Ирина Горбачева

Москва-Ростов-Варшава

Глава 1

В это утро дождь за окном, как всегда выдавал свою популярную «Рапсодию водосточных труб». Капли отбивали мелодичный ритм, убаюкивая меня и медитируя звуками, вводили в последний утренний транс. Из эйфории утреннего блаженства меня вывел резкий звонок телефона. Почему когда с таким трудом выкроишь время и вместо каждодневного издевательства над телом, в виде раннего подъёма, сделаешь себе полноценный выходной и, наконец, захочешь выспаться от души, обязательно появляется это треклятое «но» вечно всплывающее в неподходящий момент и способное повернуть твою жизнь на все сто восемьдесят градусов. В телефонной трубке раздался голос моей старшей сестры Лёльки.

Идея назвать своего первенца необычным именем Лионелла, принадлежала моей очень чувствительной, начитанной мечтательнице маме. Папа, в ту пору командир части, будучи человеком военным, ждал сына, но и дочери был очень рад. Поддавшись на уловку мамы, которая пообещала в следующий раз осчастливить его наследником, он разрешил дать дочери непонятное для него имя, с закреплением за собой права назвать следующего ребёнка по своему усмотрению. Лионеллу он стал называть просто и незатейливо – Лёлькой. Но уже в моём свидетельстве о рождении появилось звучное и красивое имя Вероника. Папа недолго его выбирал. Он искренне верил в то, что при сложении двух имён – любимой супруги и его получилось новое красивое имя – Вероника. Но мама, показав познания в библейских историях, поведала ему о женщине из Иерусалима с таким именем, которая согласно преданию вытерла пот с лица Иисуса, когда он нёс крест на Голгофу.

– Героическая женщина! – отметил папа.

Надо знать мою маму и её любовь ко всему необычному. Сбив отца с толку тем, что иметь в доме две Веры сложно она предложила называть меня более загадочным и изысканным сокращённым именем – Ника. Так я и живу с веропобеждающим громким именем – Вероника Гром.

– Лёля? Ты чего в такую рань? Что у тебя случилось? – спросила я сестру заспанным голосом.

– Ника, прости. Разбудила? Я не знаю, что мне делать. Нам нужна очень большая сумма в валюте.

– Лёлька, объясни что случилось.

– Потом всё расскажу. У Анатолия большие неприятности.

– Лёля, уж этот твой Анатолий!

– Ника, милая, прошу тебя, не начинай. Не до этого сейчас. Как ты думаешь, может позвонить в Варшаву тётушкам? Может они смогут хоть чем-то помочь?

– Занять у тётушек? Значит, серьёзно влип твой прохиндей.

– Ника, зачем ты так.

– Хорошо, прости. Так какая сумма нужна? – я пыталась успокоиться.

– Тысяч двадцать, естественно под проценты. Мы обязательно отдадим.

– Долларов? Ты в своём уме? У кого и кто даст такую сумму? А потом, как я её провезу? Это хорошо он тебя подставляет!

– Да, я не подумала. Я не знаю что делать. Может, ты посоветуешься с Глебом?

– Лёля, Глеб простой советский опер. Ты намекаешь на его знакомства в криминальном мире?

– Да, опять сказала глупость. Прости. Я просто сейчас в таком состоянии – Лёля, я должна знать, что с тобой происходит.

– Позже, Никочка, позже. Ты только родителей не расстраивай. Ничего им не говори. Выкрутимся.

Анатолий – это второй муж моей сестры. Ради него она развелась со своей первой любовью Аликом Лещинским, весёлым, добродушным учёным физиком. Между прочим отцом их общей дочери Наташи. Мне не нравился её выбор. Что-то в этом Анатолии искусственное. Манеры какие-то неестественные. Чересчур любезен, сверх меры аккуратен. В его присутствии я чувствую себя неуютно, а его отношение ко мне – высокомерно-пренебрежительное. Поэтому после того, как в доме Лионеллы появился Анатолий, я стараюсь летать из Ростова-на-Дону в Москву всё реже и реже.

Много раз я пыталась направить на «путь истинный» Лионеллу, уговаривая её бросить этого зануду и воссоединиться с отцом ребёнка. На что моя любимая старшая сестра, ехидничая, упрекала меня в том, что я просто влюблена в Альку. Сначала я тоже так думала но, проанализировав свои чувства, пришла к выводу, что Лёлька всё выдумывает. Ищет оправдания своему дурацкому поступку. А Альку я люблю, как старшего брата и не больше. Я даже пыталась представить себя любящей женой Алика. Но, только подумав о возможных близких отношениях с ним, на душе появилось такое чувство, словно должен произойти инцест. Бррр!

Анатолий совсем из другого мира. В Москву он приехал из Украины. Быстро освоился. Работает адвокатом. Есть люди с виду респектабельные, но при всей положительности в них что-то настораживает. Они до того удачливы что, как говорится, даже в мутной воде смогут без удил рыбку поймать. Но как бы я к нему не относилась, как говорит наша мама – надо уважать выбор сестры, что я и делаю в последние годы.

Выйдя из душа и надев тёплый мягкий халат, я пригубила глоток чёрного кофе. Напиток был восхитителен! В наше перестроечное смутное время, когда глаза видят чистоту пустых прилавков в магазинах, я приспособилась к комфорту по-своему. Два раза в год, но бывает и чаще, езжу к родственникам в Варшаву. В совсем не давние времена, Москва снабжала страну дефицитным товаром. Но теперь матушка – столица сама испытывает трудности провинции. Да нам колбаса и не к чему! Мы люди южные, донские, привыкшие к ранним овощам, зелени и хорошей рыбе. Поэтому я перед поездкой в Польшу звоню в Брест знакомому, работающему на таможне, и сообщаю ему о своём выезде. Хорошую рыбку все любят. И простые смертные, и таможенники – что белорусские, что польские. Наши заграничные родственники наедаются вволю рыбными дарами: огромными прозрачными от жирка цимлянскими лещами, или по донскому чебаками и тающими во рту балыками из сома и рады им больше чем баночкам красной икры, которую я им привожу, и которую они всё равно обменивают на долла’ры.

Вот я и приспособилась, скажем, так, сделала свой небольшой бизнес для души. Подарок в виде балыка и чебаков Андрюше – таможеннику в Бресте. Такой же свёрточек с рыбой его другу и тёзке с Тираспольской таможни на польской стороне – Анджею, и ещё один свёрток с вкусным рыбным ароматом доезжает до Варшавы в подарок нашим родственникам.

В Варшаву я езжу не только за подарками для своих знакомых и родных. Люблю просто походить, погулять по городу. Отвлечься от нашей обыденности. Видно что-то отложилось в генной памяти от предыдущих поколений, и этот город стал для меня родным и близким. А язык, которым владела наша бабушка и который я слышала с детства, понимаю на слух. Милая бабушка, невзирая на страшные времена, говорила дома только по по’льску, а на мои «подстрекательские» вопросы о национальности в паспорте всегда отвечала:

– Тихо панночка, – делая мне знак пальцем, – я не русская, как здесь написано. Я – мещанка, – отвечала она, долго размышляя, стоит ли мне так преждевременно открывать свою «тайну» о национальности.

В Варшаве я набираю разные спиртные напитки в красивых бутылках и сигареты на подарки мужчинам. А женщинам – необычные красочные, яркие коробки и разные упаковки с конфетами «Mozart», парфюмом. Затариваюсь такими подарками, так как у нас в России денег не надо – подари заморскую штуковину на праздник. А праздников в России было много, а с приходом нового времени стало ещё больше. Для себя везу исключительно молотый кофе разных сортов и книги. Вся эта красота покупается в варшавском «валютнике», типа нашей бывшей «Берёзки». Только в Польше такие магазины называются «Pevex». Всё покупается там мною за, пока ещё наказуемые у нас по действующему УК, доллары. Только книги: Цветаева, Ахматова, Бунин, Набоков и многие другие – это за польские гроши. Вот такой международный бартер с родиной предков.

Допив кофе, я решила съездить в ОВИР к Виктории. С этим инспектором ОВИРа меня познакомил Глеб. Глеб, это мой жених. Как мне не нравятся все эти новые перестроечные определения – бой-френд, фазенда, майкап – очень надеюсь, что он всё-таки станет моим мужем. Не знаю, правда, в близком или далёком будущем, но в этой роли я вижу только его.

Вот на такие непредвиденные ситуации мне и нужны яркие заграничные презенты, купленные в Польше в валютном магазине «Pevex», которыми завалена моя небольшая чешская стенка. В пластиковый пакет я положила большую банку растворимого кофе в красивой упаковке, коробочку конфет «Mozart», набор женской косметики.

Вике понравится, а мне всё равно надо загранпаспорт сдать на обмен. Потом надо встретиться с Глебом. По телефону, тем более служебному, о валюте не говорят.

– Будьте добры Глеба Сергеевича. Глеб, привет. Уже на страже порядка? – я набрала служебный номер Глеба.

– Ника, что-то случилось?

– Ну, ты опер капитальный. Ни здрасьте тебе любимая, сразу вопрос в глаз.

– Никусь, прости. У меня сейчас оперативка начнётся, спешу, говори, что случилось.

– Не у меня, у Лёльки. Давай встретимся, мне поговорить надо с тобой. – Так, какие проблемы, я же сегодня у тебя. Вернусь с работы, всё расскажешь.

– Нет, товарищ капитан. Срочно и безотлагательно. Вечером само собой.

– Ок! Тогда подходи на наше место, часам к двенадцати, захвати пару бутербродов, заодно пообедаю. Но если не смогу, не обижайся. Целую.

– Слушаюсь, командир. Целую.

Соорудив несколько бутербродов для Глеба, я позвонила Виктории.

– Вика, с добрым утром. Это Вероника Гром.

– О, Ника, ещё немного и я бы убежала.

– Викуль, а вы теперь с одиннадцати работаете? Можно к тебе подъехать?

– Опять к тётушкам собралась?

– Да тут такое дело, ты сможешь мой паспорт быстро обменять? Я, правда, ещё не знаю, поеду или нет в этом месяце.

– Приезжай, договоримся. Да, Никусь, у моего френда скоро день рождения, ты не привезёшь мне что-то такое наполеоновское?

– Уже везу. Встречаемся там же, в сквере?

– Да, по радио передали, что дождя сегодня больше не будет. Так, что давай в сквере.

Я достала из своего запасника красочную бутылку бренди «Наполеон».

Опять пошёл дождь. Всю ночь лил, но перед тем как выйти из дома посмотрела в окно – яркое солнышко словно и не было ночью нудного дождя. Нет, опять пошёл! Почему дождь всегда начинается не вовремя? Я давно заметила, стоит перед выходом на улицу вытащить зонтик из сумочки и оставить его дома, так как синоптики обещали хорошую солнечную погоду, или забыть его, то возвращаешься назад обязательно мокрой с головы до ног. Да ещё злой на этих «предсказателей погоды», потому что вечно они всё врут! Лежал себе и лежал зонт в сумке, хлеба не просил, зато дождя не было. Только я так могу! Десять раз выложила зонт, опять положила, опять выложила. Хорошо, что моя певексная ветровка не промокает.

Нет, это не дождь. Это настоящий южный ливень! Он всегда подкрадывается неожиданно. Только светило яркое солнце, на небе ни одной тучки, да и синоптики, как всегда, не сообщали ничего «мокрого». И вот неожиданно пропало солнце, прогремели грозные раскаты грома, сверкнула яркая молния, и на город выливается поток теплой, хлесткой воды.

Тротуары шумного города моментально опустели. Все прячутся кто куда. Ныряют в парадные домов, в магазины. Стоят, сжавшись, под навесами лотков и киосков. Я забежала в арку под домом, где уже столпились люди, ожидающие окончания ливня. На лицах у большинства некоторое раздражение. Это и понятно: кто-то куда-то опаздывает, кто-то намок до нитки, у кого-то испортилась прическа, у девушек с ресниц тушь потекла.

У меня случилось всё сразу. К телу прилипло мокрое платье. И курточка не помогла. Я в смущении стерла со своих глаз черные подтеки, поправила прическу. Под нашими ногами с пеной наполнялись лужи. Идти по ним в туфельках – перспектива малоприятная. А вот стоять и любоваться игрой сверкающих пузырей, появляющихся на воде, одно удовольствие.

Этот ливень никогда не прекратится! Столько воды не может вылиться сразу! Кажется, что придётся переплывать бурные звенящие реки, вытекающие на магистраль. Они напугали водителей автобусов, троллейбусов и легковых автомашин, которые остановились там, где застала их внезапно обрушившаяся на город вода. Все стоят и терпеливо ждут окончания «всемирного потопа».

Но вот кто-то прерывает общее раздумье словами: – Кажется, всё, прошёл!

Действительно, пока каждый думал, мечтал, тихо беседовал о своем, вдруг, как ни в чем не бывало, засияло солнце. И куда пропали тёмные тучи? Небо стало ещё синее. О ливне, как напоминание, остались шумные дождевые потоки по не успевшему остыть от палящего солнца асфальту и мокрая листва на деревьях и кустарниках, которая от колыхания легкого ветерка осыпает нас остатками теплого южного ливня.

И опять закипело, забурлило движение. Горожане стали выходить из своих укрытий, машины загудели моторами. И побежал людской поток по мокрой бурлящей мостовой. Я тоже вышла из-под арки. Передо мной лужа, глубокая, большая. На каблуках мне её точно не перепрыгнуть! Пришлось искать самое узкое место у этого невероятно большого озера. Но его нет, это не лужа, это не озеро, это – море!

Я не успела задуматься над тем, что же мне делать, я даже не успела ощутить тот полет чьих-то движений, как оказалась на руках молодого человека. Он, не пытаясь найти обходные пути, пронес меня через это раскинувшееся море и поставил на ноги на «другом берегу». Я только и успела одернуть платье, поднять голову, но парень с группой таких, же молодых людей, улыбаясь, помахал мне рукой через окно отходившего автобуса. В ответ я могла только улыбнуться. Спасибо тебе, хороший молодой человек!

Видел бы меня в этот момент Глеб! Но всё равно, настроение моё поднялось. А сколько появилось улыбок на лицах людей от увиденной картины! Возгласов одобрения, смеха! Как здорово, что был этот ливень! Как я люблю мой город с ливнями, жарой, пылью! С такими чудными людьми!

Глеб уже стоит на нашем месте. Нервничает, на часы смотрит. У него работа всегда на первом месте. Хотя мне уже давно кажется, что она занимает в его жизни все места сразу. Конечно, оперативник – это не профессия. Это особенный образ жизни, особенный образ мышления.

С Глебом мы встречаемся уже несколько лет. Он оперативник в районном УВД. Встречаемся урывками. У него и раньше работы было невпроворот. А сейчас столько дел, что не до встреч. Всё бегом: разговоры, размолвки, прогулки. Когда остаётся у меня до утра – такое понарасскажет! Жуть! Страшно. Что за времена настали?! Чикаго тридцатых годов ни дать ни взять. Такое впечатление, словно вся нечисть вылезла из своих закоулков наружу. А может, и до Перестройки так было, просто мы о многом и догадаться не могли. Газеты «Известия» или «Правда», несмотря на свои названия, рассказывали нам всё больше о заседаниях партийных чинуш, да о награждениях «любимого лидера партии». Зато теперь, вырвался наружу длинный язык жёлтой прессы. Нет, теперь я вообще газет не читаю. Придерживаюсь советов Булгаковского профессора Преображенского.

– Глебуш, тут такое дело…

– Ты почему такая мокрая? Заболеть хочешь? Опять зонт не взяла?

– Он бы меня всё равно не спас. А у тебя есть возможность спасти мою сестру.

– Лёлю? Что у неё случилось?

– Она звонила, ей срочно нужна валюта. У тебя есть такой человек, который под проценты может занять доллары?

– Под статью меня подводишь?

– Я серьёзно! У неё что-то случилось!

– Никусь, радость моя, где бедный опер может найти валюту? Ладно. Узнай хотя бы, что там у них случилось? Богатые тоже заплакали? А на что Толик? Адвокат всё-таки! Они сейчас «зелень» только что не сушат!

– Давай без своих штучек! – обиделась я. Да – так, да! Нет – так, нет!

– Ладно, не обижайся. Всё узнаю, доложу, мой генерал. Какие сроки?

– Сроч-но!

– Всё, понял! Побежал. Да, ты с отцом своим посоветуйся. Он мужик толковый, а то влипнет ваша Лёлечка по самое ни-ку-да!

– Ой! Беги уж! Жду тебя вечером, – крикнула я ему вдогонку.

– Смотри, чтобы обед был вкусный! – ответил Глеб, махнув мне рукой на прощанье.

Проводив взглядом Глеба, я пошла к остановке, напротив Цирка, к которой с грохотом и скрежетом подъезжал трамвай. Надо съездить на рынок купить продукты для обеда. Чего не сделаешь для любимого?

Трясясь в полупустом обшарпанном вагончике, я не заметила, как на следующей остановке вошла женщина.

– Вероника! – окликнула она меня. Я подняла голову и увидела Жанну, давнюю знакомую. Она когда-то давно работала с моей мамой в новом тогда ещё парикмахерском салоне «Молодёжный», на Киргизской улице. Но потом перешла в другой салон, ближе к своему новому месту жительства.

Моя мама – парикмахер, женский мастер. А вообще, универсал. Работала парикмахером пока папа не получил квартиру от Штаба округа в новом микрорайоне на севере города. Мама и передала мне своё ремесло. Но трудиться в парикмахерской я не захотела по многим причинам, а открыть свой салон – не было достаточных средств. Переняв у мамы её клиентов, я занялась, работай на дому и по вызову. Теперь я «спец» широкого профиля. Делаю всё: стрижка, покраска, маникюр, педикюр. Обслуживаю своих клиентов комплексно, и не очень дорого, поэтому всех это устраивает. Правда, то, как я работаю не совсем легально. Можно было бы, и развернуться, но в нашем городе работать «без прикрытия» очень опасно. Сразу налетят бандитские орлы за податью. Но с помощью Глеба зарабатывать на жизнь я могу относительно спокойно. Во всяком случае, не очень афишируя свою деятельность, средств остаётся нормально для существования и поездок «для души». В Москве и в Варшаве у меня тоже есть своя клиентура из Лёлиных знакомых и из знакомых наших тётушек Халины и Ядвиги. По поводу своей работы стараюсь особо не распространяться. Времена сейчас тяжёлые страшные. Вот так и живу, не тужу постоянно двигаясь по маршруту: Москва-Ростов-Варшава.

– Жанна! Тебя не узнать!

Жанна и раньше считала себя модницей. Всегда имела импортные шмотки, купленные на «толкучке», яркий макияж, постоянно терпкий запах «Fidji» исходящий от неё, длинные ногти с ярким маникюром. Мы не виделись лет пять, шесть. И всё тот же одурманивающий запах «Fidji», пальцы унизанные множеством золотых колец, тот же маникюр и одета всё так же вызывающе-импортно «а-ля, я всё ещё девушка». Обтягивающие модные джинсы, топ, не скрывающий, чуть мятой временем груди и модная короткая ветровка с яркой надписью во всю спину «Montano».

– Всё такая же молодая и модная, – слукавила я.

– Да, а что мне! Живу в своё удовольствие. Как вы? Как мама? Пошли ко мне я тебя хорошим кофе угощу и поболтаем. У меня теперь свой салон!

– Что ты говоришь?! Здорово! – искренне обрадовалась я новости.

Мы вышли на конечной остановке у Центрального рынка. Прямо посередине бывшего сквера стояли в два этажа синие импортные бытовки. Во всяком случае, похожие сооружения, такие я видела в Москве, приспособленные под разные фирмы-офисы.

– Вот мой салончик, – она открыла дверь павильона, на которой красовалось название – «У Жанны».

– Ну, как тебе? – мы прошли через маленький тамбур и зал, где находились два рабочих места с зеркалами и креслами. Она открыла дверь в небольшую каморку, названную ею кабинетом.

– Сейчас я тебя угощу классным кофе, – на небольшом столе появились две чашки, растворимый кофе «Nescafe», сахар, – рассказывай! Облокотившись на стол и выставив напоказ своё глубокое «декольте», она стала с интересом задавать мне вопросы о родителях, обо мне, сестре.

– Лёлька в Москве уже давно, – ради уважения, к хозяйке я попробовала кисловатый напиток. Не будешь же хвастаться, что с некоторых пор привыкла к лоснящемуся от жира, пахучему натуральному кофе в зёрнах, а для подарков и своим близким привожу только растворимый «Карт нуар» или «Якобс».

– Знаешь, – продолжила я, – Лёлька сейчас не работает. Новый муж, новые заботы. В принципе всё хорошо, правда, небольшие трудности у неё появились. Вот не знаю, как ей помочь, – неожиданно для себя я выдала можно сказать семейную тайну.

– А что такое?

– На некоторое время им с мужем очень срочно понадобилась валюта. Не знаю, у кого занять? Я привыкла у Лёльки брать в долг, когда нужно, теперь вот, проблема.

– Н-да, – задумчиво произнесла Жанна, – а сколько надо.

– Много! Тысяч десять – пятнадцать. Много, – я побоялась назвать большую сумму.

– Ну да, многовато, – задумчиво произнесла она, – слушай, возьми мой домашний номер телефона, – она протянула свою скромную визитную карточку, распечатанную на обыкновенном листе печатной бумаги, – позвони, вечерком поговорим. Добро?

– Правда? У тебя есть валюта?

– Нет, у меня нет. Но есть человек, крыша моя, так сказать, у которого я могу её взять, естественно под проценты. Но он тебе сможет дать только под моё поручительство. Звони вечером, договоримся.

– Отлично, сейчас забегу на рынок и побегу домой. Надо ещё телефон оплатить, а то восьмёрку заблокируют, тогда к Лёльке не дозвонишься! Подключать, целая проблема.

– Не говори. Зачем тебе на рынок?

– Надо «Ножки Буша» купить. Там ещё придётся очередь отстоять.

– Проблему нашла. Сколько тебе надо?

– Да штуки четыре. Они же здоровые, как страусы.

– Пойдём, немного «сверху» дашь и в очереди стоять не надо.

Мы вышли из салона, и пошли по направлению к ближайшему кафе.

– Зачем тебе это жирное безобразие нужно? Лучше мяса взять нормального.

– Где этого нормального найти? А мне надо сегодня Глеба накормить вкусно, чтобы добрее был.

– Что из этого старого жира сделать можно, – Жанна никак не могла успокоиться.

– Ты же знаешь мою маму. Она приготавливает из них такие котлетки «По-громовски», киевские рядом не стояли. Вкусно. Только Глеб меру им не знает.

– Твоя мама вообще кудесница. А печёт как! Я помню.

Жанна заходит в кафе. Через некоторое время выходит с мужчиной в белом фартуке.

– Спасибо тебе Абрамчик.

– Жанна – Джан, для тебя дорогая, Луну с неба достану! А это что такой американский ляжка? В другой раз приходи, я тебе такого барашка дам, такую ляжку! Только в горах «бе» говорила, травку щипала, пальчики оближешь! И красавицу с собой приводи!

– Вот так Ника, слышала? Если что надо, всё достать можно, были бы деньги.

– Ну, спасибо тебе Жанночка, побегу.

Наговорив друг другу кучу любезностей, мы распрощались до вечера.

Глава 2

Перестройка, как ни ругают её со всех сторон, мне помогла почувствовать себя относительно свободной. Наверное, свобода в полном смысле этого слова не такая как на Западе. Хотя откуда нам известно, как у них там на самом деле обстоят дела со свободой? Но для нас, затюканных в застойное советское время пустыми и бессмысленными лозунгами, глоток новизны в жизни тоже свобода.

Одно из «побед демократии» – это передвижение по приглашениям в страны Варшавского договора. Сколько людей ринулось из страны, как только приоткрылся «железный занавес». Меня всегда тянуло за порог СССР. И не по каким-то политическим соображениям или недовольству страной. А просто посмотреть, как там живут люди. Одно время, учась ещё в школе, вела переписку с такими же школьниками из разных соцстран. Никогда не забуду пришедшую посылку из Югославии. В ней было полно всякой разной всячины. Для тринадцати моих лет что-то невообразимое, яркое, красивое. Главное в этой посылке были дедероновые чулки тельного цвета и модные комбинации с широкими плечиками! Это что-то! Ну, и всякое разное: жвачки в виде сигареток, белый пористый шоколад. Ко мне девчонки одноклассницы стайками приходили поглазеть на посылку «из-за границы» и попробовать пористый белый шоколад, которым я их угощала малюсенькими кусочками, чтобы попробовали все желающие.

Так вот свобода – свободой, но посещение ОВИРа это целая эпопея в картинках. Отстоять сумасшедшую по записи очередь для меня – уж лучше никуда не ехать. Без помощи Глеба я бы так и не ознакомилась с жизнью родственников за кордоном. Но с его помощью, у меня появилась Вика инспектор ОВИРа, которой я делаю стрижку и маникюр, а также снабжаю вещами и парфюмом из «Pevex». Поэтому с продлением визы, как и с приглашениями в Польшу у меня проблем нет. А вот теперь с помощью Жанны, можно будет и мяса нормального купить.

Но, несмотря на все негативные перемены, появившиеся с перестройкой, всё-таки спасибо Горбачёву! Вот новшество перестройки – «У Жанны»! Надо же, наша Жанна – кооператор. Да и я могу работать, так как мне нравится, оплатив за лицензию некоторую сумму. Говорят, что скоро появится налоговая служба – тоже веяние Запада. Ну что же. Надо привыкать к цивилизации. Вот, узнали, что курицу можно приобретать по частям, в виде окорочков. Да ещё американским. «Второй фронт» шутят старички, выстаивая очереди за этим новшеством. Если появится такая возможность, то я у Альки обязательно спрошу: у них там, в Америке, куда он уехал после развода с Лёлей, случайно куры автомобили не сбивают? Американцы сами-то едят то, что нам присылают?

Вот я и дома! Люблю свою небольшую квартирку. Всё моё детство прошло в этих стенах. Наверное, я, как и мой папа консерватор. Родители переехали в новый район на севере города, могла переехать и я с ними. Вместе получили бы квартиру большей площади, оставив эту. Но я решила остаться в нашей старой квартирке. Пусть небольшой, но такой милой и уютной, где на каждом сантиметре площади чувствуется тепло и частичка родительской души, а в каждом уголке комнаты, в каждой складке шторы на окнах прячется улыбка из моего детства. Да и жить вместе с родителями, тоже, как теперь говорят – не комильфо.

Только я ступила на порог квартиры, затренькал телефон. Чувствуется, что Лёлька очень нервничает? И опять она ничего толком мне не объяснила. Видно действительно хорошо Анатолий влип, коль сестра в таком подавленном состоянии. Что же могло произойти?

Размышляя на эту тему, я машинально разделала куриные окорочка. Дерьмо, конечно, эти «ножки Буша» но мама, выдумщица наша, любитель кулинарных экспериментов, столько придумала разных блюд из этого безобразия и научила меня им, что ничего, обходимся. Глеб очень любит «котлеты по-громовски». А что! Делать их пустяк, зато сытно и красиво на тарелке смотрятся. И что самое главное – их можно наделать впрок и заморозить. Потом при необходимости жарить перед подачей на стол. Для таких кулинаров, как я, рецепт самый подходящий. Пока месила тесто, опять затренькал телефон. Просто невозможно! Этот звонарь всегда трезвонит не вовремя!

– Глеб? Что!

– Что, что?! Сама же просила узнать! Чего ты сердишься?

– Руки в муке! Узнал?

– Узнал. Есть на примете один кадр. Не по телефону. Но он пока не в городе. Приедет, поговорю с ним. Вечером, расскажу. А что ты мне готовишь на ужин?

– Приедешь – обрадуешься. Всё, давай, пока, – раздражённо ответила я.

– Вот так, делай после этого добрые дела! Ты чесночка, побольше и перчика. Всё, молчу. До вечера. Целую родная.

Меня накрывает раздражение, когда слышу такие заявочки: скажу не по телефону. Вот сейчас всё КГБ или кто там сидит на прослушке, да и сидит ли вообще, непременно будет подслушивать именно наш разговор. Что можно услышать в наше новое время? Всё тоже, что и на улице. Разговоры везде: в трамвае, на лавочках, в семьях одни и те же: о курсе доллара, кто и по какой ставке меняет их. Да в каком магазине дают колбасу, а в каком выкидывают мясные кости.

Только я положила трубку на аппарат, раскатала тесто на одну котлетку, опять раздался звонок.

– Ну что ты будешь делать! Алло!

– Никусь, ну что? – услышала я голос Жанны, – пятнадцать тысяч под десять процентов в месяц. Но отдавать каждый месяц в равных частях. Такие условия. И под расписку, – говорила Жанна серьёзным голосом.

– Жанночка, я сейчас тебе перезвоню. Поговорю с Лёлькой, объясню ситуацию, – обрадовалась я решению проблемы.

Знала бы я тогда, что все мои проблемы только начинаются. Передав весь разговор с Жанной Лёле, и получив её согласие, я набрала номер телефона салона:

– Добро! Приезжай завтра часикам к двум, составим с тобой бумагу и получишь что хотела, – по-деловому отчеканила Жанна.

Только я успела сформировать остальные котлетки и подогреть подсолнечное масло для их жарки, пришёл Глеб.

– Как дела?

– Я завтра встречаюсь с нужным человеком. Она обещала помочь.

– А ты нужную сумму узнала у Лёльки? На какой срок, под какой процент? – спрашивал Глеб из ванны.

В новом импортном пеньюаре я подошла к ванной.

– Глеб, давай быстрее, ужин остывает. Подогревать не буду!

По телевизору идёт популярная передача «600 секунд». На читальном столике накрыт стол. Обёрнутые в тесто, румяные пожаренные во фритюре бывшие «Ножки Буша», распространяют по квартире аппетитный аромат чеснока, зелени и различных приправ.

Я протянула полотенце Глебу, но он схватил меня за руку и притянул к себе. Нашу страсть не смог удержать ни дождь тёплых струй воды, ни аромат вкусного ужина.

Позже, я рассказала Глебу о встрече с Жанной.

– Вот и хорошо. У знакомых всегда лучше. А то всякое бывает. Значит, я не заморачиваюсь? – говорил Глеб, увлечённо поедая свои любимые колеты-пирожки.

Встав раньше обычного и проводив Глеба на работу, я спешно собиралась в дорогу. Размышляя о том, что же всё-таки могло случиться у Лёльки, я машинально складывала нужные вещи. Долго ли собраться человеку лёгкому на подъём? Привычка держать «походную сумку» в шкафчике, пришла с детства. Вот и сейчас, позвонив родителям и сказав им, что мне надо срочно выехать в Москву поработать, получив от них кучу наставлений, я позвонила нашей родственнице работающей в аэропорту, чтобы та посадила меня на рейс до Москвы. Что в России можно сделать без своих знакомых и родственников?

Окинув взглядом на прощанье своё уютное гнёздышко, я присела в коридоре «на дорожку» и через минуту, взяв сумку с вещами, поехала к Жанне. Написав расписку на оговорённую сумму, указав их рублёвый эквивалент, прикинув, что для меня сумма долга неподъёмная, я успокоила себя тем, что у Анатолия большая адвокатская практика и богатая клиентура. Да и Лёля меня успокоила. Сумма конечно космическая, но раз Лёлька сказала, значит, она всё рассчитала. Деньги у них с Анатолием были всегда. Сложные ситуации встречаются у всех. Выкрутятся.

Глеб приехал в аэропорт, прочитал расписку и на «дорожку» я услышала о себе много нового, в том числе, что я «идиотка», подписывающаяся под чужие долги да под кабальные проценты.

– Ты читала под, чем расписалась?

– Читала. Лёля сказала под любые проценты, лишь бы сегодня были деньги в Москве. Ты это понимаешь?

– Я понимаю только одно. Что я люблю идиотку. Ты понимаешь, что подписала неподъёмную сумму. И требовать возврат долга будут с тебя, а не с твоей сестры. Нет, это надо же! И наверняка свой немалый процент сюда включила эта подруга за то, что нашла такую дуру. Ты хотя бы понимаешь, что она развела тебя по полной программе?

– Не кричи на меня. Не я буду отдавать, а Анатолий, я буду только передавать. Ты это понимаешь?

– Ты видишь, что вокруг делается? За меньшие суммы люди пропадают. У нас отдел забит заявлениями о таких разводах и о пропаже людей, детей. Ты-то что делаешь?

– Глеб, будь адекватен! Это моя сестра, она попросила о помощи. Они живы. Анатолий работает. Не переживай. Несмотря на мою неприязнь к Анатолию, он трудоголик. И этого не отнять! И потом, Ростов – не Москва. Это у нас тут бесконтрольный разгул бандитизма, а там всё под контролем. Всё, я минимум на три дня, успокойся, всё будет хорошо.

Но Глеб продолжал негодовать. А до меня никак не могло дойти, почему он так кричит?

– Сам идиот, – подумала я, но огорчать его этим не стала.

Из служебного помещения вышла давняя приятельница моих родителей, служащая аэропорта.

– Здравствуйте, мои дорогие. Глеб, Вероника, как родители?

– Хорошо. Передают вам привет, – чмокнула я её в щёку.

– Рейс задерживается. Вы сейчас погуляйте, регистрация на рейс пройдёт, я посажу тебя. Подходите сюда через часик, – обнадёжила она меня и скрылась за служебной дверью.

– Глеб, мне надо позвонить по межгороду Лёле. Сказать, чтобы выезжали встречать меня.

Мы прошли с ним к междугородным телефонным кабинкам, где, как обычно код Москвы был занят.

– Какой здесь межгород? Пошли со мной.

Мы вышли на улицу, и зашли в помещение отдела милиции аэропорта.

– Всем привет! Серёга, срочно в Москву надо позвонить, – обратился Глеб к мужчине за столом.

– Да какие проблемы? Как дела? Не на твоей земле мальчишку в Темернике нашли? Кинднеппинг? Озверели, сволочи. Отец и деньги им отдал.

– Да, нет, не на моей. Так они его сразу убили и концы в воду, а потом деньги стали требовать, – ответил ему Глеб.

– Насмотрятся видюшников, потом гангстеров из себя строят.

Наконец я смогла соединиться с Москвой.

– Алло, Лёля! Анатолий? А Лёля где?

– Отошла. Ну, как дела? – к моему удивлению трубку взял Анатолий.

– Я в аэропорту, сейчас вылетаю.

– Вероника сумма мала надо в два раза больше, но я и за это так тебе благодарен! Я знаю, как ты ко мне осторожно относишься, и поэтому твоя помощь будет оценена нами. Мы тебя не подведём. Мы ждём тебя, встретим в аэропорту.

Мы с Глебом вернулись к служебной двери аэропорта.

– Ну, давай мириться. Я тебя очень прошу, туда и обратно, – наставлял меня Глеб перед посадкой в самолёт.

– Хорошо. Я буду звонить. Беги уже борись с криминалом. Очищай наш город от бандитского элемента. Но, пожалуйста, будь осторожен.

Жизнь покрутила Анатолия. В былые годы, ему легко удавался флирт с женским полом, который в некоторых случаях перерастал в бурный роман с хорошей финансовой поддержкой. Так, благодаря нескольким женщинам ему удалось безбедно окончить Киевский университет. Его не пугал возраст женщины, её непривлекательность. Главное её финансовое состояние. Получив юридическое образование, он с новой возлюбленной переехал сначала в Ялту. Потом был Ростов-на-Дону, так и добрался до Москвы, оставляя в каждом городе разбитое сердце бывшей, обедневшей, с его помощью жены.

Настали новые времена, новые возможности. Толик повзрослел. Вместо «сладенького мальчика» превратился в солидного поседевшего, немного полысевшего и пополневшего престижного в определённых кругах адвоката.

С некоторых пор, в Москве его дела пошли не так, как он ожидал. Правильно говорят, что мечта не требует спешки. А Толик заспешил, очень заспешил, когда ему предложили приобрести небольшую, но прибыльную гостиницу в Чехии. Наплыв туристов и русских бизнесменов в виде «челноков» небывалый. Только собирай «капусту». Но, тут Лёля заартачилась. Сначала он познакомился с её подругой – судьёй Татьяной. Но быстро раскусив Анатолия, она выставила его, ни с чем из своей квартиры. Да ещё, заметив влюблённость своей подруги, стала её предостерегать от неправильного шага. Но Толику удалось добиться своего. Лёлька поссорилась с Татьяной, развелась с мужем, свою дочь отправила к свекрови. Осталось сделать последний шаг – прописаться Анатолию в большой профессорской квартире. Но вот на этом всё и застопорилось.

– Лёля, я тебя не понимаю. Все женщины стремятся узаконить свои отношения с мужчинами, а ты наоборот. Мне приходится тебя уговаривать. Меня не устраивает такое положение.

– Меня тоже многое не устраивает в наших с тобой отношениях. Но я, всё-таки, стараюсь тебе помочь. Но это последнее, что я для тебя делаю. Ника привозит деньги, и на этом мы с тобой ставим точку.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Что и так видно невооружённым глазом. Можешь переезжать к Сутейко, и больше не скрывать свои отношения с ней. И наконец, я освобожу себя от этой криминальной грязи, в которой, вы с ней, по уши увязли и втянули меня.

– Замолчи, в последний раз прошу тебя, замолчи и делай так, как я тебе говорю!

– Что? Ты мне будешь приказывать, грязный, низкий адвокатишко! Какая я дура была! Господи! Я верила, любила тебя! А ты просто использовал меня! Тебе квартира нужна была? Зачем? Продать? Только поэтому ты хочешь расписаться со мной? Сколько таких дур ты облапошил? Правильно Татьяна о тебе предупреждала меня!

– Успокойся, причём здесь Татьяна?

– Причём? Ты врал мне всё это время, что работаешь с ней. Специально нас рассорил, а на самом деле ты с этой Сутейко дела имел. Правильно, она такая же продажная, как и ты.

– Лёля, я прошу тебя, успокойся, не истерии.

Анатолий схватил Лионеллу за плечи, но она резким движением отталкивает его от себя.

– Я сейчас же позвоню Нике. Не надо ей привозить ни каких денег. Ты обыкновенный аферист и мошенник, если не сказать больше. Ты просто преступник!

Лёля потянулась за телефонной трубкой, чтобы набрать номер сестры и просить её не прилетать в Москву. Но Анатолий, стоящим на комоде подсвечником ударил Лёлю по голове. Лёля упала на пол. Увидев кровь на полу, Анатолий запаниковал.

Как уже заведено в нашем аэропорту, да и в московском тоже, к трапу самолёта нас, пассажиров, как стадо баранов, ведёт одетая в пальтишко женщина, служащая аэропорта. Около трапа все пассажиры должны ещё стоять энное количество времени, пока в салон не зайдёт экипаж. Всё это время пассажиры должны стоять на пронизывающем до костей ветру и ждать, когда молоденькая стюардесса, ёжившаяся на трапе, пропустит всех, проверяя у каждого пассажира наличие билета.

По своему заведенному правилу я всегда становлюсь, справа от трапа на приличном расстоянии, от массы толкающихся людей и жду, пока поднимется в салон последний пассажир. Понять никак не могу, почему люди такие вежливые в зале ожидания моментально звереют при посадке на лайнер? Вот этот мужчина, прорывающийся с портфелем вперед разве раньше меня прилетит? Почему нельзя пройти в салон так, как того требуют правила посадки и просят стюардессы? Почему надо молоденькой стюардессе напоминать взрослым дядям и тётям что пассажиры с детьми заходят в первую очередь? Без напоминаний это не ясно? Наверное, у некоторых людей есть дар читать по лицам. Догадываюсь, что мои мысли вышли погулять, потому что один мужчина, бегло окинув меня взглядом, что-то пробормотав, встал рядом со мной. Вот девушка в сапожках на высоких каблучках присоединилась к нам. Что делается! Юноша с яркой внешностью, в куртке «косухе» и наушниками от плеера в ушах, отсоединился от толпы и прямым ходом в нашу компанию! Да и впрямь положительный пример заразителен. Впрочем, как и бескультурье.

Что стало с людьми, некогда славившимися своей бескорыстностью, патриотизмом и добротой к ближнему своему? Бескультурье и «жлобизм» в одночасье накрыли нашу страну? Или раньше это было не так заметно?

Возможно, в былые, не такие далёкие времена всех уравнивал средний заработок, средний достаток, среднее образование. Теперь, когда общество резко разделилось на группы по своему благосостоянию, наружу в изобилии вылезли какие-то монстры, готовые за достаток, неважно каким он размером, затоптать в себе ростки добра, порядочности, милосердия, брезгливости, в конце концов. Или это искривлённое изображение ложной демократии, которое нам предложили взамен настоящей свободы, отразилось как в кривом зеркале на нашем народе?

Быть первым, пусть не в жизни, не на работе, не в семье, но здесь и сейчас, в магазине, в трамвае, у трапа лайнера. На одну минуту, секунду почувствовать удовлетворение от того, что первым прошёл в салон самолёта, первым сел в автобус у окна. Обязательно у окна чтобы не дай Бог не пришлось уступить место женщине, старику или ребёнку. Выместить на ком-то своё зло в очереди в магазине, за проданный килограмм костей, вместо мяса, отыгрываясь, таким образом, на постороннем человеке за полученные обиды от начальства на работе, от склочной супруги дома. Больше взять «на халяву» хотя бы конфет, которые раздаёт стюардесса. Не удалось урвать по-крупному, так хотя бы здесь отыграться. Взять столько, сколько сможет вместить твоя рука.

Впереди сидит прилично одетый солидный мужчина до этого так рьяно пробирающийся в салон самолёта. Взяв одну конфету, тут же, пока поднос от его носа перемещался к соседу, взял ещё несколько леденцов. Нет, мало! На обратном пути подноса от соседа к проходу салона всей своей волосатой жменей зачерпнул как ковш экскаватора маленькие невзрачные конфеты и суетливо положил их в карман пиджака, рассыпая застрявшие между толстыми пальцами леденцы на пол салона.

– Мужчина, кроме вас, есть ещё пассажиры. Подумайте о них, – сделала ему замечание стюардесса.

Интересно, для кого он так старается? Кого ими будет угощать? Детей, внуков, жену, любовницу? И думаю, с чувством удовлетворения, что «урвал на халяву». Меня невольно одолел внутренний смех, видя картину бесплатного вливания им в себя газированной воды. Следом за первой стюардессой следует вторая со столиком на колёсиках, на котором стоят бутылки с разными безалкогольными напитками. Она протягивает поднос с налитыми в маленькие чашечки напитками мужчине. Он быстро берёт один стаканчик, вливает в себя его содержимое и тут же берёт следующий. Стюардесса стоит перед ним, пока он не опустошил все чашечки на небольшом подносе.

– Мужчина, у нас туалет платный.

– Да? Стойте, стойте, а почему это он платный? – возмутился мужчина.

– Потому что напитки бесплатные. Да вы, мужчина не переживайте, он всё равно не работает, – с издёвкой ответила ему стюардесса.

– Безобразие. Видели? Сервис! Жаловаться на вас надо!

На пороге миллениума некоторые наши индивидуумы пребывают ещё в первобытном состоянии.

Глава 3

Мне кажется, наша страна стала ещё темнее грязнее сумрачней по сравнению с тем, какой она была при застое. Раньше относительно чистый аэропорт Внуково превратился в убежище непонятно откуда прилетевших странных людей. Кто-то сидит на полу, кто-то лёжит тут же на раскладушках, а то и просто на разложенных газетах. Вокруг мусор, бумажки, тряпьё. Мрак. Свет в сердцах людей погас и темнота душ, отразилась на их лицах, поступках. Многоязычный говор. Бегающие, снующие всюду грязные дети с заискивающими и полными непонимания глазами. Столько всего изменилось, а атмосфера в столице лучше не стала. Да и в стране тоже. Не хочется думать об этом. Хочется оказаться у себя дома, в кресле с тёплым пледом и с чашкой горячего кофе.

В зале встречающих я увидела Анатолия.

– А где Лёля?

– Подожди! Пройдём в машину. Я всё объясню, – сумрачно ответил Анатолий.

Я заметила, что Толик, всегда державший позу преуспевающего уверенного в себе человека, сейчас напротив, выглядел каким-то растерянным, поникшим.

– Дай, хорошая, на хлебушек, погадаю, всю правду тебе скажу. Испытание тебя ждёт, – странная цыганка, одетая в туркменское туникообразное платье с геометрическими рисунками, в широких шароварах, держала на руках спящего младенца. Вокруг неё увивалась кучка тощих, и грязных с протянутыми руками детей, что-то постоянно просящих на своём непонятном языке.

Мы быстро сели в автомобиль, к которому сразу подскочило несколько бомжей, нищих детей, выпрашивающих милостыню.

– Давай отъедем от этого кошмара, – предложил Анатолий.

Он выехал на шоссе и остановил автомобиль у обочины.

– Ника, ты привезла деньги?

Испытывая моё терпение, он долго пересчитывал доллары, и с недовольным выражением лица положил их во внутренний карман ветровки.

– Ну, и… – не выдержала я.

– Ника, успокойся. Во-первых, эта сумма, конечно, мала. Нам надо в два раза больше, но я и за это так тебе благодарен! Повторюсь, я знаю, как ты ко мне осторожно относишься, поэтому твоя помощь будет оценена нами. Мы не подведём тебя.

– Я уже это слышала. Что, во-вторых? Объясни, наконец, что у вас произошло? Где Лёлька?

Анатолий завёл автомобиль, и он плавно влился в транспортный поток на шумном шоссе.

– Вероника… Лёля пропала, – тихо ответил Анатолий.

От неожиданности я схватилась рукой за руль и машина чуть не слетела в кювет. Анатолию удалось вывернуть руль, и мы остановились на обочине.

– Ты что, с ума сошла?

– Это я с ума сошла? Твоя жена пропала, а ты так спокойно об этом говоришь? Мы вчера весь день с ней разговаривали, а сегодня она пропала?

Меня бросило в жар. Я почувствовала, как пожаром запылали щёки.

– Ты в милицию сообщал? Когда, как это могло произойти? – моему возмущению не было предела.

– Ника, послушай меня. Я расскажу, ты не перебивай. Теперь всё будет хорошо. Я сейчас отвезу тебя, потом поеду, отдам им деньги и приеду с Лёлей домой.

– Что?! Ты хочешь сказать, что Лёлька в заложниках? И ты об этом так спокойно говоришь? Как это произошло? Почему в заложниках она, а не ты? Значит, влип в историю ты, а в заложниках она? Ты в милицию звонил?! Мы сейчас приедем, и я позвоню Глебу, узнаю, что надо делать!

– Не надо никому звонить! Ты только навредишь! Лёля просила никому ничего не сообщать! Успокойся, я тебе всё расскажу.

Слушая Анатолия, я пребывала в какой-то прострации и никак не могла понять: верить ему или нет?

– Ты понимаешь, у Лёльки есть подруга, судья из райсуда. Она помогала некоторым людям, через меня. Ну, ты меня понимаешь…

– Нет, я не понимаю, причём здесь Лёля?

– Короче. Лёлина подруга помогала в моей работе. Ты не возмущайся сейчас. Работа да, специфическая. Эта судья помогала некоторым людям избежать наказания, делала скидки по срокам. Тебе этого не надо знать. Как говорят, «меньше знаешь – крепче спишь», – сбивчиво мямлил Анатолий, – так вот, она сначала взялась за одно дело, а потом резко отказалась. Я ничего не мог сделать, заказчики поставили меня на «счётчик»! Поэтому мне срочно понадобились деньги. Взятый ею аванс судья вернула, но за неисполнение заказа поставили на «счётчик» меня. Ты понимаешь?! За каждый день, пока мы искали валюту, они начисляли проценты. Ты пойми, они приехали вчера ночью и не поверили, что все деньги будут сегодня, поэтому забрали Лёльку.

– Значит заказ? Значит, за неисполнение заказа забрали Лёльку? Счётчик говоришь? Значит, ты связан с криминалом, с бандитами?

– Вся страна криминальная! Ты осознаешь, в какое время мы живём?! Ты кроме маникюра и причёсок чем-то другим интересуешься? Это отморозки! Им убить, что плюнуть!

– Как ты мог её подставить? Она же тебя любит! Как ты мог разрешить увезти её! – меня душили слёзы.

– Ника, ты пойми. Я ничего не мог сделать. Этого человека привёл мой постоянный клиент. Да! Клиент! И не смотри так на меня! Этот клиент из очень влиятельной группировки, но всё было честно. Он просил через меня, ты пойми, я просто звено в этой цепи, он говорил, сколько, кому и насколько скостить срок или дать условно. А Татьяна, подруга Лёльки, передавала деньги тем судьям, кто занимался тем или иным процессом.

– Подкуп судей?! И Лёля была в курсе твоих дел? – спросил я с раздражением.

– Нет, что ты! Она даже не подозревала. Потом Борис – это человек от группировки, привёл Николая. Попросил помочь ему. Я без всякого, как по накату! Дело уже было в суде, надо было отдавать деньги Татьяне. Вдруг этот Николай приехал и стал сомневаться. Стал говорить, что если судья обманет? Я мол, деньги отдам, а она ничего не сделает. Я ему объяснял, что всё будет в порядке. Он дал аванс и стал требовать, чтобы я свёл его лично с судьёй. Ты можешь это представить? Ты понимаешь, чем это могло закончиться?! Я не соглашался. Это чистая подстава! Но и сделать ничего не мог. Уговаривал его, объяснял, всё бестолку! Он обколотый наркоман! Борис тоже его уговаривал. Оказывается, он этого Николая свёл со мной в обход Прохора!

– Прохора? Ты связан с этим отморозком? Ты вообще соображаешь, куда ты нас всех втянул? Я далекая от этих ваших криминальных штучек, живя в Ростове и то, наслышана об этом отморозке Прохоре! Каждый день то по телеку, то в газетах: прохоровские – то, прохоровские это! Ты что сумасшедший?! Или за деньги всё, даже жизнь близкого человека можешь продать?

– Успокойся! Ты не понимаешь! Лёля ничего не знала. И не узнала бы ничего, если бы они не пришли к нам домой. Мы разговаривали при закрытых дверях. Но она подслушала. Я это понял, потому, что когда этот придурок, поднёс пистолет к моему виску, Лёля влетела в комнату и предложила сама отвезти Николая на встречу с судьёй. Я оказался в безвыходном положении. Тебе не понять в какой вилке я оказался. Сама ситуация абсурдная – бандит требует личную встречу с судьёй?! Короче, Лёля поехала вчера с ним к Татьяне и назад не вернулась. Но я её предупреждал, чтобы она не делала этого, – произнося эту тираду, Анатолий нервно крутил в руках сигарету с зажигалкой, – теперь, этот обколотый наркоман Николай, требует назад деньги с процентами в обмен на Лёлю, – уже тихо закончил он свою речь, прикурив, наконец, сигарету.

– Какая ты сволочь! Ты понимаешь, какая ты сволочь?! Тебя надо немедленно в милицию определить, – я готова была убить негодяя.

– Милиция! Какая милиция? Сейчас не знаешь, кто хуже они, или бандиты.

Всю дорогу до дома Лёли я не проронила ни слова потому, что на языке у меня вертелись только нецензурные слова в адрес этого человека, да и сестры. Как, как она могла поменять Альку на этого упыря? Предать свою первую любовь на что-то непонятное, склизкое, продажное.

Анатолий остановил автомобиль около Лёлиного дома.

– Да, жалко, что мало, надо было в два раза больше, – с сожалением заявил он мне.

– Извини, больше не дали, – съязвила я. Он прочитал второй экземпляр расписки, написанный моей рукой для Жанны, и протянул её назад мне.

– Предельно понятно. Ты положи, пожалуйста, её на мой письменный стол. Вот ключи от квартиры, отдыхай, жди нас. Я постараюсь разрешить эту проблему и быстро вернуться. Всё будет хорошо.

Я поднялась на нужный этаж. Сердце словно сковало предчувствие чего-то страшного. Войдя в пустую квартиру, зажгла свет и обошла все комнаты. Тихо, чисто, одиноко. Вдруг зазвонил телефон, я кинулась к нему в надежде, что это Лёля.

– Алё! – я услышала тихий встревоженный голос мамы, – это ты, Никочка? Почему не звонишь? Мы с папой не в себе?

– Мамочка, мы только вошли, – ответила я растерянно, – только разделись, всё хорошо. Долетела, доехала, завтра с утра по делам. Я буду звонить. Не переживайте.

– А как Лёлечка? Я вчера ей звонила, что-то её голос мне не понравился.

– У неё мигрень, она в ванной. Ничего, не переживай мамуль, спокойной ночи.

Я старалась говорить бодрым голосом, боясь раскрыть настоящее положение дел. Успокоив маму, я прошла в кухню и заварила себе кофе.

Пролетело ещё часа три. Ожидание становилось невыносимым. Закутавшись в Лёлькин любимый мохеровый плед, я ходила как заводная из комнаты в комнату. Подождав ещё час, решила позвонить домой Глебу. К телефону никто не подходил. Спит, или дежурит? Скорее всего, он у меня. Знает, что я ему котлет наделала впрок! Пока они не закончатся, будет у меня жить. Обжора!

Я набрала свой домашний номер телефона, и только минут через пять услышала сонный голос Глеба:

– Алё!

– Ты у меня?

– Ника, это ты? Ещё позже не могла обо мне вспомнить?

– А самому позвонить? Как?

– А чего звонить? Думаю, чего я буду мешать вам? Не хотел отрывать тебя от общения с сестрой. Ладно, не сердись! Поздно приехал, думал, вы уже спите. Как долетела?

– Глеб, Лёля пропала!

Расплакавшись, я рассказала всё то, что узнала от Анатолия. Глеб долго молчал. Потом, отошёл от аппарата взять сигарету. Закурив, задумчиво проговорил:

– Сходи, посмотри, его вещи на месте?

– Чьи вещи? – удивилась я?

– Не мои же!

– Ты думаешь, и его похитили? – жар опять накрыл меня волной, я сбросила плед на пол и побежала в кабинет Анатолия. В шкафу лежали и висели вещи Анатолия. Я посмотрела внимательно на письменный стол, как всегда на нём был порядок. Открыла внутренние ящики – в них тоже лежали какие-то бумаги.

– Глеб всё как всегда. Все вещи сложены стопочками и аккуратно лежат на своих местах.

– Откуда ты знаешь как всегда? Ты что его вещи и раньше проверяла?

– Ты чего? Думай, что говоришь! – возмутилась я.

– Да я, в отличие от тебя думаю. Не верю я вашему Анатолию. Что-то всё это не чисто. Не верю я, что он поехал за Лёлей с неполной суммой выкупа. Эти люди по таким правилам не играют. От них даже если все деньги привезут, не факт, что живым уйдёшь, – задумчиво рассуждал Глеб.

– Ты в своём уме? Ты соображаешь что говоришь? – вспылила я.

– А ты немедленно возвращайся домой! Слышишь? Тебе нельзя оставаться в этой квартире! Вдруг и, правда, их похитили. Вдруг эти бандиты действительно существуют, и рассчитывали заполучить большую сумму. Неизвестно, что будет дальше. Если, правда – это люди группировки, то могут вернуться в любую минуту! Ника – это не шутки! Если это бандиты, они разбираться не будут кто ты и что ты! А то, что Анатолий барыга – это факт. Но не факт, что взяв деньги у тебя, он их отдал им. А если считать, что их обоих похитили, то так могли сделать только настоящие беспредельщики!

– Не кричи. Ты думаешь, о чём говоришь? Как я могу вернуться?

– Слушай, а где Наташа?

– Наташа уже давно живёт с мамой Алика. С первой свекровью Лёли. Не думаю, чтобы бандиты знали о существовании Лёлиной дочери.

– Ты меньше думай, делай, как я тебе говорю. Можешь прямо сейчас поехать к ним? А завтра, чтобы была в Ростове! Поняла?!

– Нет, я не поеду никуда, мне страшно выйти на улицу, ночь. Всё завтра. Всё Глеб, у меня голова гудит, давай до завтра.

Я не знала что делать, что предпринять. Пойти и сообщить в милицию? Глеб прав, скажут – уехали муж с женой, в конце концов, убежали в Украину, а мне не захотели докладывать. Трое суток не прошло, люди взрослые, должны денег. Конечно, разбираться им не досуг. Против Прохора ничего нет, да и в милиции у них, наверняка есть свои люди, раз даже судьи под их дудочку поют и пляшут.

– Всё! Всё завтра, – я открыла Лёлькин бар, где у неё всегда стоит «Otard».

– Лёлечка, объявись, сделай так, чтобы эта странная история закончилась, – приговаривала я, кутаясь в тёплый пушистый плед.

Меня не отпускал озноб. Неизвестность всегда пугает. Но когда в неизвестность уходит родной и близкий тебе человек, это очень страшно. Я сделала пару глотков коньяка, думая согреться и успокоиться. Но выпитый коньяк никакого действия не произвёл.

– Как так случилось, что наша Лёлька попала в эту беспредельную «карусель»? – думала я, лежа на диване. Что произошло?

Действительно, что произошло? Вариант первый. Поверим в то, что рассказал Анатолий. Тогда он должен был вернуться с Лёлей. Да нет, если они посчитали суму маленькой – будут держать обоих и требовать большего. Требовать у кого? По идее, Глеб прав, они должны искать меня. А чего меня искать? Анатолий должен сказать, где я.

Второй вариант. Лёлька скрылась вместе со своим любимым переждать ситуацию. Тогда, она бы не рисковала мной. И я, передав деньги, тут же улетела бы обратно.

Третий и самый достоверный – Анатолий предал её! Оставил в заложниках у бандитов, а сам, прихватив деньги, скрылся.

Может и правда, её похитили? Ерунда какая-то. Зачем похищать, если знают, что денег за выкуп нет. А если деньги отдали, зачем им свидетели? Глеб, скорее всего, прав. Они беспредельщики. Одна пуля и все дела! Пуля? От страшного предположения меня затрясло. Господи, их могли похитить, завезти в лес и убить. Лесов вокруг Москвы, не счесть. И не найдёт никто. А сейчас могут приехать и за мной.

Я так и не уснула, ёжась от озноба и боясь встать и включить свет. Чуть посветлело за окном, когда раздался телефонный звонок. От неожиданности, меня затрясло. Звонила мама. Правильно говорят, материнское сердце не обманешь.

– У вас всё хорошо? – первым делом спросила меня она.

– Не совсем. Но всё обошлось, не переживай.

– Что! Что случилось? Где Лёля? – тихо спросила она, словно что-то почувствовав.

– Она… мамочка, не переживай, она…её вчера увезла скорая в больницу, – сорвалось у меня с языка.

– Как? Почему? Я чувствовала, я так и знала, – запричитала бедная мама, – мне, наверное, надо приехать? Что с ней?

– Гипертонический криз, – сказала я, первое, что пришло в голову, – мама, что ты выдумываешь! Куда и зачем ты приедешь, чтобы самой свалиться? Я здесь, для чего?

– А, как, где Наталочка?

– Она с Аллой Константиновной, ты что забыла? Сегодня я поеду к ним, и пока Лёля будет в больнице поживу с ними.

– Почему?

– Мама, мне неудобно смущать Анатолия. Да и за Наташкой соскучилась, и Алле Константиновне помогу. Не переживай. Я тебе буду звонить.

– Хорошо, звони мне, девочка. Сон страшный мне приснился. Прямо в себя прийти не могу.

От таких снов, какие нам с мамой снятся, можно запросто на том свете очутиться. Как я вовремя сориентировалась? Надо же, и не думала, что могу так мастерски сочинять. Но маме нельзя знать всей правды. Надо отойти от ночи, взять себя в руки и подумать, что делать дальше. Раздевшись, я пошла в душ, привела себя порядок, решив, что мне придётся задержаться в Москве не на три дня, я залезла в гардероб сестры, взяла некоторые подходящие мне вещи. В Москве мне всегда холодно. Посмотрев всё ли в порядке в квартире, я плотно закрыла окна. Вернулась в комнату Лёли и в ящике её трюмо нашла записную книжку и её паспорт.

– Паспорт пусть будет у меня.

Бегло пролистав страницы записной книжки, я нашла телефон Татьяны.

– Это уже что-то. Лишь бы это была та Татьяна, которая мне нужна, – подумала я и вышла из квартиры.

На улице, я присела на лавочку возле следующего подъезда. Нагнулась, чтобы поправить молнию на сапоге и увидела, как около нашего подъезда остановилась большая чёрная импортная машина. Из неё выскочил молодой парень и быстро проскочил в подъезд. Какое-то предчувствие подсказало мне, что это приехали по душу Анатолия или меня. Краем глаза я увидела номер автомобиля. Раскрыв свою сумочку, я сделала вид, что мне совсем нет дела, кто и зачем подъехал к дому. Стараясь не привлекать к себе внимания, я копалась в сумочке, про себя повторяя номер автомобиля, боясь забыть его. Через несколько минут из подъезда вышел тот же молодой человек и, остановившись около машины, сказал сидящему за рулём мужчине:

– Пусто! Никого нет. Он гад, даже все свои шмотки оставил! Они наверняка в Украину подались. Он же хохол, я говорил.

Парень быстро запрыгнул в машину, и та рванула с места. Не поняла. Я прекрасно слышала, как он сказал, что они, да именно – они, а не он, подались в Украину. Ничего не понимаю. Может быть, у Толика любовница была, и бандиты имели в виду её? Потому что если бы Лёля уехала с Анатолием, зачем бы он меня обманывал и говорил, что Лёлю похитили? Неужели Лёлька так испугалась, что решила скрыть свой отъезд в Украину с Анатолием? Нет, она не могла! Ладно. По любому одной оставаться здесь страшно.

Записав номер автомобиля, я поднялась на этаж, зашла в квартиру, проверить всё ли на месте. Вдруг зазвонил телефон. Я стояла около аппарата, боясь снять трубку пока он не перестал трезвонить. Через некоторое время опять раздался звонок. И опять я стояла как вкопанная, не решаясь снять трубку с аппарата. Когда телефонная трель умолкла, я набрала рабочий номер Глеба.

– Ну, Слава Богу! – услышала я его голос, – наконец! Ты что думаешь, Ника! Я чуть с ума не сошёл.

– Чего ты нервничаешь? Я боялась снять трубку. Только что здесь, как мне кажется, были бандиты. Один поднялся в квартиру и что-то искал, всё перевернул верх дном. Когда успел? – спокойно отвечала я ему.

– У тебя всё в порядке? Ты чего говоришь? – забеспокоился Глеб, – ничего не трогай, не убирай вещи. Они ещё могут вернуться, догадаются, что ты в Москве. Ты когда собираешься назад?

Объяснив ему, что пока не найду Лёлю, я не вернусь, я продиктовала ему, номер телефона по которому буду находиться. Закончив разговор с Глебом, я набрала номер Татьяны, из записной книжки Лёли.

– Я вас слушаю, – ответил мне женский голос.

– Меня зовут Вероника, я сестра Лионеллы.

– Чем обязана? – спросила она изменившимся голосом.

– Вы работаете в суде? – глупее вопроса я не могла придумать.

– Да, я судья. До свидания и больше мне не звоните, – раздражённо ответила Татьяна.

– Подождите, прошу вас! Вы, возможно, знаете, где может находиться Лионелла?

– Нет, не знаю. И знать не желаю, – на том конце провода положили трубку.

– Узнаешь, ещё как узнаешь, – подумала я, со злостью закрыв за собой дверь. Выйдя на улицу, я поспешила в сторону метро.

Глава 4

Мне кажется, каждый город имеет свой неповторимый запах. Возможно, это мои фантазии но, выходя на перрон или спускаясь с трапа самолёта любого города, где удалось мне побывать, включая родной Ростов и не менее обожаемую Варшаву, я ощущаю его неповторимый запах. Также как обладатель духов не сможет точно разложить понравившийся ему аромат на его составляющие, так и приезжий не сможет разобрать, из чего состоит запах города, в который он прибыл. Это знают только сами жители своего любимого города.

Ростов раньше имел несколько ароматов. Мне всегда казалось, что район старой Нахичевани, теперь это старый район города, окутан ароматом цветущей акации смешанным с терпким запахом виноградных зарослей «Изабеллы» обвивающей террасы и веранды старых домов, сирени, клумб и запаха реки, который добавляет в рецептуру аромата свой неповторимый штрих.

А вот рецептура воздуха на нашем посёлке Чкалова другая. Это запах цветущих фруктовых деревьев: яблонь, слив, абрикосов, вишни, шелковицы – тютины, как её называют южане, растущих почти в каждом дворе. Нагревшимся на солнце битумом, который в моём детстве лежал большими чёрными глыбами на улицах и ждал, когда его растопят и начнут поливать прохудившуюся толь на наших двух и трёх этажных домах. Запах пыли и плавившегося от жары свежеуложенного асфальта, которым постилают дорожки, ведущие к нашим домам. Это чуть уловимый аромат цветущих деревьев дикой абрикосы, кустов акации, который лёгкий ветерок доносил с близлежащих рощ, окутавших наш посёлок.

Память удерживает сказочные ароматы, которых нет в более новых и современных районах города. Скорее всего, это ощущение детства, которое я испытываю, приезжая на свои любимые улочки – Линии в Нахичевани, ведущие вниз к Левому берегу Дона, где я была рождена. Ароматы детства, которые сохранились до наших дней, но уже так слабо витают вокруг нынешнего моего жилища.

Раньше, в те уже далёкие школьные времена, когда Лёлька оказалась в Москве, и я частенько приезжала к ней на каникулы, кстати, разница между нами составляет почти десять лет, так вот, в те времена у Москвы был неповторимый запах. Ступая на перрон и глазея на фасад Казанского вокзала, я всеми фибрами ощущала этот запах и понимала – я в Москве! Попадая в метро, от увиденного вокруг, меня охватывал трепет и волнение. Гуляя с сестрой по московским улицам, центру столицы, я ощущала – это Москва!

Что с тобой стало бедная наша столица?! Через неполные десять лет мы вступим в новое тысячелетие. А Москва, впрочем, как и вся страна, идёт не вперёд к «светлой жизни», а семимильными шагами топает в неизвестность, постепенно превращаясь из некогда культурного, театрального, научно-студенческого престижного города в общероссийский базар с его первобытными законами и правилами.

Около метро стихийные рынки, толчея. Всюду лохотронщики. Вечные лужи из смрадной жижи и грязь кругом. Куда не бросишь взгляд везде нищие. В переходах, подъездах отвратительно мерзко несёт мочой. Темнота и чернота вокруг. В метро шумно, душно, противно и страшно.

Доехав до станции метро «Войковская» я буквально бежала до дома Аллы Константиновны. Так хотелось спрятаться за дверями квартиры от угнетающей действительности. Добежав до подъезда, с удивлением увидела новшество. На дверях кодовый замок. На счастье, из подъезда вышла дама с собачкой. Женщина подозрительно посмотрела на меня, но все, же впустила в свою родную обитель.

– Вероника?! – Удивилась и обрадовалась Алла Константиновна, – а где Лёля? Она на днях нам звонила, мне не понравился её голос. С ней всё в порядке?

Узнав, что Наташа ещё в школе, я прошла на кухню. Алла Константиновна сразу стала меня потчевать прозрачным, изумительно пахнущим куриным бульоном. Она приправила его рубленой зеленью и сваренным вкрутую яйцом. На столе горкой стояли специально испечённые к бульону воздушные пирожки с нежной начинкой из птичьей печени. Налив бульон, как я люблю в предназначенную для этого чашку на большом блюдце, она села рядом со мной.

– Как вы любите, Алла Константиновна, что бы и желудок и глаз одновременно радовался! – похвалила я хозяйку за так вовремя поданный бульон. Потому, что ничего кроме правильно сваренного бульона не приводит мой организм в норму после любого стресса или нервотрёпки.

Алла Константиновна, мать Алика и бывшая свекровь Лёли так и осталась в очень хороших отношениях с моими родителями. Лёлька её любит и уважает. Наташа – боготворит. Алла Константиновна до развода ребят жила одна. Её муж, в далёких семидесятых уехал на какую-то научную конференцию во Францию, и не вернулся назад, доставив немало хлопот её отцу академику. Да и ей досталось. Переводчица в Интуристе и муж невозвращенец – это несовместимо. Поэтому ей пришлось заняться преподаванием и репетиторством. Мне очень симпатична Алла Константиновна. Я никогда её не видела в домашнем халате. Всегда подтянутая, с самого утра с уже уложенной причёской. С добрым характером, она всегда гостеприимна, отзывчива и к тому же очень умная.

После того, как Лёля вскоре после развода вышла замуж за Анатолия, а Алик уехал в Штаты, Наташа стала жить с Аллой Константиновной. Мне жаль было тогда, да и сейчас Альку. Он очень любил Лёлю. Конечно, в материальном плане ей было труднее с Аликом, чем с Анатолием.

Нынешние времена вытеснили сначала из стен институтов и лабораторий, а потом вообще из жизни страны умных талантливых людей как он. Внук ученого, академика, он не был занудой, каким иногда показывают людей науки в фильмах. Бесшабашный или как Лёлька его называла – бес башенный, обожающий джаз, Ильфа и Петрова, которых постоянно цитировал, он хотел жить, так, как постоянно говорил Лёле – «незаморачиваясь». Но так жить, имея семью тяжело. Это даже я понимала. С рождением Наташи появились трудности. А уж с наступлением перестройки…

Похоронив деда, сердце которого не выдержало коллизий нового времени, а потом и любимую бабушку, Алик так и не смог приспособиться к нынешним бандитским условиям жизни. А как границы страны приоткрылись, он с такими же бедными но умными укатил в Америку. И ничего – прижился, не потерялся и не бедствует. Лёльку с дочкой всё к себе зовёт. Но у нашей Лёлечки – любовь. Куда там! Алька, Алька, плохо, что ты в такой далёкой Атланте!

Задав мне множество вопросов, и внимательно слушая ответы о здоровье моих родителей, об отношениях с Глебом, Алла Константиновна неожиданно прервала мой рассказ.

– Ладно, это всё хорошо. А теперь говори начистоту, что случилось? Я же вижу, что-то стряслось. Её бросил этот скользкий тип? Давай подробно, пока Наташа не вернулась из школы.

Пока я сбивчиво рассказывала о происшедшем, Алла Константиновна, молча, курила сигарету, за сигаретой.

– Что будем делать? – спросила она, когда я закончила свой рассказ.

– Думаю, мерзавец оставил Лёльку у этих чудовищ. Буду её искать.

– Как ты собираешься это делать?

– Завтра поеду в суд, постараюсь добиться разговора с Татьяной. Она должна мне всё рассказать.

– Должна, то она должна, но будет ли? С ней надо быть осторожней, хотя нас Лёля знакомила, они очень были дружны в своё время, – задумчиво сказала Алла Константиновна, – тогда Татьяна, мне показалась порядочным и ответственным человеком. Но вообще, Ника, тебе возвращаться в Лёлину квартиру нельзя! Поживёшь в комнате Алика.

– Я сама хотела просить вас об этом, – ответила я, обнимая её.

– Никочка, вы с Лёлей для меня, родные. У меня же кроме Альки, вас с Наташкой, да ваших родителей никого больше и нет. Я иногда думаю, почему Лёля ушла с этим Анатолием? Они ведь с Алькой так любили друг друга.

– Она побоялась, что Алик останется в Штатах навсегда.

– А! Хочешь сказать, что она побоялась повторить мою судьбу? Что Алик, как его папочка уедет и останется в этих чёртовых Штатах.

– Возможно, не хотела мешать ему там, в достижении его цели?

– Ну, это же чушь! Ты хочешь сказать, что мой сын карьерист? Это отец Алика, этот… невозвращенец, которому и здесь не кисло, было, невзирая на карьеру моего отца академика, на мою карьеру переводчицы, тогда в семидесятые, записался в диссиденты, лишь бы устроить свою карьеру там. И кем он там стал? Ради чего, не выдержав травли, умер мой отец, а следом и мать? А Алька, он убежал от обиды. От раны нанесённой Лионеллой. От непонимания того, что вокруг происходит. Ему тогда требовалась работа, работа и ещё раз работа. А его в институте сократили, как обыкновенного лаборанта. Но, не смотря, ни на что, он мне говорил – одно её слово, и он остался бы!

– Алла Константиновна, не переживайте так, – я не знала, как утешить близкого мне человека, – мне кажется, что Лёля давно пожалела о своём поступке. Она всё время вспоминает Алика.

На следующий день, я напросилась проводить Наташу в школу.

– Алла Константиновна, что вы так переживаете? Школа рядом, Наташа уже выросла, невеста совсем.

– Ой, Никочка, поэтому и провожаю и встречаю. Ну, ладно, тебе всё равно по дороге. Только обязательно заведи её в школу самолично!

Школа, в которой учится Наташа, находится в двух кварталах от дома.

– Что стесняешься бабушки? – спросила я Наташу.

– Ну, как ты думаешь? Я уже в шестой класс хожу, а бабушка всё за ручку меня водит.

– Не обижайся на неё. Она тебя очень любит, поэтому переживает за тебя. Сейчас взрослым страшно поодиночке ходить, а детям тем более.

– Да я понимаю. У нас в классе в прошлой четверти девочку украли. Она из школы вышла, а домой не пришла.

– Да ты что? Нашли?

– Нашли. Изнасилованную и убитую.

– А тех, кто это сделал, задержали?

– Да. Они выкуп просили. У Наташи папа был кооператором. Но у него денег не хватило. Он повесился. Теперь бабушка боится за меня. Вдруг узнают, что мой папа в Америке живёт. Подумают, что денег много.

– Да, закошмарили страну. Какой ужас. Наташка, ты на бабушку не обижайся. Ничего, походи ещё за ручку с ней. Всё же поспокойней будет. Хоть бы отец твой вернулся из этой Америки.

Наташа чмокнула меня в щёку и забежала в здание школы.

В районном суде на вывешенном списке судей при входе в старое сто лет не ремонтированное здание я нашла фамилию с инициалами Т.В.

– Будем думать, что это она и есть Панкратова Татьяна Витольдовна. Надеюсь, что «Т» это не Тамара.

Уверенной походкой я вошла в фойе суда. Дежурный милиционер, даже не поинтересовался к кому и куда я иду. Равнодушно взглянув на меня, уткнулся в раскрытую газету с кроссвордом. Открыв дверь зала заседаний, я заглянула внутрь. Никого. Зашла. В глубине зала была приоткрыта дверь в кабинет судьи. Заглянув, я увидела сидевшую за столом миловидную женщину. Она что-то писала.

– Извините… – тихо сказала я, – женщина, бегло взглянув на меня, махнула головой в сторону стула, – садитесь.

– Мне нужна…, – я не успела сформулировать фразу как она, перебив меня, спросила.

– Вы Ника, сестра Лёли? Не удивляйтесь, я видела вас на фото. С Лёлей мы знакомы не один год. Я сейчас не могу с вами долго разговаривать. У меня скоро начнётся заседание. Если хотите, посидите здесь в зале. Но я освобожусь не скоро, потом перерыв сорок минут и следующее заседание. Скажите мне коротко, Лёля пропала или она всё-таки уехала с мужем?

Я ей вкратце изложила последние события.

– Понятно, – Татьяна задумчиво кивнула головой, – аферист и мошенник. Нет, меня с ним ничего не связывало. Когда Лёля приехала с этим отморозком…

– Николаем? – перебила я её.

– Возможно. Так вот, она его оставила внизу у подъезда в машине, сама поднялась ко мне. Лёля стала меня обвинять, в том, чего я не совершала – мы, конечно, повздорили и, я ей сказала, что пока она замужем за этим типом, я не хочу с ней иметь никаких дел. Естественно я не выходила на улицу, чтобы встретиться с этим уголовником и у неё ничего не брала. Почему Анатолий сказал, что был связан со мной, для меня предельно ясно.

– Татьяна Витольдовна, вы заняты? – в дверях появилась женщина, одетая в чёрную длинную судейскую мантию, – извините, вы заняты, я позже к вам зайду, – она с любопытством посмотрела на меня и вышла из кабинета.

– Кажется, я догадываюсь, с кем был связан Анатолий, – тихо и задумчиво произнесла Татьяна, – давайте так, сегодня я до вечера в суде. Позвоните мне завтра с утра, часиков в десять, мы определимся, где и когда встретимся. Хорошо?

Выйдя из здания суда, я побрела до метро, думая, что возможно при участии Татьяны мне быстрее удастся найти Лёлю.

Глава 5

Весна в Москве. Середина апреля. У нас в Ростове солнышко светит и греет, тепло. А Москва окутана туманом. Не весна, а настоящая осень. Пахнет не распускающеюся зеленью, а прелыми листьями. Дождь то моросит, то опять выглянет солнце, веселее становится на душе. Но хотя сегодня погожий день меня он совсем не радует.

Спустившись в метро, я решила съездить на Чистопрудный бульвар в недавно открытый кафетерий. В прошлый свой приезд я покупала там молотый кофе. Очень даже приличный. Заодно пройдусь по осенней кленовой аллее, хотя бы почувствую, что в Москве нахожусь. Купив кофе, прогулявшись по бульвару до пруда, я присела на лавочке напротив театра «Современник». Молодая девушка с украинским говором громко зазывает покупать у неё мороженное.

– Покупаем, покупаем мороженное! У нас самое вкусное мороженное в Москве! Фруктовое, шоколадное, эскимо! У нас самое необыкновенное мороженное, пожалуйста, кушайте на здоровье, пломбир, крем-брюле, эскимо, шоколадное! Покупайте, кушайте на здоровье, от нашего мороженного горло не болит! Попробуйте: пломбир, крем-брюле, эскимо, шоколадное!

Удержаться от таких призывов не возможно. Купив шарик любимого фруктового, я присела на каменную скамейку около памятника Грибоедову. Правду говорят, что сладкое поднимает настроение. Но возможно доброжелательность этой приезжей с Украины продавщицы сыграло свою успокоительную роль. Я подставила лицо тёплым солнечным лучам и закрыла глаза.

– Сестричка дай денежек, сколько не жалко! – мою нирвану прервал чей-то голос. Очнувшись, я увидела девушку с помятым лицом, но ещё не до конца обезображенным уличным «стилем жизни». Одета она была, скорее всего, из «гуманитарки», щедро раздаваемой разными благотворительными организациями бомжам, но опрятно. Белые чистые кроссовки. Следит за обувью, значит, ещё не совсем опустилась на самое дно «новой жизни». Видно, что-то прочитав в моих глазах, незнакомка опять обратилась ко мне:

– Не дашь – не обижусь! Нет, так нет! Просто так пивка хочется, а денег не хватает.

– Я тебе больше дам, ты только не пей, поешь лучше, – ответила я, вытаскивая из кошелька бумажную купюру.

– А вот это тебя не касается, – сердито ответила женщина. Но бумажку взяла.

– Спасибо, сестра, даёшь больше, отказываться не буду, но пить мне или не пить, тебя не касается!

Я уже не рада была, что вступила с ней в диалог. Видно, свою боль или дурость она не совсем ещё залила выпивкой. Не успела деградировать полностью. Женщина отошла от меня, потом тут же вернулась.

– Прошу прощения, сестричка, ты мне денег дала как?

– Не поняла?

– Ну, ты мне от себя дала деньги?

– То есть?

– От сердца?

– Как тебя зовут? – спросила я женщину.

– Светка, а тебя?

– Вера, – почему-то я назвалась ей второй половинкой своего имени, – Конечно Света, от сердца, но не от души. Могу и больше дать, только не на выпивку.

– А я тебе говорю, это не твоё дело!

На нас уже стали обращать внимание отдыхающие на скамейке люди. Я, честно говоря, испугалась, что буду бита, с такой агрессией Света мне это говорила.

– Ладно, Свет, давай без выяснений. Дала и всё. Иди.

– Нет, если ты дала без удовольствия, я могу и не брать твои деньги.

– Перестань. Успокойся. От себя я даю.

– Все, спасибо дорогая, ухожу, сейчас еще стрельну у кого-нибудь, и выпью за твоё здоровье!

И тут же она подошла к сидящему рядом мужчине преклонного возраста. Не знаю, какой он был национальности, но на русского явно не походил. Полный, скорее толстый, с одышкой мужчина брезгливо посмотрел на Светку.

– Дядечка, будь добреньки, дай, сколько можешь!

– Пшла отсюда! – прошипел мужчина.

– Что такое «пшла»? – возмутилась Света, – я вам не нагрубила, не оскорбила вас. Не хотите, не давайте!

– Пшла сказал, отсюда, мразь!

– Чем это я мразь? И почему вы меня оскорбляете? – разозлилась Светка.

– Свет, отойди, не приставай! Ступай себе! – миролюбиво, желая разрядить обстановку, попросила я её.

– Нет, Вер! А чего он: «мразь»! Чем это я мразь-то? Я его что, оскорбила? Чего он моё достоинство задевает?

– Нечего разговаривать тут, пошла отсюда. Дос-инст-во!

– А вот и не уйду! – на удивление спокойно ответила Света, – извините, это ваше? – она взяла в руки оставленный кем-то на лавке полупустой пакет с чипсами. Мужчина брезгливо отодвинулся от него.

– Понятно! Не ваш! Вер, это не твой? Можно взять? У нас демократия. Где хочу там и сижу. Ля-ля, – стала напевать Светлана в то же время нарочито громко хрустя чипсами.

– И чего это я мразь? Я такой же человек. Да, не повезло в жизни. Не ваше дело! Хочу – сижу, хочу – пою, хочу вот – чипсы ем!

Встать и уйти было неловко. Но слышать этот треск чипсов! Мне, с детства не переносящей ни малейшего звука за столом, было невыносимо.

– Света, зачем ты с ним споришь, не раздражай мужчину, не надо!

– Ладно, ладно, я пойду! – она положила, наконец, ненавистный мне пакет с хрустящими кусочками прессованного картофельного крахмала на скамейку.

– А вы, дядечка, не правы! Нельзя так с людьми! Не принимаете – и не надо, но не унижайте. Мы и «сами с усами».

Мужчина повернулся в сторону уходящей Светы и, обращаясь ко мне, с вызовом произнес с явным кавказским акцентом.

– Это вы во всём виноваты! Добренькие! Зачем вы им подаёте? Бездомную собаку если кормить, она и то обнаглеет. Такие сами себе должны пропитание искать! Они хуже собак! А вы, сердобольные, балуете!

Его грозная тирада, наверное, не прекратилась бы, если бы я ему тихо не возразила.

– Вероятно, вы правы. Но, возможно и нет.

Он зло посмотрел на меня и махнул рукой, что-то пробормотав на своём языке. Я медленно пошла к метро, а за спиной остался мой любимый Чистопрудный бульвар со своей бурной жизнью. С внушительным своей мраморной статью Грибоедовым, которого я уважаю за его романтическую любовь к своей Нине. С каменными скамейками. С грохочущим по рельсам трамваем «Аннушкой» и людьми здесь обитающими. Разными людьми.

С ужасом и страхом я каждый раз вхожу в метро. В вестибюле сразу в глаза бросилась картина. Два милиционера, ни на кого не обращая внимания, избивают резиновыми палками какого-то немыслимо грязного старого с непонятной бородой человека. Он, сидя на мокром полу, защищал от ударов голову руками со страшно длинными скрюченными ногтями на пальцах.

– Что вы делаете? – крикнула я им.

– Правильно, гнать их всех надо! Не метро стало, а общественный туалет. Метро в ночлежку превратили. В вагон нельзя войти! Разлягутся и спят на сидениях, как дома. Гоните их отсюда! – напротив меня остановилась пожилая женщина с полной сумкой на колёсиках.

– Так, что бить надо? Что с вами со всеми стало? – моё горло сдавили спазмы.

– Что, умная слишком? Иди куда шла! – зло, сверкая глазами, ответил мне молодой милиционер.

– Жаловаться на вас надо! Он же старый человек, какой пример вы детям показываете? У меня ребёнок аж затрясся весь! С ума уже совсем сошли! – к нам подошла молодая женщина, держащая за руку мальчика лет шести.

Милиционеры подняли старика и потащили его к выходу из метро.

– Сталина на вас на всех нет! Сразу бы порядок навёл! – пробурчала пожилая женщина с сумкой на колёсиках и влилась в поток всё куда-то спешащих людей.

Я не могу смотреть в глаза, полные беспомощности и непонимания. Затравленный взгляд у многих таких же, скорее всего по своей воле и прихоти, упавших в страшную жизненную пропасть людей, заполонивших улицы и вокзалы Москвы, вызывает у меня боль, страх и жалость одновременно. А жестокость, непонимание и безразличие вокруг – недоумение. Что с нами со всеми стало?

– И я такая же! Я как многие из этих пробегающих мимо людей, прячу глаза, отвожу взор, прохожу, пробегаю мимо этих уродов в милицейской форме, мимо беспомощных стариков, мимо одиноких малышей с протянутой рукой. Я одна из них, потому, что ничего не могу, не знаю как, а может, подсознательно не желаю что-то сделать для этих потерянных людей, – размышляла я, стоя в вагоне метро.

Час пик. Толчея страшная. Люди спешат, торопятся, бегут, влезают в вагон, раздвигая руками закрывающиеся двери. Им бы быстрее попасть домой в свой пусть маленький, но закрытый от всех мирок. Где чисто, тихо и спокойно. Где всё принадлежит тебе. Пусть не острова в океане, не вилла в Монако, а старенькое, но удобное кресло. На него почти никогда не садятся дети – это папино кресло. Где жена, услужливо кладёт газету рядом с тарелкой вкусного борща, где можно полулёжа на своём любимом диване, и накрыв лицо всё той же своей газетой, в полудрёме слушать последние и такие криминальные новости, происходящие в разрушающейся и вечно кем-то обворованной, но своей стране.

– Подайте тётенька на пропитание! Мамка спилась, папка умер, кушать хочется! Мы с братом не ели три дня. Подайте тётенька денежку. – из тяжёлых раздумий меня вывел тоненький голосок белобрысого мальчугана.

Он стоял с протянутой грязной рукой и жалобно моргал своими длиннющими ресницами. К нему пробирался такой же мальчик с кепкой для подаяний в руках. Казалось, что они братья. Я почувствовала, что мои нервы на пределе. Сдерживая слёзы, глотая ком, который подкатил к горлу не давая вздохнуть, я положила в грязную кепку деньги. Двери открылись. Толпа вынесла меня вместе с мальчиками на платформу. Ребята, прошмыгнув между топящимися людьми, заскочили в следующий вагон состава. Глаза белобрысого славного мальчугана так и остались в моей памяти.

Поднявшись по лестнице для перехода с кольцевой линии на радиальную и уже еле передвигаясь по длинному переходу, соединяющему две станции я услышала звуки скрипки. Музыкант выводил берущие за душу звуки знаменитой мелодии «Колыбельной» из «Порги и Бесс» Гершвина. Несмотря на толчею и беготню вокруг, парень моих лет, стоял и выводил эту сладостную мелодию. Люди подходили и кто с удивлением, кто с восхищением, а кто с усталым взглядом останавливался и слушал. Видно было – грустно всем, сейчас каждый думает о своём. Что-то вспоминает. Вокруг музыканта образовалось кольцо слушающих его людей. Я невольно остановилась поодаль, достала носовой платок, так как из глаз произвольно полились потоки слёз, потому что музыка навеяла давние воспоминания.

Мы с Лёлькой сидим, обнявшись на диване, а Алька рассказывает нам о Гершвине, о его опере «Порге и Бесс».

– Девочки, мои дорогие, Бэсс, это имя девушки, – и он, аккомпанируя себе, напевает на английском языке «Колыбельную» из этого мюзикла.

– А сейчас я сыграю вам замечательную вещь! – и он опять напевает, – «От Стамбула до Константинополя».

– Кстати, девчонки, Эта песня конечно, к Стамбулу не имеет никакого отношения. Потому что в ней поётся о переименовании Нью – Амстердама на Нью-Йорк, так, впрочем, и Константинополь стал Стамбулом. Но я, просто балдею от этой музыки!

А мы, с Лёлькой весело смеясь, отстукиваем в такт мотиву по крышке читального столика ритм знаменитой американской песни.

Но, музыкант, увидев всеобщую тоску, ударил смычком по струнам и заиграл «От Стамбула до Константинополя». Таких совпадений не может быть! У меня опять полились потоком слёзы. Я разрыдалась, закрыв лицо руками, стесняясь своих всхлипов. Услышав задорную мелодию, люди стали приходить в себя, на лицах появились улыбки и, кидая в футляр скрипки мятые купюры, все стали расходиться по своим делам.

С красными от слёз глазами и немного успокоенными нервами, я положила купюру в старенький футляр скрипки музыканта.

– Не плачь, сестрёнка, всё будет хорошо! У тебя всё получится. Всё наладится. Держись! – музыкант с нежностью похлопал меня по плечу.

Иногда слово поддержки от незнакомых людей, которые не могут быть в курсе твоих событий, но каким-то чутьём угадывают твоё нынешнее состояние души, становится словом не только моральной поддержки, но прозорливым напутствием. А это многого стоит.

Открыла мне дверь Алла Константиновна.

– Ника, что с тобой? Ты вся серая. Не заболела?

– На меня метро влияет удручающе. Раньше мы любовались подземкой, а теперь… Что-то голова разболелась. Наверное, опять мигрень.

– Это плохо. Тебе звонил Глеб. Просил перезвонить ему на работу, как придёшь.

– Глебуш, как ты там? Я так скучаю по тебе. Прошлый раз забыла дать тебе номер автомобиля, на котором братки подъезжали к Лёлиному дому, – стараясь быть ласковой, с трудом щебетала я, в трубку набрав рабочий номер Глеба.

– Что у тебя с голосом? – заботливо поинтересовался он.

– Голова…, – еле ответила я ему. Одного этого слова было достаточно для Глеба, чтобы понять моё состояние. Весна и поздняя осень для меня время испытаний. А когда я в этот период ещё и «путешествую», это становится двойной мукой.

– Немедленно выпей таблетки и ляг, ты ампулы для уколов взяла? – беспокойно спрашивал он.

– Глеб, какие ампулы, кто мне будет уколы делать? Отлежусь, не переживай. Ты чего звонил? – я старалась победить своё набегающее раздражение.

– Хорошо, запиши один телефон. Зовут человека Владимир, ты с ним встретишься, и он скажет, что надо тебе делать в этой ситуации. Это мой институтский приятель не буду объяснять, где он работает. Только очень тебя прошу, делай то, что он скажет, но не более того! Поняла? Смотри, эти братки серьёзные люди и ни с кем церемониться не будут. Держи меня в курсе всех событий. Номер машины передай ему.

Приняв последние наставления Глеба, я положила телефонную трубку и открыла форточку на кухонном окне, хватая воздух всей грудью.

– Вероника, на тебе лица нет, – обратилась ко мне Алла Константиновна, когда я отошла от окна.

– Что-то много разных негативных встреч на сегодня. Впечатлений. Поездки в метро опустошают. Так и, кажется, что внешний негатив поглощает тебя, съедает изнутри. А потом, я очень плохо переношу неизвестность. Я растерянна и не знаю что делать.

– Прежде всего, мы сейчас измерим тебе давление. Понятно, – сказала она, внимательно рассматривая мои зрачки.

– С таким давлением тебе не за поиски приниматься, а в больницу прямым ходом, – отругала она меня, укладывая на диван.

– Отключись. Не думай ни о чём. Подремли. Я пойду встречу Наташу из музыкальной школы, забегу в аптеку, а ты полежи в тишине.

Услышав звук закрывающейся двери, я встала и включила телевизор. Дурная привычка. Чтобы не зацикливаться на боли, я всегда включаю телевизор, делаю самую низкую громкость и слушаю всё равно что. Мне кажется, этим я отвлекаю боль, хотя для нормальных людей с приступом мигрени, наоборот, звук – лишний раздражитель. Сквозь наступившую дремоту я услышала сообщение передаваемое диктором очередных вечерних новостей:

– Очередное криминальное происшествие в Северном муниципальном округе, – я поднялась с дивана, чтобы переключить телевизор на другую программу и не слышать очередной негатив.

– Алька, тоже мне, американцем заделался, а матери не мог прислать из своей дорогой Америки новый телевизор с пультом? – пробурчала я.

Административное деление в Москве недавно поменялось, поэтому я не придала значения произнесённому названию округа столицы, столько стало новых районов, округов. Но не успела я нажать на кнопку переключения программ, как на экране телевизора увидела уже знакомое здание суда, в котором была сегодня утром.

– В восемнадцать часов сорок минут по московскому времени, при выходе из здания суда, в упор была расстреляна судья… – я безвольно опустилась на диван. Это была Татьяна.

В голове загудело ещё сильнее. Мой мозг и так воспалённый от стресса последних трёх дней неизвестности и страха за жизнь сестры, готов был взорваться. Выключив телевизор, я легла и накрылась пледом с головой. Мне казалось, что под ним я буду ощущать себя в полном одиночестве и безопасности. Думать о случившемся не хватало сил. Мне было очень плохо.

Как же я устала от боли! Раньше, она подкрадывалась ко мне неожиданно, делала своё разрушающе действо и также неожиданно убиралась восвояси. После одной – двух принятых таблеток, я была в состоянии встряхнуть своё помутнённое от резкой, пронизывающей боли сознание, выпить в тишине горячего кофе и бежать дальше учиться, работать.

Это было раньше. Наверное, боль была такой же молодой и несерьёзной, как я. Она могла прибежать, ниоткуда, и необдуманно с треском и звоном в моих ушах постучать по голове. Потом вдруг, так же неожиданно, жалея моё молодое сознание, быстро исчезнуть, освобождая виски от надоедливого звонкого ксилофона и словно прося прощения за свою бестактную игру, оставляла после себя шлейф некоторого блаженства.

Она возвращалась, и тут уже её играм не было предела. Она, как непослушный ребёнок, носилась по моей голове, собирая свой оркестр. В висках отбивал ритм привычный ксилофон, к нему подключались тяжёлые удары больших барабанов в затылке. Лихо выплясывал свой нервный танец тик на левом глазу, а веки от полученного удовольствия распухали и словно мягкими подушечками накрывали мои глаза.

Отбарабанив свои партии и получив от меня в благодарность – укол с лекарством, обессиленная боль со своими товарищами «музыкантами» засыпала от усталости, оставляя после себя неразбериху и кавардак в моей голове. А дальше, расслабленные нервы, которые от диких танцев непрошеных гостей на всё махнули рукой, от обиды начинают раскисать.

И я плачу. Я плачу от бессилия. От того, что всем кажусь сильной, гордой, целеустремлённой. Но я бессильна перед болью, как перед разбушевавшимся маленьким ребёнком, которого за его проказы можно пожурить, но тут, же забыть о них, стоит ему что-то прощебетать и нежно улыбнуться.

Послышался шум открываемой двери. В квартиру вошли Алла Константиновна и Наташа.

– Сейчас милая, сейчас я тебе сделаю укольчик. Потом прими таблетки. Ничего потерпишь, я не ас, но тебе выбирать не приходится, оголись, дорогая, – Алла Константиновна, как заправская медсестра, пошлёпав по моей обнажённой округлости, потихоньку ввела десять кубиков болючего лекарства.

Полежав немного и почувствовав, как по телу разливается тёплый поток, который своей волной обволакивает мой мозг, я вздохнула с облегчением.

Встав через некоторое время, я прошла на кухню и, открыв окно, с жадностью вобрала в себя свежий весенний московский воздух, словно боялась, что сейчас я дышу в последний раз.

– Алла Константиновна, Татьяну судью убили, – тихо сказала я, закрыв окно и присев на маленький кухонный диванчик.

– Как? Когда? Кто? – удивлённо спрашивала Алла Константиновна, – откуда тебе известно.

– По телевизору показали, пока вас не было.

– Какой ужас. Вероника, я чувствую, что надвигается что-то страшное. Ты сейчас ни о чём не думай. Дай организму восстановиться. А завтра, мы с тобой всё обдумаем и решим, как нам жить дальше и что надо делать.

Думать и переживать у меня и, правда, не было никаких сил. Выпив чашку горячего зелёного чая, я провалилась в тревожный сон.

Глава 6

Утром, делая вид, что ещё сплю, я дождалась пока уйдут Алла Константиновна и Наташа. Головная боль прошла, но как всегда после сильного приступа и принятых лекарств тело было слабым и тяжёлым. Очень хотелось плакать, так всегда у меня бывает после приступа. Не став сдерживать свои эмоции, я разрыдалась.

Мысли беспорядочно крутились в голове. Что делать, с чего начинать поиски Лёли и Анатолия? Я отчётливо поняла, что об этом человеке нам ничего не известно. Почему убили Татьяну?

Вопросов много. Надо расхаживаться и находить на них ответы. Пока я приводила себя в порядок в ванной комнате, пришла Алла Константиновна. По запаху, шедшему из кухни, я догадалась, что на завтрак меня ждёт вкусный омлет.

– Ты бы ещё полежала, – Алла Константиновна, поставила на стол большую тарелку с омлетом, скорее похожим на торт, чем на завтрак из яиц.

– Нет, расхаживаться надо. Красота, какая, аж слюнки текут. После приступа, так есть всегда хочется.

– Я по себе это знаю, поэтому побольше сделала. Налетай, пока горячий. Остынет, будет не такой вкусный. Так, а кофе сегодня только с молоком! Не шути со здоровьем, – она поставила рядом с моей тарелкой чашку с горячим напитком.

– Слушаюсь и повинуюсь. Алла Константиновна, я позвоню в Ростов, успокою родителей. Думаю пока ничего не известно о Лёле, не надо их тревожить. Не рассказывайте им ничего? Я сейчас съезжу к ней в квартиру. Заберу некоторые Лёлины вещи для себя. Я не думала, что придётся здесь задержаться надолго, – не стала я откровенничать с ней.

– Ника, возвращалась бы ты домой и всё рассказала бы отцу. Ты рискуешь, Глеб просил тебя не впутываться в эту историю. А вдруг?

– Кому я нужна? Бандиты уже посетили квартиру, проверили, обыскали, для себя решили, что Анатолий сбежал. Только не знают они, что сбежал он с деньгами. А я переоденусь и пороюсь в бумагах Анатолия. И вот, что я думаю. В принципе, мы ничего не знаем об этом человеке. Да, ещё посмотрю все ли вещи Лёли на месте. Не могла же она скрыться с ним совсем без денег. Хотя…

– Никаких хотя. Не верю я, что Лёля никого не предупредив, могла убежать с этим адвокатом.

– Вы правы. Алла Константиновна, не переживайте, я быстро и незаметно. Глеб ничего не узнает, а мы с вами не будем его расстраивать.

Для себя я решила съездить к Лёле для того чтобы порыться в бумагах Анатолия. Хотелось найти хотя бы какую-то зацепку, которая могла бы подсказать с чего и как надо начинать поиск сестры.

Попрощавшись с Аллой Константиновной, я решила поехать сначала не к Лёле, а в суд, и попытаться хотя бы что-то выведать о Татьяне и её гибели. Дёрганный и скрипучий автобус довёз меня до нужной остановки. Пасмурно. Такое впечатление, словно серый цвет овладел всем городом. Возможно, моё состояние и настроение влияет на восприятие пейзажа. Конечно. Раньше и в такой погоде я старалась найти позитив. Устраивала себе лишние выходные и читала запоем.

Плюсы перестройки – появилось много литературы. На все вкусы и на любую безвкусицу. А пресса-то как разгулялась! Каких только нет газет и газетёнок! Журналов и журнальчиков.

– Ника! – я шла, задумавшись об изобилии прессы, и не слышала, как меня кто-то упорно звал, – Ника! – я обернулась, – вот, ты даёшь! А я смотрю, ты это – не ты? А мы с мамой звоним тебе домой, Лёле, а вы с ней пропали куда-то! – я увидела перед собой дочь своей клиентки, Машу. Ей я иногда делаю маникюр, а её маму обслуживаю по полной программе: стрижка, мелирование, укладка, маникюр, педикюр. Прихожу к ним домой и остаюсь с утра и до самого вечера.

– Ой, Машка! Да я только приехала, ещё не успела никому позвонить, – не стала я открывать всего положения дел чужому человеку, – я в прошлом месяце приезжала, тоже вас с мамой разыскивала. Думала, куда делись мои постоянные клиенты?

– Не говори! В Испанию ездили. Моя мама испанка. Ты не знала? Она ребёнком попала в Москву, когда война была. А теперь времена изменились. У нас родственники в Барселоне нашлись. Вот мы с ней и погуляли за границей. Красота! Так ты давно в Москве? К нам заедешь?

– Конечно, созвонимся.

– А куда ты бежишь? Смотрю, бежит, торопится, не угнаться, – продолжала Маша.

– Да, Москва ваша вечно ритм задаёт. Все бегут и я со всеми. Чтобы в ногу, – ответила я без энтузиазма продолжать разговор, – а ты, куда в такую погоду?

– Ой, Ника, ты же не в курсе! Я теперь адвокат. Юридические консультации развалились, теперь все в адвокаты подались. Куда пальцем не ткни – адвокат, гинеколог, стоматолог. Вот и я теперь бегаю – «развожу» людей, в общем, по мелочи работаю, на хлеб хватает. Так нам по дороге? Ты тоже в суд? – удивилась она, увидев, что я хочу войти в здание суда.

– Да, Анатолий попросил, раз мне по дороге, к Лёлиной подруге судье зайти бумажку какую-то передать. Лёлька простыла сильно, лежит, а я вот бегаю, – придумала я сходу.

– Ой, стой, давай покурим, время ещё у меня есть. Ты не спешишь?

– Да нет, – как можно беспечно ответила я ей.

– Слушай, а кто у Лёльки подруга, тут вчера такое случилось! – тараторила Маша, закуривая сигарету.

– Где случилось? – прикинулась я несведущей.

– Ты чего новости не смотришь? Тут вчера вечером расстреляли судью. Смотри, видишь всё песком засыпано? – она кивнула на место засыпанное песком, на котором лежали разбросанные цветы.

– Господи, какой кошмар! Что делается? А что за судья?

– Панфилова или Панкратова? Она уголовные дела вела, я её не знаю.

– Панкратова? Татьяна? Ужас!

– Что, тебе к ней? – удивилась Маша.

– Да. Какой кошмар! Что я Лёльке скажу? Они давно дружили. А как это произошло? – стала я наперебой задавать растерянной Маше вопросы.

– А я откуда знаю? Слушай, пойдём в канцелярию поднимемся, там, у девчонок секретарей узнаем. Кошмар какой-то, вот жизнь пошла, – мы вошли в здание суда. В фойе на стене висел портрет Татьяны с чёрной ленточкой наперевес. Под портретом столик с горкой из цветочных букетов.

– Вы к кому? – обратился к нам человек в милицейской форме. Взяв у Маши адвокатское удостоверение, он сделал запись в журнале.

– Вы теперь всегда записывать будете? – спросила его Маша, увидев, что её данные милиционер внёс в журнал.

– Теперь всегда. Вы к кому? – обратился он ко мне. Не успела я и рта открыть, как Маша ответила, – она со мной.

Мы поднялись на второй этаж здания суда. Маша, с видом знатока, вошла в канцелярию. Через некоторое время вышла с молоденькой миловидной девушкой. Вид у этой девушки для здания суда и для дня траура был очень ярким. Броский макияж, вытравленные до белизны волосы с взбитым начёсом. Чёрная блузка декольте и обтягивающая бёдра мини юбка. Или меня уже всё раздражает, или для ведения заседаний, действительно неподобающий вид.

– Ника, вот Оля. Она была секретарём у Татьяны Витольдовны. Вы с ней потренькайте, а я побегу. Давай сегодня, звони, мама обрадуется, а то ты же её знаешь, замучает, пока себя в порядок не приведёт, – сделав воздушный поцелуй, Маша побежала по своим делам.

Пока я прощалась с приятельницей, посетители замучили Олю различными вопросами.

– Давайте в зал пройдём, а то здесь поговорить не дадут, – она открыла своим ключом зал заседаний, который сразу же закрыла с обратной стороны на ключ.

– Оленька, что случилось с Татьяной? Кто это мог быть? – спросила я её, как только мы сели в видавшие виды деревянные скрипучие кресла.

– Получается что, чеченцы. Они её достали, скажу я вам. И меня достали. Так нагло себя ведут. Представляете, рассядутся в креслах и всё им По-барабану. А с другой стороны…

– А тебя как они достали? – поинтересовалась я.

– А чего? Уставятся, будто красивых баб не видели, а если увидели, значит, она должна быть с ними. Деньги предлагали. А чего мне предлагать? У меня жених есть. Он каждый вечер меня встречает.

– И вчера встречал?

– Да, конечно. Только я всегда раньше уезжаю. А Татьяна Витольдовна, как обычно задержалась.

– Ничего такого вчера не случилось? Вспомните. Может какая-то мелочь промелькнула, к ней кто-то приходил? Поссорилась с кем-то? Или по телефону с кем-то странно говорила? А чеченцы эти, всё-таки могли убить?

– Я милиции так и сказала, что чеченцы скандальные конечно, наглые, но мне кажется… Понимаете, не то дело, ради которого убивают. Дело-то хулиганка. Да Татьяна только такие дела и рассматривала. Я вот, что вспомнила. Вчера пришла на работу, а Татьяна Витольдовна уже на месте была. Я в дверь, а из неё Марина Сергеевна выскочила. Красная вся, злая, чуть свои очки не раздавила. Я к Татьяне в кабинет вошла, а она курит так нервно. Я ещё подумала, чего это они поругались, что ли? Но мало ли? Сейчас в суде чёрти что творится. Вот я думаю, грешно, конечно, но мне кажется, их перепутали!

– Кого их? – удивилась я.

– Ну, Татьяну Витольдовну перепутали с Мариной Сергеевной. Она разбои ведёт, все знают, почему она на шикарной машине ездит. Ну, это дело не моё, конечно. Каждый зарабатывает, как может.

– А вы милиции это рассказали?

– Ой, знаете, меньше скажешь – спокойней спишь. Да и, то только сейчас это до меня дошло.

– Оля, а вы не покажете мне эту Марину Сергеевну?

– Покажу, вы посидите в холе, а я вам дам понять, что это она. Что теперь будет? Мой жених мне запрещает работать. Работаем за копейки. Убьют – зарплаты не спросят. Уволюсь я, точно.

– Да, вы молодая, красивая. Найдёте себе работу, – мы вышли из зала заседаний, я только хотела присесть на свободную скамейку, как Оля подошла к шедшей навстречу по коридору женщине.

– Марина Сергеевна! – громко сказала она, обернувшись в мою сторону и став так, чтобы я смогла хорошо разглядеть судью.

Я внимательно посмотрела на остановившуюся женщину. Мне показалось, что она так же с интересом смотрит в мою сторону.

– Какой у неё колючий взгляд. Надо всё-таки порыться в бумагах Анатолия, если не с Татьяной, то с кем же он сотрудничал в суде? – подумалось мне, и я поспешила выйти из здания суда.

Задумавшись, я села в подошедший автобус. Спохватившись уже в салоне, поняла, что еду в своём направлении. Я открыла дверь Лёлиной квартиры, сняла куртку, сапоги и прошла в кабинет Толика, и тут кто-то резко и больно схватил меня сзади за плечи и ладонью закрыл мой рот. Я даже не успела испугаться.

– Тихо! – прошипел мужчина за моей спиной. Я опешила, но кричать не могла, даже если бы и захотела. От страха и испуга моё горло всегда сжимается спазмами так, что я могу только хрипеть. Голос меняется и становится грубым и сиплым. Мужчина толкнул меня в кресло, сам сел напротив. Лицо его не предвещало ничего хорошего. Меня в экстренных ситуациях всегда спасает концентрация и чёткое представление последствий. Недаром офицерская дочь. Я, молча, смотрела на мужчину, одетого в модную кожаную куртку. Руки с татуировками на пальцах он положил на боковины кресла. Судя по манерам, скорее всего, это был Николай, которому Анатолий хотел отдать деньги.

– Наглядная агитация, – промелькнуло у меня в голове.

– Ну что, коза, долго гулять будешь? Я что нанялся тебя здесь ждать? – сказал он угрожающим тоном с блатной разговорной растяжкой.

– Вы кто? – прохрипела я.

– Заткнись! Слушай сюда! Где твой урод?

– Вы имеете в виду кого? – не унималась я.

– Адвокат где? – повысил голос Николай.

– Вам виднее!

– Что?! Бабки где? – он приподнялся с кресла и приблизился к моему лицу.

– Вы имеете в виду те деньги, которые я привезла Анатолию? Так он поехал, я думаю, к вам с деньгами и не вернулся. Я уверена, что он с моей сестрой и деньгами у вас. Кстати, не, только, я так думаю, – повысив интонацию, выпалила я.

– Ты чего гонишь? Ты хочешь сказать, что ты привезла бабло, а этот хмырь со своей лярвой слиняли по-тихому?

– А вы хотите, чтобы я поверила, что они не у вас и вы сейчас не требуете за них дополнительный выкуп? – разошлась я, совсем осмелев, увидев растерянность на корявом лице бандита.

– Стой, это что получается? Он меня кинул?

– Получается то, что вы похитили мою сестру, потом взяв двадцать тысяч «типа за её свободу», похитили и Анатолия, а вчера вечером, убили судью, которая отказалась вам помогать, – увеличила я сумму привезённых мною денег, поняв, что Анатолий действительно не в плену у бандита, а скрылся с деньгами. Мне казалось, что услышав это, бандит выложит мне всю правду.

– Ты что мелешь, сучка! – он схватил меня за плечи, поднял с кресла и с силой опустил в него.

– Спокойно! Без рук, – продолжала я тихо и хрипло доносить до его мозга, видно хорошенько сдобренного наркотой, свою мысль, – вы успокойтесь и для начала разберитесь. Сестру вы похители?

– На кой она мне?

– Вы же с ней ездили к убитой судье? Но назад домой её не привезли?!

– Что за туфта? К судье ездили, она нас послала. Адвокат в шутки решил играть, а я такие игры не люблю. Деньги свои забрал. Её привёл в квартиру и сказал уроду, что счётчик включён. Он не решил проблему. А чего ты мне вкручиваешь, что ещё кто-то что-то знает? Мне по барабану ваши игры. Поняла! Раз он слинял – долг за тобой! Ясно?! – вдруг взбесился он.

– А ещё чего? – я поднялась с кресла, – вы докажите, что они не у вас и вы не взяли мои деньги!

– В общем, так, слушай сюда! Доказать говоришь? – он встал и вытащил из внутреннего кармана куртки пистолет. Одной рукой он держал меня за плечо, другой приставил дуло пистолета к моему виску.

– Доказать говоришь? Нет проблем! Поняла? Это у меня нет проблем, а у тебя они появились. Через неделю, чтобы деньги были. Сколько ты ему привезла, говоришь двадцать? Время пошло. На сегодня ты должна мне уже тридцать? Вот так! Поняла? Не слышу? Тридцать штук чтобы лежали здесь, – он пистолетом постучал по письменному столу, – а если соберёшься слинять, я тебя найду. Ясно? Только попробуй смыться, как они. Пеняй на себя.

Он опять толкнул меня, и я ошарашенная и униженная упала в кресло. Дверь за ним захлопнулась, а я ещё долго не могла пошевелиться. Что делать?

– А что делать? – стала я себя успокаивать, – надо всё обдумать, прийти в себя.

Я прошла в кухню, накапала в чашечку «Корвалол». Села за стол, не зная, что предпринять.

– Надо составить логическую цепочку событий, – думала я, – что тут составлять? Ясно, что этот отморозок никого не похищал и видно денег привезённых мною не получал. Ясно, что второй отморозок, в виде Анатолия, похитил деньги. А где же Лёля? На такое с этим аферистом она пойти не могла. Знала, что в этом случае подставит меня. Остаётся одно – где Лёлька знает только Анатолий, который скрывается и от нас и от бандитов. Заявить в милицию? Что это даёт? Да ни чего не даёт. Анатолий, правильно сказал – сейчас милиция успешно помогает бандитам. Кто убил Татьяну? Так может её убрали из-за других дел? Мало ли какие дела она вела в суде. Я набрала номер телефона Аллы Константиновны.

– Алла Константиновна, я эти дни поработаю немного, взяла несколько заказов, так что поживу у своей клиентки. Вы не против? Только родителям и Глебу, не говорите лишнего, как мы с вами договорились. Хорошо?

Не взирая на ужасный страх, я решила в случае слежки за мной не подставлять своих близких и остаться в Лёлиной квартире.

Немного придя в себя, я набрала номер телефона, который дал мне Глеб. Объяснив Владимиру, кто я, поделилась с ним мыслью, что за мной может быть слежка.

– Давайте так. Завтра пройдите к метро, около конечной автобусной остановки будет стоять серая девятка, – он продиктовал её номер.

Утром следующего дня я вышла из Лёлиной квартиры, как заправская шпионка. Посмотрела в дверной глазок, и, не обнаружив никого на лестничном пролёте, вышла на улицу и внимательно огляделась вокруг. Пройдя квартал не оборачиваясь, остановилась, вытащила маленькое зеркало и посмотрела в него, стараясь увидеть бандита возможно шедшего за мной. Но никого, не увидев, облегчённо вздохнула и быстро дошла до указанного Владимиром места.

– Добрый день, Владимир, – махнув мне головой, произнёс привлекательный мужчина с седой проседью в волосах.

– Вероника, – ответила я.

– Вероника, мне Глеб рассказал о вашей проблеме, значит, она имеет продолжение?

– Ещё какое! Не знаю, что мне делать, – я рассказала все последние события, происшедшие со мной, – вы поймите, у меня нет, и не может быть таких денег, я не знаю что делать. Он вооружённый и обезумевший маньяк! – закончила я свой рассказ.

Владимир внимательно слушал, иногда задавая мне вопросы, проясняя для себя ситуацию.

– Вероника, я даже не знаю, что вам сказать. Надо знать, откуда и кто он. Кто его привел к Анатолию?

Я рассказала всё, что знала со слов Анатолия.

– Нда… В данной ситуации вас может спасти только один человек.

– Вы что серьёзно?

– Да уж, какие шуточки. Удерживает Николай ваших родственников или нет, может сказать сам Николай, только не вам и тем более не органам. Если вы не принесёте валюту, он вас уберёт. Но могу сказать, что если вы всё-таки принесёте валюту, то тогда он вас точно уберёт, – продолжал задумчиво Владимир.

– Хорошую перспективу вы мне нарисовали! Делать-то что?

– Выходить на связь с Прохором – так спокойно ответил Владимир, что я чуть не задохнулась от возмущения.

– Вы предлагаете мне познакомиться на улице с главарём известной группировки, держащей в страхе целый район Москвы? Хорошо, сейчас выйду на улицу и буду искать встречу с вашим Прохором. Где он любит гулять, не подскажите?

– Подскажу, – серьёзно ответил Владимир, – гулять не надо. Вероника, – улыбаясь и выйдя из задумчивого состояния, сказал он, – я вам в этом деле могу только навредить. Сделаем так. На днях вам позвонит человек, и вы ему изложите всё, что мне рассказали. О нашей встрече ни с кем не делитесь. Вероника, посмотрите, вам знакома женщина, которая стоит у киоска?

Я посмотрела через окно машины. Недалеко от киоска «Союзпечать» стояла с виду обыкновенная женщина в куртке с капюшоном и курила сигарету.

– Нет. А в чём вы её заподозрили? – съязвила я, – все курящие женщины у вас под подозрением?

– Да нет, – усмехнулся он, просто она шла за вами. Возможно, мне это показалось.

Подумав что, Владимир зациклен на своей работе, попрощавшись с ним, я вышла из машины и пошла домой. Обернувшись, увидела ту же женщину. Она шла вслед за мной.

– Совпадение, – решила я, и зашла в продуктовый магазин, чтобы пополнить запасы Лёлиного холодильника. В магазине ничего особенного не было, да и готовить для себя одной, радости мало, как и что-то поглощать. Выйдя из магазина, невдалеке я опять увидела эту же женщину. Она рассматривала овощи на открытом лотке, но так ничего не купила.

– Уже не смешно, – подумалось мне, и я быстро пошла в сторону Лёлиного дома.

Женщина всё шла за мной и курила сигарету. Я быстро забежала в подъезд. Постояв минуты три и удостоверившись, что за мной в подъезд никто не зашёл, я приоткрыла металлическую дверь и осторожно выглянула на улицу. Женщина спокойно направлялась к соседнему дому. Постояв около входа в свой подъезд и докурив сигарету, выбросила её в урну, и так же спокойно ни разу не обернувшись, она вошла в свой подъезд.

– Шпионские игры и подозрительность некоторых людей не доведут меня до хорошего, – подумала я, заходя в кабину лифта.

Слава Богу, в квартире не было очередной засады, чему я очень даже обрадовалась.

Глава 7

Смутные времена в стране оказались для Анатолия самыми удачными в жизни. Он долго шёл к своей цели. А цель была заманчивой, но далёкой. Эмиграция. Дорогой Париж и холодный расчётливый Лондон, в который устремились все бандитские авторитеты и заправилы бизнеса России и Украины, ему по ночам не грезились. Сначала он мечтал жениться на еврейке, чтобы в качестве мужа выехать в Израиль. Но эти еврейские мамаши, оберегающие своих дочерей от необдуманных поступков, быстро заставили его забыть об этой стране. Можно было стать мужем русской проститутки, ставшей в Греции хозяйкой небольшой гостиницы, доставшейся ей от старого, ныне покойного грека. Но, выяснилось, что она обвела вокруг пальца не только его. Собрав приличную сумму с нескольких таких, же жаждущих эмиграции мужчин, она навсегда исчезла с их горизонта. Прошло всего несколько лет плавания страны в безвоздушном пространстве новой свободы и после мирного развала Чехословакии, появилось ещё одно место для нового пристанища русских, стремящихся срочно покинуть всё ещё нищую родину.

Анатолий присмотрел в одном небольшом чешском городке вполне приличную гостиницу. Всегда расчётливый и осторожный адвокат не устоял перед соблазном. Внёс залог за будущее приобретение. Не хватало совсем немного. Всего-то двести тысяч долларов. То, что он «срубит» недостающую сумму, он даже не сомневался. Его лишь подгоняли сроки. Не хотелось терять отданный задаток, да и планы на приглянувшуюся недвижимость грели его самолюбие. В том, что он добьётся желаемого, он даже не сомневался.

«Криминальная революция» шла по стране уверенным шагами, заполняя российские тюрьмы бритоголовыми мало воспитанными мальчиками. Скостить год-другой за участие в разборках, переквалифицировать статью, заменяя большой срок, который со временем отсидки обвиняемого сокращался на половину, это работа трудная, но хорошо оплачиваемая. Главное – ходовая на данное время. В последние годы он был нарасхват. Не приведи к нему Борис этого обколотого отморозка Николая. Анатолий ругал себя за поспешность. Пришлось пересмотреть первоначальный план действий. Да, который раз он менял положение «пешек в партии», всё равно выходило, так как ему нужно и выгодно.

С Лионеллой он познакомился сравнительно давно, в начале перестроечных времён. Тогда он встречался с её подругой Татьяной. Но с Таней, только получившей место судьи, прожил недолго. Властная самолюбивая женщина, сразу поняла, что нужно смазливому приезжему адвокату. Она быстро расставила все точки над «и» и выставила его из своей квартиры. А вот Лёлька влюбилась в Анатолия с первой встречи. И он, не теряя времени зря, догадавшись, что Татьяна всячески пыталась отговорить подругу от развода с мужем, приложил максимум усилий их поссорить.

Всё произошло, как он задумал. Лёля развелась с Аликом и проводила его в далёкую Америку. А переехав в шикарную квартиру у станции метро Войковская, он всё сделал так, чтобы Наташа, дочь Лионеллы, быстро съехала на жительство к бабушке, у которой и была прописана.

Лёльку он долго терпел, но не мог предположить, что она хотя и влюблённая дурочка, но замуж за него, и прописывать его к себе не собирается.

– Идиотка, сама виновата, – успокаивал себя тем временем Анатолий, наблюдая, устроившись невдалеке на лавке за домом, где недавно жил с Лёлей. Он ждал, когда выйдет из квартиры Ника. Должна же она поехать к родственникам или сходить в магазин.

– Не будет же она ждать моего возвращения вечно? Наверное, звонила своему жениху в Ростов. Он, наверняка, прояснил ей ситуацию. Мне бы только Лёлькин паспорт забрать. Если Лёлька через три дня не найдётся, значит, память к ней не вернулась и можно будет заняться её квартирой. В Москве сейчас сталинки в цене, а документы… я любые фальшивки сделаю.

Анатолий нервно закурил, увидев, как к дому подъехал чёрный «Мерседес» Бориса. Машина притормозила у подъезда, а потом завернула за угол дома.

– Интересно, интересно. Этому что здесь надо.

Минут через пять из подъезда вышла Ника. Он увидел, как Ника завернула за угол дома. Анатолий быстрым шагом вошёл в подъезд. Через минуту он открывал дверь Лёлиной квартиры.

На месте Лёлиного паспорта не было. Догадавшись заглянуть в сумочку Ники, он только успел найти то, что искал, как услышал щелчок открываемого замка. Анатолий быстро спрятался в ванной.

Какое-то напряжение и беспокойство витает по квартире. Я постоянно чего-то жду. Надо расслабиться, отпустить внутреннее напряжение, но не могу. Хочется действий, но ощущение беспомощности перед обстоятельствами, сжимает меня в какой-то комок нервов. Люди кажутся подозрительными, всё вокруг раздражает, пугает и настораживает. Через четыре дня сюда может наведаться этот бандит обколотый. Неужели он надеется, что я найду такую сумму? Мне ещё где-то надо заработать приличную сумму долларов, чтобы рассчитаться с Жанной за этот месяц. А общаться с людьми нет ни сил, ни желания. Надеяться не на кого. Курс доллара поднимается на глазах. Кажется за взятую в долг валюту, я должна буду заплатить на много больше, чем тогда, когда брала у неё.

– Если доллар будет дорожать такими темпами, мне придётся отдавать сумму невероятных размеров. Сказано, в долг лучше не брать никогда и ни у кого. Ладно, сейчас – это не главное. Тем более я старалась не для себя, найдётся Лёлька, выйдем из положения. Обязательно надо узнать, где она и что с ней? И деньги у меня заканчиваются…

Из запутанных мыслей меня вывел телефонный звонок. Я дёрнулась от неожиданности.

– Я вас слушаю.

– Веронику можно, – ответил мужской голос.

– Это я.

– Вероника, я от Владимира. Мы можем встретиться?

– Конечно.

– Я сейчас нахожусь около вашего дома, с тыльной его стороны. Сижу в чёрном «Мерседесе». Можете подойти прямо сейчас?

– Хорошо, я сейчас выйду.

Интересно – он знает, где я живу. Странно. Я набрала номер телефона Владимира, услышав от него подтверждение, что у Бориса имеется мерс чёрного цвета, немного успокоилась.

А не тот ли это Борис, о котором рассказывал мне Анатолий. Тогда понятно, откуда он знает этот адрес, если это не совпадение, то получается Борис и есть главный участник событий. Ох, не доведут меня до добра встречи с криминалитетом! Но с другой стороны, он-то точно должен знать что-то о Лёле.

Размышляя на эти грустные темы, я вышла из дома.

Хороша машинка. И с виду и внутри. Глеб говорит, что сейчас можно недорого купить и пригнать любой автомобиль из Германии. Но валюту, где они берут эти Прохоры, Николаи, Борисы. Хотя, понятно где и у кого. Да, доллары, курсы… Новшества на мою голову. Правители… Нет чтобы рубль поднять… Везде так. В Польше за год злотый так упал! Чтобы сходить на рынок, деньги надо в пакете нести. В кошелёк не помещаются. В прошлый раз я просто в клатче их носила. Скоро и у нас так будет. А ещё говорят, что запросто могут фальшивые бумажки подсунуть, даже в обменниках. Вот я влипла!

– Здравствуйте, хорошая машина, – сказала я, садясь в автомобиль, чтобы как-то приступить к разговору с Борисом.

– Ничего, есть ещё лучше. Я знаю о вашей проблеме, она затронула и мои интересы. Я смогу вам помочь узнать, где находится сестра, но и вы должна мне помочь кое в чём.

– Вы меня заинтриговали, – я-то вам, чем смогу помочь?

– Постараюсь разъяснить ситуацию. Я сделал промашку, познакомив Николая с Анатолием. Но это неважно для вас, но очень важно для меня. Теперь, за то, что я по-тихому его привлёк и ввёл в курс общих дел, могу поплатиться. Понимаешь, я был обязан Николаю. Но получилось так, что из-за него разрушил очень важную цепочку в общей работе. Короче, из-за него я людей подставил. Анатолий или скрылся, или он тоже у Николая? В общем, Коля столько наворотил, что моя жизнь теперь тоже под угрозой.

– Вы хотите, чтобы я спрятала вас?

– Шутите? Ну-ну… Меня могут грохнуть, то есть убрать, в любую минуту, но от этого, ни вам, ни мне лучше не станет. Николай, честно скажу, пошёл в разнос. Если мы не используем последний шанс, меня не будет в живых, но и вас он в покое не оставит. А под наркотой, он всё что угодно может сделать.

– Так что от меня требуется?

– Если понадобится, то вы должны при Николае, рассказать, как всё было. Подтвердить, что Анатолий скрылся с привезёнными вами деньгами. Рассказать о встрече с судьёй. О том, что Николай поставил вас на счётчик.

– Кому я это должна подтвердить?

– Прохору.

– Ну, да ни много, ни мало… Ясно.

– Завтра у меня стрелка, то есть встреча с Прохором. Туда же подъедет Николай. Если Прохор захочет задать вам несколько вопросов, в общем, вы сможете, завтра поехать со мной на встречу? Я обещаю, если Николай держит вашу сестру и Анатолия, то Прохору он скажет, где они. Возможно, ваша помощь не понадобится, ты просто посидишь в машине, на всякий случай.

– Конечно. У меня вроде и выбора нет. Но вы уверены, что Прохор будет меня слушать?

– Посмотрим по обстоятельствам. Если сочтёт нужным, будет. Завтра согласуем наши действия.

Включайся, не включайся, – думала я, входя в лифт, – боязно, но это, кажется, последний шанс узнать что-то о Лёле. Господи, пусть с ней будет всё в порядке! Включив свет в холле, я прошла в комнату и потянулась за телефонной трубкой, но вдруг сзади меня что-то прошелестело, и от сильного удара по голове я потеряла сознание.

Анатолий накинул капюшон на голову и вышел из подъезда.

– Как же они мне все надоели! Что ей делать в чужой квартире? Сидела бы в своём Ростове, так нет, всё что-то вынюхивает. Паспорт Лёлькин забрала. Ушла, зачем вернулась? Вот и получила по голове. Где же этот участковый?

Анатолий вошёл в сквер, недалеко от дома Лионеллы и подошёл к полному усатому мужчине в милицейской форме.

– Ну, что Толик, принёс? – усач, приветствуя, протянул ему руку.

– Да, держи, вот паспорт. Постарайся всё провернуть как можно быстрее. У меня время поджимает. Я уже должен быть в Киеве.

– Я не Бог, я только участковый. Главное покупатель на квартиру есть. Не суетись. Надо всё сделать по уму. А то ты с деньгами рванёшь за кордон, а случись что, спрос с меня? Всё, разбегаемся, нам светиться вместе не к чему.

– Да, тут дело такое, – Анатолий замялся, – ты мог бы узнать, есть ли сейчас кто в квартире?

– Не понял?

– Чего ты не понял? Сестра её там ошивалась. В общем, я пришёл за паспортом, и вдруг она заходит. Я что светиться должен был? Пришлось слегка её по голове пригладить. Проверить надо, хоть жива она там или нет?

– Мы так не договаривались.

– Держи, теперь договорились? – Анатолий протянул майору несколько купюр.

– Я, конечно, проверю, но если там труп, то…

– Понял, понял, давай, пока, я позвоню.

Попрощавшись с участковым, Анатолий направился в сторону метро «Войковская», к телефонному переговорному пункту.

Чтобы попасть в душную кабинку для переговоров с остатками запаха пота, оставленного полным с отдышкой мужчиной, пришлось отстоять почти двухчасовую очередь. Наконец, Анатолий дождался, когда голос телефонистки пригласит и его.

– Киев на проводе! Пройдите в седьмую кабинку!

– Пан Петер, когда вы собираетесь назад в Чехословакию? Наш договор в силе? Нет, нет, недостающую сумму я вам привезу, как обещал. Я могу быть уверен, в том, что мой залог за гостиницу не пропадёт? Да, мои документы на выезд почти готовы. Остальную сумму я вам передам наличными, в Киеве, как договаривались. Всё хорошо, до встречи.

Из переговорного пункта, Анатолий вышел в приподнятом настроении.

– Не всё так плохо. Теперь осталось только ждать. Как же Лёлька подвела меня и с квартирой и с валютой, привезённой её сестрой. Но может, удастся этому усачу провернуть сделку с фальшивыми документами. Пару раз прокрутят квартиру, потом концы в воду. Ну, это уже их будет дело. Мне хотя бы полцены получить за неё. Всё, перекантуюсь пока у Маринки на даче. Ничего, скоро стану владельцем гостиницы в Чехии, маленькой, зато своей.

– Пятьдесят минут пути и я в безопасности и покое, – Анатолию удалось сесть у окна в переполненной электричке, – хорошо, что Маринка скрывала от всех свою дачу. Оформила её на кого-то из родственников. Ищите, если найдёте. Во всяком случае, меня на её даче искать никто не будет. А вот и тот перекрёсток.

Из окна вагона электрички ускользал из виду перекрёсток, на котором он оставил Лионеллу.

– Она сама виновата в том, что произошло. Только она виновата.

Ему вспомнился тот тревожный день, когда он решил окончательно переговорить с Лёлей. А началось всё в квартире у Марины.

– Мара, мне пора. Лёлька уже рвёт и мечет.

– Мне надоели эти быстрые встречи, твои обещания. Мало того, что я из-за тебя постоянно хожу по острию ножа, так ещё должна делить тебя с этой фифой.

– Марочка, ну что ты всё время обостряешь ситуацию. Ты действуешь в рамках закона. Это я хожу, в прямом смысле под ножом. А потом, каждый из нас получает то, что хотел.

– Ты смеёшься? Или хочешь меня упрекнуть этими подачками, какими кормишь? Я-то знаю, сколько ты получаешь за наши услуги, да ещё не брезгуешь левыми делами в обход Прохора.

– Марина, твой язык до добра не доведёт. Ты, может, думаешь, что мне доставляет удовольствие жить с этой куклой Лёлей?

– Ладно, не кипятись. Но чтобы утешить моё самолюбие, я повышаю свои расценки на одну треть.

– Подожди, ты что? Прохор на это не пойдёт. Он найдёт других людей, а с нами поступит очень просто – избавится, да так, что нас собаками не найдут. Ты этого хочешь? – Анатолий был на грани нервного срыва.

– А кто такой Прохор? Не знаю никакого Прохора. Я с тобой дело имею. И будь любезен платить мне соответственно моему риску, – Марина накинула на себя пеньюар и села к трюмо. Смывая с лица макияж, она, глядя в зеркало, наблюдала за Анатолием.

– Мариша, это всё из-за Лёльки? Ну, потерпи, любимая. Она же развелась со своим физиком. Проводила его в Америку. Ты же знаешь, я только недавно переехал к ней. Ну, никак нельзя упускать такую шикарную квартиру. Такой куш! Ты же мечтаешь стать хозяйкой гостиницы? Потерпи, осталось уговорить её сочетаться со мной законным браком.

– Мечтай, мечтай. Зря надеешься, я разговаривала с Татьяной, она намекнула, что хотя Лёля и влюблённая дурочка, но замуж за тебя и прописывать к себе никого не собирается. Она говорит, что эта квартира Алика и его матери.

– Ты говорила с ней на эту тему? Так Татьяна с ней в соре.

– Толик, всё. Или мы завязываем с Прохором и перебираемся на Запад, или нам надо пересмотреть наши отношения.

В этот день Анатолий ушёл от неё взвинченным и обескураженным. Раньше Марина с ним так категорично не разговаривала.

– Так я тебе и поверила, аферисту и мошеннику. Нет, милый, я тебе не Лёля и я не из компании одураченных тобой дам. Новое время подарило мне шанс, и я его использую. Нужна мне твоя гостиница, так же, как и я, тебе там. Выдоишь и бросишь. Нет, со мной у тебя номер не пройдёт, – думала Марина Сутейко, услышав громкий стук захлопывающейся входной двери за Анатолием.

Ближе к ночи в квартире Марины раздался звонок.

– Мара, я, кажется, убил её, – дрожащими голосом сообщил Анатолий.

– Кого убил? Как убил?

– Мара, ну что ты не понимаешь? Лёльку.

– Доигрался? Допрыгался! Так, успокойся, возьми себя в руки!

– Я не знаю, что мне делать.

– Проверь у неё пульс. Может скорую надо вызвать?

– Что ты говоришь? Какую скорую? Сейчас пульс проверю.

– Ну, что?

– Кажется, дышит, но она без сознания. Её сестрица завтра валюту привезёт. При таком раскладе, мне денег не видать.

– Ты вот что. Не паникуй. Бери её и вези ко мне на дачу. Там разберёмся.

– А кровь?

– Вытри, вымой, всё уничтожь. Господи, ты кем работаешь? И с кем?

Соберись. Не паникуй.

Анатолий, унимая внутреннюю дрожь, перенёс Лёлю на диван, нервно натянул на неё лёгкую курточку с капюшоном, который прикрыл рану на голове. Вытер тряпкой подсвечник и стёр кровь с полов. Лёля очнулась, посмотрела на Анатолия удивлённым взглядом и тут, же опять потеряла сознание. Анатолий решил растормошить её, но она открывала глаза и тут, же опять теряла сознание.

– Ты можешь идти? – кричал он, сердясь на её беспомощность.

Обхватив Лёлю за талию, он вывел её из подъезда и усадил на заднее сидение машины. Пока автомобиль несся по Кольцевой автодороге, Анатолий мысленно прокручивал сложившуюся ситуацию.

– Что делать? Что с ней делать? Завтра прилетает Ника. Мне нельзя терять эти деньги.

Анатолий посмотрел в зеркало заднего вида и остановил машину у обочины. Лёля, наконец, очнулась. Она смотрела на него широко открытыми от удивления глазами.

– Вы кто? Куда вы меня везёте? – удивлённо спросила она его.

Анатолий с недоумением смотрел на отражение Лёли в зеркале, быстро соображая, притворяется она или действительно у неё от сотрясения мозга произошла амнезия? Он решил подыграть Лёле, а там, что получится.

– А вы кто, женщина? – уверенным голосом спросил он.

– Я? Не знаю…

– А как вы попали ко мне в машину?

– Извините, не знаю.

Лёля стала суетливо озираться вокруг.

– Как вас зовут? Где живёте?

– Я не знаю! Почему я ничего не помню?! У меня очень кружится голова!

– Но уж женщина, это ваши проблемы, освободите машину, мне домой надо, жена ждёт. А то мало ли чего, – требовательно попросил он её, открывая заднюю дверь.

Анатолий нажал на газ, – идиотка! Сама виновата! Вот само всё и разрешилось. Даже если к ней и вернётся память, я успею завтра встретиться с её сестричкой и забрать валюту. А дальше… А дальше вы меня только и видели! Надо сказать Марине, будто Лёлька умерла по дороге. Скажу, оставил её в просеке. Ночь. Никто не видел. А с Марой пора прерывать отношения. Если Лёлька через три дня не найдётся, значит, память к ней не вернулась и можно будет заняться её квартирой. В Москве сейчас сталинки в цене, а документы, в наше время это не проблема, я любые фальшивки сделаю. Надо срочно паспорт Лёлькин достать.

Лёля чуть пошатываясь, ещё долго стояла на дороге, глядя на огоньки удаляющегося от неё всё дальше и дальше автомобиля. Она никак не могла понять, что произошло. Медленно шагая в ту сторону, куда удалялись огоньки автомобиля, она вздрогнула от громкого сигнала клаксона. Лёлю осветили фары приближающейся машины.

– Красавица, не заблудилась? Почём берёшь? – перед Лёлей распахнулась дверь автомобиля. Молодой мужчина в бордовом пиджаке с крупным золотым браслетом в виде толстой цепи на запястье, странным сиплым голосом предложил ей сесть в машину.

– Ты давно здесь работаешь? Ты под кем? Что-то раньше я здесь точки не замечал.

– Я вас не понимаю.

– Чего не понимаешь? Путанишь здесь?

– Я не помню! Я ничего не помню, – Лёля заплакала.

– Не понял… Ты вообще кто?

– Кто? Не знаю…

– Ну, мать ты даешь! Как это не знаю? Имя есть у тебя? Откуда ты, как здесь в этой дыре оказалась?

– Я не знаю… – Лёля заплакала ещё горше.

– Ты что больная? Или это, память что ли потеряла?

– Я не знаю… – Лёля закрыла лицо руками.

– Ну и дела. Ладно, слушай, пока я пристрою тебя, а там разберёмся. Не оставлять же тебя такую всю холённую на дороге.

Я открыла глаза и никак не могла понять, где нахожусь. Почему вокруг так темно? Сильно болит голова. У меня, что очередной приступ? Поводив рукой по полу, я поняла, что лежу на ковре. Привыкнув к темноте, стало понятно – я всё ещё в Лёлиной квартире. Почему на ковре, а не на диване? Сознание потихоньку возвращалось ко мне. Раз мысли крутятся в больной коробчёнке, значит ещё жива. Затрезвонил телефон, больно ударив децибелами по голове. Подняться и снять трубку – нет сил. Кто может звонить? Все мои знают, что я подрабатываю и не нахожусь по этому адресу. Свет! Я зашла и включила свет в коридоре, но теперь в квартире темно.

Еле поднявшись с ковра, я добралась до кресла. Плюхнувшись в него, пристально стала всматриваться в темноту, стараясь разглядеть чужие силуэты, прислушиваясь к тишине. Не услышав посторонних звуков, я решила – свет зажигать не стоит. Возможно, кто-то может наблюдать за нашими окнами. Интересно меня хотели убить или просто оглушить? Кого я могла напугать в квартире? Или Николая, или Анатолия. Больше никого. С другой стороны, Николай мог послать подельника, если ему что-то надо было в квартире найти.

А если убрать меня захотел, так зря не светился бы. Подкараулил бы на улице, в подъезде, да мало ли? Нет, это не он, ему бы деньги с меня получить. Неужели Толик? Я провела рукой по волосам. Ладонь испачкалась в крови. Очень хорошо! Мне как раз только больницы не хватает. Встав с кресла, я осторожно пошла в ванную комнату. По дороге заглянула на кухню. Никого, не обнаружив, я дёрнула входную дверь, она оказалась открытой. Интересно! Взяв ключи в кармане куртки, я закрыла дверь на нижний замок.

Сумка! Где моя сумка? Я включила свет в коридоре. На полу валялось всё её содержимое.

– Паспорт! Где Лёлькин паспорт?! Значит, вот что им надо было. Значит, Лёлька с ними заодно? Да, нет! Не может быть. Что всё это значит?

В ванной, я смогла в полную силу оценить ситуацию. Видок у меня, конечно не для свиданий с главарём криминальной группировки. А может, и наоборот, как раз для таких встреч, самое оно. Господи, ещё шучу! Правду Глеб говорит – идиотка!

Я смыла кровь с волос, перевязала голову тонким платком и, борясь с головокружением, еле добралась до дивана.

Заснула ли я крепко, или меня покинуло сознание, я так и не поняла. Проснулась, от настойчивого стука и звонков в дверь квартиры. Трясясь от испуга и слабости, я посмотрела на часы – шесть утра. Через дверной глазок увидела, что за дверью стоят два милиционера в полной экипировке: с автоматами наперевес и рацией в руках. Рядом с ними тараторила соседка, Антонина Васильевна. Я открыла дверь.

– Ника, вы дома? – испуганно спросила пожилая женщина.

– Да, Антонина Васильевна, а в чём дело?

– Да вот, они говорят, что у вас труп. Кто-то позвонил в милицию и сказал, что у вас в квартире труп! Кошмар какой-то! Вот времена настали?!

– Гражданка, пройти можно? – стражи порядка не дожидаясь ответа, легонько отстранив меня от двери, прошли вглубь квартиры.

– Документики ваши можно? – вежливо спросил молодой сержант, – у вас всё в порядке, происшествий никаких? – рассматривая мой паспорт, задавал он вопросы, – так-так, а прописка-то ростовская, а хозяева где?

– Ухали в отпуск, сестра попросила за квартирой присмотреть.

– С головой что? – кивнул он на мои растрёпанные волосы и косынку на них.

– Мигрень. Голова болит, – сочинила я на ходу.

– Я же говорила вам, всё тихо спокойно! А это Ника, сестра Лионеллочки. Скоро они вернутся? – не умолкала говорливая старушка.

Выпроводив нежданных гостей и закрыв за ними дверь, я стала собираться на «встречу с неизвестным», соображая, кому же всё-таки больше был выгоден мой труп Анатолию или Николаю? Обоим, решила я и вышла из подъезда.

Видно удар по голове, полностью отключил от моего сознания чувство страха. Я села в «Мерседес» Бориса, словно мне приходилось каждый день разъезжать по городу в шикарной машине с бандитом за рулём. А с виду не скажешь, что он из «этих». Сейчас вся молодёжь в джинсах и кожаных куртках щеголяет. Глеб опер, а одевается так же, с польского «Певекса». Фирменная куртка, джинсы, хотя сдаётся мне, что всё это шьется, конечно, не на Малой Арнаутской в Одессе, как обязательно сказал бы Алька, но тоже на берегах тёплых морей. Например, в Турции или Греции, а потом эти подделки развозят по «Певексам» и подобным им магазинам в страны «соцлагеря». Глеб говорит, что одеваясь так, он сливается с массами. Как он там сливается? Так домой хочется!

– Слушай, давай перейдём на «ты»? Не против?

– Давай. Мы почти ровесники, – согласилась я.

– Что-то у тебя вид не очень. Не спала? Синяки под глазами, – отвлёк меня от своих размышлений Борис. Пришлось рассказать ему о последних событиях. Опустив капюшон ветровки, я показала небольшую ранку на голове.

– Хорошо они тебя приложили. Думаешь, это Николай?

– Не знаю, что и думать. Возможно и Анатолий. Пропал паспорт сестры.

– Ладно, потерпи, сейчас мы всё выясним. Только хочу предупредить на будущее никому и ни о чем, о встречах бывших и будущих не распространяйся. Я и так рискую и тобой и собой. Сама понимаешь это я такой добрый. А так ребята у нас суровые, крутые.

Я кивнула в знак согласия. Продолжать беседу с этим угрюмым человеком не было ни сил, ни желания.

– Не распространяйтесь, – думала я. Сейчас свои проблемы решит и мой след затеряется в лесах Подмосковья. Правда, я идиотка. Куда еду? Главное с кем?

Автомобиль выехал за пределы кольцевой дороги и помчался по какому-то известному только водителю шоссе. Проехав около получаса, мы свернули на дорогу, ведущую в лес. Громадные высоченные деревья по обочинам не вызывали спокойных мыслей.

– Да не переживайте ты так, – Борис остановил автомобиль. Я вот, что подумал, мы сделаем так. Ты выходи, и жди меня здесь. Если понадобишься Прохору, я заеду за тобой. А если он сам всё решит без твоего участия, то и ладно. Хорошо?

– Нет, не хочу! Я боюсь одна в лесу.

Борис с усмешкой посмотрел на мою испуганную физиономию.

– Ника, тебе мало вчерашнего потрясения? Мало ли, что там может произойти. Мне не хочется лишний грех брать на свою душу. В общем, жить хочешь – делай, как я говорю.

– Господи, какие предосторожности. Ладно, я всё поняла.

– На всякий случай. Ну, если что, выйдешь на дорогу, тормознёшь машину, доедешь до Москвы. А там разберёшься, кому звонить и что говорить. Хорошо?

Борис отъехал, то тут же дал задний ход.

– Да не светись ты тут. Зайди вон за те кусты, чтобы тебя с бетонки не видно было. Я вернусь, посигналю. Только смотри не потеряйся.

Борис выехал из леса и помчался по выложенной бетонными плитами дороге через поле к ещё одному новшеству последних лет – коттеджному посёлку для «новых русских». Видно, что посёлок только строится и осваивается. Заселенных домов ещё нет. Везде кипит работа, снуют рабочие, слышится шум бетономешалки и трактора. Проехав через пост охраны, машина остановилась у высокого глухого забора с металлическими воротами. Посигналив, Борис вышел из машины и подошёл к калитке, к которой уже бежал спортивного вида мужчина.

– Чего спите? Как дела? – пожал он руку молодому человеку в спортивном костюме с массивной цепью на груди и тяжёлым браслетом в виде толстой цепочки. Ответ утонул в шуме подъезжающих машин. Борис сел за руль, и въехал на территорию усадьбы. Вслед за ним во дворе припарковался большой чёрный джип Николая. Вторая, тоже чёрная машина, въехала сразу за Николаем. Поставив свои автомобили на площадку покрытую гравием, Борис и Николай вышли из машин, и присели на скамью расположенную неподалёку. Только они закурили по сигарете, как из дома показался мужчина. Он шёл по направлению к ним, в сопровождении группы крепких молодцов, которые гарцевали раскрепощённой размашистой походкой, как натруженные кони в табуне, а их налитые бицепсы на телах, казалось, сейчас затрещат и пустят по швам их спортивную амуницию.

Прохор, странной, вразвалочку походкой шёл по выложенной плиткой дорожке, ведущей из большого красивого дома к скамейке. Одет он был в спортивный импортный костюм и кроссовки. Глядя на его лицо, создавалось впечатление, что он всю ночь беспробудно пил.

Он шёл, чуть шатаясь, держа в одной руке початую бутылку виски, в другой дымящуюся сигарету и бокал с широким толстым дном с налитым в него напитком. Его шею обрамляла массивная золотая цепь с большим крестом с распятием. Вся его походка и манеры, говорили о том, что он здесь полноправный хозяин. Сев на лавку, Прохор приподнял вверх свои занятые руки, на запястьях которых красовались дорогие часы и браслет в виде толстой цепочки.

– Ну, что, бакланы, я долго так руки держать буду?! – двое молодых людей, сопровождавших его, принесли небольшой лёгкий столик, стоявший в соседней беседке. Поставив бутылку и бокал на стол, он сел, развалившись на удобной лавочке, и разложил руки вдоль невысокой её спинки. Из-под спортивной куртки выглянула портупея с торчавшей рукояткой пистолета. Парень из свиты Прохора вынёс из беседки два стула, на них сели Николай и Борис, который стал что-то тихо рассказывать Прохору. Тот, молча, слушал, чуть качая головой. Николай беспокойно ёрзал на стуле, видно было, что он очень нервничает.

Вдруг Прохор резко встал со скамейки. Николай тут же соскочил со стула. Сразу у него за спиной появились двое ребят из прохоровской свиты.

– Кто тебе позволил светить наших людей?! – Прохор, стал всем телом надвигаться на Николая, – ты, мразь, кто такой? Что, ты думаешь, я не знаю, что вокруг себя морозовских пацанов собираешь, борзый стал?! – кричал Прохор, надвигаясь на Николая.

Тот стал что-то доказывать ему, но Прохор не хотел его слушать.

– Кто тебе слово дал? Кто позволил с судьёй встречаться, да ещё не с той? Кто тебе команду дал грохнуть её? Ты хоть понял, что подставил нас под чечен? Её смерть на них повесили! Кто позволил людей под пресс брать и прятать? Ты кто, вообще такой?! – всё больше и больше распылялся Прохор. Лицо и шея его покраснели от напряжения.

– Прохор, мамой клянусь, я их не трогал! Адвокат сам замутил и с судьёй и со своей бабой. Клянусь, я не знаю, где они! Знал бы, порвал его! А то, что девку на деньги поставил, так с кого спрашивать? Адвокат мне должен!

– Тебе должен?! Ты что не понимаешь, чего я тебе вдалбливаю?

К Прохору подошёл мужчина в кожаной куртке и, чтобы не было слышно Николаю, стал ему что-то рассказывать. Было видно, что от этой новости, Прохор пришёл в ярость.

– Лёху Ордынского?! – закричал он и выхватил из портупеи пистолет. В этот момент Николай резко потянулся рукой себе за пазуху, видно для того, чтобы вытащить оружие, но две пары сильных рук охранников, быстро скрутили и обезоружили его. И тут раздались выстрелы. Один, второй, третий. Николай замертво упал на землю. Из-под убитого медленно стекала кровь в углубление на земле. Прохор недовольно поморщился, положил на столик дымящийся пистолет, и устало сел на лавку. Из кармана куртки он достал маленькую табакерку с каким-то белым порошком. Небольшое количество её содержимого высыпал на игральную карту. Другой картой он сделал тонкую дорожку из порошка. Потом быстро и ловко скрутил тонкую трубочку из американской купюры и носом втянул через неё весь порошок.

Откинувшись на лавку, он осоловело, окинул взглядом свою свиту, ждущую его распоряжений.

– Чего стоите кабаны? Не знаете, что делать с этой мразью? Убрать, чтобы я приехал, здесь всё чисто было, – он налил в бокал виски и залпом выпил его.

– Ты мне должен будешь! Понял?! – обратился он к Борису, – а сейчас отвезёшь меня в Москву.

– Ты же хотел, чтобы я к Сиплому заехал, а там проблем не на один час.

– Забыл. Всё, замётано. С такими делами, всё забудешь. Там-то не напортачь! Всё, свободен! – Прохор по-барски махнул рукой, указывая Борису на выезд из усадьбы.

Борис подъехал к месту, где оставил меня. Съехав с обочины, он остановил автомобиль.

– Давай быстрее, – глядя в зеркало заднего вида, сказал он. Только я села в автомобиль, и Борис вывел автомобиль на дорогу, как мимо нас с огромной скоростью пронёсся громадный чёрный джип.

– Это, машина Николая? – спросила я Бориса.

– Нет, Прохора, – и он ударил по газам, догоняя своего лидера. Не успели мы повернуть направо и выехать на главное шоссе в сторону Москвы, как услышали автоматные очереди.

– Пригнись! – закричал мне Борис, и резко нажал на тормоза, но мы уже были на шоссе. Мимо нас с рёвом промчалась огромная машина и тоже чёрного цвета. Махина чуть не въехала в нас. Справа на обочине мы увидели расстрелянный джип Прохора. Убитый водитель почти вывалился из салона, его ноги находились в машине, а простреленное всё в крови туловище свисало на асфальт дороги. Прохор сидел на пассажирском сидении. Казалось, что он спит, если бы не небольшое красное отверстие от выстрела во лбу.

Борис приостановил ход автомобиля. В этот момент мы услышали звук резкого торможения машины, недавно промчавшейся мимо нас. В зеркало заднего вида было видно, как большая чёрная громадина задним ходом быстро приближалась к нам. Почти поравнявшись с «Мерседесом» Бориса, в джипе приоткрылась задняя дверь, и из неё показался сидевший на корточках человек. В чёрной одежде и чёрной маске на голове. Он направил на нас ствол автомата. Борис с силой нажал на газ, и мы помчались вперёд, увёртываясь от пущенной в нашу сторону автоматной очереди.

Чем ближе мы подъезжали к Москве, тем чаще нам встречались милицейские машины с включёнными сиренами, мчавшиеся в сторону расстрела Прохора.

Немного придя в себя, я спросила у Бориса:

– Ну что, Николай признался в похищении Лёли?

– Да не было ни какого похищения. И Николая больше нет.

– Ты хочешь сказать, что его убили?

– Да, сегодня какой-то расстрельный день вышел.

– Так если не было похищения, тогда за что его?

– Знаешь такое? «Меньше знаешь, лучше спишь»?

– Да, кажется это тайна уже не актуальна, в связи с последними событиями. Участники уже так сказать тю-тю, – сумничала я.

– Смотри, чтобы тебе тю-тю не было. Ладно! Николай долго просил, чтобы Прохор с ним разобрался. Он многим поперёк встал. Таких как он не жалуют. Наркоман обдолбанный, – со злостью высказал Борис, – этот полудурок Николай закатал в асфальт кореша Прохора. Прохор долго не мог докопаться, кто это мог сделать. Ну, вот копал, копал и выкопал могилу Николаю. Николай хотел подмять Прохора. Вот результат.

– Результат, что подмяли другие, – сделала я заключение.

Наконец мы подъехали к дому Лёли. Я предложила Борису зайти выпить кофе и прийти в себя.

– Нет, ни к чему. Да и вообще теперь нам стоит забыть, что мы знакомы. А тебе я бы посоветовал уехать отсюда. По ходу дела, выходит, Колян был не при делах с твоей сестрой. Это всё Толик ваш замутил. Так, что совет – искать его.

– Нам сразу надо было в милицию идти, – устало ответила я ему.

– Не факт, что она поможет, – безучастно ответил Борис, – о сестре не узнали, но теперь с тебя никто денег не будет требовать и, то хлеб, – усмехнулся он, – ну, давай, бывай, подруга. Всё, что мог, – сказал он, устало махнув головой мне на прощание.

– Ладно, спасибо и на том, – кивнула я ему в ответ.

В моей голове царил кавардак. В ушах стоял звук выстрелов, перед глазами стоял образ убитых Прохора и его водителя. Мысли путано бродили по голове и складывались в один вопрос: как найти сестру? Растерянная и усталая от поездки я подошла к двери квартиры и попыталась открыть замок. Странно, но ключ никак не поворачивался в нём.

– Господи, неужели приключения продолжаются? – чуть не плача подумала я. Но тут дверь открылась сама и я увидела папу.

– Папка! Ты как здесь? – удивилась я.

Я не могла удержать слёз радости. На меня как бы повеяло тёплым, вкусным ростовским ветерком, который забрав все мои страхи и только что перенесённые переживания, унёс их из моего сердца. При виде родного человека на душе стало светло и легко.

– Папка, какой ты молодец!

– Давай, давай, заходи, успокойся доня. Не плачь. Всё будет хорошо, – говорил ласково отец, обнимая меня, – не переживай, теперь точно всё будет хорошо.

Как всегда затрещал телефон, как будто ждал моего появления. Папа снял трубку:

– Глеб, всё хорошо, Ника в ванной, – махнул он мне рукой, дав понять этим, что все разговоры можно оставить на потом.

Милый мой папка! Как и подобает настоящему мужчине, воину, офицеру, он всегда оказывается вовремя там, где нужен. С его появлением, всегда наступает порядок и спокойствие. Выяснилось, что он сразу заподозрил неладное с моим отъездом, с болезнью Лионеллы. А тут ещё, «добрая» Жанночка позвонила маме, узнать как у меня дела, и конечно, между прочим, сообщила ей о долге для Лёльки. Папа, сопоставив факты, пришёл к решению, что его девочкам требуется экстренная помощь. Поэтому, успокоив маму, он в срочном порядке вылетел в Москву, где на остальные события, ему пролила свет Алла Константиновна.

– Ну, что дочура, дальше жить как будем? Надо искать Лёлю. Чтобы там не говорил тебе этот Борис, пойдём, завтра напишем заявление об исчезновении Лионеллы. Пока она не найдётся, я поживу здесь, тем более, что и Аллу Константиновну оставлять одну негоже. Да и за Наташей нужен глаз, да глаз! Что вокруг делается?! А девочка уже взрослая. Да, я поговорил с Глебом и передал ему деньги, у нас с матерью лежали на чёрный день. Он купит доллары, за первый месяц хватит оплатить, а потом решим, что дальше делать.

Решим… Я сидела за кухонным столом, наслаждалась ароматом своего любимого кофе. Рядом был такой родной, такой любимый папа. Его спокойный, но в тоже время уверенный голос, словно убаюкивал моё сознание. Всё будет хорошо, непременно всё должно наладиться, потому, что в этой жизни всё меняется. И за тучами невзгод, обязательно должно показаться яркое и тёплое солнышко удачи.

Глава 8

«…Левый, Левый, Левый берег Дона, пляжи, плёсы, чайки, у затона…» – я вздрогнула от прозвучавшей громкой музыки.

– Просьба пристегнуть ремни. Наш лайнер приближается к месту посадки в городе Ростове на Дону, за бортом… – послышался щебет стюардессы.

Всё, ещё чуть-чуть и я в своей обители! В любой поездке, самое долгожданное – это возвращение домой. Не длительный процесс перемещения из точки А в точку Б. А возвращение всех своих рецепторных навыков в привычную обстановку. Когда обоняние при выходе из самолёта ловит знакомые с детства любимые запахи, и ты вдыхаешь полной грудью и не можешь насладиться таким родным и вкусным ростовским воздухом, когда слух улавливает бессмысленный, но приятный гэкающий трёп с постоянными вопросами.

– Ну, и чё, там у них нового? Когда они там, в Москве порядок наводить думают? Шахты позакрывали, заводы закрывают! Из Ростсельмаша и вертолётного – кастрюльные производства устроили. Всё продали к чёртовой матери! – разошёлся разбитной водила на стареньком «Жигулёнке», – и чё они там думают дальше?

«Жигулёнок», разгоняя воробьёв на пыльном асфальте, с визгом тормозов, остановился у моего подъезда. Я поздоровалась со всёзнающими старушками – моими соседкам.

– Ника, ты чё ли? Вернулась? Ну как там, Москва стоит? Твой-то всё у тебя жил. Когда на свадьбе погуляем? – загалдели они, словно воробьиная стая. Утолив их любопытство, я взлетела на второй этаж. Вот оно блаженство! Сбросив туфли у входа, босиком прохожу в кухню, потом обхожу две свои маленькие комнаты, приговаривая:

– Вот я и дома!

Моя квартирка ждала приезда хозяйки и встретила, как всегда теплом, тишиной и уютом. Только мои родители могли сделать из пяти невероятно неудобных кухонных метров, оазис уюта. Я поставила турку на газ, и набрала мамин номер телефона.

– Мамуль, всё нормально, я завтра к тебе заскочу. Сама понимаешь, ещё отошла от дороги.

Следующий звонок был Глебу на работу. Трубку никто не снимал. Заварив кофе и поколдовав над его пенкой, я услышала телефонный звонок.

– Глебуш, ты?

– Глебуш, ты так называешь любимого? – услышала я в трубке голос Жанны, – Ника, наконец, я тебя поймала, – Жанна, привет. Только зашла. Ещё не раздевалась.

– Самолётом? – безучастно спросила Жанна.

– Да. Тебе Глеб передавал деньги? Этот месяц такой сумбурный, – пыталась я ввести её в курс своих событий.

– Я в курсе, кое что твоя мама рассказала… Слушай Ник, я думаю ты и этот месяц задержишь с оплатой?

– Да нет Жан, я сейчас заработаю…

– Где ты заработаешь? Я и то план не могу собрать, – недовольно пробубнила Жанна, – в общем, слушай, я уже за тебя получила нахлобучку за твоё опоздание. Чтобы этого не было в дальнейшем, давай завтра ко мне подъезжай, есть к тебе серьёзное предложение как быстрее рассчитаться с долгом.

– Жан, ты чего придумала?

– Тут придумывать нечего. У тебя загранпаспорт есть? Ты же без проблем выезжаешь? Мой знакомый узнав, что ты часто ездишь в Польшу очень заинтересовался тобой. Вам надо встретиться и переговорить.

– А узнал от тебя? Контрабанду возить не буду! – воскликнула я возмущённо.

– А я что-то сказала о контрабанде? Он спросил, я ответила, что знаю, – разозлилась Жанна, – ладно, не переживай, это серьёзный человек завтра к одиннадцати подъезжай к «Якорю» знаешь такое кафе? Недалеко от того кафе, где мы с тобой окорочка брали.

На встречу я собиралась, как на собеседование при устройстве на работу. Минимум макияжа, скромность и классика в одежде, в общем, себе я понравилась. «Якорь» – это такое новое модное кооперативное кафе, где по вечерам собирается вся продвинутая молодёжь города, но я себя к таковой не отношу, поэтому, никогда в нем не была. Двери кафе были закрыты, но видно увидев меня через стекло, молодой человек в строгом тёмном костюме, открыл их и пригласил меня пройти вглубь зала. В кафе никого не было. За столиком около круглого окна, имитирующего иллюминатор трюма, сидел седой пожилой человек, он привстал, предложив мне место напротив.

– Очень приятно, Марк Анатольевич, – галантно представился он.

– Вероника, можно Ника – скромно ответила я.

– Ника, Жанна просила меня вам помочь. Так что заочно мы уже знакомы. Мне стало известно, у вас появились трудности с выплатой долга? Новые проблемы? Ничего, ничего, – остановил он попытку объяснить причину моей нужды в валюте, – несмотря ни на что, мне хочется вам помочь, продолжил он, – Жанна рассказала о ваших частых поездках в Польшу.

– Да, у нас в Варшаве живут родственники.

– Прекрасно. Так может совместим, как говорят, «приятное с полезным». А что, если я предложу вам одну работу за очень хорошие деньги?

Увидев мой вопросительный взгляд, он засмеялся.

– Вероника, ну что вы! О чём вы подумали? Никакой контрабанды. Всё намного проще. Вы едите в Варшаву, я вам передаю некий груз, вас в Варшаве встречает человек, его забирает, а обратный груз вам передаёт. Всё просто.

– Надеюсь не наркотики? – уже осмелев, спросила я.

– Бросьте вы! Какие наркотики? Газет начитались? Я не занимаюсь такой гадостью. Телевизоры. Обыкновенные, банальные, наши родные цветные телевизоры. А назад – детские игровые приставки, видиомагнитофоны и разную всячину.

Я немного успокоилась, вспомнив, что вся Варшава, как и вся Польша забита нашими советскими телевизорами. Зачем им столько? Мы покупаем и везём в Россию новые современные телевизоры, а они покупают наши цветные без пультов «Рубины» и «Рекорды». В обиходе появились новые слова: пал, ссекам – стандарты сигнала, принятые международной системой. Россияне начали стремительно сливаться с остальной частью планеты и вкушать плоды новой цивилизации.

– «Совместить приятное с полезным», – промелькнуло в голове, – интересно, как это будет всё выглядеть и сколько стоить?

– Расписку с Жанной мы аннулируем, конечно, если вы согласны и напишем новую уже между нами? Ваше участие будет стоить – списание десяти процентов от общей суммы долга за каждый провезённый телевизор. Но расходы на билеты и проживание в Москве и Польше – ваши. Согласны?

Прикинув, что за каждую поездку с долга будет списана приличная сумма, я сразу согласилась.

– Вот и договорились. Решим, решим все ваши проблемы. Раз вы согласны, тогда обсудим детали и напишем расписку.

– Прошу прощения, а какой резон везти телевизоры в Польшу? Они же сравнительно недорогие?

– Недорогие. Но кое-что с их продажи приобрести можно. Например, видеоприставки. Сможете провести два телевизора – быстрее рассчитаетесь.

– А как таможня?

– Не переживайте так. Телевизоры, запломбированные заводской пломбой и при них гарантийные документы и магазинные чеки. Всё продуманно и безопасно. Главное не переживайте. Когда вы сможете выехать в Москву? Я вам дам телефон человека он в Москве на вокзал привезёт телевизор. Если хотите, то сразу два.

– Нет, давайте пока один, потом видно будет. Его же ещё надо поставить в купе? Или в багаж лучше сдать?

– Давайте договоримся, никаких багажных отделений.

По дороге домой, я строила планы на предстоящее будущее.

– Подумаешь, отвезти телевизор! Такие деньги за такой пустяк! Надо позвонить Антоше.

Антоша – это Антонина, хорошая знакомая моих родителей. Папа когда-то служил с её мужем. Теперь она на пенсии, но работает в Москве на Кировской улице в военных кассах. Это недалеко от Центрального почтамта. Вот она и достаёт мне билеты «туда и обратно». Без неё, я бы никогда не смогла отстоять невероятные очереди в обычных кассах. Приглашение от варшавской тётки Хали, у меня всегда в наличии.

Естественно, не успев войти в квартиру, затренькал телефон.

– Ну, всё, я решил, что навсегда потерял тебя! – услышала я голос Глеба.

– Глебуш, я звонила тебе. Ты разве сидишь на месте? То трубку не берёшь, то сказали, что ты на выезде, – оправдывалась я.

– Да, тут дела такие… Ладно, ты как? Всё нормально? Я постараюсь сегодня подскочить, но не знаю когда, работы много.

– Понятно, постарайся, я уж очень тебя прошу, а то я скоро опять уеду, так и не увидимся.

– Уедешь, опять в Москву?

– Нет, в Варшаву.

– Что, Лёля там?

– Да ты что?! Долг отрабатывать.

– Что ни день, то новость… Ладно, я сейчас не могу разговаривать, смотри без меня ничего не решай, я приеду, обсудим.

Обсудим! Командир. Опять к чему-то придерётся. Ладно, надо ему вкусненькое приготовить. Без меня наверняка опять похудел, на сухомятке живёт. Худой, длинный, как Кощей в джинсах. Хорошо, что я к маме заехала. Сказано, мамочка! Обо всём подумает. Затарила меня мясом. Я-то его почти не ем. Но мама всегда говорит, что мужчина без мяса звереет, поэтому женщина может готовить рыбу, но для любимого, после рыбки на закуску, обязательно надо дать мяса. Ага! Я как увижу очередь, в мясном отделе так желание пропадает, его готовить, не то, что есть. Глеб сам набирает мясо на рынке, ему дешевле выходит, по понятным причинам. Господи, что из этого можно приготовить? Размышляя на эту насущную тему, я опять позвонила маме – Мамуль, ты не обижайся, а что это за мясо?

– На что мне обижаться, детка? Это говядина, если верить ценникам и цене. Ты знаешь, это ещё благодаря Люсе, она сказала, что с утра выкинут мясо у Темерника новый магазин, знаешь? Так, что мы брали, что давали. По два кило в руки давали! Очередь была такая длиннющая! Ой, мы столько пережили с ней, там такая драма была!

– Господи, у нас, что в очереди за мясом убивать стали? Что за драма?

– Представляешь, мы с ней стояли часа четыре, очередь такая была. Там ветер сквозной. Холодно. Наконец наша очередь в магазин уже вошла, а хвост очереди на улице остался. Ну вот, осталось до прилавка, человек двадцать, слышим крик на улице, шум, детский плач. Милицию зовут. Люся в очереди осталась, а я выскочила с некоторыми такими же любопытными из магазина.

– Мам, тебе больше всех надо? Меня учишь, а сама? Время, сейчас какое страшное?!

– Ой, не говори! Опомнится, не успела. Что значит массовый психоз. Ну, слушай. Выскочили на улицу, а там пожилой, такой солидный дядечка армянин держит на руках маленького мальчика. Пацанёнок, сам светленький такой, волосики беленькие, орёт, надрывается.

– Бабушка, я к бабушке хочу! Вырывается из его рук и ногами и руками лупит мужчину. А тот держит его, не выпускает, уговаривает. А вокруг женщины сумками мужичка бьют, орут.

– Чурка ребёнка украл! Понаехали гады!

Такое началось, думала, сейчас его растерзают! Тут через толпу пробралась женщина блондинка, русская на вид.

– Что вы делаете, – кричит, – это наш внук, остановитесь! Опомнитесь! Какой он чурка! Он здесь в Ростове родился! На Ростсельмаше вырос!

Мальчик, бабушку увидел, сразу к ней на шею, – Баба! Баба! – кричит.

Мужчина заплакал, – люди, что вы делаете? Как вам не стыдно? Я родился на Двадцатой линии, родители мои здесь родились, войну мальчишкой пережил, с четырнадцати лет на «Ростсельмаше» всю жизнь на сварке!

И люди, как протрезвели. Притихли, руками разводят, мол, хотели как лучше. Говорят, что недавно ребёнка на Западном посёлке украли. Сразу и не поймёшь кто кому родственник. Озлобили народ, сволочи.

Пара с внуком, конечно, никакого мяса не стали дожидаться. Повернулись и пошли, женщина вся в слезах. Мужчина платочком глаза вытирает. Они шли, а я на их спины осунувшиеся смотрела и тоже плакала. И многие женщины заплакали. Правителей наших ругать стали. Знаешь, Ника, что-то ушло с этими переменами в стране, что-то все мы потеряли, или теряем. До сих пор сердце болит. Говорят, знаешь, что в Баку, в Сумгаите было? Ника, что делается? В очереди пока постоишь, такого наслушаешься! Вот Лионеллочка наша где-то. Что с ней, как она?

– Да, мамуль, тяжело всё это. Ладно, ты успокойся. Выпей валерьянки. Я спросить тебя хотела кое о чём. Сейчас приду в себя после твоего рассказа и перезвоню.

А мне и, правда, стало не по себе. Неожиданно появились слёзы. Обидно до боли в сердце, не знаю только за кого. За себя, за пропавшую сестру, за эту смешанную несчастную семью? А может за свой двор, где родилась, школу, где училась, страну, где живу? Смута какая-то в нашем дорогом государстве. Что в «верхах», что у нас в «низах». Я вышла на балкон, облокотилась на перила, вдыхая теплый весенний воздух. Наш двор. Двором это назвать нельзя, рабочий посёлок, вокруг живут заводские трудяги. И кто только и какой национальности не живёт в этих домах. А в нашем доме? А во дворе на нашей Линии, где я родилась?

Наш чудный двор. А люди в нём? Видно они так сплотились в жизненных трудностях во время войны, да и после неё, что жили можно сказать, одной семьёй. А сколько семей было в нашем дворе? Шестнадцать – семнадцать? А сколько национальностей: русские, поляки, татары, евреи, греки, украинцы, цыгане. И нам было совершено всё равно, кто из нас кто. И в школе никогда вопрос о национальности не вставал, хотя наш класс тоже был многонациональным.

Грустные размышления прервал телефонный звонок.

– Ты как, Никуся, успокоилась? – спросила мама, – о чём ты хотела меня спросить?

– Да, немного успокоилась. Спросить? Да! Глеб сегодня придёт, надо его чем-то кормить. Ты же знаешь, я мясо готовить не умею, тем более из такого, там же одни жилы.

– Это не жилы, это брюшина. Хорошо ещё нам брюшина досталась и кило костей в придачу. Без костей не продают никакое мясо, я оставила их себе на первое, хотя они такие голые, словно собаками обглоданы. Ты не переживай. У тебя чеснок, зелень есть?

– Да это всё, как всегда имеется.

Мама всегда до мельчайших подробностей рассказывает, как приготовить то, или иное блюдо. Она убеждена – хорошо приготовленный обед способствует к принятию у мужчин ответственных решений. Вкусно накормленный мужчина смотрит на женщину подарившую радость его желудку другими глазами. Недаром из уст в уста, из века в век передаётся первый закон семейного счастья – любовь мужчины пролегает через его желудок. Она всегда отчитывает меня за моё пренебрежение к кулинарной науке. Хотя я готовлю, следуя её советам, но почему-то всё получается по-другому. С этим фактом она никак не может примириться, как и с тем, что и сытый Глеб всё ещё не желает участвовать в дискуссиях по поводу нашей дальнейшей жизни.

– Проверь готовность, проткни шпажкой или отрежь маленький кусочек. Мясо мягкое? Доведи до готовности? И вообще, когда же вы с Глебом распишетесь?

– Мам, опять села на своего конька? Сейчас мне и не до свадьбы и даже не до Глеба.

– Значит это не любовь. Любили бы – давно расписались. Ох, молодёжь!

– О, нравы… Грибоедов, «Горе от ума»! Всё мамуль, спасибо за науку, некогда.

А мама права. Что-то затянулась наша любовная история. Периодически Глеб предлагал мне руку и сердце, но после моих постоянных отказов, как-то постепенно всё сошло на нет. Вскоре мы привыкли к таким отношениям. Может это и не любовь совсем?

– Не делай того, в чём сомневаешься, – говорит папа.

Но, мне кажется, что не сомнения в Глебе сдерживают меня от решительного шага в наших отношениях, я ничуть не сомневаюсь в нём, как в личности. Может, я жду от него более решительных шагов, более ярких проявлений его любви ко мне? А пока у нас с Глебом всё обыкновенно. Пришёл, поели, поговорили, поспали, ушёл. Но я уверенна, в том, что с годами, часть этих глаголов постепенно будет удаляться из нашего тихого болота, пока не останется последний – ушёл.

А с другой стороны, если бы Глеб был более настойчив в планах женитьбы то, скорее всего, я бы не устояла.

– Жизнь покажет! – оптимистически закончив свои рассуждения на эту тему, я принялась за приготовление обеда.

Мои вкусные рулеты не успели остыть. Пришёл Глеб.

– Соскучился? Мой руки и за стол, – слегка увертываясь от его объятий, я помогла снять ему куртку.

– Конечно, скоро встречи наши будут исключительно в аэропорту, – бурчал он, увлечённо и со смаком поедая румяные кружочки рулета с пышным картофельным пюре.

– Что за услуги? Ты хорошо подумала? – спросил Глеб, удобно устроившись на диване и изучая второй экземпляр расписки данный мне Марком Анатольевичем, – значит, туда ты везёшь за десять процентов, а назад доставляешь груз бесплатно?

– То есть? – удивилась я.

– Ника, когда я научу тебя внимательно читать то, под чем расписываешься? Времена, когда всё делалось на доверии прошли. Всё! Сейчас надо каждую букву проверять, каждую цифру просчитывать! А потом, где гарантия, что они в телевизоры не накидают всякой лабуды?

– Чего? Как накидают? Телевизоры под заводской пломбой. Документы на гарантию.

– Не смеши меня, наивный человек!

– Господи, подумаешь, телевизор отвезти. Все по сто штук возят и ничего. И никакой лабуды. Глеб, мне по любому надо отдавать деньги. Ты же видишь, какое сейчас положение? Денег нет ни у родителей, ни у меня. Не сердись, я узнаю насчёт оплаты обратного груза. Я поговорю, хватит меня ругать, давай спать завтра опять рано убежишь.

Вот такая любовь. И так почти не видимся ещё и на ночь повздорили. Но ничего. Лёля наша любвеобильная была и что? Что значит была? Какой ужас я себе позволяю! Не смей даже думать так, – командовала я себе, лёжа в кровати, – всё спать, спать, спать.

Выспаться и в полном объёме насладиться ночью любви нам не дали. В третьем часу ночи Глеба срочно вызвали на службу. Не спит город, ворочается беспокойно по ночам, впрочем, как и я.

Моя борьба с бессонницей продлилась до рассвета. Встала я измученная и совсем без настроения. Кофе не получился такой, как я люблю, с пенкой, поэтому сразу был отправлен в раковину. Раздражение нарастало. Всё! День явно испорчен. Окинув взглядом кухню, я увидела потеки вокруг раковины, пятна на линолеуме. Вчера я этого не замечала. Плафон надо помыть. Понятно. Видеть необходимость в уборке квартиры это второй признак моего плохого настроения после испорченного кофе.

Я давно заметила в себе странное тяготение к тщательной уборке квартиры в период нервного раздражения. Стоит, как говорится «завестись» на кого-то или что-то и внутри меня включается какой-то моторчик, а в глазах появляются увеличительные линзы, благодаря которым я вижу каждую капельку на кухонном кафеле или соринку на полу, которую до этого не замечала. И начинается! Всё мне кажется бесконечно грязным, вещи разбросанными, письменный стол завален ненужными бумагами. Психоз, который с возрастом, вполне способен плавно перейти в шизофрению. Лечение, я так думаю одно – самоконтроль. Надо учиться контролировать свои разбушевавшиеся нервы! Пробовала как-то себя в таком состоянии переключить на другой вид деятельности. Заставляла свой разум читать, а беспокойное тело гулять, убеждая себя, что у меня нормальный порядок в доме. Нет, не помогает. Пока не наведу ту чистоту, которая в этот момент могла бы «радовать мой глаз» не успокоюсь. Так что с самоконтролем у меня проблемы. Но потом, после уборки, наступает такое удовлетворение! В полнейшей чистоте за свежей скатертью на кухонном столе сидеть и самодовольно взирать вокруг на порядок радующий глаз, наслаждаясь любимым горячим напитком, это просто блаженство.

Обойдя все комнаты и поставив себе отличную оценку за произведённую влажную уборку квартиры, я совершенно успокоилась. Кофе получился превосходным с пышной лёгкой пенкой. Не успела я сделать глоток, как всегда, раздражающе затренькал телефон. Звонила Антоша из Москвы сказать мне, что билеты на состав Москва-Варшава у неё лежат, и я должна срочно возвращаться в столицу.

Г лава 9

Получив от Марка Анатольевича последние наставления по поводу поездки, я вылетела в Москву.

– Последнее время, я чаще летаю самолётами, чем езжу на трамвае – пробурчала я, выйдя из автобуса на остановке «Парк Культуры». Я зашла в метро.

Как всегда страшная толчея. Мне повезло, войдя в вагон, удалось встать сбоку от дверей.

– Следующая станция «Киевская», – объявил диктор бархатным голосом.

Я смотрела сквозь стекло закрывающихся дверей. По ту сторону двери вагона стояла моя Лёля! Она смотрела на меня каким-то спокойным равнодушным взглядом. Рядом с ней стояли, мне уже знакомые нищие мальчики. Это точно были они. Я отлично запомнила эти белобрысые головки с пронзительно чистым взглядом в глазах.

Я дёрнулась, чтобы вставить дорожную сумку в дверь, и выскочить из вагона, но у меня ничего не получилось.

– Не может быть, – я выскочила на следующей станции и быстро перебежала на другую сторону зала, села в подъезжающий состав, который возвратил меня на станцию «Парк Культуры», в надежде, что мне эта встреча не пригрезилась и что там, я обязательно встречу Лёлю.

Но, ни Лионеллы, ни мальчиков там уже не было. Неужели мне показалось? Нет, я уверена это была она! Неужели наша Лёля может одеть на себя то, в чём я её увидела? Что это я об одежде? Причём здесь нищие мальчики? Может они отдельно стояли? Нет, я заметила как тот, который меньше ростом держал её за руку.

Пока я доехала до Аллы Константиновны, где должен был меня ждать папа, я думала, мой разум взорвётся от догадок и предположений. До нужного дома я неслась, словно могла опоздать поделиться новостью с близкими мне людьми и если задержусь в пути, то они никогда не узнают, кого я видела полчаса назад.

– Ника, что случилось? – испуганно спросила Алла Константиновна, открыв двери и увидев моё красное, мокрое от пота лицо и растерянный взгляд.

– Я Лёлю видела! – выпалила я, задыхаясь от нетерпения. Только выплеснув из себя все подробности встречи с сестрой, я немного успокоилась.

Внимательно выслушав мою тираду, папа выдвинул своё предположение.

– Её накачали транквилизаторами и используют, как нищенку.

По-другому не может быть! Надо идти в милицию. Пусть раздадут Лёлино фото постовым метрополитена.

Он несильно ударил кулаком по столу. Я бросилась к телефону, пытаясь дозвониться до Глеба в Ростове. На моё счастье он оказался на своём рабочем месте.

– Особой радости мало, – спокойно выслушав мой восторженный рассказ, сказал он.

– Главное, она жива! – возразила я ему.

– Нет, дорогая, главное, найти её живой, – твёрдо ответил он, – знаешь, у тебя сохранился номер телефона Владимира? – позвони ему. Уж если кто и поможет в этой ситуации, так только он. Боюсь, милиция метрополитена сыграет плохую роль в этом деле. Всё, давай вечером звони на домашний, поговорим. Всё пока дорогая, некогда.

Во-первых, звонить, на чей домашний, а во вторых вечером это когда? Под утро? – невесело размышляла я. Порывшись в своих записях, я нашла номер телефона Владимира, но в трубке слышались одни гудки.

– Ты, знаешь, доня, а твой Глеб прав. В метро столько нищих и мне приходилось несколько раз видеть, как милиционеры в форме, не стесняясь пассажиров, брали у них деньги и клали в свой карман.

Я передала номер телефона Владимира отцу, с тем, чтобы он связался с ним и выяснил всё, что мог, пока я буду в Польше.

– Не нравится мне твоя затея с поездками, – грустно сказал отец.

– Не переживай родной, всё будет хорошо, – чмокнула я его в щёку.

– Ника пока конечно езжай, но как приедешь, мы найдём выход из положения, – Алла Константиновна, закурила сигарету и подмигнула мне, от чего на сердце стало спокойней.

– Алла Константиновна, ещё не хватало, чтобы вы ввязались в наши денежные вопросы! Я отработаю.

– Мы не чужие люди. Не обижай меня, – она прижала меня к себе, – я знала, что этот хлюст когда-то, но предаст Лёлю. Вот уж воистину «Любовь зла».

Да, и моё мнение, что Лёлька сильно ошиблась. Но что поделать, когда любишь на глазах пелена. Отец периодически названивал Владимиру, пытаясь его застать на работе, а я поехала выкупать билеты в Варшаву.

На следующий день папа провожал меня на Белорусском вокзале. Помог расположиться в купе и, чмокнув на дорожку, поехал на встречу с Владимиром. Через некоторое время ко мне подошёл молодой человек, некий Вадим. С ним мы ещё вчера созванивались по телефону и договорились о встрече. Он внёс в купе большую запечатанную коробку с телевизором. Установил его между столиком и лежанкой СВ. После того как ушёл Вадим, двери купе открыла женщина средних лет.

– Мы вместе едем? – поздоровавшись, спросила она, – давай ставь сюда коробку в ноги, а ту поменьше наверх, – скомандовала она носильщику, – хватит, хватит, я вас здесь всех уже озолотила, – манерно произнесла женщина, протягивая носильщику крупную купюру.

– Ну, давайте знакомиться, – окинула она меня оценивающим взглядом. По-хозяйски расставляя свои сумки, она выложила на столик пакет с продуктами достала дорожный костюм.

– Меня Ниной зовут, – с улыбкой представилась она.

– Вероника. Можно просто Ника. Вы хотите переодеться? Я выйду, – и я вышла в тамбур, прощаясь с пригородом Москвы через окошко вагона, думая о том, как я не люблю ехать с кем-то! – сейчас начнётся кто вы, да откуда? Хочется просто смотреть в окно и думать о своём. Надо раньше лечь и постараться заснуть.

– Спасибо Ника. Я уже готова, теперь вы можете переодеться, – выглянув из купе через некоторое время, сказала моя попутчица.

– Тоже на заработки? – поинтересовалась она, хитро улыбаясь, когда мы с ней перестали суетиться, а колёсный перезвон поезда отсчитал приличное количество километров от Москвы.

– Заработки? Какие заработки? – не стала открывать я все свои «карты» чужому человеку.

– Да, ладно! Смотрю, вам молодой человек телевизор поставил и убежал. Значит не родственник, – изощрялась в своей наблюдательности дамочка.

– Меня вообще-то, папа провожал, а телевизор везу соседям своей тётки. Это её племянник принёс коробку, – мне показалась подозрительным любопытство попутчицы, поэтому я решила отвести разговор в сторону и спросила её.

– А вы к кому едите? В коммерческих целях или тоже в гости?

– А как сейчас выжить? Вам москвичам ещё можно жить, а нам на периферии, – махнула она рукой и стала раскладывать продукты на столе, – угощайтесь, – предложила она обыкновенный набор туриста: варёные яйца вкрутую, жареные куриные окорочка (куда теперь без них), солёные огурчики.

– Спасибо. Знаете, и москвичам сейчас не сладко. Людской поток большой, а магазины так же пусты, как и на периферии. Только я не москвичка, я из Ростова на Дону. Я тоже выложила на столик аккуратно свёрнутый пакет, который, несмотря на мои протесты, собрала Алла Константиновна.

В пластмассовом лоточке лежало несколько небольших отбивных в кляре. Зная, что они мне очень нравятся, Алла Константиновна постаралась и положила достаточное их количество, чтобы угостить всё купе, думая, наверное, что я еду в купированном, а не в СВ вагоне.

– Это пирожки такие?

– Угощайтесь, Нина, очень вкусно. Это мясо в кляре. А вы, из какого города?

– Я из Челябинска. За товаром еду. Хочешь подработать? Ты молодая деньги всегда пригодятся? Будешь возвращаться от тётушек, перевезёшь мне баул с вещами. Триста баксов твои в Москве.

– Да нет, спасибо, я не по этой части, – с неохотой поддерживать разговор, ответила я.

– Да ладно, говори мне! Ну, не хочешь и не надо. Вкусное, какое мясо! Ты что спать уже хочешь? – спросила она, видя, что я прилаживаю под голову, то, что называется в поезде подушкой. – Почитать хочется, сказала я, раскрывая газету, купленную на вокзале.

Нина убрала со стола остатки пиршества и вышла из купе. Я лежала и думала, что этот прохиндей Марк Анатольевич явно надурил меня. Как и предполагал Глеб считать я не умею! Интересно, думалось мне, а как быстро бы я освободилась от долга, если бы он мне оплатил услуги честно? Я достала из сумочки небольшой калькулятор и стала считать свою «упущенную прибыль», но тут дверь открылась и вошла Нина. Окинув меня взглядом говорящим, что, мол «мне с тобой всё понятно», она с ухмылкой на лице обратилась ко мне.

– Я же говорю «рыбак – рыбака»! Прибыль уже считаешь? Давай вместе работать.

– О чём вы? – я в сердцах бросила калькулятор в сумку и принялась за чтение.

Мне была неприятна её бесцеремонность и наглость. Разговаривать с ней не хотелось. Спать тоже. Ночь казалось, тянется бесконечно. Стук колёс по рельсам, всегда убаюкивающий меня, теперь раздражал до невыносимости.

Наконец кошмар закончился, мы въехали на Брестский вокзал. Здесь нашему составу должны менять подкатные. На это уходит два часа. А пока их меняют, пограничники ставят отметки в паспортах, таможенники проверяют кладь и багаж. И тут меня словно током ударило. Я не позвонила Андрею-таможеннику. Так меня последние события закрутили, завертели, что из головы всё выскочило. Бешено заколотило сердце. Пальцы рук стали ледяными. Я покраснела, как рак. Нина посмотрела на меня исподлобья, но ничего не сказав, вышла из купе.

– Всем зайти в свои купе, – раздался громкий приказ пограничника.

Я сидела, ни жива, ни мертва. Нина протянула мне листочки таможенных деклараций.

– Вот у проводника взяла, заполняй. Давай подскажу.

– Я разберусь, знаю как, – немного раздражённо тихо ответила я ей.

– Понятно, понятно, – процедила она сквозь хитрую ухмылку. Когда зашла таможенница, я сидела, боясь выказать своё волнение.

– Вы везёте запрещённые вещи? – спросила она меня, бегло просмотрев, вещи Нины.

– Нет, всё указанно в декларации.

– Женщина, выйдите, пожалуйста, из купе, – обратилась таможенница к Нине.

– Так, девушка, а с вами займёмся. Ещё раз спрашиваю: везёте запрещённые предметы, незадекларированную валюту? Не скрывайте, хуже будет, лучше скажите, где спрятано и что везёте?

– Я вам правду сказала, везу то, что вы видите, – старалась успокоить внутреннюю дрожь, ответила я ей.

– Дурочку не включай! Давай по быстрому, ещё протокол заполнять, – по деловому командовала она.

– Почему вы так со мной разговариваете? – пыталась я возмутиться.

– Ты ещё повозмущайся? Посмотрите на неё! А ну раздевайся! – чуть не крикнула она.

Я сняла куртку спортивного костюма.

– До нижнего белья, по пояс, – уточнила таможенница, суетливо осматривая мой багаж по второму кругу.

– То есть? – не поняла я её.

– Чего не понятного? Раздевайся!

Я хотела зашторить окно в купе. В деповском терминале, напротив нашего вагона стоял ещё один вагон нашего же состава, которому, как и нам меняли подкатные.

– Не положено, – грубо одёрнула мою руку женщина.

Напротив, в окне вагона, я увидела такую же картину. Там тоже раздевается молодая девушка под присмотром женщины из таможенной службы.

– Тотальный шмон с незашторенными окнами, таможенный стриптиз? – съязвила я.

– Ага, ты ещё пошути. Потом обхохочешься. Меньше болтай, делай, что говорю – раздражённо шипела она, быстро осматривая мои вещи в сумке.

Убеждая её, что у меня ничего не может быть незаконного, снимая с себя бюстгальтер, я краснела от стыда и страха. Мне стало страшно. А если она потребует вскрыть телевизор? А вдруг, там, как говорил Глеб, лабуда всякая. Ну, всё! Статья мне обеспечена!

Просмотрев мою одежду и убедившись, что в бюстгальтере ничего нет, таможенница явно занервничала.

– Нет, я же чувствую, что ты что-то везёшь! Ну, точно! А если я отведу тебя на кресло? Смотри, поезд уйдёт, а ты у меня останешься загорать. Не боишься?

Я не поняла, о каком кресле она говорила и наивно спросила – Какое кресло? Стоматологическое?

– Ага, стоматологическое, – ухмыльнулась женщина, – придуриваешься? Ну, ну! Вот сейчас высажу тебя со всеми вещами, да задержу на двадцать четыре часа. Посмотрю, как ты запоёшь, – краснея и выходя из себя, продолжала меня запугивать таможенница, – а раз вытащу, значит найду! И тогда статью тебе вкатаю за милую душу!

И тут меня словно прошибло током.

– Да ведите куда хотите! Только предупреждаю, я телевизор сама не понесу, вызывайте носильщика! Что надо делать? – я нагнулась к моим разбросанным вещам, с силой стала швырять их в дорожную сумку. Сложив всё из выпотрошенного пакета с подарками, громко сообщила – я готова!

– Ладно, уверена, что ты что-то везёшь, но не пойман, не вор! Но в следующий раз ты не отделаешься! Скажи спасибо времени осталось мало, а то я бы тебя раскрутила на полную катушку.

Она с сожалением и недовольством вышла из купе, а я присела на постель, не в силах унять дрожь в коленях.

Перспектива быть пойманной другой такой служивой, а потом иметь судимость за то, что уже вовсю продаётся в частных обменных пунктах и ждать, когда ещё что-то изменится в нашем дорогом государстве и меня выпустят на волю, не казалось мне интересной.

– В следующий раз я позвоню кому надо, – злясь, подумала я и уткнулась в кроссворд.

В купе вошла Нина. Она опять разложила на столике провизию и предложила продолжить с ней застолье, на что я недовольно отказала ей.

– Не обижайся… А я выпью. Ладно?

Посмотрев на меня грустным извиняющимся взглядом, Нина налила в стакан немного коньяка.

– Чтобы всё у нас было хорошо! Загадки разгадывать любишь? Жизнь и есть самая сложная загадка в кроссворде. Не подберёшь нужную букву, так и застрянешь на половине, так и пойдёшь прыгать с клетки на клетку. Ты вот думаешь, Нинка сволочь! Думаешь, думаешь, вижу, заложила меня. А что мне остаётся делать? Каждый выживает, как может!

– Методы выживания у вас странные, если не сказать больше, – ответила я ей.

– А ты скажи, скажи, – она ещё плеснула в стакан коньяка, – что ты нового мне можешь сказать? Я всё наперёд и так знаю. Знаешь, я в Челябинск попала из своей деревни, прямо сама невинность. Сейчас себя вспоминаю, до слёз жалко. У нас село небольшое все друг друга знают. Половина родня. Мамочка моя, Царство ей Небесное, – перекрестилась Нина, – учительница в сельской школе. Просто Ангел небесный. Её все любили. Безотказная, всем помогала, чем могла. Много читала, много знала. Так я выросла на принципах: как ты к людям, так и они к тебе. Приехала на работу устроилась библиотекарем, думала, поступлю в институт. Да как-то быстро замуж выскочила. Мама мне после свадьбы говорит: – смотри, Нина, трудно тебе будет с новой роднёй. И уехала. А я-то думаю, чего трудного? Все ласковые, услужливые. Свекровь, как к дочке своей относится. Только потом поняла, что не все люди живут по принципу – делай добро, и оно к тебе вернётся. И не все живут так, как учат других жить. При людях чужих одно, а один на один другое. Вот тебе жизнь! В общем, посмотрели на меня, знаешь, вроде как: чистенькая вся приехала? Сейчас, исправим! И заплевали, грязью облили всю душу до основания! Вот тебе и принципы! Вот тебе и кроссворд!

– Нина, злу надо противиться, не надо было принимать их жизненную позицию, а шла бы ты своей дорогой. Я думаю так, – осторожно ответила я ей.

– Ага! Я тоже так думала. Они мне гадость, я молчу. Поплачу, сопли утру и опять всё по-хорошему. Вроде как ничего и не было. Круг общения-то только работа, дети, муж, да они. И всё это «по-хорошему», как болото затягивает. Муж, который только родителей и слушает, дети, которые уже нас, своих родителей не уважают, потому, что видят все унижения матери, да и отца тоже! Сравнивают, видя несоответствие, чему я их учу и мучаются от того, что слышат и видят вокруг. Да ещё за порогом дома ничего хорошего. Зарплаты нищенские. Всё в один ком завязалось, думаю, ещё немного и вслед за мамой уйду. Дай Бог здоровья Горбачёву! Что-то зашевелилось в жизни. Я тебе так скажу, не права была моя мама. На добро надо добром – это да! А вот с подлыми, надо по подлому! Чтобы и они прочувствовали унижение, обиды, предательство, как это чувствуют те, кого они травят. Чтобы королями не гарцевали, умники! – раскраснелась возмущённая воспоминаниями Нина.

– Что-то не сходится, Нина, – я вам даже не успела ни плохого, ни хорошего сделать, а вы?

Нина сделала жест рукой, останавливая мою речь, – это другое! Это бизнес!

– Да ничего это не другое! Всё это ваша демагогия чистой воды. Уж если вы считаете себя честным и порядочным человеком, так будьте им при всех обстоятельствах. Только тогда вы зло победите, когда ваши недоброжелатели будут знать, что с вами нельзя по-другому. А уж если вы немножко хорошая, немножко плохая, а проще – «и нашим и вашим», так уж не пеняйте на других. И мама ваша права. Добро должно побеждать своим светлым началом.

– Да… Колючая ты Ника! Не дала душу излить, – Нина обижено выпила ещё немного коньяка и стала, молча укладывать свои вещи в сумку.

Я привыкла к откровениям людей. Говорят, что парикмахер это самый хороший «слушальщик». За границей идут с душевными разговорами к психологам, а у нас за неимением оных к парикмахеру. Я слушаю женщин, а иногда выскажу своё мнение. И странно, но людям это помогает. Мама говорит, что надо ещё уметь слушать. Возможно, у меня это хорошо получается. А ещё, я уверена, сделать причёску на «здравствуйте, спасибо, до свидания» нельзя. Надо понять характер человека, его отношение к жизни, круг общения. Почему говорят, что женщина меняется после посещения парикмахера? Да потому что она уходит от него не только с чистой головой не только красивой, но ещё выговорившись, с облегчённой душой и уверенной в себе.

С такими думами я въехала в Польшу, где таможенный контроль прошёл мгновенно. Всю дорогу до Варшавы Нина молчала. Вот и Варшава. Суета, вокзальный шум. Сухо простившись, мы распрощались с попутчицей.

Глава 10

Вася и Ванечка в потрепанных больших по размеру замызганных куртках протиснулись между людей, сгрудившихся в проходе вагона метро.

– Осторожно! Двери открываются, – слышался голос диктора. Ребята, без стеснения расталкивая пассажиров, выскочили из вагона, и также пробиваясь через плотную толпу пассажиров, толпящихся у входа в соседний вагон, юркнули в него, продолжив свою заунывную песню:

– Подайте на пропитание! Папка в тюрьме, мамка умерла! Подайте на хлебушек!

Вася и Ванечка уже около полугода находятся в Москве. Цыган не обманул его, сказав напоследок что там, в столице Вася будет работать. Вот они и трудятся! С утра до вечера носятся по своему маршруту в метро.

Переходят из одного вагона в другой и, жалобно выпрашивают у пассажиров «на пропитание». Вася никогда не думал, что просить деньги у людей это работа. Первое время ему было очень тяжело потому что с непривычки клянчить деньги пробираясь среди недовольных пассажиров в переполненных душных вагонах было невыносимо. А от постоянных пинков и подзатыльников костлявой руки тётки Аньки, к которой их приставили, становилось так больно, что хотелось плакать.

Для Васи всё вокруг было необычным и незнакомым! Теперь-то он знает, что такое метро, о котором ему рассказывала мама. Сколько он мечтал попасть сюда, в это красивое как ему раньше казалось горящее золотом и чистым мрамором подземелье с шумящими поездами! Но, то, что он увидел, не сходилось с его прежним представлением о метро. Это был не тот дворец, который ему часто снился там в той уже далёкой и словно не его, а чужой жизни.

Васька родился в Москве. То, что он родился в столице и, то, что у него когда-то был отец и, то, что они в этой такой незнакомой Москве жили в хорошей большой двухкомнатной квартире, которая находилась недалеко от метро, он слышал от матери. Это сейчас он живёт с ней в этом насквозь продуваемом доме, с провалившимися полами и вечно хлопающими от пронизывающего сквозняка входными дверями. О счастливом прошлом она ему рассказывала не так часто. Только тогда, когда находилась в более менее трезвом состоянии. Когда выпитое накануне ещё не совсем выветривалось из её организма, а новое не на что и негде было приобрести. В последнее время такое её состояние было редкостью. В основном после принятия дешёвого спирта, которым её снабжали друзья невесть откуда его бравшие она, и встать не могла. В такие дни, пробудившись после ночного очередного загула и еле приподняв голову от грязного стола, она начинала излагать то ли себе самой, то ли Ваське, то ли просто ободранным стенам хибары, в которой они ютились историю своей тяжёлой жизни. Она говорила, словно кому-то хотела прочитать исповедь, обращаясь к пустому углу комнаты и у кого-то постоянно прося прощения и помощи ради него Васьки.

В такие утренние часы малыш открывал глаза и видел мать, спящую за столом среди пустых бутылок дурно пахнущих консервных банок и оставленным невменяемыми гостями матери мусором на столе. В эти дни, продрав глаза и еле оторвав свою давно нечесаную по причине запоя голову от грязной клеёнки, покрывавшей стол, мать Васьки, еле шевеля языком, допив «опохмелку» приступала к своим рассказам.

Сначала Вася ничего не понимал в её бессвязных фразах. Но за годы взросления и оттого что со временем мать всё чаще и чаще вела такие беседы, у Васьки стала складываться картина своего происхождения. Речь матери в такие минуты становилась то ровной и спокойной, то резкой и злой. Тогда она с ненавистью хватала то, до чего могла дотянуться её рука на заваленном грязной посудой столе и швыряла, пытаясь попасть в только ей видимого ненавистного врага. Или наоборот становилась более умиротворённой. В такие минуты она рыдала и причитала. Ваське было до слёз жаль свою мать. Мальчик плакал, слушая её, и тихо просил:

– Не плачь мамочка, не плачь…

Но пьяная женщина, глядя на сына осоловелыми глазами, заплетающимся языком кричала:

– Ой, Васька, Васька! Грешная я! Если бы ты знал, какая я грешница! Вот Бог меня и покарал – мордой, да в грязь. Так мне! Так! – стучала по грязному столу кулаками мать.

– Гадина я! – продолжала она, – но никто меня судить не может! Слышал, Васька! И ты не можешь. Я тоже жить хотела по-человечески. Видно не судьба!

Она обнимала голову руками и то ли сама себе толи для Васьки начинала рассказывать очередную часть своей истории. Делая небольшие остановки для того чтобы опрокинуть в своё отравленное нутро очередной стакан самогонки и зарядить свой мутный разум топливом без которого она уже никак не могла обойтись, она всё говорила и говорила.

Но бывало, он заставал её лежащей на своём ободранном с подставленными вместо ножек кирпичами диване, совершенно без чувств. И тогда Васька пугаясь того что мамка умерла, тряс её из всех своих мальчишеских сил за руку или шею. От этих движений голова матери моталась в разные стороны до тех пор, пока она, не приходя в сознание, со всей своей пьяной силы не отталкивала мальчишку от себя, бурча что-то нечленораздельное.

Иногда Васька при падении ударялся головой о печь, которая никогда не топилась. Топить было нечем. Да и от печи осталось одно лишь название. Такую, что топи, что ни топи! Зато кирпичи вылезшие из когда-то хорошей кладки были такими острыми, что один раз после такого броска пьяной мамаши Васька не смог подняться на свои и без того слабые ножки. Хорошо, что в это время зашла баба Маша. Эта сердобольная старушка с чуть сгорбленной работой и возрастом спиной всегда выглядела опрятно и чисто. Несмотря на свой преклонный возраст, имела живой здравый ум и весёлый добрый характер. Она сразу взяла шефство над маленьким мальчиком и непутёвой мамашей. Если бы не баба Маша неизвестно что с ними было бы.

Иногда мамаша пребывала в чуть подпитии. Но это было совсем другое дело. Правда такое счастье на долю Васьки в последнее время выпадало всё реже и реже. Почему-то в такие дни, немного отойдя от предыдущего «залива» она решала начать свою жизнь заново. С редким для неё состоянием энтузиазма выкидывая мусор, собравшийся за время последних запоев, она пыталась подмести то, что называлось полом, разобрать лохмотья, валявшиеся на кровати Васьки и её видавшем виды диване.

В такие моменты мальчик с радостью старался помочь матери. Собирал пустые бутылки, выносил мусор. Большего счастья, чем эти спокойные деньки, когда мать на него не кричала и не отпускала ему подзатыльники он и не видел. Вася любил вечера, когда отвыкшая от домашних хлопот женщина, уставшая от уборки, подходила к кровати где, кутался в лохмотья, пытаясь согреться от постоянного холода в доме Васька, ложилась, рядом обдавая его, не проходящим запахом перегара, и начинала свой рассказ.

– Ты что думаешь, Васька, что ты родился в этой дыре? Нет, брат мой, ты – москвич! Ты родился в самом центре Москвы. Пешком на Красную Площадь можно попасть. На Чистопрудном бульваре, дом большой красивый с колонами, квартира тридцать шесть. На четвёртом этаже, в сталинской двухкомнатной квартире. Не хухры-мухры тебе!

Она тихо говорила, говорила. А Васька лежал и слушал. Ему становилось теплее оттого, что мама рядом и не так дует от плохо закрытой двери и оттого, что в такие моменты в ней просыпалось еле уловимое материнское чувство, давно вытравленное выпитым за годы гадким палёным спиртом. Она заботливо укрывала сына старым потрёпанным пальто. Голос её становился тише и тише и мать, то засыпая, то, просыпаясь, опять продолжала свой рассказ. Маленькое тельце мальчика покрывалось пупырышками от прикосновений её рук, а сердечко замирало в непонятной неге от слов, услышанных сквозь сон:

– Вот так мой сыночек. Ты Васька должен вырасти не таким, как я – пьянью подзаборной. Ты, Васька, должен на отца своего походить. Умный он был. Добрый. Любил нас с тобой. Если бы не Перестройка эта, жили бы мы с тобой в своей большой квартире. Знай, Васька, ты – москвич! А Москва, это такой город, такой город!

Уже засыпая, он слышал такие непонятные для него слова: метро, квартира, ванна, сквер, трамвай «Аннушка»… В такие ночи ему снился отец, которого он совсем не помнил, да и не мог помнить, потому что того не стало, когда Ваське было чуть больше годика.

Васька любил свою мать. А кого он ещё мог любить? Разве что бабу Машу. Она жила на соседнем участке и часто забирала Ваську к себе, когда к его матери приходили собутыльники – совсем спившиеся муж с женой постоянно достающие выпивку, совершенно не понятно где и, как, всегда находившие на это деньги.

В деревне и осталось-то дворов двадцать жилых. Летом народ приезжал. Возвращались бывшие жители деревни, уехавшие в своё время в город, а старенькие дома, на новый манер превратившие в дачи. Привозили с зимовки из города своих родителей дети, оставляя им припасов на несколько месяцев, так как в деревню приезжала только автолавка с одним неизменным ходовым товаром: дешёвой водкой, хлебом, солью, да бывало ещё изготовленными при прежней власти, макаронами в пачках.

У бабы Маши Ваське было хорошо. Он так хотел навсегда остаться в этом маленьком, но уютном доме, где ему было тепло и сытно. Ему так хотелось чувствовать мягкие, ласковые прикосновения старых натруженных рук бабушки. Слышать её тихий особенный говорок, от которого всегда щекотало где-то в животе.

Первым делом она его отмывала в своём старом железном корыте розовым мылом пахнущим клубникой, той ягодой, которой летом всегда угощала его. Ему нравилось это мыло. Дурманил душистый запах пены. Он непривычно ёжился от прикосновения нежных рук, которые терли его спину и длинные отросшие вихры. Бабушка несколько раз растирала худенькое тельце лохматой жесткой мочалкой, и мальчик недовольно покрикивал от её прикосновений. Потом обливала теплой водой из большого пластмассового кувшина, поворачивая худенькую спинку малыша к своим губам и, собирала ими оставшуюся влагу со спины мальчика.

– Скатись беда, как с гуся вода! Не болей никогда! – тихо по три раза приговаривала она.

– Бабушка, ты колдунья? – спрашивал Васька, когда она растирала его стареньким, но от крахмала жёстким полотенцем.

– Колдунья, колдунья, вот заколдую тебя и в птичку превращу. И полетишь, голубь мой, далеко, далеко, в дальние страны, и видеть будешь много, и многое узнаешь, и счастливым станешь.

Распаренный Васька млел от бабушкиных присказок, от её ласкового голоса, от доброты, исходившей из её глаз. Потом она одевала его в ношенные откуда-то у неё появившиеся детские чистые одежды. Причёсывала непослушные вихры густым гребешком, вечно торчащим из её незатейливой причёски состоящей из двух тоненьких косичек.

У бабушки имелись родственники в городе, но с прошлого года к ней никто не приезжал. Отказалась она жить в городе и не захотела продать свой ещё крепкий дом под дачу, вот и обиделась родня. Но баба Маша зла, ни на кого не держала.

– Вот помру, пусть делают что хотят! Мне уже всё равно будет. А сколько выпало мне годков все здесь и проживу. Да рядом с мужем и доченькой лягу. А уж оставшаяся родня сама пусть разбирается, что к чему. Кому дом, кому дача, мне уж всё равно будет.

В такие банные дни, усадив Ваську к столу с неизменными блинчиками или оладьями с мёдом, отварными яйцами и другой нехитрой снедью, она, гладя мальчика по голове, рассказывала о своей долгой прошлой жизни. И о том, что выведала у его матери об их московском житье.

– Ты Вась, не серчай на свою мать. Какая ни есть, а мать! Она же не всегда была такой. Детдомовские они. Она да брат её старший. Кажется, Максимкой его звали. Ты вот только отца не знал, не помнишь, а мамка твоя ни мамку, ни папку не помнит, мала ещё была, когда они померли. Дядька и забрал их к себе. Повезло как! Да счастье недолгим было. Пропал мамкин брат на войне афганской. Убили окаянные, наверное. Душу молодую загубили зря. Мать подросла да в Москву с подругой понеслась. Повстречался ей папка твой, да влюбился в неё. Только его мама, знать, бабушка твоя родная, болела очень. Уж и с постели не вставала. А мать-то твоя и работала, и за ней ухаживала день, и ночь. Конечно, ей досталось лиху. Но, как бабушку твою схоронили, расписались они с отцом-то. Всё миром было, полюбовно. Да тут времена эти лихие настали. Всё попереворачивали, переломали. Пропала работа, не стало денег. Ах, правители, судеб столько поломали! Потом ты родился.

Перебивались кое-как. А тут вдруг несчастье! Отца твоего машина сбила, да насмерть. Хоронить-то не на что. Ты на руках, оставить не на кого. Без деток работы не найти, а уж с ребёночком и слушать никто не хотел. Вот твоя мамаша и заняла денег у доброго соседа. Раз заняла, другой. Он добрый-то добрый, занимал, а время вышло, стал деньги назад требовать. А потом, хитрый чёрт, предложил вроде как квартиранта в счёт долга пустить. Вот и «оквартиранили» твою мамашу!

Сначала её спаивали, а потом вы здесь оказались. Это ещё хорошо, что живые! Вот люди из города приезжают, такое рассказывают! Сколько людей пропадает, семьями исчезают. Да, лихие нынче времена настали. А если бы не эти времена, так и папка твой жил бы, и в квартире ты бы рос, да ни где-нибудь, а в самой Москве.

Так и засыпал Васька чистым, накормленным бабушкиными оладьями с мёдом и вареньем, под тихий и ласковый её говорок. И снился ему один и тот же сон. Словно идёт он по такой манящей, сверкающей разными огнями Москве, находит Чистопрудный бульвар, дом красивый с колонами. Поднимается по высоким ступенькам на четвёртый этаж, стучится в квартиру тридцать шесть, и вдруг ему открывает дверь отец! Его папа! Этот сон ему снится часто, вот только лица отца Васька никогда не может разглядеть. Вместо него какое-то красное расплывающееся пятно, не дающее увидеть отцовских черт.

Вроде и сон этот был сладок но, увидев в нём отца в таком виде, Васька просыпался в холодном поту от страха.

Этой осенью Васе с мамой повезло. Как-то после очередного запоя, мать сильно побила Ваську. Такая на неё злость и ярость нашла, что ему еле удалось увернуться от летящего на него старого колченогого табурета, выскочить во двор и добежать до дома бабы Маши. Бабушка мать к себе не пустила, пока та не успокоилась и на следующее утро мать пришла к ней с повинной.

– Вот, моя хорошая, что я тебе скажу, – выслушав слёзное прощение, спросила её старушка, – как зимовать-то будешь? Совсем сгинешь! И себя и мальца заморозишь. О чём ты думаешь? – стыдила её баба Маша, – зачем ты идолов этих с отравой к себе впускаешь? Мальчонке следующей осенью в школу надо! Хотя бы в интернат его оформила!

– Какой интернат баба Маша! Вы знаете, что это такое? А интернат ещё хуже, чем детский дом! Испортят, снасильничают! Не отдам! Насмотрелась!

– Бог с тобой! А с такой матерью, как ты, что его ждёт?! – стала ругать её старушка.

– Какой интернат, оправдывалась мать Васьки, – закончилась советская власть, «накрылись» все интернаты. Да и документов у меня никаких нет. Куда делись, не знаю.

И в этот раз пообещала Катя бабушке, что наведёт порядок в доме, будет смотреть за сыном и пить бросит.

– Обещаю, бабушка Маша, всё начинаю новую жизнь.

– Ты сначала Аньку с Витьком в дом не пускай. Зачем тебе эти оторвы? Они сами не живут нормально и тебе не дадут. Гони их от себя подальше.

Откуда взялась эта пришлая парочка в деревеньке никто не знал. Поселились в развалюхе на другом краю деревни. Вечно грязные и пьяные слонялись по единственной улице, а то пропадали куда-то и тоже никто не знал, куда и зачем. Только возвращались они с полными сумками дешёвой водки палёнки. Слышал как-то Вася, как дядя Миша участковый, иногда заходивший в их развалюху пристыдить мать, говорил ей, чтобы не якшалась она с ними.

– В таборе их часто видят. А табор этот пришлый. Чем только не промышляют эти цыгане. Мало тебе своей беды, Катя? Мальчонку пожалей, коль себя не жалко.

В этот раз Катя, страдающая похмельем уже несколько дней, после уборки в доме, сварила обед на керосинке. На столе уже стоял горячий суп, на сковородке жарилась картошка на сале, принесённом бабушкой Машей.

Послышался скрип открываемой двери.

– Васёк, это ты? Давай руки мой и кушать, суп остынет.

Но в дом ввалились Анька с Витьком.

– А это вы? Чего надо? – настороженно спросила Катя, косясь на две бутылки в руках мужчины.

– Витёк, о как нас встречают, – изобразив обиду на лице, сказала Анька.

– Не гостеприимно, – проворчал Витёк.

– Мы переживали, думали, она болеет, подлечить её хотели. А она… Пошли Витёк, картохи я тебе и дома поджарю.

– Ладно, налей мне, только немного. Чтобы голова не гудела. Всё, всё, пока Васька гуляет. У меня сын, мне ещё о нём думать надо, – Катя, с тоской посмотрела на бутылку с водкой.

– Ну, как, полегчало? – спросил её Витёк и налил ей ещё треть стакана водки.

– Ага, вот так сразу и полегчает. Наливай, пока картоха горячая.

Анна достала из своей сумки кирпичик серого хлеба, консервную банку «Дальневосточного салата» и два плавленых сырка Катя, забыв все данные сыну и себе обещания, с жадность выпила ещё столько же водки.

– Что там картоха, ты моего супа попробуй!

Вася весь день проплакал в кустах за сараем, и только услышав пьяные голоса материных гостей, вышедших на улицу, прошмыгнул мимо них в дом. Прежняя картина предстала перед мальчиком: на столе валялись пустые водочные бутылки, опустошенные кастрюли и сковородка, грязные тарелки.

Катя лежала на своём колченогом диване, неестественно закинув голову. Казалось, что она умерла. В ужасе Вася подбежал к ней.

– Мама, мамочка не умирай!

Вася тряс её из всех своих мальчишеских сил за руку, обхватывал её шею тоненькими ручками и пытался поцеловать мать в щёку.

– Мама, мамочка, не умирай. Я прошу тебя, только не умирай, – слёзы мальчика лились ручьём на лицо Кати.

Он тряс голову матери, и от этих движений её голова безвольно моталась в разные стороны до тех пор, пока она, придя на секунду в сознание, со всей своей пьяной силы оттолкнула мальчишку от себя, бурча что-то нечленораздельное. Вася отлетел в сторону, и ударился головой об угол печи. Мальчик потерял сознание.

Бабушка Мария, возилась на грядках, когда увидела, шедшего мимо её дома Витька, а за ним еле плетущуюся Аньку. У пожилой женщины больно сжалось сердце. – Здрасьте вам, – икнув, приветствовала её Анька и чуть не завалилась на старенький заборчик бабушкиного двора.

– Тьфу, на вас, окаянные! Жизни от вас никакой!

Бросив на землю грабли, на ходу вытирая подолом старого рабочего халата руки, бабушка поспешила к дому Кати.

– Вася, Вася! Что с тобой? Горе какое! – старушка наклонилась над малышом. Она провела рукой по его голове, на затылке. Из ранки сочилась кровь.

– Да что же это такое? – она стала тормошить ребёнка. Вскоре он открыл глаза.

– Ну, вот и, Слава Богу! Васенька, что с тобой? Ты встать можешь? Ох, беда, мне не донести тебя до дома.

– Бабушка, у меня в голове всё кружится, – еле прошептал Вася.

– Подожди, подожди, мой хороший, дай мне свои ручки. Она повернулась к Васе спиной и села на присядки. Мальчик обнял слабыми ручками шею бабушки. Кое-как взгромоздив его на спину, она вынесла Васю из дома.

В пьяном угаре, не заметила Катя, как пролетела почти неделя. Всё это время бабушка Маша держала мальчика в чистой, мягкой постели, отпаивая ребёнка травами.

– Лежи, лежи, дитятко. Раз тебя с нутра воротило, знать, сотрясение было. Поэтому лежать тебе положено ещё до десяти дней. Шутка ли так об кирпич удариться. Ух, я ей покажу. Придёт, а я её кочергой погоню!

– Бабулечка, мне надоело лежать, я поиграть хочу. А мамку не надо кочергой, она нечаянно. Она у меня хорошая.

– Ничего. Осталось денька три отлежаться, тогда и наиграешься. Нечаянно она. За нечаянно, знаешь, что бывает? – бабушка, журила мать и ласково гладила Васю по голове, – вот, небось, опять явилась. Каждый день ходит, никак не находится. Лежи, лежи, внучок, пойду непутёвой открою.

В дом вошла Катя, виновато опустив голову, она присела на краешек стула.

– Чего расселась? Иди подобру, поздорову. Не отдам тебе мальца. Который раз он у тебя головой бьётся! Вот придёт участковый, всё ему доложу. Пусть ссылает тебя от нас подальше.

– Баб Маш, не надо участковому. И в правду посадят, а Васеньку в детский дом отдадут. А я уже два дня, даже не нюхала спиртного. Я смогу бросить пить. Хотите, я вам всю картошку соберу. Я весь огород в порядок приведу, только Васю не отбирайте у меня.

– Огород я и сама собрать в силах. А вот в детском доме дитю всё лучше будет, чем с такой матерью. Я бы его к себе навсегда оставила, так по возрасту, видишь ли, не подхожу.

Так говорили они, говорили. Ругала баба Маша Катю, ругала. То плакали они вместе, то, вытерев слёзы и попив чаю, опять рассказывали друг другу о своих тяжёлых судьбах. Так и предложила им баба Маша вместе в её доме перезимовать. Так и оставила их у себя в доме.

– Вот что я тебе скажу, поживёшь у меня до весны. Может, пить отвыкнешь. А весной поедем с тобой в город. И документы справим, и мальца пристроим. А там видно будет, что да как. Время подскажет.

Так Васька с матерью и остался у бабушки Маши. Радости его не было придела. Катя постоянно находила себе работу, которой в деревенской жизни и так не мало. Радовался Васька. Мамка стала красивее, спокойнее, ласковее. Наконец он увидел, как она смеётся. Довольный был Васька, всегда сытый. Да и есть стал помногу, да быстро. Пусть и не хитрая еда в доме, но сытная.

Вот и постель теперь у него есть. Своя, чистая, с одеялом тёплым и простынкой в цветочек. И кровать своя, там, за перегородкой. Рядом с кроватью шкафчик, а над постелью большая фотография в рамке покойной дочери бабушки. У Васьки никогда не было такой чудесной кровати, коврика на стенке, на котором изображены охотники с собаками и олени с ветвистыми красивыми рогами.

Хорошо они зажили у бабушки в доме, счастливо. Правда, приходили несколько раз друзья к Катерине.

– Убирайтесь, кому сказала! – кричала она им, – и дорогу сюда забудьте.

– Это так ты добро помнишь? Ничего ещё прибежишь! – грозилась Анька.

– Хорошо, хорошо, вилами нас, да? Своих друзей? Ничего, придёт время, вспомнишь ещё нас! – угрожал Витёк.

В этот страшный вечер у бабы Маши что-то прихватило сердце. Васина мама пораньше уложила её в постель, дав каких-то капель, а сама села рядышком с ней и принялась штопать старенькие штанишки сына. Васька отобедав «от пуза», убежал на задний двор по своей нужде. Возвращаясь в дом, он испуганно остановился у двери, услышав дикий крик матери:

– Беги! Беги! – истошно кричала женщина. Сначала он не узнал мамин голос. Васька потянулся к дверной ручке, но тут опять услышал громкий, душераздирающий крик матери.

– Беги, сынок, беги! – кричала она.

– Чего орёшь, дура! Кому орёшь? Слушай, этот обмылок не говорил, что у неё сын есть.

– Беги, сынок, беги! – ещё громче, хриплым голосом кричала Катя.

– Я те сейчас покажу! Говори, где бабка деньги прячет! Ты сейчас всё скажешь!

Вася понял, что эти крики матери предназначались ему. Ещё ничего, не понимая, не зная как поступить, мальчик замешкался у крыльца. Услышав через дверь глухие удары и грязную брань, горькие стоны матери он сбежал с крыльца, завернул за угол дома, ловко поднялся на отступ фундамента и заглянул в окно.

От всего увиденного у малыша в непроизвольной спазме сжало горло. Через густые заросли герани, украшавшей подоконник бабы Маши, он видел, как здоровый дядька кочергой, которая стояла всегда у печи, бил лежащую бабушку. Подушка, на которой недавно покоилась её голова, стала красной, превратившись в страшное месиво, смешанное с пухом и кровью.

На полу измученная от избиений лежала мать Васи. Её лицо походило на круглый багряно синий шар. Над ней нависла рослая фигура другого верзилы, который со всей силы бил её, то одной, то другой ногой, обутой в тяжёлый сапог, норовя попасть по голове. Извиваясь и стараясь руками укрыться от побоев, мать не переставая, кричала:

– Беги! Беги!

– Слышь, ты, сумасшедшая! – удар пришёлся прямо в лицо жертвы. Изо рта бедной женщины веером брызнула кровь.

– Ах, ты…! – выругался бандит, – всего соплями окатила! – и со всей силы ногой ударил ей в живот.

– Да подожди ты! Отдохни, успеется! – оттолкнула его от растерзанной матери какая-то тётка в синей куртке и цветастой длинной юбке.

– Послушай красавица, скажи лучше, где бабка деньги прятала? А документы на дом где? Говори, а то хуже будет! Твои друзья сказали, что ты знаешь, где у старухи заначка! – заискивающе спрашивала тётка, выкидывая все бабушкины вещи, которые были сложенные до этого аккуратной стопочкой в стареньком шкафу. Но Васина мать, как в бреду повторяла только одно:

– Беги! Беги!

– Да, что ты с ней будешь делать?! – ударив её ещё раз, мужик повернул голову назад и мельком глянул в окно.

В туже секунду Васька отпрянул от стекла и опрометью бросился к своему брошенному дому. Здесь он знает каждый уголок, здесь он даже в темноте ни на что не наткнётся. Он быстро залез в своё старое убежище в узенький проём между печкой и стеной дома. Тут он всегда прятался от пьяной и бушующей матери, и она ни разу не смогла найти его, от чего бушевала ещё сильнее. От страха ужаса и непонимания происходящего мальчика била дрожь. Вдруг он услышал топот чьих-то ног скрип открываемой двери. Ужас сковал ребёнка.

– Он где-то здесь прячется! – до мальчика донёсся звук щёлканья зажигалкой. Тусклый свет озарил убожество комнаты.

– Да где тут! Здесь и спрятаться негде! Пошли! Ну, его! – что-то ещё проговорив на каком-то непонятном языке, мужчины вышли из хибары.

Васька не знал, сколько времени он просидел в своём укрытии. Лёгкая курточка, в которой он выбежал до отхожего места, совсем не грела. Он окаменел от холода и страха, но даже не ощущал этого. Перед его глазами стояла ужасающая картина, состоящая из одних красных пятен. Красное пятно вместо головы бабушки. Красное пятно вместо лица матери. Вдруг красное пятно появилось отблеском на оконном стекле. Мальчик очнулся от оцепенения, выскочил из-за печки и подбежал к окну. Полыхал дом бабушки Маши.

– Мама, мамочка! Ба-буш-ка! – рыдал ребёнок.

В отчаянии он прижал своё маленькое личико к грязному стеклу окна не в силах оторвать своего взгляда от полыхающего дома, в котором сгорала надежда маленького человечка на будущее счастье.

Васька долго стоял у окна. Он смотрел, как бушующее пламя поглощало стены бабушкиного дома. Ему был слышен грохот рухнувшей крыши, треск сгорающих брёвен. Мальчик уже не плакал. Его слёзы высохли то ли от жара пожарища, который с порывом ветра доходил до его убогого жилища, то ли от жара, исходившего от его тела.

У него пересохли губы. Он старался облизать их языком, но казалось, что тот прирос к нёбу. Вася сделал над собой усилие и еле оторвал свой взгляд от окна, от вида догорающего дома. Медленно подошёл к скамье, на которой стояло ведро с колодезной водой, зачерпнул её кружкой, стоящей на крышке ведра и залпом выпил тёплую несвежую воду. Маленькая рука, держащая металлическую кружку, дрожала, вода проливалась, почти не попадая в пересохший рот мальчика. Не почувствовав утоления жажды он зачерпнул ещё воды. Васька пил её так словно хотел потушить пожар, пылающий у него внутри. Ему хотелось остудить своё маленькое сердце от боли, словно вода могла залить и утопить то горе, которое на него навалилось.

Он глотал воду, но пожар внутри него не прекращался. Одежда на нём намокла и от пролитой влаги и от пота, которым покрылось тело малыша. Он не мог больше пить. Он задохнулся от быстрых глотков, но его нутро всё равно горело. Мальчик со злостью бросил кружку в ведро, подбежал к кровати с кучей грязных лохмотьев, упал на них и громко разрыдался.

Утром, очнувшись после тяжёлого сна, он долго не мог понять, где находится? Посмотрев по сторонам, никак не мог разобрать, это ему приснилось, или всё произошло наяву. Он никак не мог понять, почему он находится в этом сыром старом доме. Один. Где мама? Бабушка?

Малыш медленно встал со старой скрипучей кровати, шатаясь от бессилия, вышел во двор. На улице, со стороны бабушкиного двора виднелись уродливые обгоревшие ягодные кусты. Как человеческий скелет, покрашенный чёрной краской, стояло сгоревшее дерево, грозно растопырив и устремив в тусклое небо обожжённые ветки, словно прося у Всевышнего помощи и защиты. Серый пасмурный рассвет обострил и без того нерадостную картину.

Глава 11

Васька вернулся в дом и сел на краешек облезлой металлической кровати.

– Мама, мамочка, бабушка… – шёпотом повторял он. Перед его глазами появилась картина расправы с близкими ему людьми. Его затрясло, внутри него опять разгорелся огонь, от чего заалели щёки, и мальчик в беспамятстве упал на кровать. В разгорячённом от жара и сильного стресса мозгу ребёнка появлялись картины одна страшней другой. В бреду виделось красное пятно, которое тянуло к нему руки и голосом матери кричало.

– Беги! Беги! Что ты смотришь?!

Другое красное пятно голосом бабушки ласково говорило.

– Васенька скушай блинчик вот вареньице твоё любимое – клубничное!

Васька брал блинчик, хотел окунуть его в банку с вареньем, но там вместо варенья оказывалась кровь. Он в ужасе бросал блинчик, но на него замахивался страшный дядька с кочергой:

– Я те брошу! Ешь, кому говорят!

– Я не буду! Я не хочу! Пустите, пустите, – задыхаясь, повторял мальчик.

До сознания ребёнка долетел звук открываемой двери. Вася приподнялся на локти и спиной прижался к стене. В проёме двери показался дядя Миша. Участковый, который редко, но приезжал к его матери. Он почему-то всегда её ругал, а потом после разговоров с ней махнув рукой, наверное, от безысходности опять исчезал надолго.

– Да один он! Один! Бедолага! Ну, ты, Васька, даёшь! Мы думали ты там, вместе с мамашей твоей непутёвой. За что она бабулю-то? С перепоя? Не хватило? Да, жалко. Бабулька добрая была.

Васька смотрел на него непонимающими глазами. Участковый дотронулся до лба ребёнка и сказал человеку, вошедшему следом за ним:

– Да он горит весь! Простыл что-ли?

– Скорее всего, на нервной почве. Лишь бы – того… умом не тронулся, – ответил вошедший.

– Ну, чего? Оформлять его будем?

– А куда же его? Да, бедолага, не повезло тебе с мамашкой, – жалостливо говорил участковый, гладя мальчика по голове.

– Моя мама хорошая! – вдруг еле проговорил Вася.

– Ясно дело, какая ни какая, а мать! В детском доме тебе лучше будет.

– Я не хочу в детский дом! Мама сказала там плохо, – еле проговорил ребёнок.

– Хуже чем было здесь, уже не будет, – с сожалением ответил незнакомец.

– Михал Иваныч, забирай пацана! Смотри, он сам не дойдёт, горит весь.

Васька не знал, куда они ехали не помнил, как доехали только очнулся он в палате с большими трещинами и облупленной краской на стенах. Сильно хотелось пить и есть. Но ещё больше малыш хотел к маме и бабушке. Он закрыл глаза, из-под ресниц хлынули слёзы. Слёзы обиды и безысходности, страха от неизвестности за своё будущее.

– Ты чего ревёшь? – Вася услышал чей-то голос и открыл глаза. Над ним наклонился подросток лет двенадцати.

– К маме хочу, – захныкал мальчуган.

– К какой маме? Которая старуху замочила? Так она того – уже там! – мальчик поднял указательный палец, к верху показывая на потолок.

Вася не понял кого его мама мочила и где это «там». Слёзы не переставая, текли из его глаз.

– Есть хочешь? – спросил мальчишка.

– Да, – еле слышно ответил Вася.

– Сейчас, подожди! – парень скрылся за дверью. Через минут пять вернулся, неся в руках тарелку с наполненной серой смесью, и несколькими кусками серого хлеба в другой руке он держал стакан с непонятной мутной жидкостью.

– Держи! Овсянка! Я тебе две порции взял. Чай только без сахара. Ничего, съедобно. Ты давай, рубай! Надо, я ещё принесу! Это с обедом тяжело, а этого добра им не жалко! Наедайся. Тебя Васькой зовут? Я слышал. У тебя жар на нервной почве был. У меня тоже жар был. Мы с тобой почти братья. По несчастью, – горько усмехнулся мальчик.

– У меня тоже жар был, когда мой папаня мамку при мне на кусочки разрубил, – задумчиво рассказывал подросток, пока Васька уплетал невкусную, похожую на клейстер кашу.

– Хочешь, расскажу? Чего пугаешься? Страшно? Мне тоже раньше страшно было, а теперь нет. Ладно, меня Виталькой зовут.

Вася оторвался от еды, посмотрел на Виталика молча, махнул головой в знак согласия и ещё быстрее стал доедать кашу. Голод он не утолил, но вспотел от быстрой еды и почувствовал себя очень слабым и усталым.

– Спасибо Виталик, – еле слышно произнёс Вася, ложась в кровать.

– Расскажи, мне интересно, ты видел как мамка мочила бабку? Что, деньги искала? – всё допытывался Виталик.

– Мочила? – переспросил Вася, – как это?

– Ты чё? Ну, это она бабку грохнула? Убила бабку она?

Вася резко оторвал голову от подушки, привстал на локотки.

– Моя мамка никого не убивала! Это её убили! И бабушку! Ты сам мочил! Ты сам убил!

– Ладно, ладно тебе! Чего орёшь? Псих! Спросить нельзя. Откуда я знаю. Ты же в лёжку лежал. А тут милиция была. Тебя привезли и всё врачам рассказали. Я слышал. А ты, что видел, кто их мочил?

Вася не хотел рассказывать этому надоедливому Виталику, что он видел. А больше всего, ему не хотелось вспоминать всё то, что он уже пережил. Он боялся, что опять вспомнит лицо того страшного дядьки.

– Нет, не видел! Я ничего не видел!

– А откуда знаешь, что это не мамка порешила старуху?

– Знаю! Знаю! Она кричала мне, чтобы я уходил я и ушёл! Никого она не убивала! Она хорошая! И вообще мы с мамкой – москвичи!

– Ой, москвач нашёлся! Правда что ли вы из Москвы? А чего? Тут до Москвы не далеко, но и не близко, конечно. Да самим не попасть. Правда, при желании всё можно! А ты что, в Москву хочешь?

Вася сел на край кровати: – Хочу. У меня и адрес есть. Чистопрудный бульвар, дом с колонами, квартира тридцать шесть.

– Адрес-то чей? – заинтересованно спросил Виталик.

– Мы там жили! Квартира на четвёртом этаже сталинки, – тихо ответил Васька.

– А что такое «сталинка»? – спросил Виталик. Вася пожал плечами, – не знаю.

– Жили! – передразнил его Виталик, – мало ли кто где жил? Жили, да пропили! – засмеялся Виталик, – квартирку-то маманя того, пропила, небось?

– Не знаю, – тихо ответил обессиленный Вася.

– Ложись. Ты, пацан, больше лежи, больше хлеба наворачивай. Сил набирайся. В детский дом попадёшь, будешь вспоминать этот рай. Я-то знаю. У меня, хоть бабка жива, но тоже не сахар. Жаль, ты не видел мочиловку. Я люблю послушать такие истории.

– Я в детский дом не пойду, – опускаясь на подушку, тихо сказал Вася.

– Ага, тебя спрашивать будут. Ты хоть знаешь, куда попал? Пока больничка, а отсюда тебя под белы ручки и в детдом.

– Я не пойду в детский дом, мама говорила, что там плохо, – ответил ему Вася и отвернулся к стенке.

Вася не помнил, сколько прошло дней, но время относительного покоя дали свои результаты. У него перестала кружиться голова, покинула тошнота, подступающая, когда ему вспоминалась мама с бабушкой. По ночам он почти перестал кричать, хотя всё ещё его преследовали ночные кошмары. Как-то утром к нему подошла женщина в белом халате, принесла вещи и сказала, чтобы он одевался.

– Я не хочу в детский дом! – твёрдо сказал Вася.

– Не хочешь, значит, не пойдёшь, – спокойно ответила она, подтолкнув его к выходу из палаты. Вывела на улицу. Там, они подошли к какой-то странной женщине, одетой в цветастые длинные юбки и красную куртку.

– Давай, давай быстрее! Что ты там телишься, за такие деньги летать должна! – громко говорила она, увидев их.

– Хороший мальчик, пошли со мной! Не бойся, пошли!

Тётка погладила мальчугана по голове, потрепала по щеке, потом помогла Васе сесть на заднее сидение видавшего виды «Жигулёнка». Машина резко сорвалась с места.

– Не бойся, всё будет хорошо! Тётю Азу слушайся, ладно? На, держи конфетку! – она протянула Васе карамельку.

– Тётя Аза, а мы в Москву едем? – с надеждой в голосе спросил Васька.

– В Москву, в Москву! Какой догадливый мальчик! – повернув к нему голову, усмехаясь, сказал чернявый водитель «Жигулей».

Радости Васьки не было предела. Он раньше никогда не ездил на машине. На окраине деревни стояло несколько ржавых разобранных до основания автомобилей. Вася не знал их названий, но ему было интересно лазить по грязным железкам металлолома и, играя, представлять себя в новенькой машине. Теперь он был просто счастлив. Он сидит в «Жигулях», смотрит в окошко и его лицо обдувает тёплый свежий ветер. Тётя Аза всё время разговаривала с водителем на каком-то непонятном Ваське языке. Он старался прислушаться к разговору, но так ничего не поняв из услышанного, бросил эту затею и предался своим мальчишеским мечтам.

А мечта у него была одна. Увидеть Москву, найти дом, в котором они раньше жили и хоть глазком взглянуть на ту квартиру, где он родился. Зайти в ту комнату, в которой стоит ванна и где из крана льётся вода. Посмотреть какая была та прежняя московская жизнь. Увидеть метро. Пройтись по скверу и прокатиться на трамвае.

– Всё, приехали! Выходи! – дотронулась до его плеча тётя Аза.

– Это уже Москва? – испугано спросил Васька, увидев такие же обшарпанные домишки, какие стояли и в его деревне.

– Будет тебе Москва! Будет, – быстро ответила цыганка и тут же подошла к мужчинам, которые видно ждали её приезда. Пока они громко разговаривали между собой, к Васе подбежала стайка маленьких цыганят, которые стали говорить что-то ему, трогать его, то за плечо, то за руки.

Из группы ребятишек отделился мальчик, на вид ровесник Васи, но только чуть меньше его ростом. Он, молча, протянул ему большой ломоть белого батона и стрелку зелёного лука с крупной луковицей на конце. Вася с улыбкой принял угощение.

– Тебя как звать? – спросил он выделявшегося из группы детишек своими светлыми волосиками мальчика. Но мальчик не ответил, а ребята наперебой стали объяснять ему, что зовут мальчика Ваней и что он немой.

– А меня зовут Вася. Ты тоже в Москву поедешь? – спросил он мальчика.

– Мы все поедем! – загорланили, смеясь, чумазые ребятишки.

Стало смеркаться. К Ваське подошёл подросток внешностью похожий на черноволосых хозяев дома.

– Значит так, пацан! Слушай сюда. Я слышал, что ты очень хотел в Москву попасть? Так вот чтобы тебя не забрали в детский дом, за тебя заплатили большие деньги. Понимаешь? – Васька ничего не понимал кроме одного, что эти люди его отвезут в город его мечты. А уж там!

Там Васька обязательно станет счастливым. Там он будет жить так же хорошо, как жили его родители, когда он только появился на свет. Только бы добраться до его родного города. Только бы найти его родной Чистопрудный бульвар.

– Понял, понял, – утвердительно замотал головой Васька.

– Чего ты понял? – скривил лицо в усмешке мальчик, явно подражая поведению своих старших собратьев, – должен ты теперь нам! Теперь понял?

– Да. Должен? А сколько? – так ничего и, не понимая, моргая светлыми ресничками, спросил Вася.

– Сколько…? Много! Много пацан ты должен. Отработать надо. Вот так-то! Договорились?

– Договорились. Только я работать не умею, – жалобно проговорил ребёнок.

– Не дрефь! Знаешь, как говорят? «Не можешь – научим, не хочешь – заставим!» Убежишь – найдём и убьём! Это уже я тебе говорю, понятно?

– Понятно. Я не убегу. Мне очень в Москву надо!

– Ладно, вали спать. Завтра Москву свою увидишь, – он подвёл его к комнате, где на полу кто, на чём спали и цыганята, и Ванька и ещё несколько русых ребят.

Довольный и воодушевлённый тем, что скоро исполнится его заветная мечта, Вася лег на свободный матрас, лежащий на полу, накрылся с головой каким-то цветным покрывалом и заснул крепким мальчишечьим сном, мысленно загадав желание, чтобы скорее закончилась ночь и чтобы они быстрее тронулись в дорогу.

– Эй! Эй! Вставайте! Шалупонь босоногая, – в комнату вошла женщина и, хлопая в ладоши, говоря то на непонятном Васе языке, то по-русски стала поднимать мальчишек.

– Бегом, бегом! – она подошла к Васе, который сидел на полу и протирал свои глаза грязными руками.

– Чего ждёшь? Сейчас все уедут, бегом!

Вася судорожно отдёрнул руку от глаз, посмотрел на женщину, которая подошла к видавшему виду шкафу открыла его дверку и что-то стала в нём искать. Видно почувствовав взгляд мальчика, она повернула голову и внимательно посмотрела на него.

– Эй! Ты чего? Тебе плохо? – глаза мальчика выражали ужас. Его и без того серое лицо стало пугающе бледным. Она подошла и нагнулась к Васе. Тот в испуге придвинулся к стене и беспомощно сжался.

– Это ты что ли психованный? Это тебя привезли? Ты чего шарахаешься? Где они их берут? Не знаю! – женщина выпрямилась, и что-то крича на своём языке, вышла из комнаты.

Всё тело мальчика сковал страх, в глазах появился ужас. Голос. Этот голос, как и голоса мужчин, которые он слышал в тот ужасный день, часто приходили ему во сне. Его он никогда не забудет. На женщине была всё та же синяя куртка и длинная до пят юбка с крупными, яркими цветами.

Вася не мог пошевелиться, он не знал, что ему делать дальше, но тут открылась дверь, и в комнату вошёл Ваня. Он жестами стал показывать Васе, чтобы тот вставал и шёл за ним. Ваня помог товарищу подняться с пола, и они вышли на улицу. Свежесть раннего утра взбодрила Васю. Он оглянулся по сторонам, но женщины в синей куртке нигде не было видно.

– Сиплый! Сиплый едет! – к группе стоявших поодаль от дома мужчин подбежал подросток цыганёнок, – пацанов вести?

– Давай, давай быстрее! – ответил рослый мужчина в спортивном костюме.

– Здорово! – приветствовал его вышедший из автомобиля мужчина, совсем не похожий на цыгана, – не зря я приехал?

– Как можно?! Только тут тема есть?

– Начинается! Что опять инфляция? У тебя каждый день ставки поднимаются!

– Да, нет, тут пацан один – немой. Ну, один обыкновенный, а второй немой.

– А зачем мне немой? Я ему, что язык пришью, чтобы он просить мог?

– Я понимаю, но я его дешевле отдам.

– Нет, ну ты даёшь! Чего мне с ним делать? Когда я свои бабки отобью?

– Ну что ты ему применения не найдёшь? Ты смотри, как они похожи. Пусть в паре работают!

– Любишь ты проблемы создавать! Ладно, только за него даю половину!

– Договорились!

Рассчитавшись, Сиплый повернулся к ребятам, которых подвёл цыганский подросток.

– Эти что ли? Давай в машину! Быстро!

Вася с Ваней сели на заднее сидение какой-то импортной машины. На переднем месте рядом с водителем вальяжно расположился Сиплый.

– Ты немой? – повернувшись к детям и махнув головой Ване, спросил Сиплый.

– А я Сиплый! – громко засмеялся он, – а ты какой? – обратился он к Васе.

Мальчик испугано молчал. Он никак не мог понять, что происходит, и кто эти люди, чего им всем от него надо. Он продолжал со страхом в глазах смотреть на незнакомого мужчину.

– Слышь, меня цыган, кажись, кинул! Они оба немые! Вот, дела! – обратился Сиплый к шофёру.

– Да ни какие они не немые, – спокойно ответил тот, мне Лёха рассказал – они оба психи.

– Не понял?

– Чего не понял? Один умом тронулся и замолчал, видел, как сестру заживо сожгли, а у второго на глазах мать с бабкой пришили. Вот и замолчали. Братья, так сказать, по несчастью, – водитель противно засмеялся.

– Вот ужастики! И кина не надо, – усмехнулся Сиплый.

Мужчины вели неторопливую беседу и не обращали внимания на ребят. Тем временем мальчишки, услышав слова водителя съежившись, прижались друг к другу, словно слово братья произнесённое мужчиной их породнило. Вася взял маленькую холодную ладошку Ванечки в свою руку и их пальцы переплелись, ребята посмотрели друг на друга и взгляд их говорил.

– Да, мы братья. Теперь нас никто не разлучит.

Глава 12

Дети одобрительно кивнули друг другу белобрысыми вихрами. Вася стал прислушиваться к разговору мужчин. А Ваня, положил голову на плечо друга, забылся в тяжелом сне.

– Он видел, как сестру его заживо сожги… сожгли, сожгли – раскалёнными искрами страшного кострища попадали в мозг малыша слова водителя.

И опять в сознании Вани всплыло воспоминание. Ужасное как страшный сон, который он хотел забыть, но это ему никак не удавалось. В его памяти опять всплыла та страшная, никчёмная жизнь, которою они проживали вместе с матерью и старшей всего на два года сестрой.

Хорошей жизни Ваня не знал. Он даже предполагать не мог, что такое эта хорошая жизнь. Для него счастливыми считались дни, когда к маме в их хибару приезжали дядьки с «Большой дороги». Так они называли трассу, проходившую через их посёлок. В это время сестра брала его за руку и уводила в сарай, который стоял на отшибе двора. Она запирала двери изнутри и укладывала Ванечку на топчан, укрыв его разным тряпьём, кормила припрятанными хлебными сухариками. А когда их мать, выпроводив очередного гостя, убегала в магазин за выпивкой и нехитрым съестным, сестра караулила её, чтобы забрать хотя бы часть купленной еды, пока не сбежались, учуяв выпивку материны собутыльники.

Сестра Люба, всего на несколько лет старше Вани. Это была его подруга, с которой можно было играть в разные нехитрые игры, пока не было матери дома. Защитница от материных тумаков. Кормилица, которая последний кусок хлеба делила с Ванечкой. Её маленькое доброе сердце, требующее теплоту и ласку, само согревало сердце маленького Вани. Сестра была его жизнью. Без неё он не знал, как жить дальше, что делать и куда идти.

В последнее время к матери реже стали заезжать мужчины с Большой дороги. И сама она очень изменилась. Раньше, после выпитого, она долго спала. Но встав, выполняла хоть какую-то работу по дому. И их убогое жилище приобретало сносный вид. Но теперь, она с утра куда-то уходила, возвращалась без единого кусочка хлеба, но какая-то пьяная на вид с отстранёнными, невидящими глазами, хотя пустых бутылок из-под выпивки дети не замечали. Зато дома появились грязные шприцы. К ней стали приходить странные люди. Оставались надолго. В такие дни сестра закрывалась с братом в небольшом сарайчике. Они не выходили из него, пока не заканчивались сухари, которые девочка постоянно сушила, когда ей выдавалась возможность раздобыть лишний кусок хлеба. Когда заканчивались сухари, они с Ваней ходили по полупустому посёлку, выпрашивая у редких жителей или прохожих еду.

Как-то Люба увидела, как из дому вышел мужчина, пришедший с матерью. Он подошёл к большой машине с прицепом, запрыгнул в кабину. Громко зафыркав, громадина двинулась с места. Из подъезда вышла мать.

– Ваня, ты никуда выходи. Жди меня здесь. Я пойду с мамкой в магазин, а то опять всё на водку потратит.

Люба выбежала из сарайчика и пошла следом, за матерью. Мать подошла к мужчине, похожему на цыгана, который стоял около легкового автомобиля на площади у магазина.

– Барон, ну Барончик, дай на один раз. На, возьми, сколько есть, я потом отработаю, – униженно просила она его о чём-то.

– Отвяжись, чего ты мне эту мелочь суёшь. Ты сколько уже мне должна? Увидев, как мать сунула Барону несколько купюр, Люба бросилась к ним и повисла на её руке.

– Мама, мамочка, не надо! Ваня кушать хочет!

Мать, отвесила ей хлёсткую затрещину и оттолкнула дочь в сторону. Люба горько заплакала. Барон с улыбкой наблюдал за происходящим.

– Слышь? Чего ребёнка обижаешь? Дочка, какая у тебя уже взрослая. И что, ещё не работает?

– Барон, побойся Бога! Куда ей работать, она ещё дитё. Ну, дай одну дозу, пожалуйста.

– А чего не дать, дам. Тебя как зовут, красавица? – обратился он к Любе.

– Любкой её звать. Мала она ещё, говорю тебе, – мать Любы била мелкая дрожь.

– Ну, мала, значит мала. Иди отсюда, – Барон сел в машину, собираясь уехать.

– Барон, миленький, сдохну, помоги, – женщина схватилась за дверцу автомобиля.

– Не велика потеря. Чего стоишь? Иди отсюда, кому сказал.

– Ладно, ладно. Чего ты хочешь?

– Я хочу? Ты что, женщина? Это ты хочешь. Тебе доза нужна.

– Дай, я всё сделаю…

– Отдай ей деньги, – Барон кивнул головой на Любу, – иди девочка, купи себе, что хочешь.

Не понимая, о чём говорят взрослые, Люба выхватила деньги у матери и побежала в рядом стоящий магазин.

Барон вытащил из бардачка автомобиля маленький пакет с белым порошком. Покрутив им у лица женщины, он отдал его ей.

– Так сколько теперь ты мне должна?

– Отдам, всё отработаю, Барончик.

– Отработает она! Ты себя видела? Кому ты нужна? В общем, слушай меня! Завтра я приеду к тебе, чтобы дочь твоя была дома. Получишь ещё порцию. А там, посмотрим.

– Барон, как же это? Она же…

– Смотри, тогда верни долг и о дозе забудь.

– Хорошо, хорошо, всё сделаю.

– Иди, иди уже.

На следующий день, мать прибежала неизвестно откуда, растерянная, встревоженная. Накричав по обыкновению на детей, она приказала сестре остаться дома.

– Хоть бы полы вымыла, или подмела что ли, кобыла выросла, толку никакого! Я сейчас с Ванькой уйду, а ты прибери квартиру. Поняла? Чтобы из дома не выходила!

Одарив Любашу напоследок затрещиной, она схватила Ваню за руку и поволокла его в сарай. Ваня, как всегда расположился на топчане, а мать, ломая и теребя свои руки, с нетерпением выглядывала в окно.

– Мама, возьми сухарик, – тихо сказал Ванечка, протягивая высушенный кусок чёрного хлеба.

– На кой он мне! Сам ешь! – резко отдёрнув его руку, раздражённо ответила мать.

– Ну, где же они?! – постоянно повторяла она, вышагивая вдоль стены сарая и косясь на маленькое грязное оконце. Её бил озноб. Губы превратились в две тёмные полоски. Она куталась в старую, тонкую кофту, но озноб её не отпускал.

– Слава Богу, явились! – прилипла она к окну. Ваня тоже глянул в окошко. Он успел увидеть – к их дому подъехала грязная легковушка. Из неё вышли двое мужчин, которые оглянувшись по сторонам, вошли в дом. Мать резким движением руки оттолкнула сына от окна. Ванечка больно ударился о стену, не понимая, почему мама его постоянно толкает и бьёт.

– Чего тебе тут смотреть, грызи свои сухари и радуйся, сегодня пельмени у вас будут! – прохрипела она.

– Ну, вот сегодня будут пельмени, – подумал Ваня, забившись в уголок сарая и боясь опять попасть под горячую руку матери. Он отошёл от матери сел, подобрав ноги под себя, и закрыл глаза. Так мечтать интересней. Ему представлялось, как с Любашей они заходят в магазин и тётка продавец, уже не спрашивая, что они будут покупать, даёт им две буханки чёрного хлеба, которого можно будет наесться досыта и две пачки пельменей. У малыша забулькало в пустом желудке. Испугавшись, что этот звук услышит мать, он открыл глаза.

Посидев немного и набравшись храбрости, он спросил мать:

– А чего ты не идёшь домой? А где Любаша? – умозаключая, что если мужчины в доме, то там должна быть мама, он с сестрой Любой в сарайчике, а на ужин пельмени.

– Заткнись! Сиди уже, молчи! – растирая руки, и то, садясь на топчан, то вскакивая с него, нервно выкрикнула мать.

– Господи, что они так долго?! Хотя бы один вышел! Халявщики, – причитала она синими губами. Ваня никак не мог понять, почему всё изменилось, что тут делает мама и почему она всё причитает, то и дело, рыкая на него.

– Наконец-то, – сказала мать, глянув в окно. Ваня увидел, как один мужчина вышел из хибары и пошёл по направлению к сарайчику.

– Наконец-то, ну, и ладно, ну, и хорошо, – защебетала мать, подходя к двери сарайчика.

Не успела она открыть дверь шедшему мужчине, как он сам распахнул её и вдруг с силой ударил мать кулаком в лицо. Кровь фонтаном брызнула во все стороны сарайчика. Мать упала на земляной пол, на некоторое время, потеряв сознание. Ваня оторопел от ужаса. Ничего не сказав, мужчина вышел из сарая и подпёр дверь стоявшей рядом палкой.

Немного придя в себя, мальчик бросился к матери. Растормошив и услышав её стон, он кинулся к двери. Она не открывалась, тогда он подскочил к окну. Мать, еле поднялась с земляного пола и, покачиваясь, подошла к Ванечке.

– Отойди, – прохрипела она, вытирая кровь, шедшую из разбитого носа.

– Ты что гад, делаешь! – вдруг закричала она из последних сил, – ты же обещал! Меня же всю выворачивает! Слышишь, гад! Ну, на один разик хотя бы дай! Сволочь! Обещал же!

Ваня, ничего не понимая, смотрел в окно. Он видел, как мужчина, который ударил мать, подошёл к старому дивану. Собутыльники матери давно вынесли его на улицу, потому что в нём находилось такое количество блох, что жить с ними стало просто невыносимо. В руках дядьки была канистра, которую он взял из багажника машины. Оглядываясь по сторонам, мужчина облил старый диван бензином.

– Ты что имущество портишь?! – загорланила мать, – не твоё, не трожь!

Но тут появился второй мужчина, который нёс на руках сестру Ванечки. Её головка со спутанными волосами и рука безвольно раскачивались в такт шагам мужика.

– Вы чего удумали?! Ишь, чего удумали! – горло матери стянуло спазмами, и от этого его крик казался хрипом. Она с силой стала стучать в грязное окно сарая. Ударив ещё раз кулаком по маленькому окну, она разбила давно треснутое стекло и порезала руку. Не обращая внимания на кровь, она била и била по нему, стараясь освободить окошко от остатков стекла.

Ваня испуганно смотрел, то на мать, то в окно. И вдруг он увидел, как мужчина нёсший сестру бросил её на диван. Нога Любаши свисала с его края.

Закуривая сигарету, мужик ногой поправил детскую ножку, да так, что туфелька Любы отскочила в сторону. Его напарник облил девочку бензином и бросил на диван пустую канистру. Первый, не докурив сигарету, оглядываясь по сторонам, кинул её на девочку.

Второй мужик швырнул в пламя недокуренную сигарету и, сплюнув себе под ноги, подобрал детскую туфельку и, бросив её в костёр, пошёл вслед за своим подельником. До матери Ванечки дошла суть происходящего. Она скрестила окровавленные руки на груди и молча, смотрела сквозь разбитое окно на пылающий костёр. Ваня плакал, не понимая происходящего, теребил её за платье и, всхлипывая, просил:

– Мама, мамочка, пойдём, пойдем скорее!

Мать стояла, как каменная статуя, глядя на бушующее пламя, не обращая внимания на плачущего сынишку. Так, не проронив ни слова, она вытащила из разбитого оконца треугольник лопнувшего стекла и вдруг, резким движением руки, полоснула себя по горлу. Сильная струя крови попала на лицо Вани. Мальчик поднял голову и увидел, как у стоящей матери фонтаном бьёт кровавый поток. Фонтан пульсировал, и от этого, казалось, что кровь лилась ещё быстрее. Ваня не успел убрать руку, которой держался за кофту матери, и женщина упала прямо на мальчика. Ваня оцепенел от ужаса, не мог пошевелиться, он только чувствовал на груди липкую горячую кровь матери.

Когда двери сарая открыли откуда-то набежавшие люди, машины с изуверами уже не было. Соседи перевернули мать на спину и увидели под ней полностью окровавленного ребёнка. Безжизненное тело матери они оставили в сарае, а мальчика вынесли на улицу.

Толи от перенесённого шока, толи от удушающего запаха горевшей плоти и запаха материнской крови у Ванечки кружилась голова, лицо его стало серым, как придорожная пыль на дороге. Ваня словно был без сознания. Его отвели в квартиру.

Какая-то женщина из соседнего дома обмыла мальчика и уложила в постель в комнате матери. Вскоре подошли следователь и толстый с красным лицом поселковый участковый. Следователь, смахнув пыль со стула сел за стол и разложил свои бумаги.

– Мальчик, ты говорить можешь?

Ваня, молча, смотрел перед собой.

– Он что, ещё в себя не пришёл?

– Да нет, врачи сказали, что он давно уже пришёл в себя, но молчит, – ответил участковый следователю.

После перенесённого в сознании мальчика что-то изменилось. Он не мог выдавить из себя ни одного звука. Да и говорить ему не хотелось. Он лежал, глядя в облупившийся потолок, ничего не ощущая, находясь в какой-то глубокой прострации.

К нему подходили незнакомые и знакомые женщины, мужчины, что-то спрашивали у него, просили, но Ваня лежал, не шевельнувшись, и всё время смотрел в одну им видимую точку на потолке.

Все события этого дня произошли с ним так быстро, что его мозг ещё не смог оценить и выдержать полученной нагрузки. Мысли колесом крутились в голове малыша, страшными кадрами всплывая перед глазами. Он лежал и не мог и не хотел пошевелиться. Но взрослым дядям и тётям постоянно нужно было его пошевелить, растормошить, чтобы задать опять и опять какой-то вопрос.

– Онемел, что ли? – спросил следователь участкового.

– А может и так. Увидеть такое.

– Ладно, я всех опросил. Оформляй мальца в больничку. Мы сворачиваемся.

Проводив следователя, участковый дождался, отъезда оперативной бригады.

– Малец, ты как, живой? Живой, вижу. Встать можешь? Давай, попробуем.

Участковый помог Ване встать, обуться. Не запирая дверь, и не опечатывая её, он повёл мальчика к своим «Жигулям». Не успела машина участкового остановиться на площади около магазина, как к нему подошёл Барон.

– Ну что, привёз, так быстро?

– А чего телиться. Как обещал. Забирай.

– А его не кинутся?

– Кому они сейчас нужны? Оформлю, как сбежавшего. Какая разница, откуда он сбежит от меня или из больницы, приюта?

Барон сел в автомобиль участкового и передал ему деньги. Участковый, слюнявя пальцы, краснея и пыхтя, долго считал купюры. Суетливо вытирая пот со лба, он запихнул деньги в карман кителя.

– Ну, я так если что, свисну тебе… Мало ли, кто ещё подвернётся. Ну, бывай!

– Бывай, бывай, – нехотя с ленцой и с некоторой брезгливостью ответил ему Цыган, обернувшись, махнул Ване головой: – Всё, выходи.

Глава 13

Вася с интересом смотрел на мелькающие пейзажи за окном. И когда в расцветающей дымке появились очертания высоких зданий, он громко вскрикнул:

– Вот Москва! Смотрите! Приехали, Москва!

– Ты чего орёшь! Напугал. Смотрю, голос у тебя прорезался? Хорошо. А то я думал и, правда, что ты тоже немой! – зевая, возмутился Сиплый.

Мальчишки прильнули к окнам машины. С приближением к городу, туманная дымка рассеивалась, и всё чётче вырисовывались силуэты, никогда не виденных мальчиками высоток.

– Ух, ты! Ваня смотри, какие дома. Москва! – восторженно говорил он, легонько толкая Ванечку, который в ответ, понимающе мотал своей белобрысой головой.

– А мне на Чистопрудный бульвар надо! – обратился Вася к Сиплому. Тот удивлённо повернулся к мальчугану:

– Будет тебе и Чистопрудный и Долгопрудный, – ухмыльнулся он, доставая сигарету и подмигивая водителю.

– Постой, постой, – вдруг забеспокоился он, – а для чего тебе Чистопрудный понадобился? Что в Москве родня имеется?

– Имеется, – не зная, почему так ответил ему мальчик.

– Так… – озадачено помотал головой Сиплый, – Цыган вечно дерьма всучит!

– Да, ладно, тебе то что? Трёп всё это. Кому они нужны? Не впервой! Обойдётся! – сказал водитель, кивнув в сторону ребят.

Малыши с интересом продолжали смотреть по сторонам, даже не задумываясь, о том, что их ждёт дальше. Да и какой ребёнок может предугадать, что его ждёт завтра, через месяц, через год? Впереди просыпалась Москва.

Петляя по проснувшимся улицам, автомобиль остановился около пятиэтажного дома. Вася сидел в машине, ошарашенный увиденным в окно пейзажем. После маленьких хибар и домиков с чёрными от времени стенами, грязной улочки, по которой в весеннее – осеннее время и пройти-то тяжело, Васе было странно видеть высокие дома, да ещё в таком количестве. Машины, люди, шум. Он сидел с удивлением смотрел по сторонам и ждал последующих событий.

Ванечка крепко держал Васину руку. Ему казалось, что если он отпустит её, их разлучат. И он опять останется один на один с постоянной неизвестностью и своими страхами. Почему-то ему сразу приглянулся этот крепыш. И хотя они недавно познакомились, мальчикам казалось, знают они друг друга давно. Знают всё друг о друге, словно переживать своё горе, выпавшее на их судьбы, им пришлось вместе.

– Всё, приехали, чумазые, – сказал Сиплый, выходя из машины.

Они позвонили в какую-то дверь на втором этаже пустующего дома. Небольшая трёхкомнатная квартирка была забита людьми. Мужчины, женщины, дети. Кто курил, кто спал, кто сидел, прислонившись к стене, потому, что никакой мебели в квартире не наблюдалось. В двух комнатах, везде на полу валялись какие-то тряпки. На них, сидели, спали вповалку дети, какие-то непричёсанные, обросшие щетиной мужички, женщины с опухшими лицами.

– Принимай, – обратился Сиплый к дородной тётке, вышедшей из третьей комнаты, подталкивая к ней мальчиков, – давай сначала сама с ними поработай. Разберёшься, всё и так знаешь. Тебя учить, только портить. Как эта? Толк от неё есть? – кивнул он головой на женщину, сидящую около закрытого наглухо окна и уставившуюся в одну точку.

– Какой с неё толк?! Довесок. Сидит как истукан, – громко ругаясь непотребными словами, сказала женщина.

– Ладно, не кипятись, – примирительно ответил Сиплый, – придёт время мне за неё денег должны отвалить немеренно. Разберёмся. Пацанов с Анькой пока ставь, потом видно будет, – брезгливым взглядом оглядев постояльцев квартиры, он попрощался с собеседницей.

– Ну, давай, если что – знаешь, как меня найти.

– Иди, иди, милой. Если что, конечно! А так и сами разберёмся. Тут участковый опять забегал.

– Чего ему? – спросил Сиплый, он же бабки получил в срок.

– Да, наш Федька – дурачок, бучу затеял на весь квартал. Шум поднялся, кто-то и стукнул ментам. Так что ты не забудь, за Федюню-то я со своих заплатила.

– Разберёмся, – уходя, махнул рукой, Сиплый.

К мальчикам приставили сердитую злую тётку Аньку. Она делала вид что хромает и сильно била Васю по затылку своей грязной костлявой рукой. Переходя с ними из вагона в вагон, она крепко держала одного за руку, другого за ворот старенькой рваной курточки, чтобы ребята не смогли убежать. Да они и не собирались делать этого. Вася и так был рад, что попал в Москву, а Ване бежать было не куда. Он радовался только одному, что у него теперь есть друг – Вася.

Васю радовала наивная мысль, что скоро он отработает Сиплому все деньги, которые тот отдал за него Цыгану и сможет распрощаться с этим шумным и надоевшим ему метро. Ему ещё долго было радостно, от того, что он в Москве, несмотря на то, что настоящей Москвы он не видел, не считая того, что наблюдал из окна автомобиля. В его маленьком сердечке никак не утихомиривалась радость от сознания пребывания в большом городе своей мечты. Не очень огорчали даже постоянные тумаки от тощей тётки Аньки, а вечерами от толстой бабки Райки, которая смотрела за ними всеми в квартире, но иногда просила подаяние перед выходом из метро и которой они должны были отдавать всю добычу, до копеечки. От матери он тоже получал тумаки, мало не казалось. Правда, от матери он мог убежать к бабушке, а здесь спрятаться ему негде. Мысль убежать, не расплатившись с Сиплым Васе даже в голову не приходила.

Рабочий день мальчишек начинался с раннего утра. Солнечного света они давно не видели. Затемно их привозили к метро, затемно и отвозили обратно в грязную квартиру с вечно пьяными мужиками, похожими на стариков и тётками со страшными лицами. Мальчики голодные до головокружения, падали на вонючий матрас около окна и крепко засыпали до утра.

Они уже давно заметили, что у окошка, почти не двигаясь, словно не живая, на стуле сидела женщина. Она задумчиво смотрела в окно. Никто ни разу не слышал от неё ни одного слова, ни одной фразы. Как-то Вася проснулся и рядом с собой не увидел Ванечки. Протерев глаза спросонья, он обнаружил, что тот стоит рядом со странной женщиной, которая его обняла, прижав к своей груди. Потом она, откинув ладонями голову Вани, долго смотрела ему в глаза. Ваня, не отводя взгляда, тоже смотрел ей прямо в глаза. Васе показалось, что они не смотрят друг на друга, а разговаривают взглядом. С этого дня, как только их привозили в квартиру, Ванечка не отходил от женщины. Казалось, что они, молча глядя глаза в глаза, вели беседу и понимали друг друга.

Однажды, вечно пьяный Федька, наблюдавший за тем, как Ванечка, в очередной раз положил голову на колени женщины, а та, теребя рукой его белобрысые грязные волосы, с нежностью смотрела на него, встал со своего места у стены и резким движением оттолкнул Ваню. Да так, что тот головой ударился о тяжёлую чугунную батарею.

– Нечего тут телячьи нежности разводить! – грязно выругавшись, он пнул ногой, в грязном вонючем носке упавшего Ваню. Но тут, неожиданно для всех Вася вцепился зубами в руку обидчика, и одновременно с ним на Фёдора накинулась, и стала яростно его бить своими маленькими кулачками странная женщина.

– Как тебя! Прекратить! Федька, не ори, опять менты приедут. Штраф с тебя паразита, – крича, забежала в комнату толстая тётка Райка.

Увидев, как яростно защищает мальчика новенькая, она подбоченилась и стала ей выговаривать:

– Слышь, ты случаем, не притворяешься? Сидишь тут на нашей шее, на полном довольствии, память у неё отшибло! Говорить не может! Знаю таких! Анька, завтра бери её и пацанов с собой! Научи её уму-разуму!

Вася не знал сколько прошло времени с того дня, как его с Ваней привезли в Москву. Уже прошла зима. Он наизусть выучил текст, с которым просил подаяние. И не один. Теперь он знал много всяких слёзных «просяшек». Доверчивому мальчику с открытыми испуганными глазами уже стала доверять бабка Рая, которую он терпеть не мог, но старался скрыть своё отношение к ней, потому что в нём как заноза сидела одна только мысль быстрее бы расстаться с этими людьми. Уйти из шумного метро на свой такой манящий и призрачный Чистопрудный бульвар. Но этой тайной он не делился, ни с кем. Даже с маленьким Ванечкой, который теперь и дня не мыслил прожить без тёти Лены. Так странную добрую женщину назвала костлявая Анька.

– Пусть будет Ленкой, сеструху мою так зовут. Как-то же надо её называть!

С Леной мальчики отработали всю промозглую зиму. Холодно это там, наверху. В метро одетым в тряпьё детям жарко, душно. Лена тяжело переносила эти проходы по вагонам. Она задыхалась. Чтобы дать ей отдышаться Вася оставлял её на одной из лавочек около перрона, где от сквозняка от вылетающих из тоннеля составов, ей становилось немного легче. Она по-прежнему молчала и воспринимала только мальчиков, постоянно искала их взглядом. Толстая Райка постепенно стала доверять ребятам, поэтому свою подручную Аньку она поставила с вновь прибывшими мальчиками. А их «тройка» теперь работала самостоятельно. Да куда они денутся? Мальчики запуганы, знают, что если убегут, то только до первого милиционера. А женщина, так она сама о себе сказать ничего не может, не то, что о ком-то. Так смышленый Вася, стал главным в их «тройке».

В один из весенних дней посадив Лену на «передых» и толкаясь среди людей ждущих подходящего состава к перрону, Вася заметил, как ничем не заметный мужчина касательным движением дотронулся до впереди стоящего парня и тот упал под колёса приближающегося поезда. Вася не видел, как упал мужчина, не видел, что было потом. Его оглушил рёв тормозов состава и общий крик от ужаса увиденного, стоящих рядом людей. Вася повернул голову и встретился взглядом с глазами убийцы. Мальчик стоял, словно пригвождённый к мрамору перрона, продолжая смотреть на убийцу.

Мужчина отсоединился от толпы, сгрудившейся около происшествия, и двинулся по направлению к Васе. Ничего не подозревающий Ваня, дёрнул друга за рукав курточки, и это вывело мальчика из шока от увиденного. Со всех ног, расталкивая встречный поток людей, он пустился бежать к эскалатору. Мужчина погнался за ним. Ваня, быстро сообразив, что к чему, побежал следом за мужчиной. Вася стал на эскалатор, спускающий людей вниз. Ваня, обогнав мужчину, догоняющего Васю на эскалаторе вдруг нагнулся и толкнул его, от чего тот не удержавшись на ступеньках, завалился на спускавшихся по левому ряду людей. Воспользовавшись суматохой и шумом, мальчики выскочили на улицу и продолжали бежать, пока у обоих не закончились силы.

Довольно долго петляя между переулками центральной части города, перебежав большою магистраль, они оказались перед зелёным сквером вначале которого возвышался памятник. Вокруг него на каменных скамейках сидели люди. Увидев свободное место, запыхавшиеся мальчики перебежали трамвайные пути и сели на нагретую весенним солнцем каменную скамейку. Вдруг, послышался грохот и треск. Вася толкнул Ваню и громко крикнул:

– Смотри, смотри, какое метро ещё бывает!

– Господи, дети, это трамвай! Это же надо что стало со страной, дети трамвая не видели! Бедная нация! Что дальше будет?! – тихо возмущалась сидевшая рядом старушка.

– Трамвай?! Аннушка?! – удивлённо спросил Вася.

– Ну, вот, молодой человек, оказывается, кое-что знаете. Да, это трамвай «А», то есть «Аннушка».

– Знаю, знаю, мне мама рассказывала. А ещё она говорила, что улица называется Чистопрудный бульвар, дом с колоннами, квартира тридцать шесть.

– Так вам, молодые люди надо по правой стороне, туда вниз, – и старушка показала рукой куда-то в сторону, – а лучше подойдите к милиционеру, он вас отведёт к родителям.

Она показала на постового стоящего у входа в ещё закрытое лет десять назад, в застойные годы на реконструкцию станцию метро «Кировская».

– Вот он стоит…

Не успела она договорить фразу, как мальчики, переглянувшись, со всех ног бросились бежать по скверу, вдоль трамвайной линии, по которой с грохотом катила красно-жёлтая «Аннушка». Добежав до пруда, они остановились и сели на пустующую лавочку.

Напротив какого-то красивого здания с не рабочим фонтаном, стояла продавщица мороженного. Она доставала вафельные рожки, наполненные красивыми разноцветными шарами и подавая покупателям лакомство, приговаривала:

– У нас самое вкусное мороженное, пожалуйста, кушайте на здоровье, пломбир, крем-брюле, эскимо, шоколадное!

Мальчики смотрели, как купившие это лакомство, с наслаждением поедали его. Дети, не зная вкуса мороженного, никак не могли понять, что это такое: красивое и разноцветное.

Вася проглотил слюну. Очень хотелось есть. Ванечка, толкнул его в бок и вытащил из кармана своей куртки, смятые мелкие купюры и мелочь, которую ему удалось насобирать у пассажиров. Вася тоже полез в свой карман и вытащил оттуда намного больше купюр и мелочи. Не умея считать и не предполагая, сколько у них всего денег, они подошли к продавщице. Вася протянул ей все свои деньги:

– Тебе сколько и какого, – посмотрев на смущённых детей, спросила она. Потом взяла все деньги у Васи, пересчитала и сказала:

– Что ни разу не пробовали? Ах вы, бедолаги. Ладно, смотри: мороженое стоит сорок рублей. Вот я беру сорок рублей мелочью за одно мороженое, мне как раз на сдачи мелочь нужна. И вот сто двадцать рублей я тебе меняю на бумажные. Смотри не потеряй. Понял? И ты давай, пересчитаю и поменяю, а то мелочь растеряете, а мне сдачу людям давать нечем, – она обратилась к Ванечке, стоящему рядом.

Поменяв деньги и взяв по одному стаканчику, мальчики сели на каменные ступеньки здания, рядом с продавщицей. Быстро уничтожив мороженое, они подошли к ней за ещё одной порцией. Смеясь от удовольствия, и ощущения свободы они поглощали вкусное мороженое, щурясь, смотрели на солнце, пробивающееся сквозь молодую зелень деревьев. Ребятам казалось, что вкусней этого они ещё ничего не пробовали. Даже Вася, которому бабушка на какие-то церковные праздники специально варила сгущенку, а потом смазывала ею блины, называя их пирожными, никогда ничего подобного не пробовал. Подбежав к продавщице в третий раз, они получили от неё небольшой «нагоняй»:

– Вы, что, заболеть хотите? А лечить вас кто будет? Видно же, что вы беспризорники! Где живёте-то? Небось, в подвале? Пирожки лучше покупайте. Сейчас меня заберут, а вместо меня поставят другую продавщицу с пирожками. Мороженого ещё наедитесь.

– Мы не с подвала, я здесь родился и жил, – гордо пробурчал Вася.

– Так уж и жил, – от нечего делать продолжила разговор продавщица.

– Да, Чистопрудный бульвар, дом с колоннами, четвёртый этаж, квартира тридцать шесть.

– Так это вам через трамвайные пути перейти, на ту сторону, видите магазин, это и есть твой дом.

Вася застыл на месте, не в силах повернуть голову по направлению к дому, где когда-то появился на свет. Ванечка, взяв Васю за руку, повёл его. Перебежав через дорогу, мальчишки вошли во двор большого с двумя арками дома. Вася поднял голову вверх, пытаясь угадать окна, из которых возможно он, когда-то смотрел сидя на маминых руках на улицу, на небо над Москвой.

– Вы чего здесь высматриваете? Чего вам здесь надо? – услышали ребята, как к ним обратилась женщина, сидевшая на лавочке в дворовом скверике.

Ребята подошли к лавочке.

– Здравствуйте, мне нужна квартира тридцать шесть, четвёртый этаж, – обратился к ним Вася.

– А зачем она тебе нужна? Ты кто такой? Откуда, – женщина засыпала Васю вопросами.

– Я здесь жил! – гордо ответил он им.

– Жил? Это чей ты, такой чумазый? – спросила сидевшая рядом с ней седая старушка, – фамилия у тебя есть?

– Есть! Коршунов! Меня зовут Василий Андреевич Коршунов.

– Коршунов? – задумчиво произнесла одна из них, – а маму твою как зовут, не Катя ли?

– Катя. Катя, – обрадовано замотал головой Вася.

– Понятно. Я поняла, кто это! Надо же! А где же твоя мама? Ниночка, это же внук профессорши, ну что вы не помните? Она болела долго, а сын нанял сиделку, да потом на ней и женился. Ну, да она тогда вскорости родила, после смерти свекрови. Ай, яй, яй. Так ты значит Вася, Катин сын? А где она, что ты здесь делаешь?

– Мама…

– Ох, дождь пошёл! А ну-ка пошли ко мне домой поднимемся, там всё и расскажешь, – женщина подтолкнула мальчиков к соседнему подъезду.

– Марта Теодоровна, что вы удумали, зачем к себе ведёте? А вдруг сопрут чего?

– Ой, Ниночка, у меня уже давно воровать нечего, кроме совести. Не переживайте. Надо всё выяснить, узнать, где Катя, что с ней. И как можно ребёнка так просто отпустить. Время такое страшное. Пошли, пошли со мной дети.

Растерянные случившимся ребята зашли в какую-то кабину, которая с грохотом поднимала их вверх. От испуга и незнакомых ощущений, мальчики в страхе прижались друг к другу.

– Не бойтесь, не бойтесь. Это лифт. Сейчас, пообедаем, ближе познакомимся.

Открыв большую красивую обитую кожей дверь, ребята попали в обстановку, в которой никогда не бывали, нигде не видели. Они стояли, боясь пошевелиться.

Васе казалось, что красивее и уютнее бабушкиного деревенского домика не было ничего на свете. Он часто вспоминал свою мягкую постель с двумя подушками положенными друг на друга. Бабушку в белом платочке и переднике, маму. Такой, тихой и ласковой, какой она стала, живя у бабушки, до этого он её не видел.

– Ну, что вы стесняетесь, раздевайтесь и идите в ванную мыть руки.

У Васи остановилось дыхание. Он шёпотом спросил:

– Там вода сама льётся? – женщина улыбнулась и вошла с ними в ванную.

– Нет, знаете, что мои милые. Я вас быстро всё равно не отпущу, раздевайтесь и в ванну! Все разговоры потом! – скомандовала она ребятам, – все вещи положите на пол, я их постираю. Хорошо? Помоетесь, крикните мне.

Она наполнила ванну тёплой водой, туда же добавила какой-то жидкости из красивой бутылочки, из-за чего появилась большая, пушистая пена.

– Отмокайте, я пока обед сооружу, голодные, наверняка?

Пока старушка на кухне громыхала кастрюлями и тарелками, Ваня и Вася млея от тёплой воды, лежали в пушистой пене. Васе лень было даже пошевелиться. Так хорошо ему было только тогда, когда он жил у бабушки.

– Ну, что отмокли? – в ванну зашла Марта Теодоровна, – ну-ка, давайте мыться и быстро. Я вам помогу.

Смущаясь и хихикая, мальчики закрыли ладошками свой «вид спереди»:

– Вы не закрывайте свои прелести, а лучше их мойте! – строго сказала она им, – не стесняйтесь, – продолжала она уже ласковей, – я двоих сыновей вырастила и двоих внуков мальчишек. Так, что насмотрелась. Спину Вася давай!

Она тёрла их мочалкой, до красноты и сама от пара и натуги стала вся мокрой и красной.

– Ну, вот и всё, теперь вытирайтесь. Вот вам по полотенцу, обмотайтесь, идите в комнату, я приберусь. Намочили-то, намочили, – добродушно ворчала старушка, вытирая полы ванной комнаты.

Распаренные довольные дети, сидели на небольшом диванчике в комнате и ждали дальнейших распоряжений Марты Теодоровны. Затрещал звонок входной двери. Это Марта Теодоровна попросила у соседки ненужные для её сына вещи. Вместе они нарядили разомлевших мальчишек. Проводив соседку, хозяйка усадила ребят за покрытый скатертью стол. Вкусно и сытно отобедав, Вася заснул прямо за столом, пока Ваня опустошал тарелку с едой.

– Наелись? На сон, милые потянуло? Пойдёмте, пойдёмте. Бедные дети! Господи, бедные, бедные дети, – всё причитала Марта Теодоровна.

Она постелила мальчикам на раскладном диване.

– Спите, спите, разговоры потом.

Так сладко ребятам ещё никогда не спалось. Услышав стон Ванечки, Марта Теодоровна подошла к дивану и перевернула мальчика на бок. Погладив обоих по вихрастым давно не стриженым головкам, она подумала:

– В войну столько не было беспризорных детей. Что же сейчас творится? Через несколько лет начнётся новое тысячелетие, а Россия миллениум встречает смутным временем. Сколько искалеченных судеб и ради чего и кого страна жертвует целым своим поколением?

Васька сладко улыбался. Ему впервые во сне пришла бабушка Маша. И наконец, он видел её улыбающейся. Вместо страшного красного пятна заменявшего ёй лицо в прежних снах, сейчас он видел добрые светящиеся лаской глаза. Она обливала Ваську из кувшина водой и как всегда приговаривала:

– Уйди беда, как с гуся вода, – а Васька, ёжась от жёсткого накрахмаленного полотенца, которым она его растирала, спрашивал её:

– Бабушка, а ты колдунья?

– Колдунья, колдунья, вот заколдую тебя и в птичку превращу. И полетишь, голубь мой, далеко, далеко, в дальние страны. Видеть будешь много. Многое узнаешь. Счастливым станешь.

Глава 14

Вокзальная суета. Состав дернулся поезд со скрежетом начал своё движение.

– Сколько раз пришлось мне проделать этот путь: из Польши в Россию и обратно? – думал Максим, удобно расположившись в купе фирменного состава «Варшава-Москва».

Раньше он ездил, как говорится, «за хлебом насущным», а теперь, «сам Бог велел». Бог велел ли? Неужели во всех наших житейских перипетиях участвует невидимая рука Бога? Почему его судьба сложилась именно так? И разве Бог определяет, какой дорогой ты пойдёшь по жизни? Кто властен над нашей судьбой?

Максим привычно разложил свои дорожные вещи и запрыгнул на верхнюю полку купе. Теперь он может себе позволить выкупить все места в купе «Полонеза» чтобы в пути из Варшавы в Москву пребывать в относительном одиночестве. Весь световой день, лёжа на верхней полке, он смотрит на мелькающие пейзажи, сожалея, что нет у него таланта художника, а то непременно стал бы пейзажистом.

– Как люди быстро привыкают к удобству, к красивым вещам, – думал Максим, – а почему нет? Неужели серость и неудобства должны сопровождать нас всю жизнь? Да сейчас не только Максим многие мыслят по-другому. Такое впечатление, словно после открытия «железного занавеса», всё огромное пространство Советского Союза зашевелилось, разбежалось, разъехалось, разлетелось. Переезжают «за бугор» в «края обетованные», «на воссоединение» и ещё по многим различным формулировкам люди покидают насиженные места, свою Родину, словно боятся потерять последнюю возможность пожить по-человечески. Мечтают на новых местах устроить пусть не свою судьбу, но хотя бы судьбу своих детей, не веря тому, что и в России когда-то наступят другие, светлые времена. Без коррупции, воровства, бандитизма. Появились фиктивные браки.

В Варшаве в доме, где они живут с Малгосей, на Максима первое время соседи поглядывали с недоверием, с опаской, впрочем, как и ко всем приезжим. Долго не верили в их с Малгожатой любовь. Давно уже предприимчивые люди обоего пола регистрировались за две-три тысячи долларов в Союзе на иностранцах, чтобы иметь возможность ездить и перевозить свободно товар из одной страны в другую. Каждый выбирает свою дорогу к счастью.

– А раньше? Как раньше мы жили?

Из-за этого «раньше» Максим и брал билет на поезд, хотя давно мог позволить себе лететь самолётом. Быстро и удобно.

– Да, «жить стало веселее», – усмехнулся про себя Макс, – но веселее не становится. При кажущемся благополучии в каждой стране свои проблемы.

Он любил поезда. Размеренный стук колёс успокаивал его. В поезде он мог обдумать все свои дальнейшие действия. Здесь он мог часами сидеть, лежать, вспоминать и никто его не мог потревожить. Никто не мог сбить с нити воспоминаний. Конечно, предаться воспоминаниям он мог и дома. Но там Макс почти никогда не бывает один на один с собой, со своими мыслями. Нет, его жена Малгожата, проще Малгоська, хорошая, очень хорошая и понятливая. Но он многое не может ей объяснить. Рассказать-то он рассказывал, но объяснить. Как ни пытался, она не понимает. Одно твердит:

– Для че'го? Для че'го ты опять едешь в Россию?

Для того, чтобы душа успокоилась. Как ей объяснить? Для того чтобы можно было жить дальше спокойно осознавая, что он как мужчина, как мужик, сделал всё, что в его силах. Он дал себе клятву разыскать Катюху. Разыскать сестру даже не ради себя самого, а ради памяти своих родителей. Ему казалось, когда он её найдёт, его перестанут мучить ночные кошмары. И станет легче не только ему, но его маме, которая в сновидениях часто обращается к нему с одним и тем, же вопросом:

– Сынок, Катя потерялась. Ты нашёл её? Найди, найди, сыночек.

Стучат колёса, укачивают тихим перестуком, как когда-то мама своей колыбельной:

– Спи мой дитятко, усни, пусть тебе приснятся сны. Ангел крылышком махнёт, сон счастливый принесёт.

Говорят, что жизнь – это согласие с судьбой. От судьбы не уйти. Что на роду написано, тому и быть. Много чего ещё придумало человечество, а как на самом деле? Мы судьбу выбираем, или она нас? Интересно, кто рисует замысловатые рисунки человеческих судеб? Почему на долю одной семьи выпадает столько испытаний что, казалось, хватило бы на несколько поколений пережить все эти перипетии, а на долю другой ничего. Живут себе тихо, да мирно. Или это так кажется, что тихо да мирно, а через горе и беду проходят все? Неужели это правда, что «в каждом дому по кому»? Только в некоторых семьях это небольшой, такой крепкий клубочек, сплетённый из мелких расстройств или неприятностей, который можно удержать в руках судьбы. А на других семьях она отыграется, такой ком накрутит, что на несколько жизней хватит и ещё другим поколениям останется. Как, чем и кем определяется доля бед и несчастий?

Максим часто задумывался над этим. Как бы изменилась его судьба, если бы был жив отец. Это с его кончиной, в их доме поселилась та безысходность, которая забрала маму в могилу. С его смертью осиротели они с сестрой.

Когда Максим вспоминал своё детство, родителей, младшую сестрёнку Катеньку, у него всегда щемило сердце, и к горлу подкатывал ком. Ему виделись большие крепкие руки отца, которые подкидывали его вверх, и он, как бабочка, опускался в его крепкие объятия под смешливые вскрики матери:

– Убьёшь, убьёшь, ненароком!

Он ощущал на своём затылке широкую ладонь отца, которой тот гладил его, приговаривая:

– Не дрефь, сын! Прорвёмся!

Вспоминая маму, Максим до боли в сердце ощущал запах её волос. Он так любил крепко обнять маму за шею и окунуться лицом в её волнистые красивые волосы. Любил слушать незатейливые песенки, которые она пела, укачивая малышку. По утрам Макс не вставал с постели, ждал, когда к нему подойдёт мама и ласково скажет:

– Сынок, вставай! С добрым утром, моё солнышко!

Как горько осознавать, что родителей давно уже нет. Но родительская любовь осталась в его памяти, согревая душу. Даже Катя не могла помнить этих счастливых дней детства, ни лица мамы, ни крепких рук отца. А Максим помнил. Он часто с улыбкой вспоминал тот день, когда к нему подошёл отец и с серьезным видом начал разговор:

– Максик, тут такое дело. Ты уже большой, хочу с тобой посоветоваться. Мы деньги с мамой собирали – хотели тебе телевизор купить. Такой, без линзы на экране «Север». А тут, понимаешь, в магазине на сестричек стали талоны выдавать. Ты как думаешь? Мама очень девочку захотела. А ты как считаешь, что лучше: сестричка или телевизор? Хорошо подумай, потом скажешь.

И Макс думал. Долго никак не мог решить, что выбрать. С одной стороны у всех ребят есть сестрички или братики, а он один у родителей. Да и маме очень хотелось угодить. А с другой стороны, телевизор, такой соблазн! Не в каждой семье имеется эта штука.

– Хотя чего по нему смотреть? Скучно, лучше с мальчишками побегать на улице.

Решил – пусть в этот раз родители сестру купят, раз мама очень хочет, а в следующий – телевизор. Так и стал ждать, когда очередь в магазине подойдёт на сестричек. Никогда не думал, что сестёр по талонам выдают. Как сахар или муку в магазине.

И невдомёк тогда было маленькому пацанчику, что денег в семье не было не только на телевизор без линзы, но и на такой, какой имелся у соседей по двору, где они снимали обмазанный глиной курятник. У одинокой пожилой и бездетной пары, имелся телевизор с малюсеньким экраном и большой линзой. И когда, у соседей было настроение, они звали к себе «на передачу или фильм» родителей и Максима.

Жили они тогда в курятнике. Это был не маленький домик, под таким названием, а самый настоящий бывший курятник, с соответствующим ему запахом.

Чтобы избавиться от него матери пришлось заново замазать глиной стены, очистить полы. Она сделала из курятника вполне уютную и очень чистую комнатку. Катя, конечно, не помнила, где росла, и куда её принесли из роддома. Негде было жить родителям. Сразу после свадьбы молодожёны перебивались с ночёвками, то у одной бабушки, то у другой. Доходило до того, что летом спали в большом общем дворе, где жила папина мама, благоухающем весной от запаха акации и сирени, на самодельных деревянных раскладушках. От дождя все соседи помогали мастерить им навесы над импровизированным ложем. Спасали южные тёплые ночи. Так и жили до глубокой осени, до первых холодов. А с их появлением Макс ночевал по очереди, то у одной бабушки, то у другой весь зимний период. С приходом весны, необходимо было опять перебираться вместе с родителями во двор. Пока папина мама не нашла этот курятник за который родители отдавали весь папин заводской аванс. Максиму казался раем его маленький домик. Правда, папа передвигался по нему, постоянно сгорбившись, боясь удариться головой о потолок жилища.

Как раз за день до рождения Кати, Макс сильно побил своего лучшего друга Славку, за то, что тот назвал маму Максима беременной. Максим не понял, что бы это означало, и решил, что такое заковыристое слово, точно оскорбление. Вот и набросился на него. Его маму и обозвать беременной! Растащить их смогла только вовремя подошедшая соседка. Когда мама узнала, по какому поводу произошла драка, долго смеялась. Максим, размазывая слёзы обиды по щекам, никак не мог взять в толк, почему она так смеётся и называет его глупеньким. Он же её честь защищал. А вечером отец отвёз маму в больницу.

– Сколько лет тогда мне было? Достаточно взрослый первый класс закончил, – усмехнулся Максим, – да, не нынешние дети. Их огородными байками о появлении детей не удовлетворишь.

А тем летним утром шестьдесят второго года, когда Максим проснулся, отца уже не было дома. У летней печки мазанки во дворе стояла соседка тётя Лена, увидев сонного мальчугана, всплеснула руками и радостно сообщила:

– От тебе и раз! И братик проснулся. Максик, так ты чё, не знаешь ещё чё ли? Так у тебя ж сестричка теперь есть! Садись, поешь кашки!

Потрепав его по растрёпанным волосам, она перелила в тарелку из небольшого ковшика манную кашу и, наказав не выходить со двора, побежала на работу. Но за калиткой на улице его уже поджидали ребята. На радостное сообщение о появлении на свет младшей сестрёнки, Славка, отмахнулся, всё убеждал друга, что лучше бы телевизор купили или велосипед.

Через несколько дней мама принесла домой постоянно орущее маленькое чудо. Наутро, измучившись от бессонной ночи, Максим выскочил во двор.

– На улицу ни ногой, – наказала мама.

Но за калиткой его уже ждал Славка. Он отвел Максима в сторону от остальных ребят и, прильнув к его уху, прошептал:

– Только секрет, никому не говори! К нашему заводу танки пригнали! Смотри, молчок! А то арестуют и тебя и нас всех.

Максим утвердительно махнул головой, но так ничего и не понял. Какие танки? Сегодня, как всегда в июле такой солнечный чудесный день. А он – танки! И как это детей могут арестовать? Наврал, как всегда, этот Славка. Максим недовольно скривил лицо, но вслух ничего не сказал другу.

– Ага! Не веришь? Ничего я не вру! Слышал, как папка мамке рассказывал, что там, на заводе буча поднялась! Плакаты нарисовали «Хруща на мясо» и «Нам мясо – вам хвосты» понял! – шёпотом говорил на ухо Славка.

– Какого Хруща? Поросёнка, что ли? – удивился Максим.

– Ну, ты что? Какого поросёнка? Хрущёва!

– А кто это?

– Да я сам не знаю, отец сказал, всё начальство надо тогда уж на мясо пустить. Сами жиреют, как свиньи, а нам вместо зарплаты бычьи хвосты выдают! Ты любишь хвосты? – скривившись, спросил Славка.

– Не знаю, – ответил Максим, я сушёную тюльку люблю.

– Тюльку и я люблю, если она не ржавая. А хвосты – ненавижу! Весь посёлок в день зарплаты воняет этими хвостами. Все варят, я пока от школы до дома дойду, меня прямо тошнит! Ну, ты молчок, понял?!

По дороге мимо ребят пронеслась пара бронетранспортёров.

– Ура! Танки, танки! Как на войне! Побежали! – кричал Славка.

– Куда, куда бежим?! – на ходу спрашивал его Максим.

– Куда все бегут. На завод где папки наши работают.

Максим, Славка с ватагой ребят, кинулись к заводоуправлению электровозостроительного завода. Подбегая к железнодорожному полотну, ребята остановились. Большая толпа людей преградила путь поезду «Саратов – Ростов-на-Дону», чем остановила движение поездов на этом участке. Многоголосый шум людей и гудки поездов напугали ребят. Они взбились в кучку и испугано озирались вокруг. Максим увидел, как на вагоне поезда, какой-то мужчина большими печатными буквами что-то дописывал краской.

– Хру-щё-ва на мя-со! Смотри, Славка, что он написал! Хрущёва на мясо. А это тот Хрущёв, про которого ты рассказывал?

Площадь перед заводоуправлением Электромеханического завода не вмещала всех бастующих людей. На одной из опор железной дороги виднелись плакаты: «Мясо, масло, повышение зарплаты!», «Нам нужны квартиры!». Рабочие и жители посёлка всё приходили и приходили на площадь.

Славку и Максима чуть не раздавила толпа возбуждённых и кричащих людей, но вдруг Максима кто-то поднял вверх и буквально закинул на ветку дерева. Таким же образом оказался на дереве и Славка. Так же поступили со многими мальчишками, оказавшимися в тисках неуправляемой и растекающейся по площади людской массы.

– Ничего себе. Народу сколько! – Славка присвистнул от удивления!

– Страшно как! – Максим прижался спиной к стволу дерева.

– Довели народ до ручки. На зарплату ни одежды не купить, ни за квартиру не заплатить, – слышались отовсюду недовольные возгласы, измученных нищетой людей.

– Какая квартира? Одежда? Детей кормить нечем! Вермишель и та по карточкам, да ещё в очереди за ней постой.

– Да хоть бы посочувствовали, а они ещё издеваются! Курочкин – директор завода, зараза, что заявил? Жрите, говорит, пирожки с ливером. Это как? Мы вкалываем, без продыху, а хвосты, да кости нам, и то не всегда, а мясо им?

– Смотрите, милиция приехала!

На машинах со стороны города Шахты прибыло около сотни милиционеров. Милиционеры стояли в шеренгу по двое. Толпа стала медленно надвигаться на них. Видя такое, шеренга рассыпалась. Милиционеры стали догонять медленно двигающиеся с заводской территории грузовики и на ходу забираться в кузова автомобилей.

Из толпы послышались предупреждения.

– И не суйте свои носы к нам!

– Мы работаем и вас ещё кормим!

– Кто наших детей кормить будет?

Между забастовщиками то там, то тут снуют «люди в штатском». Они одеты в простую одежду, а некоторые в рабочие спецовки, но им тяжело слиться с общей массой работяг, что-то неуловимое, выдаёт в них чужаков.

Вскоре прибыли первые отряды воинских подразделений Новочеркасского гарнизона. Они приблизились к толпе людей, и тут же смешались с людской массой. Забастовщики и солдаты, плача и целуясь, стали обнимать друг друга. Офицеры, матерясь сорванными и охрипшими голосами, с трудом вытаскивали своих подчинённых из массы людей и силком уводили их от забастовщиков.

На балконе заводоуправления показался первый секретарь Ростовского обкома партии и городские чиновники.

– Товарищи! Товарищи рабочие! – кричал он в рупор, но его никто не слышал и не собирался слушать.

– Тамбовский волк тебе товарищ, – только и донеслось до слуха высокого начальства.

– Да, что же это такое? Товарищи! Послушайте! – в ответ послышится свист, матерные слова. И вдруг на балкон полетел шквал камней, послышался звон разбитых стёкол. Первый секретарь обкома партии еле успел увернуться от летящей угрозы.

На площади появились бронетранспортеры с офицерами. Масса людей кинулась к ним и стала раскачивать машины с военными из стороны в сторону. Бронетранспортёры так же покинули площадь. А людская масса бастующих всё стекалась и стекалась. Вход на завод им преградили вооружённые военные. Железная дорога вдоль завода и сам завод оцеплен солдатами с автоматами наперевес. Вдоль завода стоят танки. На одном из них офицер кричит в мегафон. Митингующие двигаются в город к горкому партии. К ним присоединяются студенты, служащие города, женщины с детьми.

Но на их пути встаёт кордон из двух танков и вооружённых солдат кавказской национальности. Дети, шедшие впереди колоны, облепили танк. Грянул холостой выстрел. Из окон близлежащих домов посыпались стёкла. Солдаты пустились в перебранку с демонстрантами. Вдруг, один из них, разбивает стекло и бьёт женщину прикладом по лицу. Один из солдат замахнулся на рабочего автоматом. Рабочий выхватил у него автомат, но другой солдат стреляет в рабочего. Толпа не выдерживает и своим напором сметает его со своего пути. Горком был полностью захвачен демонстрантами.

Максим и Славка, как настороженные воробьи сидели на дереве на площади у заводоуправления НЭВЗа и наблюдали за происходящим. Вскоре на площади перед митингующими появилось оцепление солдат. Перед ними встал офицер. – Солдаты! Я получил приказ стрелять в безоружных людей! Но я не могу, не имею права отдать вам такой приказ! Мы должны быть на страже народа, а не стрелять в него!

Офицер замечает, как со всех сторон к нему бегут люди в штатском, он быстро вынимает пистолет из кобуры и стреляет себе в висок. Подбежавшие люди в штатском быстро уносят окровавленный труп офицера. Перед солдатами тут-же появляется другой командир.

– Слушай мою команду! Предупредительным в воздух – пли!

Толпа отхлынула.

– Они стреляют холостыми! – кто-то крикнул из толпы.

Толпа опять подалась вперёд. Раздались выстрелы по деревьям.

С деревьев, словно переспелая вишня посыпались убитые ребятишки.

Максим услышал свист пули у себя над головой и от испуга и непонимания всего происходящего спиной чуть не вдавился в ствол дерева. Он видел, как Славка, только что рядом сидевший на корточках и державшийся рукой за ветку, камнем слетел вниз на головы толпящихся в ужасе людей. Мужчины подхватили маленькое безжизненное тело, подняли его над головами, и лавина людей ринулась навстречу солдатам. Навстречу автоматным очередям.

– Они по детям стреляют!

– Они стреляют в детей!

Над площадью застрекотал вертолёт. Из него по громкоговорителю к рабочим пытается обратиться Микоян и прибывшие с ним из Москвы деятели КПСС.

Около дерева, на котором он сидит, Максим замечает прибежавшую, всю в слезах маму.

– Максим! Максим!

Она стоит около дерева. Обескуражено смотрит как, не обращая на неё внимания, двое мужчин быстро уносят труп какого-то мальчика. Под соседним деревом лежат ещё два маленьких трупа мальчишек восьми – десяти лет.

Мать Максима поднимает голову вверх, крестится.

– Матерь Божья, вразуми безумных!

Максим не может вымолвить, ни слова. Всё его тело пронизывает мелкая дрожь. Наконец женщина замечает сына, протягивая к нему руки, пытаясь остановить рыдания, она просит ребёнка спуститься. К ней подходит мужчина.

– Успокойся, успокойся мать. Сейчас я достану твоего птенца. Что же ты его сюда допустила? Эх, жизнь!

Мужчина проворно вскарабкался на дерево и передал на руки матери испуганного мальчишку.

– Максик, как же ты так? – мать прижала сына к груди, – сынок, да у тебя виски поседели.

Несмотря ни на что, Максим хорошо знает, что такое настоящее счастье. Он часто вспоминал всё, что оставила ему память ребёнка. Где-то он прочитал что, почему-то больше всего запоминаются моменты горя, предательства, несчастья, да и вообще зло запоминается надолго, а вот добрые поступки, как впрочем, и люди, сделавшие тебе добро, забываются, стираются из памяти. Но Максим уверен, что это не так. Возможно, внутренне подсознание постоянно ему подсказывает, что стереть из своей памяти, а какие моменты из прожитой жизни запечатлеть надолго.

Он помнит больницу, куда привела его мамина подруга – их соседка по двору, Лена. В палате на кровати лежала очень исхудавшая мама Максима.

– Максик, нагнись ко мне. Сынок, скоро вы останетесь совсем одни. Чтобы не случилось, всегда будь с Катей рядом. Помни, ты старший брат, – мама еле говорила.

– Мамочка, почему мы будем одни? Ты умрешь? – испуганно спрашивал её Максим.

– Не плачь, сынок. Я пойду искать папу. Но ты не переживай, я всегда буду рядом с тобой.

Мама умерла быстро, сгорела за несколько месяцев от какой-то страшной болезни. Маленький Макс не успел даже осознать всего произошедшего. Ему казалось, она там, в больнице, куда её увезли. Скоро она поправится и вернётся. Он не был на её похоронах, потому, что его тоже вскоре поместили в больницу с невесть откуда-то взявшейся скарлатиной.

После долгого беспамятства, Максим открыл глаза. Он не понял, где находится, но узнал по голосу Лену, которая сидела рядом с ним и тихо разговаривала с медсестрой, сделавшей ему только что укол.

– Где же вы такую скарлатину подхватили? – спрашивала она Лену.

– Да, кто ж его знает, где?

– Как же мать и не знаете?

– Так мать, знала бы. Только её неделю как Бог прибрал.

– А с ней, что случилось?

– Да кто его знает, что. Как Катеньку родила, выйти из роддома не успела, муж пропал. Сына тогда чуть не убили, может от горя и болезнь появилась?

– Как пропал? Как чуть не убили?

– Ты что, слепоглухая? Куда люди пропадали?

– Это после восстания?

– Ты чего орёшь? Не знаешь, что и у стен уши есть?

– Ой! Что расстреляли? Арестовали?

– Да кто его знает? Пропал и всё тут.

– Да, много людей пропало. Так выходит, мальчик совсем сирота?

– Сирота, правда, дядька есть. Паша. Я его с детства знаю. Баламут такой был. Только ему детей не отдадут.

– А чего так? Всё же лучше, чем детском доме.

– Так сидит он. Скоро выйти должен.

– А вы мальчонке кто, тётка?

– Да если бы. Соседка. Дружили мы с покойницей. И с детишками я с рождения возилась. У меня самой не получилось своих детей иметь. А эти мне, как родные.

– Так себе взяли бы.

– Взяла бы, если бы отдали. Так не замужем я. Говорят, малоимущая, не положено. А как я без них? Катеньку, сестричку его, уже в детский дом забрали. Ой, беда!

Максим так и не видел маму, лежащей в гробу, в отличие от отца, которого побитого, но без следов пулевых ранений, разрешили похоронить на городском кладбище. Возможно, от этого, в его детском сознании остались воспоминания болезни, но, ни как не смерти мамы. Чувство, что она где-то рядом, сопровождало Макса всю жизнь. И хотя он понимал, взрослым разумом, что мамы уже давно нет, но сны…

Сны, в которых ему постоянно являлась она, были такими реальными, что казалось, он чувствует прикосновения её рук, её дыхание. Иногда после таких снов, он просыпался весь в поту, и долго не мог прийти в себя, ощущая присутствие матери, запоминая слова, советы которые она ему давала во сне. Это потом, уже в Афганистане он понял, что мама его Ангел хранитель. Там, в этом кошмаре, в самые трудные для себя минуты жизни, он закрывал глаза и просил:

– Мамочка приди ко мне, подскажи, как быть, что делать? – и она приходила, она успокаивала.

Максим с Катей попали в детский дом. Через год его привели в кабинет директора детского дома, где стоял высокий статный мужчина в красивом плаще, костюме и шляпе. Валентина Ивановна, директриса, кивнув на него, сказала:

– Максимка, это твой родной дядя. Дядя Паша. Теперь ты с сестрой будешь жить с ним.

– Не дрефь, Макс, всё будет путём! Давай пять! Дядька сказал, дядька – сделал, – мужчина погладил мальчика по коротко стриженым волосам.

И действительно, дядя Паша делал всё, для того, чтобы Максим и Катя росли, не зная нужды. Наверное, своей заботой о племянниках, он компенсировал отсутствие своих детей.

Глава 15

Пока дядя Паша отбывал свой срок, за организацию «подпольного цеха пошива верхней одежды», как значилось в обвинительном заключении, Макс успел закончить школу. Поступать в институт не стал. Пошёл в ПТУ. Лена разрывалась, работала, где могла, но следила за его учебой. После окончания училища Максим поступил также с помощью Лены в институт, хотя и сопротивлялся её деятельности по организации его обучения.

– Лен, чем такие деньжищи отдавать «на лапу», лучше я тебе помогать буду. Катька подрастёт, мы её обучим. А нам с тобой надо ещё и дяде помочь.

Но Лена, после первой отсидки дяди, вышедшая за него замуж, была стойкой в этом отношении. Поэтому Макс окончил институт и даже успел устроиться в НИИ, но пришлось идти в Армию, что он и сделал под горькие слёзы Лены и уже подросшей Кати, которую также как и Максима заставила учиться.

– Лучше бы женился, чем в Армию идти, – плакала Лена, – чует моё сердце, добром это не кончится.

Как в воду глядела. Восьмидесятый год. В Москве Олимпиада. В Афганистане война. Что потом с ним было, Максим никому никогда не рассказывал, от себя гнал воспоминания.

– Чую я ты не только с хорошей вестью приехал, – такими словами встретил дядька Максима, когда тот приехал из Ростова, получив повестку из военкомата.

– Правильно чуешь, дядька.

– Народ гудит, что ребят всех под гребёнку угоняют. И ты под разбор попал?

– Попал. Попрощаться приехал.

– Ты, брат, это слово забудь. Запомни, что бы ни случилось, ты должен вернуться. Ты матери слово дал, что Катьку не бросишь.

– У неё вы есть, если что.

– Ты, это, вот, что. Мы уже в возрасте. Да и десять лет лагерей, не считая всего остального, никуда не выбросить. Я уже потрепанный кадр. А ты всегда думай о Кате, о Лене. Она вам мать заменила.

– Дядь Паш, так ведь пуля – дура.

– А ты будь умней её. Всегда верь в жизнь. Я паря, в таких передрягах побывал. С уголовниками сидел. Не поверишь, среди них друга себе нашёл. Так вот он, в трудную минуту, всегда говорил мне, что надо представлять завтрашний день, тогда всё, что случится сегодня, пережить можно, и завтра для тебя обязательно наступит.

– Вы что так заболтались, что и звонка не слышите? Катя, наверное, пришла, – в комнату вошла Лена, а следом за ней вбежала повзрослевшая Катя.

– Максим, братишка! Ты чего так долго не приезжал?

– За стол, всем за стол! – скомандовала ласково Лена.

– Вот это хорошо. Выпьем, мои дорогие, чтобы наши расставания всегда заканчивались быстрой и тёплой встречей, – дядька разлил по бокалам вино.

– Какие это ещё расставания? – Лена испугано смотрела на мужчин.

– Мам Лен, моя дорогая, ты только не плачь, – стал успокаивать ей Макс.

– Макс, и тебя в Афганистан? – спросила Катя.

– Какой такой Афганистан? Не пущу!

– Лен, ну чего ты. Не отвертишься тут, – дядька положил свою широкую ладонь на плечо Лены.

– Он зачем диплом получил, чтобы его в гробу домой привезли? Не пущу! – Ага, мам Лен, придут и заберут. Нашим ребятам и диплом не дали получить. В один день пришли, забрали и увезли. Сказали, что если не поедут, посадят, – Катя подошла к Лене и обняла её.

– Куда посадят? – глаза Лены наполнились слезами.

– Мать, куда у нас сажают? С них не убудет, – грустно заключил дядька.

В восемьдесят втором году, отряд, в котором служил Максим, вёл ожесточённый бой около важной магистрали. Последнее что он помнил, это сильный удар, который отбросил его далеко в сторону. Сколько времени он пролежал, засыпанный землёй, смешанной с пылью и человеческой кровью, он не знал. Медленно сознание возвращалось к нему. Сначала Максим понял, что лежит лицом вниз. Он стал задыхаться и попытался повернуть голову, чтобы вобрать в себя воздух.

– Я что в могиле? – он ощутил на своём теле тяжесть. Он попытался пошевелиться, но почувствовал сильную острую боль. Сквозь шум в голове, ему послышалась чужая человеческая речь.

– Всё, лучше бы я очнулся в могиле. Лучше сдохнуть, чем живым попасть в руки моджахедов.

– Али, Али, Слава Аллаху, у нас сегодня хороший день! Смотри, ещё двадцать долларов валяются!

Максиму были не понятны слова афганца. Он не мог понять, почему они так долго возятся над ним, но он не ощущает никакой боли.

– Да! Американцы щедрые ребята. За уши каждого такого убитого шакала по двадцать долларов дают. Фотоаппарат у тебя есть? Без фотографии убитого ничего не получим.

– А я слышал, за подбитый танк и уши экипажа дают 100 баксов?

– В следующий раз повезёт больше. Давай снимай. Слава Всевышнему!

Звук ножа, вынутого из ножен, заставил Максима застонать. Он попытался подняться, но окровавленная голова оказалась настолько тяжёлой, что он опять потерял сознание.

– Да здесь ещё один. Смотри, он живой.

Максима спас от неминуемой смерти товарищ, которого взрывной волной отбросило на контуженного Максима. Так он и лежал на спине Макса, уберегая своим растерзанным осколками гранаты телом товарища. Но это не спасло Максима от плена.

Максим пришёл в себя на рассвете. К гулу в голове прибавилась звонкая молитва муллы. Он понял, что находится в плену у моджахедов. Максим попытался осмотреться. Опухшие глаза заслезились от солнечного света. Послышались чьи-то шаги. Кто-то прошёл мимо Максима.

– Иван, шакал, ислам хорошо!

– Да, пошёл ты! – послышался чей-то ответ. И тут же по сараю разнеслись тупые удары и стон какого-то мужчины.

Моджахед, попутно несколько раз ударил Макса ногой и вышел из сарая. Максим с трудом поднял руки к глазам. С таким же трудом ему удалось приоткрыть опухшие веки, отдирая запёкшуюся кровь вместе с ресницами в глазницах. Напротив, он увидел связанного и зверски избитого совсем молодого солдата. Мальчишка сидел, прислонившись к пышущей жаром стене, и сухим языком облизывал потрескавшиеся и вспухшие от избиений губы.

– Очнулись? – тихо спросил он.

– Чего они хотят от тебя? – еле проговорил Максим.

– Того же, что скоро будут требовать и от вас. Что бы я ислам принял.

– Ты ещё молодой, прими, может, выживешь.

– Не могу.

– Почему? Комсомолец?

– Нет. Не в этом дело. Я православный. Когда я уходил, меня мама окрестила и просила веру нашу не предавать.

– Ты дурак, парень. Тебя, небось, дома невеста ждёт, мать. Ты живи, а там разберешься.

– Нет, вы не понимаете. Я верую в Бога, и предать его не могу ни здесь, ни там. А они меня всё равно убьют. Я знаю. Так зачем я против своего сердца пойду? Быстрее бы уже закончили.

– А как же мать?

– Мама меня поймёт. А вот вы, живите. Вы же не верующий человек? Не крещённый?

– Нет. Не крещённый.

– Я знаю, чтобы выжить, некоторые наши ислам принимают. Я их не осуждаю. Я много думал об этом. Война эта какая-то не наша, неправильная. Не надо было нам сюда приходить. Не за свою землю погибаем. Так я в своей вере хочу умереть.

Вас тоже будут мучить. А может и повезёт и вас в миссию отдадут, как жест доброй воли.

– Что ещё за миссия? Какой там жест.

– Слышал, что здесь какая-то миссия американская вывозит некоторых пленных. Так что если будут предлагать стать правоверным, соглашайтесь, лишь бы вырваться отсюда.

– Пошли они со своими предложениями, у меня дед фашистов бил, дядька. Нет, раз так, пусть стреляют.

– Это вы размечтались. Чтобы они и просто расстрелять? Нет. Им поиграть с вашим телом надо. Это счастье если застрелят и всё, а если «Красный тюльпан» сделают?

– Да, наслышан. Кожу вокруг тела надрезают и завязывают над головой. А могут ещё в бузкаши поиграть.

– Это как, – удивлённо спросил солдатик.

– Голову отрезают и детям отдают ею играть, как в мяч. А с телом сами в эти бузкаши играют. Скачут на лошадях и отнимают друг у друга тело убитого. Хорошо если убитого, а бывает и с живым нашим братом играют. Раздирают буквально на куски. Живого! Звери.

– И чтобы я их веру принял? Как вас зовут?

– Максим.

– А я Юра. Степанов Юра. Может если удастся вам выжить…

– Это навряд ли.

– Вдруг повезёт, передайте маме, что я не предал ни её, ни веру нашу.

Наступившая ночь, принесла прохладу, но жажда не давала покоя. Максим провалился толи в сон, толи небытие. К Максиму во сне пришла мама. Она, как в детстве гладила его своей тёплой рукой по голове.

– Сынок, держись. Не падай духом. Бывает, что находишь спасение, там, где совсем не ожидаешь. Верь в себя и береги силы. Я всегда буду с тобой рядом.

На рассвете послышались шаги. В сарай вошли Али с моджахедом, который направил на Максима автомат.

– Бача, ислам или кердык!

– Пошёл ты!

Максим сплюнул под ноги моджахеду. Тот что-то выкрикивая на своём языке, ногами, обутыми в тяжёлые ботинки, стал избивать его. Максим потерял сознание. Моджахеды, ругаясь, подняли его, вытащили из сарая и закинули за борт небольшого грузовика. Моджахеды вели автомобиль по ухабистой дороге, о чём-то громко разговаривая и смеясь. Через некоторое время машина остановилась. Максим услышал выстрелы, крики афганцев, стоны людей. Водитель и его напарник Али выскочили из автомобиля. Али заглянул в кузов и толкнул Максима. Решив, что он всё ещё без сознания, они, возбуждённо и громко переговариваясь, спустились в низину и присоединились к кучке вооружённых афганцев, которые смотрели на ужасающую для нормальных людей картину.

С десяток афганских мальчишек с палками и свора собак бегают за несколькими солдатами, захваченными в плен. Моджахеды, наблюдая за игрой, одобрительно кричат и выстрелами подбадривают мальчишек. Окровавленные обессиленные люди из последних сил, стараются увернуться от разъярённых собак. Мальчишки догоняют их, сбивают палками наземь и оставляют на растерзание собакам. Люди смеются и улюлюкают, когда тело несчастного превращается в кровавое месиво.

Максим еле перелез через противоположный борт грузовика и упал на землю. Короткими перебежками он добежал до обрыва поросшим кустарником. Внизу река. Шумом своего быстрого течения по каменистому дну, она заглушает крики и выстрелы моджахедов. Максим, измученный жаждой и солнечным пеклом притаился у обрыва.

– Только бы моджахеды не вернулись раньше. Господи, о чём я думаю. Они же там любуются муками ребят, пока я спасаю свою шкуру. Юрка Степанов из Рязани, Юрка Степанов, Юрка, я выживу, я расскажу твоей матери о твоём подвиге. Максим прикрыл голову руками и скатился с каменного склона. Упав в воду, несколько минут он боролся с течением. Но вскоре, ему удалось ухватиться за кустарник, росший по берегу реки. Максим подтянулся, цепляясь за ветки, и перебирался за большой камень, крутого берега, прячась за ним.

– Надо переждать. Набраться сил. Только бы сейчас они меня не обнаружили.

Всё поплыло перед глазами. Максима потерял сознание. Солнце медленно пряталось за горизонт, шум реки поглотил улюлюканье дикарей и стоны последних жертв, когда мальчишки с надетыми на палки отрубленными головами солдат, вместе с собаками, с шумом убежали в деревню. Послышались одиночные выстрелы. Это моджахеды стреляли в обезображенные тела советских солдат. Когда замолк последний мученический стон, они так же шумно с разговорами и смехом, ушли вслед за мальчишками. Али с напарником вернулись к грузовику.

Холодная вода сделала своё дело. Максим очнулся. По близким звукам выстрелов он понял, что моджахеды его ищут. Он плотнее прижался к откосу, прячась за камнем, который уберёг его от пуль, которыми афганцы сверху обстреливали весь кустарник и речную протоку. Моджахеды что-то злобно выкрикивали, продолжая стрелять, но через некоторое время вернулись к грузовику и уехали. Выждав некоторое время, Максим решил пройти вверх по течению и вернуться к месту расправы.

Цепляясь за кустарники, где вплавь, где по берегу реки медленно и осторожно он продвигался туда, откуда ещё недавно доносились крики и стоны людей. Вскарабкавшись по каменистому склону наверх, Максим перебежал дорогу, по которой они ехали на грузовике, и спустился в низину с другой стороны дороги к месту расправы над пленными.

Красный закат, казалось, залил кровью каменистую площадку. Максим медленно двигался, пытаясь обнаружить живых, хотя и осознавал, что этого не может быть. Вокруг лежали искромсанные безголовые туловища. У ребят, для чьих голов не хватило мальчишеских палок, были выколоты глаза и вскрыты внутренности. Сделав ещё шаг, Максим упал на колени, опираясь руками о землю. Почувствовав влагу на ладонях, он поднёс руки к глазам. Они были в крови. Максима охватила мелкая дрожь, которая разбежалась по всему его телу. Обхватив руками голову, он громко застонал.

То, что происходило с ним дальше, ему виделось, как в замедленной киносъёмке. На дороге остановился джип. Из него вышли американский солдат с автоматом, водитель и женщина. Женщина быстро делала снимки с места изуверства, пока солдат и водитель спешно усаживали Максима в кузове открытого джипа. Женщина и солдаты пытались что-то объяснить ему. Но он трясся в ознобе и никого вокруг не видел, ничего не слышал и не понимал. Ни просьб лечь на дно кузова и спрятаться под брезентом, ни вопросов, как ему удалось выжить.

Только через год американская журналистка Дженнифер Смилл смогла вывезти его за пределы Афганистана. А ещё через несколько лет скитаний Максима по Штатам, куда он попал с помощью Дженнифер он, наконец, получил советский паспорт и разрешение на вылет в Россию.

– Макс, сколько лет тебя не было в России? Может, ты подумаешь и отложишь возвращение в Россию? Тебе надо подумать о здоровье. А у вас в России сейчас такое творится!

– Дженнифер, я очень благодарен тебе. Но не могу здесь остаться. А трясучка моя пройдёт. У нас как говорят? Дома и родные стены помогают.

Изменения в стране Максим заметил сразу по прибытии в Москву. Накупив кучу газет с непонятными новыми названиями, в поезде по дороге до Новочеркасска он пытался понять, что это за такая Перестройка. Удивился изменениям в Новочеркасске, выйдя на площадь. Понял одно: страна меняется, но хорошо это или плохо совсем не понятно. Что в Москве, что здесь на площади перед вокзалом толкучка. Кто продаёт вещи, кто пирожки. Всюду звучит кавказская и восточная музыка. Быстро добравшись до дома, Максим с волнением позвонил в квартиру.

– Иду, иду, – услышав голос Лены, у Макса спазмой скрутило горло, – вам кого, – Лена удивленно смотрела на Макса и не узнавала его.

– Мам Лен, это же я, – Максим сам не узнал своего голоса.

– Максик, мальчик мой! Живой! – Лена облокотилась на дверной косяк и чуть не упала без сил.

Максим подхватил её и провёл в комнату.

– Максик, мальчик мой, живой, – Лена обняла и плача, расцеловала Максима.

Немного придя в себя от неожиданной встречи, Лена стала суетиться, накрывая на стол.

– Вот как всё вышло. Нам сказали – не ждите. Раз пропал без вести, значит, нет его больше. А мы с дядькой твоим верили, в то, что ты вернёшься. Максик, седой совсем, тебя разве можно узнать? Вот дядька обрадуется.

– А дядя Паша где? Неужели опять на зону попал?

– Да, не спрашивай, Максик. Было хорошо, стало ещё лучше. За свой длинный язык, да кулак тяжёлый. Ничему его жизнь не учит. Для кого перестройка, а кого на стройку. Нашли на чём его взять. Валюту у него изъяли. Я же, Максик «челноком» заделалась. Жить надо как-то. Сейчас как? Ни работы, ни пенсии. Платить им нечем!

– Подожди, мам Лен. Он же знал, что за валюту срок полагается.

– Максим, дорогой, вспомнил! Теперь каждый школьник знает, что такое бакс, зелень, капуста. За границу уже разрешено по 500 долларов вывозить. Только декларируй.

– Тогда за что посадили?

– Так статью никто не отменял. Мы место на стадионе купили. Теперь там вещевой рынок. А один деятель – Беспалый, есть такой новый бандюган, стал требовать денег за «крышу». За охрану. Простой отжим денег. Ну, ты же дядьку своего знаешь? Он их послал куда подальше. Вот и получил.

– А милиция, суд?

– Максик, дорогой, всё и все повязаны. А кто не повязан с бандюганами, так их вон отстреливают каждый день, как на охоте. Только и слышно, то судью застрелят, то адвоката, то журналиста.

– Как же так? Что же творится?

– Дорогой мой мальчик скоро обвыкнешься, ещё такое узнаешь… А, да ладно. Разговоры идут скоро эту статью отменят и всех таких горемычных отпустят.

– Так как же ты жила? На что?

– О, Максик, когда и где русская баба пропадала? Я же говорю – заделалась челноком.

– А это ещё что такое?

– Ты знаешь, если бы не это, вот тогда бы было тяжело. А так договорилась с одной женщиной на рынке, она мне делает заказы, а я езжу в Польшу и привожу ей товар.

– В Польшу?

– Ну да, многие ездят в Грецию, Турцию. А я познакомилась с одной женщиной полькой Гражиной. Мы с ней так подружились, как сёстры стали. Слушай, Максик, я же её дочке Малгожате, все уши про тебя прожужжала. Как знала, что всё равно ты вернёшься! Ох, и девка хороша! Не избалованная, просто клад.

– Ладно, мам Лен, успеешь ещё меня сосватать. Надо мне на работу устроиться.

– Да, Максик. Устроишься. Только где и кем? Все предприятия закрыты или закрываются. Не город, сплошной рынок. На электромеханическом, что не месяц, то отпуск у людей. А зарплату, слышала, куртками китайскими выдали. А ты говоришь. Да что там город! Вся страна стала большим базаром.

– А за Катю, почему ты молчишь?

– Максик не поверишь, думала, с Катей не будет проблем. Не оставит она меня одну. А вот вышло как! Окончила медицинский техникум, в больницу устроилась работать. Я почти успокоилась, только за тебя душа и болела. Вы же мне все родные. Я ходила в военкомат, узнавала, вроде и не погиб, а никто не знает где ты, и что с тобой. Ну, так, прихожу с работы, а на столе записка, сейчас дам, почитаешь.

Лена достала из тумбочки клочок бумаги и со слезами на глазах стала читать записку: – «…Мама Леночка, не ругайтесь и не плачьте…» Ой, не могу читать! На, Максик сам.

– Мам Лен, не плачь, я найду Катю, не переживай, ты самая хорошая, ты же нам маму заменила.

– Скажешь тоже, мамку родную никто заменить не может. А Катя, вот, взяла и уехала, даже не поговорила со мной, не посоветовалась. А ты говоришь, родная мать.

– Не плачь, ты всё равно родная, – Максим обнял бедную женщину, так нежно, как если обнимал бы свою мать.

– Спасибо, родной мой Максик, не переживай, я узнала, у девчонок разнюхала. Она в Москву подалась с одной девочкой, шустрой такой. Да ты помнишь её – Лариской звали! Пробивная такая. Так я хотела в Москву податься её искать. А куда? Где искать-то? Сейчас все в Москву бегут и беженцы, даже вон, по телеку видела африканцы.

Представляешь, в аэропорту живут месяцами, прямо на полу спят. Что делается?!

А время и действительно смутное настало – конец восьмидесятых. Помыкался Максим. Никуда не берут на работу, везде сокращения, никому он не нужен, даже в охрану не берут. Боятся, контуженный, в плену был. На Афганцах словно печать стоит. Мало ли чего. Хорошо склонности к алкоголю нет. Не спился. Сухой закон, объявленный Горбачёвым конечно мера. Но не для выпивох. Они как без закона меры не знали, а уж после, какой только «палёнкой» не травились? НИИ закрылись. Что там НИИ, заводы закрывались один за другим.

Не мог Максим больше на Лениной шее сидеть, да тут и дядя освободился.

– Всё, Лена, я решил. В следующий раз едем в Польшу вместе. Всё покажешь, расскажешь. Потом я один буду ездить, товар тебе возить, а ты сиди и торгуй. С дядькой жизнь налаживай. Всё так легче тебе будет. А я и в Москву заеду, попробую Катю разыскать.

Так и решили на семейном совете. Лена, получив деньги за партию товара, определила день поездки в Польшу.

В Варшаве у неё тоже было всё налажено. Сначала она снимала комнату у разбитной доброй польки Гражины, с которой случайно познакомилась в поезде. Вскоре они так подружились, что та перестала брать деньги за постой, да ещё ругала Лену, когда та привозила подарки из России: банки с икрой, конфеты, шоколад. В нищей России, Лене удавалось достать всё. И это всё успешно продавалось в Польше и менялось на доллары. Подруги были ровесницами с похожими судьбами. Рассказывать о своей жизни могли ночи напролет. Понимали друг друга без всякого перевода, хотя Гражина рассказывала историю своей жизни Лене на польском, а Лена, естественно на русском языке. Разница между ними была только в том, что муж Гражины, «уехал за грошами» в Германию, да так там и остался. Они развелись, муж иногда приезжал по делам в Варшаву и не забывал, ни первую жену, ни дочь. Гражина была не в обиде на мужа, хотя возможно, в силу своего характера скрывала свои чувства.

– Мой отец, по материнской линии из рода Пилсутских! А он кто? На половину немняк!

– Правильно Гражка, хай ему грец, тому немчуре! Смотри невесту, какую он тебе оставил! Золото! – Поддерживала Лена подругу, кивая на её дочь Малгожату.

– Смотри Малгоська у тебя, просто клад! Ох, и сосватаю я её, придёт время. И жених имеется! Вот заживём! – смеялась Лена.

Гражина знала о ком шла речь. Приезжала она в прошлом году в Россию. Тогда Гражина и видела фотки симпатичного рослого парня. Посмотрела она и на перестроечную страну. Сходила с Леной один раз в магазин за продуктами. Пока та в обход пустых прилавков пошла прямо в директорский кабинет, полька стояла и с удивлением смотрела, как прилично одетые старушки, да и другие люди возились в грязном контейнере с картошкой. Выбирали, что получше и складывали в свои целлофановые пакеты.

Когда появилась Лена с тяжёлой закрытой хозяйственной сумкой на её вопрос, зачем эти люди из мусора выбирают картошку, она услышала – чтобы купить для еды. Гражина заплакала. Больше Лена в магазин её не брала.

Максима Гражина полюбила сразу, как сына. Она очень была рада его приезду. Его деловитость, воспитанность, скромность очень ей нравилась. А уж как Малгоське пришёлся по сердцу крепкий высокий седой красавец. Так и стал Максим челночить через Москву в Варшаву, хотя и не по душе пришлось ему это занятие.

Но никуда не денешься. Жить надо. Такое впечатление, что часть бывшей великой державы эмигрировала, часть челночит, ещё одна часть быстрым темпом спивается, а вся молодая поросль: мужского пола пошла в бандиты, а женская в путаны. Остальная, оставшаяся часть сограждан, видя всё, что происходит с их Родиной и, не понимая происходящего, потихоньку сходит с ума.

Дядя Паша, вернувшийся с мест заключения, остался, как говорили в его кругу «не у дел», да и года отсидки и возраст сделали его другим. Он был в каком-то замешательстве от последних событий в стране. Толком ничего не мог понять. Поэтому решил жить тихо, не привлекая к своей персоне особого внимания правоохранительных органов. Лена имела свою точку на вещевом рынке и продавала привезённый Максом товар.

Почему в поезде под успокоительный стук колёс Максу легче вспоминать всё то, что произошло в его жизни? Воспоминания сами всплывают в сознании обрывочными картинами и тянут, тянут его в прошлое, призывая к действию. А прошлое никак не даст ему погрузиться с головой в будущее и жить настоящим.

В столицу поезд из Новочеркасска приходит днём на Казанский вокзал. В Варшаву отходит с Белорусского вокзала вечером. В тот раз Максим решил, что времени мало, но он успеет съездить по адресу.

– Вам куда? – к Максу подошёл таксист со шрамом на лице.

– Смотря, сколько возьмёшь.

– Садись, брат. Возьму не дороже денег. Тебе куда?

– Точно не на Ярославский вокзал.

– Учёный, раз анекдот этот знаешь. Нет, брат, сейчас время другое. Как границы открыли, сразу все умные стали. Уже на Ярославский вокзал через Воробьёвы горы не повезёшь. Можно и перо в бок за такое получить. А мне помирать по глупости неохота. За мной и так смерть побегала. Так куда мы едем?

– На Фестивальную. Авария лицо украсила?

– Авария, афганская авария… Так-то брат. Смотрю на тебя, глаз дёргается. Что тоже пришлось хлебнуть?

– Баглан. Кабул – Ханабад.

– Ну, брат, давай знакомиться. Николай.

– Максим.

– А нас под Джалалабадом поджарили. Наша колона попала в засаду. Меня сразу ранило. Ребятам, кто смог прорваться, удалось меня вытащить. А друга моего… Ваньку Потапова… в общем потом нашли. Ему красный тюльпан сделали гады… Знаешь, что это такое?

– Знаю.

– Я как представлю, какие он муки перенёс, пока его сердце не выдержало…

Брат, что с тобой?

Максим побледнел. Его руки, как и тело, затряслось мелкой дрожью. Он был близок к потере сознания. Таксист остановил автомобиль. Выскочив из машины он достал из багажника бутылку с водой.

– Братишка, что с тобой? Пей, пей воду. Ну, вот лучше. Прости, брат. Меня самого эти воспоминания мучают. Веришь, снов боюсь. Садись, садись, медленно, не спеши.

– Всё, уже лучше. Прости, брат, контузия. Нам ещё долго ехать?

– Да нет, мы уже на Фестивальной. Ты там останешься?

– Нет. Сестру разыскиваю. Потом на Белорусский. В Варшаву еду.

– Там-то что потерял?

– Выживать как-то надо. Дядька с тёткой продают, а я вожу им товар.

Дожился до ручки. Вот так-то.

– Да плюнь ты. Сейчас все выживают, как могут. Я вот хоть таксую, и то хлеб. Ладно, проехали. За углом нужный дом. Я с тобой пойду, – Николай закрыл автомобиль и помог выйти Максиму.

– Да не переживай, со мной всё в порядке.

– Афганцы своих не бросают.

Мужчины поднялись на этаж и долго звонили в нужную квартиру. Дверь открыл мужичок с помятым от частых выпивок лицом.

– Чего надо? Вы кто?

– Я ищу Катю Синицыну.

– Нет таких!

Мужик хотел захлопнуть дверь, но таксист поставил ступню в массивном ботинке в дверной проём.

– Ты что это! Ты это что?

Таксист вынул из кармана денежную купюру и показал её мужичку.

– Заходьте! Вспомнить, говоришь? Так как зовут девицу?

– Память потерял вместе со слухом? – грубо сказал ему таксист.

– Катя Синицына.

– Так, так, Катька говоришь?

– Да не тяни ты козла за хвост.

– Эта та, что ли что с моей Лариской приезжала? Лариска, зараза такая, разыскала меня, приехала и говорит, ты, то есть я, значит, мой папашка! Вот шалава! А мне по барабану! У меня таких дочек, небось, по всей матушке России, знаешь сколько? Всех не учтёшь. Я же бывший сапог. Вы так, гражданские нас называете? До майора дослужил, и вот, под зад нас ногой. Не нуждается наша Родина больше в нас. Да! Я…

– Короче Сапог Иванович. Знаем мы всё о Родине.

– Когда они к вам приезжали, а потом, потом куда Катя делась?

– Так я откуда знаю? Приехать, приехали, отрицать не буду. Только я им сразу сказал, за постой платить будете, живите. И Ларке сразу сказал, плати алименты, признаю, что я отец. Вот и жили у меня, две охломонки.

– Ты, отец, ближе к теме, – остановил его Николай.

– А зачем они вам?

– Вы скажите, куда они от вас съехали?

– А выпить, ничего нет?

Таксист вытащил из кармана ещё одну купюру, но мужичку её только показал.

– С мамашкой Ларкиной я давно развёлся. А она, оказывается, переписывалась с моей мамашей. Это ж надо! Ларка от неё и узнала мой адрес – Послушай, отец, нам, конечно интересно, но время, время…

– Да, да! Ладно, ладно! А где Катька я не знаю.

Мужик хитро посмотрел на Максима и таксиста развёл руки по сторонам.

– Ну, на нет и суда нет, – Николай слегка ударил мужичка по плечу и повернулся уходить.

– Нет, нет, подождите. Там где-то лежит Ларискина записная книжка. Сейчас гляну.

– Отец, ты быстрее ищи, у нас время не казённое.

– Вспомнил, она работала сиделкой, точно, сиделкой у какого-то парня из профессорских. Слышал, что он втюрился в неё. А потом она замуж за него вышла.

Точно, точно! А потом Лариска уехала в Турцию зарабатывать. Это ж надо в Турцию путанить! Шалава, отцу родному хоть бы доллар выслала! Вот она молодёжь! Да, ладно! Вот записную книжку она забыла, сейчас посмотрю. А вот она! Да ты руки-то, руки убери! Информация денег стоит.

Увидев строгий взгляд Максима, отец Ларисы мужчина осёкся и протянул ему потрёпанную маленькую записную книжку дочери.

– А, ладно! На, переписывай. Чистопрудный бульвар, дом, квартира… Ну, пока! Заходите если ещё что надо.

Мужичок быстро закрыл дверь за нежданными гостями.

– У тебя поезд, когда отходит? – Николай завёл автомобиль.

– Вечером. Да ты не переживай. Я сам успею.

– Сам с усам. Поехали по адресу.

На звонки и стуки в дверь в бывшую квартиру сестры Максима Кати никто не откликнулся. Николай нажал на кнопку звонка соседской квартиры. Через некоторое время им открыл лысоватый мужчина в махровом халате с выпуклым животом и бегающими глазками.

– Вам кого? – спросил он, заинтересованно глядя на мужчин.

– Здесь должна проживать Катя, Катя Синицына, я её ищу.

– Катю знаю, но не знаю, Синицына она или нет. Может до замужества и была Синицына.

– Да, да до замужества.

– Катя сначала была сиделкой у Андрея, нет не у него, за его больной матерью смотрела. Ну а потом, сами понимаете, молодость!

– А сейчас, где она, в магазин ушла? – с надеждой в голосе спросил Максим.

– Может и в магазин. Она продала квартиру и выехала отсюда.

– Как продала?

– Обыкновенно. Квартира кооперативная была. А вы собственно кто?

– Я её разыскиваю, я её родной брат.

– Что-то она не говорила ничего ни о каком брате.

– Наверное, она думала я погиб в Афганистане, а я вернулся, вот и ищу её.

– Ничего не могу сказать, не докладывала куда выехала, не знаю. Забрала сына, вещи и укатила. Чего, с такими деньжищами можно и в Америку подастся!

– Какая Америка? С какими деньжищами? Значит у Кати сын? А муж где?

– Вы в курсе, сколько стоят наши квартиры? Сталинки сейчас самый ходовой товар, в цене.

– А сын, откуда? – растерянно спросил Максим.

– Васька? Конечно не от Святого Духа. От супруга законного, мать Андрея умерла, они вскоре расписались. Васька родился. Ваське года ещё не было, зимой Андрея машина сбила насмерть. Вот мыкалась она, мыкалась и решила квартиру продать и уехать. А куда не знаю. Через риелторов продавала, а каких не знаю. Их столько сейчас развелось. Ну, всё молодые люди, ваш лимит времени исчерпан. Извините, мне вам больше сказать нечего.

– Вот и приехали. Что теперь будешь делать? – спросил Николай Максима, когда они подъехали к Белорусскому вокзалу.

– Всё, решил, что последний раз поеду в Польшу за товаром. Потом вернусь в Москву. Катю надо найти. А найду, тогда с чистой совестью свадьбу сыграем с Малгоськой. У меня в Варшаве невеста. Так что приглашаю, Николай на свадьбу. Запиши адрес, телефон.

– Так всё-таки решил потом в Польшу перебраться?

– Что мне здесь делать? Работы нет, меня даже в охрану не берут. Узнают, что в Афгане был, даже не церемонятся. Говорят, психика нарушена.

– Верю, сам прошёл через это.

– Вот так. А будущий тесть в Германии обещал к себе на заправку устроить. Хороший мужик, хотя и в разводе с матерью моей невесты.

– Ну, брат, дай Бог ещё свидимся. Всех благ тебе! Найди сестру, мало ли что? Может, ей твоя помощь нужна.

* * *

Поезд, отбивая свой ритм металлическим джазом, уже подобрался к границам Польши. Чем ближе к России, тем чётче и явственней всплывали в памяти Макса воспоминания. Да, воистину не знаешь, где судьба тебе подножку подставит. Вспоминая дальнейшее, у Максима защемило сердце, на глазах показались слёзы. Взяв сигареты, он вышел в тамбур.

В последний свой приезд в Россию, два года назад, так и не удалось ему приступить к поискам Катерины. Приехав домой в Новочеркасск, он нашёл квартиру, где проживал с Леной и дядей опечатанной. Ничего не понимая, позвонил в дверь соседке, милой ухоженной старушке.

– Максимушка, горе какое! Заходи, заходи ко мне. Третьего дня, я проснулась ночью от шума. Лена так кричала, так кричала. Пока милиция приехала, стихло всё. Я зайти боялась. Прости меня Боже, – старушка перекрестилась и приложила платок к глазам.

– Убили, убили их звери проклятые, – почему-то шепотом сказала она, – это что же стало? Режут людей ни за что. А тебе милиция передать велела, сразу к ним прийти, как появишься. Ты уж сходи, чтобы от тебя сердечного отстали.

Максим ничего не понимая, как в тумане побрёл в отделение милиции.

– Как мы поняли и как видно из материалов дела, не успокоился ваш родственник после отсидки. Занялся старым промыслом. И надо же было ему фальшивые доллары всучить не кому-то, а самому Беспалому. Его людям. Слышали о таком? Чтобы Беспалого наказать надо его участие доказать. А доказухи ноль с палочкой. И вас я попрошу поаккуратней. Не вздумайте, что-либо предпринимать. Вы афганцы народ вспыльчивый. Будьте осторожны. Лучше уезжайте, откуда приехали, пока всё не успокоится. Вы же видите в стране полный беспредел, – угрюмо посоветовал пожилой майор. Взяв объяснения с Максима, он в отчаянии махнул рукой.

Войдя в квартиру, Максима стошнило от увиденной картины. Всю оставшуюся ночь он отрешённо сидел на кухне.

– Врут. Фальшивками дядя не занимался. Всё лажа. Сами заодно с бандитами. Отомщу! Просто так не уеду. Гады. Отомщу.

Около девяти утра, забил гонг дверного звонка. Максим открыл дверь. На пороге стояло пять бритоголовых с массивными золотыми цепями на бычьих шеях «братков».

– Малиновый рай, – подумалось Максиму, глядя на их пиджаки.

Впереди группы стоял молодой нагловатый человек с такой же увесистой цепью на шее.

– Значит так, времени тебе пять минут на сборы, – без всякого вступления начал наглый тип, жестикулируя пальцами на новый бандитский манер.

– Ты в курсе, что твой родственник мне должен? Нет? Так я тебе отвечаю, – повысив голос и манерно размахивая рукой, на котором не было большого пальца, продолжал он.

– Жить хочешь? Тогда без базара подписываешь бумаги на квартиру, а привезённый товар берём как компенсацию за моральный ущерб, – развязно закончил он свою речь – Значит это ты Беспалый? – у Максима сжались кулаки.

– А ты что слишком борзый? Хочешь ближе познакомиться? Нет проблем! – нагло усмехаясь, наклоняясь близко к лицу Макса, ответил Беспалый.

Но тут неожиданно для всех Максим ударом кулака в лицо свалил бандита наземь. Второго удара ему сделать не удалось. Бритоголовая накаченная охрана Беспалого тут же сбила с ног Макса и впятером стала его избивать. Макс свернулся в тугой клубок и, закрывая голову руками, даже не пытался сопротивляться.

– Всё, хватит с него! Я добрый, пусть живёт. Урод! – Беспалый брезгливо посмотрел на избитого в кровь Максима и, сплюнув, приказал:

– Подписывай! – один из избивавших всунул в окровавленные пальцы Макса ручку, – пиши, кому сказали! И запомни, завтра не свалишь из города, пришьём.

Выкинув беспомощное тело Макса на лестничную площадку, и ударив его ещё несколько раз ногами в живот, компания удалилась, закрыв за собой дверь квартиры.

Не в состоянии пошевелиться Максим через силу приподнялся и облокотился к стенке подъезда. На его счастье пришла с рынка сердобольная пожилая соседка. Она помогла Максу войти в свою крохотную квартирку, отмыла кровь, наложила на ушибы примочки и мази. Два дня она не отходила от Макса, хотя он всё время порывался уйти от неё.

– Куда ты пойдёшь? Идти-то наверняка некуда? Отлежись, потом езжай в Польшу. Пропадёшь ты здесь. Не дадут тебе жизни эти лиходеи.

Не мог Максим просто так уехать. Молча, слушал причитания соседки, а думал о своём. Он знал куда пойдёт. У Лены остался от матери небольшой домик на окраине Новочеркасска. Стоял в стороне от дорог и удобств цивилизации, поэтому она даже не могла найти квартирантов в него. Иногда они все вместе приезжали убирать дом, участок. Но постоянно в нём находиться не было возможности никому. Неудобно. Всё мечтали, что как женится Максим, так останется в квартире дяди, а они по-стариковски заживут в нём, как на даче. Знал Максим и то, что в доме была спрятана у дяди Паши «заначка». Помимо пистолета и обоймы к нему там, на чёрный день была спрятана энная сумма долларов. Почувствовав себя лучше и отблагодарив соседку, он распрощался с ней навсегда.

– С Богом, милый, с Богом, – перекрестила она его на прощание.

Месть разрывала сердце Макса. Стараясь не привлечь ничьего внимания, он задними дворами прошёл в Ленин дом. Достав дядькину заначку забрал её содержимое. Почистил ТТ, вставил обойму в магазин. Ближе к вечеру, он направился к соседу Косте, который когда-то в советские времена был зажиточным мужичком. Но с наступлением перемен в стране потихоньку попал в плен зелёного змея. Жена, забрав детишек, уехала к родственникам, оставив горького пьяницу пропивать то, что ещё можно было пропить. Что Костя и делал. Не мог он заставить себя сделать только одного – продать самое дорогое, что у него было и стояло в гараже под семью замками – машину «Волга» ГАЗ-24.

– Ты кто такой? – не узнав Максима, подозрительно спросил Костя, увидев как, тот вошёл к нему в дом.

– Кость ты, что меня не узнал? Да ты что! Сейчас память восстановим.

Восстанавливать память пришлось долго. Максим незаметно попивал водичку из-под крана, а и без того уже в хорошем подпитии Костя с наступление сумерек был в полном нокауте. Перенеся его в кровать, Макс положил на полку буфета, чтобы не сразу мог заметить Костя, несколько сотен долларов. Порывшись глубже на полках, он нашёл ключи от гаража и автомобиля. Зная по прежним рассказам, что бак в машине всегда наполовину залит бензином, Максим под прикрытием ночи выехал со двора. Закрыв гараж на замок и положив ключи на прежнее место, Макс сказал пьяно похрапывающему Косте:

– Прости, сосед. Постараюсь машину не разбить. И если всё получится, как я задумал, тебе её вернут в полной сохранности.

Максим поехал на другой конец города, где проживал единственный товарищ дяди Паши, Степаныч. Оставив себе деньги на обратный путь до Варшавы, остальные он отдал ему.

– Похороните моих вместе рядом с могилками родителей, – попросил он товарища дяди.

– А ты как же? Куда? – поинтересовался он у Макса.

– А вы не знаете такого Беспалого? – вопросом на вопрос ответил ему Максим.

– Этот любитель сауны? Кто ж его не знает? Паразит! Каждый четверг, как по часам нашу баню занимает с вечера и до утра. А я по четвергам привык мыться! А теперь, видите ли – санитарный день, – ворчал Степаныч, – знаю, какие нынче у них, огрызков беспредельных санитарные дни! Задницы прошмандовкам сопливым промывать!

– Это, какие бани? – спросил Макс.

– Да какие, наши, вон за торговыми рядами, которые. Теперь их «бесстыжими» называют. Э, паря! Это что ты задумал?! Жить надоело? Смотри! – неодобрительно покачал головой пожилой человек.

– Мне Бог помогает, – подумал Максим, – сегодня четверг значит, Беспалый сегодня наслаждается жизнью в бане. Надеюсь в последний раз.

Максим поехал к баням, поставил машину, между какими-то деревянными сараями и кустарником, так, что со стороны, машины почти не было видно. Зато ему хорошо просматривался подъезд и вход в здание. На двери бань висела табличка «Санитарный день». В одиннадцатом часу вечера подъехала машина Беспалого и его свиты.

В этот раз с ним было два человека из охраны, считая водителя. Ближе к полуночи подъехали ещё две машины.

– Гудёшь начался. Теперь главное не проспать, – подумал Макс и, облокотившись на руль, задремал.

Что-то заставило Макса проснуться. Он огляделся по сторонам. Всё по-прежнему тихо. Никто в бани не входил. Машина Беспалого, как и автомобили его гостей стояли, как и прежде. Максим завёл «Волгу». Дав ей прогреться, он хотел выключить мотор. Но тут двери распахнулись, и показались двое охранников Беспалого. Положив безвольные руки пьяного главаря себе на плечи, они несли его по ступенькам вниз к машине. Подведя своего хозяина к большому зелёному джипу, один охранник, сам еле стоящий на ногах, удерживал Беспалого от падения, а другой пытался открыть дверцу машины. Но тут между порталом бани и джипом, с грохотом и фырканьем появилась чёрная «Волга». Через открытое окно машины показалось лицо, завязанное какой-то тряпкой или платком так, что видны были только глаза. На виду пьяных и растерянных охранников из окна появилась рука с пистолетом. Пьяные охранники так и не поняли, что произошло, пока им под ноги не упало безжизненное тело Беспалого. Точный выстрел с небольшого расстояния не дал бандиту ни одного шанса выжить.

Отъехав Максим, протёр пистолет, выбросил его в придорожные кусты и на всей скорости направил автомобиль к выезду из города. Припарковав машину около небольшого магазина, он пошёл по направлению к трассе. По дороге ему удалось остановить большую двадцатитонную фуру.

– Садись, только обещай не спать. Сам бы сейчас заломил пару часиков, да не могу. С рейса в рейс. Гоняю, работаю как вол, а жрать дома всё равно нечего…

Макс слушал его, а сам перебирал в памяти случившееся. Только сейчас, сидя в кабине КАМАЗа, и прыгая на кочках разбитой дороги, он осознал, что только что убил человека.

– Какой это человек? Мразь! Дрянь!! Больше эта сволочь никому не принесёт зла, ни у кого не отнимет жизнь. На войне было легче.

Легче ему там, в Афгане не было. Воевать в чужой стране, не понятно зачем, и ради чего? Видеть, как смерть косит ни в чём не повинных ребят, совсем ещё детей. Он и там был на грани сумасшествия.

– Слышь, чего говорю… их всех,…, на мясо надо! У нас в Перми ничего достать нельзя! Всё на рынке втридорога! В магазинах пусто…

– Да, ты прав, на мясо надо… – вяло поддержал разговор Макс, думая, что он это уже слышал в своём детстве.

– Может Перестройка поможет? – не уверенно предположил он.

– Кто? Меченный поможет? Пе-рест-рой-ка! Как же,…! Перестроили! Сухой закон! Все виноградники под корень! Это же с какой головой такие виноградники рубить? Я сейчас ехал, видел как перестроились! Эх, туды их растуды!

Водитель долго ещё ругался, проклинал нынешнее правительство, потом перешёл на воспоминания. Вспоминал он с теплотой в голосе прежнюю жизнь, свою молодость. От его рассказов, усталости и нервного истощения Макс обессилел. Неимоверно хотелось спать.

– Ладно, сейчас Воронеж проедем и на боковую приляжем.

Но остановившись около поста ГАИ водитель, вышел из кабины. Гаишник проверил его документы. Потом указав жезлом на дорогу в сторону Москвы, приказал: – Проезжай! Здесь ночевать нельзя.

– Постой, командир, куда я поеду? Устал, сил нет.

– Отъезжай, там и ночуй! – безразлично ответил гаишник.

– Ага, чтобы меня грабанули, а потом в лесочке нашли?

– Ночевать около постов ГАИ не положено, – спокойно ответил ему служака.

– Ладно, командир, держи, – шофёр протянул гаишнику купюры, – таксу знаю. Пару часов отдохну и тронусь.

– Лады, – ответил тот и, взяв деньги, быстро побежал к следующей останавливающейся на отдых машине.

– А ты говоришь перестройка! Чтобы гаишников перестроить… а…

– Что, почасовую оплату берут?

– А то! Как плечевые! Туды их! Ладно, пошли, умоемся, перекусим, и ты ложись на лежанку, а то сонный, только глаза мне мозолишь, а я поеду. Ночью одному стоять нельзя, грабанут – это в лучшем случае. Менты сами и заложат бандитам! Знаешь, сколько историй было! Эх, жизнь собачья, днём посплю, если удастся.

Максим крепко заснул. Его не тревожили блики встречных машин, ни сильная тряска, очнулся он на рассвете от громких слов водилы.

– Макс, вставай, вставай. Всё приехали, хана! Что-то случилось. Слышишь? Гаишники никого в Москву не пропускают. Осталось километров триста и на тебе! Даже в область не дают въехать.

Максим быстро соскочил с лежанки и недоумённо спросил шофёра.

– Как это не пропускают?

– Как, как… молча. Ничего не говорят. Видишь, весь большегруз стоит. Даже транзитников не пускают. Я думаю, небось, опять, помер кто-то из «этих», точно!

Расплатившись с хозяином автомобиля, Макс остановил «Жигулёнка».

– А заплатишь? – спросил ушлый мужичок.

– Куда денусь, конечно, – садясь на переднее сидение, ответил Макс, – скажи лучше, что случилось?

– А кто его знает? Я рано выехал, мне по делам в Москву надо. Откопытелся наверное кто-то. Опять «Лебединое озеро» по радио с утра. Я новостей так и не дождался.

– А радиола у тебя есть в машине?

– На фига она мне? Чтобы на стоянке стекло разбили из-за этой игрушки? Чего, менты ничего не говорят?

– Они сами ничего не знают.

– Ладно, быстро долетим, что-то трасса совсем пустая, – ответил шофёр и надавил на газ, – в Москве всё узнаем.

Так с разговорами, несколько раз останавливаясь у постов ГАИ они добрались до Москвы.

– Тормозни, пожалуйста, у метро «Парк Культуры», – попросил Макс.

– Нет проблем! – остановив машину, водитель вышел вместе с ним на улицу, – не понял! – глядя куда-то в сторону, удивлённо произнёс он.

Его протянутая за деньгами рука, так и осталась висеть в воздухе. Макс оглянулся назад, и не поверил своим глазам. У метро стояло несколько БТР. Водитель взял деньги из рук Макса и предложил перейти проспект ближе к метро.

– Парад? – промелькнуло в голове, – на улице 19 августа девяносто первого, какой парад! Танки в Москве… Неужели может повториться то, что было в Новочеркасске в июне 1962 г.?

Они перешли пустое шоссе, и тревожно смотрели на боевые громадины. Вокруг толпилось множество возбуждённых людей. Над Москвой стоял людской гул от задаваемых друг другу вопросов.

– Вы новости слышали? Всё без изменений?

– Что случилось? – вопросом на вопрос ответил Максим подошедшему к нему мужчине.

– Как что? ГКЧП. С утра «Лебединое озеро» по всем каналам.

– Что это такое? Какое ГКЧП?

– Ёлкины! Короче, Горбачёва турнули!

Максим слился с потоком людей, который нес его к спуску на набережную. Слушая обрывки фраз выгнанных последней новостью из своих квартир людей, он ничего не мог понять.

– Горбачева в Форосе закрыли и не выпускают. А нам лапшу вешают, что он тяжело болен. Что не слышали?

– Нет, а кто теперь вместо него?

– Янаев какой то! Ещё там шайка-лейка, а!

– Неужели возврат к застою, к старой жизни, порядкам?

– А нам родственники из Германии сегодня позвонили. Там у них всем кто из Союза статус беженцев дают. По желанию можно родных и знакомых в списки внести.

– Работягам один чёрт, что в Германии, что в Союзе!

– Господи, Россия… Ни деды наши, ни родители счастья не видели. Только пахали всю жизнь на деток исполкомовских, горкомовских… Развелось…

Максим шёл вместе с людьми и продолжал слушать доносившиеся то с одной, то с другой стороны фразы.

– Что же теперь будет?

– Вилы возьмём, но возврата к прежнему не должны допустить.

– Слышали, к Белому дому надо идти!

– Что это за дом такой?

– Товарищи! Все к дому Верховного Совета РСФСР! Идём к Белому дому по Пречистенской набережной! – послышался чей-то голос в мегафон.

На всех дорогах, ведущих в центр города, движение перекрыто. Всюду снуют военные. По обочинам дороги много огромных военных машин. Вокруг каждой кабины стоят люди.

– Детки, ребятки, вы только не стреляйте! Христом Богом прошу вас, не стреляйте! – просила плача старушка, обращаясь к солдатам, совсем ещё молодым мальчикам, с удивлёнными и грустными глазами.

– Вот возьмите, милые! – она протягивала им прозрачный пакетик с пирожками. Кушайте, кушайте, только не стреляйте.

Людская масса понесла Макса дальше. Он видел, как вокруг ещё совсем юного солдатика в нелепо седевшей каске и с глазами полными слёз толпилось несколько женщин:

– Сыночек, в своих стрелять, да ещё безоружных. Преступник, кто отдаёт такие приказы!

– Не было нам никакого приказа, – синими губами лепетал солдат.

– Мы матери, наши сыновья в Афгане погибли! Мы не хотим, чтобы чьи-то сыны погибали, да ещё на своей Родине! Не стреляйте ради своих матерей!

Вдруг Макс почувствовал сильное головокружение и тошноту. Всё поплыло перед глазами. С трудом вырвавшись из людского потока, он опомнился в каком-то переулке. Прислонившись к стене дома, почувствовал, как сердце сжалось от боли. Он стиснул виски руками и закрыл глаза. Голова гудела и кружилась.

– Молодой человек, вам плохо? Господи, что делается? Неужели стрелять по людям будут?! Давайте я вас проведу, – женщина средних лет, потащила его вглубь переулка. Достав из сумочки таблетку валидола, остановилась и с силой нажала рукой на щёки Максима, так, что он непроизвольно открыл рот:

– Под язык положите, сейчас легче станет. До метро довести вас? Недалеко «Кропоткинская». Смотрите, идите переулками. Там впереди оцепление. Дожили, доперестроились, держитесь, молодой человек!

Женщина скрылась также неожиданно, как и появилась. Он постоял ещё некоторое время, прислонившись к прохладной стене дома. Придя в себя, медленно пошёл по пустынной улице.

В метро почти никто не входил, но на выходе было столпотворение, шум. Кто-то с кем-то начал драться. Тут же подбежали молоденькие милиционеры, пытавшиеся растолкать участников драки. На них кинулось несколько человек из толпы. Максим быстро вбежал в метро.

– Нет, не могу я здесь больше! Я больше не выдержу! Надо ехать в Варшаву, отойти от всего. Здесь я подохну, от этих бандитских рож, от нищеты, от несправедливости. Всё не могу!

Через несколько часов, купив билет у спекулянтов втридорога на проходящий через Варшаву берлинский состав, он немного успокоился. Несмотря на переполненные вагоны, ему удалось договориться с проводницей из вагона СВ на свободное купе. Средних лет проводница открыла двери купе.

– Только смотри, если нагрянут проверяющие, ты покажи свой билет. Скажешь в ресторан шёл. Договорились? А уж в Бресте на свои места иди ладно? А то пограничники, сам знаешь, придираются.

– Не переживайте, договорились, – ответил Максим, передавая купюры довольной проводнице. Небрежно бросив спортивную сумку на полку, он устало примостился у окошка.

– А чего в купе ехать не захотел? Шумно? – поинтересовалась проводница.

– Хочется одиночества и тишины, – без энтузиазма продолжить беседу, ответил Максим.

– Насчёт тишины сегодня, сомневаюсь. В соседнем купе женщина с ребёнком. Тоже два места купили. Откуда у людей деньги такие? Ладно, мне без разницы. Если что надо скажи. Слушай, что творится в Москве?! А люди-то повалили из России, боятся, что прежние времена вернутся, хотя эти новые перемены не слаще для простых людей. Ну ладно, дорогой, отдыхай.

Одобрительно махнув головой ей в ответ, Максим посмотрел в окно отходившего поезда. Состав со скрежетом дёрнулся несколько раз и за окошком, завешанным белой накрахмаленной шторкой стал медленно исчезать и шумный перрон, и провожающие, стоящие под противным мелким нудным дождиком, на лицах, которых можно было прочесть ожидание конца суетливой процедуры прощания.

Максим раньше выезжая из Москвы в Новочеркасск, любил наблюдать через вагонное окошко за провожающими и уезжающими. Почему-то последние минуты до отправления всегда тянутся и кажутся бесконечными. Уже успели занести в купе свои вещи первыми и распихать по всем местам, чтобы соседи «не дай Бог» не поставили свой чемодан под твою полку. И посидеть удалось «на дорожку». И нацеловались на прощание, наговорив друг – другу всяких дежурных фраз типа, ну теперь вы к нам или как жаль, что вы уезжаете, могли бы ещё погостить. И эти слова покажутся такими вдохновлёнными, что кажется, гости сейчас подхватят в охапку свои бесчисленные коробки, сумки и выпрыгнут с тронувшегося состава, чтобы угодить гостеприимным хозяевам и вернуться, и ещё пожить недельку – другую «в тесноте да не в обиде». Но не тут-то было! Провожающие, дабы гости не передумали уезжать, последний раз поцеловавшись с уезжающими, быстренько выскакивают с душного вагона на перрон. Они ещё стоят около получаса перед окнами вагона, бессмысленно махая и что-то беззвучно говоря своим уезжающим гостям.

Но вот поезд тронулся и недавно долгожданные гости двинулись в одну сторону нашей необъятной Родины, а их гостеприимные хозяева в противоположную. Каждый со своими усталыми мыслями. Одни думают, как удалась поездка и как здорово их принимали, но уж быстрее бы попасть домой. За две недели столько успели сделать, устали от бесконечных очередей и беготни по магазинам. Какие молодцы эти земляки! Москва их совсем не испортила. Но «в гостях хорошо, а дома лучше». А москвичи, устало разбредаются по метро, с одной только мыслю, у кого можно завтра перехватить деньжат до аванса. А ещё, быстрее бы приехать домой, убраться после шумных гостей и наконец, попасть в свою постель. Надоели эти законы гостеприимства – лучшее место гостю. Выспаться бы и не готовить, хотя бы недельку. Одно удовольствие от гостей – навспоминались, наговорились вдоволь! И то ладно.

Дверь в купе приоткрылась.

– Ну что, устроился? Вот и хорошо. Позже чайку принести? Или что покрепче хочешь? Сказать когда ресторан откроют? – спросила услужливая проводница.

– Скажите, – задумчиво ответил Макс, – впрочем, сюда можете принести, идти что-то в лом? Я отблагодарю.

– Естественно. Я имею виду, отблагодаришь естественно, – смехом сказала проводница и закрыла дверь купе.

И только когда состав набрал скорость, ему стало намного легче. Он лёг на полку и провалился в тревожный сон.

Глава 16

И вот теперь Максим возвращается в Россию. После всего пережитого, он не был на Родине два года. За это время боль от смерти дяди и Лены немного утихла. Но мучили сны. Иногда он просыпался среди ночи весь в поту. Всё чаще во снах к нему приходила мама, всё настойчивей она просила найти Катюшу.

Жаль, что в «Полонезе», вагоны не такие, как в российских составах. Российские купе шире, просторнее. Да, какая разница, какой поезд, вагон. Главное он едет в Россию с одной единственной целью – найти сестру и её сына Васю. Без них он не вернётся.

– Доброе утро, – обратился Максим к девушке стоящей у окна, пока пограничники проверяли его и её купе.

– Доброе, а вы русский? Я думала поляк. Вы в гости или по работе?

– Не то и не другое. По личным обстоятельствам. Не был в России более двух лет, – грустно ответил Макс.

– Два года? Получается, вы были в России в 1991 году?

– Да, в августе.

– Надо же на баррикадах? – улыбнулась девушка.

– Да нет. Проездом из своего города в Польшу, но танки застал. Видел, как въезжали в Москву.

– Надо же…

После ухода пограничников и беглого осмотра таможни дорожной сумки Максима, он опять вышел из купе. Там стояла новая его знакомая.

– Слава Богу, все разбежались. Хотите кофе с медовым хлебом? Несите кипяток, а я завтрак сооружу. Давайте только сначала познакомимся, я Вероника, – с улыбкой сказала она.

– Максим, – Макс поцеловал девушке руку, как это принято в Варшаве.

– Да вы настоящий пан, – засмущалась Вероника.

– Как вы в Польше оказались? По работе? Бизнесу? – поинтересовался Макс, когда вошёл в её купе с разлитым кипятком в стаканах.

– У меня в Варшаве тётушки живут.

– Правда? А где если не секрет? Я живу в Северной Праге, знаете такой район на севере Варшавы?

– Да, знаю. Не раз была там. А тётушки не далеко от парка в Вилянове, знаете, там такой типа коттеджного посёлка.

– О! Конечно. Там красивые домики. Современные.

– Да, муж одной тётки был польским генералом. Дом выстроил, да скоропостижно скончался, к сожалению. Так она сестру из Вроцлава забрала, теперь вместе живут. А я к ним приезжаю, развлекаю, так сказать.

– Так ваши корни из Польши? – улыбаясь, спросил Максим – Мои корни из Ростова на Дону. Папа дончак. Это мамины предки оттуда, правда, её род из Кракова. А тётушки мамины двоюродные сёстры. А вы как оказались в Польше?

– Так мы с вами земляки. Я из Новочеркасска. А в Варшаве женился.

– Здорово. А в Россию по работе?

– Да нет, сестру ищу и её сына, – задумчиво произнёс Максим.

И как-то неожиданно для себя он стал рассказывать этой незнакомой симпатичной девушке всё, что накопилось в его душе. Обо всей своей жизни. Всё о чём ему вспомнилось сегодняшней ночью. О родителях, о дяде. Скрыл только один факт. Подробности смерти Беспалого.

– А не страшно вам опять возвращаться, вас же наверняка бандиты будут искать, – тихо спросила она.

– В России такое творилось, я российские новости смотрел всё это время. Друг друга все уже, наверное, перестреляли. А Беспалого убили в день моего отъезда, рано утром.

– Да, у нас такое творилось, да и сейчас не лучше… – и Ника тоже поделилась с ним своим горем. Рассказала об исчезновении сестры, что в Варшаву она мотается каждый месяц, отвозит товар, почти год рассчитывается за деньги, которые украл муж сестры. И эта поездка последняя потому, что ей так надоела эта суета, что теперь тётушки точно не увидят её года два как минимум.

– Давайте поменяемся координатами, – предложил Максим.

– С удовольствием, – ответила Вероника, дав ему номера телефонов Аллы Константиновны в Москве и свой домашний ростовский номер.

– Я вам обязательно позвоню, – твёрдо сказал Максим.

По прибытии в Москву, к Веронике, как всегда, подошёл парень с носильщиком. Они быстро выгрузили всё, что она привезла на тележку, и удалились в сторону стоянки автомобилей. Максим и Вероника зайдя в метро, ещё раз попрощались, не думая, что жизнь в скором времени сведёт их снова.

Простившись с Вероникой, Макс в задумчивости подошёл к схеме метро.

– Выбор мал. Надо начинать поиск с Чистопрудного бульвара. Может всё-таки сосед больше знает, чем тогда рассказал. Тогда по его выражению лица, Максим понял, что сосед знает больше. А не лучше ли сходить в отделение милиции. Лучше ли? Оказавшись на Чистопрудном бульваре, он подошёл к стоящему около торговой палатки милиционеру. Молодой сержантик объяснил, где находится районное отделение милиции, и спросил Максима:

– Что вы хотели узнать?

– Сестра с племянником пропала. Сосед два года назад сказал, что она продала квартиру и куда-то переехала. Но что-то объяснение его мне не нравится. Видно знает что-то, но скрывает.

Подумав, сержант ответил:

– Знаете, тут такое творилось с этими квартирами. Столько людей из спальных районов пропало, а уж из центра!

– Как это пропало?

– Вы что с другой планеты? А, в Польше жили? Ясно. Вы вот, что если хотите найти свою сестру, то подойдите к Павлу Семёновичу. Он старый «воин». Старой закалки мент. В прошлом году он «закрыл» одну риелторскую фирму, промышлявшую такими делами.

– Какими делами? – всё ещё никак до Макса не доходил смысл разговора.

– Как какими? Сестра наверняка выпивала? – ответил сержант.

– Да ты чего? Катя? Нет, не может быть такого.

– В этом мире всё может быть, в общем, шагай к Семёновичу если кто тебе и поможет то только он.

– Спасибо брат! – тепло пожал милиционеру руку Максим.

– Да ещё не за что. Найдёшь, тогда скажешь. Только ты через часик иди. Точно его застанешь. Бывай, удачи!

Максим медленно пошёл по залитому солнцем бульвару. Весенний запах молодой листвы поднимал настроение. Весной в Варшаве тоже хорошо. Он любил этот город, но родным его ещё никак не мог назвать. Хотя район, где он жил напоминал любой московский «спальник» со своими «хрущёвками». Только здесь были дома не с замызганными и грязными подъездами, а чистые, покрашенные в светлые радостные тона панели с горшочками цветов на каждом марше лестничной площадки. Дворики отличались от московских своей чистотой и уютом. И горькие пьяницы были не похожи на наших грязных и неухоженных алкашей, которыми теперь забиты центральные скверы Москвы.

Здесь на Чистопрудном бульваре, в скверике, сидя на газете, положенной на некрашеную лавочку, он уловил молнией пронёсшийся запах из детства. И ничего что оно прошло почти за тысячу километров отсюда на юг, но пролетело мимо, что-то неуловимо родное, тёплое, дающее надежду и радость этой жизни.

– Мальчишки видно беспризорники. Оборвыши грязные. Может и мой племяш так где-то бегает, неизвестно чем питается. Хоть бы жив был, – думал Максим, разомлев на солнце. Не хотелось никуда идти. С улыбкой он смотрел как двое белобрысых мальчишек, сидя на ступеньках здания, смешно едят мороженное симпатично щурясь от ярких солнечных лучей. Своих детей у них с Малгожатой пока не получалось. А его возраст уже требовал потомства. Мечталось Максу взять своего малыша и подбросить вверх к небу, к солнцу с криком так же как когда-то его отец: – Расти сын!

Проводив взглядом перебегающих через дорогу мальчишек, он лениво наблюдал, как мужчина с женщиной подкатили передвижной бак с пирожками. Женщина надела белый халат и поставила на прилавок ценник. От запаха пирожков у Максима заурчало в животе. Он купил пару горячих с повидлом и ещё бы посидел в сквере, но пошёл дождь. Забежав во двор дома, где раньше жила Катя, он встал под аркой, прячась от шумного дождя и поедая всё ещё горячую выпечку, наблюдая тем временем, как пожилая на вид интеллигентная женщина вела в подъезд увиденных им в сквере мальчишек.

– Странно, сама чистенькая, ухоженная, а малыши такие грязные и чумазые. Вот уж воистину мир перевернулся, – с горечью подумал он.

Переждав дождь, Макс пошёл в отделение милиции. Спросив у дежурного, как пройти к Павлу Семёновичу поднялся на второй этаж не очень приглядного здания. Через некоторое время к кабинету подошёл седой коренастый немолодой мужичок.

– Вы ко мне молодой человек?

– Вы Павел Семёнович?

– Да! Проходите.

Мужчина внимательно выслушал Максима, ни разу не перебив его рассказ.

– Так вы говорите Чистопрудный, помню фигурантов из этого дома, говорите квартира тридцать шесть? Да, точно, мы проверяли эту квартиру, так как сделка была совершена через фирму «Оптима». Там проживала гражданка Коршунова Екатерина Васильевна с сыном. Квартира чистая по документам. Я делал запрос по новому её месту проживания и получил ответ. Она на тот момент была жива, здорова, но как отписал участковый, вела антиобщественный образ жизни. То есть, короче говоря, пила ваша сестра и надо думать крепко пила, раз площадь в Москве потеряла.

Павел Семёнович порылся у себя в столе, достал какую-то большую тетрадь. Что-то там посмотрев, написал на листке адрес.

– Вот отсюда пришёл ответ на запрос. Это всё чем могу. Но хочу сказать, что сосед Коршуновой, кажется хлыщ ещё тот! Но, как говорится «не пойман – не вор». Это он купил у неё квартиру за бесценок, а потом успешно перепродал, – тихо сказал старый следак и, увидев, как побагровело лицо Максима, так же тихо, наклоняясь к нему через стол, произнёс:

– Тихо, тихо… Ты это, ты брось! Смотри, дело давнее, ничего не доказать. Она добровольно продала квартиру. А остальное дело десятое. Начнёшь копать, себе жизнь только испортишь. Смотри парень! Езжай лучше к сестре, с Богом!

Максим вышел ошарашенным из отделения милиции. Яркое весеннее солнце спряталось от дождя, накрыв себя тёплым пушистым облаком. Намочив кратковременным дождём улицы, дождь не прибил пыль, а развёл грязь по неухоженным улицам города. Грязно. Так же грязно стало на душе Макса.

– Не может такого быть, чтобы Катя спилась. Здесь что-то не так.

Он не мог себе представить свою сестру опустившейся, спившейся, опухшей от попоек и побоев.

– Адрес есть поеду, на месте всё решим. Если так заберу её с собой. Пусть пока не в Варшаву. Поедем в Ленин дом. Если он ещё стоит на своём месте. Ладно, сеструха лишь ты была жива, разберёмся.

Задумавшись Максим, не заметил, как оказался опять в арке дома, где когда-то жила Катя. Остановившись и немного подумав, он решительным шагом прошёл в нужный подъезд. Поднявшись на четвёртый этаж, сразу позвонил в квартиру соседа Кати. За дверью стояла тишина. Ещё несколько раз, позвонив в дверь Максим, не выдержал и стал стучать кулаком по дорогой обивке двери. На Макса накатила такая злость, что если бы открылась дверь он непременно «накатил» бы в противную жирную морду с бегающими маленькими глазками и сытым отвислым пузом. С раздражением ударив в последний раз кулаком в дверь, Максим сбежал вниз. Пока он спускался по лестнице, дверь соседа медленно открылась, и из-за неё осторожно выглянул мужчина. Он вышел на лестничную площадку и осторожно посмотрел вниз на бегущего Макса. Потом также быстро зашёл в квартиру, бесшумно закрыв за собой дверь, и прошёл на кухню, где через занавеску осторожно смотрел на уходящего Макса. Удостоверившись, что это был брат Екатерины он с радостью и ехидством скрутил и показал кукиш через стекло в спину уходящего парня.

– Вот тебе! Вот! Выкуси!

Максим приехал на Казанский вокзал с сомнениями в выборе маршрута. Душа рвалась и в Новочеркасск, и в то же время сердце стремилось к родному человеку, хотелось скорой встречи с сестрой. То ли поехать по адресу, который дал Павел Семёнович или для начала посмотреть, что осталось от Лениного дома, куда он хотел привезти сестру с племянником. Мысли что с сестрой могло произойти самое страшное, он гнал, настраивая себя на то, что всё будет хорошо. Одно мучило Максима, почему Катя вычеркнула их всех из своей жизни: дядю Пашу, Лену, которая заменила им мать, его – своего брата. Почему она пропала в неизвестности? Неужели она не смогла понять, как они все любили её? А возможно ей было стыдно вернуться? Если так, то глупая, глупая девчонка! Это только, кажется, что одиночество спасает. Это на первых порах, когда горе окутает тебя с ног до головы, тогда хочется сжаться до невозможности, уйти в себя, закутаться в тёмный плед одиночества. Но надо успеть вовремя, расправить плечи, встряхнуть своё убитое горем сознание и как по камушкам, так от общения с людьми, с родными, близкими подниматься вверх к теплу человеческих сердец. Иначе одиночество затянет, как болото в темноту, в грязную тяжёлую жижу апатии к жизни.

– Без билета в зал ожидания не пускаем! – Максим очнулся от своих мыслей.

В дверях при входе в зал ожидания стоял крупногабаритный охранник.

– Показывайте свои билеты, проходят те, у кого куплены билеты, – продолжал он свою монотонную тираду.

Показав ему билет до Новочеркассска, Макс вошёл в здание Казанского вокзала. Новшества показались ему странными. В зале не было скамеек, где могли бы сидеть ожидающие своих поездов пассажиры.

– Да, сервис что надо… – тихо сказал Макс.

– Сервис? Хотите сервис платите – вас отведут в другой зал, там и кресла и буфеты с красной икрой, – сказал ему рядом стоящий мужчина.

– Да, страна меняется: было плохо простым людям, стало ещё хуже, – поддержал его другой мужчина.

Состав подадут через два часа. Стоять истуканом было неудобно. Макс отошёл в сторонку и облокотился на прохладную стену. Рядом, сидя на хозяйственной сумке, спал мальчик лет четырёх. Прошло некоторое время, мальчик проснулся, открыл глаза и увидел Макса. Он стал растерянно смотреть то на Макса, то по сторонам, кого-то выискивая в толпе. Не найдя никого, глаза малыша наполнились слезами.

Макс сразу вспомнил своё детство. Когда он был маленьким мама, гуляя с ним, вдруг пропала. Он вспомнил своё состояние ужаса от того, что маму нигде не видно и он один. Вокруг высокие кустарники, деревья, идут незнакомые чужие люди. Это был для него такой страх, ужас. У Макса появились мурашки, при воспоминании испытанного когда-то давно, но ещё сохранённого в памяти детского чувства страха.

В глазах мальчика Макс увидел беспомощность, испуг и растерянность.

– Не пугайся малыш. Мама, наверное, отошла, сейчас подойдет, – сказал он мальчику.

От этих слов у ребёнка по щёчке покатилась слеза. Он сжал губки, чтобы не заплакать в голос. Максим смотрел по сторонам, ища глазами сам не зная кого, и тихо уговаривал малыша, чтобы он не плакал. От его уговоров слезы у мальчика полились ручьём. Он не плакал, тихо стонал, как потерявшийся в большом городе щенок. В глазах было недоумение и вопрос, почему он один! Но тут подошла молодая женщина. На её полной фигуре, казалось, сейчас треснет надетый плащ серого мышиного цвета и пуговицы покатятся по каменному полу зала. В руках она держала бутылку газировки и две булочки.

– Чего ревёшь? – обратилась она к обрадованному её появлением сыну, – не видишь что ли, вот я! Тебе же ходила за водой и булочкой. А ещё мальчик! Оставить тебя на пять минут нельзя. Какой ты трус противный!

– Я не трус! – тихо стал возражать ребёнок, – я не трус, – а слёзы всё катились и катились по его бледным щекам.

– Нет, трус! Замолчи! – она ладонью шлёпнула мальчика по затылку, – заткнись, кому сказала! Как ты мне надоел со своим нытьём! Не трус он!

С комом в горле Макс вышел на привокзальную площадь и закурил сигарету. Наверное, надо было сказать женщине что-то нехорошее, чтобы в следующий раз она обращалась с ребёнком сердечней. Но подумав, решил, что сердечней эта мамаша не станет никогда, а ребёнок получит ещё одну душевную травму.

– Ему и так сейчас плохо, а если бы он ещё услышал от какого-то дядьки, что у него плохая мама?

Макса отвлёк от размышлений подросток лет тринадцати-четырнадцати.

– Дядь, дай сигаретку.

– Чего? Сигаретку? – Макс протянул ему открытую пачку «Майборо».

Взяв сигарету, парень тихо спросил его.

– Девочка нужна? Недорого.

– Что? – до Макса не сразу дошёл смысл услышанного предложения, прозвучавшего от малолетки.

– Классная тёлка, есть и пацаны.

Парень не успел договорить фразу. Увидев лицо Макса, он хмыкнул, смачно сплюнул ему под ноги и пошёл прочь, закуривая на ходу, взятую сигарету. Развязной походкой он подошёл к охраннику, смеясь и постоянно сплевывая, стал ему что-то рассказывать.

– Дядя, дай денежку, – подбежал к Максу грязный толи цыганёнок, толи таджикский мальчуган.

– И мне, и мне! – Максим раздал все мелкие купюры, которые у него были.

– Давай им больше, – Макс услышал недовольный голос тётки, сидящей на своих сумках около стены здания вокзала – знаешь, сколько они имеют за день! Бизнес! Что ты думаешь, ему дал? С-щас! О, смотри, смотри! Видишь, сразу всё отдаёт. Развелось их, как грязи. Куда только правительство смотрит? Демократы чёртовы!

Услышав объявление о посадке на свой поезд, Макс облегчённо вздохнув, побрёл к своему вагону. Опять дорога, опять поезд, стук колёс, воспоминания.

Глава 17

Очутившись на вокзале Новочеркасска, где прошла его юность, Максим, ошарашено оглядывался по сторонам. Новшества нового времени преобразили его родной город. На вокзале сутолока. На площади перед вокзалом рассыпались маленькие палатки со снедью, развалы с вещами, привезёнными из Польши, Турции, Греции, киоски, обвешанные разной яркой бижутерией. Пахло курами гриль, восточными приправами. Звуки восточной национальной мелодии заглушали вокзального диктора, объявляющего об уходящих и приходящих составах.

– Довезу, куда ехать будем, – обратился к Максу мужчина с сильным акцентом, – недорого, дорогой!

– Раз недорого, поехали, – ответил задумчиво Максим, – гони на кладбище.

Попросив разговорчивого водителя подождать, Максим зашёл в кладбищенскую конторку, откуда вышел через некоторое время с пьяненьким мужичком, который за небольшую мзду согласился провести его к нужным могилкам. По дороге Макс заметил, как разрослось кладбище. То по одну, то по другую сторону узкой дорожки стояли новые, дорогие и не очень памятники молодым парням. По выбитым датам на похожих друг на друга памятниках создавалось впечатление, что большая часть молодых, здоровых парней, проживающих в городке, нашли здесь свой вечный покой.

– Вот твои родичи, – указал мужичок на четыре скромных памятника заросших бурьяном.

– Дорогу назад найдёшь? – спросил он, собираясь уходить.

– Подожди отец, здесь можно привести всё в порядок?

– А то, как же! Зайди в контору, оплати квитанцию, сервиз, едрить его!

– Отец, а если тебе заплачу…

– Не, не… Дело святое, а я мил человек, пропью… Ты уж пройди в конторку, там всё чин-чинарём сделают, – мужичок быстро пошёл прочь.

Положив купленные около входа на кладбище цветы на каждую могилку, Максим вытер носовым платком фотографии отца, матери, дяди и Лены.

– Спасибо вам родные и простите меня, – он поцеловал фото мамы, – подожди родная. Осталось немного и я исполню твою просьбу. Пусть твоя душа найдёт успокоение. Прости родная.

Глотая подступивший к горлу ком, он быстрым шагом вернулся в конторку.

С кладбища машина рванула не объезжая ухабов на дороге на окраину города к дому Лены. Увидев пепелище, Максим даже не удивился. Из Костиного двора вышла женщина, Макс узнал в ней жену соседа.

– Никак Максик вернулся?

– Здравствуйте Настя! Что молния попала? – грустно спросил её Макс.

– Да какая молния! Максим, я тебя умоляю! Пошли, я, как знала, что ты появишься.

– А Костя где? – спросил её Макс.

– Да где ж ему быть, в гараже, всё свою любовь охаживает, – из гаража показался раздобревший Костя, вытирая испачканные руки, он подошёл к Максу.

– А, похититель вернулся, – добродушно хлопнул он Максима по плечу, – ну, ты и задал мне трепака. Макс, я молчал как рыба, хоть и пострадал за справедливость.

– Не понял Костя, ты о чём? – удивлённо спросил Макс.

– Как о чём! Я же тоже сначала ничего не понял! Я же тогда так накачался горилкой, что ещё долго ничего не помнил. Но может это и спасло меня. Очнулся от того, что меня лупасят. Ты понимаешь, они лупасят, я не могу понять кто они и за что. Три дня эти бритоголовые надо мной коршуном летали. Я чуть пришёл в себя, спрашиваю их: скажите, хоть за что измываетесь. А они – кому машину давал из неё Беспалого мочканули. Я и скумекал! Правда, потом. Потому, как совсем ты у меня из головы выпал. Уважаю, бродяга! – Костя, одобряюще потряс Макса за плечи.

– Кость убей, ничего не понимаю, о чём ты, – тихо говорил ему озадаченный Максим.

– Вот Максик, держи! Сберегла. Ты знаешь, меня соседка Люба Горностаева вызвала тогда. Я ей свой адрес на всякий случай оставила. Так она телеграмму к моей матери прислала, что мой мол, побитый весь, лежит. Вот я и приехала! И как хорошо-то, Костя после этого мордобоя пить бросил! Сейчас таксует на своей ласточке. Так что спасибо тебе, вылечил моего охломона. А дом… Стали в ваш дом бомжи ходить. Мы с Костей как могли, прогоняли, но потом страшно стало. Припугнули нас, сказали, что наш дом сожгут. Так мы с участковым зашли всё, что не растащили, памятное забрать успели, а то всё бы сгорело! Вот смотри! Это фотки Ленины, а вот дядька твой, документы разные, портреты на стене висели. А это Ленины бабушка с дедом, мама. А вот всякие мелочи… В общем, забирай! Всё ж память. Храни, сынок. Что мы без памяти о наших близких. Царствие им небесное!

Тепло распрощавшись с соседями, Макс поехал к Степанычу. Друг дяди Паши совсем сдал.

– Всё Максик, последние деньки доживаю. Да как гляну на этот беспредел вокруг, так быстрее свалить на вечный покой охота. Ты понимаешь, это я тебе о беспределе говорю – бывший вор! Но я был честный вор! Что там! Всё рухнуло… Настрадается ещё Россия! Подожди, вспомнишь меня! – он с сожалением махнул рукой.

Не стал Максим пускаться в бессмысленный разговор о честности «по понятиям», пожалел старого больного человека. Да и как объяснить ему, что «хрен редьки не слаще». Тяжёлые времена наступили. Но, то, как раньше жили наши родители хорошей жизнью тоже назвать нельзя. Чтобы выздороветь, надо лечиться. А у нас «врачи» меняются, а лечение всё тоже.

Распрощавшись со Степанычем, Максим сел в такси.

– Странное чувство. Ехал в Новочеркасск душа трепетала. Сердце ныло в тоске по детским годам, по родным знакомым местам. А приехал, всё показалось другим, каким-то чужим, незнакомым. Выходит, кроме могилок в этом городе меня ничего здесь и не держит, – сквозь грустные мысли до Максима долетели слова водителя. Он предлагал обширную программу знакомства с городом.

Водила помог за дополнительную плату быстро купить билет Максиму до Твери, от которой надо было ещё около двухсот километров добираться до деревни, где последнее годы жила Катя.

Услужливый кавказец отвёз Макса в частное кафе, где тот, действительно сытно и вкусно, но дорого отобедал, и «пропустил стопочку» помянув всех своих родных и близких.

– Приезжайте ещё в наш город, – довольный от полученной платы за работу водила раскланялся с Максом.

– В ваш город? Да, нет братишка, это мой город, – обиженно и с вызовом ответил Макс. Но посмотрев на смущённого водителя, он, добродушно похлопал его по плечу и добавил:

– Обязательно, теперь уже со своими детьми, – и пошёл в сторону вокзала.

Приехав в Тверь, перед Максимом открылась та же картина, что и в Новочеркасске. Палатки с шурмой, устойчивый запах кур гриль, восточная музыка и кавказская музыка, толпы попрошаек и нищих. Добравшись до автовокзала, он с трудом нашёл частника, который согласился довести его до нужной деревушки.

– Там дорог сроду не было, а ты чего в эту «тьму тараканью»? Неужели купить её хочешь? У нас сейчас фермеры появились. Придурки, кредитов набрали, а теперь платить нечем. В колхозах машины старые набрали, ремонтировать нечем. Продукцию сдать проблема. На рынок сам не сунешься. Всё везде приезжими занято. Взятки. Всем надо дать. Инспекциям, проверяющим, милиции, бандитам, попробуй не дай! Завтра всё сожгут. Хорошо если живым оставят. О чём думали? Это ж, мать твою, Россия. Пока порядок наведут. Эх!

Водитель ещё долго рассказывал о сложностях жизни в деревне и несправедливости властей на местах.

– Правильно паря, не ввязывайся ты в этот омут. Тем более городским здесь делать нечего. Не разорит государство своими мздоимцами, так братки набегут, всё по винтику разберут. Всё разворовали, всё в прах пустили! Не! Я не местный. С Киргизии приехали. Кому мы нужны! И здесь тоже не сахар.

– Так эмигрируйте сейчас это проще сделать, – посоветовал ему Макс.

– Э, паря! Мы в своей стране никому не нужны, а уж там на чужбине… Нет, не могу. Я вот из Фрунзе приехал, а скучаю. Вся жизнь там прошла, юность. Если бы мой дом не сожгли, так и переждал бы там эту смуту проклятую. Знаешь такое – где родился, там и пригодился. Нет, я уж в России – матушке приживусь. А там видно будет. А дети решат, где им лучше.

Так, не умолкая ни на секунду, выложив Максу всё, что он думает о политике, власти, о Боге и жене, они добрались до соседнего с деревушкой большого села, где в добротном доме проживал местный участковый.

Постучав в воротину, они услышали громкий лай собак.

– Иду, иду, – послышалось шарканье чьих-то ног по дорожке, ведущей к воротам.

Услышав цель приезда незнакомцев, Михаил Иванович, пригласил их войти во двор и присесть за небольшим столиком, покрытым чистой клеёнкой. Приветливая жена участкового принесла холодного кваса.

– Может чайку вам соорудить, – услышав утвердительный ответ, гостеприимно накрыла стол нехитрой снедью.

– Мать захвати графинчик, – задумчиво сказал участковый.

– Это к чаю – то? – удивилась женщина.

– Чего сказал! – делая серьёзное лицо, произнёс хозяин.

– Как не помнить. Я-то сейчас уже на пенсию вышел в чистую. А это случилось год назад. Как раз ранней весной. Убили твою сеструху, парень. Убили и сожгли, а мальца в больницу определили. Я боялся, чтобы он умом не тронулся. Хороший мальчик такой, смышленый. А вот как после больницы… Прости не знаю.

Он долго рассказывал, убитому горем Максу о том, как жила его Катя. Как он ходил к ней. Как она с малышом оказалась квартиранткой у бабушки.

– Нет не нашли кто это сделал. Тогда предполагалось, что банда какая-то промышляет по деревням, убивает одиноких старух и забирает их «гробовые». Пока всё приутихло. Да кто там искать будет? Сейчас вон, каждый за себя.

Участковый разлил по рюмкам самогонки:

– Давайте помянем невинно убиенных Марию Марковну и Екатерину Васильевну.

Опрокинув в себя горячительный напиток и понюхав кусочек хлеба, он вдруг оживился и сказал:

– Слушайте, я сейчас с вами поеду в больницу, куда Ваську мы отвезли. Без меня всё равно вам ничего не скажут.

– Михаил Иванович, сначала давайте туда заедем, где Катина могилка.

– Прости, паря. У бабы Маши добротный дом был… Что смогли, собрали… Кто из них кто поняли по расположению тел на пожарище. Вася рассказал, что бабушка в своей комнате была, а Катю у дверей в большой комнате убили. Так-то, – участковый печально склонил седую голову.

– Ты-то куда, старый пень собрался? Назад-то как? – пыталась возмутиться добродушная гостеприимная жена Михаила Ивановича.

– А я и туды и сюды на своём авто! Ты иди, иди носки вон штопай! – шутливо подтолкнул супругу участковый.

Пока водитель с Максимом разворачивались на видавшей виды «Ниве», супруга участкового открыла ворота, и из двора с грохотом и фырканьем выехал старенький мотоцикл «Урал» с коляской. На нём восседал Михаил Иванович в полном милицейском обмундировании. К его экипировке только, что не хватало портупеи с наганом на боку.

– За мной! – скомандовал он и рванул вперёд, показывая дорогу новым знакомым.

Остановившись на деревенском погосте Максим с участковым, долго бродили по кладбищу пока нашли заброшенные могилки бабушки Марии и Кати. Рядом с завалившимся крестом поставленным бабушкой своему супругу и дочке сиротливо виднелись два еле заметных холмика поросшие бурьяном.

– Иваныч, прошу тебя, сделай так, что бы могилки привели в порядок. Оградка, крестик и бабушке… или памятник на всех, вот тебе деньги. Хватит?

– Что ты, ещё и помянуть хватит. Не переживай.

– Я управлюсь с делами, приеду, заберу сестру. Подзахороню к маме с отцом.

– Дело святое. Буду ждать, помогу, чем смогу.

– Прости, Катюша, не уберегли тебя.

Больница находилась в соседнем селе, к которому вела, такая же дорога, как и дороги по всей России: с ухабами, ямами и в жаркий день наполненными водой.

Добравшись до больничного корпуса, участковый, снял шлем и, показав рукой, чтобы Макс подождал на улице, зашёл в здание. Через некоторое время он вышел с перекошенным от злости лицом.

– Везде сволочи! Что с людьми стало? С бабами-то что стало?! Мир перевернулся! – в ярости он сплюнул себе под ноги, – я, значит, пошёл сразу к Никитичне. Это бабёнка такая здесь есть ушлая. Я её гадину несколько раз предупреждал… В общем она была замечена в связях с цыганами. Тут недалеко деревушка была заброшенная, так цыгане её заняли своим табором. Молдавские ли ещё какие, не разберёшь их. Пришлые они, чёрт знает откуда. Так вот, она им поставляла, одиноких спившихся. Скажем так, наводчицей была. Раскрутил я её «на авось». Продала она тварь такая пацанчика вашего цыганам, Азе! Знаю такую. Только толку нет, их разыскивать, те цыгане недавно в Москву подались.

– В Москву подались, в Москву подались, – звучало надоедливой песней в мозгу Максима.

– Найди Ваську, Макс, найди. Будет тебе от Бога поблажка, – участковый крепко пожал руку Максима.

– В Москву, значит в Москву, – задумчиво произнёс Макс, садясь в «Ниву».

Глава 18

После приезда в Москву из Варшавы, я так и не попала к себе домой в Ростов. Родители перебрались в Москву и жили в квартир Лёли. Алла Константиновна решила, что пока поиски не придут к логическому завершению, всем нам надо держаться поближе друг к другу. Она отдала мне свои сбережения, которые собирала на поездку с Наташей в Штаты, для погашения долга. Поэтому я, намного быстрее смогла рассчитаться с долгом и думаю, что теперь не скоро поеду в Польшу.

Глеб, срочно уехал в командировку в Украину. Я просила его узнать об Анатолии, но Глеб только отмахнулся от моей просьбы, поэтому я на него разобиделась. Но подозреваю, что с папой они ведут какую-то игру втайне от всех нас. Сыщики!

Моё возвращение из Варшавы совпало с прилётом Алика. Алла Константиновна давно ждала его приезда, она держала Алика в курсе всех наших событий. И вот не сообщая даты своего приезда, что было в его стиле, он явился к своей маме ранним утром, напугав бедную женщину и Наташку.

Алла Константиновна тут же позвонила нам.

– Ника, Алик приехал! Негодяй не захотел, чтобы мы суетились, поэтому не сообщил заранее о вылете, ты слышишь? Это теперь он так по-американски шутит. Сегодня все к нам на грандиозный обед. Ты знаешь, что этот наглец предложил мне, своей матери?! Он сказал, что мы можем встречу отметить в кооперативном кафе или ресторане! Мне кажется, мой сын от американских благ потихоньку сходит с ума! – возмущалась радостная Алла Константиновна.

У меня было желание сразу поехать к Алле Константиновне. Так хотелось встретиться с другом, но остановила мама.

– Ника, это мальчишество кидаться на шею взрослому дяде.

– Мама о чём ты? Это же Алька! – напомнила я ей о его бесшабашном характере, на что мама резонно мне ответила:

– Это ты у нас ещё бесшабашная. А Алик, возможно, стал другим. Мог измениться. Не забывай, он прожил в чужой стране в чужой культуре достаточное для этого время. Тем более его профессия обязывает быть сдержанным.

– Мама, ты всё выдумываешь, такие люди только с виду могут измениться, а душа у них прежняя.

– Дай-то Бог Никуся, но не спеши. Дай матери в одиночестве пообщаться с сыном. А потом разницу во времени ты учитываешь? Он же не железный.

Но ближе к вечеру попав к Лещинским в квартиру, меня ожидало разочарование.

В костюме при галстуке, с потухшими глазами сидел повзрослевший, немного пополневший Алик. Весь вечер мы слушали о прекрасном американском стиле жизни, о его доме, работе. О каких-то сотовых телефонах. Он вытащил из красивого кейса интересную штучку с кнопками и стал показывать отцу и Наташке как им пользоваться. Мы услышали много новых слов: провайдеры, симки, сотовые операторы. Я так и не поняла, как этот телефон без провода и даже без антенны может работать? Много интересного мы узнали о компьютерных достижениях. Теперь есть такие компьютеры, которые можно положить в дипломат и возить с собой. И он такой привёз Наташе. Но у нас проблема с интернетом. В общем, весь американизированный Алик меня убил наповал.

Конечно, всё это интересно. Особенно Алик порадовал моих родителей и Наташку с Аллой Константиновной. Но прежнего Алика Лещинского я не увидела. Без настроения я еле высидела до конца обеда, который был исключительно вкусным и разнообразным, как это умеет делать Алла Константиновна и еле дождалась, когда все наговорятся и распрощаются. Но ранним утром следующего дня меня разбудил телефонный звонок. Звонил Алик. Как ни в чём не бывало, и словно мы только что расстались, по старому своему обыкновению он спросил меня:

– Что, всё ещё дрыхнешь?

– Алик? Ты чего в такую рань?

– Ну, мать ты даёшь! Я что сюда к вам приехал спать? Собирайся я еду за тобой. Будем решать, что и как нам делать дальше с поисками Лёльки.

– Алька, это правда, ты? А вчера кто был?

– Всё, все комментарии при встрече.

Только я вышла из ванны, опять прогремел телефонный звонок.

– Максим? Вы молодец, что позвонили. Как ваши успехи? Сестру нашли? – тараторила я.

– Нашёл, только в живых не застал… – ответил мне Макс грустным голосом.

– Ой, горе, какое… Макс, давайте к нам приезжайте, обо всём расскажите.

Постеснявшись приехать к незнакомым людям, Макс договорился со мной, встретится на Чистопрудном бульваре.

Алька, сегодня выглядел, так же как и раньше. В потёртых джинсах в свободном свитере и кроссовках. Проглотив кофе с мамиными бутербродами, расцеловав моих родителей, буквально вытолкал меня из квартиры не дав наложить правильный макияж.

– Ты прости меня Ника за вчерашнее, – сказал он, пока мы добирались до метро, – надо же было пофинтить, всё же из-за океана приехал, похвастаться тоже надо. Впечатление хорошее на родителей произвести. Чтобы они опять меня полюбили.

– Они и так от тебя без ума. Ты же видишь. Послушай, ты чего задумал?

– Чего? Найду Лёльку и сразу женюсь на ней! Всё, больше никаких Анатолиев и им подобных в нашей жизни не допущу. Отвезу за море-океан, от всяких соблазнов российских. И дочь никому не отдам. Дело к старости идёт, Никусь. Хватит, наигрались. Как ты думаешь?

– Да уж ты точно постарел, постарел. Вон лысина пробивается, опузился, – я похлопала по небольшому животу, который не мог спрятать старенький трикотажный свитер, пыталась поднять Алику настроение, – правильно решил. А куда мы с тобой едем?

– Это комок стабильности, – улыбнулся он, поглаживая свитер на своей пополневшей талии.

– Это результат отсутствия продовольственного дефицита. Наешься там, за океаном, разных вкусностей и на диван. А у нас набегаешься по магазинам, потопчешься в очередях и спортивных пробежек не надо.

– Правильно, давай по Москве погуляем, заодно и решим, что дальше делать.

– Знаешь, я тут с человеком познакомилась, раз гуляем, поедем на Чистопрудный, встретимся с ним.

– Чистопрудный, Чистопрудный… Мы с Лёлькой любили ходить в «Современник», гулять возле пруда… поехали – с грустью в голосе сказал Алик, когда мы подошли к станции метро «Войковская».

Глава 19

Лёля присела на каменную лавку в конце перрона, прислонившись головой к мраморной стене. Вася всегда оставлял её здесь, чтобы она смогла передохнуть, остыть и успокоиться. Народ в основном скапливается в середине перрона. Там вечная давка, и такая духота, что становится трудно дышать. Лёля прикрыла глаза. В голове крутились события вчерашнего дня. Она отчётливо помнила, что делала на прошедшей неделе. Но почему она здесь, почему ночами её с мальчиками забирают из душного метро какие-то люди, а ранним утром опять привозят сюда, понять никак не могла. Какое отношение она имеет ко всем этим грязным и отвратительным, вечно пьяным людям, которые окружают её и ребят в квартире, куда их привозят? Всё это время она понимала, что живёт не своей жизнью. Она точно знала, что-то должно измениться. В чём-то она должна разобраться. Но что? От этой неопределённости у неё сжималось сердце. Закрыв глаза, она постоянно перебирала мысли, заставляя себя вспомнить такое, что помогло бы ей, как за ниточку потянуть воспоминание, за воспоминанием и распутать этот страшный, чёрный клубок пустоты. Клубок стёртой памяти.

– Ванечка, – подумала она о белобрысом мальчугане, который что-то или кого-то ей напоминал. Когда она прижимала его, то в её груди появлялась теплота. Та теплота, которая присуща женщине к своему ребёнку.

– Где же мальчики? – беспокойство нахлынула на Лёлю. Она повернула голову и увидела стоящего и на что-то или кого-то потрясённо смотревшего Васю. До неё долетел шум, крики испуганных людей. Лёля встала и хотела подойти к Васе, но тут мальчик, как ошпаренный сорвался с места и куда-то побежал. Следом за ним побежал и Ванечка.

– Ванечка! – не крикнула, чуть прохрипела Лёля.

– Господи, я думала, никогда не выдавлю из себя и звука… – тихо сказала она сама себе. Ничего не понимая. Ошарашено озираясь по сторонам и ища глазами детей, она шла, куда нёс её людской поток. Вместе с толпой поднялась наверх, прошла через длинный переход. И вот вместе со спешащими по своим делам людьми она вышла на улицу. Посмотрев в сторону шумного потока машин, Лёля увидела перед собой здание Детского мира. Она поняла, что находится на Лубянской площади. Горло сжали спазмы. Она расстегнула ворот трикотажной линялой кофты.

– Господи, кто же я?

Немного постояв, она спустилась в переход, который вёл на противоположную сторону площади. Уверенной походкой она пошла дорогой, которой вероятно ходила не раз. Бессознательно, отпустив на свободу свои мысли, Лёля шла, подчиняясь действиям ног. Они вели её. А кто-то невидимый, владеющий её сознанием тихо нашёптывал маршрут.

– Вот большой магазин «Фарфор», на витрине красивая чашка. Мне она знакома. Где-то я уже видела такую. А может и пила из неё кофе? С кем? На противоположной стороне «Военные кассы». Тоже знакомое словосочетание. Военные… Может мой муж офицер? Вот «Главпочтамт», рядом сто лет назад закрытое метро «Кировское». Откуда мне известно, что оно на ремонте уже несколько лет. За метро Чистопрудный бульвар, – читая и узнавая знакомые названия переулков и улиц, она немного успокоилась.

– Вот за зданием метро памятник Грибоедову, бетонные скамейки вокруг него, а дальше мой любимый Чистопрудный, куда мы часто бегали с Алькой! – от неожиданности она остановилась, – не может быть! Неужели у меня память возвращается. Алька! Кто это сын? Муж? Брат?

Она села на свободное место на бетонной лавочке и подняла голову, подставив лицо солнечным лучам. На сердце появилась небольшая уверенность, что ещё не всё потерянно и к ней вернётся память.

– Алька, Аля, – одними губами шептала она. Ей казалось, что кем бы он ни был, при встрече она полюбит его всем сердцем.

– Слышь, подруга! – Лёля очнулась от чьего-то прикосновения. Открыв глаза, увидела перед собой женщину с большим синяком под глазом. В руках у неё была открытая банка с пивом.

– Просыпайся, слышь, залётная! Это наше место. Ты, давай к себе, по-хорошему, поняла?

– Простите, пожалуйста. Я вас не понимаю…

– Чего не понимаешь? Вали отсюда! Чего тебе не понятно? – грубо ответила женщина. Но увидев растерянность на лице Лёли, села рядом с ней, – ты откуда? Чья ты?

– Вы знаете, у меня память пропала. Я так думаю, потому, что я ничего не помню о себе. Я даже не помню своего имени.

– Ну, ты мать даёшь! – женщина глотнула из банки пива, – и звать тебя как, значит, не помнишь? – уже более миролюбиво стала спрашивать она.

– Да, не помню. Мальчики звали меня Леной.

– Какие мальчики? – подозрительно спросила женщина.

– Маленькие, Вася и Ванечка, – вдруг у Лёли полились слёзы, – мы с ними по вагонам ходили в метро, а сегодня они куда-то делись.

– Милостыню что ли собирали? Ну, чего ты! Не плачь, успокойся, – женщина погладила Лёлю по руке, – ладно, давай знакомиться, я – Светка, – сказала она миролюбиво. Увидев подходивших к ним шатающейся походкой таких же – с синеватыми отметинами под глазами двух женщин, строго крикнула:

– Это моя подруга, зовут Лена. Кто обидит, будет иметь дело со мной, ясно?

– О! Уже и подруга! Вы посмотрите! Только обрисовалась и на тебе! – пыталась возмутиться одна из них, с лицом, по которому нельзя определить сразу пол человека. На нём чётко вырисовывалась явная деградация, не оставляя ей шанса для возврата в нормальный человеческий облик. Она, неприятно кривляясь и размахивая руками, хотела подойти ближе к Свете, но та её остановила, грубо обозвав:

– Иди, иди, шалава! – и, махнув на неё рукой, продолжила разговор с Лёлей.

– Не обращай внимания на неё. Это Четвертушка. И мозгов у неё столько же. Такая шкура продажная! За четвертушку пойла, мать родную продаст. Что же мне с тобой делать, беспамятная ты моя? – видно было, что новой знакомой искренне жаль, попавшую в беду женщину.

Четвертушка, окинув Лёлю оценивающим взглядом, зло посмотрела на Светлану, тихо, почти про себя прошипела:

– Оторвусь я на тебе, придёт время. Деловую из себя строит, прошмантовка московская, – сплюнув, развязно раскинув руки, во всеуслышание выкрикнула:

– Ну что, ж! Кум свинье не товарищ!

– Ладно, дождь начинается, пошли, промокнем! – сказала Светлана Лёле и они быстрым шагом пошли мимо здания метро, мимо оживлённой магистрали, мимо островка какой-то стройки. Рядом со строительством нового офисного здания стоял четырёхэтажный старой постройки дом. В некоторых окнах ещё уцелели стёкла, поэтому дом казался, снаружи пригодным для проживания. Скорее всего, как водится в России, перед расселением жителей, дому был сделан ремонт «для отвода глаз» и списания не малых денег в карман чиновников. Об этом говорил свежеокрашенный фасад. Света провела Лёлю в комнату, в которой были целые стёкла на окнах. На полу лежал новенький линолеум, неизвестно как уцелевший и ни кем не содранный.

– Смотри, суки, как деньги делают, – Света подняла за угол кусок линолеума, под ним лежали прогнившие, столетние полы, – располагайся, не бойся. Здесь ещё не скоро ломать будут, перекантуемся какое-то время, а там видно будет.

Она подошла к дивану стоящему у стены, – Лен, будешь здесь кантоваться, поняла?

– Поняла, – тихо ответила ей Лёля.

– Да ты меня не бойся! Я сама не обижу и другим не дам. Давай, рассказывай, что помнишь, – она достала из сумки стоящей рядом с диваном банку пива и протянула Лёле.

– Спасибо, не хочу, поесть бы чего, – скромно попросила она.

– Вот, я дурья башка, – знаю же – вас, попрошаек, эти говнюки почти не кормят, чтобы жалобней просили, сейчас соорудим, – она опять окунулась на дно своей сумки и на импровизированном столике из старого табурета и куска фанеры, появилась банка с тушёнкой, шпроты и кирпичик чёрного хлеба.

– Кушать подано! Налегай!

Светлана, ловко орудуя ножом, открыла банки, спохватившись, что нет столовых приборов, игриво ударив себя по лбу, достала столовую ложку для себя и вилку для Лёли.

– Это у меня привычка с зоны осталась, иметь свои столовые приборы. Есть ещё одноразовые пластмассовые, но я их не люблю.

– С зоны? – удивилась Лёля.

– С неё родимой. Да ты не бойся. Всё уже в прошлом. Я даже досрочно освободилась. А то так бы шестерик и сидела от звонка до звонка.

– За что, Света, вы туда попали?

– За убийство. Мужа зарезала. Да какой он мне муж? Заполонили Москву чернобровые красавцы. Влюбилась. Да, чего там говорить! Сама виновата.

– Не суди себя Света. За любовь судить себя нельзя. Судить надо за предательство любви, – задумчиво сказала Лёля.

– Почему ты так думаешь? Может, любила кого?

– Я так чувствую. Может и любила. Знаешь, наверняка любила. Потому, что я сегодня, когда вышла на Чистопрудный бульвар, вспомнила имя – Алик. Так и подумала: вот Чистопрудный, куда мы часто бегали с Алькой!

– А я что тебе говорю! Вспомнишь! Обязательно всё вспомнишь! Ничего, Ленка, и мы ещё своё возьмём! Ты, давай, налегай на тушёнку, худая вон какая, бледная.

– Спасибо, ты тоже кушай, а то мне неудобно одной есть.

– Не хочется. Тебя встретила и даже пиво расхотелось. Ты знаешь, я же до смерти мамы вообще в рот не брала. Нет, Новый год, Восьмое марта там, и то, правда, бокал вина мой предел. Да и вино – не эта бурда. У меня папка знаешь, большой, можно сказать, знаменитый авиаконструктор был… Ты ешь, ешь…

– Свет, расскажи. Если тебе не тяжело вспоминать.

– Как не тяжело? Тяжело. Но куда деться от воспоминаний. И тяжелее всего сидя в этом дерьме, вспоминать всё хорошее, что было там, в той прошлой жизни.

Света подняла на Лёлю глаза полные слёз.

– Лен, помнишь: от сумы, от тюрьмы… Точно про меня. Теперь вот и тюрьму прошла, и сума моя вот она лежит.

– Расскажи, расскажи, легче на душе станет.

– Станет ли? История по нынешним временам банальная. Сейчас кого не спроси из наших бомжиков, у всех одна история. Остались без жилплощади, работы, семьи, поэтому оказались на улице. Только они почти все по пьяни освободились от квадратных метров, а я в здравом уме и памяти.

– Как же так?

– Вот так. Сейчас, оказывается это очень просто сделать. Лен, вот ты скажи, почему доверчивые, искренние, всегда готовые прийти на помощь люди, первыми попадают в сети подлецов? И первыми подлецами на их пути, чаще всего встречаются самые близкие люди.

А началось всё с перестройки. У отца Светланы не выдержало сердце. А был он не самым последним человеком в авиапромышленности. Пришёл как-то с очередного совещания и слёг. Долго не мучился – сердце государственных новшеств не вынесло. Жила Светлана с родителями в центре Москвы, в четырёхкомнатной сталинской квартире. Вот после смерти отца и покатилась вся жизнь колесом, да под откос.

Осенью в конце восемьдесят восьмого года Светлану сократили в НИИ. Только что она похоронила отца. И вот ещё один удар. Ноги не шли домой. Света зашла в квартиру и беспомощно села на стул в коридоре. Из комнаты донёсся слабый голос больной мам.

– Светочка, это ты вернулась?

– Да, мамочка, я. Лежи, я сейчас подойду.

Света сняла плащ и зашла в ванную комнату. Чтобы заглушить прорвавшиеся через долгое терпение слёзы, она включила кран.

– Ну, что, как дочь заслуженного отца первой под сокращение попала? И что теперь делать будешь, Светлана? Чем больную мать кормить, лечить будешь?

Дверь ванны открыла мать Светланы. По женщине видно, что болезнь забирает у неё последние силы.

– Не плачь, доченька.

– Мама, зачем ты встала?

Света подхватила мать и усадила на мягкий диванчик, поправляя лежащий на её плечах пуховой платок.

– Всё-таки сократили. Этого надо было ожидать. По телевизору каждый день об этом говорят. Институт за институтом закрывают. Может, ты на завод обратишься? Там отца уважали.

– Уже. Обращалась. Прежние авторитеты теперь не в цене. Ты же видела, кто пришёл на кладбище проводить папу. Почти никто. Словно и не было у него друзей.

– Что происходит Светочка, я ничего не понимаю. Стране всегда требовались рабочие руки, умные головы, а сейчас в одночасье повсюду сокращения?

– Я сама ничего не понимаю. Неужели придется, как все челночить?

– Это как?

– Как? Как твоя любимая младшая сестра Полина.

– Это теперь так называется спекуляция?

– Это теперь так называется выживание. Она привозит то, что ей заказывают торговцы. Сама-то она не стоит за прилавком.

– Светочка, ты не сможешь так работать. Я вот долго думала, давай дачу нашу продадим.

– Мама, ты сейчас в Москве задыхаешься, а летом, чем ты дышать будешь? Тебе воздух нужен. Да и что у нас осталось от папы, кроме дачи.

– Светочка, чувствую, что мало мне осталось. А тебе хотя бы на первое время будет на что жить. А там, может и в стране порядок наведут. Поговори с Полиной. Она сейчас больше понимает, что и как надо делать.

Через год, после смерти отца, мама Светланы умерла. На поминках, после того, как разошлись малочисленные родственники и близкие друзья семьи, Полина присела рядом со Светланой.

– Свет, выпей, легче станет. Сидишь целый день, как мумия. Выпей, выпей.

– Да не могу я, с души воротит. Ты же знаешь, я не пью.

– Положено, за помин души. Закрой глаза и залпом. Раньше меня тоже от одного запаха воротило наружу. А я теперь, всё могу. Как помыкалась, когда меня со школы турнули. Ты вот плачешь, что тебя сократили в твоём родном НИИ. А меня попросту выперли из школы. Пригласила директриса к себе в кабинет и говорит, пиши по собственному. Сама на себя в зеркальце смотрит, губы красит, и так, между прочим говорит, что если не захочу сама уйти, найдет, как по статье уволить. Я плачу, спрашиваю за что, а она – коротко и ясно, что по производственной необходимости. Потом я узнала, что это за такая необходимость. Переселенцев поселила на территории школы. Женщину уборщицей оформила, а мужчина армянин русский стал, вместо меня преподавать. Так, представляешь, потом учеников своих встречала, они смеялись. Говорили, Полина Леонидовна возьмите нашего нового учителя на учёбу. Он как говорит с акцентом, так и пишет.

– Да, жизнь с каждым годом становится веселее, – грустно усмехнулась Светлана.

– Ладно, Светик, не плачь. Ты мне вот что скажи, деньги от дачи остались?

– Откуда? Лекарства, уколы, кислородные подушки, всё ушло. Последнее на похороны потратила и небольшой совместный памятник заказала.

– Памятник это хорошо. Жить-то теперь как будешь?

– Не знаю. Работу надо искать.

– Ладно, племяшка, не переживай. Я сейчас поеду под заказ партию товара привезу, потом прибегу к тебе, может, что и решим.

В своё время, Полина завидовала старшей сестре. Конечно, муж видный конструктор. Жила сестра в шикарной четырёхкомнатной квартире в центре, не то, что она – учительница младших классов с двумя детьми, мужем пьяницей в двухкомнатной хрущёвке на окраине Москвы. А уж дача у сестры, так вообще предел мечтаний. Как в старых добрых фильмах, большая, двухэтажная. Все удобства в доме и никаких тебе огородов, садиков. Лес, вокруг один лес и цветы у дома. Цветы на террасе, цветы в доме на большом старинном круглом столе. Этот дом ей часто снился. И она, Полина в длинном шикарном халате, сидит утром у маленького кофейного столика на террасе, пьёт кофе, слушает чириканье птиц и любуется природой.

Так и осталась бы эта дачка её золотой мечтой. О даче ли мечтать, когда с работы попросили, муж совсем с катушек сошёл. Полина выгнала его, а вскоре и развелась с пропойцей. Как жить, чем детей кормить? Хорошо соседка по дому Алевтина посоветовала переквалифицироваться. Так и стала Полина челночницей. Сначала ей товар возила, а вскоре Черкизовский рынок так разросся, что заказов у неё стало невпроворот. Появились у Полины деньги, смогла и детей вытянуть и деньжат подсобрать. Хотела квартирку себе присмотреть. А тут как говорится, не было бы счастья, так несчастье помогло. Умер муж сестры. И предложила она ей свою дачу купить. Такого подарка от судьбы Полина не ожидала. Конечно, она поважничала немного, только так, для виду, чуть цену сбить. Пришлось часть денег занять у Рината, хозяина двух вещевых павильонов на Черкизовском. Ринат, сначала не хотел давать в долг. Сам хотел купить дом, ему семью надо перевезти в Москву. Но Полина уговорила его, да ещё так удачно. Договорились, что отдавать долг она будет товаром. Вот и привезла ему Поля кожаные куртки, как договаривались.

– Э! Полина! Мы с тобой, когда договаривались? А доллар сейчас сколько стоит? Ты меня разорить хочешь? Ты видишь, сколько у меня этого добра? Не берут, спрос прошёл. Так что возвращай валютой.

– Ринат, ты в уме? Ты мне сам сказал, привезти эти куртки. Кому я теперь их сдам?

– Я не знаю. Ты у меня валюту просила, я тебе по доброте душевной дал. Верни, дорогая, зелёными. А куда сдашь, не сдашь… Бизнес, Поля, это бизнес. Иди, дорогая, иди. Только, мне деньги нужны. Завтра другая мода пойдёт, мне оборот нужен.

– Ринат, дорогой, ты же обещал. Что мне теперь делать? Ты же знаешь, я всё в дачу вложила.

– А я тебе говорил, продай мне дом, Поля, продай! Мне семью везти надо. Детям воздух нужен. А ты? Ты думала, чем отдавать будешь?

– Чёрта лысого тебе, а не дом! У меня всю жизнь на дачу сестры слюни текли, а тут такая удача. Перебьёшься! Найду я тебе валюту.

– Вот, вот, дорогая, поищи, поищи. Жду до конца недели.

Полина, в сердцах хлопнув дверями, вышла из павильона. Тут же заскочила в соседний, к Алевтине.

– Поль, это ты? Тебя, прям, не узнать! Искры так и мечешь. Что случилось?

– Случилось.

– А вы чего уставились? К покупателям идите. Стоят, уши развесили! – Алевтина увидела, как две девушки продавщицы, с интересом смотрели на Полину, желая её послушать, – Поль, пошли, поедим, заодно и покалякаем. А вы работайте, работайте.

Женщины пошли вдоль разномастных павильонов.

– Чего у тебя случилось? – спросила Алевтина подругу.

– Да влипла я, по первое число. К концу недели надо валюту найти. Не знаю, что и делать.

– Что, Ринат требует? Вот сучок облезлый.

– Да, должна я ему. Помнишь, я тебе говорила, на дачу надо было раздобыть. Он дал, а сам, видишь, обиделся, ему не уступила. Для себя купила.

– Господи, ему-то дача зачем? Целый день на рынке ошивается, считай на воздухе.

– Хотел её купить для себя. Квартира у него маленькая. Привозить семью надо. Вот он и хотел дачу моей сеструхи прибрать. Я с дуру растрепала ему, что не дача, а дворец со всеми удобствами.

– А что и, правда, дворец?

– Да, брось ты! Место престижное. Полчаса от Москвы. В лесу. Сказка. Дом, конечно приличный, но сейчас знаешь, какие строят? Этому не чета. Я когда с детьми жила у сеструхи, всё мечтала о таком доме. Да и по дешёвке он мне обошёлся. – Ладно, давай, садись, поедим горяченького. Слушай, а племяшка твоя одна в квартире осталась?

– Кусок в горло не лезет от такой жизни. Племяшка? Да, одна. А что?

– Что, что? Одна, говорю, в квартире живёт? Квартира, какая?

– Четырёхкомнатная. Хорошая квартира, сталинка, в центре.

– Ну, так, и я о том же! Зачем ей одной столько комнат? Пусть в одной живёт, другие сдаёт Ринату. А там или он, квартиру найдёт или она продаст её ему и купит себе поменьше.

– Слушай, подруга, так это выход. Светка моя сейчас, как раз без работы сидит. Надо её к Ринату на работу устроить. А если он обманет её с квартирой?

– А если, вдруг, пропадёт твоя племяшка?

– Как это пропадёт? Куда?

– Ну, ты мать даёшь! Сразу видно из-за границ не вылезаешь. Кроме своих тюков ничего не видишь. Ты телевизор хотя бы включала? Люди из таких престижных квартир, пачками исчезают. Целые коммуналки пропадают. Начинают расселять, а потом людей найти не могут. Так что твоей племяшке или замуж пора выходить или с квартирой что-то решать. Всё равно вычислят. Беды не оберёшься.

– Кто вычислит?

– Как кто? Чёрные риелторы или бандиты. Короче, они все бандиты.

С лёгкой руки Полины, вскоре Света работала у Рината. И с товаром у Полины вопрос решился. Забрал Ринат злосчастные куртки и денег дал на следующий заказ. Через месяц, приехала Полина с товаром к Ринату.

– О, не успела я уехать – приехать, как у них уже любовь-морковь! – воскликнула Полина, увидев целующихся Рината и Светлану.

– А Ринат мне предложение сделал. Будешь посажённой матерью у нас на свадьбе?

– Предложение? Ринат?

– Да, дорогая! И ради такого случая, я тебе прощаю долг. Как распишемся, сразу я тебе твою бумажку возвращаю. Какие долги между роднёй? Теперь ты мне родственница. Правда, дорогая? – обнимая светящуюся счастьем Свету, сказал Ринат.

– Так оно конечно, так, но, – засомневалась Полина.

– Поля, какие но. Прощает, и хорошо, вот и я тебе хоть чем-то помогла. Ты идёшь? Я провожу тебя. Ринатик, я тебя дома жду. Готовлю ужин.

– Иди, дорогая, я скоро буду, – женщины вышли из рынка, и подошли к автомобилю Полины.

– Садись, подвезу. Ты чего удумала? Зачем он тебе нужен? Я слышала, что у него семья на родине. Не боишься? Если обманет, что делать будешь?

– Ну, какой обман, Поля? Он мне и паспорт показывал. И фото детишек. Развелись они с женой. Но детей он любит. Они к нам в гости будут приезжать.

– Это он тебе так сказал? – Я сама ему это предложила.

– Ну, ты и дура. Не вздумай прописывать его.

– Поля, я только сейчас почувствовала себя счастливой. Любимой. Если бы ты знала, какой Ринатик хороший. А добрый, щедрый! Шампанское, цветы!

– Я скоро уеду. Ты дурой совсем не будь. Не спеши замуж. Поживите так.

– Нет, Поля, он мой и только мой. Навсегда, навечно, – Светлана выпорхнула из автомобиля.

– Я тебя предупредила. Подумай ещё, Светка! – крикнула ей вдогонку Полина.

Прошёл ещё месяц. Светлана, так давно ждала свою любовь, что летала вокруг Рината, предугадывая все его желания. В этот день она решила покормить Ринатика на работе домашним обедом. Заботливо уложив термос и банки в сумку, она помчалась на Черкизовский.

– Ринатик, я тебе покушать принесла, – Света замерла, увидев на коленях Рината новую молоденькую продавщицу.

– Ринат, и месяца после свадьбы не прошло! Негодяй! Я тебе верила, а тебе нужна была квартира, а не я! – женщина в слезах выбежала из павильона, – дура, какая я дура!

Дома, не сняв куртки, Света, еле сдерживая эмоции, стала собирать вещи Рината.

– Это что ещё такое? Что ты делаешь с моими вещами? – в дверях появился Ринат.

– Забирай и убирайся! – Света бросила ему под ноги сумку с вещами.

– Что ты, милая? Как это убирайся? Забыла разве, что я твой муж? Развод хочешь? Не рано? Разлюбила?

– Забирай своё барахло и убирайся! – Света повысила голос.

– Нет, дорогая. Ты не понимаешь! Я твой законный муж. Пшла в свою комнату и затихни!

Светлана кинулась на Рината с кулаками. Он перехватил её руку и другой сильно ударил её в живот. Света упала на пол. Ринат ногой отодвинул её тело и спокойно вошёл в ванную комнату. С этого момента Светлана старалась не выходить из своей маленькой комнатки.

На следующий день она пошла в паспортный стол, взять справку для подачи заявления о разводе и выписке мужа по суду. Паспортистка порылась в своих бумагах.

– Женщина, развести вас, конечно, разведут, но мужа не выпишут из квартиры и уж точно не выселят.

– Как же так, по закону…

– По закону у вас прописаны трое его несовершеннолетних детей. И никакой суд их выписать не позволит, а он, как их отец, – Света перебила паспортистку.

– Подождите, я никаких детей не прописывала. Посмотрите, там нигде не может быть моей подписи.

– Женщина, успокойтесь, вот и подпись ваша и ваше заявление. Или вы хотите сказать, что наши сотрудники без вашего ведома их прописали? Вы в своём уме? Вот смотрите, свидетельство о разводе с женой, решение суда, что дети должны находиться вместе с отцом. Всё по закону.

– Мне, мне-то, что теперь делать?

– Ну, если хотите, обращайтесь в суд. Делайте графологическую экспертизу. Но бесполезно. Детей не выпишут до их совершеннолетия. В лучшем случае, вас разведут и определят вам метраж. Но с учётом малолетних детей он будет минимальным.

Обескураженная Света повернулась к выходу.

– Женщина! – паспортистка показала Свете, чтобы она закрыла дверь и подошла к ней ближе.

– Мой вам совет. Эту квартиру вы потеряли в любом случае. Требуйте с него отдельную жилплощадь для себя, только после расселения давайте согласие на развод.

Хотя… Я вам сочувствую.

Дождавшись, когда Светлана выйдет из кабинета, паспортистка быстро перекрестилась, – Слава Богу, пронесло! Следующий! – громко крикнула она очереди.

Светлана медленно бродила по улицам Москвы. Ноги сами привели её на площадь трёх вокзалов. Она как во сне села в электричку, много лет возившую её на дачу. Вскоре вышла на нужной станции и по давно знакомой тропинке пошла к бывшей своей даче. Света осторожно постучалась в дверь. Долго никто не открывал. Она уже было хотела уйти, но к дверям подошла сияющая Полина в красивом длинном халате, удачно приоткрывающем полную грудь.

– О, Светка? Ты как здесь оказалась? Заходи! А я слышу, кто-то там скребётся. И охрана на въезде тебя пропустила? Странно, у нас сейчас с этим строго. Только по звонку.

– Я лесом прошла, – Света, не снимая куртки села в кресло.

– Лесом, говоришь? Ну, ладно, давай выпьем. Или всё ещё организм не принимает?

Она налила Светлане коньяк. Початая бутылка стояла на накрытом лёгкой закуской и фруктами столике.

– Да нет, сегодня очень даже примет. Я выпью.

– Понятно. Выкладывай. С любимым поссорилась?

– Он расписался со мной из-за квартиры. Он детей своих прописал без моего ведома. Я не могу с ним находиться. Я его видеть не могу! Он избил меня.

– Я так и знала, что этим всё закончится. А я тебя предупреждала! Предупреждала? Надо было мне самой заняться твоей квартирой. На выпей, выпей, полегчает.

– Поля, можно я пока здесь поживу.

– Свет, я все, конечно, понимаю, но и ты меня пойми. В моей квартире дети живут. А у меня сейчас новая жизнь только налаживаться стала. Понимаешь?

Света только сейчас заметила, лежащие на кресле мужские вещи, ещё один бокал на столе.

– Ну, без обид, племяшка, лады? Давай ты пока как-то перекантуйся, а потом решим, что нам с тобой делать. Света поставила пустой бокал и молча, вышла из дома.

– Свет, ты только без обид!

Закрыв за Светланой дверь, Полина подошла к телефону, и набрала номер сторожки, где находилась охрана посёлка.

– Я не понимаю, за что мы вам платим такие деньги, если через лес к нам любой бродяга может зайти? Посмотрят, заделают они! Надеюсь! И вот ещё что, если ко мне, когда-либо будет проситься пройти женщина по имени Светлана Кожух, меня нет дома. Нет, не запомню, а запиши, пожалуйста, в журнал! Запомнит он, – Полина бросила трубку на аппарат, – Мартышкин, ты где? Скучаешь, мой хороший? Всё, всё, иду, бегу к тебе!

Света медленно шла по лесной тропинке. Накрапывал мелкий дождь.

– Всё, я не плачу, это дождь, да и слёз нет. Господи, как тяжело на сердце.

Как противно, грязно на душе. Как я себя ненавижу. Как я могла дать себя окрутить.

Дура, дура, нет, я просто сволочь. Безответственная дрянь. Как же я себя ненавижу.

Света вошла в подъехавшую почти пустую электричку и прислонилась к стене грязного тамбура. Противоположная дверь вагона была на половину открыта. Она подставила лицо порывам воздуха и закрыла глаза.

– Не хочу идти домой. Не могу его видеть. Что делать, как жить дальше? Чтобы что-то доказать, нужны деньги. Сейчас, куда не сунься везде деньги, деньги. Я была в суде, судья ясно сказала, что самой мне будет тяжело что-то доказать, надо действовать через адвоката. И визитку адвоката сунула. Ясное дело, они в одной связке. Значит, и платить обоим надо. Вот Ринатик и оплатил всё и всех купил. Господи, что я наделала? Может прекратить всё одним махом?

Света кинулась к открытой двери, но вдруг почувствовала, как кто-то схватил её за плечи. Мужчина оттолкнул Светлану на безопасное место и ударил её по щеке.

– Дура! Жить надоело?

Света испугано смотрела на мужчину. Он ударил её ещё раз по щеке. – Ну, что пришла в себя? Лучше поплачь, слышишь? Не делай так больше никогда. Ладно?

Электричка прибыла в Москву. Мужчина помог Светлане выйти на платформу.

– Слушай, давай я тебя до дома провожу, а то в Москве автомобилей много. Что ещё тебе в голову придёт?

– Спасибо, я рядом живу. Всё нормально. До свидания.

– Ну, смотри, держись, подруга. А лучше к врачу обратись.

Мужчина вошёл в метро.

Светлана долго сидела на лавке перед домом, не решаясь войти в квартиру. Замёрзшая и мокрая от моросящего дождя, всё-таки она поднялась на свой этаж. Покрутив своим ключом в замочной скважине, она поняла, что дверь закрыта изнутри. Немного погодя ей открыла незнакомая полная черноволосая женщина.

– Вы кто такая? Вы что делаете в моей квартире?

Женщина стояла на её пути, не пропуская Светлану внутрь.

– Я кто такая? Я жена своего мужа! Я мать своих детей! А ты кто такая? Шлюха! – крикнула женщина с сильным кавказским акцентом.

Светлана оттолкнула незнакомку и вошла в квартиру. Повсюду стояли коробки, сумки, чемоданы с вещами. По квартире бегали, не обращая внимания на Свету, трое маленьких детей. Женщина громко и озлобленно закричала.

– Ринат, или ты убери её от меня, или я за себя не ручаюсь!

Света увидела, что её носильные вещи свалены в кучу в самой маленькой комнате. Портреты родителей небрежно лежат на диване. Из другой комнаты вышел Ринат, успокаивая разбушевавшуюся жену.

– Прошу тебя, молчи женщина!

Маленький сын Рината подбежал к Свете и толкнул её. Свету охватил ужас от непонимания происходящего.

По квартире разносится запах специй и готовившегося мяса. Светлана медленно прошла на кухню, где стоял необычный беспорядок. На плите в её большой кастрюле булькал бульон, на столе лежали грязные ложки, вилки, тарелки. Две половинки разбитой любимой маминой чашки, валялись у мойки. Света взяла в руки дорогие ей половинки фаянса и отрешённо смотрела на них. Следом за ней на кухню вошёл Ринат.

Как ни в чём, ни бывало, с улыбкой на лице, он, шутя, ладонью хлопнул Светлану ниже пояса.

– Ничего дорогая, я тебя не обижу. Ты только комнату свою не закрывай, а я заходить буду, чередовать. А ты уж с моей Тамарочкой не ссорься, она у меня горячая. Как бы чего не вышло.

На кухню вбежала Тамара.

– Что теперь так и будешь вокруг этой крутиться?

Светлана положила на стол разбитую чашку. На столе она увидела длинный кухонный нож, по обыкновению лежащий в ящике. Сейчас он лежал около мойки и блестел своим острым лезвием. Света медленно взяла его в руку. Повернувшись лицом к Ринату, она резким движением полоснула его по горлу. Ринат двумя руками схватился за горло. Кровь брызнула сильной струёй, обливая лицо и волосы Тамары. Послышался предсмертный хрип Рината, и он замертво упал на пол.

Света ничего не слышала. Ни крика Тамары, которая вся, облитая кровью мужа, напугав своим видом детей, выскочила на лестничную площадку. Не слышала шума соседей, плача детей, криков и причитаний Тамары на непонятном соседям и ей языке.

В квартиру вошёл наряд милиции. Мужчина в штатском сделал знак товарищам, чтобы они остались за пределами кухни. Он подошёл к Свете, всё ещё держащей в руке нож.

– Всё, всё хорошо, давай положим его на место, – мужчина аккуратно взял нож из рук Светы и положил на стол. Так же осторожно он взял её за локоть и подвёл к мягкому кухонному диванчику.

– А теперь пройдём, потихоньку, потихоньку. Садись, садись.

Света послушно села на диван и потеряла сознание.

* * *

За окном стояла ночь. Света затихла. Лёля поняла, как сейчас тяжело на душе этой молодой женщины. Света достала из своей бездонной сумки фонарь и поставила его на импровизированный столик.

– Вот такая история, Лена. А теперь что? Бомж. Светка, коренная москвичка, в пятом поколении, бомж. Ни прописки, ни квартиры. Его родственники, пока я чалилась, быстро мою квартиру обменяли, а меня естественно обошли вниманием.

Светлана посмотрела на полные слёз глаза Лёли.

– Да брось ты! Подруга! Всё уже пережито и забыто. Зато память у меня ого-го! А история моя обычная. В лагере такого наслушалась. Вот там да, жизни калеченные. Жалко девчонок. А я, ничего, и у тебя всё образуется. Давай налегай! А то, я тебе своей историей весь аппетит испортила.

– Хорошо бы узнать, куда мальчики делись. Они такие хорошие, добрые. А Ванечка. У него глазки, кого-то мне напоминают. Может у меня тоже сынок или дочка есть, – грустно сказала Лёля.

Лёля, осталась у Светы в её заброшенном приюте. Без её ведома, старалась не покидать предела комнаты, и не выходила из дома. А та, словно нашла свою сестру, оберегала её от шумных соседей, собирающихся к вечеру на ночлег, от расспросов любопытных бомжих, вечно шныряющих по дому со своими грязными полосатыми сумками, набитыми необходимыми в бродячей жизни пожитками. Каждый вечер Света ложилась на принесённый откуда-то матрас, напротив дивана Лёли и они тихо вели беседы, которые как, казалось Свете, должны были вернуть память её новой подруге. Света задавала Лёле бесконечные вопросы, они гадали, кем могла работать Лёля. Света старалась выяснить, почему могла пропасть память у подруги.

– Слушай, может стресс? Подожди, а может, тебя по голове хлопнули? – Света соскочила со своего места, достала из бездонной сумки фонарик и стала проверять голову Лёли. Они выяснили, что травма была. Был удар по голове, чему свидетельствовал небольшой, но внушительный шрам на затылке.

– Надо же, а я и это забыла, – удивилась Лёля, – возможно, я в больнице лежала, как ты думаешь, Светик?

– Возможно?! Точняк! Шрамище такой! Ого-го! Слушай, а может тебя инопланетяне выкрали, забрали твою память, чтобы ты их не помнила, а потом она сама к тебе вернётся! Точняк! Я такое уже где-то слышала. А может ты работала на КГБ? – смеялась Светлана.

– Да ну тебя Света, скажешь тоже! Но одно странно, почему я могу читать, писать, и только о себе ничего не помню? Я же помню, что было вчера, странно всё это.

Так, в выяснениях и мечтах прошло несколько недель. Весна прочно вошла в Москву благоухала зеленью и обсыпала недовольных прохожих липучим тополиным пухом.

Глава 20

В один из таких дней Светлана, как обычно «тусовалась» на Чистопрудном бульваре, где к этому времени уже собирались такие же никому не нужные, не совсем здоровые, неухоженные люди. Одни спали на своём тряпье, расстеленном на газоне с молодой ярко-зеленой травкой, а кто и прямо на прогретой солнцем земле. Другие, располагались на бетонных скамейках, где шумно выясняли свои отношения, не обращая внимания на проходивших мимо прохожих, считая себя хозяевами этого, когда-то ухоженного уголка Москвы. С появлением первых солнечных лучей эти люди вылезали из холодных и грязных подвалов, чердаков и подъездов. Становилось это явление похожим на то, когда из мягкой земли, прогретой тёплыми весенними лучами солнца, вылезают ростки сорняков, которым тоже, наравне с благородными цветами, хочется немного тёплого счастья, пусть такого непродолжительного, как это сияющее и греющее весеннее солнце.

Сидя на скамейке, и потягивая дешёвое пиво из банки, Светлана смотрела, как к молодому человеку, сидящему на противоположном ряду лавочек, подошли двое. Ничего бы не привлекло её внимание, если бы не то, что девушка, присевшая рядом с уже сидевшим парнем, кого-то ей сильно напоминала.

– Наверное, она похожа на какую-то артистку. Кто его знает, бывает так, смотришь на человека и, кажется, что ты с ним был знаком, хотя точно знаешь, что видишь его впервые, – думала Света, щурясь от ярких солнечных лучей, – ёлкины, она же похожа на Ленку! Точно! Волосы, черты лица. Ну, копия Ленка, только чуть моложе.

* * *

Максим подробно рассказывал нам с Аликом о поисках сестры. Мы слушали его с большим интересом. Я заметила, что, напротив, на лавке сидит женщина и внимательно смотрит на нас. Допив пиво, она встала и нарочито медленно прошлась мимо нас. Кажется, она смотрит только на меня. Нет, даже не смотрит, а разглядывает, всматривается в меня. Мне показалось, что эта потрёпанная жизнью молодая женщина, и мне знакома. Хотя, я и сомневалась, точно зная, что знакомых среди бомжиков у меня нет, и не было.

Женщина отошла от беседовавших людей, не зная, что ей делать. Это была Света.

– Спросить, вроде как-то неудобно. Мало ли на свете похожих лиц? – думала она, – не спросить, потом совесть замучает. А вдруг!

В жизни почти всё хорошее случается вдруг. Неожиданно решение проблем приходит оттуда, откуда и не догадался бы сто лет! Это зло всегда подступает планомерно, недаром говорят, что «беда никогда не приходит одна, только с горем».

Света прошлась ещё раз мимо нас. Вдруг Алька, достал из джинсов портмоне и, окликнув Свету, предложил ей денежную купюру.

– Девушка, девушка, будьте добры, возьмите.

– Нет, нет, что вы! – испугано махнула рукой Светлана, в пол оборота повернувшись к нему. Но потом резко развернулась и быстро подошла ко мне. – Девушка, вы меня извините, пожалуйста. Скажите, у вас есть старшая сестра? – Алька с Максимом переглянулись. А я от её слов как-то окаменела. Я боялась что-то ответить ей и продолжала, молча смотреть на Светлану.

– Есть! Есть! Они очень похожи! Вы видели Лионеллу? Как она? Где она? – вмешался Алька.

– Лионелла? Надо же имя, какое странное, красивое. Вы не переживайте. Если это ваша Лионелла, то она у меня. Только её Леной назвали какие-то мальчишки, потому, что у неё память пропала. То есть она нормальная, всё помнит, а вот кто она и откуда – никак не может вспомнить! Только и вспомнила, что здесь на бульваре они часто гуляли с каким-то Аликом, я её здесь и нашла.

Алька, закрыл лицо руками.

– Извините, вы, наверное, и есть Алик? – виноватым голосом произнесла Светлана, – не переживайте, пойдёмте, пойдёмте, я вам её из рук в руки передам.

Познакомившись со всеми, Светлана так радовалась этой встрече, словно нашла родственников не своей подруги, а своих близких людей. Показывая дорогу спутникам к пристанищу, где они «кантовались», Света не умолкая, рассказывала то, что знала со слов Лёли о мучительных похождениях в метро, о её жизни.

– Значит, тогда, это точно была Лёля, – сказала я, – значит, я не ошиблась и мне не померещилось.

Мы всей компанией поднялись на второй этаж старого дома, Света распахнула дверь комнаты, где они находились с Лёлей всё это время, но комната оказалась пустой.

– Не может быть, – растерянно сказала Света, – я же просила её никуда не выходить, – подождите, я сейчас, – и она бросилась из комнаты. Света бегала по зданию и громко звала подругу.

– Её нигде нет, – Светлана обессилено села на диван, – что же делать? Что могло произойти? Ничего не понимаю.

Я заплакала, Алик, обняв меня за плечи, стал успокаивать.

– Нам надо прийти в себя. Давайте вернёмся на бульвар, может, мы с ней разминулись, и она там ищет Светлану?

Но и на бульваре Лёли нигде не было видно. Света оставила нас расстроенных и обескураженных около памятника, а сама подошла к громкой кучке своих товарищей, устроившихся на газоне. О чём-то с ними переговорив, она отошла с одним из мужчин в сторону. Он что-то рассказывал Свете, постоянно жестикулируя, и показывая руками то в одну, то в другую сторону бульвара.

– В общем, дело дрянь, – грустно сказала Светлана, закуривая сигарету, – оборвыши, – она кивнула головой на бомжей, с которыми только что беседовала, – сказали, что видели Лену, с Четвертушкой.

– С кем? – удивлённо спросил Алик.

– С такой гадиной, что попадись она мне сейчас на глаза, порвала бы её на куски, – Светлана, с раздражением резко застегнула застёжку молнию на своей синтетической курточке от спортивного костюма.

Мы ещё долго сидели, бродили по Чистопрудному бульвару, не зная, что нам предпринять дальше.

– Конечно, Четвертушка, здесь уже не объявится. Но найти её надо, – было видно, как Света переживает.

– Так! Уже поздно. Сейчас мы все возбуждены, расстроены от того, что пока ничего не можем сделать. Поехали к нам домой? Там обо всём переговорим и всё решим, – предложила я.

Максим замешкался, я поняла, что ему не хочется с нами расставаться.

– Макс, вам есть, где остановиться? – спросила я его?

– Ерунда. Найду гостиницу, – ответил он.

– А что, теперь в Москве так легко найти пристанище? – вмешался в разговор Алька, – едем с нами, останешься у нас. Возражения не принимаются, нам есть о чём поговорить.

– Приятно было с вами познакомиться, вы уж извините, что так всё вышло, – Света стала смущённо прощаться с нами, но видно было, что ей так не хотелось это делать.

– Света, вы тоже едите с нами! И никаких отказов я не принимаю, – категорично заявила я, останавливая поток её возражений.

Мы видели, как Светлане в метро было неловко стоять вместе с нами, хотя одета она была, для своего свободного образа жизни, весьма прилично. За что её и недолюбливали некоторые «оборвыши» вроде Четвертушки, вечно грязной и непричёсанной. Но, заметив её смущение, мы, не сговариваясь, встали вокруг неё, загородив собой от взглядов любопытных пассажиров. Скоро мы оказались на Войковской.

– Мама, папа, познакомьтесь, это Макс, Максим. Я вам рассказывала о нём. А это наша новая знакомая, Светлана. Она нашла нашу Лёлю, – я поторопилась с радостной новостью, потому, что мама, схватившись за сердце, побледнела и стала оседать. Алик и Максим подхватили её и посадили на стул, стоящий рядом.

– Ника! – Алька укоризненно посмотрел на меня.

– Ничего, ничего, где она? С ней всё в порядке? Она жива? – шептала мама посиневшими губами.

– Как? Лёля нашлась? Так, где она? – спрашивал нас папа, и видно было, что возможно и ему сейчас потребуется наша помощь.

– Папуль, сейчас, мы всё расскажем. Пойдём, – я взяла его под руки и повела в большую комнату, усадив его на диване. Рядом с ним ребята посадили маму. Пока я приготавливала для них обоих успокоительные капли, Максим, Алик и Светлана, потихоньку вводили родителей в курс дела.

– Да, да, главное Лёлечка наша жива. Это самое главное, – твердила мама.

Ну, вот все успокоились, мужчины вышли на балкон курить. Мама стала хлопотать на кухне, собирая ужин. Ко мне подошла Света.

– Ника, мне очень неудобно. Но раз появилась у меня такая возможность, разреши воспользоваться вашим душем.

– Прости, я не догадалась сама, не душем, а ванной, – ответила я ей.

– Ника, принеси Светочке, все, что надо переодеться и для сна, – услышала наш разговор мама.

Света покраснела от смущения, – что вы, не надо у меня всё чистое. Вы не думайте, Вера Андреевна, Ника, я не заразная. Я слежу за собой.

– О чём вы, деточка, быстро в ванну, мы с Никой из вас сейчас красавицу сделаем.

Я отвела Светлану в ванную, дав ей махровое мягкое полотенце и такой же махровый импортный халат. Похожий халатик у Светки был в той, прошлой жизни. Опустив своё тело в тёплую ванну с пушистой ароматной пеной, она вдруг заплакала.

Почему в жизни так получается, что в один миг, ты теряешь всё: спокойную налаженную жизнь, родную маму, которая могла бы ещё жить, да жить, веру в любовь, квартиру, свободу, средства к существованию. Почему? Как это всё вышло, что любовь застелила ей глаза? Почему не слушала приятельниц, которые много раз ей говорили, чтобы она не спешила выходить замуж и ни в коем случае не прописывала в квартире Рината? Почему она лишила его жизни, а не постаралась, как-то исправить эту ситуацию по-другому? Так лежать бы в пушистой ароматной пене, закрыв глаза, а открыв их оказаться в своём доме, рядом с любимыми людьми. Но прошлое не вернуть. И забыть не возможно.

– Ничего уже не исправить. Ничего не вернуть, – сказала она себе и стала с ожесточением натирать своё тело, жёсткой мочалкой, словно оно было виновато во всём произошедшем.

Выйдя из ванны, распаренная, с обмотанным полотенцем на голове, она услышала разговор Ники с мамой.

– Бедная девочка. Ника, ей надо обязательно помочь. Она должна поверить в себя, в свои силы. Нельзя Светочку терять из вида. Пусть пока поживёт у нас. Я думаю, Лионеллочка, будет рада этому, когда мы её найдём, – говорила мама, накрывая на стол.

– Обязательно, мамуль. Света хороший человек иначе наша Лёлька не доверилась бы ей. С лёгким паром, хочешь, я тебе стрижку сделаю? – увидев Светлану, спросила я её.

– Да, неудобно, как-то, – застеснялась она, – хлопот вам лишних из-за меня, у вас и так своих дел полно.

– Светочка, не говорите ерунду, садитесь, вот сюда. Вы и так симпатичная, а сейчас, вообще красавицей станете, – засуетилась мама.

Пока я в прихожей у зеркала стригла Светлану, мама накрыла обеденный стол. После стрижки, я отвела гостью в свою комнату и достала новые джинсы, недавно привезённые из Варшавы, комплект белья из «Певекса», блузку с однотонным топом.

– Нет, нет, Ника, я не могу, – смущаясь, стала отказываться Светлана, – Ника можно? – Света кивнула на стоявшую, на трюмо изящную синюю баночку с кремом «Пани Валевска», – сто лет хороший крем в руках не держала.

– Возьми себе, и ещё, – я протянула ей маленький флакончик духов «Может быть», – всё, тихо, тихо, сейчас мы покажем класс преображения. Одевайся и быстро, садись сюда, к свету, – я посадила Светлану ближе к настольной лампе и нанесла на отвыкшее лицо от косметики, тоник, тени, тушь, чуть сиреневую перламутровую губную помаду.

– Вот теперь всё, класс! Ваш выход, императрица, – мы со Светкой торжественно вошли в кухню.

От комплементов мужчин и похвалы мамы Света засмущалась, щёки её зарделись. От чего она стала ещё симпатичней.

Во время обеда все предлагали свой способ поиска Лионеллелы.

– Знаете что, я думаю – все посмотрели на Светлану, – оборвыш мне сказал, что видел как Четвертушка заходила к Лене, то есть к Лёле, когда я ушла. Потом он ни Лёлю, ни Четвертушку больше не видел. Вот я и думаю, что могла сказать эта шалава, ой, извините, – запнулась Света, и прикрыла рот рукой, – Лёле, что та, не предупредив меня, ушла? И ещё, помните, я вам говорила, что Леной её назвали мальчики. К одному из них, она очень привязалась. Ванечкой его звали. Возможно, её побег связан с этими маленькими попрошайками?

– А что за мальчики? – спросил отец.

– Я знаю только то, что она рассказывала. Одного звали Васей, он немного старше Ванечки, к которому она привязалась. Ваня молчал, как и Лёля, – и Света рассказала нам о жизни ребят и Лёли в захолустной квартире. Рассказала всё то, о чём рассказывала ей Лионелла по ночам в заброшенном доме.

– Как второго мальчика звали? – спросил Максим.

– Вася.

Мы с Максом переглянулись.

– Мне кажется, наши истории могут переплестись и надо искать их всех вместе. Вдруг это ваш Вася, Макс? И ещё. Света, как вы сказали, зовут предводителя нищих? – спросила я, тщетно пытаясь вспомнить, где я могла услышать это прозвище?

– Кажется Сиплый, Лёля говорила, голос у него странный такой.

– Где-то я слышала эту кличку. Нет, сейчас не могу вспомнить. Но, точно слышала, – я пыталась расшевелить свою память.

– Давайте, я завтра пошатаюсь по метро. Как говорила Лёля, она вышла на Лубянке это станция «Дзержинская», а до этого, как я поняла, они катались где-то по Серпуховской ветке, – предложила Света.

– Надо разбиться на пары, так будет надёжней, – тихо произнёс Максим, – давайте я завтра спущусь со Светланой в метро, а вы Алик с Никой дежурьте на бульваре.

– А я?! – возмутился отец?

– А вы, Николай Аркадьевич, дежурьте на телефоне, а у нашего телефона подежурит моя мама, – заботливо взяв за плечи свёкра, сказал Алик, – всё, решено. Максим, поехали ко мне, тут недалеко. Завтра вставать рано.

Проводив Алика и Макса, уложив папу спать, мы ещё долго сидели на кухне, женской компанией за горячим чаем, рассказывая друг другу о себе. Я делала маникюр Светлане и рассказывала историю Макса, как пропала Лёля и как я отрабатывала деньги, которые украл Анатолий. Мама со слезами на глазах всё расспрашивала и расспрашивала Светлану о Лёле. Её интересовало, как она выглядела, что говорила, что помнила.

Мне, слушая Светлану, постоянно казалось, что я уже с ней разговаривала. И лицо её мне знакомо. И вдруг я вспомнила!

– Извини мам. Свет, а ведь мы с тобой давно знакомы, – она удивлённо посмотрела на меня.

– Не может быть, у меня память хорошая на лица!

– А ты вспомни, в прошлом году там же на бульваре, мужчина тебя прогонял.

– Ник, нас там кто только не гнал, – задумчиво ответила она.

– Он тебя ещё, прости, мразью обозвал.

– Какой ужас, Ника – вмешалась мама.

– Толстенький такой, ты ещё ему назло чипсами хрустела! Пожалуй, чипсами тогда ты меня достала, вспомнила?

– Честно, не могу припомнить. Но верю тебе. Тёть Вер, вот жизнь! Это же надо круговорот, какой! Значит, нам судьбой было назначено встретиться!

Спать легли мы под утро, когда глаза уже закрывались сами по себе, а разомлевшее тело от задушевных разговоров и чая, так хотело расслабиться на кровати под тёплым, мягким одеялом, а разум желал погрузиться в сладкий сон, который подарит надежду и веру в счастливое завтра.

Глава 21

Говорят, что опером нужно родиться. Это верно. Для службы в уголовном розыске нужен определённый склад характера и ума. Работа в УГРО настолько трудна, сумбурна и опасна, что счастливые семейные пары среди оперативников встречаются очень редко. В основном здесь работают ребята или ещё не созревшие до создания семьи, или закоренелые холостяки, но больше разведённых. Таких оперов, кто может похвастаться длительным семейным стажем очень мало. Для семейного человека эта профессия, что головная боль. Не всякая жена способна выдержать непонятного ей графика работы супруга, когда среди ночи по звонку ему приходится соскакивать с постели и испаряться в неизвестном направлении.

Глеб уверен – он родился опером. Он любит свою работу и в другой профессии себя не видит. Единственный минус – трудно создать семью. Он уже был один раз женат. Но с первой женой они и года не прожили. Пока встречались, Карине казалась романтичной профессия мужа. Но наступили будни и для неё стали невыносимы долгие отлучки и поездки супруга неизвестно куда и зачем. Её раздражала и пугала неизвестность. Приводило в бешенство, когда на её замечания он отвечал:

– Ну, куда деваться? Такая Кариночка, у меня работа.

Ника другое дело. Глебу не хотелось её терять, он боялся, что и она не выдержит издержек его профессии. Хотя Ника дочь офицера, но родилась тогда, когда отец уже командовал полком, и жизнь семья вела не такую цыганскую, как тогда когда была маленькой Лёля, а более размеренную и обеспеченную. А потом и вовсе Николая Аркадьевича перевели в Штаб Северокавказского военного округа в Ростов, так что она знает на примере своей матери, как хлопотно жить с мужем, который почти не бывает с семьёй. Но муж сыскарь, это совсем другое.

Глеб на протяжении двух лет предлагал Нике выйти замуж, но она под разными предлогами отказывалась. Теперь он боится заводить разговор о женитьбе, потому как уверен и заранее знает её ответ.

С пропажей сестры Ники – Лионеллы что-то изменилось в нём. Как профессионал, он знал, если человека не нашли в первые два-три месяца, возможно уже не найдут никогда. А с исчезновения Лионеллы прошёл уже год. Всё это время его тревожило одно, если бы вместо Лёли пропала Ника? Он видел столько смертей, пропаж людей, был сам не раз на грани смерти, но так не ощущал опасности потерять любимого человека как сейчас.

Ему очень хотелось видеть Нику каждый день. Слышать её болтовню, ощущать запах её волос, нахваливать её стряпню и от этого сознания так сладостно щемило сердце, что он готов был мир перевернуть, лишь бы она была рядом.

– Но мир не перевернёшь. А вот помочь этим людям ставшими для меня близкими и родными надо. За время поисков Лёли Николай Аркадьевич очень осунулся и постарел. Жаль полковника, – думал Глеб всю дорогу, сидя в купе, пока они с Володей добирались до Киева.

С Володей они подружились, учась в ростовском госуниверситете на юрфаке. Потом он переехал в Подольск, а в скором времени и в Москву. Несколько раз Владимир предлагал другу помощь в переводе в столицу. Но, то Глеб собирался жениться, то разводиться, то опять влюбился без памяти.

Но вот по просьбе Глеба он встретился в Москве с Вероникой и понял что фигурант по делу, которое ведёт его группа – член её семьи. В то время они давно уже прослеживали все связи главаря большой группировки на севере столицы Прохора. Но арестовывать его не было никакой необходимости, так как Прохор и так доживал свои последние деньки. От постоянного употребления наркотиков и алкоголя у него развился цирроз печени. Их отдел больше всего интересовали нити, ведущие в районные суды. Не все судьи, как и адвокаты, соглашались работать на Прохора. Но некоторых запугивали, угрожая расправой над членами семьи, а некоторых шантажировали раскрытием компромата. Но были такие кого люди группировки подкупали.

Марина Андреевна Сутейко и Анатолий влились в число доверенных лиц Прохора. Так и существовал бы этот дуэт, если бы не Борис, который привёл к Анатолию Николая со своими беспредельными выходками.

Но в этот раз, переговорив с Глебом и услышав очередной отказ о переводе в Москву, Владимир спросил друга:

– Глеб, я никак не пойму. Ты боишься более ответственной работы, поэтому не хочешь переводиться в Москву? Испугался? – он знал, чем задеть его самолюбие.

– Ты думай, о чём говоришь. Я не знаю, как на это отреагирует Ника. Боюсь, не захочет переезжать в Москву. Она у меня патриотка своего города – очень любит Ростов, да и квартиру свою, не захочет оставлять. Надо с ней поговорить. Знаешь, в Москве у меня работы прибавится, видеться с ней ещё меньше будем. Боюсь потерять её.

– Чудак человек. А ты не подумал, что твоя Ника из тех женщин, которые предпочитают решительных мужчин. Чего ты мямлишь? Или ты ждёшь, пока ваши отношения сойдут «на нет»?

– Возьмём Анатолия, найдём Лёльку, заявлюсь к ней победителем и поведу под венец, без всяких разговоров! Если Ника согласится переехать, считай, что я в твоей команде, – расхрабрился Глеб.

– Возьмём. Для того и в Киев едем, – грустно успокоил друга Владимир, – Так значит, Сутейко в соседнем купе и она везёт ему большую сумму валюты? Анатолий точно придёт её встречать?

– Обязательно. Он собрался приобрести небольшую гостиницу в Чехословакии. Отдал внушительный задаток за небольшой отель. Думал отжать квартиру у Лёли и доплатить недостающее, но ошибся в своих расчётах. А теперь Сутейко везёт ему свои сбережения, если их так можно назвать, думает, что он возьмёт её с собой. Даже квартиру свою продала.

– А как ты догадался, что это тот Анатолий, к которому вы подбирались?

– Мы прослеживали связи Прохора с судами. А тут как раз наша встреча с Вероникой. Мне стало понятно, что адвокат, через которого Сутейко устраивала дела Прохора и гражданский муж Лионеллы – одно лицо. Всё, Глеб. Мы на месте. Киев.

Марина Сутейко вышла из вагона и, оглядываясь, пошла в сторону вокзала.

Владимир и Глеб наблюдали за ней из окна вагона. На платформе оперативники, готовые произвести задержание парочки. Незаметно группа оперативников стала двигаться за ней следом.

– Как доехала? – Неожиданно рядом с Сутейко появился Анатолий.

– Без приключений. Я уже думала, что ты обошёлся и без моих денег.

– Всё с тобой?

– Да.

Оперативники окружили парочку. Анатолий, увидев это, одной рукой обхватил Марину Сутейко за шею, другой наставил на неё пистолет.

– Пропустите или я убью её!

Оперативники пропустили Анатолия и Сутейко мимо здания вокзала, к стоянке автомобилей. Глебу и Владимиру удалось проскочить через здание вокзала и подойти к преступникам с тыла. Анатолий, всё ещё удерживая Марину, подходил к своему автомобилю и выстрелил вверх. Услышав выстрел, люди кинулись в рассыпную.

– Садись в машину, – приказал Анатолий Марине.

– Толик, бесполезно, – Марина поняла безысходность их положения.

Но, Анатолий закинул дорожную сумку Марины в салон автомобиля, затолкнул её на пассажирское сидение и на большой скорости выехал на шоссе.

К Глебу и Владимиру подбежали местные полицейские. Один из них бросился к полицейской машине. Глеб и Владимир последовали за ним. Полицейский автомобиль пустился в погоню за преступниками. На шоссе Анатолий сделал крутой поворот и не справился с управлением автомобиля, съехал с шоссе и врезался в дерево. Глеб и Владимир подъехали вовремя. Они успели вытащить беглецов из разбитого автомобиля. Раздался взрыв. Глеб упал на Марину, закрыв её собой. Но на нём загорелась одежда.

Глава 22

Утром меня разбудил запах кофе, летящий воздушным вкусным облаком из кухни, где уже вовсю хозяйничала мама. Я поняла, что Светлана слышала как я, боясь её потревожить, тихо прошла в ванную комнату. Мне показалось, ей совсем не хотелось покидать мягкое тёплое уютное ложе.

– Как теперь дальше жить? – думала Света, – вернуться бы в прошлое. В свою уютную квартиру, куда меня принесли из роддома. Чтобы всё было как прежде. Рядом всегда добрая заботливая мама. Наша уютная кухня, где мы с ней болтали до глубокой ночи. Наш старенький буфет. В его ящичке, который всегда с таким трудом выдвигался, лежала наша реликвия – старый с потрескавшейся обложкой фотоальбом. Это было моё самое любимое занятие с детства, перебирать старые фотографии и слушать мамины рассказы о родственниках, отце и их друзьях. Я знала всё наперёд, что скажет мама, но слушала, слушала её всегда с таким интересом, словно рассказывала она мне это впервые, – Светлана села на край дивана, на котором спала. Вернуться в прежнюю жизнь, какой она жила с мамой не было никакой возможности, а начать новую она не знала как. Нет жилья, нет прописки, работы, денег.

– Остаётся опять бомжевать? Сопьюсь. Превращусь в подобие Четвертушки? Лучше руки на себя наложить, – с грустными мыслями Светлана вошла на кухню, где за столом её уже ждала я с родителями.

– С добрым утром Светочка. Давайте завтракать, – пригласила её к столу мама. Смущаясь Света села за стол.

– Светлана я уверена, что всё решится положительно. Мы обязательно в скором времени найдём нашу Лёлечку. Не переживайте так. И пожалуйста, будьте уверены, мы вас не бросим. Чем сможем, поможем обязательно – мама, смахнула подступившие слёзы платочком, отороченным тонким кружевом, который всегда находился при ней.

– Спасибо, – Света опустила вниз голову не желая показать нахлынувшие на глаза слёзы, и подумала, – мои мысли прочла, потому что сердце материнское.

– Всё у вас будет хорошо, – вошедший отец по-отечески похлопал Свету по плечу.

– Светик вперёд! Нас ждут великие дела! Не переживай, всё будет прекрасно, ты меня слушай! – мне хотелось подбодрить эту девушку, к которой я успела привязаться.

– Хорошие вы люди. Спасибо вам, – ответила Света, выходя из кухни.

На улице мы встретились с Алькой и Максимом. Доехав до станции «Белорусская» мы, разделились по двое, и разошлись по разным веткам метро. Алик и я поехали на Чистопрудный бульвар, а Максим и Светлана перешли на другую ветку метро.

Долго разъезжая по различным станциям и бродя по переходам метрополитена, они уже потеряли надежду найти кого либо. Но вот спускаясь с эскалатора, в длинном переходе, среди движущейся огромной массы людей, Света увидела Четвертушку. Та разговаривала с нищенкой в старом потрёпанном пальто. Нищенка что-то ей доказывала. Было видно, что она пытается оправдаться перед Четвертушкой. Манерно пожимая плечами, она разводила руками, как бы говоря, – что я могу поделать?

Светлана остановила Максима. Встав за ним так, чтобы Четвертушка её не увидела, она наблюдала за ругающейся парой.

– Смотри Макс вот эта гадина, которая увела Лёлю. Смотри, видишь, ругаются. Рубль за сто даю, что она Лёлю через эту рвань сбагрила.

Четвертушка, махнув в отчаянии рукой, отошла от собеседницы, потом тут же вернулась. Что-то ещё сказав стоящей в переходе женщине в тряпье, опять махнула рукой и опять удалилась. После очередного такого её пассажа Светлана выждала несколько минут и, подумав, что Четвертушка, наконец, ушла, оставив Максима стоять чуть, поодаль, сама подошла к нищенке.

– Слушай красавица, я знаю, что тебе Четвертушка женщину скинула, – она не успела договорить, как нищенка заверещала писклявым режущим слух голосом.

– Какая Четвертуха? Ничего не знаю! Не знаю никого!

– Не ори! Я не шучу! – почти в ухо говорила нищенке Светлана, – эту женщину ищут серьёзные люди. Лучше сразу скажи, кому и куда ты её отвезла или…

Нищенка пыталась уйти, вырываясь из рук Светланы, которая её крепко удерживала за пальто. В это время из подошедших электричек хлынул очередной шквал спешащих и ничего не замечающих вокруг людей. В водовороте человеческих тел всё смешалось: гул людского потока, звонкий свист поездов метро, громкий вскрик Светланы от вонзённого в её тело ножа.

Максим увидел, как силуэт Четвертушки мелькнул и скрылся в людском потоке. И тут он заметил, что Света, крепко вцепившись в грязную одежду нищенки, медленно падает вместе с ней на каменный пол. Расталкивая людей, он бросился к ней.

– Света, Светочка, как же так! Скорую, скорую вызовите! Врача, – закричал он, наклоняясь над девушкой.

– Не отпускай её, не отпускай, она знает… – только и смогла сказать Света и потеряла сознание. Над ней наклонилось несколько женщин, желая чем-то помочь. Другие кричали, чтобы вызвали скорую помощь и милицию.

Максим видел, как нищенка вывернулась из слабых Светиных рук и метнулась в сторону, думая проскочить между склонёнными над девушкой людьми. Она пробежала по лестнице вниз и только хотела вскочить в уходящий поезд метро, как почувствовала, что кто-то сильной рукой схватил её за шиворот пальто.

Максим прижал нищенку к мраморной колоне и прошипел.

– Если сейчас не скажешь, кто убил Свету, я тебя тут же прирежу. Поняла?

– Поняла, поняла, – испуганно заверещала нищенка. Это сеструха моя Ленка. Она Светку давно ненавидит. Я не убивала. Я с ней ни каких дел давно не имею.

– Заткнись, сестра тебе вчера девушку приводила, где она, говори! Лёля где?

– Какая Лёля? Я не знаю, – бормотала испуганная нищенка, – отпусти, Христа ради, правду говорю, ничего не знаю.

– Всё конец твой пришёл, – Макс рукой полез во внутренний карман лёгкой куртки, дав ей понять, что хочет достать нож и ещё сильней своим телом прижал нищенку к колоне.

– Всё скажу! Сеструха сказала, что пропавшая у нас девка, которая без памяти, нашлась. Она и намекнула этой девахе, что пацаны Ванька и Васька искали её, а теперь находятся у Сиплого, там на квартире. Та и вышла из дома, а Сиплый забрал её. В машину силком посадил и увёз.

– Адрес, адрес! – кричал Макс ей в ухо, пытаясь перекричать гул электропоездов.

Услышав адрес, Макс потащил испуганную нищенку назад, туда, где лежала Светлана. Около неё колдовали врачи приехавшей скорой. Увидев, как Свету положили на носилки, он услышал, что врачи девушку до Склифа могут и не довезти. Ещё сильнее сжав нищенку за предплечье, Макс потащил её на Кольцевую линию, чтобы доехать до меня и Алика, ждущих на Чистопрудном бульваре Лёлю.

Всё это время мы с Аликом ходили по бульвару, внимательно рассматривая сидящих на лавочках людей, в надежде встретить сестру. Услышав треск и перезвон трамвая, я посмотрела на медленно двигающуюся «Аннушку» и заметила нумерацию дома, стоящего поодаль от трамвайных путей. Я обратила внимание Алика на большой красивый дом сталинской постройки.

– Смотри, вот в этом доме, похоже, и жила сестра Максима. Он рассказывал тебе его историю?

– Да, – ответил Алик, – вчера до утра не спали, беседовали. Я думаю, надо ему помочь в его поисках Васи. Это всё, что у Макса осталось от прошлого. Это продолжение его семьи, рода.

– Обязательно. Знаешь, а Светлане я хочу предложить поехать со мной в Ростов. Пусть придёт в себя на нашем южном солнышке, поменяет обстановку. Там решим, как быть ей дальше.

Вернувшись к памятнику Грибоедова, мы сели на каменные скамеечки, вспоминая, как жили раньше до появления Анатолия.

– Алик тебе хочется всё вернуть назад? Чтобы очутиться в том времени, когда ты работал в институте, когда учил нас с Лёлькой слушать и понимать джаз?

– Глупая ты Ника! Это не возвращается, потому, как молодость не вернуть, даже выпив таблетки Макропулса. Хорошо, что всё это было! Есть, что вспомнить, – говорил задумчиво Алик.

– Ты жалеешь, что уехал в Штаты?

– Там жалел, что уехал один и очень себя ругал за это. Но теперь я понял и знаю, что сделаю всё, чтобы Лёля уехала со мной. И Наташу заберу. Но ты не думай, мы не навсегда. Понимаешь, я учёный. У меня очень мало времени и нет никакой возможности работать здесь. Посмотри, что делается. Нас, можно сказать выдворяют из страны любыми путями. Как, я мужчина, который обязан содержать жену, могу делать науку на эти гроши. Какое образование я смогу дать своей дочери? Это хорошо, что не нуждаюсь в жилплощади. А вот со мной приехал учёный из Сибири. Ни жилья, ни денег, ни зарплаты. Весь институт продали с потрохами. А я должен работать. Наука не может стоять на месте и ждать, когда в России что-то изменится. Хотя, я жду изменений и очень надеюсь, они будут. Россия не тот материал, который можно мять, сжимать до бесконечности. Когда-то, но произойдёт очистительный взрыв, который сметёт всю нечисть. Думаю, я дождусь этого. А сейчас. Мои мозги должны работать. А чтобы они хорошо работали, я заберу своих девочек, увидишь, всё равно заберу с собой.

– А если они не захотят?

– Я очень постараюсь их убедить. Ты знаешь, попав туда, я понял, что не всё так просто. Но пока, чтобы содержать семью, занимаясь тем, без чего я не мыслю своей жизни, я могу только там. Чтобы не лицемерить: жить так, как там, мне очень хочется здесь, в России. Меня в Америке держит прекрасная работа, без которой я не представлю своего существования. Имея которую я, как мужчина, как мужик могу содержать свою семью, дом, помогать маме. Повторюсь. В России на данный момент, у меня никаких перспектив. Если бы я нужен был своей Родине как учённый, пусть за меньшую оплату, то остался бы тут без всякого сожаления. Не могу я продавать, менять. Я учённый! Я хочу заниматься тем, чему меня учили. В конце концов, мне нравится заниматься этим. Не думай, я не работы боюсь. Страшно жизнь прожить впустую. Ты понимаешь меня?

Разговаривая, мы не заметили, как появился разъярённый Макс, слегка подталкивая впереди себя худую небольшого росточка нищенку. Услышав его рассказ, Алик поспешил к телефонным автоматам. Доложив моему папе всю обстановку. Решено было, что мы едем за Лёлей, а папу отправляем в Склиф, узнать где, как и что со Светланой.

– Берём машину, – командовал Максим, – иди, лови, – кивнул он мне, продолжая крепко держать Аньку.

Сев в потрёпанный «Жигулёнок» мы быстро поехали на другой конец города.

Услышав от Четвертушки, что Ванечка опять находится в этой страшной квартире и ему грозит опасность, Лёля только на улице поняла – она не знает адреса, где раньше находилась вместе с мальчиками.

Но, не успев ничего сообразить, что ей делать дальше, она неожиданно почувствовала, как кто-то сильно сжал её за локоть и потащил к рядом стоящей у обочины машине.

– Милая, ты что решила, что от нас можно просто так взять и уйти? Прикидываться непомнящей надумала. Ладно, приедем, разберёмся с тобой.

Сиплый говорил ещё что-то, но Лёлин слух не улавливал, ни его угроз, ни обещаний покалечить. Она думала только об одном, как обезопасить Ванечку и Васю, что с ними будет и как можно убежать от этих страшных людей.

Войдя в квартиру она, оттолкнув стоящую на пороге толстую Райку, кинулась в комнату:

– Ванечка, Ванечка! – но тут чей-то удар свалил её на пол.

– Ванечку тебе, вот получай, добегалась…, на, получи…

Лёля закрыв голову руками, лежала на грязном полу. Райка и Анька не жалея сил били её ногами по телу наслаждаясь беспомощностью пленницы.

– Всё, хватит! – крикнула, пытаясь остановить разъярённую Аньку Райка.

Раскрасневшаяся и довольная Анька подошла к вечно пьяному Федюне.

– Чего сидишь, бездельник! Наливай! – она протянула ему грязный стакан. Выпив залпом ужасно пахнущей дешёвой водки, икнув и утерев рот рукавом грязной кофты, она опять подошла к Лёле, которая закрыв глаза, сидела у стены.

– Что московская фря, получила? Ненавижу вас чистеньких! В грязь, в навоз вас всех бы закатать, чтоб от вас так же как от нас вот этим дерьмом воняло, – орала она.

Её успокоил Федюня, взяв её своей большой пятернёй за шиворот линялой кофты, он отшвырнул быстро захмелевшую озлобленную особу на свободный топчан.

Лёля сидела у стены, обняв колени руками. Опустив голову и закрыв глаза, она пыталась сосредоточиться, чтобы подумать, что делать дальше. Но в голове крутилась только одна мысль:

– Где может быть Ванечка? Пусть с ним будет всё хорошо! Господи, помоги малышам! За что им не видавшим жизни такие испытания? Господи, неужели ты видишь эти муки и ничем не можешь им помочь?

За своими тревожными молитвами и думами Лёля не заметила, как квартира наполнилась людьми, суетой и шумом. Больше её никто не трогал. Не замечал. Разве что Федюня как-то подозрительно смотрел водянистыми глазами, противно облизывая при этом свои вечно побитые в ранках губы.

Утром, Райка выпроводив всех на точки, заставила Лёлю, навести порядок в квартире. Федюня с которым у Райки был «служебный роман», как давно догадалась Лёля, всё ещё спал на своём месте.

– Слышь, артистка! – грубо обратилась Райка к Лёле, – бежать даже не думай, мне к двум часам по делам надо, приду, проверю порядок, поняла? Не пеняй тогда!

Услышав звук закрываемой на замки двери, Лёля немного успокоилась. Поставив веник на место, вымыв руки, она вошла в комнату.

Подойдя к окну, увидела, как к дому подошла группа людей, среди которых была Анька. Лёля не успела отойти от окна и занять своё место, чтобы как можно меньше общаться с Анькой, как вдруг Федюня больно схватив её за плечи и сделав подножку, повалил её на пол.

– Помогите! Помогите! – закричала она.

Как могла Лёля сопротивлялась и отбивалась от противного ей до омерзения Федюни. Царапала ему лицо с налитыми кровью глазами, ставшее красным от борьбы и вожделения.

– Помогите! Помогите! – не прекращая, кричала она.

Она не слышала ни сильного стука в дверь, ни голосов доносящихся из подъезда, ни лязга открывающихся замков, но почувствовав облегчение от того что кто-то с силой поднял и отшвырнул от неё Федюню, Лёля потеряла сознание.

– Лёлька, Лёля, Лёлечка, – плача повторяла я.

Алик прижал к себе лицо Лёли. Взяв на руки, он вынес её на улицу и сел на заднее сидение ожидавшей нас машины.

– Не трогай его, не трогай! – послышался из окна крики Аньки и вернувшейся назад Райки. Они всеми силами пытались защитить Федюню от крепких ударов Максима. Бывший афганец за всё сполна заплатил насильнику, отбив желание у Федюни на неопределённое время даже смотреть в сторону женщин.

– Погнали, – бросил Макс водителю, сев рядом с ним, – Алик, домой?

Счастливый Алик аккуратно кивнул, чтобы не потревожить Лёлю, голова которой лежала у него на груди.

Отъезжая от дома мы видели, как к подъезду подъехала машина, из которой вышел ничего не подозревающий Сиплый. Как из небольшого автобуса, совсем недавно мирно стоявшего около дома выскочили ОМОНовцы в чёрных масках. Часть из них задержала Сиплого, а часть быстро вбежала в подъезд в злополучную квартиру.

– Вот так история! – восторженно воскликнул водитель, нажимая на газ своего автомобиля, – ребятам расскажу, никто не поверит! Вовремя вы выскочили!

Некоторое время все ехали молча. Вдруг тишину нарушил тихий голос Лёли. – Алик помнишь, мы так с тобой ехали, когда ты забрал меня из роддома с Наталкой? Я лежала на твоём плече. Только в руках у меня был букет прекрасных роз. А в твоих руках Ната в нарядном конверте.

– Лёлечка, к тебе вернулась память? – обрадовано спросила я сестру. Она крепко сжала мою руку.

– Алик, откуда ты узнал, что я здесь? – подняла голову Лёля.

– Нам Света всё рассказала, – повернувшись, ответил Максим за него.

– Знакомься это наш друг, Максим – сказал Алик хриплым от переживания голосом, кивнув головой на Макса, – потом всё расскажем тебе. Родители дома тебя не дождутся.

У Лёли потекли слёзы.

– Алик мне так много тебе надо рассказать! Ника, я такая глупая, – говорила она, рыдая, – Света? А откуда вы её знаете?

Мужчины, улыбаясь, переглянулись.

– Всё потом, всё дома, Наташа тебя заждалась. Она очень тебя любит. И моя мама тоже. И я… – Алик поцеловал Лёлю.

Увидев Лёлю живой и невредимой радости женщин не было предела. Слёзы радости смешались с мамиными рыданиями и Наташкиными поцелуями и объятиями.

– Тише, тише! Телефон звонит, – Алла Константиновна взяла трубку, – да, да, я поняла. Николай Аркадьевич, Лёля дома, хорошо, всё передам.

Алла Константиновна с растерянным лицом положила трубку на аппарат.

– Светлана умирает, срочно нужна кровь, – она не успела договорить, как я, схватив куртку с вешалки, скомандовала, – поехали в Склиф, там разберёмся!

– Что со Светой, что случилось, – растерянно спрашивала Лёля.

Максу удалось быстро остановить частника. По дороге в больницу Максим и я наперебой рассказывали о последних происшедших событиях.

Кровь для Светланы подошла у Макса и у меня. Увидев ссадины на лице Лёли, полученные недавно от Райки и Аньки, Лёлю не допустили для сдачи крови. У Алика кровь оказалась другой группы, но он всё равно сдал кровь за компанию для нужд больницы.

Прошла неделя после возвращения Лёли домой. Светлану из реанимации перевели в обычную палату, но она ещё была так слаба, что при виде меня и Лёли смогла только улыбнуться.

– Теперь мы с тобой породнились. Я твоя сестра, а Макс брат, – говорила я, улыбаясь Светлане.

Алька, обалдевший от счастья, не отходил от Лёли и Наташи. Максим был рад счастью друзей, но его грустные глаза выдавали его опасения найти племянника. Макс и Алик договорились, что как переведут Светлану из реанимации и можно будет немного успокоиться и оставить женщин на попечение папы, они вплотную займутся поисками Васи и Ванечки. Алику и Наташе, как и всем родным Лёли нетерпелось увидеть этого малыша ещё и потому что Алик с Лёлей после утряски всех прежних дел решили усыновить мальчика.

– Светка, выздоравливай, ты просто класс! – сказал Макс бледной Светлане и чмокнул её в щёку, – девчонки мы побежали, пожелайте нам удачи.

– С чего начнёте? – спросила я ребят.

– Я думаю, надо обстоятельно поговорить с этим боровом – Катиным соседом. Вдруг он в курсе, где Вася? Хотя надежды мало, но всё может быть.

– Удачи тебе Макс, пусть всё получится, – чмокнула я его в колючую щёку.

Проводив взглядом мужчин, Светлана обратилась к Лёле:

– Лёль я всё помню. Как нашли тебя, я догадываюсь, а как ты вообще потерялась? Что с тобой произошло?

– Светочка, длинная история. Потом расскажу тебе выздоравливать надо, для этого нужны положительные эмоции, – но увидев просящий взгляд Светланы, поддалась на её уговоры.

– Только коротко. Ладно, Светик?

Так вот, Анатолий сначала встречался с Татьяной, моей покойной подругой. Судьёй. Потом они расстались как-то резко, сколько не спрашивала её, она ничего не говорила о нём. Татьяна поняла, что запал он мне в душу и отговаривать стала. Предупреждала не связываться с ним, говорила, что скользкий он. Я всего сейчас не могу рассказать, но не понимала я тогда, что не тот он человек. Не уехала с Аликом. А знала, что он любит меня по-настоящему. Думала, завидует подруга. Это потом я поняла, что Анатолий решил, что квартира принадлежит мне одной, так как знал, что Наташа прописана в той квартире, где и живёт сейчас. Перед приездом Ники, я всё поняла. Не знаю, почему я сказала, что эта квартира моя, но документы он никогда не найдёт. Он стал настаивать, чтобы я продала квартиру. Кричал, что нашёл уже покупателя. У меня началась истерика. Потом удар… и всё больше я ничего не помню. С появлением Ванечки у меня стали сниться сны, потом я заговорила, потом встретила тебя, Светочка остальное ты уже знаешь.

– Ну, гад! – только и сказала Света, – Ника, а как твой Глеб? Свадьбу-то играть будете? – улыбаясь, спросила она.

– Свадьбу? С ним сыграешь. Позвонил на днях, сказал, что в Украину в командировку едет. Да, ладно, придёт время, и свадьбу справим, лишь бы ты поправилась!

– Хорошо с вами. Как здорово, что мы встретились. Нашёл бы ещё Макс ребят, было бы вообще здорово, – Света облегчённо вздохнув, счастливо улыбнулась.

Глава 23

Макс позвонил в дверь к соседу Кати. Как и в прошлый раз никто не спешил её открывать. Он настойчиво стал стучать кулаком по дорогой дверной обивке.

– Открывайте, милиция! – вдруг нашёлся Алик, – не откроете, вызову наряд и группу ОМОНа.

В открытой двери появилась туша испуганного соседа, облачённая в махровый полосатый халат. Его маленькие хитрые глаза испуганно бегали. Толстые короткие пальцы нервно перебирали пояс, лежащий на большом круглом животе.

– Что вы всё ходите? Я ничего не знаю о вашей сестре. Вон, Теодоровна пригрела у себя каких-то беспризорников и тоже ко мне с претензией. Вот, мол, Катин сын. Ну и что? Я причём?

Недослушав нытьё соседа, Максим с яростью схватил его за грудки.

– Скажи спасибо, время вышло, а то я бы тебе показал! – Алик остановил горячего друга.

– Какая Теодоровна? Какой сын? Где их найти?

– Вот, вот, заберите этого сумасшедшего. Там в Афгане вам всем мозги посшибали, так, на людей бросаетесь! – сосед пытался спрятаться за своей дверью.

– Короче! – Макс поставил ногу в дверной проём.

– В четвёртом подъезде на третьем этаже…

Максим и Алик бросились к лифту, через пять минут они звонили в нужную квартиру.

– Здравствуйте, нам сказали, что вы двоих мальчиков приютили, я Васин дядя, – сказал Макс показавшейся в дверях пожилой женщине.

– Что вы говорите? Проходите, – пропустила мужчин в квартиру Марта Теодоровна.

– У Кати был брат? Вы меня правильно поймите, откуда мне знать, что вы родственник мальчика?

– У него есть доказательства, – вступился за друга Алик.

Женщина провела Алика и Макса в комнату. Около круглого стола рядом стояли два мальчугана. Они чем-то походили друг на друга. Оба белобрысые с большими светлыми глазами.

– Васька, я твой дядя, родной мамин брат, – Макс обратился к Васе, глядя на него, он узнал себя в детстве. Недаром им с Катей всегда говорили, что они очень похожи друг на друга. У Макса на глаза навернулись слёзы. Вася рванулся к дяде и прильнул к нему всем телом.

– Не дрефь, племяш, прорвёмся! – У Макса сжалось сердце. Он вспомнил, как к нему в детский дом приехал дядя Паша.

– Всё теперь у тебя будет хорошо, малыш! – Макс нагнулся и взял Васю на руки, от объятий худых маленьких рук, горло сжал спазм. Лицом, уткнувшись в мягкие вихры мальчика, Максим повторил.

– Всё позади. Теперь у тебя есть я. Всё будет хорошо, верь мне!

– А ты, герой, значит Ванька? – спросил Алька у второго мальчика. Ванечка утвердительно мотнул своей белобрысой головой.

– А ты знаешь тётю Лену? – Ваня замотал головой. Его голубые глаза наполнились слёзами. Алик подошёл к мальчику, взял его за руки.

– Скажи друг, а ты хочешь, чтобы она была твоей мамой? – у Ванечки полились слёзы, – ну вот брат, раз так, то получается, я буду твоим папой. И ещё у тебя есть старшая сестра – Наташка. Ты как, не против?

Ванечка с силой обнял Алика за шею. Марта Теодоровна вытирала слёзы, наблюдая за такой неожиданной и долгожданной встречей.

– Марта Теодоровна, очень вас просим поехать с нами, – обратился Алик к плачущей женщине.

– Не переживайте, мы вас обратно доставим. Познакомитесь с нашей семьей, и будете спокойны за судьбу мальчиков.

Всей компанией они приехали на «Войковскую» в квартиру Аллы Константиновны. Мы все с нетерпением ждали возвращения мужчин с мальчиками. Увидев Ванечку, Лёля бросилась к нему и прижала мальчугана так, словно боялась опять потерять его.

– Мальчик мой, теперь ты всегда будешь с нами. Я никому тебя не отдам.

За большим семейным столом было шумно и радостно. Марта Теодоровна рассказывала, как боялась за мальчиков, которые около месяца находились у неё. Как приходил участковый и проводил с ней беседу.

– Я уверена, что это Катин сосед сообщил участковому о детях. Участковый хотел оформить ребят в приёмник. Но я решила подождать, сама не знаю чего. Сердце подсказывало – всё будет хорошо. Сыновья помогли с ним договориться.

По русскому обычаю выпив за счастливое возвращение Лёли и за воссоединение семьи, за Васю и Ванечку, за скорейшее выздоровление Светланы, за доброе сердце Марты Теодоровны, я с родителями, забрав Макса и Васю, покинули гостеприимный дом Лещинских. Алька с Максом сопроводили Марту Теодоровну на Чистопрудный.

Я радовалась и плакала от счастья, что, наконец, вся наша семья вместе. Горе и неизвестность сплотило нас ещё больше, моя семья увеличилась со знакомством Макса, мальчиков, Светы. Мы все друг – другу стали родными, даже Марта Теодоровна. И переливание крови совсем не причём. Произошло, как в старом мультике из нашего детства: «Все мы одной крови».

Но… Опять это треклятое НО, которое при виде счастья, обязательно должно добавить капельку разочарования, сомнения, неудовлетворённости. Лёжа в постели зарывшись в подушку, я плакала. Я отчётливо осознала, что мне очень не хватает Глеба. Глядя на счастливых Альку и Лёлю, у меня до боли ныло сердце от тоски по нему. Казалось, сердце моё так стучит, что он не может не услышать его стука. Он обязательно услышит и, бросив всё, приедет за мной.

Под утро я поняла, что ничего он услышал. Или не захотел услышать. Я встала совсем разбитая, с опухшими глазами.

– Гоняется по Украине за кем-то и зачем-то… – грустно размышляла я, заваривая кофе и стараясь не нарушать тишины. Но не успела я налить напиток в чашку, как услышала какой-то непонятный звук около нашей двери. Я тихо подошла к ней и посмотрела в глазок:

– Услышал! Услышал! – я с радостью открыла дверь. На пороге стоял мой Глеб.

Неужели и, правда, он почувствовал, как мне необходим? Его объятия никогда не были так крепки, а поцелуи так горячи, как сейчас.

– Ника, никаких возражений и отказов не принимаю. Сегодня же прошу у родителей твоей руки. Молчи. Всё. С сегодняшнего дня «командовать парадом буду я», – я освободила своё лицо от его широкой ладони, которой он прикрыл мои губы.

– А с чего ты взял, что я буду против? Я и без разрешения родителей согласна быть твоей женой.

– Нет, уж. Без разрешения нельзя…

– Да, хватит вам целоваться в дверях! Согласны мы, согласны, – смеясь, сказала мама и обняла подошедшего папу, – отец, какие мы с тобой счастливые!

Content

Ирина Горбачева
Москва-Ростов-Варшава

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Г лава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23