневалась, были ли произнесены эти слова: — Да и тогда не позволю…

Прямо перед коконом возник человек с медвежьей головой. Он, буравя меня злобными красными глазками, заговорил, половину слов прорыкивая:

— Куда уж ясней, ты сам видел призрачное видение, — он махнул в сторону небольшого озера, которое я заметила только сейчас, — причина она — больше некому.

— Причина — да, но вот виновница ли?

— Многоуважаемый Атей, я не подозреваю вас в пособничестве только из уважения к вашим годам.

— Тогда, может, из уважения к моим годам вы, не менее уважаемый Берендей, согласитесь принять вызов на Божий суд.

— Божий суд? — Медведоглавец даже задохнулся от удивления. — А в чем суть спора?

— Я считаю, что надо еще раз воспросить у богов, виновна ли эта девица.

— Да чего спрашивать, и так все понятно, — закричали со всех сторон.

Атей, не обращая на это внимания, продолжал сверлить глазами того, кого он назвал Берендеем. Тот, постояв так же молча, отвесил низкий поклон и отошел в сторону.

— Вызов принят, — звонко крикнул кто-то слева.

Тут же началась суета. Если часть волхвов оставалась сидеть, не спуская с меня взгляда, то другая принялась готовить ринг. Освободив небольшой пятачок земли, метров пять в диаметре, не больше, они обложили его тлеющими углями. Откуда-то появился черный петух, которому тут же отсекли голову и пронесли по кругу еще трепыхающееся тело, орошая землю дымящийся кровью. Потом в круг вышел такой же дряхлый, как Атей, дед и начал сыпать мелкий, сверкающий в свете звезд и горящих факелов песок, рисуя им фигуру, напоминающую свастику. В конце концов, границу круга обозначили факелами, которые ярко горели почему-то пурпурным огнем.

— Ристалище готово! — крикнул все тот же молодой голос.

Атей, посмотрев на меня, еще больше уплотнил защиту, обведя вокруг первой сферы навершием. Потом воткнул посох рядом со мной. И, не торопясь, пошел в сторону ринга. С другой стороны так же неторопливо приближался медведоглавец. Они одновременно шагнули на площадку и встретились ровно посередине. Берендей, со своим немаленьким ростом, наверняка намного превышающим два метра, и соответствующей медвежьей голове мускулатурой, мог претендовать на роль рестлера, а вот Атей в своем нынешнем дряхлом обличье…

Оба бойца крепко обхватили друг друга за плечи, и я зажмурилась от страха. Если не считать небесных колокольцев, то тишина стояла гробовая. Через пару минут я открыла глаза — волхвы так и стояли, крепко уцепившись друг за друга. Смысл противостояния стал мне понятен только минут через пять, когда я заметила, что медведоглавец стал как будто ниже ростом. Оказалось, что он по колено вошел в землю. Так вот что означали их странные объятия! Они вдавливали друг друга в каменное основание горы! Сейчас Атею приходилось тяжело, его ноги по щиколотку погрузились в камень. Так, с переменным успехом, борьба продолжалась никак не меньше часа. И только когда Берендей стремительно погрузился сантиметров эдак на тридцать и оказался по пояс вдавленным в землю, все и закончилось.

Стоящие тут же люди, не иначе что-то типа рефери, помогли поединщикам выбраться наружу. Все в той же тишине Атей подошел ко мне и стал рядом.

— У кого-нибудь есть сомнения в ответе богов? — Он обвел взглядом собравшихся.

Судя по тому, что в ответ не прозвучало ни одного выкрика, сомневающихся не нашлось.

— Тогда я предлагаю сформулировать вопрос следующим образом, — он на секунду задумался и посмотрел на ночное небо, — кто уничтожает охранительных духов в нашем граде? Пусть направят свой указующий перст на того злодея.

Кругом согласно закивали. К каменной чаше, возле которой я вывалилась из дерева неимоверной толщины, подвели неведомо откуда появившихся зверей. Теперь это были чисто черный и абсолютно белый быки, черный и белый лебеди и такие же овцы. Трехглазый многорукий человек с белой, похожей на гипсовую, кожей взял в каждую из трех пар рук по зазубренному ножу с необычным ягодно-красным лезвием и начал исполнять странный танец.

С быстротой молнии он совершал незаметные глазу движения под распевный речитатив окружающих. Руки, как взбесившиеся змеи, проделывали несвойственные анатомии человека жесты. Темп речитатива увеличивался, вместе с ним нарастала и скорость танца. Словно попав в зависимость от этого завораживающего кружения, земля начала подрагивать в такт. Звезды замигали, вторя многорукому танцору. Волны на спокойном до сих пор озерце тоже вспенились и хороводом понеслись вдоль берега, оставив тем не менее середину все такой же ровной. Казалось бы, танец больше не может ускориться, но нет! Звук голосов слился в один сплошной рев, а на месте танцора виднелись только неясные росчерки ягодного цвета…

И вдруг все мгновенно стихло. Многорукий остановился, поджав ступню за коленку[51] и так застыв. Волны с плеском вернулись в озеро. Земля, как будто набрав полную грудь воздуха, замерла. Звезды, вспыхнув, погасли, словно задутые чьим-то дыханием свечи. На небе осталась сиять одна только луна. Находящиеся возле алтаря жертвенные животные еще какое-то время постояли, блестя живыми глазами, а потом враз повалились, ощерившись вскрытыми непонятно когда горлами над самой чашей. Дымящаяся кровь, едва достигнув дна, вдруг фейерверком взметнулась выше кроны дерева.

— Жертва принята, — ввел нас в курс дела все тот же звонкий голос, как будто здесь еще остались сомневающиеся.

Ответа пришлось ждать долгонько. Собравшиеся молчали, неотрывно глядя на небо. Я переминалась на уставших ногах и обдумывала путь к спасению. То, что боги опять укажут на меня, я почему-то вообще нисколько не сомневалась! Спасибо, конечно, Атею, что он подарил мне несколько дополнительных часов жизни, но такой короткий бонус меня явно не устраивал. Козырь у меня имелся только один: крылья! Присутствующие вряд ли к этому готовы. И пока все высматривали некий знак на небосклоне, я с неменьшим вниманием изучала окружающие красоты.

Вершина этой Перуньей горы со всех сторон была окружена острыми клыками скальных пород. Это давало мне некоторые преимущества, ведь за этими каменюками можно укрыться от разящей силы кристаллов, которые (в этом я тоже нисколько не сомневалась!) тут же будут пущены в ход. Так что главное — в критический момент изо всех сил отсюда дернуть! Крылатые создания здесь, конечно, тоже имелись, да и не факт, что бескрылые летать не могут… Но, мне кажется, от меня такого рывка просто не ожидают, и значит, фактор неожиданности на моей стороне!

Поэтому я, продолжая переминаться с ноги на ногу, стала маленькими шажками приближаться к краю вершины. Что отрадно, защитный кокон, который все так же обволакивал меня, сдвигался вместе со мной. Пока что мое черепашье отступление заметил только Атей и тоже стал следовать этим же маршрутом, не переставая вместе со всеми следить за беззвездным небом. И вот, когда до спасительного края оставалось всего метра четыре, небо раскололось пополам, исторгнув из своей глубины светящийся столб, который, набирая скорость, несся прямо на меня. Я, легко подскочив, одним прыжком преодолела расстояние до края и, уже срываясь вниз, увидела, как столб у самой земли разделился на молний десять — никак не меньше!

Крылья исправно несли меня к ближайшему укрытию, а я не могла оторвать взгляд от величественного зрелища. Ни раскатов грома, ни дождя… только хищные молнии, образовав круг навроде огненной короны, рассекали ночную тишь. Уже залетая за камень, я поняла, что целятся эти небесные стрелы вовсе даже не в меня. Центром их пристального внимания стал тот самый огромный вяз, из которого я вывалилась. Молнии прошили дерево от кроны до корней на манер золотой иглы, вгрызающейся в тело ни в чем не повинной ткани. Я облегченно вздохнула, не веря, что смогла избежать кары огненной.

Дерево тем временем ярко вспыхнуло, начиная от кроны и заканчивая самым основанием. Пламя с ревом устремилось в небеса, и тут же холодный пот прошиб меня. Славик! Малыш-то ведь вместе с саквояжем остался внутри дерева! Я же, озабоченная исключительно сохранностью своей шкуренки, совсем о них забыла! Я метнулась обратно на вершину горы и бездумно, переполненная только животным ужасом, кинулась прямо в огненный ад. Кто-то перехватил меня поперек туловища и с силой отбросил назад.

— Ты куда, блаженная? — заорал в ухо Атей.

Я, не владея речевым аппаратом, стала вырываться, пытаясь укусить волхва за пальцы. Тот, не обращая никакого внимания на мои зубы, сомкнувшиеся у него на руке, продолжал держать меня так же сильно.

— Стеша, успокойся, все нормально, — говорил какие-то абсолютно незначащие слова этот древний старец, — боги отвели от тебя подозрения.

— Какие к йуху боги? — Речь наконец-то вернулась ко мне. — Внутри дерева Славик!

Пальцы на мгновение разжались, но не успела я дернуться, как опять оказалась в стальной хватке рук.

— Сквозь божественный огонь не прорваться, — донеслись до меня слова, заглушившиеся все более разгоравшимся пламенем.

И вдруг сквозь рев огня мне послышался каркающий смех, от которого тут же потемнело в глазах.

— Это вы сейчас смеялись? — Я, мигом ослабнув в руках, обернулась к волхву.

Из его глаз лились слезы, и он, не отрываясь, смотрел на превратившееся в факел дерево. Опять раздался смех, он звучал как раз со стороны горящего вяза. Твою ж мать! Мне сразу все стало ясно! Как я вообще могла хоть на секунду подумать, что являюсь причиной исчезновения охранителей? Перед глазами встали изломанные тела, обреченные на непередаваемые страдания в кладбищенской яме. Смерть моей матери от рук этого хихикающего монстра. Эта тварь сейчас рядом со Славиком в горящем дереве! И боги явно подтвердили это своими разящими молниями.

Вот только дьявольскому старцу они, похоже, как слону дробина! Вместо того чтобы страдать сейчас от кары небесной, он не переставал веселиться! Зачем, ну зачем ему маленький ребенок? Ведь теперь понятно, что он охотится на малыша, регулярно возникая рядом с ним.

В голове у меня что-то лопнуло с громким звоном, заглушившим все остальные звуки, и я поняла, что только мне дано уничтожить это чудовище. Не обращая уже никакого внимания на руки Атея, я выскользнула из его хватки и, преодолевая сопротивление, медленно, как сквозь толщу воды, побежала в сторону дерева. Вернее, я хотела побежать, но больше всего мои движения напоминали замедленную съемку в каком-нибудь дурацком фильме. Разгребая руками уплотнившийся воздух, я обернулась. Атей продолжал стоять, сжимая пустое место. Вид у него был странно оцепеневший. Я, не переставая перебирать ногами, посмотрела по сторонам. Народ почти весь находился на своих местах, не делая при этом никакой попытки отодвинуться подальше от нестерпимого жара, только в остекленевших глазах мельтешили отблески огня. Я еще на пять шагов приблизилась к дереву. Сил это отняло у меня ровно столько, сколько потребовалось бы, чтоб пробежать марафонскую дистанцию. С каждым моим шагом огонь все больше и больше замедлял свое движение, вязкими языками устремляясь к небу. Видимо, из-за странно ведущего себя времени структура огня претерпела существенные изменения. Когда я преодолела последние метры, отделяющие меня от дерева, пламя вначале на миг замерло, а потом и вовсе осыпалось передо мной крупными хлопьями копоти. Моему взгляду открылось отверстие у корней, больше похожее на дупло. Я нагнулась и с чувством, будто отодвигаю огромный валун, по сантиметру пропихнула себя внутрь.

И тут же опять стало легко двигаться. Огонь, взвыв раненым зверем, метнулся за мной, но я быстро откатилась на середину, оставив его с носом. Ни Славика, ни саквояжа видно нигде не было. Я в панике заметалась по задымленному помещению, заглядывая в каждый закуток, пока не провалилась в открытую дырку в полу. Не успев толком испугаться, что ребенок мог упасть вниз и разбиться, я пролетела пару метров и поняла всю беспочвенность такого опасения. В то время, когда я достигла конца туннеля, меня сразу же неудержимо потянуло вверх. Похоже, через солнце можно было только войти, а вот выйти обратно было крайне затруднительно. Дорога с односторонним движением оказалась…

Наверху стоял неизвестно как попавший сюда Атей.

— Ты нашла его? — На закопченном лице ярко светились молодые серые глаза.

Я отрицательно замотала головой, продолжая бестолково сновать по помещению, а потом попыталась взять себя в руки и выкрикнула:

— Я слышала стариковский смех! Точно так же кто-то смеялся, когда погибла моя мама, и на кладбище в Тридевятом Царстве тоже. Похоже, старик почему-то охотится за Славиком!

Атей активно закивал головой, показывая, что все понял. Помещение стремительно заполнялось дымом. Волхв ударил посохом в пол, и вокруг вдруг стало необычайно светло. Даже дым, казалось, на мгновение рассеялся. И тут я увидела то, чего раньше не замечала, — между косяком и одной из дверей торчал кусок белой холстины. Днем его точно не было! Подбежав, я изо всех сил дернула дверную ручку. Та даже не шевельнулась. Понимая всю бессмысленность своих действий, я продолжала пинать и толкать дверь до тех пор, пока Атей не отодвинул меня в сторону. После этого он отстучал навершием посоха что-то весьма напоминающее «Спартак — чемпион», и дверь без лишней суеты гостеприимно распахнулась перед нами. Я, не мешкая, выскочила наружу, Атей последовал за мной обычной невозмутимой походкой, неся с превеликим достоинством свое тулово. За что тут же и поплатился — коварная дверь, изловчившись, хлопнула волхва чуть пониже спины, выхватив при этом добрый кусок его рубашки.

В любой другой подобной ситуации я б, наверно, померла со смеху. Уж очень комично выглядел волхв с торчащей из прорехи волосатой ногой. Но сейчас у меня получалось думать только о пропавшем Славике и убийце.

Дым, который вырвался следом за нами из двери, рассеялся, и я смогла наконец оглядеться.

Мы оказались в странном месте. Больше всего оно походило на лунную поверхность, как ее показывают по телевизору, вот только цвет у нее был не серо-пепельный, а коричнево-рыжий. Казалось, что почва под ногами полностью проржавела. Дышалось после задымленного ствола дерева очень даже ничего. Атей стоял рядом и оглядывался по сторонам с неменьшим интересом, чем я.

— Где это мы? — разглядывая дырчатую поверхность, как будто изъеденную лопнувшими пузырями, спросила я, не уверенная, что получу какой-либо ответ.

Атей задумчиво посмотрел на небо, я последовала его примеру. Звезд там не было. Вернее, они были, но выглядели не как звезды, а как сверкающие нити, заштриховывающие небо.

— Скорее всего, это Нибиру, древняя родина наших предков-Богов, — ответил он наконец.

— С чего вы это взяли?

— Именно так ее мне описывал когда-то Велес… Вскипевшая планета, с немыслимой скоростью несущаяся по своей орбите.

— А что это за позывные вы простучали в дверь?

Атей потер нос, раздумывая, говорить или нет:

— Это Велесов ключ. И об этом знать никому не следует. Бо то есмь тайна!

Я пожала плечами, всем видом показывая, что мне это, в общем-то, глубоко безразлично, и обернулась назад. Дверь с этой стороны выглядела как и с той, вот только болталась она прямо в воздухе, и никаких стен при ней не наблюдалось.

— Куда они могли пойти? — Этот вопрос волновал меня сейчас больше всего.

Волхв поднял посох и стал, как металлоискателем, водить им по земле. Под углом градусов в пятьдесят от того места, где мы стояли, посох вдруг вздрогнул и выпустил струю голубоватого дымка, который, змеясь по земле, тут же потек тоненьким ручейком. Мы послушно пошли вслед за ним. Тот петлял, обходя наиболее глубокие, по его мнению, кратеры, и спускался вниз, если глубина позволяла сделать это без опасности переломать конечности.

Иногда я взлетала вверх, пытаясь с высоты увидеть больше. Но во все стороны простирался одинаково унылый пейзаж, лишенный даже намека на существование жизни. Странно, но даже камней здесь не было — только ржавая почва всех оттенков коричневого: от светлого, почти песочного, до густо-шоколадного. Уж не знаю, были ли тут бактерии, но унылый пейзаж не пятнал ни единый островок зелени. Пожалуй, единственным объектом, которым бы можно было тут полюбоваться, было темно-синее небо с росчерками пролетающих звезд.

Когда я первый раз поднялась в воздух, Атей зачарованно проводил меня взглядом.

— Никогда не видел подобных крыльев, — сказал он, пытаясь их потрогать. Рука проходила насквозь, как через марево, и только перламутровые блики энергии начали интенсивнее пробегать от центра к краям, — они просто совершенны! Почему ты не сказала мне, что они у тебя прорезались?

— Потому что это произошло уже после того, как вы натравили на меня вашего огненного Змея Горыныча.

— На тебя? Что это ты выдумываешь? — Глаза он пучил вполне искренне. — Я оставил его только для вашей защиты, чтобы никакое зло не могло проникнуть на поляну.

— Отлично придумано, — я раздраженно взмахнула крыльями так, что ржавые хлопья, пытающиеся изображать в этом мире почву, поднялись в воздух маленьким смерчем, — а предупредить меня об этом отчего не попытались?

Безвозрастное брехло пожало плечами, решив отмолчаться на этот счет. Потом Атей провел по моей спине ладонью, думая, что делает это незаметно, но, впрочем, тут же отдернул руку. Никак обжегся, прохвост!

— А на спинное древо можно посмотреть? — Тьфу ты, а я совсем про него забыла, уверовавшись, что не имею никакого отношения к страшным злодеяниям!

— Только после свадьбы, — отрезала я, ввергнув служителя Божьего в некоторое смятение.

Вскоре я начала тревожиться. Все это было как-то странно. Мои полеты явно показывали, что на километры вокруг никого не видать. Тем не менее смех я слышала не так давно, то есть мерзкий старец с моим названым братишкой ну никак не мог далеко уйти. Возникает резонный вопрос — куда они, в таком случае, подевались?

Впрочем, ответ на него сыскался незамедлительно. Путеводный дымок из навершия вдруг изогнулся под странным углом и тут же исчез под землей. Атей спрыгнул на дно достаточно глубокого кратера и подал руку мне. Я, усмехнувшись, мягко приземлилась рядом на крыльях. Оказывается, то место, откуда мы спрыгнули вниз, являлось своего рода уступом, прикрывающим сверху коридор, который, изгибаясь, уходил вниз, поэтому-то я с воздуха ничего и не заметила.

Дымок однозначно указывал в глубину коридора. Я сунулась было туда, но тут же дернулась, чтобы вернуться, — темень там стояла несусветная.

— Ты чего? — В темноте я налетела на волхва, запутавшись в его длинной бороде.

— Чего-чего… не видно ни зги, вот чего!

Атей весьма красноречиво фыркнул.

— Я, конечно, могу осветить сие место, но за каким лешим ты таскаешь на себе тогда третий глаз? Помочь включить?

Я вспомнила подзатыльник, которым меня от души угостила на уроке Оборотничества Славуня Леговна, и энергично замотала головой, демонстрируя отказ от подобной помощи. Я даже не сообразила, что в темноте Атей может не рассмотреть мою пантомиму. Но, видимо, сомневалась я зря.

— Как знаешь, — фыркнул он и, судя по шелесту шагов, пошел дальше.

Как я ни трясла головой, ни черта у меня не включалось. В конце концов я мотанула ею так, что припечаталась об какой-то выступ. Боль была дикая, зато сразу все, что было нужно, включилось. Если так пойдет и дальше, то сотрясение мозга примет у меня хроническую форму, пока я не научусь другим методом воздействовать на (будь он неладен!) третий глаз. Но, как бы то ни было, коридор осветился если и не ярко, то вполне достаточно, чтобы не натыкаться на стены. Я искренне надеялась, что это действие того самого третьего, мать его, глаза, а не тех искр, которые до сих пор фонтанировали вокруг меня после качественного удара головой.

Мудрый наставник тем временем ушлепал довольно далеко, и его бледная волосатая лодыжка отсвечивала в темноте не хуже светоотражающих полосок на униформе доблестных блюстителей дорожного движения в моем мире. Я поспешила догнать его, не забывая при этом посматривать по сторонам. Ощущение было такое, что идешь внутри пористого шоколада. Низкий свод, стены, пол — все было изрыто кратерообразными полукружиями.

— А что случилось с этой планетой? Велес вам не рассказывал?

— Нет. Я знаю только, что, спасая остатки волшебства, пятьдесят последних богов прилетели в нашу Солнечную систему.

— На чем прилетели-то?

— Так на ней и прилетели… На Нибиру, то есть.

— На планете?

Вот предки дают! Конечно, чего мудрить со всякими космическими кораблями, когда можно, не выходя из дома, гонять по Вселенной! Хотя зачем с собой было таскать целую мертвую планету?! Вот уж точно — чемодан без ручки!

Я с возросшим уважением осмотрелась вокруг. Ничего занимательного и интересного, правда, не заметила: коридор, по ощущениям, по спирали опускался вниз, радуя глаз однообразием форм и расцветок.

Так мы и продолжали мирно вышагивать, пока не уткнулись в некие створки, впрочем, такого же цвета и фактуры, как и все остальное пространство. Атей, осмотревшись, отбил уже знакомый мне ритм набалдашником своего посоха. Но у этих дверей, похоже, это чечетка почтения не вызвала, и они продолжали стоять, прочно сцепив зубы створок. И тут мое внимание вдруг привлек крохотный блик справа. Я подошла ближе и увидела небольшой прозрачный колпачок, который проглядывал сквозь хлопья ржавчины. Я попробовала потянуть его вверх, и крышечка послушно открылась. А уж нажать кнопку, явившуюся моему взгляду, и дурак бы додумался!

Атей с уважением посматривал на меня. Я же, чувствуя себя пусть скромной, но все ж дико талантливой чародейкой, сделала приглашающий жест в сторону ярко освещенного обыкновенного, хоть и очень большого, лифта, с готовностью распахнувшего нам свои створки. Мы зашли вовнутрь. Лифтовые стены все того же цвета здоровой ржавчины были оснащены всего двумя кнопками со стрелками вверх и, естественно, вниз. Эти символы не требовали специальной лингвистической подготовки, поэтому я решительно нажала «вниз».

В стенах лифта Атей выглядел настолько чужеродно благодаря своей длинной рубашке-вышиванке и сучковатому посоху, что первые несколько секунд я искренне ожидала услышать крылатую фразу: «Замуровали, демоны!» Но волхв, против ожидания, стоял спокойно, глядя прямо на плотно сжатые зубчатые створки. Спускались мы долго. То ли лифт был тихоходным, то ли расстояние немаленьким, но добрых минут десять ничего не происходило, если не считать того, что кабина несколько раз явно меняла направление, двигаясь то вертикально, а то и горизонтально.

Наконец двери распахнулись, и мы оказались в таком же коридоре, какой покинули несколько минут назад. Все так же молча мы двинулись теперь по нему и за первым же витком попали в круглый зал, из которого в разные стороны разбегалось пять ответвлений, если не считать наше. Волхв опять поводил посохом, и голубоватый дымок нырнул в ближайший коридор. Мы послушно повернули туда и тут же уткнулись в блестящую поверхность с виду обыкновенного стекла. После всего этого пыльного коричневого мира вид чего-то чистого и блестящего вызывал, как минимум, удивление.

Я осмотрелась: ничего похожего на створки, кнопки и еще какие-то признаки того, что в этой стене есть дверь, не было. Атей поднял посох (подозреваю, что с целью ознакомить и эти стены со своим ритмическим кодом) и коснулся им глянцевой поверхности. Сучковатая палка незамедлительно, без всякого видимого сопротивления погрузилась в стену. Я потрогала псевдостекло — ощущение было такое, как будто опускаешь руку в воду, вот только поверхность этой воды расположена не горизонтально, а вертикально. Пока я проводила тактильную разведку, Атей, недолго думая, шагнул вперед и сейчас смотрел на меня с той стороны преграды. Я вдохнула поглубже и тоже нырнула в стену…

…Одно радовало: стена хоть и ощущалась как водяная, но на противоположной стороне мы оказались абсолютно сухие. В чем был смысл этой «неприступной» преграды — непонятно…

Ярко вспыхнул свет, и я оглянулась, с непривычки щурясь. Помещение выглядело как холл современной гостиницы. Формы и материалы были, конечно, слегка необычными, но все равно безошибочно угадывались и диваны, и кресла, и столики, и расположенная в углу то ли стойка портье, то ли некая барная стойка.

— Что это? — потрясенно спросила я.

— Похоже, жилище Богов… — ответил Атей и протянул руку в сторону темного угла.

Там, скорчившись в кресле, сидел Славик! Волна облегчения чуть было не сбила меня с ног, и я, упав на колени, стала быстро ощупывать малыша. Был он изрядно закопчен, но вроде жив-здоров. Тонкая дорожка слез прочертила линии на его пухленьких грязных щечках.

— Куда делся старик? — Атей тоже опустился перед ним на колени.

Славик, вытирая одним кулачком слезы, другим показал куда-то себе за спину. Только сейчас я увидела дверь, полускрытую за хитро расположенными перегородками. Волхв, перехватив поудобнее посох, кинулся туда, а я, прижав посильнее малыша к груди, замерла, изо всех сил прислушиваясь. Тут же что-то со стеклянным звоном рассыпалось, и раздался дикий грохот и крик Атея, не предвещающий ничего хорошего. Я вжалась в спинку кресла, оглядываясь в поисках места, куда бы можно было спрятаться. Спина Славика немедленно задрожала от сдерживаемых рыданий, и тогда я, бегло целуя его в макушку, кинулась к стойке.

Теперь уже дрожала не только спина, но и плечи, и вообще все тело несчастного малыша вибрировало. И вдруг раздалось то самое леденящее душу хихиканье. Я, враз забыв, куда и зачем бежала, остановилась и медленно опустила ребенка на пол, потому что жуткий смех исходил из его уст. Славик сидел, согнувшись, и все сильнее заливался смехом. Тошнотворные каркающие звуки разносились по помещению, постепенно утопая в нежной мякоти диванов. Я ударилась спиной о колонну — оказывается, все это время я пятилась, сама того не замечая! И не в силах стоять на месте, мелкими шажочками заскользила дальше, вдоль колонны направо.

Славик медленно поднимал голову, и я зажала рот, боясь закричать. Не торопясь, он кулачком откинул волосы со лба, и на меня уставились два фарфорово-голубых злобных глаза. Тотчас же милая мордашка опять скривилась в жуткой гримасе, и он засмеялся-закашлялся, глядя прямо мне в лицо. Я, как завороженная, не могла отвести взгляд от этого жутчайшего перевоплощения… Вот его верхняя губа медленно поползла вверх, открывая чудовищный оскал. Зубы, удлиняясь на глазах, заставляли пасть этого безумного монстра раскрываться все сильнее.

Никогда ничего страшнее я не видела! Оказывается, расхожее выражение о застывшей в жилах крови никакое не преувеличение. Я чувствовала, как еле ползет замерзающая и густеющая жидкость в моих сосудах, забыв снабжать жизненно важные органы кислородом. Боясь задохнуться, я попыталась сделать несколько глубоких вздохов, но тут же забыла об этом, так как именно в этот миг Славик совершил неуловимое глазом движение и оказался совсем рядом со мной. Корчась от своего сумасшедшего хохота, он утирал выступавшие слезы. Теперь я попятилась в другую сторону, не столько спасаясь, сколько просто инстинктивно желая оказаться как можно дальше от этой мерзости… Нереальность происходящего давила на меня все сильнее.

И тут, наконец, я поняла, что это просто сон! Ну конечно! Это же все объясняет! Кошмар сейчас закончится, и все будет по-прежнему хорошо!

— Это сон, — сказала я прямо в страшную морду, — скоро мы, маленький мой, проснемся!

И я изо всех сил ущипнула себя. Эффект от этого был, но совсем не тот, на который я рассчитывала изначально! Кошмар не закончился, а вот Славик смеяться сразу перестал и опять неуловимым образом переместился мне за спину. Я крутанулась и упала, запнувшись о ножку стоящего рядом дивана.

— Заткнись! — Дребезжащий голос столетнего старца шевельнул губы совсем маленького ребенка. — Заткнись, тварь поганая! Я и так довольно наслушался твоего слащавого бреда!

Он исчез из того места, где только что был, и появился метрами двумя левее.

— Сколько же ты мне, мразь, крови попортила! Сейчас ты, — он осторожно приближался ко мне, — до этого — твоя сука-мать…

Я, цепляясь пятками за пол, отползала, сама не осознавая зачем. Он остановился, и голова его повернулась таким образом, что подбородок оказался направлен к потолку. Теперь он надвигался на меня, постоянно вращая головой, как будто затылок его был насажен на взбесившийся часовой механизм.

— Сейчас, мерзкое отродье, ты окажешься там, где тебе самое место! — Он наклонился, оценивающе разглядывая меня, как кусок мяса на рыночном прилавке. — Твоя гнусная вечно гниющая плоть послужит мне отличным субстратом для роста новой бороды.

Зубы монстра втянулись обратно. Голова, прекратив противоестественное вращение, тоже остановилась, и на меня смотрела милая мордаха малыша, играющая ямочками на наливных щечках. Крохотная ручка изобразила жест фокусника, и на ладошке появилась юла. Та самая, что забросила нас когда-то в Тридевятое Царство. Курносый нос сморщился в озорной детской улыбке.

— Оп-ля, — кошмарный ребенок завертел бирюльку между пальцами, и она, медленно закручиваясь, начала вращаться, отсвечивая фиолетовым цветом.

С пола тут же стал подниматься ядовито-зеленый туман. Он тянул свои призрачные щупальца к потолку, все больше уплотняясь. В какой-то момент мне показалось, что я нахожусь на том самом жутком погосте. Печальные ангелы складывали свои мраморные руки, смиренно молясь о моей грешной душе… Луна скользила фатой по крестам и надгробиям… И зелеными сполохами отсвечивала яма вечных страданий…

Юла крутилась все быстрее. Кладбище становилось все реальнее. Не очень соображая, что делаю, я отчаянно пнула ногой ладонь, державшую эту адскую бирюльку. Цацка полетела в сторону, маленькая ладошка дернулась следом, но поздно! Юла уже закончила свое движение в чьей-то руке. Я почувствовала, как стремительно соскальзываю в разверзнутую яму. Попыталась взлететь, но крылья отказали. Маленькая дрянь уцепилась мне за ногу, стараясь утащить вниз на оскаленные колья. Я последним отчаянным рывком ударила другой прямо в чудовищное лицо и тут же была выдернута обратно в комнату с диванами.

— Ну вот зачем тебе чародейские таланты, если ты ими не пользуешься? — спросил Атей, крепко держа меня за подмышки.

— Где вы были? — Голос мой сейчас был немногим лучше, чем голос Славика (будь он неладен!).

— Из ловушки выбирался, куда меня этот паршивец чуть не отправил. — И волхв мотнул головой на то самое место, где недавно корячилась адова тварь, стараясь затащить меня в яму.

— Вы кладбище видели? — Атей молча кивнул. — Теперь-то вы мне верите?

— Я тебе всегда верил, девочка! — Брехливый старик оставался верен себе.

Я подняла брови, всем видом показывая, что именно думаю по этому поводу. Ответом мне был открытый честный взгляд, исполненный тихого благородства и еле сдерживаемых слез. Да ему во МХАТе служить надо, а не заплетать гривы очагам! Но я позволила себе уверовать в эту маленькую ложь и, всхлипнув, уткнулась все-таки в грудь спасителя.

— А это кто был? — Я тоже кивнула на ту часть пола, где последний раз видела этого… ну в общем… короче, понятно!

— А вот об этом, я думаю, мы у Чадомира Урусовича скоро спросим.

— У кого? — Мне показалось, что я ослышалась.

Атей молча указал подбородком на стойку, назначение которой так и осталось для меня тайной. Я посмотрела туда и увидела, что на ее темной поверхности всплывают объемные изображения, похожие на 3D фотографии. В данную минуту нам демонстрировался трогательный кадр: мой учитель по Облакогонительству, еще молодой, с каштановыми волосами и при теле, держал на вытянутой ладони Славика, подбородок которого был украшен такой длинной бородой, что она даже не влезла на снимок целиком. Оба, глядя прямо на фотографа, весело улыбались.

Не знаю, сколько бы я рассматривала изображения всяких-разных незнакомых мне людей и прочих существ, если бы не звуки родного голоса. Где-то истошно верещал Савва Юльевич. Пойдя на эти отчаянные позывные, я обнаружила выпотрошенный и вывернутый наизнанку саквояж, засунутый под то самое кресло, в котором мы и нашли первоначально маленького монстра. С трудом вывернув своего верного спутника на привычную для жизни сторону, я тут же подверглась тягостному испытанию:

— Сколько раз я говорил тебе, что не надо таскать домой всякую сволочь? — С места в карьер начал мой верный спутник, в оранжевом глазу которого алмазно блеснула одинокая слезинка.

Честно говоря, я не могла припомнить ничего хотя бы отдаленно похожего на подобный разговор. Да и вообще, его-то я именно так и приволокла с пыльного чердака. Впрочем, подумав, благоразумно решила об этом промолчать.

— Стешка, — Савва Юльевич горько всхлипнул, — ты не представляешь, что этот гаденыш творил с нами все это время! Он чуть не убил нашего Птаха! Он что-то сотворил такое гнусное надо мной, что я просто оцепенел. Ты даже близко не знаешь, что это такое — все видеть, все чувствовать и не мочь ничего предпринять. А его смех! Ты слышала его смех? — И саквояж зарыдал, горестно потрясая несчастными щечками.

Видеть ревущую сумку было выше моих сил, и я, несмотря на то что сама находилась на грани нервного срыва, подняла Савву Юльевича на колени и в растерянности прижала к себе.

— Он меня вывернул внутренностями наружу! Его мерзкие пухлые пальцы шарили везде! — Саквояж содрогнулся от омерзения. — Он не человек, Стеша, это я точно тебе говорю! Ты только представь, столько дней этот маньяк был рядом с нами!

Тут Савва Юльевич был прав, я даже на порог сознания не могла допустить мысль, какую прорву времени провела бок о бок с этим… мыла его, кормила, спала рядом!

От истерики меня спас Атей. Он подошел, отобрал у меня саквояж и с каким-то странным щелчком провел над ним рукой. Савва Юльевич тут же глубоко и расслабленно вздохнул и захрапел, умиротворенно распустив брылы щек.

Я пошарила вокруг и отыскала часы фирмы «Павелъ Буре», коробку с карандашами и альбом. Больше же из вещей меня ничего не интересовало. Я поднесла часы к уху — они тихонько тикали. Успокоенно вздохнув, я, стараясь не разбудить Савву Юльевича, сложила дорогие мне предметы прямо в него.

— А я думал, сгинул он без следа! — Чадомир Урусович пошевелил своими неповторимыми сизыми бровями, и оттуда с заполошным карканьем вылетела стая ворон, среди которых оказалась и трехногая зеленоперая прелестница. — А жив, оказывается, братец Чернослав!

Последний час я молчала, переживая по новой события, которые подробно пересказывал Атей. И только сейчас, не удержавшись, решила влезть в разговор:

— Так он ваш брат?

— Да. Старший. — Глаза великана подернулись легкой поволокой. — Нас у матери трое сыновей было. Старший — Чернослав. Между прочим, великий чародей, равный многим Богам даже на Нибиру! Средний — я. Чародейные способности, что уж скрывать, весьма средние… Зато уродился и ростом, и статью! — Он горделиво раздул ноздри. — Ну а младший… — он печально помолчал, — хотя это не имеет никакого отношения к этой истории…

— Он что-то про бороду говорил, — прервала молчание я.

— Ах да! В бороде-то у него почти вся сила и была сосредоточена!

— В бороде? — Я почувствовала, как мои брови против воли поползли наверх.

— Да. Это его еще наши древние Боги покарали, когда он на службу к Чернобогу[52] перешел. — Он подумал, покряхтел, а потом добавил: — В общем, отчекрыжил я ему бороденку-то под самое основание, а он мне, значит, голову…

Помолчав некоторое время, отдавая дань уважения этому печальному событию, я решилась на последнее уточнение:

— А вырастить он новую не может?

— Это вряд ли! Где ж ему столько волшбы в одном месте собрать?

Я вспомнила огромную яму, полную страдающих магических существ. Собрать-то можно — вот такой, допустим, непомерной ценой!

Отойдя к краю облака, я долго смотрела на расстилающийся внизу Русеславль. Тяжесть постепенно уходила с души, омытой утренним бризом и свежим воздухом. Хорошо-то как! Все позади. Больше никто пропадать не будет! Обвинения с меня все сняты. А впереди только радостное, светлое, хорошее! Приобретенные друзья! Интересная учеба! Свой собственный теремок на укромной поляне!

Вот только спина опять дико чешется… И перед глазами проплывает видение тревожно горящего красного дерева…

***

ЗНАЧЕНИЕ РУССКИХ ИМЕН

Анебос — божественное небо

Арысь — божественная рысь

Атей — божественная тайна

Байник — сказочник

Быстробег — быстро бегающий

Воибор — боец

Волян — вольный

Всевед — все ведающий

Вышебор — сверхборец

Даян — дающий путь

Добровест — добрая весть

Драгавит — дорогая жизнь

Златозарка — золотистый взор

Знанек — знающий

Избава — спасение

Измир — из мира он

Лег — легкий, невесомый

Лесеслав — славящий лес

Либуша — тонкая

Люборада — любящая радость

Мудрослов — говорящий мудрость

Нежана — нежная

Рогдай — дающий с изобилием

Светлоглаза — светлые глаза

Светогор — горний свет

Свикса — тайна жизни

Сияна — сияющая

Славуня — славная

Тетумил — теткам милый

Урус — русский

Чадолюба — любящая детей

Чадомир — дитя мира

Яга — быстрая, живая

ПРИМЕЧАНИЯ

Филипп Андреевич Малявин (1869–1940) — русский живописец.

«Рассказ о неизвестном герое», С. Я. Маршак.

Жак-Ив Кусто (11.6.1910 — 25.6.1997) — французский океанограф, изобретатель акваланга, автор фильмов «Подводная одиссея Кусто».

Гранитоль — заменитель кожи, хлопчатобумажная ткань с нитроцеллюлозным покрытием, используемая как дешёвый отделочный материал.

Линга-мурти — фаллистический образ Шивы.

Королобый — крепкоголовый, тупой, глупый (нар.).

Хандрыга (ханыга) — праздный шатун (диал.).

Макошь — богиня, прядущая нити судеб на небе, а также покровительница женских рукоделий на Земле; попечительствует женскому плодородию и урожайности, хозяйственности и достатку в доме.

Комоедица (или Комоедицы) во времена религии волхвов и до XVI века — языческое празднование священного дня весеннего равноденствия (20 или 21 марта по современному календарю, начало астрономической весны).

Берегини — богини природы, олицетворяющие лесную и водную стихии.

Семаргл (др.-рус. Симарьглъ) — божество в облике священного крылатого пса, пантерогрифона.

Стрибог — бог ветра.

Раджа — индийский титул владетельной особы, государя, князя или царя.

Махараджа — титул князей в Индии.

Пуд = 40 фунтов = 16,38 кг.

Пролетье — русский праздник 7 мая.

«Иисус Христос — суперзвезда» (анг. Jesus Christ Superstar) — мюзикл, рок-опера Эндрю Ллойда Уэббера и Тима Райса, написанная в 1970 году и поставленная на сцене спустя год после создания.

Корзно — верхняя одежда; род плаща с меховой опушкой.

Асила-Велес — огненный змей, бог богатства, удачи, плодородия, покровитель домашних животных, скотоводства.

Гмур — на Руси гном.

Альв — на Руси эльф.

Копье бурзамецкое — легкое копье, имевшее пустотелое укороченное древко, очень узкое лезвие, предназначенное для прокалывания кожаных доспехов.

Таурус — бык, тур.

Окудница — волшебница.

Русская народная сказка о серебряном блюдечке и наливном яблочке.

Беловодье — легендарная страна свободы в русских народных преданиях.

Вот вы сейчас рот улыбаете, а там Родину снегом заносит (авторский перевод с орлиного).

Моркотникъ — человек без понятия (устар.).

Тарантелла (итал. Tarantella) — итальянский народный танец в сопровождении гитары, тамбурина и кастаньет.

Гензель и Гретель (нем. Hansel und Gretel) — уменьшительные немецкие имена от «Йоганн» и «Маргарита».

Потворник — ученик-ассистент волхва.

Доктор Моро — персонаж фантастического романа Г. Уэллса.

Кощунословие — рассказывание мифов.

Боткин Сергей Петрович (1832–1889) — знаменитый русский врач-терапевт и профессор.

Науз — в славянском язычестве оберег в виде узла, завязанного определенным образом.

Сварог — Бог огня, кузнечного дела, семейного очага.

Десница — рука (устар.).

Коляда — Бог веселых застолий.

Сафьян — кожа козы, продубленная и выкрашенная в какой-нибудь яркий цвет.

Шаромыга — человек, любящий поживиться на чужой счет, жулик, обманщик.

Волот — великан-богатырь.

Оринокский крокодил (Crocodylus intermedius) — пресмыкающееся семейства настоящих крокодилов, обитает в бассейне реки Ориноко на севере Южной Америки.

Гамаюн — в славянской мифологии вещая птица, поющая людям божественные песни и предвещающая будущее тем, кто имеет слышать тайное.

Анна Павлова — русская артистка балета, одна из величайших балерин XX века.

Филе-миньон — поперечный тонкий срез центральной части филейной вырезки, самое нежное и постное мясо, никогда не бывает «с кровью».

Обсидиан — однородная стекловидная вулканическая порода темных тонов, добываемая на горе Арарат.

Трибогов день — праздник конца весны и начала лета, выпадает на 22 мая.

Травень — начинался с 21 мая.

Аршин — старинная русская мера длины, равная 0,7112 м.

Первое липня — 20 июля.

Классическая поза Шивы.

Чернобог — злой бог, приносящий несчастье.

Content

Трубецкая Марина Дверь обратно