Наталья Якобсон

ИЗБРАННИКИ ТЕМНЫХ СИЛ

Пролог

Грубый, сильный толчок в спину, и Лоран ничком упал на мраморный пол. Тяжелые, свинцовые створки дверей с шумом захлопнулись за ним, послышался скрежет задвигаемого засова. В висячем замке повернулся ключ, как будто отсекая все пути к спасению. Вот и все! Приговор исполнен. Лоран один в пустой гробнице, даже факел, на миг выхвативший из темноты длинные строки иероглифов на стенах, теперь остался по другую сторону дверей, в другом мире, мире сражений, азартных игр и костров инквизиции. В том мире еще теплилась жизнь, а здесь в затылок подуло ледяным дыханием смерти.

Оружие у Лорана отняли, как и все ценные вещи, которые он успел захватить из покинутого поместья. Колода карт, правда, осталась в кармане, но какая от нее теперь польза. Со смертью не удастся сжульничать в игре.

Он совершил преступление. Он должен умереть. Эта последняя мысль билась в мозгу, как птица в клетке, и от нее было не убежать. Жаль, что вместо бесполезного места казни, откуда бы Лоран все равно сумел ускользнуть, палачи заперли его в этом склепе. Почему именно в склепе? Лоран насторожился. Не проще ли было просто замуровать его в стене, как они это не раз делали с другими осужденными. В замурованной стенной нише у него было бы ничуть не меньше шансов умереть от холода, голода и жажды.

Лоран сел на полу и огляделся. Просторная, облицованная мраморными плитами зала напоминала царскую усыпальницу. Однако, если это склеп, то почему вокруг нет ни одного саркофага, ни одного скелета или черепа. Кругом только множество стенных ниш и потухших свечей.

Его друзья сочли бы это странностью, но Лоран всегда чувствовал облегчение, если попадал в комнату, где все свечи потушены. Он не переносил света свечей, не мог без содрогания смотреть даже на маленький огонек после того, как его запястья обгорели в том страшном пожаре. Он боялся наблюдать за языками пламени в камине, потому что каждый раз вспоминал, как беспощадный и прекрасный злодей поставил печать на его плече каленым железом. Что это было за железо, кажется, в пламени оно принимало форму когтей. Ночной налет, драконий огонь, пылающий ад — нет, Лоран не хотел об этом вспоминать.

Он хотел встать на ноги, оперся ладонью о пол и ощутил под пальцами неровность на мраморных плитах. Хоть светильники и не горели, но странное голубоватое свечение, исходившее откуда-то извне, позволяло рассмотреть в деталях весь зловещий интерьер. И все равно Лоран не поверил глазам. Он провел пальцами по полу, чтобы ощупать глубокие борозды от острых когтей, более острых, чем даже когти медведя, однажды чуть было не задравшего Лорана в лесу. От прикосновения к холодному мрамору обожженное запястье почему-то вновь нестерпимо заболело.

— Кто так сильно обжег тебя, — как будто вопрошал его звучный и равнодушный голос из тишины, но Лоран не хотел отвечать, не хотел вообще об этом думать. Ожог — дьявольская метка, живое напоминание о той страшной ночи. Он хотел бы насовсем забыть тот странный разговор, который случайно подслушал, но выжженное клеймо вечно будет напоминать ему об этом.

Вдруг вспыхнула слабым синим огоньком одна свеча в дальнем углу. Лоран двинулся вперед на свет, на миг преодолев свой страх перед огнем. Да, огонь-то жарким не кажется, а едва тлеет на фитиле. Что-то хрустнуло под ногой. Лоран наклонился и поднял осколок зеркала, взглянул на свое юное, привлекательное лицо и пшеничного цвета волосы, быть может, в последний раз. Он еще слишком молод, чтобы умирать. Прежде, чем он успел посетовать на судьбу, как в зеркальном осколке мелькнуло другое отражение белого, гладкого, мраморного лица — лица статуи. От неожиданности Лоран выронил осколок. На пальце остался порез.

Будто привлеченные запахом крови из темных уголков начали выступать какие-то тени. Кто-то скребся в гробнице, или Лорану это только казалось. Будь у него с собой хотя бы дубинка, и он не побоялся бы отбиться, от кого угодно.

— Что за странные мысли? — Лоран одернул себя. С кем сражаться, если вокруг никого нет. Он здесь один и может смело идти вперед, туда, где едва теплится свеча. Так почему же он испытывает легкую неловкость, даже стеснение, как если бы вторгся в чужое жилье. Все хватит, это не заповедные владения, ни чей-то дом, а мавзолей. Гробница без могил. Очевидно, Лоран будет первым скелетом, которого обнаружат здесь. Мрачный юмор придал ему смелости, и он рванулся вперед и споткнулся о ступени. Эхо шагов потонуло во всеобъемлющей тишине. Вспыхнули еще несколько свечей в большом напольном канделябре. Лоран зажмурился, а когда разомкнул веки, то увидел возвышение с тремя ступенями, на котором стоял резной трон из слоновой кости, а на троне неподвижно застыла изящная, величественная фигура. Всего лишь статуя, изображающая красавицу, возможно, чей-то скульптурный портрет и довольно искусный. Каждая складка мраморного платья кажется кружевной, мраморные кисти рук на подлокотниках трона живыми, а бледные губы готовыми улыбнуться. Откуда такое впечатление реальности? Возможно, из-за золотой короны с жемчугом и крупными рубинами, надетой на голову изваяния.

В другой раз Лоран оценил бы такой драгоценный венец с чисто профессиональной точки зрения. Его интересовала бы только цена, но даже думать о цене того, что принадлежит прекрасной скульптуре, казалось, кощунством. Все, что соприкасалось с этим мраморным идолом, становилось бесценным.

Лоран преодолел ступеньки, размышляя о том, как лицо статуи могло отразиться в зеркале, ведь она все время сидела здесь, она не могла стоять за его спиной, когда он смотрел в осколок, а показалось, что в тот миг, она заглянула ему через плечо.

Снова в отдаленных уголках раздался скрежет. Кто-то скреб когтями по полу. Свечи больше не загорались. Во мгле вспыхнули совсем другие огоньки. Теперь из всех углов склепа засверкали злобные звериные глаза. Волки! Почему он сразу их не заметил. Лоран вздрогнул и придвинулся к статуе, будто она могла его защитить. Если бы сейчас кто-то предложил ему факел для самозащиты, то Лоран не испугался бы близости огня.

Серые тела метались от одного угла к другому, волчьи лапы мягко ступали по мраморным плитам или скребли их, но нападать не спешили. Последний взгляд на прекрасное, коронованное изваяние, решил Лоран, а потом можно встретить смерть. Он развернулся к идолу, и мысль о гибели от волчьих когтей уступила место другому страху. Скульптура больше не сидела на троне, она стояла в полный рост, корона не только придавала ей величие, но, и как будто, делала выше. Легкая, лукавая улыбка тронула ее губы. Тонкая мраморная рука была вытянута вперед в приглашающем жесте. Статуя была безмолвна, но Лоран знал, что сейчас будут произнесены слова:

— Пойдем со мной!

И он готов был пойти, куда бы она его не позвала.

После полуночи

Ноэль обошел пустую церковь. Длинная одежда приятно, но непривычно шелестела. Ощущение эфеса шпаги в руке было более естественным, чем всеобъемлющая тишина вокруг. Ноэль старался не думать о наследстве и титуле, которые должны были бы принадлежать ему. Его судьба в этом приходе. Эту ночь он проведет здесь, а с утра вернется в свою каморку. Долгое ночное бдение еще впереди, а усталость уже дает себя знать.

Какая-то птица ударила крыльями о стекло. Надо проверить, все ли окна закрыты. Ноэль прикоснулся к железному переплету на окне у алтаря, проверил плотно ли прикрыта задвижка. За двором церкви лежал унылый пейзаж. Пустошь, заросли репейника, и только где-то вдалеке начинал расцветать вереск. Братья пустили в ход все праведное и неправедное, чтобы сослать его, как можно дальше. Ноэль прислонился лбом к стеклу, вспоминая последние дни, проведенные в далеком блестящем мире. Алый луч, коснувшийся стекла и заигравший на нем радужными бликами, заставил Ноэля оторваться от грустных мыслей. Где-то вдали, за пустошью, разливалось по небосводу алое сияние, словно багряная, огненная с кровью зарница. Такой ореол над землей возникает, когда горят где-то скирды сена. Может, вспыхнул на полях убранный урожай, или занялась чья-то соломенная крыша. Ноэль зажмурился, представив себе пылающие стога сена и дома. Бежать бы на помощь, но нельзя забывать о том, что он больше не хозяин поместья, а будущий священник. Сегодня опасная ночь, и он не имеет права уйти из церкви.

К тому же, это может быть и не пожар, просто далекий отблеск фейерверка. Но где здесь может быть устроен фейерверк, ведь кругом только бедные крестьянские хижины и лачуги, а единственное поместье находится очень далеко отсюда.

Ноэль прижал руку к стеклу, будто боялся, что окно вдруг сможет распахнуться само по себе, приоткрыв щель в другой мир.

Вокруг не раздавалось ни звука, но Ноэль почувствовал за спиной чье-то присутствие. Может, кто-то стоит у закрытой двери. Ноэль должен был пойти в притвор и проверить. В сегодняшнюю ночь он обязан дать убежище любому, кто попросит об этом. Он прошелся по нефу и вынужден был остановиться на полпути. В пустой церкви, прямо на полу, сидел, опустив голову, прекрасный златокудрый юноша. Как он мог войти, ведь дверь давно закрыта, церковь пуста. Ночь не то время, когда скамьи заполнены прихожанами.

Кто этот незнакомец? Судя по одежде, аристократ. На безымянном пальце изящной и тонкой, но сильной руки сверкало гербовое кольцо с печаткой, как осколок того мира, из которого Ноэль был изгнан. Ноэль сам не понял, почему ему показалось, что эти тонкие, очень длинные пальцы с ухоженными ногтями, хоть и выглядят хрупкими, но обладают сверхчеловеческой силой.

Золотоволосая голова медленно поднялась, будто незнакомец только сейчас понял, что он здесь не один. Вокруг было темно, но бледное лицо, как будто, светилось каким-то внутренним светом. Ноэль чуть не задохнулся при виде этой поистине неземной красоты.

Сначала Ноэля посетила отчаянная мысль, что перед ним ангел, посланный с небес, но, словно отвергая эту догадку, губы юноши всего лишь на миг исказила неприкаянная усмешка грешника, мелькнула, как оптический обман на невинном чистом лице. Ноэль рассматривал незнакомца, забыв о вежливости, забыв даже о том, что перед ним живое существо, а не немое произведение искусства в какой-нибудь галерее. Он пытался запомнить каждую черту. Золотые пряди волос, такие красивые и мягкие, что хотелось прикоснуться к ним, чтобы убедиться, что они такие же нежные на ощупь, как кажутся. Ноэль вглядывался во мглу, тщетно ища крылья за спиной незнакомца, но их не было. Возможно, всего лишь на миг очертания распростертых крыл взмахнули и исчезли за его спиной, но они почему-то были темные с золотой каймой, а не белые. Опять обман света и тени, или все-таки не обман? Ноэль так бы и стоял молча, если бы незнакомец не заговорил первым.

— Я хочу покаяться! — слова, произнесенные мягким, бархатистым голосом, почему-то резанули по слуху и чуть не оглушили.

Ноэль отступил на шаг, не зная, что сказать в ответ.

— Я, как видите, еще не принял сан, — наконец сумел выдавить он из себя, и собственные слова показались ему глупыми, а голос слишком грубым по сравнению с теми волшебными, но зловещими звуками, которым он только что внимал.

— Но ведь исповедь вы выслушать можете, — тут же парировал юноша с удивительной беспечностью и, как показалось, с ноткой цинизма.

Может, Ноэлю только почудилось, что незнакомец прибавил к сказанному:

— Из сострадания к ближнему, из жалости ко всем тем, кого я еще погублю.

Нет, он не мог такого сказать, скорее всего, Ноэлю послышалось. Вернее, он услышал это в своем мозгу. Вот, что значит недосыпать, начинаешь верить в то, что кто-то, находящийся рядом, может заставить тебя услышать то, о чем он подумал, не произнося этого вслух.

Всего на один короткий безумный миг в мозгу Ноэля пронеслась, как комета, вспышка озарения. Сознание, утомленное долгим бодрствованием, отказалось воспринимать ее. Можно ли подумать, что этот юный аристократ спасается бегством от огня инквизиции, ведь у портала не стояло ни кареты, ни коня, не было слышно подъезжающего экипажа, а дворянство не привыкло к долгим пешим прогулкам. Тогда, может, этот юноша сам демон и по какой-то неведомой причине пришел сюда раскаяться за всех тех, кого сношение с его собратьями обрекло на муки от палачей в застенках или в адских котлах.

Ноэль тщетно пытался расслышать в тишине грохот колес, звяканье упряжки, голоса сопровождающих слуг, какие угодно звуки, подтверждающие то, что перед ним не дух, а живой человек, которого кто-то ждет у выхода, чтобы ему не пришлось одному возвращаться домой через пустоши, леса и большие дороги, где по ночам орудуют банды разбойников. Да, и какой человек сможет за одни сутки преодолеть пешком или даже в карете долгую дорогу до ближайшего города. Для этого, действительно, нужны крылья.

— Возможно, я и не хочу, чтобы кто-то отпустил мне грехи, — бледные губы опять едва шевельнулись, произнося слова. — Возможно, мне всего лишь надо, чтобы кто-нибудь меня выслушал, вы молоды и воспринимаете все близко к сердцу, если я расскажу вам о своих злодеяниях, то вы отвернетесь от меня, а не простите.

— Бог простит все, если вы покаетесь.

— Но ведь вы еще не слышали о том, что натворил я…иначе, вы узнали бы меня в лицо.

Он легко и быстро поднялся. Один миг, и он уже на ногах, движения по-кошачьи гибки и неуловимы. Когда-то Ноэль считался отличным фехтовальщиком, но сейчас он чувствовал себя почти неуклюжим в сравнении с этой стремительностью и грацией.

— Нет, не в исповедальню, — поспешно возразил юноша, угадав намерение Ноэля, — лучше прямо здесь.

Он опустился на скамью и облокотился о деревянную спинку, слышен был только его тяжелый вздох, само движение грациозное и бесшумное. Даже лист, слетевший с дерева, не падает так тихо. Теперь в свете свеч можно было рассмотреть получше чистый лоб, изящную линию носа, красивые скулы, очень длинные ресницы, бросавшие тень на щеки — каждую составляющую черту волшебной красоты. Золотые кудри, схваченные на затылке черной атласной лентой, как нимб, обрамляли гладкое, казалось, навечно юное чело. Быть может, пройдет лет восемь, и возраст потребует свою дань, годы оставят след даже на этом, казалось, выточенном из мрамора или льда лице. Ноэль обладал богатой фантазией и одной способностью, которую он скрывал от всех, даже от самых близких людей — склонностью к провидению. Он пристально посмотрел на незнакомца, попытался представить, как под нежной кожей этих век залягут морщинки и…не смог.

То, что было обычной нормой жизни для людей, казалось, совсем не могло коснуться необычного ночного гостя.

— Вы живете здесь, в глуши, далеко от столицы, — тонкая рука случайно коснулась руки Ноэля, прикосновение льда. — Вы хотя бы знаете о том, что происходит сейчас в мире. Я никогда долго не живу на одном месте, переезжаю из города в город, спешу узнать новости первым и понимаю, что мир рушится, лик земли меняется, привычки людей тоже крушатся, как крепость после осады, привычная подошедшая к концу эра, а новая не предвещает ничего хорошего. И не думайте «он говорит так, будто прожил много столетий», я, действительно, успел многое пережить, гораздо больше, чем можно вместить в рассказ, рассчитанный всего на одну ночь. Поэтому я постараюсь быть, как можно более, краток. Я ступил на путь зла в ранней юности, не по собственной воле, по принуждению, но не испытывал никаких угрызений совести за то, что использовал то страшное оружие, которое меня научили пускать в ход, против своих же учителей. Иногда я скитался по миру, как тень, иногда на правах властелина и покорителя вторгался в целые области, и не было больше прежнего благоденствия там, где однажды побывал я. Я манил за собой во тьму тех, кто мне нравился, искушал, соблазнял, я приоткрыл людям путь к запретным знаниям…я убивал.

Он перевел дыхание и едва улыбнулся уголками губ.

— Думаю, о последних событиях, потрясших общественное спокойствие, вы все-таки не можете не знать. В городах пожары, болезни, смерть. Не так давно по Рошену волной прокатилась чума. Я был тому свидетелем.

— Не так давно? — удивился Ноэль. — Вы не могли этого видеть и остаться в живых, это было лет пятнадцать назад, а вам на вид не больше двадцати. Я не так невежествен и могу предположить, что окажись вы ребенком в зачумленном городе, вы были бы давно мертвы.

— Вы всегда смотрите только на внешность и никогда не пытаетесь заглянуть в душу собеседнику, — сказал юноша без укора, но с такой интонацией, что Ноэль невольно смутился. — Вернемся к причине всех этих напастей. Люди ее не знают. Верховные власти пытаются найти виновных, чтобы усмирить готовую к бунту толпу. Спокойствие народу могут вернуть только казни людей, обвиненных в колдовстве. Близок расцвет инквизиции, во времена моей юности она не была столь значима, сейчас в ней сосредоточена власть — сила страха. Ее слуги ищут колдунов, пытаются найти виновных, а хватают невинных. Стража арестовывает всех подряд, кто подвернется под руку в неурочный час. Крики, пытки, учащенные патрули, доносчики, костры в Рошене! Гибнут сотни невинных, а виноват во всем я один.

Бледные, красиво очерченные губы едва шевелились, между изящными бровями залегла страдальческая складка, можно было подумать, что он, действительно, раскаивается. Замаливает грех только для того, чтобы, переступив порог церкви, снова начать грешить. Такой красивый, но такой порочный. Либо искушающий демон, либо сумасшедший.

Словно уловив мысль Ноэля, он встрепенулся.

— Вы считаете, что публичное сожжение лжеколдунов, которые я наблюдал на площадях, лишили меня рассудка, вы можете думать, что хотите, но подсознательно знаете, что я не маньяк, не полуночный душитель, поэтому и избегаете моего взгляда. Вам известно, кто я, об этом знают все, но вслух упомянуть боятся. Нельзя упоминать беду, иначе призовешь ее к своему порогу. Вы можете не верить в меня. А можете просто думать, что если назовешь по имени что-то несуществующее, то нареченное именем из букв и слогов, оно может быть призвано к жизни.

Ноэль бы решил «он бредит», но ясные голубые глаза, в глубине которых, как мошка на стекле, затаилась какая-то темная крапинка, отвергали эту догадку. Взгляд осмысленный и даже мудрый. Таинственный пришелец пока что был в своем уме, но, очевидно, стал свидетелем таких кошмаров, что теперь лишь тонкая грань отделяла его от шага к безумию. Какие странные фрагменты сейчас заполняли его память? Было заметно, что он пытается найти подходящие слова, чтобы облечь в них свои чувства, но, чтобы описать их поточнее, не находится слов ни в одном земном языке, поэтому юноша прошептал, почти прошипел что-то на чужом, незнакомом наречии, нечленораздельном и абсолютно не восприимчивым для слуха. Как из человеческого горла вообще могут вырваться такие звуки, которых человек-то не в силах ни произнести, ни понять. У другого бы порвались до крови голосовые связки, если бы он попытался издать один такой звук, а потом еще шипение, почти змеиное, но более зловещее, чем даже у гремучей змеи.

— Вы смущены и устали. Я не хочу задерживать вас, — вдруг произнес он прежним мелодичным голосом. — Мне не хотелось вас пугать. Признаюсь только еще в одном, в том, что тяготит меня больше всего. Я говорил вам, что заставлял свернуть с пути праведного в первую очередь тех, кто мне приглянется. Трудно пленить того, кто сам привык соблазнять, но один раз это все же случилось. Я похитил очень красивую девочку и воспитал ее в своей злой морали, думал, что она станет лучше меня, а она стала хуже…Одно дело, творить зло по воле наставника и лишь иногда выбирать жертвы самому, а потом раскаиваться. Чудовище, что живет во мне, питается страхом и смертью, но не я сам призвал злого духа в свое тело. Она же, та, кого я люблю, добровольно ступила на тропу колдовства, но, вы, наверное, не сможете меня понять. Я зря пришел…

Он вскочил, по-прежнему, стремительно и молниеносно, один миг, и он уже был далеко. Ноэль едва успел догнать его и вцепиться в парчовый рукав камзола.

— Подождите! Вы должны вернуться, завтра с утра, когда здесь будет кто-то еще.

— Вряд ли я смогу, — юноша легко и небрежно стряхнул его руку со своего рукава.

— Тогда я попрошу святого отца молиться за вас, я обращусь к настоятелю. Вы не можете просто так уйти, даже не назвав своего имени.

— Смотрите! — златокудрый гость развернул Ноэля к окну. Теперь на горизонте была видна не только алая зарница, там, в ночи, бушевал пожар, пламя успело окрепнуть и разрастись, теперь оно, как какое-то сказочное чудовище, ползло по пустоши, слизывая кусты вереска и все, что встречало на своем пути.

— Перед оградой этого места огненная волна остановится, поверьте мне, — с какой-то странной интонацией предрек юноша. — Я не могу злоупотреблять гостеприимством, к тому же, здесь хранится один документ, который для меня очень важен.

— Меня зовут Эдвин, — наконец назвался он. — Но те, кому я причинил вред, называют меня иначе. Вы тоже знаете меня под другим именем. Это имя — Дракон.

Ноэль вздрогнул, развернулся от окна, чтобы еще раз взглянуть на изящный профиль и вытребовать у Эдвина признание, что все это просто шутка — проделка молодого аристократа, чтобы скрасить острым ощущением часы досуга, а пожар всего лишь иллюзия, наваждение, но Эдвина уже не было. А в тишине пустого помещения, казалось, до сих пор слышится шелест его плаща, темной бархатной накидки, которая вполне могла скрывать под собой сложенные, сияющие крылья.

Венера в толпе

Батист

Мне пришлось оставить университет. И не потому, что не мог учиться, напротив, моим способностям к изучению многих наук удивлялись и завидовали. Не имели значения даже строгость и некоторые притеснения со стороны преподавателей. Я ушел не поэтому. Мне никогда не доводилось ссориться или затевать дуэли с другими студентами, и они сожалели о моем внезапном исчезновении. Мои личные отношения к шумному городу и всем наукам, начиная от простого письма и кончая астрологией, здесь были ни при чем. Просто, каждую ночь, засыпая перед занятиями в своей каморке, я видел один и тот же страшный сон, и каждый раз просыпался в холодном поту в тот самый миг, когда часы на башне начинали отбивать двенадцать. Страх не позволял мне заснуть до утра. И можно ли бы сомкнуть веки после того, что я видел. Мне снилось, что я держу на коленях отрубленную голову своей сестры. Белокурые локоны струятся по моим рукам, с перерезанной шеи стекает кровь. Я зову ее по имени «Даниэлла!», и бледные мертвые губы шевелятся, силясь что-то произнести в ответ. Ее отделенная от тела, но все еще прекрасная, может быть, даже нетленная голова не может окончательно умереть, потому что должна поведать мне какую-то тайну, но разве может она выговорить слова, ведь и горло, и голосовые связки давно уже отделены от нее? Мне страшно держать ее в руках, но не хватает сил, чтобы разжать пальцы и выпустить ее. А рядом, возле окна стоит златокудрый, прекрасный злодей и смотрит на зарождающуюся луну. Почему я решил, что убийца именно он? В снах все так расплывчато и непонятно. Я ведь не видел, как он убил Даниэллу, не видел, как он переступил через обезглавленный труп, запутавшийся в оборках алого, бального платья. Возможно, лишь в своем воображении я дорисовал картину этого юноши — убийцы. В комнате, кроме него и трупа, никого больше нет, но должен быть кто-то еще, нет, не человек, у человека не может быть такой огромной крылатой тени с рубиновыми глазами, которая, как будто оторвавшись от хозяина, застыла на стене. Незнакомец у окна неподвижен, как статуя. В его руках нет ни секиры, ни ножа, которыми он мог бы отсечь голову Даниэллы. В комнате вообще нет никакого оружия. Одной рукой незнакомец придерживает штору, а вторая его рука, опущенная вдоль тела, в крови. Я знаю, что это кровь Даниэллы, но ведь это абсурд, нельзя же нанести такую рану одними ногтями. Для этого даже палачу требуется топор. Безоружный человек не может разрезать чье-то тело, разве только у него на руках отрастут драконьи когти. Тень ползет по стене, и я ощущаю в комнате, кроме незнакомца, присутствие дьявола. Мне страшно, а сон все не кончается. Я вижу, как по бледному красивому лицу незнакомца скользит кровавая слеза, точно такая же, как те, что видны под ресницами Даниэллы. Он оборачивается ко мне и произносит:

— Я ошибся. Это не та, кого я искал, — взмах плаща, и его уже нет, но за моей спиной скребется в темноте какое-то существо, которое продолжает шипеть в темном углу моей каморки даже после того, как я просыпаюсь. До тех самых пор, пока с ударами курантов, я не вскакиваю и не бужу студента, делящего со мной комнату, но могу ли я рассказать кому-то, что во сне держал в руках голову Даниэллы. Через неделю после того, как я уехал, кошмар прекратил мучить меня, но случилось это только после того, как сон стал явью.

Поместье, где я вырос, находилось далеко за пригородом Рошена. Я, единственный сын маркиза, должен был унаследовать вместе с титулом дворец, затерянный среди лесов и окруженный безлюдным парком. С детства у меня не осталось воспоминания ни об одном визитере, кроме странного садовника в черном, который приходил ухаживать за соцветием редких растений, причем я никогда не замечал, как он работает, подстригает газоны или срезает садовыми ножницами цветы. Вся работа делалась, как будто сама собой. Он не трудился, но сад становился все роскошнее, а в вазах каждое утро благоухали только что срезанные цветы. Кроме него, лишь однажды я видел в поместье чужих. Это произошло ночью. Мы с Даниэллой, еще дети, спрятавшись, следили из чердачного окна, как по аллее проехалась запряженная четверкой гнедых карета, как необычная пара, дама и кавалер, оба в алых масках, вошли в дом. Они о чем-то долго беседовали, запершись с отцом в его кабинете. А наутро отец нарядился в камзол с глухо застегнутым воротником и уже никогда не обнажал шею, но я видел тонкие глубокие царапины от пяти женских ногтей, выглянувшие однажды из-под оборки его жабо.

Замечу ли я снова эти отметины, объяснит ли мне отец, как они появились, может, мы запремся в кабинете, и родитель заведет долгий душевный разговор о семейном проклятии, фамильных призраках, или просто кровных врагах, а, может, вместо откровений станет выговаривать мне за то, что я так легкомысленно бросил уже оплаченное и почти завершенное образование. Надо было получить хотя бы степень бакалавра, но я не мог, да и не посмел бы надолго задержаться в городе, где меня мучил такой жуткий кошмар. По дороге домой я остановился на постоялом дворе. Придорожная таверна, под вечер показавшаяся за поворотом, стала для меня почти что спасением. Я уж думал, что придется заночевать под открытым небом. Идея ехать в темень по дремучему лесу, давно обратившемуся в охотничьи угодья волков, была мало привлекательной. Спать, завернувшись в попону, среди каких-нибудь руин мне тоже не хотелось. Кругом не было ни хуторов, ни сел, ни даже избушки лесничего, только таверна, которую выстроили здесь, наверное, совсем недавно. Ведь уезжая из поместья последний раз, я не встречал по пути никаких зданий, ничего, кроме редких верстовых столбов.

— Батист! — я обернулся на звук собственного имени. Кто-то звал меня со стороны леса. Всего лишь на мгновение мне почудилось, что кто-то прячется за раскидистой елью, что хрустит сухая ветка под чьей-то ногой. Раздался тихий ехидный смешок, а потом тишина. Кругом даже не чувствуется присутствие человека, с постоялого двора не долетает ароматный запах готовящейся пищи, не клубится дым возле трубы, в загонах не видно скота, не слышно клекота кур и других домашних птиц. В деревнях мне встречались куда более оживленные трактиры, а здесь царило непривычное полное безлюдье. Я спрыгнул с лошади и привязал поводья к коновязи. Под частоколом валились мелким коричневым крошевом глиняные осколки. Треснувший горшок, повисший поверх кола, вдруг помог разыграться моему воображению. Возможно, все дело было в необычной изогнутой трещине. Я представил, как тонкие нечеловеческие ступни оставляют следы на земле перед загоном скота, как чьи-то острые коготки вцепляются в куриные шейки, сворачивают головки индюшек, брызжет кровь. Обычное нападение волков, только воображение рисовало мне не волка, а подобное человеку, но опасное, крылатое создание, целую толпу, ворвавшуюся в полночь на постоялый двор. Острые когти царапают горшок, осколки сыплются на землю, а изогнутая ветвистая трещина, оставшаяся на глине, напоминает о ночном нашествии.

Что за странные мысли и образы? Неужели я схожу с ума? Нет, не может быть. Просто лекции по истории и астрономии слишком утомили меня, забили голову ненужными сведениями, как хламом. Скорее бы жизнь вернулась в привычную колею. Надо всего лишь добраться до родного поместья и убедиться в том, что Даниэлла жива, а существо с острыми когтями и молчаливый златокудрый юноша — это всего лишь безумная, навеянная историческими хрониками фантазия.

Я заметил пустующую собачью будку, и это показалось мне странным. Жилье возле большой дороги, на которое всегда могут напасть разбойники, не должно оставаться без охраны. Пес, конечно, не вооруженный ружьем страж, но он хотя бы может поднять лай, почуяв опасность. Очевидно, я пришел на ночлег к очень беспечным хозяевам, а, может, собак просто отпустили погулять, всякое может быть. Я немного успокоился, заметив за торцом здания грядки с луком, огурцами, редькой, пучками редиски и морковки. Огород не может быть таким ухоженным и хорошо прополотым сам по себе, значит, в таверне живут работники. Я ступил на крыльцо. Дверь, распахнутая настежь, как будто, манила меня войти. Плетни розового вьюнка, оплетавшего окно первого этажа, были частично содраны и беспощадно втоптаны в землю. Боярышник, разросшийся у задней стенки, обрубили под корень, а ветки жестоко разломали и раскидали по двору. Странное место, подумал я, переступая порог, срубленные деревья, втоптанные в землю цветы, незапертая дверь, все это наводит на плохие мысли.

— Эй, — негромко позвал я, и по тишине прокатилось эхо. Столики для посетителей не были придвинуты к стенам, а стояли в беспорядке, будто по первому этажу пронесся тайфун. Черенки от разбитой посуды устилали пол, занавески сорваны с окон. Проходя мимо одного стола, я заметил, что вся деревянная столешница исцарапана, будто чьи-то острые когти долгое время полосовали ее. Рискуя напороться на осколки стекла, я прикоснулся пальцами к глубоким царапинам, убрал салфетку и заметил среди порезов надпись, выцарапанную на столешнице. Чье-то имя.

— Убирайся, постоялец! — вдруг произнес кто-то за моей спиной. Довольно грубое приветствие, я резко обернулся, но никого не заметил. Пальцы непроизвольно сжали эфес шпаги. Придорожная таверна вполне могла подвергнуться нападению разбойничьей шайки, но где же тогда трупы, где пули, застрявшие в стенах, окровавленные тряпки и ножи, почему грабители не унесли медную утварь и несколько безделушек, валявшихся на полу?

Я переступил через оленьи рога, очевидно, сорванные со стены и теперь лежавшие на первой ступеньке лестницы. По гвоздю, вбитому в стену, можно было установить, где они недавно висели. Шляпка гвоздя была сорвана, а сам стержень заржавел от обагрившей его крови. А, может, мне просто почудилось, что бурые пятна на железе это кровь. Светильники тоже были сброшены со стен, стеклянные колпаки разбиты, ковровая дорожка местами прожжена. Какой беспорядок. Я хорошо знал здешние края и мог предположить, что местные жители отправились охотиться за волком, среди суеверных простолюдинов были часты легенды об оборотнях, но, заметив ружья, также небрежно сваленные в общую кучу, я отверг догадку об охоте. Крестьяне бы никогда не пошли охотиться на волка с одним ножом, как это когда-то сделал я.

За окнами сгущались сумерки. Мой конь храпел и тревожно бил о землю копытами внизу. Надо отвести его в стойло, а самому заночевать в одной из пустующих комнат. Другого выбора нет. Не стану же я блуждать ночью мимо болот, чащоб и встречных погостов. Лучше провести ночь в пустом здании, чем на каком-нибудь кладбище, недалеко от голодных волков.

Двери всех комнат были распахнуты, некоторые даже сорваны с петель. У кого могло найтись столько сил, чтобы расщепить дубовые филенки и выдернуть из скоб прочные запоры? Только нечеловеческое существо могло сокрушить крепкие строительные материалы и переломать большую часть мебели. Я выбрал себе единственную комнату, которой, кажется, разрушители не коснулись. Дверь была распахнута, но крепко держалась на несмазанных петлях, в то время как другие либо лежали на полу, либо болтались на последней ненадежной заклепке и готовы были вот-вот обвалиться. Однако мне повезло, что удалось найти относительный комфорт. Засов сохранился на положенном месте. Узкая односпальная кровать с пуховыми подушками и стеганым одеялом для сна была куда более пригодна, чем какой-нибудь придорожный овраг. Здесь даже сохранились столик, пара стульев с резной спинкой и буфет из орехового дерева. Гардины с окна, правда, были сорваны. Их опаленные остатки лежали в золе на глубине остывшего камина. В распахнутые ставни дул прохладный ветерок. Всего одну ночь я проведу здесь, а завтра с первыми лучами зари пущу коня в галоп и никогда не вспомню об этом опустевшем месте.

В поленнице у сарая мне удалось найти дрова. Под кроватью в моей комнатушке завалялась трутница. После нескольких неудачных попыток мне удалось разжечь огонь в камине. Пламя никак не хотело загораться, словно сами окружающие стены пытались воспрепятствовать этому. Моему коню тоже не терпелось поскорее убраться из стойла. Он не притронулся ни к сену, ни к лоханке свежей воды из колодца, будто и в том, и в другом мог таиться яд.

Тепло, исходившее от огня, было довольно приятным, но я развел огонь не для того, чтобы согреться. Мне хотелось развеять окружающую темноту. Тусклый свет от камина отогнал в сторону мглистый покров, но мгла осталась в моем сердце.

Дверца платяного шкафа, призывно скрипнув, приоткрылась, но я не стал раздеваться на ночь. Лег прямо на одеяло, подложил руки под голову и углубился в воспоминания. Зачем мне вспоминать все то, что я так стремился забыть? Зачем думать о по-кошачьему грациозной, элегантной даме, за которой я наблюдал, прячась в тени лестничных перил. Она шла по парадной ковровой дорожке так легко и свободно, будто парила над ней. Не походка, а стремительный полет. Так непринужденно и грациозно, совсем не ощущая земного притяжения, может двигаться только фея из сказки. А может, действительно, подол ее пурпурного, вышитого золотой нитью платья не касался земли. Я не помнил ее лица, не видел его, видел только алую с черными перьями маску, из прорезей которой выглядывали выразительные зеленые глаза. Дама приостановилась, заметив меня, затаившегося, сжавшегося в комочек у перил семилетнего ребенка. Красиво очерченные губы улыбнулись мне с невыразимым коварством, стремительный полет ночной феи на миг замедлился, и она поднесла руку к лицу, но маски не сняла. Указательный палец приник к округлившимся губам: «Молчи о нашей встрече, если хочешь жить». Она не произносила слов, но я их услышал. Она не сняла маски, но я знал, что прекраснее ее нет никого на свете. Дама двинулась в мою сторону, и я заметил, что ее расшитые жемчугом бальные туфельки, и вправду, не касаются ковра, даже кончик длинного шлейфа, который дама придерживала рукой, висел в паре дюймов над ворсистой ковровой поверхностью. Если бы только тогда она приблизилась ко мне, но скрипнула дверь отцовского кабинета, и дама поспешила прочь. Я думал, что громкое взволнованное биение сердца оглушит меня самого, но Даниэлла, прильнувшая сзади к моей спине, зашептала, и я все расслышал:

— Она — моя соперница, — шепнула сестра, ее губы почти коснулись моего уха. Откуда в непосредственном детском лепете вдруг может взяться столько взрослой злобы и ненависти.

— Что? — не понял я. — Соперница? Почему?

Как искушенная светская дама может быть соперницей ребенка. Наверное, Даниэлла выдумывает. Моя маленькая сестренка какое-то время задумчиво молчала, а потом шепнула так, как может сказать только взрослая женщина.

— Мы с ней любим одного и того же мужчину, — голос Даниэллы также утратил детскую беспечность. Он казался уставшим и озлобленным. Я обернулся к сестре, хотел спросить ее о чем-то, но заметил только оборки ночной сорочки, мелькнувшие на лестничном пролете.

Отец вышел из кабинета бледным и, как будто, постаревшим в один миг. Впал бы он в гнев, узнав, что мы следили за ним той ночью?

Я взбил и повыше поднял подушку, чтобы не задевать затылком деревянный подголовник кровати. Меня уже мучило другое воспоминание. День моего отъезда. Я собираю книги, которые понадобятся мне в университете. Даниэлла бесшумно выросла за моей спиной. Даже в дневном свете она показалась мне бледным призраком. Необыкновенно хорошенькая и стройная, в муслиновом платье с завышенной талией и длинными локонами, перетянутыми лентой на затылке. Всего лишь на миг мне показалось, что из-под бархотки на ее шее тянется точно такая же царапинка, как те, что я заметил у отца.

Очень ухоженная и порой капризная сельская барышня, мне она казалась самой лучшей. Пусть ее ни разу не вывозили в свет и не отдавали на воспитание в монастырскую школу, но те книги, которые она прочла, с лихвой превосходили любое самое лучшее образование. Позже, в университете, я убедился, что ни один из моих преподавателей не знает и половины того, что могла рассказать мне Даниэлла, девятнадцатилетняя девушка, увлеченная чтением настолько, что могла бы потягаться знаниями с лучшими профессорами.

— У меня есть тайный друг, — заявила мне однажды Даниэлла, и я засмеялся, решив, что она выдумала себе призрачного спутника. У нее было всего два пристрастия: наряды и книги. Удивительно ли, что про себя я назвал ее обладательницей чрезмерно богатой фантазии.

Она часто намекала на присутствие кого-то незримого возле нас, если бы только тогда я нашел в себе мужество ей поверить.

Когда слуги уже паковали саквояж, было уже поздно вызываться на роль защитника сестры, к тому же, долгое время я отказывался поверить в то, что ей необходима помощь. Каждая черта в ней была такой изысканной и кокетливой: нежный бантик губ, лукавые искорки в голубых глазах, непокорный локон, выбившийся из-под сердоликового ободка. Ее кожа, конечно, была очень бледна, но разве барышни, повсюду носившие с собой кружевные зонтики от солнца, не стремятся избежать загара и румянца.

— Ты уедешь, но кто-то другой все еще будет являться ко мне, — с какой-то обреченностью произнесла Даниэлла. Она говорила так тихо, будто боялась, что кто-то третий, невидимый, внимает всем нашим словам, и ей приходится осторожно выбирать выражения, говорить только намеками.

— Кто, Даниэлла? — беспечно спросил я, уже зная, что она начнет говорить о каком-то идеальном друге, которого сама же себе и выдумала. Здесь, в поместьи, нам было слишком одиноко, чтобы не зачахнуть, красавица должна была кокетничать, хотя бы с вымышленным кавалером.

— Я его не придумала, — Даниэлла, как будто, угадала мои мысли. Я обернулся к ней с удивлением и непониманием, неужели она может читать, о чем я думаю, как по написанной книге. В этот миг фарфоровая амфора слетела с консоли и разбилась на сотни мелких осколков на ковре.

Наверное, кошка, подумал я, какое-нибудь ловкое домашнее животное, лазавшее по гостиной, такой тяжелый предмет не мог сдвинуться с места сам по себе и даже с помощью сильного ветра. «Здесь нет кошек», как будто услышал я тихий ответ Даниэллы, но сестра молчала.

— Не уезжай! — вдруг попросила Даниэлла и с неожиданной силой вцепилась мне в запястье. — Не уезжай, иначе я останусь с ним наедине. Ты ведь тоже наследник отца, ты имеешь право разделить мою участь.

— О чем ты говоришь, — я, правда, не мог ее понять.

Даниэлла опасливо обернулась на опустевшую консоль и поближе придвинулась ко мне.

— Я заперла ставни на окне. Ты помнишь, я заставила слесаря установить замок, но это не помогло. Он все равно явился ко мне. Вначале я не боялась его. Он был так добр и предупредителен, и так ослепительно красив. Он помог мне найти мамино ожерелье, то самое из изумрудов, которое она потеряла перед своей смертью.

— Фамильную драгоценность? Ты нашла ее и не отдала отцу? — я был изумлен. Раньше она никогда мне об этом не говорила.

— Он нашел ее для меня, а не для отца, — загадочно улыбнулась Даниэлла. — Он был так внимателен вначале, а теперь он обвиняет меня в том, что… — она не договорила, словно испугалась чего-то. — Наверное, так происходит со всяким, кто рискнет призвать злого духа. Вначале он нежно заботится о вызвавшем его, оказывает услуги, а затем порабощает того, кто осмелился однажды пригласить его к себе.

Я читал об оккультизме и других запретных искусствах. Даниэлла, наверняка, также пролистывала эту книгу.

— Какое отношение все это имеет к тебе? — осмелился спросить я, и сам же счел себя за это дураком. Даниэлла тут же обиделась и прошептала что-то типа того «ты говорил, что он мне не поверит».

— Кто-то приходит ночью к твоему окну? — уже более мягко спросил я. — Какой-нибудь парень из деревни?

Она звонко рассмеялась. На миг румянец вернулся на ее щеки, глаза зажглись озорным блеском.

— К воротам приходят раз в неделю только молочница и коробейник. Ты же не думаешь, что я говорю о них?

— Нет, конечно, — я не хотел показаться ей дураком, но, должно быть, именно таковым и являлся. — Ты пытаешься объяснить мне, что вызвала кого-то. Как это тебе удалось?

Она посмотрела на меня с искрой внимания и благодарности, и я на миг утонул в ее глазах, потерялся, как теряется всякий ум перед разгадкой непостижимой тайны.

— Я всего лишь прочла его имя. Ты спросишь, откуда я могла узнать. Кто-то написал это слово пальцем на пыльном подоконнике. Всего пять букв, начерченные на пыли витиеватым старинным почерком. Стоит только однажды произнести его имя вслух перед распахнутым окном, и он явится к тебе…А потом еще встреча в том трактире, за деревенской пекарней, — Даниэлла поднесла узкую ладонь ко лбу, будто лихорадочно пыталась что-то припомнить.

— Ты что-то путаешь. Там нет никакого трактира, — возразил я. — Мне хорошо знакома та местность.

— Но я же видела, — так может воскликнуть только обманутый ребенок. Продолжить наш разговор мы не смогли из-за вернувшихся за багажом слуг.

Я хотел поговорить с ней вечером, подошел к ее спальне, уже коснулся ручки двери и вдруг услышал, как Даниэлла разговаривает с кем-то. Первой моей мыслью было, что какой-то ухажер взбирается к ней через окно по колючему плетню роз, какой-нибудь безрассудный, безнадежно влюбленный мальчишка, которому не страшно пораниться об острые шипы, лишь бы только спеть серенаду для Даниэллы.

— Я не могу полюбить ее, не могу, — причитала Даниэлла. — Не могу полюбить их всех, эту твою проклятую армию! Они очаровательны, но ведут себя, как звери. Они так жестоки…

А может она разговаривает сама с собой, я хотел постучаться, но вдруг услышал, как чей-то глубокий проникновенный голос ответил.

— Я тоже жесток!

Обычная фраза, простые понятные слова, но сам голос состоит из непостижимых, несуществующих нот и оттенков. Ни бас, ни фальцет, ближе всего к тенору, но какая музыкальность, какие волшебные ласкающие слух созвучия. Всего три слова, и не имело значения, что они означали что-то страшное и несправедливое, я словно услышал всю гармонию небесной музыки и почувствовал, что меня осчастливили.

Я приложил ухо к двери Даниэллы, прочные гладко отшлифованные филенки не могли отделить меня, от некого тайного волшебства, обитавшего по другую сторону двери. Слишком слабая перегородка, мне казалось, что, прильнув, как можно теснее к ней, я почти ощущу чудесные объятия обладателя успокаивающего, волшебного голоса. Он больше не говорил, я хотел войти, но не решался. Я все еще слышал какие-то звуки, целую какофонию, перекрывшую голос, который что-то тихо отвечал, шептал, напевал и убаюкивал. И я не спал, я на самом деле слышал неземное, божественное звучание и шелест…шелест крыльев.

Дальше все воспоминания были стерты, словно меня настиг обморок. Я помнил только почтовую карету, ворота Рошена, дорогу, наводненную повозками и экипажами, ночные огни и первый утомительный день в университете. Два года я учился без помех. Лишь окончив уже семестр на третьем курсе, я проснулся однажды с боем часов и вспомнил свой ужасный сон, а где-то, в углу моей каморки, закопошилось и заскребло когтями по полу невероятное, безобразное, беспощадное существо из моих кошмаров. Тень дракона на стене. Четкая неизгладимая из воспоминаний печать. Я откинулся на подушку и прикрыл веки. Хотелось спать, но заснуть я не мог, потому что чего-то боялся. Безотчетный, преследующий меня страх не проходил даже от ощущения тяжелой рукоятки заряженного мушкета, которую я не выпускал из запотевших от напряжения пальцев. Всего миг, и, нажав на курок, я снесу выстрелом голову любого бандита, который осмелится потревожить мой покой. Охотничий нож в кожаном чехле висел у меня на поясе. Нож, который один раз спас меня от, казалось, неминуемой смерти, но не смог спасти от увечья. Раны на плече, нанесенные острыми волчьими когтями, за три года так и не прошли, и все еще причиняли боль. Доктор извиняющимся тоном твердил что-то о том, что в кровь попала инфекция или какой-то яд, что меня с трудом удалось спасти, что веточки и обломки шишек, засорившие раны, не удалось вытащить даже пинцетом. Все врачи сходились во мнении, что несколько белых выпуклых полосок на моем плече не сгладятся никогда, но, что могут знать врачи? Они даже не поняли, кто нанес мне раны, не думали, что волчьими когтями можно так покалечить человека. Даниэлла ободрила меня, сказав, что при таком красивом лице, как у меня, никто не станет искать изъян в плече, но боль от комплимента не прошла. Любой инквизитор, сорвавший с меня камзол, принял бы такие раны за дьявольскую метку.

Конь внизу беспокойно заржал, я слышал, как он бил копытами о перегородку стойла, словно хотел вырваться и умчаться из этого проклятого места. Я опустил руку и нащупал на полу какой-то предмет, часы размером со скорлупку ореха. Я поднял их, откинул крышечку и взглянул на циферблат, но увидел не цифры, а набор необычных причудливых значков разных форм и размеров, однако пропорция деления соблюдалась. Стрелки уже почти приближались к тому значку, который заменял цифру двенадцать.

Конь заржал еще громче. Где-то далеко внизу хлопнула калитка, и ржание перешло в испуганный храп. Дверь, наверное, захлопала на ветру, решил я, но, на всякий случай, покрепче сжал свой мушкет.

Я прислушался к тишине, а вдруг внизу раздадутся чьи-то шаги, гвалт, брань и пьяные рулады вернувшихся разбойников, которые выбрали это место своим временным лагерем, но вокруг было тихо. Только слышался глубоко в ночи какой-то мерный легкий шелест, да мой конь, то на миг замолкал, то заливался долгим визгливым ржанием.

Надо все-таки посмотреть, в чем там дело, я не хотел остаться один в глуши, без коня, которого вполне могли украсть. Я встал, спустился по лестнице вниз. Кроме моих шагов, не было слышно ничьей другой поступи. Всего лишь на миг мне почудилось, что кто-то сидит за дальним столиком и пристально наблюдает за мной. Всего лишь наваждение, вызванное страхом и бессонницей.

Я вышел в распахнутую дверь, уже не обращая внимания на многочисленные царапины, испещрившие ее поверхность. Были ли они, когда я только вошел сюда. Подозрение промелькнуло уже после того, как я оказался во дворе. До конюшни всего пара шагов, но вместо этого я зачем-то открыл дверь загона, чтобы заглянуть в хлев и в птичник. Там, конечно, нет никакого скота, иначе я услышал бы хоть хрюканье свиней или клекот птиц. Им не прикажешь сидеть в тишине. Я вошел, высек искру из трутницы и содрогнулся от отвращения. Что-то липкое, склизкое и грязное валялось прямо у меня под сапогом. Куриный труп, шея оторвана, лужица крови растеклась по настилке сена. Свет мелькнул и погас. Еще одна искра, да и ту я высек с трудом. То, что я успел рассмотреть, чуть не стало причиной тошноты. Окровавленные насесты, разодранные тушки на полу, задранные овечки. Все это выглядело бы более естественно в пусть заброшенной, но мясницкой лавке, а не здесь, на грязном полу. Не было вокруг ни разделочных ножей, ни чего-то острого. Все туши были разодраны, как будто, чьими-то когтями. Кем-то более жестоким и кровожадным, чем даже волки. Те воруют птиц в качестве пищи, а некто, устроивший здесь скотобойню, задрал и кабанов, и цыплят просто для развлечения. Я кинулся прочь. Скорее в конюшню, забрать своего коня, вскочить в седло и скакать навстречу рассвету, подальше от этого воплощенного хаоса, бессмысленно пролитой крови и полной неразберихи.

В конюшне светился зажженный фонарь, хотя я не помнил, чтобы оставил его там. У меня попросту не было фонаря. Я осторожно двинулся вперед, тихо, по-хозяйски присвистнул. Лошадь всегда отзывалась ржанием на мой свист, но на этот раз не отозвалась. Один шаг по покрытому сеном полу, второй, вот я уже близко к нужному стойлу, но дверца распахнута, мой конь, как будто впал в ступор и не подает признаков жизни, а какая-то красавица стоит рядом и гладит его по загривку.

Блики от фонаря плясали по всем уголкам конюшни, словно бродячие огоньки, и они казались мне не оранжевыми, а разноцветными. Что-то неприятно хлюпнуло под ногой. Неужели я опять наступил на лужицу крови? Я сделал шаг назад, посмотрел под ноги и заметил сбитую подкову поверх растекшейся по полу темной густой жижи.

Какое-то маленькое проворное существо метнулось и перепрыгнуло через стойло. Скорее всего, кошка или рысь. Однако до этого я не видел ни одной рыси, которая может так молниеносно двигаться и оставлять такие глубокие царапины от когтей.

Внезапная боль пронзила пальцы, будто кто-то невидимый ущипнул меня. Я выпустил мушкет, и он с шумом упал на пол. Надо поднять его, но я почему-то не мог нагнуться, не хватало ни сил, ни смелости. Я, вообще, не чувствовал в себе достаточно сил, чтобы сделать хоть движение, все тело странно онемело. Я мог только смотреть и ждать. Хотя рукоятка охотничьего ножа все еще торчала у меня из-за пояса, я чувствовал себя безоружным.

Негромкий хлопок раздался над головой, какое-то странное существо, слишком большое, чтобы принять его за паука или летучую мышь, проползло по потолку, кто-то рассмеялся, звучно и гадко. Красавица обернулась ко мне и окинула долгим, внимательным взглядом. Так, лукаво прищурившись, может смотреть только кошка на загнанную в угол мышь.

— А где все остальные? — набравшись храбрости, спросил я.

Я имел в виду хозяина гостиницы, слуг и других постояльцев, но девушка нахмурилась, будто неправильно меня поняла и как-то странно переспросила:

— Остальные? Неужели ты, правда, хочешь увидеть их?

Таким тоном обычно разговаривают с умалишенным, пытаясь отговорить его от самоубийства. Неужели незнакомка принимает меня за дурачка? Казалось, что и она, и сама напряженная атмосфера тайны, и даже тени вокруг играют со мной в какую-то сложную запутанную игру, правил которой я не знаю.

— Где постояльцы, кухарки, коридорные? Где сам хозяин заведения? — я решил немного по-другому сформировать вопрос, и девушка загадочно улыбнулась мне в ответ.

— Ах, вот вы о ком! — в ее улыбке промелькнуло что-то довольное, как у сытой поохотившейся кошечки. Она показалась мне зловещей, красавица, ждущая кого-то во тьме.

— Где они? — уже настойчивее повторил я.

— Это так важно? — равнодушно переспросила она. Ее бледная светящаяся рука потянулась к гриве моего коня и распутала прядь, заплетенную в косичку. Что за наваждение? Кожа женщины не может светиться в темноте, как крылышки светлячка.

— Я же должен с кем-то расплатиться за ночлег, — почти с обидой попытался настоять я.

— Поверьте мне, вы еще успеете расплатиться, — тихо произнесла она, и что-то в ее интонации прозвучало подозрительно, какая-то легкая фальшь и едва уловимое злорадство. Фраза показалась двусмысленной.

Опять какой-то шорох на потолке, кто-то скребется коготками о перегородку крайнего стойла.

— А почему здесь нет ни одной лошади, кроме моей?

— Да, потому, что они здесь никому не нужны, — она вдруг заговорила так легкомысленно, чуть ли не насмехаясь над непонятливостью случайного встречного.

— Не хотите же вы сказать, что ходите по ночному лесу пешком?

— А почему бы и нет? — мое предположение вовсе не показалось ей нелепым. — В лесу еще много таких, как я. Если бы вы приехали днем раньше, то не застали бы нас здесь. Хозяева этой таверны не слишком нас любили. А теперь их нет, и мы пришли сюда.

— А где бывшие хозяева? — я ощутил, что снова могу двигаться, и покрепче сжал рукоятку ножа. Кто-то подкрадывался ко мне со спины, я слышал тихие шаги и поскребывание, но обернуться не смел.

— Их здесь больше нет, — повторила она и слегка повела плечом. Я заметил, как под ее просторной накидкой что-то стремительно шевельнулось, плавно и с тихим шелестом, совсем как крыло птицы.

— На таверну напали разбойники? Я прав? — надо пуститься во все тяжкие и расспросить напрямую, иначе я еще долгое время буду мучаться сомнениями. — Они еще вернутся за остатками добычи или же после набега убрались отсюда навсегда?

— Здесь нет больше никаких бандитских шаек, — строго возразила она и кивнула головой в сторону выхода, туда, где за дверным проемом шелестели вдали кроны лиственного леса. — В той чаще, где поселились они, лишним нет места.

— Они? — переспросил я. — Кого вы имеете в виду?

— Обещаю, что вы увидите их до конца ночи, — и опять под ее накидкой раздался тихий шелест, материя натянулась наподобие горба, но спина девушки осталась прямой. Неужели у нее под накидкой прячется птица? Странная привычка даже для избалованной сельской барышни — таскать пернатого питомца у себя за плечами, но, во всяком случае, это не мое дело. Хорошо, что Даниэлла никогда не держала в своем птичнике никого крупнее канареек.

— А я решил, что гостиницу разграбили бандиты, — мне надо было что-то сказать, чтобы прервать гнетущую тишину, в которой каждый миг раздавались какие-то странные, почти неразличимые, но опасные шорохи и шепоты. — Я увидел перерезанный скот и подумал…

— Им же надо чем-то питаться, — девушка снова кивнула в сторону леса. — Они требуют развлечений.

Она осеклась, будто испугалась, что сказала слишком много.

— Во всяком случае, вы очень смелы, — она тут же перевела разговор на другую тему. — Никто из проезжавших мимо горожан не решился бы заглянуть в место, где, вероятно, гнездятся преступники. Те, кто останавливались здесь до вас, были более трусоваты.

Меня так и подмывало спросить «а что случилось с этими постояльцами, смогли ли они благополучно выбраться отсюда», но я молчал, заранее зная, что ответ будет обтекаемым. Часы с репетитором, которые я нашел наверху, протяжно звякнули у меня в кармане, очевидно, стрелки сошлись на какой-то особой точке.

— Ну, вот и пробил наш час, — девушка подняла руку, чтобы подать знак кому-то, кто прятался в стойле. Какие у нее тонкие длинные пальчики, гораздо более длинные, чем у всех, кого я видел до сих пор. Она уже почти прищелкнула ими, но вдруг удивленно посмотрела на мое плечо, и рука ее безвольно упала вниз.

— Так вы из поместья «Суверен», — она вдруг заговорила таким строгим, сдержанным тоном, будто от меня исходила опасность.

Я заметил, что ворот моего кафтана распахнулся, и виден один из шрамов, пересекших плечо. Красавица перевела взгляд на мою голову, будто ища над ней некое подобие сверкающего нимба.

— Да, вы оттуда, — кивнула она, будто что-то неведомое прямо в воздухе начертило ответ над моей головой.

— Уезжайте! — красавица поспешно и проворно отскочила в тень подальше от моего коня.

— Простите? — не понял я.

— Видно, моим компаньонам придется обойтись сегодня без развлечения, — как-то странно усмехнулась она и тут же велела: — Забирайте своего рысака и мчитесь навстречу заре. Другим постояльцам не повезло так, как вам.

Я быстро накинул уздечку на уже стреноженного коня. Фонарь почти погас, а мне надо было еще найти седло, подтянуть стремена и поднять с пола мушкет. Если бы только меня оставило надоедливое и неприятное ощущение, что кто-то ползает по потолку прямо над моей головой.

— Быстрее, — до этого приятный женский голос стал визгливым и злым.

Я кое-как приторочил к седлу свою нетяжелую поклажу, взял коня под уздцы и поскорее вывел из конюшни.

— Подумать только, он еще ни о чем не знает, — раздалось за моей спиной чье-то, но уже определенно не женское ворчание.

Я обернулся через плечо, чтобы посмотреть на говорившего, но в последних отблесках догорающего фонаря не заметил никого, даже девушка куда-то исчезла.

Я с неприязнью отвернулся от распахнутого загона, зажал ноздри, чтобы не чувствовать запах крови, грязи и разложения. Я ступал прямо по срезанным вьюнкам, спеша добраться до выхода. Земля на грядках неприятно хлюпала под ногами, с хрустом обламывались со стеблей пучки салата. Я заметил несколько недавно пробившихся сорняков, скоро все это место зарастет ими, полынь, трава и колючие плетни разрастутся и обовьют здание так, что оно само станет частью леса. Некому больше ухаживать за таверной. Здесь нет никого, кроме трупов и призраков.

Скорее бы рассвет. Я вскочил в седло, в последний раз обернулся на опустевшее здание и заметил чей-то силуэт в распахнутом настежь окне второго этажа. Это ведь окно той самой комнаты, где я спал. Разве кто-то мог пробраться в дом так тихо и неслышно, что я этого не заметил. А может, этот кто-то влетел через окно, не без иронии подумал я. Я больше не оборачивался, но меня не оставляло ощущение, что кто-то легко запрыгнул на подоконник, чтобы следить за мной, и за спиной у этого создания бесшумно развевается то ли длинный плащ, то ли шелестят самые настоящие крылья.

Ну, что за бредовые мысли. Я выехал на более — менее ровную дорогу и пустил коня сначала рысцой, потом быстрым аллюром, а через минуту и вовсе перешел на галоп. Кто-то гонится за мной, летит через лес. Предположение тревожным колоколом звенело в голове, мешая успокоиться и сосредоточиться. Какой-то необъяснимый, доводящий до оцепенения страх заставлял меня гнать коня во весь опор. Я ждал восхода солнца, как узник ждет освобождения, но желанный восход не принес яркого солнечного света. Пасмурное утро едва ли могло развеять мглу на окруженной с обеих сторон густыми зарослями лесной дороге.

По лесным болотам стелился низкий туман, пышная листва кленов и дубов затеняла путь. Я надеялся услышать песню малиновки или соловья, проследить полет скворцов, но не слышно было ни птиц, ни вечно лазающих по стволам белок, не видно было даже хищников. Можно ли было предположить, хотя бы ради шутки, что какие-то демоны, явившиеся из тени небытия, задрали всех волков в этой чаще.

— Батист! Батист! — кто-то шепотом произнес мое имя. Голос доносился со стороны болота и, как будто, манил меня поближе к тягучей трясине.

Я огляделся по сторонам, но не заметил никого, кто мог бы позвать меня по имени. Ни одного человека на дороге. Никого нет и возле болота, густо поросшего мхом и прикрытого палой листвой. Кто мог позвать меня, если кругом ни души.

На верхушке сосны раздался тихий, дробный перестук. Наверное, дятел, только почему-то мне звук клюва, дробящего кору в поисках червей, напоминает стук маленького молоточка.

Я спешил добраться до поместья, как можно скорее, и дорога казалась мне бесконечной. Уставший после долгой пробежки конь плелся шагом, и не было смысла его подгонять. Я не хотел загнать коня и идти пешком по лесу, полному подозрительных звуков. Скорее бы за поворотом дороги показались высокие кованые ворота и подстриженные аллеи знакомого парка.

Скорее бы обнять Даниэллу и убедиться, что она жива, что страшная тень дракона не угрожает ей.

Подъехав к ограде, я не ощутил знакомого аромата мальвы и роз. Ворота были приоткрыты, но привратника нигде не видно. На раньше ухоженных газонах пробивались побеги сорняков, самшитовые кусты, подстриженные в форме шахматных фигур, разрослись так, что почти утратили фигурные очертания. Я шел через знакомый парк и не узнавал его. Любимые цветы Даниэллы: ирисы, гиацинты, жасмины были сорваны и втоптаны в землю. Кто-то обломал ветки акации и оставил валяться прямо на клумбе садовые ножницы. На моей памяти ни разу большие вазоны с бархатцами и куртины не прибывали в таком запустении.

Я поднялся по ступенькам на крыльцо. Мне навстречу не вышел ни один лакей, оставалось лишь самому прикоснуться к покрывшемуся тонким слоем паутины дверному молоточку. Я протянул руку, но вдруг дверь распахнулась сама собой, и из темного пролета, чуть не сбив меня с ног, вынырнуло целое облако гадких мохнатых тварей. Скользкие крылья мерзко захлопали, множество коготков успели задеть мою одежду. Летучие мыши! Это их коготки оставили прорехи в моем кафтане и ободрали ладонь, которую я выставил вперед, чтобы защитить лицо. На наших чердаках никогда прежде не водилось летучих мышей. Мы с Даниэллой облазали в детстве все подвалы, но не замечали не разу ни мышей, ни крыс.

Входя в дом я уже знал, что увижу такой же погром и запустение, как в придорожной таверне, знал, что, поднявшись по спиральной лестнице наверх, снова столкнусь с ужасной картиной из моего сна, но ничего не мог поделать.

Темнота опускалась стремительно. День обратился в ночь так быстро, словно наступило солнечное затмение, а я все ходил по неприбранным помещениям, разглядывая опустевшие рамы от порванных чьими-то острыми коготками картин, сломанную мебель, разбитые зеркала. Осколки фарфоровых сервизов звенели под сапогами. Мне пришлось зажечь лампаду, в которой еще осталось масло. В тусклом свете, исходящем от нее, разгромленные залы с остатками былой роскоши среди многочисленных обломков выглядели еще более зловещими и трагическими. Нетронутой осталась только одна хрустальная люстра в большом зале, через остальные, сорванные с потолка и разбитые, мне приходилось переступать или обходить их стороной. Кто мог учинить весь этот беспорядок. Я крепко сжимал медную, раскалившуюся чуть ли не докрасна ручку от лампады, но боли не ощущал. Казалось, появись сейчас передо мной виновник всей этой разрухи, я бы смог разорвать ему горло голыми руками. Нужно было дать выход гневу и отчаянию, но вокруг не было никого, на ком бы я мог выместить свою злость. Никого, кроме стен, ставших немыми свидетелями злодеяния. Они все видели, присутствовали при всем, невольно стали плотной каменной завесой, отделившей внешний мир от происходивших под их покровом злодеяний. О, если бы только стены умели говорить. Я бы заставил их открыть мне все.

— И как бы ты это сделал? — донесся откуда-то до меня насмешливый, озорной голосок, и не было смысла оглядываться по сторонам, чтобы отыскать говорившего. Я знал, что в поместье не осталось никого живого. За последнее время уже можно было привыкнуть к голосам, которые окликали меня из ниоткуда, но я, как всегда, обернулся на звук, но, естественно, никого не обнаружил.

Осталось только переступить через разбитый абажур светильника, чтобы очутиться на первой ступени лестницы. Я поднимался вверх, смотря на криво висевшие на стенах и местами порванные портреты предков. Зачем мне идти в спальню Даниэллы, ведь я уже знаю, что увижу там, но я толкнул незапертую дверь и переступил порог…и сон сделался явью.

Реальность или наваждение? Действительно ли я видел стройный, золотистый силуэт у окна и окровавленную руку небрежно взмахнувшую, словно желая заменить этим изящным пугающим жестом слово «прости», или это просто огромная золотая птица стремительно и безвозвратно унеслась в ночь.

Я опустился в резное кресло, чтобы не упасть. Ноги отказывались держать меня, колени дрожали и подгибались. Лампа со стуком опустилась на низкий столик красного дерева, по случайности, оказавшийся рядом, и обожженные пальцы выпустили ручку. Я знал, что на коже остались ожоги, но боли не чувствовал.

— Даниэлла! — имя сестры сорвалось с моих губ звучно и неожиданно, как первое слово панихиды.

Она лежала там, на полу, в складках кроваво-красного платья, и была красива, как эльф. Мертвый эльф! И вот уже ее голова лежит у меня на коленях, я без страха глажу белокурые локоны, целую длинную сеть из крутых завитков, ощупываю ровную линию шеи, отделенной от плеч, ощущая подушечками пальцев едва уловимую шероховатость рассеченных вен, артерий и обломанных костей. Как прекрасно ее бледное лицо, с каким нечеловеческим усилием пытаются разомкнуться мертвые уста, чтобы сообщить что-то очень важное, но уже слишком поздно, на эти губы наложила свою печать смерть.

Мне показалось, что ее длинные ресницы чуть дрогнули, но отрубленная голова так ничего и не произнесла, вместо нее зашептал что-то я. Я хотел громко шептать слова молитвы, но вместо этого с губ срывались какие-то незнакомые мне и неприятные для слуха звуки. Нет, это не молитва. Я не хотел больше произносить сложные, иноязычные слова, но не мог остановиться. Губы сами шептали их, шептали то, чего я никогда не слышал и не мог запомнить. Впервые в жизни мне стало по-настоящему страшно. Почему? Зачем? С какой стати я должен произносить все это? Мне так хотелось вспомнить и произнести во весь голос какой-нибудь псалом или короткую молитву, но язык продолжал четко и лихорадочно твердить слова какого-то страшного, неведомого заклинания.

Мой голос сделался хриплым и неприятным. Разве когда-нибудь прежде я говорил с такой яростной, ненавидящей интонацией, будто бы кидая вызов всему миру, всем мифическим богам и всем нечеловеческим созданиям, притаившимся среди смертных на земле. Я бы никогда не осмелился на это, но кто-то другой осмелился вместо меня. Я слышал, как зашелестели от ветра хрустальные подвески единственной уцелевшей люстры в зале на первом этаже. Я видел какого-то чужака, возникшего в дверном проеме, и я хотел, чтобы он ушел отсюда восвояси, но он не уходил. Он внимательно, но без страха или осуждения, наблюдал за мной, худым, светловолосым юношей, сидящем в кресле и ласкающем отрубленную женскую голову, да и при этом еще бормочущем какие-то невнятные нечленораздельные заклятия. Он ведь мог принять меня за убийцу и кинуться на поиски расквартированного где-нибудь в ближайшей деревне полка, чтобы убийцу немедленно схватили и повесили, но он стоял неподвижно. А ведь любой вошедший сюда принял бы меня за преступника, и как я смогу доказать, что это не я убил Даниэллу. На моих коленях лежит ее отделенная от туловища голова, в поместье, кроме меня и трупа, никого нет, а на поясе у меня висит охотничий нож. Конечно, на лезвии нет ни капли крови, но разве поблизости мало ручьев, преступник смог бы отмыть нож даже в том чане с окровавленной водой на туалетном столике.

— Ты позвал меня вовремя, — незнакомец двинулся ко мне через спальню, и где-то вдали за распахнутым окном прогремел раскат грома.

— Кто вы? — я поднял глаза и тупо уставился на него. — Что вам здесь нужно? Здесь поселилась смерть, убирайтесь отсюда, если хотите остаться живым?

Я никогда еще не был с посторонними так груб, но на этот раз не смог сдержаться. Кто-то чужой вторгся в мое сознание, завладел всеми моими мыслями и заставлял произносить злые, сварливые слова. В ответ в наступившей тишине раздался короткий смешок, и от этого звука у меня по коже пробежал мороз.

— А почему ты решил, что я жив?

Вопрос застал меня врасплох. Я едва мог шевелить языком по собственной воле, без чужого на то повеления, но прежде, чем я успел что-то произнести, длинные костлявые ладони обхватили мое лицо, горящие темные глаза заглянули в мои, и мне почудилось, что я стою на краю адской бездны.

Я крепче вцепился в мягкие, густые, обвивающие пальцы, как паутина волосы сестры, словно ища в них спасения.

— Оставь ее, — все те же неуловимые, узкие ладони отняли у меня голову Даниэллы и положили ее под бок трупа. — Ей уже ничем не поможешь. Она принадлежит ему.

— Кому? — нашел в себе силы спросить я, но вопрос так и остался без ответа.

— Пошли! — худая ладонь поманила меня куда-то во мглу. Морщинистая сухая кожа мерцала в темноте. — Следуй за мной!

— Зачем? — я настойчиво продолжал сыпать вопросами, надеясь получить удовлетворительный ответ, хоть на один из них. Вознаграждением за мое упорство стал лишь еще один короткий, пугающий смешок и мало объясняющая фраза:

— Я покажу тебе твое наследство!

Я кинул прощальный взгляд на труп Даниэллы, обезглавленное тело в атласном вечернем платье. Кровь на красном была не так заметна, а вот на обнаженных плечах алые мазки казались неприятно густыми и отвратительными, больше похожими на испорченную краску. Одна рука запуталась в длинном шлейфе, под второй ладонью, прямо в коконе блестящих пышных оборок, теперь покоилась мертвая голова. Свет от ее платиновых кудрей напомнил мне о лучах солнца, которое я, может быть, уже никогда не увижу, если последую за незнакомцем. Было что-то противоестественное в том, что мертвая Даниэлла была еще красивее, чем живая. На бледном теле не осталось ни одного увечья, ни одной царапинки, только темный кровавый шрам в том месте, где голова была отсечена от шеи.

— Зловещая, увлекательная картинка, — теперь уже незнакомец чуть не расхохотался. — Ты будешь всю ночь смотреть на нее и изображать из себя великомученика или все-таки пойдешь за мной. У меня есть для тебя нечто более интересное, чем одна зарезанная девчонка.

Да, как он смеет так про нее говорить. Мои кулаки непроизвольно сжались, я поднялся с кресла с твердым намерением избить и выставить за порог нахального чужака, но его снисходительная насмешливая ухмылка заставила меня остановиться. Он смотрел на меня, как на ленивого непослушного ученика, как на блудного сына, который наконец-то вернулся домой к своему настоящему отцу, которого прежде никогда не знал, и этот отец оказался демоном.

— Идем! — уже более строгим, не допускающим возражений тоном велел он. Я знал, вторичного предложения не будет, если я не послушаюсь, то последует уже не убеждение, а наказание. Зачем он так настойчиво зовет меня за собой. Я смотрел на его широкую мощную спину, на потрепанный и опаленный по краям, как у бродяги плащ, но он не был бродягой. Бездомный, юродивый или нищий не может вести себя с таким царским достоинством, с таким твердым и не проходящим ощущением собственного превосходства, незримой силы, довлеющей и над всем поместьем, и надо мной. Пусть его накидка изодрана, и из — под нее на прямой спине выпирают ребра и изгибы лопаток, пусть его лицо спрятано в тени, из которой сияют лишь черные немигающие бусины глаз. Да, накидка у него в дырах и в золе, как у последнего попрошайки, но он ведет себя, как принц, и сила, исходящая от него, невероятна, но вполне ощутима.

Я пошел за ним, придвинулся поближе к его спине, и мне показалось, что от его одежды исходит запах земли и разложения. Неужели я иду вслед за трупом, вставшим из могилы, и не смею перечить ему. Куда он увлекает меня, на деревенское кладбище, чтобы я, живой, лег в один гроб вместе с ним, покойником? Как часто такие неправдоподобные истории описывались в старинных балладах, а теперь я сам, как будто стал героем одной из них.

Мы вышли не через дверь, а через какой-то другой потайной ход, о котором я не знал, прошли по длинному узкому тоннелю, в котором я ни разу не был. Воздух здесь был спертым и пахнущим гнилью. Не знаю, какими путями, но провожатый вывел меня к знакомым дверям из черного дерева с резьбой и позолотой. Костлявая рука легка на ручку двери.

— Нет, только не в отцовский кабинет, — отец, возможно, уже тоже был мертв, но я все еще испытывал суеверный страх, перед местом, где когда-то видел двух странных ночных визитеров. Сейчас, в это страшное время, я не хотел входить в кабинет, порог которого раньше мне было запрещено переступать. Я схватил проводника за локоть, но он легко стряхнул с себя мою руку. Раньше я гордился своим высоким ростом и гордой осанкой, но вблизи чужака ощутил себя чуть ли не карликом. Он был на голову, или даже на две, выше меня. Значит ли это, что обладателя такого ненормально высокого роста я смогу тут же отличить в любой толпе? Его голова в причудливой широкополой шляпе тут же выделится над морем обычным человеческих голов.

Раздался щелчок замка. Сильная рука втащила меня в кабинет, и дверь с шумом захлопнулась за моей спиной. Книги, стопки фолиантов, вначале я заметил только их. Хаотичное нагромождение томов, документы, счета, договоры с арендаторами, ноты и партитуры, выписанные из Рошена для Даниэллы. Вначале я рассматривал каждую деталь: кушетки, кресла, стеллажи, какие-то колбы и стеклянные реторты, по которым, булькая, текла алая жидкость. В самую последнюю очередь я решился взглянуть на массивный дубовый стол, на котором в окружение черных свечей лежала раскрытая книга.

— И это мое наследство? — с усмешкой поинтересовался я, когда костлявая, словно сделанная из железа рука подтолкнула меня к книге. — Я рассчитывал получить хотя бы богатство, а получил только это.

Подумать только, даже в такой момент у меня нашлись силы, чтобы проявить чувство юмора. А может быть, я решил подшутить над смертью, может, как раз сейчас, когда я уже позволил завлечь себя в ее логово, костлявые пальцы достанут из — под рваного плаща косу, и острое блестящее лезвие полоснет меня так, чтобы шрам пересек губы и щеку.

Мелкие, причудливые значки испещряли выцветшие страницы. Черные и красные символы, со множеством завитков, палочек и дробей. Я никогда не видел ничего подобного ни на страницах учебника арифметики, ни в астрономических подсчетах, ни в физике, ни даже в метафизике. Конечно, среди непонятных знаков встречались иногда какие-то чертежи и геометрические фигуры, но, если присмотреться то, все они оказывались гораздо более сложными, чем в геометрии. Нет, это не геометрия, и не алгебра. Ни один математик или языковед не разобрался бы и в малой части того, что записано здесь.

— Магические письмена! — я прикоснулся к сухой, ветхой странице и произнес вслух то, о чем подумал. Незнакомец одобрительно и глухо засмеялся в ответ, словно желая сказать «молодец, ты правильно угадал». Не смех, а жуткое эхо, исходящее из глубины разверзнувшейся могилы.

— Неужели отец занимался алхимией? — я погладил страницу и понял, что под пальцами шуршит не бумага и не пергамент, это выделанная кожа, но не телячья, нет, у скота не бывает точно такой же нежной текстуры кожи. Я прикасался точно к такому же содранному кожному покрову, который обтягивал мои пальцы, руки, лицо, все тело, и хотел в ужасе отдернуть ладонь, но не мог.

— Алхимия? — на этот раз в усмешке слышалось неодобрение. — Значит, ты так ничего и не понял.

— Я понял, но, боюсь себе в этом признаться. Боюсь поверить в то, что это не еще один кошмарный сон, — решительно и твердо возразил я. Я не любил, когда надо мной пытались подшутить, как над простачком, и всегда умел поставить насмешника на место.

— Да, конечно, еще один сон, — он сложил крепкие костлявые руки на груди, полы рваной накидки взметнулись вверх, и под ними мелькнул истлевший бархатный камзол, от которого так же исходил запах праха и земли. — Если это сон, тогда где же то мерзкое чудовище, которое скребется возле твоей кровати и готово вот-вот выпрыгнуть из мглы, чтобы перегрызть тебе горло, где твой сосед по комнате, где мерный бой часов, будивший тебя каждую ночь?

— Я понимаю, чего вы от меня хотите, — мне не терпелось отойти от стола, но я не мог сделать ни шагу.

— Неужели? — и опять он пытается надо мной насмехаться.

— Я не стану заниматься колдовством, — уверенно процедил я сквозь зубы. — Я не верю во все эти глупости и считаю их несущественными…

— Твой отец верил, — спокойно и многозначно возразил он.

— А где мой отец, в какой канаве сейчас гниет его обезглавленное тело? — я больше не мог держать себя в руках и готов был кинуться на чужака с кулаками. Он был единственным здесь, кто мог мне хоть что-то объяснить, но он предпочитал говорить загадками.

— Ты хотел спросить меня не об этом, — совершенно спокойно возразил мой мучитель, как будто вовсе не замечая моего неистовства и ярости. — Тебе было бы интересно узнать, кто так внезапно оборвал жизнь твоего отца и твоей прекрасной сестры.

— Их убило колдовство, — я с отвращением покосился на распахнутую книгу, и одна из черных свечей погасла, с потухшего фитиля зазмеился дым.

Незнакомец принюхался к воздуху, мгновенно пропахшему гарью и начал настороженно озираться по сторонам. Его глаза быстро бегали из угла в угол, от свечи к свече, только кинув злобный взгляд на погасший фитиль, он вновь сумел взять себя в руке, спрятать волнение за маской высокомерия и равнодушия.

— В случае с твоим отцом, да, — согласился он на одну мелкую уступку и тут же зловеще оскалился. — Во всем надо знать меру, особенно в запретных искусствах, ты, наверное, читал об этом в университетской библиотеке, в книгах, которые вы, смертные, называете сказочными. Скажем так, твой отец всего лишь перегнул палку и стал жертвой собственной алчности, но эта обезглавленная белокурая милашка, кстати, вы с ней похожи друг на друга, как близнецы…

— Мы не близнецы, — строго возразил я. Любое его замечание в адрес мертвой сестры тут же пробуждало во мне гнев. — Так, что там вы хотели сказать насчет нее? Как погибла Даниэлла?

— Разве не ты сам видел крылатую тень на стене? — насмешливый голос вдруг стал вкрадчивым, почти обольстительным. Так проникновенно и убедительно, наверное, говорят демоны с намеченной, но еще не попавшей в их тенета жертвой.

— Тени не убивают людей, — снова возразил я.

— Смотря, какие тени. Ты забыл, что если есть тень, то рядом должен стоять и ее хозяин.

— Там не было никого. Никакого крылатого чудовища…только юноша, который что-то сказал мне и исчез, — уже шепотом добавил я, мне не хотелось говорить никому о прекрасном незнакомце. Уже одно упоминание о нем в присутствии мрачного чужака показалось мне кощунством. Разве можно говорить о светлой, золотистой святыне в присутствии этого демонического пришельца.

— Я бы рассказал тебе кое-что об этом божественном создании, — чужак словно читал мои мысли. — Однако, у меня есть причины опасаться, что ты расценишь мои слова, как клевету.

— Это, скорее всего, и будет клевета.

— Как ты его защищаешь, — сухой шелестящий смех зазвучал прямо у меня над ухом, худая рука крепко сжала мое плечо, заставив чуть ли уткнуться в книгу. — Ты еще даже не знаком с ним, не знаешь даже его имени, а уже готов отдать за него жизнь. Его власть над такими, как ты, за прошедшее время не убыла, а, наоборот, возросла.

— Я ни за кого не собираюсь отдавать жизнь. Я не знаю ни его, ни твоего имени. Не знаю, зачем вы пришли ко мне, но он…Разве у божества может быть имя.

На этот раз над моим ухом прошелестел тихий, огорченный вздох. Я почувствовал, как тягостно напряглась грудная клетка, прижавшаяся к моей спине так, что я вынужден был в упор смотреть на магические символы на страницах. Воск, капающий от свечей, чуть ли не касался кончиков моих ресниц.

— Пусти, я не хочу этим заниматься, — еще одна свеча потухла, и змейка грязного серого дыма взвилась к потолку. Фитиль третьей свечи опасливо затрещал, будто тоже готовился потухнуть. Сильная, стальная ладонь крепче сжала мое плечо.

— Ты не хочешь отомстить? За Даниэллу?

— Кто убил ее? — настойчиво повторил я в ответ. — Кто мог так жестоко обойтись с юной, никому не причинившей зла девушкой?

— Если я скажу, ты мне все равно не поверишь.

— А вы попытайтесь! — я старался казаться таким же наглым, как он, чтобы добиться ответа, но чужака было ничем не пронять.

— Я ведь мог бы потребовать с тебя клятву, чтобы ты продолжил дело своего отца, своих деда, прадеда, всей своей семьи…

— Какая вам от этого польза? От того, что я стану еще одной заблудшей, грешной душой?

Никакого ответа, только смех или вздох. Я уже успел привыкнуть к этим шелестящим, подобно бумаге, но нечеловеческим звукам.

— Так ты хочешь отомстить, или нет? — последний вопрос, другого уже не последует.

— Да, — произнес я, не задумываясь, взглянул на пламя свечей, на длинные строчки магических символов и уже увереннее повторил, — да.

И потухшие свечи разом вспыхнули. Их не смог погасить даже ворвавшийся в распахнувшееся окно порыв ветра.

— И кому же я буду мстить? — спросил я, когда он освободил меня и отошел в тень. — Каждому прохожему? Или мне посидеть, подождать на кладбище, пока появится в полночь драконья тень?

— Не скучно жить тем, кто даже смерти в лицо готов отпустить шутку, — то ли насмешка, то ли похвала, а может, и то, и другое. — Оставайся таким же, и, может, тебе выпадет шанс побеседовать с господином Смертью в его империи и вернуться оттуда живым.

Он двинулся в темный угол, словно готовясь раствориться во тьме, но вдруг, словно, вспомнив что-то, остановился и посмотрел на меня долгим пронзающим взглядом.

— На все свои вопросы ты найдешь ответ в книге, — снисходительно сообщил он, и, как будто, растаял в пустоте.

— Подождите, — хотел вымолвить я. — Что будет, если я вернусь в Рошен, и обращусь за помощью к властям, это их дело искать убийцу, и я расскажу им обо все, даже о вас.

И какой-то голос в моем мозгу, засмеявшись, ответил, а кто поверит тебе, после того, как ты сбежал из университета, а оттуда просто так никто не уходит, ты вполне мог вернуться в поместье, и в день приезда убить свою сестру. Свидетелей нет, тебя ждет плаха. Сосед по комнате, успевший понять, что тебя каждую ночь мучают кошмары, очень быстро окрестит бывшего друга умалишенным, никто не станет помогать тебе, никто, кроме колдовства. У тебя нет других защитников и пособников, кроме твоего тайного наследства. Бери скорее книгу и огради себя ею, как щитом.

Я взял ее в руки, а свечи все еще продолжали гореть зловещим темным полукругом, те самые свечи, которые опалили мне кончики ресниц. Что мне делать с таким наследством? Как жить дальше с воспоминанием о том, что произошло этой ночью?

Я не смогу остаться в поместье, где погибла Даниэлла. Я решил, что уеду назад в Рошен, но сначала нужно похоронить труп сестры. Можно закопать ее прямо в саду, под кустами шиповника и барбариса, в живописном местечке возле беседки, которое при жизни она так любила.

— Нет, не шиповник. Розы! Лучше закопай ее под розами, — произнес нараспев какой-то тоненький голосок, и мне почему-то показалось, что он донесся до меня со страниц книги.

И я последовал совету. Сначала я хотел поместить тело в массивный кованый сундук, чтобы получилось хоть какое-то подобие гроба, но не решился. Будь поблизости мастерская гробовщика, и последнее ложе моей сестры напоминало бы не ящик, а роскошную бонбоньерку, в которых по легендам спят женщины-вампиры. Но идти к священнику и на кладбище, нет, я не мог, не посмел бы. Я вырыл глубокую яму под кустами роз и закопал там тело даже без полотняной обертки таким, каким оно и было в облаке алого атласа. Меня не оставляло ощущение, что я хороню не труп, а тряпичную куклу, полотняная кожа которой поблескивает мелкими звездочками фальшивых бриллиантов, но пробьют часы, и в сад придет мальчик-аристократ, влюбленный в эту куклу, и выкопает ее из-под роз, чтобы вернуть к жизни.

Отложив лопату, я стал искать топорик, чтобы срубить и обтесать какую-нибудь осину на две перекладины для креста. Я уже почти соорудил некое подобие распятия, как вдруг, кто-то словно схватил меня за руку и шепнул на самое ухо: «неужели ты собираешься ставить крест на могиле у колдуньи?»

— Не смей! — поддержал второй уже более звучный голосок. — Она вызывала демона, она принадлежит ему.

— Не бери на душу грех, — подпел кто-то третий. — Взяв в компанию нас, ты все равно еще успеешь нагрешить.

Либо я схожу с ума, либо голоса исходят от странной книги. Я поскорее запихнул ее в дорожный узелок, который обычно приторачивал к седлу. Пора собраться в путь и запереть поместье. Жаль, что нет времени нанять новых сторожей и завести собак. Мне не терпелось уехать, как можно скорее, точно с таким же рвением еще недавно я спешил в этот дом, а теперь стремился покинуть его.

Сбережения, хранившиеся в тайниках, как ни странно были целы. Наверное, злые духи, если таковые напали на поместье не опустились до того, чтобы отнять золото, которое сами же и притащили в нашу семью. Неужели мои предки покупали семейное благополучие ценой собственной души? Что бы не рассказывал странный чужак, я отказывался поверить ему. Я взял с собой достаточно денег на дорогу, подумав, набил червонцами и карманы, кто знает, останется ли все это здесь, после того, как я уеду, или же призраки решат утащить все для себя. Под руку случайно попалась шкатулка с драгоценностями Даниэллы. Надо было зарыть их вместе с ней в могиле. Я поклялся, что никто никогда не наденет их, потому что когда-то они украшали ее уже перерубленную шею.

На те деньги, что я взял с собой, вполне можно было купить коттедж у моря и прожить там подальше от этого места, но меня тянуло в Рошен. Хотелось затеряться в толпе нарядных горожан и забыть о своих бедах. Все свое наследство, кроме той малой части, что взял с собой, я оставил в запертом поместье, в когтях у, возможно, еще не отлетевших от его окон призраков смерти. Однако если верить добровольному мрачному наставнику, то мое самое главное и ценное наследство — это колдовская книга, и она стоит дороже, чем все золото, накопленное моими предками. Об этом я старался не думать, быстро прихватил с собой легкий саквояж, немного красивой одежды из своего гардероба и тяжелую отцовскую шпагу с причудливой узорчатой гардой.

Гроза застала меня в пути, но я больше не боялся, ни темноты, ни лесных хищников, ни дождя, и все же меня настораживал один звук, прорывавшийся сквозь шум падающих капель. Теперь я уже точно знал, что это не стук дятла, а перезвон крохотных молоточков, которой исходит не только с вершин отдельных деревьев, как мне показалось вначале, а по большей части доносится из-под земли.

* * *

Рошен. Пестрая многолюдная толпа на площади. Цветастые вывески кабаков и освещенные порталы театров. Моросящий дождь и свет фонарей, центр города и окраины, блеск и нищета, веселье знати и преступность разбойничьих низов, роскошь особняков с фонтанами в саду и пугающая темнота бедных кварталов. Только они все еще напоминали об эпидемии чумы, много лет назад косившей жизни в этом городе. Если верить тому, что написано в исторических хрониках, то это была жестокая жатва, а преступный жнец, смерть, не миновал ни одного дома, и в тот год в городе замечали каких-то призрачных бледных существ и невообразимо прекрасного аристократа с золотистыми кудрями, которого болезнь, как будто обходила стороной. В это было трудно поверить, скорее всего, галлюцинация зараженных, но разве бывают массовые галлюцинации. В свидетельствах многих погибших тогда в Рошене было сказано одно и то же о прекрасном незнакомце, олицетворявшем волшебство и смерть. В это мало верилось, но над историей стоило поразмыслить.

Я снял номер в гостинице с окнами, выходящими на площадь, но не хотел сидеть в одиночестве. Лучше брести по вечерней улице, смотреть на жизнерадостных прохожих, на нарядных дам и их провожатых, на продавщиц цветов, на витрины книжных лавок и чувствовать, что вокруг меня течет жизнь, быть уверенным в том, что, проскальзывая сквозь толпу по улицам Рошена, за мной не следует призрак Даниэллы.

Какая-то птица пролетела так низко над моей головой, что чуть не задела крылом. Неужели лебедь, который плавал в фонтане на площади, а, может, просто ворон. Я оглянулся и вдруг заметил, что сквозь толпу легко и грациозно движется дама, в такой же темной бархатистой накидке, как черное крыло птицы, только что задевшее меня. Да, ее длинные полы разлетаются при ходьбе, как крылья, а из - под них выглядывает собранный бриллиантовыми булавками во множество пышных сборок подол золотого платья. Какое необычное сочетание! Как плавно ступает по мостовой незнакомка, будто не идет, а летит. Стройная фигура скользила вперед так непринужденно и так неуловимо, но сильно отличалась от всех, кто окружал ее. Отличие было едва заметным, но сильно ощутимым, словно передо мной вовсе не человек, а сияющий мифический персонаж.

Бледная светящаяся в полутьме рука откинула капюшон, и я был поражен красотой промелькнувшего в толпе лица. Даже на полотнах величайших живописцев нельзя встретить такой невообразимой красоты, никакой краской нельзя передать на холсте этот мерцающий оттенок кожи и изумрудную зелень глаз. Словно соглашаясь со мной, молодой художник, сидящий за мольбертом недалеко от фонтана, оторвался от работы и задержал на незнакомке восхищенный взгляд. Рука с кистью неподвижно застыла в воздухе, он не мог нанести следующий штрих, он неотрывно следил за подолом золотого платья, пока тот не исчез в густо заполненном прохожими переулке. Меня уже не интересовал живописец, рисующий прямо на площади. Пусть этот мальчишка в берете и поношенном кафтане восхищается ею, сколько хочет, а я решусь на отчаянный шаг, я догоню ее и спрошу ее имя. Пусть это безумие, но, ради одного шанса из ста на успех, все равно стоит рискнуть, и я бы догнал ее, если бы из того же переулка с клекотом не вынырнула черная птица и ринулась на меня. Я закрыл лицо руками, чтобы защититься, но хищница плавно взвилась ввысь и пролетела над моей головой. Мне хотелось побежать по узкому переулку, но несравненной незнакомки там уже не было, осталось только вернуться в гостиницу и смотреть из окна за нескончаемым потоком людской толпы на главной площади огромного города.

На постели валялись в беспорядке те вещи, которые я успел распаковать, гадальные карты, которые подарил мне кто-то в университете, и золотые монеты. Надо сложить их в кошель, чтобы не растерять. Я стал искать свой кошелек, но вместо него нашел какой-то другой незнакомый кошель из черного бархата с завязками из пурпурной тесемки и какими-то вышитыми алой нитью странными знаками. Что ж, если ничего другого нет, то придется обойтись этим. Я не задумывался, откуда этот предмет появился в моем багаже, ведь я точно помнил, что не брал его с собой. Я вообще впервые видел нечто подобное, но ведь бархат весит совсем немного, возможно, он затерялся в складках моей одежды, или я сам, не помня себя от горя, захватил его из комнаты Даниэллы. Из кабинета отца я взял только книгу, которую спрятал на самом дне сумки и доставать оттуда совсем не хотел.

На темном небе, расстилавшемся за окном, плясали блики от уличных фонарей. Освещенный фасад дворца на противоположной стороне площади поражал изысканностью архитектуры. Взгляд приковывали к себе не только кованые балконы и лепнина, но и статуи горгулий, ифритов и других мифических созданий. Кому может принадлежать такое необычное и роскошное жилье. Ряд крылатых геральдических скульптур, протянувшийся по периметру крыши, навел на неприятные мысли. Я не мог отделаться от ощущения, что сегодня в толпе попытался преследовать нечеловеческое создание. Что если та девушка была самой Венерой? Что если сейчас с крыши соседнего здания за мной следит подобный ожившей статуе и разгневанный Купидон?

Я пытался заснуть, но не мог. Каждый раз, когда я закрывал глаза, мне вспоминалась крошечная детская фигурка, быстрее молнии пронесшаяся под копытами моего коня. Конь тогда вздыбился, а я был изумлен тем, что какой-то малыш, в алом плащике с капюшоном, смело разгуливает в грозу по чаще леса. Хотелось подвезти его до дома и вернуть родителям, но неуклюжий пухленький карапуз убегал по дорожке так резво, что нагнать его не представлялась возможным. Я окликнул его, и, когда он обернулся, из-под капюшона на меня посмотрело злобное, совсем не детское, с посеревшей землистой кожей лицо, а рот искривился в хищном оскале. Малыш в красном скрылся где-то в чаще, но его страшная гримаса преследовала меня весь путь до Рошена и сейчас не давала уснуть.

Я взбил подушку, перевернулся на другой бок и, очевидно, нечаянно задел стул, на котором лежала еще не распакованная поклажа. Дорожная сумка с грохотом упала на пол. Кто-то тихо и гадко хихикнул в темноте. Я приподнялся на локтях и заметил, что книга в черном переплете лежит на полу, что она раскрылась, и ветер, ворвавшийся в окно, шелестит страницами.

— Нет, не бывает колдовства, — упорно твердил я про себя. — Все это глупости. Почему я должен бояться каких-то книг и темноты?

Однако, четкая страшная картинка, как вспышка молнии то и дело представала передо мной. Мне казалось, что там, в поместье, обезглавленный труп в алом платье сидит в кресле, безвольные кисти мертвых рук лежат на подлокотниках, а чьи-то лилейные ухоженные пальцы ловко приставляют голову к обрубку шеи. А где-то во мгле копошатся острые золотые когти опасного, нечеловеческого существа. Неужели каждого, у кого родственники погибли насильственной смертью, навязчиво преследуют подобные галлюцинации?

Не вытерпев, я зажег свечу. С недавних пор темнота стала нагонять на меня страх. Нельзя быть таким малодушным, но я ничего не мог с собой поделать. Должно быть, большинство студентов, перезагруженных учебой, становятся такими нервными и пугливыми. Еще не пробила полночь, а я уже с нетерпением ждал наступление утра, прихода света и солнечного тепла, которые прогонят подальше от моей комнаты хоровод пугающих теней.

Ветер все еще перелистывал страницы, а мне казалось, что их листает чья-то невидимая рука. Как я могу внушать себе такие глупости? Ведь я же уверен, что призраков не бывает. Нет, я ни в чем не уверен. Я откинулся на подушки и стал следить за калейдоскопом черно-красных символов, мелькающих перед глазами на неприятно шуршащих страницах. Черный кошелечек тоже валялся на полу, и все монеты из него высыпались, некоторые даже закатились под кровать и комод. Если бы я верил в волшебство, то, наверное, подумал бы, что кто-то незримый нарочно проказит в моей комнате и разбрасывает мои вещи. Пора кончать с этим наваждением. Я неохотно встал, чтобы положить книгу обратно в сумку, но сначала решил собрать с пола монеты, поднял кошелек и заметил, что его завязки сами собой опять соединились в узелке. Кошель показался мне слишком тяжелым, словно вовсе не был пустым. Ругаясь, я развязал узелок, потянул за бархат и чуть не ослеп от блеска золотых монет, еще более крупных и новеньких, чем те, что раскатились по полу. Как странно, я чуть было не растерял все свое богатство, оно теперь устилало поблескивающими кружочками пол, а в кошельке золота не убавилось, а, напротив, стало заметно больше. Что за чертовщина? Я хотел спрятать кошелек в ящик комода, мне казалось, что черный бархат неприятно колет и щекочет пальцы, но я почему-то не мог выпустить его из руки. Если бы была жива Даниэлла, она бы мне все объяснила, но она лежала в могиле, а над ней окрашивались в кровавый цвет чайные и белые розы. Почему только тогда, перед своим отъездом, я не захотел выслушать сестру, не попытался поверить ей? Она боялась насмешек и поэтому не стала посвящать меня в страшную тайну нашей семьи. А может, ее пугали не только ожидаемые издевки со стороны слушателя, может, она боялась пуститься в откровения по какой-то другой причине. Кто-то угрожал ей? Но кто? Ее тайный поклонник? Вряд ли какой-то деревенский парень посмел бы отрубить голову аристократке. Допустим, в деревне и был какой-то обезумивший от ревности влюбленный, все равно, рубить головы это метод палача, причем хорошо натренированного, голова была отделена от туловища очень ровно и, явно, с первого удара. Какой-нибудь крестьянин совершил бы убийство охотнее с помощью серпа, кухонного ножа или удавки, а это уже совсем другой случай. Я вспомнил, как аккуратно и таинственно все было проделано в случае с Даниэллой, под каким углом лежал ее труп, так чтобы лунный свет, льющийся из окна, касался кожи, и подумал, а что если это ритуальное убийство, как те, о которых я читал. Я постарался напрячься и припомнить обо всех тех женщинах, которые много лет назад были убиты в Виньене, в Рошене и во множестве других городов. Кажется, всех их убил один так и не пойманный преступник с обезображенной когтистой рукой. Но ведь он должен был давно уже умереть, и все равно утром я отправлюсь в библиотеку, чтобы поподробнее перечитать ту главу. Завтра, Даниэлла, мысленно пообещал я, завтра я пущусь на поиски того, кто оборвал твою жизнь, и поверь мне я смогу найти и покарать убийцу.

В ответ на мои мысли откуда-то донесся тихий смех или вздох, но на этот раз он исходил не со страниц колдовской книги. Кто-то стремительно пронесся мимо моего окна, какая-то огромная невообразимая птица. Мерные взмахи чьих-то громадных шелестящих крыльев прозвучали мимо гостиницы, мимо крыши роскошного дворца и устремились ввысь к звездному небу? Меня уже не волновало, подсмотрело ли за мной то существо, что пролетело мимо окна. Я заснул, тревожимый одной детской наивной догадкой о том, свидетелем чего я стал миг назад, полета хищника или полета ангела?

Гений и ангел

Легкий переносной мольберт выпал из рук, старые кисти раскатились по полу. Крутые деревянные ступеньки, ведущие на чердак, на этот раз показались Марселю нескончаемыми. А ведь еще вчера он без труда преодолевал путь снизу наверх по несколько раз в день и совсем не чувствовал себя уставшим.

Небольшой чердачное помещение с дощатым полом и низким потолком, гордо именуемое мансардой, давно уже превратилось в мастерскую художника. Картин, бумаги с набросками и эскизами здесь было гораздо больше, чем предметов первой необходимости, больше, чем даже мебели. Точнее, мебели почти не было, кроме низкой кровати, едва возвышавшейся над уровнем пола, табуретки, стула, грубо сколоченного столика с зеркалом и старого шкафа, который оставили здесь за ненадобностью.

Створки одного окошка были распахнуты настежь, и ветерок шелестел бумагами, звездный свет освещал недавно начатые этюды. Нигде звездный свет ни сияет так ярко, как на чердаке. Странно, Марсель не помнил, чтобы перед уходом раскрывал окно. Наоборот, он обычно запирал на щеколду не только дверь, но и задвигал засовы на ставнях, ведь это же чердак, любая птица, свившая гнездо на крыше, может легко залететь сюда и испортить какую-нибудь из картин в отсутствии хозяина. Марсель с усмешкой вспомнил, как однажды летним вечером нашел у себя под подоконником на карнизе гнездышко с голубиными яйцами. Была бы у него кошка, и птицы бы не посмели обнаглеть до такой степени, но пока, что Марсель не мог позволить себе завести кота. Возможно, когда-нибудь потом, когда он вырастет, и его работы начнут оплачивать по достоинству, а не скупать по дешевке, как карикатуры уличного художника.

Марсель поспешил закрыть окно, задержался у столика и невольно ахнул, заглянув в темное зеркало. Ему показалось, что где-то в глубине мглистого дешевого стекла с амальгамой промелькнул ослепительный бесподобный образ, и плавно взмахнули два сверкающих золотых крыла. Какое чудо, подумал он, наверное, это и было озарение, идея для следующей его картины. Да, чтобы создать настоящий шедевр надо сначала стать свидетелем такого прекрасного, фантастического видения. Марсель прикрыл веки, пытаясь навсегда запечатлеть в своей памяти волшебный момент, но, когда снова посмотрел в зеркало, видение бледного овального лица никуда не исчезло. Пара лазурных, сверкающих, как сапфиры, глаз следила за ним из глубины мансарды.

Сердце глухо ухнуло и ушло куда-то в пятки. Сам не свой, взволнованный и похолодевший, Марсель едва нашел в себе силы, чтобы обернуться. Он совсем не был испуган, хотя знал, что подобного вторжения надо было бы испугаться. Сильное острое чувство — изумление, чуть было не ввело его в ступор. Он боялся только одного, что он ошибся, что он обернется и увидит пустое мрачное помещение. Так и есть, перед ним прежняя бедная, скудно обставленная мансарда, никаких сокровищ или расцветающих прямо на полу роз, кругом только грубая мебель, тряпицы, дешевые краски, череда выставленных полукругом картин, все, как раньше, но на этот раз среди убогих серых стен, как ослепительные солнечные лучи сияли волосы таинственного пришельца.

Марсель никогда не ожидал, что увидит в своей каморке такое волшебное, возвышенное создание. Он готов был поклясться, что всего на миг за спиной стройного голубоглазого юноши плавно взмахнули два роскошных крыла и быстро скользнули в тень, чтобы стать невидимыми для глаз художника.

— Вы ангел? — первой мыслью Марселя было, что это восхитительное златокудрое существо с мерцающей кожей ангел, влетевший через распахнутое окно. Он ведь почти увидел на миг в темноте золотистые крылья, взмахнувшие за спиной юноши. Да, конечно, это ангел, иначе, как он мог войти через запертую дверь, на чердаке нет ни запасного хода, ни потайных лазеек, в отсутствии хозяина единственный путь сюда пролегает через окно, но оно находится слишком высоко над землей, а вскарабкаться вверх по ровной гладкой стенке и водосточной трубе человеку не под силу, для этого нужно обладать крыльями, такими же мощными и красивыми, как у ночного гостя.

— Зовите меня Эдвином! — снисходительно кивнул юноша, крутой золотистый локон упал ему на лоб. Вот, значит, как выглядят ангелы. Тогда нет ничего удивительного в том, что они являются только избранным смертным, а не всем подряд, ведь не найдется такого человека, который смог бы устоять и не влюбиться в эту волшебную внешность, в этот чарующий проникновенный голос.

Кроме первого своего предположения, Марсель не смог бы придумать никакого другого, а юноша не спешил его разубеждать. Он сидел на низкой кровати, небрежно, но грациозно обхватив рукой колени, и вся бедная обстановка мансарды, как будто, была озарена одним его присутствием ярче, чем блеском всех сокровищ мира.

— Я выбрал вас, — сухо и сдержанно проговорил Эдвин, таким же небрежным, но соблазнительным жестом откидывая сверкающую прядь со лба. Его голос звучал слаще волшебной музыки, красивые, выразительные глаза с пристрастием знатока оглядывали ряд картин. И снова Марсель сравнил эти глаза с двумя бесценными сверкающими сапфирами. И не важно было даже то, что в пристальном взгляде промелькнули грусть и сожаление, будто Эдвин, по достоинству оценивший все эти произведения искусства, собирается после выполнения какой-то определенной цели убить творца всех тех картин, которые так понравились ему.

— Великолепно! — после недолгого молчания прошептал Эдвин. — Самые простые вещи: площадь с фонтаном, продавщица фиалок, играющие дети, как только их берется изобразить ваша кисть, выглядят одухотворенными и непередаваемо притягательными. Для того, чтобы создавать такое великолепие из всего самого простого, нужно быть обладателем незаурядного таланта.

— Скорее всего, вы говорите так из вежливости, но вы преувеличиваете, — Марсель вспыхнул от похвалы и попытался возразить. — Мои работы еще никто не оценил, я не признанный мастер, а всего лишь бродячий живописец, к тому же, самоучка. Мне ни за что не сравниться с теми, кто…

— Поверьте, за столетия я успел насмотреться на шедевры самых великих художников, не только людей, но и тех, кто называют себя избранными…, - Эдвин грустно что-то прошептал, всего несколько слов на иностранном языке, смысла которых Марсель не понял. — Ни одна из их лучших работ не стоит даже вашего эскиза. В противном случае, я бы не обратился к вам.

— Но я беден, у меня нет ни связей, ни родни, нет, ничего того, что помогает достижению успеха в этом мире.

— У вас есть талант, — возразил Эдвин, и его замечание прозвучало весомо.

— Что значит талант, перед богатством и нужными знакомствами, — Марселю было неприятно об этом говорить, но почему бы не открыть душу перед ангелом. Этот светлый дух, наверняка, знает о том, что работы юного, пусть и талантливого мастера скупаются по дешевке, будь они хоть самыми восхитительными, пока сам творец не стал личностью, на знаменитость или признание рассчитывать нечего.

— Считаешь, что мелкие интрижки и купленная деньгами однодневная слава может соперничать с настоящей даровитостью? — Эдвин усмехнулся, покрепче обхватил облитое бархатной материей колено и пренебрежительно глянул на кровать, словно давая понять, что она больше напоминает самодельное восточное ложе, чем обычную, необходимую человеку постель.

— Да, ты, действительно, беден, — согласился он. — А еще ты скромен, думаешь, что если кто-то пару раз чисто из зависти сделал тебе неприятное замечание, то оно обязательно должно быть правдиво. В Виньене те, кто рисуют намного хуже тебя, но обладают влиятельными родственниками, или хотя бы завели нужные связи с дворцовой челядью, давно уже стали знамениты, но с таким методом достижений успеха, боюсь, их слава умрет раньше, чем они.

— Как это все несправедливо, — обида на жизнь проснулась в Марселе с новой силой. — Жизнь несправедлива, — грустно пояснил он, хотя не сомневался, что гость все понимает.

— И только ангелы неподкупны, — в тон ему, но с глубоким скрытым смыслом сказал Эдвин. — Не огорчайся, пусть у бездарностей есть земные покровители, но вас, гениев, защищает наш народ.

— Я не гений, — возразил Марсель, как ему показалось, честно. Да, он работает чуть лучше других, но у него нет шанса стать лучшим.

— Если бы ты им не был, ты бы никогда не увидел меня, — Эдвин чуть изменил позу, и что-то с шуршанием шевельнулось за его спиной. Наверное, он уже давно сидел на кровати, но ветхое сатиновое покрывало ничуть не смялось под ним, неужели при всей своей красоте он еще легок и невесом, как пушинка.

— Все мы непохожи на людей, — словно прочтя его мысли, заметил Эдвин. — Запомни, Марсель, и ангелы, и демоны склонны влюбляться в гениев. Кого ты сейчас видишь перед собой, темного или светлого духа?

— Я вижу ангела, — пролепетал Марсель, и он был уверен в этом.

— Хорошо, — Эдвин коротко усмехнулся. — У тебя есть право на собственное мнение. Один раз я помог девушке, не менее талантливой, чем ты, но она…В общем, не важно, — он пренебрежительно взмахнул изящной, но сильной рукой, словно отгоняя прочь тягостные воспоминания. — Грешники отправляются в ад, праведники, скорее всего, возносятся на небеса, по крайней мере, так учат сейчас паству в приходах Рошена, но для одаренных существует третий путь, и он ведет в ту империю, побывав всего однажды в которой, ты бы уже ни за что не захотел вернуться в этот суетный мир.

Как чарующе ты говоришь, подумал Марсель, но не посмел произнести этого вслух. Теперь он испытывал какой-то благоговейный, всеобъемлющий страх перед полуночным пришельцем и в то же время готов был поклоняться ему.

— Я прославлю тебя, — наконец пообещал Эдвин. — С твоим мастерством ты заслуживаешь того, чтобы уже в юные годы быть признанным один из величайших живописцев, но услуга за услугу. Сначала ты поможешь мне и напишешь такую картину, перед которой не останется равнодушен никто, а после я сделаю тебя знаменитым…и богатым.

Зачем мне теперь нужно богатство, какое золото может соперничать с блеском этих кудрей, думал Марсель, смотря на чудесного гостя. Разве смогу я думать о том, что мир прекрасен, если в этом мире больше не будет тебя, Эдвин?

— Я никуда не исчезну, — тихо произнес он. — Пока ты жив, я буду с тобой. Зная, как ранимы и восприимчивы подобные тебе к самым мелочным обидам, я уже не смогу оставить тебя без защиты. Другие, такие же, как я, очень часто выбирают себе подопечных, так почему бы точно так же не поступить и мне. Простые люди не могут нас видеть, таков установленный свыше закон, но поклонники прекрасного и истинные деятели искусства очень часто становятся нашими избранниками.

Он ни разу не называл имен этих избранных, в каждом его слове крылась какая-то едва уловимая загадка, какой-то намек. Ангел словно играл с Марселем в какую-то изощренную, жестокую игру. «Догадайся сам», звучало в каждой фразе, но о чем Марселю нужно было догадаться. А что случается обычно с этими избранниками, хотел спросить он, но не решался.

— Для начала я хочу дать тебе заказ, который щедро оплачу, — Эдвин посмотрел на Марселя, и его глаза зажглись каким-то зловещим внутренним огнем. Их взгляд, словно говорил без слов: «Прославься и умри!».

«Стань великим и уходи в неведомый людям мир вслед за мной», тревожно звенело в мозгу Марселя. Он должен был бы испугаться Эдвина, должен был хотя бы насторожиться, но разве можно испытывать что-то кроме любви к такому прекрасному мудрому созданию.

Эдвин легко вскочил на ноги. Движение бесшумное и почти неуловимое для взгляда. Марсель не видел, как юноша двигается к нему через комнату, как обходит стороной расставленные по всюду мольберты и скатанные трубочками стопки холстов, но Эдвин уже стоял перед ним, так быстро, будто ходить по комнате ему было вовсе не надо, будто он мог мгновенно перенестись из одного места в другое по своему желанию.

Что-то круглое, золотистое блеснуло в воздухе. Эдвин протянул Марселю медальон на длинной цепочке, с крышкой, украшенной изящной гравировкой и мелкими вкраплениями изумрудов.

Марсель не сразу решился прикоснуться к такой дорогой и искусно сделанной вещи. Когда он все-таки взял медальон в руки, ему показалось, что он держит маленький осколок солнца.

— Раскрой! — прозвучал приказ над его ухом.

Крышка открылась мгновенно с тихим щелчком. Крошечный портрет чернокудрой красавицы привел Марселя в восхищении. Вот этого маленького кусочка холста, вставленного в медальон, размером чуть больше грецкого ореха, действительно, коснулась кисть настоящего мастера.

— Это работа подмастерья, — опроверг его догадку Эдвин. — Он потрудился на славу, желая сделать приятный подарок к свадьбе. Хоть здесь и приложен талант, но смею тебя заверить, в жизни эта же самая девушка намного красивее, чем на портрете.

— Она живая? — Марсель с трудом мог поверить в это. Разве столь совершенные черты могут быть чем-то более реальным, чем воплощенная в красках на холсте фантазия живописца. И все-таки, где-то Марсель уже видел нечто подобное. Вечер, огни, площадь и поток прохожих, он сидит на табурете вблизи фонтана, перед ним мольберт, он рисует, и вдруг кисть падает из его руки. Разве не этот самый божественный лик промелькнул тогда в толпе перед изумленным Марселем. Он тогда еще решил, что с ним сыграла злую шутку игра света и тени, или усталость, ведь нельзя же среди самых обычных людей вдруг увидеть ту, которая не похожа ни на кого из них по своей красоте.

— Не думай о ее судьбе, — посоветовал Эдвин. — Думай о своей работе. Я хочу, чтобы, помимо своего таланта, ты применил богатую фантазию. Нарисуй не простой портрет, придумай что-нибудь изысканное и сказочное. Представь себе эту девушку сидящей в лесу на пне, представь ее кидающей венок в реку с моста или отдыхающей в оперной ложе, в беседке роз, в васильковом поле, или, пусть, на картине она танцует на балу с настоящим сказочным эльфом. Я бы мог обратиться к портретисту, если бы хотел обычную заурядную работу, но, как я тебе уже сказал, мне нужно нечто большее.

— Где-то я уже видел ее, — пробормотал Марсель, разглядывая миниатюрное изображение, черные кудри, украшенные бриллиантовой диадемой, плечи в облаке розового муслина, магнолии, приколотые к корсету. Она одета по-другому, но разве не то же самое лицо этим вечером мелькнуло под темным капюшоном в толпе. — Да, я видел именно ее.

— Это невозможно, — с неожиданной строгостью прервал его Эдвин.

— Почему? — удивился Марсель.

— У меня уже не осталось времени, чтобы объяснять, да ты и не поймешь, — ласкающая слух, нежная интонация вдруг стала более суровой. Эдвин замкнулся в себе, было ясно, что больше он не станет пускаться в откровения.

— Нарисуй ее, где угодно, — повторил он. — В опере, на маскараде, в карете, в палаццо или в саду. Придумай все сам, я думаю, ты сумеешь все домыслить лучше, чем я. Награда будет щедрой, запомни это.

Эдвин высыпал на стол из кожаного кошелька целый дождь золотых монет. Кошель возник в его руке, как будто из ниоткуда и туда же исчез. На потертой изрезанной столешнице монеты выглядели неестественно, почти сказочно и призрачно сияли. Неужели они не исчезнут с уходом гостя? Такого богатства Марсель никогда не видел. Он не думал, что получит за какую-то из своих работ даже малую часть всего этого, но златокудрый заказчик снисходительно объяснил.

— Пока, это только на холст и краски. Купи для работы все самые лучшее, я вижу, у тебя здесь нет ничего нового, с чем можно было бы смело начать работу.

— Только на кисти и краски? — Марсель не мог поверить себе. — Да, на это золото можно было бы отстроить заново весь квартал. Неразумно оставлять все это здесь.

Эдвин тихо, музыкально засмеялся. Один звук его смеха мог ободрить и вдохновить кого угодно.

— Ты боишься грабителей? — пошутил он. — Интересно, кто посмеет войти в ту дверь, которая защищена волшебством?

Марсель не знал, что ответить. Эдвин безошибочно читал все его мысли, и это изумляло. Хотя чему здесь изумляться? Разве это не свойство всех ангелов, угадывать самые сокровенные мысли и желания человека? Тогда почему же Марселя так настораживает то, что лазурный взгляд проникает ему в самую душу? Трудно находиться в одной комнате с существом, которое видит тебя насквозь.

Живописец не нашел, что сказать и от этого почувствовал себя неуютно. Было заметно, что Эдвину доводилось общаться с самыми мудрыми и смелыми людьми, возможно, с гениями всех времен и народов. Не хотелось выставить себя перед ним простачком, но Марсель просто не находил слов. Не было таких комплиментов или изречений, которые смогли бы сейчас выразить его чувства. Нужно было всего лишь взять кисть, палитру, краски и, не откладывая надолго, пока свежи воспоминания, прямо с натуры написать на холсте портрет ангела. Марсель внимательно посмотрел на Эдвина, чтобы запомнить каждую черту. Сможет ли он изобразить в красках такую совершенную красоту, скопировать таинственную, немного хищную полуулыбку, передать с помощью нескольких мазков лазурью нестерпимо яркое сияние глаз? Хватит ли на это его таланта?

Марсель ощутил спиной сквозняк и поплотнее прикрыл ставень.

— Я сделаю все, как вы хотите, — покорно кивнул он.

— Я не давал тебе четких указаний, — Эдвин слегка нахмурился. — Мне не хочется, чтобы ты механически следовал каким-то инструкциям, напрягался и растрачивал силы зря. Не пытайся угодить заказчику. Я предоставляю тебе полную свободу, чтобы ты работал в соответствии с возможностями собственного воображения. Мне интересно узнать, на что ты способен, когда тебя не сковывают условности и страх перед суровой критикой. Желаю удачи, мой друг.

Эдвин посмотрел на далекий звездный свет, и ответные, более яркие, чем звездная пыль искры вспыхнули в его зрачках. Никогда еще небесные светила не мерцали так ярко сквозь мутное, не вымытое стекло окна Марселя. Эдвин улыбнулся на прощание своему подопечному. Что у него за странное выражение глаз доброжелательное и в то же время какое-то хищное, смеющееся, почти торжествующее, одним словом, зловещее? Марсель упорно верил в то, что видит перед собой святого духа, но так усмехаться может только демон, убедивший наконец свою жертву, продать душу и скрепить договор кровавой подписью.

— Вы ведь еще вернетесь? — Марсель готов был вцепиться в рукав Эдвина, ухватиться за его руку, как утопающий хватается за соломинку, лишь бы только не потерять мгновение волшебства.

— Конечно, я вернусь за картиной, когда она будет готова…

— А до этого, чтобы посмотреть за тем, как продвигается работа, — Марсель сам слышал просительные нотки в своем голосе, но ничего не мог с этим поделать. Он боялся остаться один без того волшебного сияния, которое исходило от гостя. Он знал, что его просьбы звучат глупо и испуганно, он цеплялся за Эдвина, как ребенок, которому страшно остаться одному в темноте. — Вы скоро вернетесь?

— Как только смогу, — Эдвин все почувствовал, все понял и не стал ни язвить, ни насмехаться. Его умный лучистый взгляд, как будто давал понять «я знаю, что у тебя на сердце, не переживай, ничего противоестественного в этом нет, так чувствовали себя в моем присутствии многие до тебя».

О таком друге можно только мечтать. Марсель был восхищен и благодарен.

Эдвин обернулся, чтобы взглянуть еще раз на полукруг безупречных картин, на талантливые наброски, на пейзажи, натюрморты и несколько портретов. Было ясно, что он запомнил каждую деталь и весь своеобразный интерьер, как бы неузнаваемо он не изменился потом, останется в памяти гостя навеки…на тысячелетия. Марсель не знал, насколько вечен этот мир и другой, а Эдвин, наверняка, не сказал бы ни о чем таком, чего человеку знать не следует. Стоит теперь сдвинуть хотя бы на миллиметр какой-то из мольбертов, и Эдвин заметит это, но промолчит. Он ведь не человек, у него совсем другое, более острое восприятие, он замечает те мельчайшие детали, которые человеку разглядеть не дано.

— Чем быстрее ты будешь работать, тем быстрее я вернусь к тебе, — улыбнулся Эдвин.

Он стоял здесь, настоящий, живой ангел, а через миг его уже не было. Только ветер свистел за распахнутым окном. Как оно могло снова раскрыться, ведь Марсель сам только что захлопнул ставень. И куда делся Эдвин? Как он так быстро и незаметно выскользнул с чердака. Дверь, запертая на щеколду, никого выпустить не могла. Оставался один путь на волю, через окно, но, чтобы не упасть и не разбиться, спрыгнув с такой высоты, нужно иметь крылья. У Эдвина они были, если только сам Эдвин не сон, не иллюзия. Марсель прижал пальцы к вискам, словно желая удержать в голове хоть часть убегающего рассудка. Как все это было похоже на галлюцинацию. Единственным доказательством того, что Эдвин реально существует, были золотые монеты, горсткой поблескивающие на столе. Целое состояние. Марселю не верилось, что все это преподнесено ему. Слишком неестественно сверкало богатство в убогой, примечательной только живописью обстановке. А вдруг, когда он проснется, всего этого здесь уже не будет. Не будет томительного ожидания нового чуда и дивной ауры, оставшейся после ухода Эдвина.

И все-таки ночной визит был реальностью. Стоило только коснуться холодных червонцев, чтобы убедиться в том, что они существуют не только в его воображении. Здравый ум взял свое. Надо убрать монеты, иначе после ухода первого же визитера, они могут исчезнуть и не волшебным методом, а самым что ни на есть обыденным. А еще нужно скорее приниматься за работу. Чем быстрее он напишет портрет обворожительной незнакомки, тем быстрее Эдвин вернется к нему.

Марсель даже не задумывался о том, какая своеобразная почта доложит Эдвину о завершении работы над картиной. Он не сомневался, что Эдвин каким-то непостижимым образом узнает обо всем сам и явится, как раз вовремя, чтобы проследить за тем, как художник кладет последний мазок краски на завершаемую картину.

А ведь он еще не успел сделать ни одного штриха, не успел даже начать набросок. Марсель хотел кинуться на поиски бумаги и карандаша, но тут вспомнил, что Эдвин велел ему купить для работы лучшие материалы.

Сейчас ночью выходить из дома никуда не хотелось. А утром он, наверняка, не сможет рано встать после того, как просидел весь вечер за мольбертом. Стоит попытать счастья, может, припозднилась какая-нибудь лавка, торгующая масляными красками.

Из окна был виден краешек площади и распахнутые двери какого-то кабака. Марсель прихватил с собой всего несколько монет, но золото было таким чистым, без примесей и явно высшей пробы, так, что сумма, скорее всего, была достаточной для того, чтобы купить целую лавку с принадлежностями для рисования.

Марсель отряхнул невидимые пылинки с кафтана, заправил за уши непокорные пряди каштановых волос, отпер дверь и легко спустился вниз по крутым ступенькам. Его не оставляло странное чувство, что кто-то посторонний, неслышно подкравшийся к нему теперь руководит всеми его поступками, а сам он двигается и говорит непроизвольно, как сомнамбула. Даже, когда Марсель валился с ног от усталости, он не ощущал ни разу такой подавленности и беспомощности перед какой-то высшей направляющей его силой.

Вот и двери кабака, из которых льется на мостовую теплый оранжевый свет. Марсель знал, что должен зайти туда, но для чего? Он никогда не пил ничего крепкого, слишком ценил точность и аккуратность ручных движений, красоту и безупречность ровно положенных мазков. В приходах Рошена проповедовали, что вино это один из способов потерять свою душу, при этом не скрепляя договор с темной стороной ни кровью, ни обещанием. На счет этого Марсель ничего не знал. Бедность не позволяла ему подпасть под те искушения, которые медленно губили большую часть зажиточных горожан, но сегодня он увидел ангела и потерял не только душу, но и сердце.

Зачем он вошел в распахнутые двери и присел на грубо сколоченный деревянный стул за одним из столиков? Марсель не мог сопротивляться силе, влекущей его вперед. Зачем он здесь? Юноша подпер усталую голову руками и готов был уже проклясть все на свете, как вдруг чья-то изящная светящаяся рука пододвинула к нему бокал. Знакомая рука. На миг Марселя посетила волнующа мысль о том, что к нему вернулся Эдвин и бесшумно сел по другую сторону стола.

— Ты выглядишь удрученным, — мягко и чуть насмешливо произнес кто-то. Голос, определенно, не Эдвина. Марсель спрятал лицо в ладонях.

— Разве? — переспросил он. Он и не заметил, что за столиком уже кто-то сидит, не заметил ни графина с каким-то странным на вид густым, багряным сортом вина и двух бокалов, покрытых причудливой филигранью. Откуда в захудалом, мало посещаемом кабаке могут взяться такие ценные, явно старинные предметы роскоши.

— Час назад я был в Виньене, — как бы между прочим, заметил сосед. — Там один неудавшийся художник вроде тебя топил свое горе в вине.

— Час назад, — как эхо повторил Марсель. — Что же у вас за кони? Самым быстрым ездокам нужно хотя бы дня два, чтобы добраться отсюда до Виньены.

В ответ прозвучал, как музыка, тихий шелестящий смех.

— Есть один способ преодолевать любое расстояние в короткий срок, при этом обходясь без коней и без почтовой кареты, — подразнивающие нотки в незнакомом голосе словно заявляли, хочешь я открою тебе свой опасный секрет, но Марсель не хотел слышать ни про какие изобретения или нововведения, он вообще не хотел общаться с незнакомцами, но кое-что в словах говорившего насторожило его.

— А откуда вы узнали, что я художник?

Минутное молчание, будто собеседник лихорадочно обдумывал ответ, но при этом пытался сохранить внешнее хладнокровие.

— У вас руки живописца, — почти тут же ответил он, и в его интонации нельзя было обличить ни ложь, ни лесть, просто непреложная правда. — Такие тонкие пальцы и развитые мускулы бывают у тех, кто привык творить кистью или резцом, но что такое сила человеческих рук, направленная против существ, которые появились на земле гораздо раньше людей и успели обосноваться здесь, еще до того, как не особо приглянувшаяся им часть мира была поделена на страны и города.

— А что сейчас происходит в Виньене? — Марсель вопросом попытался оборвать поток фраз, смысла которых уловить не мог.

— В Виньене правит бал, — короткий ответ, прозвучал как усмешка.

— А я слышал, там нет никаких беспорядков или недовольства.

— Днем нет, конечно. А вот ночью в особые дни на улицы выходит смерть и начинает творить произвол. Окажись вы там после наступления темноты, в переулках, на центральных проспектах или на площади, и вы уже не доживете до утра, чтобы рассказать своим знакомым о том, кого вы повстречали во мраке.

— А кого я бы встретил? — Марсель отодвинул от себя бокал, густая жидкость показалась ему на вид еще более малоприятной, чем свежепролитая кровь. А какой тягучей и обжигающей эта гадость должна быть на вкус. Как хорошо, что он ни разу в жизни не приложился к бутылке и не пустил отраву в свои вены, иначе сейчас топил бы свои беды в стакане такой же неприятной на вид гадости.

Марсель впервые бросил взгляд на собеседника и с удивлением заметил, что на том маска. Безупречно скроенный камзол почти целиком прикрывает шею и кисти рук, так, что не видно ни кусочка мерцающей кожи. Темные тона одежды наводят на мысль о каком-то скрытом зле. Так, должно быть, выглядит злой дух.

Марсель невольно подался назад, но собеседник успел тонкими цепкими пальцами обхватить его запястье. Он перегнулся через стол к Марселю и доверительно шепнул:

— Говорят, что старый король усыновил дьявола.

— Что? — Марсель попытался освободить руку, но это было бесполезно. Худой и жилистый на вид чужак на деле оказался невероятно сильным.

Надо успокоиться, не подать виду, что он волнуется, и спросить что-то беспечным тоном, быть может, тогда нападающий ослабит хватку. Мысль о том, что по другую сторону стола от него, возможно, сидит маньяк, напугала Марселя. Вполне вероятно, что в кабаке к нему подсел убийца или сумасшедший, с безумцами нужно вести себя осторожно, не сболтнуть ничего лишнего, чтобы их не разъярить и в то же время не выказать ничем своего страха. Так объясняли Марселю начитанные знакомые из университета, а теперь ему похоже выдался случай проверить приобретенные знания на практике.

— Неужели нынешний правитель так плохо выглядит, что ни с кем другим его сравнить нельзя? — самым что ни на есть спокойным тоном осведомился Марсель.

— О нет, выглядит он восхитительно. У него та редкая привлекательная внешность, которую у поэтов принято называть божественной красотой. Это и настораживает. Будь он невзрачным или уродом, то придворные сочли бы за естественный порядок то, что природа, обделившая его каким-то одним качеством, взамен наделила мудростью. Тогда все были бы довольны, но ум и красота это уже слишком опасное сочетание, чтобы отнестись к нему с равнодушием. Особенно, если над светлой красотой витает мрачная тень. Впервые появившись при дворе, усыновленный наследник ото всех старался прятать взгляд, опускал глаза, отводил их в сторону при разговоре, держался в тени и первым исчезал с шумных приемов.

— А что у него было с глазами? — отчасти Марсель заинтересовался, отчасти был очень рад, что пальцы, сжимавшие его запястье, слегка ослабили хватку.

— Нашлись смельчаки, которым удалось встретиться с ним взглядом. Потом они старались избегать встречи с принцем. Говорили, что сквозь его глаза в этот миг заглядывает демон.

Марсель чуть вздрогнул, даже ощутил какую-то смутную тревогу, будто эти фразы не складывались в рассказ о чем-то далеком почти недостижимом, а были обрывками из предсказания его собственной судьбы. Слово «демон» испугало его, хотя почему он должен бояться какого-то демонического королевского преемника, если его самого поклялся защищать светлый дух.

Марсель поднапрягся, собирая все силы, и быстрым рывком освободил руку. Собеседник был так увлечен своим рассказом, что, кажется, даже не заметил того, что его жертва вырвалась на волю.

— Полагаю, показаний всего нескольких придворных недостаточно, чтобы обвинить юного короля в том, что он знается с нечистью и посещает шабаши, — с неожиданной для самого себя уверенностью заявил Марсель. На самом деле, он прибегнул к браваде лишь для того, чтобы ободрить самого себя, ведь ему еще предстоит возвращение домой по темной ночной улице, а его собеседнику, похоже, все равно ночь сейчас или день, и так его россказни страшнее любых напастей, поджидающих во тьме.

— Возможно, о нем стали сочинять сплетни лишь потому, что он очень молод, потому, что никому, кроме, естественно, приемного отца не известна его родословная, и, в конце концов из-за того, что на трон всегда готов претендовать любой из стареющих мастистых придворных, а тут вдруг монарх приводит с собой юного и красивого чужестранца. Естественно, многие начинают завидовать, а зависть порождает сплетни и интриги…

— Не все так просто, — незнакомец усмехнулся по другую сторону стола. — Если бы вы пожили хоть немного при дворе, то уже не считали бы его беззащитным объектом зависти и нападок со стороны окружающих. Он красив, но холоден и равнодушен ко всем и всему, кроме двоих таинственных спутников, которые, как будто из ниоткуда, то появляются, то исчезают за его спиной по собственному желание, он умен, он коварен, всякий, кто пытается вырыть ему яму сам же в нее и попадает. Так было с такого самого дня, как он появился при дворе и так будет продолжаться во веки веков, потому что поговаривают, что он бессмертен. Пока он еще не был коронован, кто-то все время наблюдал за ним, какой-то темный покровитель, кто-то молился у его окна, кто-то скрывающий свое лицо под маской следил за каждым его шагом. Разве этого не достаточно, чтобы вы поверили, что здесь имеет место нечто сверхъестественное, недоступное вашему пониманию.

— Откуда вы знаете, что эти сведения достоверны? — насторожился Марсель.

— Я был там, — незнакомец махнул рукой куда-то в сторону севера, будто, точно, как стрелка компаса мог определить, в каком направление за многими - многими милями пути находится попавшая во власть представителя темных сил столица.

— Мне приходилось наблюдать много странных случаев и даже быть их участником, — добавил он с какой-то странной интонацией. Слишком двусмысленное заявление. Марсель спешил распрощаться, но никак не находил предлога, чтобы улизнуть из-за стола, к тому же, в последние минуты его удерживал в кабаке внезапно проснувшийся живой интерес. Хотя не грех ли интересоваться подобными вещами и слушать явную клевету или пустые сплетни, а может, и вовсе бред безумца. Марсель не был уверен в том, что беседует с уравновешенным не представляющим для окружающих опасности человеком. У нормальных людей не бывает такой цепкой хватки, такой силы, такой фанатичной уверенности в том, что целая огромная область, страна или город могут принадлежать злому духу, который выдает себя за аристократа.

— Мне пора идти, — Марсель, как ошпаренный, вскочил с места и хотел рвануться к двери, но вдруг заметил, что длинные паучьи пальцы вертят в руках какой-то плоский золотистый предмет.

— Кажется, вы что-то забыли, — под маской блеснула всего на миг хитрая лисья улыбка. Марсель не мог припомнить, чтобы брал с собой медальон, но он был здесь, в сильных бледных руках незнакомого, но словоохотливого завсегдатая пивных заведений.

— Все такая же красивая, — произнес он, разглядывая крошечный портрет так, будто лицо на нем уже было ему знакомо когда-то. — Это ваша возлюбленная?

— Не моя, — ответил Марсель, быстро отбирая медальон, и сам удивился тому с какой горечью прозвучали эти слова.

— Заверните за угол и найдете то, что ищите, — донеслось уже на выходе до слуха Марселя. Он уже переступил порог, заглянул в низком освещенное оконце и, к своему удивлению, не увидел за столиком ни своего странного собеседника, ни графина и бокалов с вином.

Свернуть за угол, может, там поджидает кто-то с ножом. Марсель стоял посреди улицы, вслушиваясь в далекий грохот экипажей и звяканье упряжек, в хриплые говорящие наперебой голоса посетителей пивных и приятный голос, тихо напевающий колыбельную за окном второго этажа. Как странно, теперь он может слышать все звуки, отличать друг от друга каждую нотку в целой какофонии уличного движения, даже трели птиц, свивших гнездо у чьей-то водосточной трубы, кажется, стали ему почти понятны. А капель, как всплеск дождинок, ударяющихся о камни мостовой под водосточным желобом, а треск фитиля догорающей свечи в детской какого-то дома, не только голоса или шумы, а даже едва различимая вибрация паутины на чердаке ближайшего здания, все звуки, которые раньше слились бы для него в один сплошной шелест теперь были ему легко различимы. Неужели он вдруг приобрел какие-то невероятные способности и сможет понимать язык животных, и птиц, а может, причиной всему та дорогая безделушка, которую он сжимал в руке, словно амулет. Марсель поспешно надел цепочку себе на шею и спрятал медальон под кафтаном. Еще не хватало, чтобы какой-то ночной грабитель заметил у него в руках блеск золота и остановил его в темном переулке с ножом к горлу. Как он тогда станет отчитываться перед своим кумиром, ведь медальон принадлежит Эдвину, а не ему. Эта вещица пробудет в его мастерской совсем недолго, только до завершения работы, а потом вернется к своему первоначальному владельцу вместе со всей своей скрытой, необъяснимой силой.

Крошечный портрет красавицы обладал непостижимым магнетизмом. Марселя так и тянуло снова раскрыть крышечку и взглянуть на рисунок. Медальон накалился у него на груди, так, что казалось вот-вот прожжет кожу, а может, это только призрачное ощущение, ведь медальон, нагревшийся от его кожи, единственная теплая вещица в холоде ноябрьской ночи, вполне естественно то, что сильный контраст создал из тепла иллюзию жгучего пламени. И все-таки Марселя не оставляло чувство, что золото нагрелось само по себе и теперь готово вспыхнуть ярким, ослепительным огнем, готово сжечь его самого.

Сверни за угол, словно повторил в его мозгу чей-то проникновенный и коварный голос, и Марсель свернул, обогнул угол какого-то здания и оказался в мрачном, как будто обособленном от всего города проулке, кончающимся тупиков. Даже в самых бедных угрюмых кварталах не царит такой атмосферы опасности и обреченности, как здесь. Краска на прильнувших друг к другу фасадах не облупилась, все хорошо отремонтировано и подновлено, но кругом сгустился мрак. Это место, словно жило само по себе отдельно от всего Рошена, отдельно от всех городов мира, оно, как будто находилось в совсем другом измерении и представлялось живописцу тропой, ведущей в ад.

Нет, больше я не стану прикасаться к медальону, подумал Марсель, хотя ему очень хотелось бы различить все потаенные едва слышимые звуки и голоса в этом месте, хотелось понять тихую беседу подвальных крыс о том, какую опасность скрывают в себе хозяева того заведения, которого щедро дает приют и мышам, и паукам, и тараканам. А может быть, вороны, свившие гнездо на крыше, проболтаются о чем — то, вернее каркнут что-то, а Марсель в их отрывистом насмешливом карканьи сможет определить надежду или предостережение.

Всего одно прикосновение, решил он, погладил пальцами нагревшийся медальон у себя на груди, ощутил выпуклость мелких драгоценных камней и порезался о крошечную насечку на гравировке. Боль пронзила указательный палец, из тонкого пореза сочилась кровь. Так больно не бывает даже, когда порежешься бумагой. Марсель прижал руку к холодной каменной стене, и на кладке камней остался крошечный красный след. Стоило только выпустить из руки медальон, как в окне нижнего этажа вспыхнул свет. Одна масляная лампа за грязным стеклом в этом похожем на тесную темную клетушку проулке показалась чуть ли не ярчайшим долгожданным сиянием. Марсель различил в полутьме отвратительную гротесковую статую крылатого демона, склонившуюся над фронтоном здания так, будто готовясь вот-вот ринуться в полет и описать круг над всем городом. Странная же здесь архитектура.

В полумгле Марсель различал только стеклянный абажур лампады, какую-то вывеску над дверью, буквы на которой он как ни напрягался, а прочесть не мог, и двух элегантно одетых во все черное господ, которые вышли, как будто вылетели, не касаясь при этом земли, из всего на миг распахнувшихся дверей.

Один из них, заметив Марселя, чуть наклонил голову, будто приветствовал новичка, только что вступившего в свой круг. У него было довольно приятное лицо, обворожительное, благодаря, какому-то внутреннему неуловимому мерцанию кожи, и внимательные, бездонные глаза. В них затаилась печаль.

Марсель стоял, опешив. Никогда еще незнакомцы на улицах не приветствовали его, не разглядывали с таким вниманием. На миг ему показалось, что этот высокий загадочный человек способен прочесть его мысли, почти с тем же умением, с каким это делал Эдвин.

С пореза на пальце скатилась еще одна капелька крови, и изящные ноздри незнакомца немного расширились, словно ловя какой-то невыразимо — притягательный, влекущий аромат. Его провожатый, не столь воспитанный и аристократичный, чуть согнулся и стал принюхиваться к воздуху, как собака.

Может, он пьян, но ведь секунду назад он не выказывал никаких признаков похмелья, напротив, был сдержан и, вроде бы, вполне здоров. Темные волосы, правда, очень резко контрастировали с белой, как мел кожей. Марсель знал, что подобные припадки иногда встречаются у больных эпилепсией, что это не грозит смертью окружающим припадочного, и, тем не менее, ему стало страшно. Вид скорчившегося бледного существа приводил в ужас. Он кинулся на Марселя, но более спокойный компаньон с неожиданной силой ухватил его за талию.

— Успокойся, Шарло! — приказал он таким тоном, будто уже имел опыт в усмирении сумасшедших.

— Ты мне не указ, — злобно прохрипел Шарло в ответ. Сколько злобы в его голосе. Он же рад был бы разнести весь город по камешку, если б ему предоставили такую возможность. Внутренне Марсель содрогнулся.

— Я тебе не указ, — его компаньон чуть нахмурил брови, но хватки не ослабил. — Полагаю, ты хочешь обсудить этот вопрос на суде, собрав все общество?

Всего одна абсолютно незначительная для постороннего фраза привела Шарло в чувства. Должно быть, слова суд и общество здесь имеют несколько иное значение, чем у прочих людей. Марсель сам удивился, откуда у него такие странные мысли. Незнакомец с внимательными аквамариновыми глазами пристально взглянул на Марселя, словно желая произнести всего одно слово «беги!».

Марсель прижался к стене, пропуская мимо себя двух странных господ. Он заметил, что у того, кого зовут Шарло, неестественно, лихорадочно горят глаза на белом, испещренном бесцветными рубцами лице. Темные кудри, спускавшиеся до воротника, и угольно-черные брови придавали его внешности что-то цыганское, но ведь цыгане смуглые, а этот бледен, как лист бумаги.

— Пусти, — Шарло на мгновение вырвался, вцепился острыми длинные ногтями в руку Марселя, как раз в место пореза, но сопровождающему опять удалось удержать своего буйного товарища.

— Идем, идем, — уже не угрожающе, а успокоительно шептал он. — На улицах полно других…ты найдешь кого-нибудь еще, а этот принадлежит не нам, а ему. Ты ведь не хочешь снова встретиться с ним?

Шарло тут же стушевался. Он пробурчал что-то невнятное себе под нос и двинулся туда, где меж расступающимися стенами домов тускло мерцал свет фонарей. Может, Марселю лишь показалось, что всего на миг Шарло задержался, наклонился к стене и лизнул языком кладку камней именно в том месте, где осталась алая, почти неразличимая в темноте полоска от крови. Как он мог заметить ее, даже сам Марсель, едва смог различить красноватый след после того, как провел окровавленной рукой по стенке, чтобы холод камней успокоил боль. Надо было, как псу, чувствовать запах крови, чтобы найти ее след во мраке.

Что за странные создания? Интерес преодолел страх, и Марсель двинулся вслед за ними. Хотелось бы рассмотреть их мерцающую кожу в свете фонарей. Почти идеальные черты того, кто остался для Марселя безымянным, обладали какой-то странной притягательностью. Печальный проницательный взгляд, словно предупреждал «берегись таких, как мы» и в то же время вызывал непреодолимый интерес.

Марсель следовал бы за ними до самых дверей их жилья, как шпион или следопыт, но только не ради выгоды, а влекомый какой-то непонятной таинственной силой, но тут на дороге раздалось звяканье упряжки и глухое громыхание колес. Лошади заржали так, будто под шкуру им вонзили нож. Копыта со страшной силой забили о мостовую, подковы царапали камни. Визгливое испуганное ржание на миг оглушило Марселя, но он догадался, что лошади вздыбились при виде двух людей в черном на дороге. В свете фонаря эти двое показались Марселю не людьми, а призрачными тенями, выступившими откуда-то из иного мира и призванными задержаться в городе среди смертных всего на ночь.

Он не сразу заметил труп на мостовой. Карета кого-то сбила, какую-то девушку, и теперь ее тело лежало на тротуаре безвольно и абсолютно безжизненно, как выброшенная за ненадобностью тряпичная кукла. Марсель знал, что ему никогда не забыть это зрелище, еще более жуткое от того, что убитая была молода и красива, но теперь смерть пронизывала красоту неуловимыми флюидами ужаса, обращая ее в страшную маску. С посиневших губ стекала струйка крови, светлые волосы обрамляли расколотый череп. Лошадь занесла копыто, чтобы раскроить и овальное белое лицо с остекленевшими глазами, но Шарло быстро выкрикнул какую-то команду на незнаком странном, кажется, древнем языке, и конь отступил. Подкова стукнулась о дорогу, в нескольких дюймах от гладкого лба, зацепив всего одну прядь светлых волос и вырвав ее.

— Совершенное тело, — тихо промолвил Шарло, будто оправдываясь перед спутником за то, что испугал и заставил пятиться и храпеть коня. — Как раз то, что ей нужно! — еще сильнее понизив голос, сказал он. Марселю показалось, что он хочет поднять и унести труп для какой-то необычной цели, но тут чьи-то худые, но сильные руки обхватили его сзади и поволокли во тьму того же самого проулка, откуда он ушел минуту назад.

— Та, кажется, шел в мою мастерскую, правильно? — прошептал чей-то голос в его ухо, в участливой и в то же время чуть смеющейся интонации было что-то странно-соблазнительное. — У меня есть то, что тебе нужно, приятель, проходи, не бойся, здесь никто не кусается…а вот на ночных улицах Рошена…

В тишине за спиной Марселя раздался короткий смешок.

— Кто знает, что может случиться на улицах ночью с таким одиноким беднягой, как ты?

— Ты знаешь? — Марсель взглянул вверх на фронтон, но никакого демона над ним больше не заметил.

— Я все знаю, но никогда не рассказываю о том, за что придется поплатиться, — обладатель обольстительного голоса тащил Марселя в то же здание, где светилась сквозь деленное на мелкие переплеты окно лампада.

— Проходи быстрее, — дверь, кажется, отворилась сама собой, и ловкие проворные руки мощным толчком перебросили Марселя через порог в небольшое помещение, заваленное изящными резными рамами для картин, овальными, квадратными, прямоугольными, золочеными, свинцовыми и просто деревянными. Каждая деталь, каждый мелкий листочек в оформлении был вырезан с таким искусством, будто резцы не делали раму для портрета, а плели чудесный венок из плодов, листьев и мелких цветков.

— Восхитительно, — Марсель нагнулся, чтобы получше рассмотреть небольшую овальную раму, и по форме и по обилию выточенных на ней ирисов больше напоминающую венок.

— Это не самое лучшее из того, что я могу тебе предложить, — самоуверенно заявил долговязый рыжеволосый паренек, проверявший плотно ли прикрыта дверь. — Рассмотри все, как следует, а только потом выбирай.

Марсель взглянул на полки, уставленные флаконами с готовыми красками, такого богатого выбора цветов и оттенков он еще не встречал нигде. Какая богатая гамма. Кармин, глазурь и сандал в маленьких склянкам блестели насыщенностью оттенка. Кисти в стаканах были всех форм и размеров, самые разные наборы того, что в первую очередь необходимо художнику.

Палитра, холст, покрытая лаком поверхность, словно готовая для картины, Марсель впервые запутался не зная, что ему взять в первую очередь.

И все-таки надо было иметь голову на плечах и не доверять первому встречному.

— Вы имеете право торговать всем этим?

— Это все мое, — ответил рыжий паренек со странной настораживающей ухмылкой. — Вы разве не прочли, что написано на вывеске? Я — Камиль, хозяин этого места.

Он учтиво протянул узкую ладонь, которую Марсель почему-то испугался пожать.

— Вы будете покупать материалы у меня или поищете кого-то другого?

— У вас, конечно, — Марсель обернулся к тем вещам, которые счел превосходными. — Мой заказчик велел найти что-то именно такого качества.

— Приятно, когда твои деньги к тебе же и возвращаются, — тихо, почти не слышно усмехнулся Камиль. Шепот это был или шелест бумаги. Марсель был не уверен, слышал ли он эти слова, или ему только показалось.

— Что? — переспросил он.

— Это я не про вас, — отмахнулся Камиль. — Не обижайтесь, мне всего лишь захотелось подшутить над одним господином, который долгое время спонсировал все мои предприятия.

— Вы рисуете? — догадка пришла внезапно. Камиль был совсем не похож на художника, скорее на зазнавшегося и наглого пажа знатной особы.

— Я писал портреты…когда-то. Это было так давно, — и такое говорил тот, кому на вид не больше семнадцати. — Теперь я только разрисовываю декорации для одного театра, в успехах которого заинтересован, и делаю к ним эскизы.

Камиль улыбнулся, блеснули два ряда ровных, жемчужно - белых зубов, с сильно заостренными резцами. Рыжая курчавая прядка соскользнула с левого уха, и Марселю показалось, что оно тоже чуть заострено.

— Приходите ко мне каждый раз, когда вам что-нибудь понадобится, — предложил Камиль. — Я никогда не принимаю клиентов, пришедших с улицы без чьей — либо рекомендации, но с вами случай особый, ведь так?

Что он имел в виду? Марсель не мог этого понять. Минут через пятнадцать, когда он выходил из проулка, нагруженный покупками, лукавые с зелеными искорками глаза, как будто провожали его. Он четко, как картинку запомнил помещение, заваленное всевозможными товарами, деревянную лестницу, ведущую куда-то наверх, стол с лампадой и какие-то тени, шепчущиеся за окном, но когда он вышел, то никого возле окна не увидел.

Лучше всего скорее приниматься за работу и никогда больше не шататься глухой ночью по темным углам. Марселю не хотелось оборачиваться еще раз на крышу, чтобы убедиться, есть там уродливая темная статуя или нет. Овал на мостовой, где лежало еще недавно тело девушки, как будто был обведен кровавой кисточкой, по крайней мере, в воображении Марселя. Кажется, даже фонари освещали его ярче, чем другие участки дороги. Так огни рампы освещают сцену, на которой вот-вот начнется мистерия. Марсель заметил, что несколько булыжников, действительно, стали багряно-бурыми от крови.

Впечатлений от сегодняшней ночи ему хватит на всю жизнь. Марсель так устал, что начать картину сегодня уже не мог. А жаль. Если бы только он мог закончить свой лучший шедевр в один день, то завтра Эдвин бы снова невесть каким образом, по крайней мере, не через дверь проник бы в его каморку, лучезарно улыбнулся и произнес какую-нибудь ободряющую похвалу таким тоном, что любые самые простые слова в его устах показались бы звучными и высокопарными.

Без Эдвина в его мастерской стало слишком уныло и одиноко. Зато у Марселя остался медальон, как памятка об удивительном госте. Медальон, который он не стал снимать перед сном, рука не шевельнулась, чтобы расстегнуть застежку цепочки. Было страшно прикоснуться к шероховатой, покрытой каменьями и резьбой золотистой поверхности, и в то же время пальцы сами тянулись к ней. Их подушечки липли к крышке, и всю ночь Марсель слышал разговоры, точнее тайные сговоры тех, кто шепчется внизу в трактире о чужих супругах, о не вполне честных торговых сделках и даже об убийстве. Слова прорывались сквозь дымку сна, Марсель мог бы услышать многое, но не решался пожелать, чтобы звуки всего обширного объятого ночью Рошена стали слышны ему. Что случилось, если бы он заглянул дальше трактира, на улицы, по которым, возможно, бродят убийцы, на то кладбище, куда Шарло унес сбитый каретой труп и на существо, очень похожее на того свинцового демона, кружащее над крышами спящего города.

Утром он принялся за свое привычное занятие с усердием живописца, решившего в один день сотворить лучший из своих шедевров, но одного дня не хватило. Баночки с красками подходили к концу, падали и закатывались под шкаф кисти, как будто нарочно ломались карандаши. Марселю казалось, что кто-то невидимый нарочно мешает ему работать, комкает бумагу, царапает холст. Он заметил несколько глубоких неровных царапин даже на своей палитре, но шероховатость его не пугала. Пусть, это когти демона, пусть, он трудится с отчаянием человека, заложившего свою душу, зато каждый хорошо положенный мазок приближает его новую встречу с волшебным существом. Марсель охотно сделал то, что ему посоветовал Эдвин, в полной мере воспользовался своим воображением. Прошло тринадцать дней, а может, всего неделя. Марсель потерял счет дням, он никуда не выходил, только пару раз спустился со своего чердака, чтобы купить еды, но на этот раз, как ни странно, он не чувствовал никакой ущербности из-за того, что приходится так себя изнурять. На тринадцатую ночь он заснул с приятным ощущением того, что сотворил чудо, а когда после полуночи разомкнул веки, Эдвин уже стоял в его мастерской.

Это он зажег лампаду и распахнул окно. Скорее всего, его заботами на запачканном красками столе появились бутыль вина и какие-то яства. Марсель не обращал внимания на дразнящий, аппетитный запах еды. В отблесках пляшущего под стеклянным колпаком огонька Эдвин казался ему еще более совершенным, чем в прошлый свой визит. Марсель уже забыл, как чудесно он выглядит. Художнику нужно иметь натуру перед собой, чтобы писать портрет. Что поделаешь, если память человека несовершенна и может выпустить какие-то мельчайшие, но немаловажные детали — крошечные составляющие красоты. Изгиб бровей, загнутые кверху кончики ресниц, уголки губ, на портрете все должно выглядеть точным и безупречным.

Марсель даже не попытался открыть рот, чтобы задать такой банальный вопрос, откуда заказчик мог узнать о том, что работа завершена. Эдвин первым узнавал обо всем, с этим нужно было смириться, как с естественным законом природы.

Материя, накинутая на картину, соскользнула сама собой, и Марсель заволновался. Одобрение или осуждение, для него, как для творца, было волнительным и то, и другое. За какие-то дни он совершил то, на что считал себя неспособным. Его живопись озарила мансарду ярче лампады. Так светились золотые крылья, которые он аккуратно вывел кистью. Пришлось смешать несколько цветов, чтобы добиться такого мерцающего эффекта. Картина была притягательной и таинственной. Он нарисовал безымянную красавицу в облаке пурпурного платья, сидящую на изящном троне из слоновой кости. Ее темные пряди змеились по туго затянутому корсету, зеленые кошачьи глаза казались сонными, но коварными. Она грациозно оперлась рукой на подлокотник. Ее голову украшала корона, а над ее троном раскрыты и озаряют его золотые драконьи крылья. Марсель не знал, что подвигло его изобразить именно дракона, к тому же, в такой необычной нестандартной форме. На его картине дракон не был ужасным чудовищем, это было возвышенное, загадочное, хоть и внушающее страх существо. Теперь сам создатель ощущал робость и даже некоторый стыд за такое новшество, хоть оно и смотрелось потрясающе.

— Великолепно, — заметил Эдвин таким равнодушным тоном, что Марсель ощутил, как сердце ухнуло куда-то в пятки.

— Тебе не нравится? — он сам не заметил, как перешел на ты.

— Не нравится? — Эдвин удивленно изогнул бровь. — Я же сказал, что она бесподобна.

Вот он уже стоит возле картины, невесть как преодолев расстояние, касается кончиками пальцев нежного овала нарисованного лица.

— Что-то не так, — настаивал Марсель.

— Я давно уже привык не проявлять ничем своих эмоций. Корона и трон, пусть даже только нарисованные, напомнили мне про то, про что мне совсем не хотелось сейчас вспоминать. В остальном, все идеально. Ты сделал еще и наброски?

Набросков было множество. Марсель даже раскрасил самые удачные акварелью. Столько сюжетов, и все одинаково красивы и таинственны. Красавица катается в лодке, а над ней парит золотой змей. Она же прижимается лицом к окну, с другой стороны которого парит тот же крылатый змей. Она с корзинкой собирает ирисы в саду, сидит в оперной ложе, идет по полю, а ее шлейф задевает подсолнухи, стоит на балу в кругу кавалеров. Всюду она, будто художнику позировала одна натурщица, и эта натурщица была самим совершенством.

Еще прежде, чем Марсель успел указать на пачку листов, длинные тонкие пальцы Эдвина уже перебирали рисунки. На каждом из них одно и то же бесконечно дорогое ему лицо.

— Эта девушка…Вы сказали, что я не мог видеть именно ее, потому что она давно умерла? — Марсель решился задать тот вопрос, который мучил его с самого начала.

— Никогда не спрашивай меня о ней, — в голосе Эдвина зазвенела сталь. — Иначе, мы можем стать врагами, а я уже подумывал о том, как подружиться с тобой.

— Правда? — Марсель с трудом мог в это поверить.

— Это не последний мой визит, как ты, наверное, уже догадался. Картина завершена, и она прекрасна. Я бы назвал ее твоим шедевром, но ты ведь можешь успеть написать еще другие. У тебя еще есть время… — Эдвин говорил с такой интонацией будто этого времени остался ограниченный срок, совсем маленький отрезок. Может быть, Марселю всего лишь показалось, что Эдвин заранее знает день и час его смерти и не сделает ничего, чтобы этот час оттянуть. С такой печалью может произносить похвалы лишь тот, кто знает, что смерть уже стоит на пороге и ждет.

— Ты хочешь что-то предложить, какой-то новый сюжет?

— Сюжет ты придумаешь сам, но непременно нарисуешь ее снова, — он кивнул на коронованную красавицу. — Мне кажется, ты знаешь о ней даже больше, чем нужно. Нарисовать корону на ее голове мог бы только ясновидящий. Возможно, таким людям, как ты открыто слишком многое, но они принимают это за свою фантазию. Скажи, тебе нравится эта девушка?

— Я готов умереть за нее, — против желания сорвалось с губ Марселя, а пальцы сами собой потянулись к крышечке медальона, чтобы нежно погладить шероховатую поверхность.

— Так и должно быть, — улыбнулся Эдвин с неожиданной теплотой. — Так было со многими до тебя.

— Что ты имеешь в виду? — Марсель хотел насторожиться, но не мог, все его опасения тонули в бездонной лазурной бездне смотрящих на него глаз. Эти глаза сияли из мглы и казались призрачными лазоревыми огнями на фоне фосфоресцирующего овала лица.

— Я привык говорить загадками, и это смущает тебя? — Эдвин неуловимо и быстро приблизился к Марселю. В его бледных пальцах что-то ослепительно блеснуло. Крупный алый рубин сверкал всеми гранями и был похож на кровавую слезу.

— Возьми, любой ювелир скажет тебе, что он стоит одного или двух поместий с охотничьими угодьями, — Эдвин вложил рубин в руку Марселя.

— Слишком щедрое вознаграждение, — Марсель покачал головой. — Я ведь даже еще не отдал вам медальон.

Он хотел снять цепочку, но Эдвин перехватил и задержал его руку.

— Оставь его себе на то время, пока выполняешь мои заказы. Он еще может пригодиться тебе.

— Да, наверное, — в присутствии Эдвина Марсель почему-то не слышал никаких особенных звуков, даже когда прикасался к медальону. Золото не нагревалось на его груди, словно одно приближение Эдвина могло смягчить и побороть любое колдовство.

— Знаешь, меня притягивает каждая площадь, — Эдвин приблизился к окну. Его взгляд блуждал по редеющему потоку прохожих. С высоты чердака и нарядные зажиточные граждане, и лавочники, и бедняки все казались всего-навсего точками, муравьями. Наверное, Эдвин привык видеть людей всего лишь молекулами, движущимися по вселенной, привык смотреть на мир с высоты своего полета. Марселю вдруг стало интересно, а опускался ли Эдвин когда-нибудь на землю, чтобы пройтись по широкому проспекту, чувствуя твердую почву под ногами и затеряться в толпе, среди ничего не подозревающих смертных. Как это было бы увлекательно, чувствовать себя способным взлететь и притворяться, будто ты такой же, как и все окружающие. Сошел ли Эдвин хоть раз со своего пьедестала, пробовал ли он когда-нибудь смешаться с толпой, чтобы потеряться в ней, забыть самого себя, или же звезды вечно и непреодолимо манили его.

Почему ты печален, хотелось спросить Марселю, но он не смел, боялся услышать ответ или навлечь на себя внезапную вспышку гнева.

— Я готов был бы вечно сидеть на крыше какого-то дворца, затерявшись среди статуй, и следить за прохожими с высоты, — признался Эдвин, смотря куда-то в недосягаемую даль. — Меня притягивает толпа…с недавних пор. Я ищу кого-то в толпе, вижу множество лиц, незнакомых, однообразных пятен и никак не могу найти одного-единственного дорогого мне образа.

Стоя у окна, с отрешенным видом и какой-то тоской во всем облике, Эдвин, как будто, слился с ночью, витавшей над чердаком. Марселю казалось, что вся его фигура состоит из двух цветов: белого и золотого. Весь силуэт призрачно мерцал, выглядел почти прозрачным. Разве ангел не может вечность простоять у окна, незримый для большинства смертных. За окном будут сменяться годы, времена, эпохи, а он не двинется и не вздохнет, ожидая кого-то, кто никогда не явится, и вечность покажется ему часом.

— Она где-то там, в толпе, — прошептал Эдвин. — Иногда я бродил по улице сам, следил за кем-то, похожим на нее, и каждый раз разочаровывался, когда тот, за кем я слежу, оборачивался, и мне представало незнакомое лицо. Луна отражает свет солнца, но встретиться с ним не может. Возможно, в моих поисках тоже имеет место суровое предначертание. Я готов простить все, той, кого разыскиваю, хотя, она, может быть, уже давно возненавидела меня.

— О чем ты, Эдвин? — Марсель хотел подыскать слова утешения или вызваться помочь, но понял всю глупость и ничтожность таких поползновений, кто он такой, чтобы ободрять такое возвышенное создание. Эдвин не нуждался ни в соболезнованиях, ни в посторонней помощи. Он ни разу не выказывал открыто свою силу, старался быть вежливым и обходительным, но сразу становилась понятно, что за внешним спокойствием и холодной любезностью скрывается непобедимое, не имеющее себе равных могущество. Дело было даже не в физической силе, хотя с виду тонкие и ухоженные кисти рук легко смогли бы согнуть железные прутья, но самой опасной в Эдвине была колдовская мощь, тихое мистическое мерцание, распространившееся, как нимб над всем его существом.

— Звездный свет будит воспоминания, а они для меня, как соль на рану…Когда-то я был не одинок, — Эдвин отвернулся от окна, не желая больше наблюдать за бесконечной чередой незнакомцев и незнакомок, чужих неуклюжих фигур, меж которых, наверное, уже никогда не промелькнет кто-то, о ком ангел так тоскует.

— Ты и сейчас не одинок, — Марсель хотел ободряюще сжать его руку, но испугался, что малейшее соприкосновение с бледной, мерцающей кожей может обжечь его, как огонь.

— Страх, — Эдвин все понял и тихо вздохнул. — Точно так же сильна бывает брезгливость, которая не дает тебе прикоснуться к чему-то омерзительному, например, к змее. Ты побрезговал бы моим рукопожатием, если б знал, что змеиного во мне куда больше, чем человеческого, — взмахом ладони он предупредил возражения. — Подумай сам, что ты обо мне знаешь. Почти ничего. Я ведь могу оказаться кем-то более холодным и смертоносным, чем ядовитая змея, и более кровожадным, чем стая волков, в поисках поживы рыскающая по зимнему лесу. Если бы я оказался существом, одержимым жаждой мести и крови, ты бы меня возненавидел?

— Не говори так о себе, Эдвин, — Марсель прижал пальцы к вискам, в которых в бешеном ритме стучала кровь. — Ты просто хочешь меня испытать? Испытания покажут, насколько тверда моя вера? Я верю только в тебя. Я верю тебе. Только скажи, кого нужно найти, и, вот увидишь, поиски дадут результат, если мы примемся искать вдвоем.

— Ты уже сделал все, что мог, — Эдвин кивнул в сторону мольберта и великолепной картины. — Твои краски воскресили для меня тот момент, который давно канул в прошлое.

Эдвин запнулся, словно после долгого забытья к нему вернулось чувство реальности, и он понял, что сказал слишком многое, гораздо больше, чем следовало бы знать какому-то художнику.

— Я вернусь к тебе снова, когда будет готово что-то еще, — сухо добавил он. Минутный триумф отчаяния прошел, Эдвин снова стал скрытным и замкнутым.

— Эдвин! — Марсель окликнул его по имени, боясь, что мерцающий гость вот-вот может исчезнуть, раствориться в пустоте, а он так никогда и не сможет после его ухода восстановить в памяти целостный и яркий фрагмент для картины.

— Да? — испытующе поинтересовался Эдвин. — Ты хочешь о чем-то спросить меня.

Уголки его губ чуть изогнулись в улыбке, словно желая сказать «человек, я знаю, насколько ты подвержен страстям». И Марсель растерялся, счел почти грехом просьбу, невольно сорвавшуюся с губ.

— Можно я нарисую тебя!

— Нет! — отказ был категоричным и неизменным. Эдвин уже не передумает.

Зачем он только спросил. Марсель корил себя за излишество, ведь мог бы просто молча осуществить свою задумку. Не нужно было просить на то разрешения, он ведь не собирался делать ничего плохого или преступного. Эдвин бы даже не узнал…Хотя нет, Эдвин знал обо всем, знал о желании Марселя еще до того, как тот сам об этом заговорил.

— Не трать время зря, — уже более мягко добавил Эдвин. — Ты долго и напряженно работал, почти не спал и не ел. Лучше отдохни, пройдись по Рошену, развлекись, а потом придет вдохновение, и ты думать забудешь о таком неуловимом призраке, как я.

— Но разве может существовать вдохновение отдельно от твоего волшебства? — Марсель показался самому себе дерзким, почти наглым, но удержаться от препирательств не мог, вот соседи удивятся, если услышат, как он кричит в пустой комнате и спорит сам с собой.

— Как же ты глуп! — Эдвин развернулся, молниеносно взмахнул рукой, но вместо того, чтобы ударить Марселя, ударил ладонью по столу. Дерево скрипнуло, колченогие ножки зашатались.

Марсель смотрел и не верил себе, на столешнице, измазанной масляными красками, протянулись пять глубоких борозд, как царапины от чьих-то когтей, но ведь у Эдвина не было когтей, только ровные чуть длинные розоватые ногти. Они бы обломались прежде, чем смогли так сильно процарапать прочную дубовую поверхность. Смогло бы это сверхъестественное создание оцарапать железную дверь с такой же легкостью. Марселю стало жутко от собственных мыслей.

— Не бойся, — Эдвин успокоился, но в его глазах до сих пор бушевал, как пламя, безумный неудержимый гнев. — Я не причиню тебя зла.

Конечно, не причинит. Его ярость найдет выход на ком-либо другом. Эдвин коротко усмехнулся.

— Не дрожи, как кролик и не зли меня больше!

— Я не хотел говорить так грубо, — поспешно извинился Марсель. — Неужели, ты сам не знаешь, насколько ты красив, не хочешь, чтобы твой портрет вызывал восхищение у людей, сохранился, как реликвия для многих поколений…

— Боюсь, что сам я окажусь долговечнее портрета. Думаешь, мне понравится наблюдать за тем, как тлеет под нещадным воздействием времени твое произведение, а образ в зеркале, который должен был бы претерпеть изменение в первую очередь, так и не меняется. Холст, который должен бы стать бессмертным трескается и тускнеет, а тот, кто не хотел вечности, кто должен был первым сойти в могилу, вопреки всему не умирает. Один опыт с портретом уже потерпел неудачу, я не хочу, чтобы он повторился. Не подумай, что я эгоистичен. Я не запрещаю тебе творить, я запрещаю тебе подвергать себя опасности.

Эдвин быстро метнулся к окну, но задержался и тихо добавил:

— Не доверяйся мне…безгранично!

Предупреждение прозвучало, как тихий вздох ночи, но Марсель еще долго помнил о нем. Даже утром, когда мерил шагами мостовую под собственными окнами, тщетно пытаясь заметить на фасаде или водосточном желобе какие-то царапины, хоть что-то напоминающее о визитах Эдвина, он не забывал о предостережении. Оно рефреном звучало в сознании, повторялось, приобретало все новые интонации. Эдвин обещал, что вскоре заберет картину, и скорее бы, красавица, нарисованная им же самим, стала казаться Марселю зловещей. Он вышел прогуляться лишь потому, что ему стало страшно сидеть в своей каморке наедине с пугающим, прекрасным портретом и уродливыми царапинами на столе, которые могли оставить только когти дьявола или лапа какого-то вконец одичавшего, кровожадного зверя.

Главное не думать ни о чем плохом. Надо оглянуться по сторонам и радоваться жизни, точнее тому, что остался жив, ведь вместо стола Эдвин мог с той же легкостью и равнодушием разодрать его горло, но ведь не стал же. Эдвин не стал бы причинять ему вред. Он был добрее и великодушнее людей, он готов был защитить Марселя, а не убить, и не надо думать о своем благодетеле так плохо.

Марсель огляделся вокруг. Утро холодное, но свежее, из дверей кабака веет приятным теплом. Город оживает после долгой ночи, скоро улицы станут шумными и многолюдными.

Крик неожиданно, раздавшийся в переулке, его напугал. Какие-то прохожие, заинтересовавшись, кинусь посмотреть, в чем дело, и Марсель последовал их примеру.

Всего-то и надо было свернуть за угол и протиснуться сквозь толпу уже собравшихся зевак, но в душе шевельнулось неприятное предчувствие, и каждый шаг давался ему с трудом.

Марсель отпихнул в сторону какого-то подростка, протиснулся мимо торговок с корзинами и оказался чуть ли не в первом ряду зрителей. Юноша сморщился от отвращения и страха. Струи маленького фонтана били сегодня как-то особенно сильно, вода выбивалась толчками, как кровь из рассеченной вены, и самым страшным было то, что по мраморным бортикам фонтана, как мазки краски разошлись сгустки крови. Труп уже посерел и источал омерзительный запах. Лица Марсель не разглядел. Оно уперлось в камни мостовой. На неестественно перевернутой шее виднелось несколько шрамов. Царапины. Ровно пять царапин. Марсель зажал рот рукой. Какой-то маляр, стоявший рядом, предусмотрительно отодвинулся в сторону, решив, что его тошнит, но Марселя не тошнило. Он готов был закричать, засыпать вопросами кого-то незримо стоявшего поблизости. Почему царапины на горле мертвеца так похожи на те, которые избороздили поверхность стола в его собственной мастерской?

— Эдвин не мог убить, — тихо, едва слышно прошептал он, сам не зная зачем. Кого он пытался в чем-то убедить? Какой-то прохожий обернулся, будто расслышал все и окинул Марселя внимательным взглядом из-под полей шляпы.

— Он на такое не способен, — Марсель прижал ладонь ко лбу. Ему почудилось, что у него вот-вот начнется жар.

Он развернулся и побрел прочь от фонтана, от зловония мертвечины и тихо передающих друг другу сплетни голосов.

— Пошлите кого-нибудь за коронером, — раздалось у него за спиной, но Марселю уже было все равно. Пусть придет целый полк и сразу несколько констеблей, им все равно не выйти на след того, кто не оставил на земле никаких следов, ибо его стихия — небеса. Людям, испытывающим притяжение земли, никакими сетями не поймать того, кто свободно летает в ночи.

Марсель одернул себя. Он слишком поспешно решил заклеймить убийцу. Его суждение пристрастно. Он просто обиделся на Эдвина за то, что тот не позволил ему написать новый портрет. Если Эдвин, действительно, обладает некой неодолимой мистической силой, это еще не значит, что он станет убивать всех подряд, а потом разбрасывать и трупы, и улики посреди самых оживленных проспектов. Да, царапины на горле того несчастного точь-в-точь такие же, как те, которые оставил на древесине Эдвин всего лишь одним прикосновением, но это еще не значит, что виновен он. Ведь Эдвин не раз намекал, что он не единственное сверхъестественное создание в мире. Возможно, поблизости бродит некто, похожий на него, а, может, ночное убийство это дело маньяка. Эдвин просто не мог никого убить, да, он очень силен, но чист и прекрасен, его мерцающие во мраке руки не могут быть запятнаны кровью.

Марсель брел, не выбирая направления, и твердил про себя, как молитву, то, что Эдвин ни в чем не виновен. Это просто совпадение. Будь Эдвин жесток, для чего бы тогда он стал бы утешать и ободрять какого-то художника. Он ведь ни разу не пытался напасть на Марселя или запугать его. Он никогда не требовал никаких клятв или обетов молчания. Творца и заказчика связала незримая прочная нить, гораздо более ощутимая, чем сильнейшая из клятв. Почему же тогда Марселю кажется, что его уста сомкнул роковой обет, что он не имеет права никому рассказать об Эдвине, что он сам уже стоит на краю пропасти, из которой выбраться уже не сможет, ведь у него же в отличие от Эдвина нет ни крыльев, ни колдовских сил.

Какой-то вельможа, стремительно прошагавший мимо, толкнул Марселя и чуть не сбил с ног. Звякнули о мостовую несколько монет, выпавшие из черного, вышитого какими-то символами кошелька. Точно такие же червонцы, какими обычно расплачивался Эдвин, теперь лежали в пыли.

— Извини, — произнес незнакомец. Голос выдал в нем расстроенного и удрученного своими бедами человека, лицо пряталось в тени под полями шляпы. Он хотел идти дальше, но Марсель окликнул его.

— Ты разве не поднимешь свои золотые?

Глаза, сверкнувшие из-под шляпы, окинули внимательным взглядом его поношенную одежду, пятна краски на манжетах, оцарапанную загрубевшую кожу на руке.

— Можешь поднять сам, если они тебе нужны, — быстро молвил прохожий и чуть ли не помчался прочь.

Лучи восходящего солнца отразились от медного покрытия крыш, скользнули по мостовой и осветили несколько золотых кружочков. Солнце только вставало и было божественным знаком дня, отгоняющим тени ночи, но Марсель содрогнулся. Ему показалось, что только солнечный луч коснулся монет, как золото полыхнуло красным адским пламенем.

Слишком поспешно он отошел от них. Ему не хотелось думать о прохожем, разбрасывающим свои деньги так, будто те были помечены когтем дьявола. Кажется, прохожий сам хотел бы избавиться от своего золота, как от какой-то тяжкой ноши. Упаси бог, подобрать такие монеты и вместе с ними принести к себе в дом проклятие.

Ну вот, я становлюсь суеверен, подумал Марсель, скоро начну шарахаться от собственной тени и начинать каждый день с благодарственной молитвы за то, что призракам ночи не удалось лишить меня жизни до наступления утра.

И все-таки я нарисую тебя, Эдвин, решил он, должен же я оставить для себя хоть что-то на память о тебе.

Эдвин являлся к нему только ночью, но восходящее солнце живо напомнило Марселю о нем. Марсель сам не мог объяснить, почему сравнивает своего покровителя, не с мглой, а с солнцем. Даже среди тьмы, Эдвин был ярок, как лучи рассвета. Какое странное сочетание, светлый дух во мгле. Марсель уже выкинул из головы предостережение и думал о том, как лучше нарисовать Эдвина, стоящим у чердачного окна и с ангельскими крыльями за спиной, или же запечатлеть на холсте то отражение, которое мелькнуло перед ним в зеркале еще до того, как он обернулся и застал в своей мастерской незваного гостя.

В его мыслях проносилось множество образов, и все они были одинаково хороши. Перед Марселем встала бы проблема выбора, если б не одно ослепительное видение, как фрагмент из прошлого. Видел он это или нет? Может, он себе это только вообразил. Марсель прикрыл веки, пробуя восстановить картинку по частям, он видел ту самую брюнетку, которую должен был нарисовать, она сидела в резном похожем на трон кресле, еще более прекрасная, чем на его картине, а ангел стоял перед ней на коленях. Его чуть пораненная рука опиралась на подлокотник, крылья трепетали за спиной, величавые, огромные и трогательно-хрупкие из-за чистоты своего цвета. Его златокудрая голова опустилась на колени к красавице. Ее рука слегка погладила его локоны. Одна алая, как рубин, слеза скатилась по чистой щеке Эдвина и капнула ей на подол.

Какое душещипательное наваждение. Марсель остановился, чтобы побороть вскипевшие внутри чувства, страх, отчаяние, ревность и страстное рвение прямо сейчас схватить в руки кисть, чтобы запечатлеть все увиденное на века.

Эдвин, конечно, разозлится, но дело уже будет сделано. В конце концов, его покровитель все поймет и простит. Он всегда понимал его чувства и считался с ними.

Опасно шутить с огнем, вступать в противоборство или споры с высшим созданием, но Марсель не мог ничего с собой поделать. Стремление сотворить или хотя бы скопировать с живой натуры совершенство было куда сильнее здравого смысла.

Скорее прочь от шумной улицы, от непрерывного гомона и сотен тысяч голосов, которые Марсель различал на расстоянии с помощью медальона, прочь от места, где произошло ужасное подлое преступление. Ему нужно скорее запереться у себя в мансарде, взяться за кисть и не отрываться от работы. Он был исполнен решимости завершить все за одну ночь, ведь времени у него в обрез, возможно, уже скоро кто-то из невероятных и опасных сверхъестественных творений вломится к нему, чтобы прервать его труд.

Марсель не заметил, как текли часы, как свет за окном сменила тьма. То ли он сам успел вовремя машинально зажечь лампаду, то ли она вспыхнула сама собой. Скорее всего, второе, не мог же он двигаться и действовать, не отдавая себе отчета в своих поступках, как сомнамбула. Конечно, он утомился, стоя перед мольбертом, но не до такой степени, чтобы забыть о том, что должен делать. Художнику нельзя забывать о точности и аккуратности, иначе весь проделанный труд пойдет насмарку. Раньше Марселю не удавалось работать так быстро, четко, почти лихорадочно, не задумываясь о том, что нить вдохновения может вот-вот оборваться, и он останется ни с чем, перед работой, сделанной только на половину, а завершение ее станет невозможны. Прежде он всегда дрожал, боясь такого исхода, но в этот раз кисть сама скользила по покрытой лаком поверхности, красиво и ярко вырисовывая детали, придавая каждому штриху идеальность и завершенность. Казалось, что он всего лишь расчищает уже готовую картину, снимает с поверхности копоть и пыль, а под ней открывается чей-то чужой, переживший века шедевр. И не важно было, что лампада едва полыхает, готовая в любой миг погаснуть и оставить его во мгле, вместе с кем-то чудовищным и кровожадным, незримо затаившимся в углу мастерской. Неважно было, что кто-то настойчиво и непрерывно, начиная от полуночи, стучится в чердачное окно, что чей-то голос шепчет предостережения снаружи со стороны улицы над опасной, головокружительной высотой. Даже, если кто-то бесплотный витает там во тьме и умоляет его остановиться, он только тратит свои силы зря. Марсель был обречен и испытывал от этого какую-то странную удовлетворенность. Хоть раз в жизни он сделает все по-своему, бросит вызов в лицо судьбе, завершит дело своей жизни, а потом примет от карающего духа любое заслуженное наказание или похвалу. Кто знает, как обернется колесо судьбы.

Какие-то шорохи не прекращались за окном. Звуки, которых раньше никогда не было в высоте. Марсель старался упорно не обращать внимания на тех, кто пытается отвлечь его. Главное, это еще не Эдвин. Если бы Эдвин захотел войти, пролегай его путь через дверь или через окно, он не стал бы стучаться. А если бы все пути оказались забаррикадированными, он проник бы сквозь стену и предстал перед взглядом изумленного жильца, как будто из-под земли.

Марсель не собирался становиться затворником, но так уж вышло, что несколько дней он никуда не выходил. Он очень спешил, знал, что не может прервать начатое, не может отлучиться ни на минуту. Его не оставляло странное чувство, что стоит ему ненадолго выйти, и, вернувшись обратно, он уже не найдет в мастерской своего наброска. Продолговатый отпечаток когтей, изуродовавший поверхность стола, должен был бы стать поучением ему, живым напоминанием о том, какой силой обладает тот, кому он бросил вызов, но Марселя ничуть это не смущало. Конечно, рваный, процарапанный слой древесины вызывал невольный страх, но остановить мастера был не в силах. Он дал себе клятву, что доведет дело до конца.

Марсель остановился, чтобы смахнуть со лба капельки пота, они бисеринками осели на ладони, смешались с краской. Во время работы он даже не заметил, как порезал палец, как капнула в жидкий кармин его собственная кровь. Только потому, что на миг прервался, Марсель обратил внимание на какое-то странное увещевание, доносившееся со стороны закрытого окна. Юноша готов был поклясться, что кто-то скребется когтями по подоконнику, силясь распахнуть створку, кто-то хочет проникнуть через окно в его комнату и предупредить его о чем-то или помешать ему. Окно было закрыто на задвижку, и пока что она крепко держалась в скобах, плотно сомкнутые створки было не распахнуть усилием обычной мелкой птицы или даже коршуна. Но там, за окном, летал не коршун, в городе им делать было нечего, и Эдвин пока не хотел возвращаться, он появился бы вновь, только когда Марсель написал бы еще одну картину, способную заинтересовать его. А пока что Марсель занимался тем, к чему Эдвин отнесся со странной неприязнью. Разве можно презирать собственную, настолько совершенную внешность? Марселю было некогда над этим задумываться, к тому же, он не смог бы подыскать правильный ответ. В один миг Эдвин открыл для него целый мир и чуть приподнял завесу над каким-то таинственным царством, чуть-чуть, но не до конца. Приоткрытые врата манили и в то же время оставались таинственными, ведь за ними может оказаться все, что угодно, начиная от рая и кончая холодным царством теней.

Уже за полночь кто-то стучал в дверь, кто-то просил впустить его. Марсель никак не среагировал. Пусть стучатся, сколько хотят. Он уплатил за аренду помещения на несколько месяцев вперед, и даже если б это было не так, никто бы не стал ломиться к нему ночью, чтобы улаживать такие дела. В Рошене у него не было друзей, которые стали бы разыскивать его в такой неурочный час. Тот же стук через какое-то время повторился за окном, и тот же самый голос позвал его. Определенно женский голос.

Марсель оторвался всего лишь на миг, чтобы разглядеть за окном какое-то бледное лицо, вернее, очертания лица в снежном вихре и белые губы, изобразившие поцелуй и коснувшиеся стекла. Всего один вздох с той стороны, и стекло покрылось морозным узором, за которым уже ничего невозможно было рассмотреть, только причудливые снежные цветки и звездочки на замерзшей поверхности, целые мириады крошечных символов. Лучшего узора не смог бы нарисовать и живописец, зима придумывала, куда более витиеватые украшения, чем бордюр вокруг самой сказочной картинки.

Закончив картину, Марсель почувствовал прилив счастья. Усталость смешалась с удовлетворением. Он потушил свет, уже не пугаясь того, что в темноте его настигнет страшный гость. Его не испугал даже легкий скрип раскрывшегося окна и шелест платья в его мансарде. Всего на какой-то миг ему показалось, что девушка с портрета стоит в изножье его кровати и смотрит на него с загадочной, застывший, как снежный узор на стекле, улыбкой. Та самая девушка в короне, прекрасная, как богиня, и бледная, как смерть. Видение длилось всего миг. Всего миг полыхал факелом во мгле алый шлейф ее платья. То ли она стояла на ковре и от ее заснеженных туфелек остались мокрые подтеки на ворсе, то ли она висела в воздухе, в нескольких футах над полом, и ее элегантное платье полыхало в темноте, как стройный столб огня. Марсель видел ее всего мгновение, а потом все поглотила мгла.

На этот раз его творение не казалось ему ни зловещим, ни пугающим. Оно было правдивым, оно приподнимало занавес между реальным и волшебным, куда вернее, чем загадочные обещания Эдвина.

Ему позировал ангел, сам не подозревая о том. Марсель был в восторге от собственной дерзости. Он нарисовал Эдвина, с его таинственным лучистым взглядом, с темными ресницами, на кончиках которых отражается то ли заря, то ли пламя невидимой свечи. Эдвин склонялся над той же прекрасной брюнеткой. Его длинные ладони, казалось, вот-вот молитвенно сложатся, а крылья за спиной грациозно взмахнут. Роскошные крылья. Марсель четко вырисовал каждое острое золотое перышко, каждое очертание, каждый изгиб. Он сам не понимал, каким чудом ему удалось передать на грубом холсте прозрачную белизну кожи Эдвина, одухотворенное и меланхоличное выражение его лица, всезнающий блеск в невинных с виду глазах. Кем он был на этой картине, святым духом или демоном-искусителем, идеально изучившим свою роль, отточившим за века свое коварство до уровня совершенства, чтобы прикинуться чуть ли не по-детски чистым и незапятнанным никаким злом. Как может злодей напустить на себя такой благочестивый вид, стать таким притягательным и несравненным. Несмотря на мифический сюжет, картина казалась слишком реалистичной, если даже не сказать живой. Казалось, вот-вот силуэты сойдут с полотна, ангел оживет и взмахнет крыльями, а красавица, спящая на каменном ложе, разомкнет веки и улыбнется зловещей, обезоруживающей улыбкой. Какие-то силуэты призрачно проступали на заднем плане картины, хотя в творческой задумке самого Марселя они начисто отсутствовали, он отлично помнил, что не рисовал их, тогда откуда же они взялись. Казалось, они вот-вот обретут четкость, двинутся чуть вперед, переступят через раму и окружат Марселя в его же жилище. Он сможет разглядеть их лица, светящиеся во тьме, однообразные маски, которые начнут требовать чего-то от того, кто, сам того не ведая, впустил их в реальный мир.

Во всяком случае, теперь труд закончен. Ровно за три дня. Ну, разве это не чудо, уложиться в такой короткий срок, но без упущений, без оплошностей, без малейших намеков на халтуру. Картина была ярче ненужной к рассвету лампады, ярче солнца. Марсель не помнил, чтобы рисовал свечу возле ангельского крыла, но свеча полыхала, не как нарисованная, а как настоящая, и, казалось, она вот-вот немилосердно опалит нежную кожу волшебного создания, оставит вместо долгожданного поцелуя ожог на чистой коже Эдвина. Кого он изобразил, Амура и Психею, а может быть, фею и ангела, нарисованных с натуры, или двух коварных духов, которые приняли столь соблазнительный вид, специально, чтобы погубить его. Марсель не мог определить точно. Главное, он исполнил свою задумку.

Ничего, кроме нее, он сделать не успел, но к вечеру страха не испытывал, хотя знал, что необычный гость обязательно явится, и это будет уже не безобидный шепот за окном, а внезапное вторжение.

Ночь наступила, а гость все не появлялся. Теперь, даже если он не появится совсем, у Марселя останется полотно, а вместе с ним и ощущение того, что Эдвин навеки остался здесь, в одной неизменной позе, молчаливый, бесплотный, но все равно, казалось, живой.

Время шло, и Марсель ощутил прилив слабости. Труд отнял много сил, ожидание чудесного мига растворилось в нестерпимом желании заснуть, но он знал, что сегодня ночью спать нельзя, иначе он, действительно, пропустит нечто чудесное.

Тьма опустилась на Рошен, плотная и густая, как завеса с мелкими вкраплениями звезд. Снегопад прекратился, морозный узор исчез со стекла, будто дыхание зимы не было больше властно над тусклым, но теплым огоньком единственной лампады.

Взмах крыльев за окном, и Эдвин снова в его мастерской, неуловимый и призрачный, как северное сияние. Марсель, как обычно, не заметил никаких движений, никаких колебаний воздуха, никаких шагов по комнате, но Эдвин уже сидел на своем излюбленном месте, на самом краешке кровати, и ничем не показывал, что разгневан, наоборот, он был спокоен и холоден, как лед, и это настораживало.

— Зачем? — спросил он, кивнув в сторону портрета. Подобного равнодушия не исходит даже от ледяной глыбы, внутренне Марсель напрягся, ожидая чего-то страшного.

— Простите. Мне хотелось оставить себе хоть что-то на память о вас, — он вновь перешел на уважительный тон. — Теперь я понимаю, что сделал что-то плохое, что-то нечестное. Такой же предосудительный поступок, как если бы попытался срезать локон у вас с головы, пока вы спали. Эдвин… — Марсель всплеснул рукой и виновато улыбнулся. — Я чувствую себя вором.

— Ничего страшного, — сказал Эдвин, но по опасному блеску его глаз можно было прочесть «если бы ты не был так талантлив, то я бы наказал тебя, как вора».

Ему повезло, что Эдвин слишком уважал искусство и тех, кто творит прекрасное, наверное, потому что сам был похож на прекрасное творение скульптора.

— Знаешь, — Эдвин заставил себя улыбнуться. — Когда-то один талантливый малый вроде тебя взялся написать мой портрет, тайком, так же, как и ты. То был случай совсем другой, он умышленно хотел навредить мне и весьма в этом преуспел. Результат, которого он добился, причиняет людям боль до сих пор.

— Это было давно? — Марсель не решился прямо спросить, как долго существует этот мир и создания, подобные тому, которое сейчас по-хозяйски расположилось на его ложе.

— Да, — кивнул Эдвин, не желая долго распространяться о том, что с тех пор утекла целая вечность, одна эпоха успела сменить другую.

— Хватит бездельничать! — юноша — ангел грациозно поднялся, пересек комнату нарочито медлительными движениями, чтобы Марсель хоть раз мог наблюдать за ним, как за почти равным существом, которое тоже способно мерить шагами ковер, а не только переноситься в пространстве.

— Тебе пора развлечься, иначе ты сойдешь с ума от одиночества или от компании этих картин, которым ты отдал все свое старание и, возможно, часть души. Нельзя же все время сидеть в четырех стенах. Я чувствую, тебе не хватает того общества, где найдутся персоны, способные тебя вдохновить.

— Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой куда-то? Подожди минутку, — Марсель лихорадочно начал искать ключ от запертой двери.

— Оставь! — приказал ему Эдвин и легко запрыгнул на подоконник. — Иди сюда, смелее!

Его фосфоресцирующая ладонь на миг взмахнула в морозной мгле. Из открытого окна подул ветер. Силуэт Эдвина уже парил где-то возле окна.

Он меня погубит, если я пойду за ним, мелькнуло в помутившемся сознание Марселя, но он уже сделал шаг к окну, будто его побуждала идти вперед какая-то сила, ступил на подоконник и сжал протянутую ему из мглы узкую, сильную ладонь.

Длинные пальцы сжали его руку слегка, но от этого пожатия у Марселя чуть не хрустнули и не переломались косточки.

— Я буду твоим проводником в том мире, куда стремятся попасть все поклонники прекрасного. Доверься мне! — произнес Эдвин.

Марсель больше не ощущал под своей ступней холодную балку подоконника, не чувствовал твердой почвы под ногами, только видел крыши города далеко внизу, шпили, башенки, купола и дрожки, проносившиеся по узким ленточкам дорог. Все, как во сне, но это не сон. Он ощущает на своей щеке холодное дыхание Эдвина, слышит, как звенит в ушах от ощущения головокружительной высоты. До земли, наверное, много и много миль, и земля все еще притягивает его. Если Эдвин разомкнет объятия, он упадет вниз и разобьется насмерть об острые камни мостовой Рошена. Он во власти призрака.

— Да не бойся же ты, — нашептывал Эдвин ему на ухо, будто боялся, что кто-то еще, летающий в высоте, может их подслушать. — Об этом месте, и вправду, мечтают все поэты. Ни ад, и ни рай, третий путь, предназначенный специально для таких, как ты. Для тех, кто может заинтересовать избранное общество. Я представлю тебя нашей элите, и ты запомнишь эту ночь навсегда.

Марсель не решался ни о чем спросить. Он обрел способность трезво мыслить, только когда избавился от страха перед падением. Его ноги коснулись земли. Это уже не дороги Рошена. Марсель озирался по сторонам и видел какой-то незнакомый, пустынный город. И Эдвин был уже не бесплотным духом. Перед ним возле элегантного экипажа стоял уже не ангел, а просто ангелоподобный кавалер, в щегольском бархатном камзоле, с золотистыми локонами, схваченными на затылке темной лентой. Только очень внимательный глаз мог заметить, что под просторным плащом, как будто шуршат два огромных крыла.

Какой странный плащ! Марсель рассматривал синий атлас, расшитый странными витиеватыми символами, меж которыми затерялось несколько звезд. Только колдун мог накинуть на плечи подобное произведение искусства. Знаки, умело вытканные сияющей нитью, тянулись по краям накидки и складывались в причудливые письмена.

— Не сопротивляйся! — сильная рука затолкнула его в карету, заставила пригнуться, чтобы не стукнуться головой о низкую притолоку дверцы. Экипаж плавно и почти бесшумно сдвинулся с места. Эдвин сидел в бархатной полутьме напротив Марселя и задумчиво смотрел на однообразные темные фасады зданий, мелькающие за окном.

— Если ты решил рисовать не людей, то тебе не хватает живой натуры, — он не насмехался, а говорил вполне серьезно и вдумчиво. Доброжелательный, готовый помочь дух исчез, перед Марселем предстал хладнокровный незнакомец.

Он не незнакомец, он ангел, тут же одернул себя Марсель, у него под плащом трепещут живые крылья. И все же перед ним предстал совершенно другой Эдвин, не участливый и все понимающий, как будто, знакомый всю жизнь, а чужой и далекий, холодный, как звездный свет, и абсолютно равнодушный к любым переживаниям спутника.

— Где мы? — взволнованно спросил Марсель, выглядывая через окно на пустынные, казалось, заброшенные улицы. Карета летела стрелой, хотя не было слышно ни топота копыт, ни грохотания колес, будто лошади ступали на пуантах или вовсе не касались дороги, а неслись по воздушному пространству.

— Я же сказал, мы там, куда мечтают попасть все, но людям путь сюда заказан, — за внешним спокойствием спутника угадывалось едва уловимое раздражение. От Марселя, очевидно, ожидалось больше понятливости, но в данных обстоятельствах, увезенный глухой ночью из дома юноша не мог быть ни сообразительным, ни заинтересованным, он был напуган. Его не оставляло чувство, что вместо Эдвина на противоположном от него сидении, в тени, расположился незнакомец, по какой-то неведомой причине желающий ему зла.

— Улицы только выглядят необитаемыми, — Марсель произнес вслух свою мысль, не боясь услышать ни насмешки, ни осуждения. Он заметил тускло мерцающие крылатые тени, как будто вальсирующие за окнами вторых этажей, бросил взгляд на белое лицо, прижавшееся к темному стеклу, с как будто размазанными под глазами подводами алой краски, или это были алые слезы. У Марселя не осталось времени сообразить. Какая-то парочка стремительно отпрыгнула прочь с проезжей дороги, уступая место ехавшему на них экипажу. Марсель мельком успел разглядеть их. Кавалер и дама, оба стройные и золотоволосые, на обоих такие же просторные, расшитые колдовскими символами накидки, как на Эдвине и маскарадные костюмы.

— Я покажу тебе такие вещи, о которых ты не мог даже мечтать!

Марсель уже привык к тихому музыкальному голосу, успокаивающему и убаюкивающему даже в мгновения смертельной опасности, привык к тому, что кожа и волосы Эдвина светятся в полной темноте, как может сиять только свеча. Его ничуть не смущал тот факт, что он общается, как с давним другом, со сверхъестественным существом, с тем, при появление кого суеверные или пугливые люди потеряли бы сознание, а менее доверчивые решили бы, что сходят с ума, раз подверглись такой изумительной галлюцинации.

— Ты ведь хочешь пойти вслед за мной в мой мир? — вдруг спросил Эдвин.

— А у меня есть выбор? — искренне удивился Марсель, собственный вопрос показался ему дерзким.

Эдвин только пожал плечами в ответ, словно желая сказать «нет, выбора я тебе не давал», и в такт быстрому движению что-то приятно закопошилось и зашуршало под сверкающей вышитыми звездочками накидкой.

— Я понял, что к тебе пришло озарение, — молвил Эдвин, когда карета остановилась за пределами мрачного города у какого-то водоема. — Ты не знал никого из моей расы, но живописал их так, будто где-то внутри тебя открылось тайное зрение. А, что же ты сможешь сотворить тогда, когда увидишь их вживую?

Марсель не отдавал себе отчета в своих поступках. Он следовал за Эдвином, будто его приковала к проводнику невидимая цепь. Следом за Эдвином он вышел из кареты, прошелся по пустынному песчаному берегу, ощутил холодное объятие сильных изящных рук, а затем волшебство очередного полета уже не над землей, а над радужной покрытой легкой рябью поверхностью воды.

Он сам не помнил, как очутился в каком-то дворце, палаццо, стоящем прямо в центре острова, окруженного чернильными искрящимися водами. Он вдыхал аромат цветов, долетавший из обширных оранжерей, любовался роскошью и блеском, какие могут окружать только королевский двор. Марсель никогда и не думал, что однажды попадет в такой сияющий мир. Он оглядывался на пальмы в кадках, на изящной ковки канделябры, ступал по хорошо навощенному паркету, видел, как свет дробится и преломляется во множестве хрустальных люстр. Во дворце было светло, как днем, но сам дворец был почти пустынным. Блеск зеркал, поставленных друг против друга и подвесок люстр, как будто приумножал и без того обширное пространство. В таких залах можно только танцевать, и танец в них будет напоминать полет.

Марсель оробел. Он чувствовал себя неуверенно и непривычно среди такого великолепия. Только когда Эдвин поманил его вслед за собой на парадную лестницу, Марсель решился пойти вслед за ним.

— Нужно было приодеть тебя в честь такого случая, но уже не время отправляться к портному. Придется пойти на торжество, как есть. Тебе повезло, что одаренных здесь особенно любят за то, что они бедны материально и богаты духовно. В этом случае у нашей элиты возникает желание их опекать, — Эдвин говорил на ходу, преодолевая один лестничный марш за другим.

— Не бойся, они тебя не обидят, — шепнул Эдвин на последнем лестничном пролете, перед распахнувшимися створчатыми дверьми. — Я не позволю им причинить тебе зло.

Марсель чувствовал себя бедным родственником, входя вслед за Эдвином в освещенный просторный зал. Здесь витал аромат жасмина, звучала музыка, кружились в странном танце пары, и движения их были совершенно бесшумными, будто у зеркальных отражений. Эдвин переступил порог, и музыка стихла, все присутствующие обернулись к нему, отдавая знаки почтения, как если бы он был коронованной особой.

— Приветствуйте гостя! — Эдвин, как и подобает высокомерному монарху, не обратил ни малейшего внимания на заискивающие низкие поклоны и глубокие реверансы дам. Какие здесь прекрасные дамы. Марсель никогда не видел такой притягательной и в то же время чем-то отталкивающей, приторной красоты. Они были так совершенны, что это пугало. Быть может, за каждым из этих очаровательных лиц кроется какой-то страшный изъян.

— Не смущайся! — Эдвин не произнес ничего вслух, не подтолкнул Марселя вперед. Юноша был уверен, что он один услышал реплику и ощутил толчок, хотя никто его не толкал. Он оказался чуть впереди, а Эдвин остался стоять близ дверей, будто на этот вечер уступал пальму первенства Марселю, как долгожданному гостю.

— Ты нарушаешь закон, вводя его сюда, — шепнул кто-то, подошедший к Эдвину. Марсель услышал фразу, но смысла не понял. Угроза это была или дружеское предостережения. Во всяком случае, Эдвин сделал что-то недопустимое, приведя его сюда, но Марсель уже не мог уйти. Он смотрел на дам, окруживших его. Тонкие, как паучьи лапки, ледяные пальчики ощупывали его заплатанный кафтан, кисти его рук, мышцы, пульс. Дам интересовали больше всего талантливые руки художника, и от холодных женских прикосновений Марсель чувствовал, как лед сковывает все подкожные мышцы, лишает воли и способности двигаться. Тонкие пальцы какой-то шатенки гладили ему щеку, затем лоб, словно проверяли с искусством опытного лекаря, сколько ему осталось до полного умопомешательства. Весьма хорошенькая, изящная блондинка положила головку ему на плечо, другая светловолосая дама шептала что-то ему на ухо, но Марсель не мог понять ни слова. Он не знал того языка или странного наречия, на котором разговаривали здесь.

— Не позволяй им дотрагиваться до твоей головы, иначе, правда, сойдешь с ума, — голос Эдвина прозвучал где-то в мозгу Марселя. Юноша обернулся и заметил, что губы его золотоволосого друга не шелохнулись, а сам он стоит у дверей, как безмолвная статуя, как повелитель, благосклонно и внимательно наблюдающий за торжеством.

Могильный холод! Марсель улавливал его вместе с тонким ароматом духов. Холод исходил от стройных, гибких тел, зашнурованных в тугие корсеты маскарадных костюмов. Кожа в тех местах, где ее коснулись неестественно длинные пальчики дам, покраснела и начала болеть, как от долгого соприкосновения со льдом. Марсель только сейчас заметил, что за спиной каждой дамы трепещут тонкие, прозрачные стрекозиные крылышки и переливаются множеством перламутровых оттенков. Длинные пальцы ощупывали его изучающе, как руки слепых, будто дамы пытались запомнить что-то, что поможет им отличить Марселя от других при первом же прикосновении. Странно, учитывая то, что все они были зрячими. Синие, карие, аквамариновые и фиалковые глаза, подернутые легкой поволокой, внимательно следили за Марселем. Он сам не знал, на какой из дам задержать взгляд, и не сразу заметил самые мелкие малоприятные детали. Чуть раскосые глаза некоторых еще не были изъяном, но вот Марселя погладила рука в перчатке, на которой пальцев, явно, было больше пяти, и он содрогнулся от страха. Может, ему только показалось. Нет, вот другая дама, у которой не хватает среднего пальца, но длина других окупает его отсутствие. Пальцы этих леди ловки, как паучья петля, предназначенная для ловли и убийства. У одной рыжей красавицы роскошная челка, но лысый затылок, прикрытый зеленым колпаком с вуалью, у другой прямая тонкая спина, но на плече под кожей извивается золотой червь, и его скользкое тело, вынырнувшие из ранки, обвивает бретельку корсажа.

Наваждение, это всего лишь наваждение, упорно твердил про себя Марсель, всего минуту назад это был сонм божественных созданий, а теперь он видит в каждом из воплощения идеала какое-то мелкое, отвратительное уродство.

Марсель с надеждой обернулся на Эдвина, но тот лишь пожал плечами и насмешливо, понимающе улыбнулся. Таковы мы все, как будто пытался сказать он.

Феи, наконец, дошло до Марселя, это не дамы, это феи. Он опять обернулся на Эдвина за подтверждением и тот сдержанно кивнул.

Теперь Марселю стало не просто неприятно от холодных странных ласк, а жутко. Он один в этой зале человек, а вокруг него толпится нечисть. Вот, что имел в виду Эдвин, говоря, что покажет ему живую натуру для мифических картин.

Неужели ты не спасешь меня, неужели бросишь здесь, мысленно Марсель взывал к Эдвину, требуя помощи, но вслух боялся вымолвить даже слово. У него уже рябило в глазах от блеска сапфиров и бриллиантов, усыпавших причудливые, вычурные наряды, от радужного многоцветья фероньерок, венчиков, тиар, от сияния матовой кожи, от кровавого света крупных рубинов в поясах и колье. Еще более насыщенно — алым был цвет женских губ. Какие у них зловещие взгляды, какие холодные руки. Можно утонуть в их глазах, замерзнуть в их объятиях. И Марсель продрог бы до костей, если бы Эдвин внезапно не вызволил его. Сильная рука легла ему на плечо, и дамы отступили прочь.

Он принадлежит мне, как будто молчаливо заявлял Эдвин, и никто не имеет права обольщать его сегодня. Нечисть трепетала перед ликом ангела, как перед изображением пламенеющего креста. Они боялись его, но потому ли, что он святой дух, или же он вовсе не свят и не добродушен. Может, он всего лишь один из них — самый главный.

— Тебе еще рано сворачивать с пути истинного, — великодушно заявил Эдвин.

— Но я уже с него свернул, — с честностью простачка возразил Марсель и был вознагражден снисходительной улыбкой.

— Скажу более откровенно, — согласился Эдвин. — Ты должен выжить, чтобы запечатлеть на холсте свои сегодняшние впечатления. Мне это будет небезынтересно.

— Я постараюсь, — Марсель не успевал следить за чередой событий, он снова сидел в карете, напротив Эдвина, и экипаж мчался вперед, но уже не по улицам мрачного города, а по пестрящим фонарями мостовым Рошена.

— Ты был в раю, а сейчас увидишь ад, — шепнул Эдвин, так тихо и проникновенно, что его шепот можно было принять за иллюзию. — Познакомившись с элитой, ты должен взглянуть и на тех, кто опустился. На так называемых изгоев.

Карета остановилась, кучер спрыгнул с козел, чтобы отворить дверцу. Марселю в лицо дохнула свежесть моросящего дождя. В оранжевых отблесках фонарей он разглядел фасад с кариатидами и мрачноватую вывеску над закрытым театром. «Покровитель искусств», под надписью были изображены череп и роза. Афиши Марсель рассмотреть не успел. Пальцы Эдвина, как наручник, сомкнулись на его запястье и потащили его куда-то мимо театра, к старому, обветшавшему зданию, скорее всего, бывшему дворцу, знавшему когда-то лучшие времена. Главный вход был заколочен, но то ли тайный, то ли черный ход вел куда-то вглубь, в самые подвалы. Марсель, действительно, решил, что его тащат в ад. Он никогда не спускался так глубоко под землю, никогда не слышал божественные, неземные голоса, поющие где-то в самом низу, под нескончаемой винтовой лестницей. Какая сладкая песнь, так поют сирены, почуявшие близость жертвы. Где-то вспыхнула лампада. Перед глазами Марселя пронесся целый калейдоскоп фресок, картин, гравюр и крылатых статуй. Если Эдвин привел его в подвал, то этот подвал скорее похож на анфиладу бальных залов. Где-то во мгле кто-то играет на клавесине. Марсель видел тонкие бледные кисти, ритмично взлетающие над клавишами.

— Ко мне! — позвал Эдвин, и какие-то грациозные, затянутые в черный шелк силуэты начали отделяться от тьмы, так быстро и естественно, будто рождались из нее. Элегантные дамы обступили Марселя со всех сторон. Их черные бальные платья совсем не напоминали пестрые карнавальные наряды фей. От них веяло мраком. Глаза светились на бледных лицах, ярко, но безжизненно, как драгоценные камни. Голодный блеск, так не сочетающийся с изяществом манер и галантностью.

Тени отделялись от стен, выходили из-за статуй, материализовались из пустоты, и они были прекрасны. Таких, по-кошачьему грациозных созданий Марсель не видел никогда.

— Чем он так провинился перед тобой, что ты приводишь его к нам? — зашептала какая-то дама, обращаясь к Эдвину.

— Что он такого сделал? За что ты наказываешь его так сурово? — казалось сами стены повторили ее шепот, и он гулом пронесся по зале, рождая хриплое, смеющееся эхо.

— Гонория! Присцилла! — Эдвин подозвал двух самых изысканных красавиц, хрупких, как фарфоровые статуэтки и хищных, словно две пантеры. Мертвенную бледность одной из них еще больше подчеркивала мушка на щеке, густая челка прикрывала ей лоб, и Марселю на миг показалось, что под волосами сияет некий тайный и позорный знак.

Эдвин отступил куда-то во тьму, а женщины бесшумно, как тени обступили Марселя. Одна из них обняла его за талию и поцеловала в шею, и юноша содрогнулся от резкой пульсирующей боли. Что-то обожгло кожу на незащищенном горле. Струйка крови скатилась на воротник, но ему уже было все равно, он смотрел, как все новые и новые тени появляются из мглы, а ангел равнодушно наблюдает за ними, прислонившись к постаменту какой-то статуи.

— Эдвин! — хотел позвать Марсель, но зов потонул в новом приступе боли, голова закружилась от бессилия. Черные платья легко шелестели вокруг него, светились белые лица, одухотворенные и печальные, манящие, как сама тайна.

— Ты ведь не хочешь, чтобы твой протеже остался здесь навсегда? — тихо спросил приятный мужской голос, который Марсель уже, казалось, слышал где-то раньше, но вопрос был обращен не к нему, а к Эдвину.

— Нет, я только хочу, чтобы он узнал, что такое подземный мир и не стремился больше вслед за мной в преисподнюю, — так же тихо ответил Эдвин и повелительным жестом отослал собеседника прочь.

Марсель готов был вечно оглядываться на светящийся нимб волос своего проводника по иным мирам, но чья-то тонкая сильная рука обхватила его за подбородок и заставила отвернуться. Теперь он видел только визави — хрупкую, болезненно-бледную даму с мушкой на щеке и других женщин за ее спиной. Если бы не матовые обнаженные плечи и кружевная отделка бальных нарядов, то темные тона можно было бы принять за траур, а самих леди за плакальщиц. Но вот одна из них чуть склонила голову на бок и улыбнулась. В ровном ряде жемчужных зубов сверкнули два заостренных резца. Марсель уже смотрел поверх чернокудрых голов на плоскую стену, точнее на небольшой участок над стрельчатой нишей, выше расписного плафона потолка. Краски на фреске, которая привлекла его внимание, высохли и частично облупились, по изображению тянулась сеточка трещин, но нарисованная девушка все равно была чудесной и неземной, как библейский персонаж, как мадонна. Марсель узнал те черты, которые так тщательно сам вырисовывал на холсте, узнал даже сверкающего змея, свившегося кольцами возле ступней красавицы. Точно такого же змея изобразил он сам на своих набросках. Правда, он ни разу не рисовал в руках у красавицы длинный свиток с магическими письменами, никогда не окружал свою картину причудливым бордюром из рунических знаков. Он бы смотрел на фреску вечно, но та дама, что улыбнулась ему, неожиданно приблизилась, закатала ему рукав и прижалась губами к оголенному запястью. Марсель следил за происходящим отстраненно, как за каким-то ритуалом, который он не в силах ни приостановить, ни изменить. Он не сразу ощутил боль от укуса и режущее жжение в открывшейся ранке на запястье. В ушах звенело от шепотов, тихого сосущего звука возле собственной, незащищенной больше рукавом руки и шелестящего, мелодичного смеха. Когда он проснулся у себя в постели, то этот смех все еще стоял у него в ушах.

Он не помнил, чем закончилось его маленькое приключение в подземелье, помнил только долгий ночной вояж по таинственным улицам, шаги незримых горожан, мерное покачивание ревербера, освещавшего путь экипажу, отражение свечи в зеркальной стенке фонаря. Помнил дам в роскошных нарядах, грибок на с виду безупречной коже или томный взгляд раскосых разноцветных глаз.

Стоило ли вспоминать про теней, про фреску, про боль от едва ощутимых, острых уколов в кожу. Марсель присел в кровати. Снятый кафтан висел на спинке стула, башмаки валялись возле постели. Рукав его рубашки был по-прежнему закатан, а на коже прямо возле голубоватого узелка вен виднелось два прокола с запекшейся вокруг них кровью. Точно такие же ранки остались и на другой руке выше локтя, и на плече, и на шее. На белом полотне рубашки остались крошечные кровавые пятнышки. Все тело ныло так, будто его избили или, по крайней мере, сильно исцарапали. Даже синяки не болят так сильно. Марсель хотел собраться с силами, встать и подойти к зеркалу, чтобы рассмотреть раны на горле, но инстинктивно почувствовал, что в комнате кто-то есть, кроме него. Надо было понять сразу, что Эдвин никуда не ушел. Марсель ощутил странную радость от того, что необычное золотоволосое существо, укрывшись собственным крылом, спит на другом краю кровати. Наверное, Эдвин проспал здесь весь день, после того, как они вернулись из царства тьмы, фресок и теней. Ангел свернулся поверх одеяла уютно, как кошка, и не проявлял никаких признаков жизни. Только ровное холодное дыхание доказывало, что он живой и настоящий, а не просто искусный манекен. От этого дыхания, казалось, уже давно льняная наволочка должна была покрыться замерзшим инеем.

Марсель с удивлением понял, что тоже проспал весь день. За окном уже давно свечерело. Плащ Эдвина был небрежно наброшен на створку окна, словно специально для того, чтобы защитить необычного постояльца от нещадных палящих лучей дневного света. Зимой солнце не бывает ни теплым, ни ярким для человека, но такое создание, как Эдвин, должно быть более чутким к любому теплу. Марсель читал когда-то о представителях волшебной расы, боящихся огня, и не стал зажигать лампады, испугавшись, что Эдвин может ощутить боль от близости свечи. Он, наверное, на дух не переносит огня.

Сквозняк просочился через щелки в ставне, и символы, вышитые на плаще, тускло вспыхнули и стали радужно переливаться, словно опровергая догадку Марселя о страхе их владельца перед огнем.

Марсель вдруг подумал, что нужно было бы взять плащ и укрыть им спящего Эдвина, чтобы тот не продрог на сквозняке. Если только он не привык спать, свернувшись клубочком, на крыше каких-нибудь особняков, то теплое покрывало — мера необходимости. Это слишком трогательная забота о духе, конечно, но ведь Эдвин не только призрак, он ему друг. Марсель потянулся к плащу, полощущемуся на окне вместо занавеси, но остановился, пораженный собственным порочным, даже вороватым желанием. Ведь Эдвин спит, он может ничего не заметить.

Перед тазиком для умывания тускло поблескивали бритва и острые маленькие ножницы с загнутыми концами. Такими ножницами обычно обрезают ногти или подстригают волосы. Марсель схватил их, придвинулся к подушке, озаренной мерцанием золотых кудрей, и быстро срезал одну прядь у Эдвина с головы.

— Что ты делаешь? — блестящее мягкое крыло шевельнулось. Эдвин чуть повернул голову и напоролся на острие ножниц.

Марсель вздрогнул, заметив, как по нежной гладкой коже на шее гостя потекла багряная струйка. Кровь капнула на подушку.

— Прости! — Марсель ощутил вину.

— Ничего страшного, — Эдвин наклонил голову, пытаясь рассмотреть ранку. Ему на щеку упал длинный светящийся локон. Тот самый локон, который Марсель только, что отрезал, но ведь такого не может быть, волосы не отрастают так быстро. Прядка вилась и змеилась, касаясь гладкой щеки и, казалось, за прошедшее мгновение стала еще длиннее. Может, он не успел обрезать ее. Нет, Марсель чувствовал, что в кулаке у него зажата шелковистая прядь.

— Не расстраивайся так! — произнес Эдвин, очевидно, приняв его замешательство за искреннее раскаянье.

Марсель смотрел на кровь Эдвина, на прозрачную алую струю, катившуюся по коже, и она казалась ему самым восхитительным, что только может быть, и самым пугающим. Он считал, что нет ничего хуже пролитой крови, так почему же эта кровь манит его, как самый изысканный, сладчайший нектар.

Он, должно быть, сходит с ума, если считает кровь, текущую по венам, амброзией, предназначенной для питья. Струйка крови осталась на коже, капнула на расшитый речным жемчугом воротник, но ранки больше не было. Кожа Эдвина снова стала чистой и гладкой. Не осталось никаких следов от пореза.

— Как это возможно… — Марсель не посмел напрямую спросить, как порез на коже может зажить меньше, чем за пару секунд, он только изумленно вздохнул, попятился от Эдвина в другой угол комнаты.

— Тише, — Эдвин прикрыл веки, вслушиваясь в скрип расшатанной половицы под ступней Марселя и в какие-то другие звуки в нижних помещениях, под полом мансарды. — Ты же не хочешь объявить всем соседям о свершении чуда?

Вопрос, явно, был риторическим. Эдвин, наверное, отлично знал, что Марсель опасался прослыть ненормальным, и так те, кто жил рядом, чурались его, как не вполне смышленого паренька, который вместо того, чтобы стремиться к неплохой карьере, тратит время и силы на какие-то бездарные рисунки. Вряд ли они понимали, что так восхваляемая ими карьера преуспевающего лавочника, торговца провизией или даже университетского профессора для Марселя стала бы безрадостной жизнью обывателя. Он мечтал творить, добиться успехов в этом мире, но стать своим и влюбиться в кого-то из круга существ, представленных ему Эдвином. Тех, кто стали для него достижимой реальностью, а для людей остались частью выдуманного фольклора.

Марсель не хотел глядеть на запятнанную подушку, пробовал отвести взгляд, но не смог не подчиниться навязчивому желанию. Какой-то проснувшейся звериный инстинкт потянул его к кровавой капельке на подушке, но пятна от крови на наволочке не осталось, только крошечная прожженная дыра, как если бы он капнул на льняную ткань горячим воском со свечи.

— Это пристрастие со временем пройдет, — Эдвин тоже заметил лихорадочный, алчущий блеск в глазах живописца. — Так бывает со всеми, кто остался жив, после визита к теням.

— Тени? Ты называешь их тенями?

— А кто же они, по-твоему, если не тени. Как еще можно назвать тех, кто прячется во тьме и пытается слиться с ней.

— Они рождены из тьмы, — смело заявил Марсель и, немного подумав, добавил. — По крайней мере, мне так показалось.

— Так кажется всем, кто с ними столкнулся. За годы они изучили все фокусы театра призраков и умеют создать себе нужную репутацию. Ночные тени, так я называю их.

— А театр «Покровитель искусств», он работает?

Эдвин пристально посмотрел на него, словно был удивлен тем, что Марсель запомнил название.

— Да, работает, — кивнул он. — И приносит хозяевам неплохую прибыль. Тени иногда приходят на представление, прячутся в сгустках тьмы в аванложах, но зрители не замечают их, по крайней мере, все, кроме тех, кого тени не позовут за собой сами.

— Ты сказал, что они изгои? — в мозгу Марселя мелькнула картина театра — ловушки, принадлежащего теням и окруженного ими со всех сторон.

— Да, — легкий кивок златокудрой головы.

— Я тоже стал изгоем для друзей, после того, как принял один заказ, — Марсель вспомнил, как его пригласили в какое-то заведение, вроде того театра. Друзья из университета отговаривали его, убеждая, что он уже не вернется оттуда живым, что все, кто спутался с теми темными личностями, за которыми как-то ночью последовал Марсель, давно погибли, но он не мог отказаться, слишком остро нуждался в средствах к существованию, к тому же, мечтал о том, чтобы с ним считались, как с художником, который может что-то нарисовать, а не как с обычным бездарным мальчишкой-маляром, вообразившим себя гениальностью. Он пошел туда, чтобы нарисовать несколько фресок на стенах, а вернулся оттуда живым и невредимым, но друзья отвернулись от него, назвав его проклятым, сообщником колдунов. Они его боялись, и Марселю стало некому рассказать о тех странных, чуть ли не магических знаках, которые он успел заметить, пока работал. Сейчас он уже собрался поведать обо всем Эдвину, но понимающий, сочувствующий взгляд, смотрящего на него ангела, как будто сообщал «я все знаю», и Марсель понял, что слова в этой комнате никому не нужны. Они с Эдвином могут общаться между собой, не прибегая к устной речи, не нужно никаких изъяснений, никаких цветистых фраз и риторики. Они могут читать мысли друг друга, передавать друг другу сообщения, не произнося при этом ни слова вслух. Может, это все влияние медальона, который Марсель не снимал с шеи, а может, виной всему любовь к сверхъестественному созданию, затмившая собой все остальное.

Эдвин не позволял Марселю читать все свои мысли, только обрывки фраз, но уже это было для Марселя откровением. Он никогда не мог знать о том, что творится в голове у другого живого существа. А разговаривать с кем-то, ни произнося ничего вслух было недостижимой мечтой, но эта мечта стала явью, благодаря Эдвину.

Марсель даже не считал нечестностью то, что сам не знает ничего об Эдвине, в то время, как Эдвину известно о нем все.

Медальон снова нагрелся на груди, но тепло было не обжигающим, а исцеляющим. Ранки на запястьях затягивались, почти так же быстро, как на неуязвимой коже Эдвина. Как это чудесно, снова ощущать кожу гладкой и чистой в тех местах, где еще недавно пульсировали болью царапинки.

Марсель посчитал столь чудесное исцеление чуть ли не само собой разумеющимся, ведь медальон - то волшебный. Осознание того, что у него находится волшебная вещица, пришло внезапно, точнее даже не осознание, а полная уверенность. Видя ангела, он не мог оставаться скептиком, как не мог сомневаться в том, что волшебство теплыми волнами разливается по его телу.

— Ты хочешь рассказать мне о том, что тебя тревожит? — улыбка Эдвина, как всегда, ободрила и воодушевила Марселя. — Тебе нужно выговориться, но ты не знаешь, с чего начать. Ты считаешь то общество, для которого расписывал фресками стены, тайным собранием чародеев?

— Да! Вернее, так считали мои друзья, а я сам не был уверен. Я поступил опрометчиво, доверившись им. Мне показалось, что по завершению работ на меня там начали косо смотреть, будто думали, проболтаюсь я кому-нибудь о них или же не заметил ничего подозрительного? Они совещались о чем-то между собой, взвешивали свои шансы на какую-то победу. Я слышал только обрывки разговоров краем уха, меня куда больше занимала кисть, изящно расписывавшая штукатурку. Из всего услышанного можно было понять, что они недовольны неограниченной властью над ними какого-то императора.

— Какого-то? — Эдвин надменно изогнул бровь, в его высокомерном взгляде плясали смешинки. — Разве императоров так много? Их так легко спутать друг с другом?

— Мне показалось, что они говорят о ком-то…неземном, — Марсель не мог подобрать слов, чтобы выразить свою догадку. Под презрительным, насмешливым взглядом визави он ощущал себя полным дурачком. — Да, не смотри же ты на меня, как на двоечника со школьной скамьи, Эдвин. Я не выдумываю. Мне, правда, показалось, что они имеют в виду кого-то, стоящего выше всех земных правителей. Они вкладывали в титул императора несколько другой смысл, чем тот, что привычен людям.

— Я понимаю тебя, — Эдвин вдруг стал серьезен и сдержанно кивнул. — Они остерегались того, кто может выболтать их секреты, но ты был честен до конца. Не пошел с доносом ни в суд, ни в инквизицию. Такая честность, конечно, похвальна. Долго же ты хранил их секрет перед тем, как проболтаться передо мной.

И вновь Марселю почудилась скрытая насмешка.

— Эдвин, ты же не начальник гвардии, не инквизитор, не судья. Ты мой друг, и все равно, что бы я ни попытался скрыть от тебя, ты, так или иначе, обо всем узнаешь.

— Ты считаешь, что я всеведущ?

— Не смейся!

— Я смеюсь не над тобой, — Эдвин все же позволил себе мимолетную улыбку. — Просто, я подумал, что это очень веселое стечение обстоятельств, твое сообщение пришло по тому адресу, на который ты никогда бы не набрел сам, по версиям злоумышленников.

— А вдруг они, правда, были колдунами? Тогда мне повезло, что я ушел оттуда живым.

— А почему ты решил, что они умеют колдовать.

— Ну, они вели себя так таинственно, носились с какими-то старыми книгами в черных переплетах, передавали друг другу свитки и… — Марсель не решился добавить вслух, что длинная сутана одного из них была расшита такими же символами, как плащ Эдвина. Вот, где он раньше видел эти звезды и буквы. Плащ того, кто вступился за Марселя в роковой момент, был расшит примерно так же.

— Для твоего же спокойствия запиши их в тайное общество республиканцев и забудь о них, — посоветовал Эдвин. — Думай о будущем, а не о прошлом.

Эдвин посмотрел на снежные хлопья, кружившиеся за окном, с удовольствием вдохнул морозный воздух декабря.

— Мы с тобой вместе отпразднуем новый год, а на рождество я сделаю тебе подарок — представлю тебя сильным мира сего, тем, кто сделают для тебя, что угодно по моей рекомендации. Таких людей много и в Рошене, и в Ларах, и в других городах, но особенно в Виньене. У меня есть связи при дворе в Виньене, и первым делом мы отправимся туда.

— Ты оказывал покровительство придворным живописцам? — начал строить догадки Марсель.

— И не только, — Эдвин явно потешался над таким простодушием. — Там мне знаком каждый бард, трубадур, все менестрели, но они незначительны, да и те, кто занимает более ответственные посты, тоже преходящи. Главной была и осталась верховная власть.

— Я никогда не имел дела ни с кем титулованным и даже не знаю, как себя вести, — Марсель задумался, одно воспоминание тяготило его до сих пор. — Думаю, все-таки с одной именитой особой я имел дело.

— С тем, кто вступился за тебя, когда тайное подпольное общество чуть было не пролило твою кровь над завершенными фресками?

— Да, — уже в который раз Марсель поразился проницательности Эдвина. — Его звали Лоран. Кажется, он был главным из них. Я слышал, с каким почтением остальные произносили его имя. Он вел себя с достоинством, как истинный аристократ, и вряд ли стал бы возглавлять кружок республиканцев. Вот уж кому не надо было искать себе ни попечителей, ни окольных путей к успеху. Думаю, удача, как приговоренная, следовала за ним.

— А я так не думаю, — снова быстрая усмешка. Эдвин смеялся над тем, как поверхностно и неточно мнение людей. — Твоего спасителя уже нет в живых или скоро не будет. Даже я точно не знаю, сколько может прожить человек в тех условиях, в которых придется погибать ему.

— Ты что-то путаешь. Лоран жил в Рошене. Здесь нет таких мест, где можно легко погибнуть, ни болот, ни зыбучих песков, ни камнепадов. Разве, что колеса экипажа, — Марсель вспомнил белокурую жертву и внутренне содрогнулся. — Кроме мчащихся со скоростью колеса судьбы карет, в городе нет опасности для главы тайного ордена.

— Есть суд инквизиции, и с недавних пор он стал неподкупен, — в ответе Эдвина прозвучало что-то фатальное, необратимое и зловещие. — Лорана приговорили к смертной казни. Я сам присутствовал на суде. Спасения для приговоренного быть не может.

— Значит, он все-таки колдун?

— В наши времена, к тому же в Рошене, не обязательно быть колдуном, чтобы угодить на костер. Город стал эпицентром охоты за ведьмами. Поэтому, ты должен быть особо бдительным и никому не проговориться о том, что к тебе через окно является ночной гость, некто, обещающий тебе покровительство, — Эдвин попытался обратить все в шутку, и частично ему это удалось.

Марсель слабо улыбнулся и почувствовал себя приободренным. Еще никто не пытался поднять ему настроение шутками. Никому, кроме Эдвина, не было дела до того, грустит он или радуется.

— Не могу все время сидеть взаперти, — Эдвин поднялся с ложа, взял плащ и накинул себе на плечи. — Не хватает только маски, чтобы отправиться на карнавал.

— На карнавал? — удивился Марсель. Он не задумывался о том, что большинство шумных приемов выпадают на ночное время.

— Ты хочешь пойти со мной?

— Я лучше подожду, пока ты сам ко мне вернешься, — Марсель вспомнил о ночном путешествии, о черных платьях, о клыках под нежными дамскими губами и содрогнулся.

— Я уже выбрал себе амплуа, один раз стоит явиться на маскарад в своем истинном облике, — Эдвин ничуть не обиделся на него за отказ. — Так уж вышло, мой облик таков, что его можно принять за изобретательную маскировку.

— Только не рассказывай никому о том, кто ты есть на самом деле! — Марсель вдруг испугался за Эдвина. Эдвин слишком безрассуден, слишком любит кидаться навстречу опасности, а что, если с ним случится что-то плохое.

— Даже, если я расскажу о себе все, на маскараде это примут за обычную шутку, — Эдвин уже ступил на подоконник, взмахнул светящейся ладонью на прощание и растворился в снежной мгле. Марсель так и не успел заметить, куда он направился, в какой стороне раздался взмах крыльев. Эдвина уже не было, а он все еще стоял у окна, сжимая в кулаке золотистую прядь.

Разговор с феей

Вот и нужный том. Батист потянулся к зеленому корешку с тускло поблескивающей вертикальной надписью. Стремянка под ногами опасно скрипнула, но не накренилась. Еще не хватало упасть с такой высоты. Двенадцатая или тринадцатая полка одного из массивных книжных шкафов городской библиотеки упиралась в самый потолок. Батист сам удивился, как среди такого моря наименований ему удалось найти одно нужное даже без помощи каталога. Заветный фолиант был у него в руках, теперь нужно спуститься в читальный зал и занять любой из пустующих столиков. Деньги из чудесного кошелька сделали свое дело. При помощи звонких монет договориться с куратором и смотрителем было куда проще, чем рассчитывал Батист. Как по волшебству двери открылись перед ним после официального часа закрытия библиотеки, и никаких охранников не волновало то, что кто-то ночью зажег светильники в запертом помещении.

Батист разложил книги на полированном столике, чуть прикрутил фитиль лампы и огляделся по сторонам. Вокруг никого нет, только бесконечные ряды книг, множество полок и стеллажей, пестрящих разнообразными корешками, так почему же Батисту кажется, что убийца, о котором он намерен прочесть, уже подкрадывается к нему со спины.

Ветхие страницы сухо шелестели под пальцами. Казалось, они вот-вот рассыплются. Такое старое издание Батист еще ни разу не держал в руках. Эта книга видела лучшие времена, эпоху справедливых, благородных королей, рыцарей и прекрасных дам. Тогда мир еще был другим, знать придерживалась любви к романтизму, а крестьянство трепетало от страха перед тьмой суеверий. Считали ли крестьяне демоном губителя знатных дам. Наверное, этот демон, жестоко уродовавший трупы, был первым серийным убийцей в мире. Никто, кроме него, так легко не ускользал от подозрений и преследований. Он, казалось, был неуловим и вообще не существовал в мире, а выступал откуда-то из зазеркалья каждый раз, когда собирался убить, и после свершения задуманного преступление уходил обратно, и насмехался над преследователями, находясь вне досягаемости.

Зачем он убивал? Чем ему так досадила вся эта череда знатных, красивых женщин? Раны на всех телах были нанесены одинаковыми когтями, не животного, зверь не может действовать с такой расчетливостью, а, скорее всего, деформированной рукой человека. Так и удалось определить, что преступник один и тот же, хотя он за краткий промежуток времени был способен преодолеть огромное пространство, чтобы совершить новое злодеяние. Батист не был следователем, но знал, что ему придется вдаваться в подробности. Ради Даниэллы он должен проверить все. Его пальцы заскользили по столбику имен и дат, двигаясь к самому верху. Первая жертва — леди Селена. Батист попытался запомнить имя, год, название города. Второе убийство было совершено уже не там. Ладно, пока, что он спишет такую скорость передвижений на сапоги — скороходы или крылатые сандалии. Не может же обычный преступник уметь летать.

Батист хотел читать дальше, но вдруг хлопнул, ударившись о раму, ставень окна. Юноша оторвался от книги и заметил, что окно распахнуто настежь, а ведь секунду назад оно было плотно затворено. Дрожь пробежала по телу, от шеи и позвоночника распространилась по всей спине, и причиной неприятных мурашек был не холодный ветерок, подувший в библиотеку.

— Вы чем-то удивлены? — голос, прозвучавший над его ухом, был высоким, явно женским и приятным для слуха. Чистое сопрано, такого чудного звучания Батист не слышал даже в театре.

Он рассматривал снежинки, оседавшие на ковер под подоконником, и не сразу решился перевести взгляд на даму, стоявшую у его стола.

— Но, как вы… — он, правда, не мог понять, как она вошла, ведь дверь заперта, смотритель не мог так быстро вернуться. Каким образом она сумела сюда проникнуть? Разве только влетела через окно?

— А может, я тоже подкупила смотрителя? — насмешливо улыбнулась она. Выразительные изумрудные глаза, как будто, смеясь, смотрели на него из прорезей алой с черным кружевом полумаски. Батист только сейчас заметил, что на даме маска.

Он смутился, поняв, что разглядывает незнакомку слишком пристально, но глаз отвести не мог. Что-то в ней приковало его внимание, что-то не поддающееся ни описанию, ни определению, какая-то магическая сила, исходящая от светящейся кожи обнаженных плеч, утопающих в темном тюле, от стройного силуэта, от пурпурного бального платья, напоминавшего по цвету пламя. Роскошные темные магнолии, приколотые к корсету и подолу, привлекали внимание ничуть не меньше крупного опала в колье. Камень вспыхивал при каждом ее движении, как звездочка, кидал блики на длинные темные локоны, струившиеся по плечам. Еще ни у одной женщины Батист не видел таких изумительных завитых мягкими кольцами волос.

— Вы удивлены? — красиво очерченные губы незнакомки сложились в улыбку, полуприкрытую кружевом маски. Вопрос был излишним. Батист не просто удивился, он был поражен и напуган. Он сам не смог бы объяснить, что его напугало. Возможно, то, что он не слышал ни звука шагов, ни шелеста пышных юбок, ни скрипа приоткрывшейся двери. Дама, как будто материализовалась из пустоты, прямо перед его столом. Теперь Батист чувствовал себя неудобно, будто его застали врасплох. Он ведь не занимался ничем противозаконным, просто листал книгу, пытаясь выискать нужные сведения, какой-нибудь намек, но незнакомка смотрела на него так, будто он совершал нечто преступное.

Батист на миг утратил бдительность, сам не зная как, задел локтем лампу, словно кто-то в неурочный миг толкнул его в руку. Пришлось применить сноровку, чтобы не дать светильнику соскользнуть вниз и разбиться. Не хватало еще остаться в темноте, наедине с безликой элегантной незнакомкой. Что за лик скрывается под маской?

Лампа уцелела, но книгу Батист подхватить не успел. Потревоженный резким движением фолиант соскользнул со стола и ударился об пол. Старый ветхий переплет не выдержал такого испытания, клей уже и так начал рассыхаться, прошивка, едва скреплявшая страницы, порвалась, листы с тихим шелестом разлетелись по полу, разорвались, смялись. Так рвется только паутина. Наверное, книга и впрямь была слишком ветхой.

— Ну вот, теперь я никогда не узнаю о том, что там было написано, — Батист попытался улыбнуться собеседнице, но улыбка вышла слабой и расстроенной.

— Хотите восстановить его? — дама изящно взмахнула рукой, указывая на остатки книги. На безымянном пальце у нее сверкнул перстень. В затейливой отделке «маркиза» был вправлен потрясающе-красивый камень. Батист хорошо разбирался в драгоценных рудах и минералах, но не мог дать ему название. Ни сапфир, ни изумруд и даже ни бриллиант. Камень переливался всеми цветами радуги, один оттенок сменялся другим. В первый миг это прозрачный цвет алмаза, во второй фиолетовый аметист. Может, это только игра света и тени.

— Восстановить книгу? — удивленно переспросил Батист. — На это уйдут годы и годы.

— Все зависит от реставратора, — леди пренебрежительно хмыкнула. Последовал плавный взмах руки, и камень в перстне вспыхнул рубиновым цветом. Что-то зашелестело на полу, обрывки страниц потянулись друг к другу, один отрывок текста безошибочно ложился на другой, бумага склеивалась так, будто и не было места разрыва. Для Батиста искать в целой кучке клочков бумаги, те, которые нужно соединить, было все равно, что разбирать смешанные зернышки. Он не смог бы заставить кусочки ниточек снова скрепиться и прошить переплет, не смог бы заштриховать все следы от разрывов, а дама смогла. Книга вновь лежала на столе перед Батистом, целехонькая и заметно поновевшая.

— Вы волшебница?! — со страхом и изумлением выдохнул молодой человек.

— Возможно! — неопределенно кивнула она. Ее гладкая матовая кожа даже в тени слепила глаза каким-то неестественным фосфорным сиянием. Может, поэтому она и носит маску, чтобы ее лицо не светилось во мгле, как нарисованное звездным лучом.

— Я знаю вас? — что-то в ее гордой осанке и плавных движениях показалось Батисту давно знакомым, но дама отрицательно покачала головой.

— Я не часто общаюсь с людьми на равных…разве только с теми, кто мне задолжал, — лица ее под маской было не видно, но Батист готов был поклясться, что она чуть нахмурила брови, словно силясь что-то припомнить.

Неощутимый ветерок перелистнул несколько страниц. Книга снова была раскрыта в том месте, где закончил читать Батист. Столбик дат и имен вновь замаячил у него перед глазами.

— Ученый решил стать следователем, — констатировала незнакомка, и Батист ничуть не смутился. Ему показалось естественным, то, что она знает, зачем он здесь, ведь она же восстановила книгу, возродила текст, так необходимый ему, практически из праха и при этом не приложила никакого физического труда, только взмахнула дланью, словно приказывая невидимым силам выполнить всю работу за нее.

— Вы фея? — Батист рискнул на вторую попытку. Интересно, позволит ли она ему сыграть в «угадай с трех раз», или же второй уже будет сочтен за наглость.

— Ты можешь называть меня феей, — милостиво разрешила она. — Мне нравятся разные забавные прозвища, особенно если они так близки к действительности. Так, что там о погибших.

Она наклонилась к книге. Батист ощутил дуновение приятного аромата фиалок, рассмотрел затейливый кружевной узор на корсаже.

— Ты хочешь узнать все о дьяволе, изучив список его жертв? — в приятном журчащем звучании ее голоса промелькнула обидная насмешка. — По Рошену сейчас бродит такой же безрассудный молодчик, который решил искоренить зло, и сам не замечает того, что, переусердствовав в этом рвении, уже попался в когти к демонам.

— Вы говорите о… — Батист в полной мере ощутил, что, пробыв вдали от города некоторое время, теперь не сможет щегольнуть осведомленностью ни в политике, ни в последних новостях.

— О главном инквизиторе, — подсказала дама. Ее удлиненный пальчик провел по верхней строчке. — Леди Селина, благодаря записанным данным, формально она первая из жертв, но так ли это фактически? Какая траурная заметка! Маркиза Сабрина Розье найдена мертвой на дне высушенного колодца, больше пятидесяти ран, тело, наверное, было похоже на один кусок мяса. На улицах Виньены найден труп фрейлины Элейны Нольесс, дальше все сливается в сплошной ком. Столько именитых женщин, и у всех одинаковые жестокие раны. Элоиза, Меллита, Адрианна, Огюстина, Фелиция, и все они мертвы.

— Столько невинно убиенных, — Батисту список казался бесконечным.

— Невинных ли? — с сомнением протянула фея. — А вдруг демон, по вашей догадке, выступавший из зазеркалья, всего лишь наказывал их за что-то. Вдруг, это была справедливая кара за какие-то тайные грехи? Что если все они были помечены заранее, а неуловимый убийца всего лишь исполнял высшую волю?

— Нет! — прошептал Батист, зажимая уши, слишком жестокое воспоминание преследовало его. Поющие, дразнящие голоса до сих пор звучали у него в ушах, и спасаться от них было бесполезно. Они не умолкли бы в его мозгу, даже если б он вставил в ушные раковины ватные затычки. Они не умолкали никогда, и они называли Даниэллу ведьмой. «Она принадлежит ему, ты не имеешь права ставить крест на могиле колдуньи», напевал кто-то незримый ему в ухо. Интересно, смолк ли бы этот лебезящий, хитрый говор от звука песнопений или молитв?

— Она была невинна! — возразил Батист вслух, он упорно не верил в то, что Даниэллу могла настигнуть небесная справедливая кара.

— Значит, он убил ее по ошибке, — заключила фея и быстро просмотрела остаток списка имен, словно желала запомнить его весь наизусть после одного взгляда.

Вдруг голоса в мозгу Батиста, действительно, смолкли. За окном стремительно пронеслись вспышки смоляных факелов, ярко горящая пакля отразилась в оконных стеклах, выхватила из мрака монашеские капюшоны. Кто-то читал псалом прямо на ходу, быстро и сбивчиво, но злые духи отступили при этих звуках.

— Я пойду за ними, — Батист чуть было не кинулся на улицу, чтобы бежать вслед за процессией, но один мимолетный взгляд на фею заставил его передумать и опуститься назад в кресло. Она была разгневана.

— Ты хочешь остаток дней провести в монастыре, в церкви или в узилище, куда эта добрая братия так любит сажать колдунов?

Фея была еще более зла и решительна, чем какой-то белокурый мальчишка, отдававший приказы маленькой процессии. Он тоже был в рясе, но без тонзуры, и голову его не прикрывал капюшон. Под окном он на миг задержался, опасливо вдохнул, словно лань, почуявшая приближение хищника, и опрометью бросился прочь. Какая сила остановила его на полпути, заставила обернуться и склонить голову, словно отдавая почтение приоткрытой створке или кому-то, кто был внутри здания? Разве мог он с такого расстояния заметить, кто сидит ночью в закрытом читальном зале?

— Гончие выбрались на охоту, — с презрением выдохнула фея. — Вам повезло, вы только, что видели того, кто возглавляет всех охотничьих псов инквизиции. Люди пробиваются в давке через толпу, чтобы только глянуть на него, поцеловать край его сутаны, а здесь он раскланивался под окнами, почуяв близость своих тайных хозяев. Ну, разве это не лицемерие, убеждать массы в правильности одного, а тайно придерживаться противоположной стороны.

— Кто это был?

— Скоро вы о нем узнаете. В Рошене его почитают, как святого, и боятся, как дьявола. Остерегайтесь его и вы.

— Почему? — Батист не собирался не перед кем дрожать. Он сам хотел стать охотником.

— Едва он узнает про ваше тайное наследство, и ближайшее аутодафе уже не обойдется без вашего присутствия в числе приговоренных, — фея изящно пожала плечиками, будто ее позабавило собственное предположение.

— Я никого не боюсь, — Батист, действительно, был уверен в этом.

— Да, точно. Кто-то должен бояться вас. Преступник должен трепетать перед сыщиком, но задумайтесь, настолько ли он преступен, насколько вы полагаете?

— Он погубил всех этих женщин, — Батист выразительно кивнул на раскрытую книгу и четко пропечатанную череду строчек нескончаемого списка.

— Не лицемерьте, — предупредила она, тон был почти игривым, но заставил Батиста ощутить себя виноватым. — До всех этих женщин вам нет никакого дела. Вас еще не было на свете, когда они уже догнивали в гробах. Вы бы даже не обратили внимания на весь этот черный список, если бы под последним номером в нем не стояло дорогое вам имя.

Ветер перелистнул страницу. Всего на миг перед изумленным юношей в воздухе мелькнуло перо с окровавленным кончиком, и чья-то незримая рука приписала несколько слогов в самом низу, аккуратно вывела знакомое написание. Даниалла де Вильер. Батист невольно поежился, заметив, что имя сестры начертано красными чернилами.

— Я чувствую себя марионеткой, сначала тот странный чужак в поместье, теперь вы…фея… — Батист запнулся, заметив, что она уже стоит в другом конце библиотеки и достает какую-то книгу с полки.

— Вот! Это то, что нужно! — фея развернула перед ним на столе один из томов какой-то энциклопедии. Такой справочник Батисту сейчас был совсем не нужен, но советчица была уверена, что в нем содержатся необходимые сведения.

— Вы хотите стать драконоборцем? — вдруг спросила она.

— Я… — Батист смотрел на раскрытую страницу, на заголовок шедший поперек листа «Властители мира». Первозданного мира, добавил он про себя, разглядывая малоприятные, но завораживающие необычными пропорциями силуэты драконов. Чудовища всех мастей запестрели перед ним чередой, обитатели пещер, рек, болотные твари, повелители погоды, летающие властелины небес, хранители кладов, горные охотники, поджигатели городов. В памяти возникла страшная картина горящего города, мимо которого Батист проезжал однажды. Все там было точно таким же, как на иллюстрации в книги, даже грязно-оранжевые столбы огня, взметавшиеся ввысь к мрачным ночным небесам. О причине пожара путнику намеренно не сказали, только посоветовали гнать коня, как можно быстрее, и никогда не возвращаться. Батист тогда так спешил, что счел нужным последовать совету, к тому же, при виде пожарища, горящих тел и пепелищ его пробрал неприятный леденящий страх, но не перед огнем и даже не перед смертью, а перед чем-то сверхъестественным, необъяснимым и непостижимом. Тайну такого внезапного озарения не смогли бы ему раскрыть никакие книги из университетского архива.

— Вы сразились бы с ними, чтобы отомстить за ту, что была вам дорога? — рука феи взмахнула над ярко проиллюстрированной страницей.

Батист взглянул на отвратительные физиономии гивров, вивернов, геральдических драконов. Попытался оценить одним взглядом силу амфитепра и линдворма, ощутил неприятный холодок при взгляде на мутно-зеленые туловища драконов, распространявших чуму. Что ему все это капище зла, смрадные, извивающиеся твари, их зловонное огненное дыхание? Что такое их сила перед его жаждой мщения?

— Да, я бы победил их, — смело заявил он. И это была вовсе не бравада, он готов был драться не на жизнь, а на смерть. Хоть сейчас, прямо на улицах Рошена в объятиях ночи, на ныне пустынной площади костров, где днем свершаются казни, а сейчас нет ни души.

Как безрассудно ты вершишь в свою судьбу, говорили погрустневшие глаза феи, но вслух она произнесла совсем другое. Ее тоненькие длинные пальчики ловко отстегнули от корсета брошь и положили поверх страницы. Какое роковое противопоставление! Над нарисованным смрадным болотом хищников, одержимых самыми низменными страстями теперь извивался изящными кольцами сверкающий золотой дракон. Не брошь, а символ нерушимой власти и таинственной красоты. Блестящие туловище свилось живописным затейливым орнаментом, вместо глаз сверкали два крошечных аквамарина, над продолговатой головой висел то ли венчик, то ли корона — еще один символ могущества чудовища. Но сколько в этом монстре величия, силы и, как это ни странно, очарования.

— С ним ты готов сразиться? — сурово, как на допросе поинтересовалась фея.

Батист хотел с благоговением погладить золотую брошь — дракона, но поспешно отдернул руку, будто забоялся обжечься.

— Да…наверное, — пробормотал он.

— Ты не уверен?

— Это его тень я видел на стене в своих снах и в реальности? — Батист с надеждой посмотрел на фею, будто от ее ответа зависела его судьба.

— Ты сам должен узнать его в лицо, таковы правила игры. Я не могу выбрать за тебя. Кого ты хочешь видеть своим противником демона или человека?

— Демона в облике человека? — с языка невольно сорвалось то предположение, которое не смог бы выдумать сам Батист. Это чужак в рваном плаще заставил его произнести слова. Горло заболело так, будто его сдавили ледяные пальцы.

— Я бы предпочел сразиться с чудовищем, — поспешно сказал он, ничуть не опасаясь, что фею насторожит такая быстрая смена мнений. Как она может быть честна с тем, кто не откровенен с ней самой.

Фея прочла его мысли и, кажется, поняла, почему он растерян и смятен.

— Знаешь, иногда охотник сам становится жертвой, — предостерегла она. — Ты можешь погнаться в чащу за одним волком и вдруг попасть в окружение к целой стае. Я знала одного человека, настоящего рыцаря, который решился уничтожить хищника, и не в одиночку, а во главе целого отряда единомышленников, но так увлекся, что сам не заметил, как попал в ловушку.

— Со мной все будет иначе, — уверенно возразил Батист.

— Поживем, увидим, — она лениво облокотилась о стол. — Так ты готов побороть дракона?

— Да, если он причастен к смерти Даниэллы, — от бравады Батиста не осталось и следа, он, не отрываясь, смотрел на золотую брошь, и она казалась ему неким роковым символом. Чем-то, что связано с предначертанием его собственной судьбы.

— Я помню горящий город, — произнес он, как будто для самого себя. — Помню крики, запах гари, ведра воды и водовозов, бессильных потушить огонь. Мне кажется, я успел заметить золотую тень, взметнувшуюся в небесах, наподобие кометы. Не мог же пронестись над пожаром метеор. Я вступлю в единоборство с драконом и сгорю, если проиграю?

Батист вновь просительно посмотрел на фею, ожидая ответа, но она только неопределенно пожала плечами.

— Кто знает? — тихо произнесла она, будто вздохнула. — Сгореть можно и не в огне. Нас жгут изнутри собственные необузданные чувства, ненависть, зависть, гнев, жажда мести и любовь. Никогда не влюбляйся, Батист, иначе сам можешь стать рабом демона. Того самого демона, которого преследуешь.

Она наклонилась, чтобы закрыть книгу, и на ее губах уже не играла улыбка.

— Помни о моем предостережении, — повторила фея, и переплет книги, закрываясь, громко хлопнул, будто отгораживая путь к отступлению. Все решено, и нельзя уже шагнуть назад. Батист знал это, но не огорчался, он никогда не шел на попятную.

— Ты сжег за собой все мосты, — подтвердила она. — Возможно, ты еще увидишь не один пылающий город. Может быть, тебя ждет неминуемая смерть и одно страшное открытие, а до этого стоит повеселиться. Раз уж ты так уверен в неизбежности смертельной схватки, то надо развлечься в последний раз. Ты хочешь на маскарад?

— На маскарад? — Батист не хотел сейчас никуда идти, но живая веселость и задор в ее голосе были слишком заразительны.

— Я смогу провести тебя без приглашения на любой прием, но там уже будешь заботиться о себе сам. Договорились?

— Конечно, — он уже забыл о списке жертв и предположениях. Следствие может подождать. Батист думал только о том, где в такое время можно раздобыть маску.

— Мы одолжим маску у кого-нибудь, — беспечно сообщила она. — Добыть костюм это не проблема, деньги для этого не нужны, по крайней мере, пока ты в нашей компании.

— В нашей? Вы не одна? С вами пришел кто-то еще?

Противный, заливистый смех раздался за стеллажами, ему вторило хихиканье под окном, длившееся всего лишь миг, но от него у Батиста пробежал мороз по коже, он чуть было не раздумал идти. Нельзя же так опрометчиво спутываться с нечистью.

— Если ты передумаешь, то это будет зря. Ты ведь можешь встретить того, кого ищешь, на карнавале, — вполне серьезно заявила фея, и Батист поверил ей.

Полуночный карнавал

Эдвин

Я торжествую. Никто не узнает меня, хотя впервые за века я появился в светском обществе в своем истинном облике. Господин Смерть идет сквозь пеструю карнавальную толпу, многие оборачиваются, чтобы задержать на нем свой взгляд, оценить костюм, но никто даже не догадывается, что безобразная маска скалящегося черепа это не фальшь, а сущность.

Я долго раздумывал, какую маску мне выбрать. Можно было бы прибегнуть к своему привычному амплуа, нарядиться эльфом, принцем теней, охотником в рединготе прошлого века и со старинным арбалетом, но, в конце концов, я решил выбрать ту личину, которая стала для меня фатальной и неотъемлемой. Заметив в витрине закрытого магазина маску смерти, я, не раздумывая, забрал ее, оставив взамен несколько червонцев, гораздо больше, чем она стоила. Вот удивится лавочник, найдя с утра возле нетронутого и неразбитого стекла на месте пропажи целое состояние, по его подсчетам. Ни один грабитель не действует так, ни один главарь разбойников не может стать таким неуловимым.

Я заглянул в настенное зеркало в прямоугольной золоченой раме. Свет от бра выхватил из темного стекла отражение черепа, голой лобовой кости, широких белых скул, пустых глазниц, за которыми, если, как следует присмотреться, сияют два лазурных огонька моих собственных глаз. Капюшон звездочета, расшитый колдовскими символами, прикрывает голову, но на маску, как будто сделанную из слоновой кости, все равно спадают две непокорные золотистые пряди. Яркие золотые волосы все время выдавали меня, к какой бы конспирации я не прибегал, в какой бы костюм не облачался. Я все время жду, что кто-то игриво окликнет меня из толпы «Перестань шутить, Эдвин, нас ты не обманешь, такие существа, как мы, никогда не обращаются в скелет». Эдвин! Собственное имя кажется мне чужим. Я написал его на форзаце своего дневника и ощутил, что вторгаюсь в чужую тайну, ведь все излияния, которые я запишу, принадлежат уже не мне, а тому наивному и прекрасному созданию, которое давно должно было быть похоронено в пепле, под руинами сожженного государства.

Все вокруг переменилось, мир стал другим, изменились и мои чувства, только внешняя оболочка осталась неизменной. Я все жду, что кто-то, прячущийся в тени за спиной, произнесет мое имя, и от этого звука современный мир рухнет, как декорация, а я вновь останусь один во мгле перед раскрытой колдовской книгой наедине с демонами.

Иллюзии напрасны, из активного участника событий истории я превратился в стороннего наблюдателя. Я люблю сидеть на крыше какого-нибудь дворца, затерявшись среди геральдических скульптур, и писать в блокноте свою собственную историю вселенной. Отблесков от далекого уличного фонаря мне вполне хватает, чтобы разбирать буквы и аккуратным мелким почерком набрасывать на чистую бумагу все новые и новые строки. Внизу, по широким магистралям и площадям, сочится жидкий поток толпы, никто не догадывается поднять голову вверх и над фасадом респектабельного особняка заметить силуэт ангела, водящего пером по бумаге. Однако если вдруг находятся такие неугомонные искатели приключений, которым удается заглянуть мне в глаза, то я усилием воли заставлю их отвести взгляд и забыть про меня навсегда. Воспоминания обо мне, конечно, могут прорываться во снах или в грезах, но никто уже не догадается сопоставить их с реальностью. В существование сверхъестественного существа можно верить только тогда, когда видишь его перед собой, можешь протянуть руку и коснуться его крыл, погладить холодную нестареющую кожу, услышать ответы на вопросы о секретах мироздания, но, когда призрак растворился, и перед тобой пустота, трудно объяснить другим людям, что где-то, в поднебесной высоте, парит тот, кто не поддается описанию. За прошедшее время люди стали большими скептиками, они не верят в таких существ, как я. Их неверие дает мне преимущество. Теперь и я, и мои подданные можем спокойно разгуливать по миру смертных, не опасаясь разоблачения.

Среди шума и музыки карнавала я невольно вспомнил о Марселе и ощутил легкую грусть, даже преждевременное сожаление. Мне не хотелось заводить дружеские отношения ни с кем из людей, но жизнь рассудила иначе. Я стараюсь не открываться ни перед кем, чтобы ненароком не заставить их страдать. Любой, кто станет предметом моего, пусть даже мимолетного внимания, оказывается в опасности. И, тем не менее, я взял за привычку утешать всех страждущих. Я являюсь ко всем отчаявшимся, и мой приход озаряет их жизнь, как луч божественного света. Приход ангела становится светлым праздником для всех, кто страдает, тайным утешением, секретом, сохранение которого возвышает их над прочими людьми. После моего исчезновения остается легкая боль, но зато вся земная суетность перестает их волновать, и бывшее страдание от неудач становится совсем незначительным. Эти несчастные, действительно, верят, что в иной жизни их ждет встреча со мной. Принося временное облегчение им, я, как будто, стараюсь искупить свои прежние грехи, хотя подсознательно понимаю, что не в силах вымолить прощение за все то зло, какое причинил миру. Огонь, пожарище, пепелища, дымные столбы и крики заживо погребенных под горящей кровлей горожан, все картины прошлого, как будто отражаются в череде настенных зеркал, в подвесках люстр, в начищенном до блеска паркете. Вот, я уже стою не на натертом полу, а иду по горящему городу, чувствую вкус огня и крови у себя на языке, слышу за своей спиной крики «дьявол!».

Во всех своих снах я ищу среди пылающего города кого-то и знаю, что никогда не найду. Огонь не поглотил ту, которую я ищу, но он разлился заразой по ее венам, поселил в ее умирающем теле демона и сделал ее саму богиней зла.

Марсель стал единственным исключением в списке моих жертв, потому что вернул мне ощущение того, что потерянная муза снова рядом. Его кисть сотворила большее чудо, чем мое колдовство. Я не хотел тревожить понапрасну бедного, потерянного юношу, но не мог отказать в помощи несчастному живописцу. Я привык считать, что таланты вдвое благословенны, оказывая помощь одному из одаренных я, быть может, совершаю единственное доброе дело в своей жизни. Он никогда не причитал вслух, из тьмы мироздания меня вызвали не его слезы, а тихое отчаяние, которое я ощутил в его сердце. Отчаяние сродни моему. Марсель так и не понимает, в какую ловушку попал. Я не хочу причинять ему зла, но это неизбежно. Когда-нибудь зверь, спящий внутри идеальной оболочки, вырвется наружу и начнет крушить все без разбора. Он слишком много лет пробыл в заточении, я не смогу контролировать демона в момент его неистовства.

Я, как будто, заранее оплакивал Марселя. Интересно, понимает ли он, когда смотрит на меня, что печаль в моих глазах о нем. Я знаю, что жить ему осталось недолго, рок неумолим, и попытаюсь скрасить, как смогу последние дни его существования. Конечно, всегда есть выбор, я мог бы отвести его в общество теней и оставить там. Оставшись с ними, он станет неприкосновенен для смерти. Смерть не имеет права проходить мимо «Покровителя искусств». А если тени укажут Марселю путь через лес к склепу царицы, то там он станет недостижим для меня и таким образом спасется. К сожалению, он слишком благороден для того, чтобы выбрать тот порочный, ночной образ жизни, которого придерживается каждый член общества теней.

Жаль, что Марсель не пошел со мной на празднество, хотя, с другой стороны, я радовался, что он не увидит меня в моем истинном облике. Он бы, наверное, тоже принял устрашающий наряд всего лишь за маскировку. Подумать только, вокруг столько гостей, ряженых, целая армия слуг, разносящих вино и закуски на подносах, и никто даже не догадывается, что между ними затесалась смерть. Я обнажил перед ними душу, сам себя разоблачил, а они принимают мое откровение всего лишь за изящную шутку.

Еще один быстрый взгляд в трельяж, на пестром фоне танцующих я выглядел черной в сетке золотых символов тенью, и, тем не менее, сразу становилось ясно, что под маской скрывается юный проказник, а не уродливая смерть.

Вроде бы мои слишком легкие и плавные движения должны были выдать меня. Затаись здесь хоть один старомодный охотник за нечистью, он бы тут же обратил на меня внимание. Слишком свободная поступь создавала иллюзию бестелесности и тут же выдавала во мне сверхъестественное, не прикованное к земле, а способное парить над ней создание. Я намеренно на миг оторвался от пола и ступил несколько шагов по воздуху, но гости либо не обратили внимания на такую вольность, либо сочли ее одним из мастерски сыгранных, подготовленных специально для маскарада трюков.

В который раз я удивился тому, как недальновидны окружающие. За их хорошо пошитыми у лучших портных нарядами фей, эльфов и троллей я видел обычных смертных. Бутафорские крылышки, длинные уши, копытца и кружевные хвосты могли впечатлить кого угодно, но только не того, кто видел нечисть в натуре. Здесь передо мной предстала всего лишь безвкусная карикатура волшебного мира, отражение моего чудного общества в искривленном зеркале. Сами феи и демоны смеялись бы, попав сюда. Мимо проскочили задрапированные в жгуче-алый атлас демон и дьяволица. Только что обрученная парочка, баронет и его невеста. Он поклонился мне, она присела в низком реверансе, полагая, что я играю в этом спектакле такую же роль, как и они. Жонглеры, мимы и арлекины невольно напомнили мне о тех веселых пирах и пантомимах, которые устраивались под новый год в средневековье. Я смотрел на ряженых пастушек, пери и дивов, а видел совсем иной мир. Я уже чуть было не пожалел, что явился сюда. Конечно, мне было приятно дразнить тех, кто клялся мне отомстить, щеголять у них перед носом, не пытаясь скрыть свою сущность и в то же время не вызывая ни малейшего подозрения. И все-таки воспоминания это тягостно. Я уже собирался уйти, ускользнуть так бесшумно, что никто не заметит, когда одна девушка в толпе привлекла мое внимание. Возможно, потому, что она держалась не так раскованно, как другие. Она вела себя робко, опасливо оглядывалась по сторонам. Другие могли не заметить ее стеснительности, но я сразу понял, что она первый раз попала в высшее общество и не имеет права здесь находиться.

Так что же она здесь делает. Я попытался прочесть ее мысли и не смог. Ее мозг предстал мне чистым листом бумаги, никаких воспоминаний, никаких дум, как будто она не человек, а самый обычный манекен без мыслей, без предпочтений, без эмоций. Но этот манекен был необычайно хорош собой, изящен и грациозен. Она оделась в костюм принцессы. Диадема в ее волосах не была золотой, скорее всего, сплав каких-то металлов, но никто не догадывался о том, что драгоценности на ней ненастоящие. Фальшивые бриллианты подчас сияют так же ярко, как камни чистейшей воды. Зеленая ткань, вышитая мелкими незабудками, тоже всего лишь имитировала парчу. Костюм, скорее всего, был позаимствован из театральных костюмерных, но он безупречно облегал стройную фигуру, и девушка, действительно, выглядела принцессой. Ловкий жонглер проделал возле нее несколько трюков, прошелся по полу колесом и, выпрямившись, протянул ей цветок, но принцесса даже не обратила внимания на ловкача, на роскошный георгин в его руке. Она смотрела на меня через толпу и не могла отвести глаз. Испугала ли ее моя маска, или же ей стало интересно, кто скрывается под оскалом черепа. Она двинулась ко мне, не замечая окружающих, так же, как и многие жертвы до нее.

— Остановись, — мысленно приказал я ей. — Иди танцевать и не смотри больше в мою сторону.

Но она не послушалась. Свет, дробившийся в хрустальных люстрах, играл бликами в ее волосах цвета ржи, мелкие курчавые прядки струились по вееру стоячего воротника, касались обнаженных плеч. Чуть припухлые губы были подкрашены, как у актрисы, но само лицо осталось чистым, как у ребенка, ни туши на длинных ресницах, ни румян, ни пудры на щеках. А мне почему-то показалось, что какой грим на нее не накладывай, а красавица все равно останется бледна, как мертвая.

Поздно было отсылать ее. Она уже остановилась передо мной. Принцесса и колдун, мы стояли возле застекленной веранды, а оркестр вдали завел печальную мелодию. Сначала я решил не замечать девушку, смотреть на круговерть снега за плотным слоем стекла, тогда, возможно, она уйдет. И все-таки нельзя игнорировать даму, надо хотя бы поклониться. Я отвесил шутливый поклон ряженой принцессе, и маска, неожиданно соскользнув с моего лица, плавно спланировала на пол.

Я не знал, успела ли девушка разглядеть мое лицо. Мне даже не пришлось нагибаться, незримые слуги всегда были при мне. Всего миг, и похожий на череп клочок картона и ткани вновь лежал в моей ладони. Я поспешно надел маску на лицо.

— Вы скрываетесь? — вдруг спросила принцесса, и по интонации нельзя было понять, говорит она серьезно или шутит.

— Нет, я являю миру свой настоящий лик, — ответил я, и правдивые слова прозвучали удачной шуткой.

— Тогда вы колдун? — ее прозрачные глаза цвета шампанского смотрели на меня в упор и, казалось, они были способны увидеть мое лицо под маской. — Хозяева решились пригласить своего друга-колдуна только на карнавал. Туда, где маски сравняют всех.

— Я не друг хозяев, — спокойно возразил я. — И у меня нет приглашения. Смерть везде приходит без приглашения, и ее нигде не ждут, ее всюду боятся, запирают перед ней вход, но никакие замки не в силах удержать меня.

Я думал, что напугаю ее столь фаталистичной шуткой или хотя бы насторожу, но вместо того, что извиниться и убежать, она с улыбкой протянула мне руку для поцелуя.

— Я всегда мечтала пообщаться по-дружески со смертью, — сказала она то ли игриво, то ли серьезно. Я не мог читать ее мысли, и это выводило меня из себя, я привык знать, что творится в голове у собеседника, и теперь от собственного бессилия ощущал дискомфорт.

— Мне, кажется, я вам кое-что задолжала, Господин Смерть, — на этот раз вполне серьезно, но все-таки с легкой печальной усмешкой сообщила она.

— Я вас не понимаю, — мне пришлось чуть приподнять маску, чтобы коснуться губами ее ладони. Я уже приготовился ощутить неприязнь от прикосновения к мертвенно-холодной коже, но вместо этого коснулся губами мягкого бархата. Мне показалось весьма странным, что она не снимает с правой руки расшитую бисером перчатку, в то время, как левая рука остается обнаженной. Может, второй перчатки у нее попросту нет, а эту она где-нибудь нашла.

— О-о, — восхищенно протянула она, поймав всего на миг мой взгляд под маской. — Если бы я знала, что у моей смерти такое лицо, то велела бы остановиться прохожему, который спас меня из-под конских копыт.

— Что? — я немного опешил от такого признания.

— В детстве меня чуть было не сбил экипаж, но я закричала, и проходивший мимо молодой человек, рискуя собственной жизнью, кинулся спасать меня. Помню, мне стало очень неловко. От этого мужчины, одетого во все черное, повеяло могильным холодом, и я подумала, что за мной уже явилась смерть, и вскрикнула вместо того, чтобы сказать «спасибо». С тех пор у меня проснулся интерес ко всему мрачноватому, — призналась она. — К черной одежде, к старинным рапирам, когда-то бывшим орудием убийства, к трагическим маскам…

Тени. Ее спас кто-то из теней, предположил я. Но с какой целью?

— На вас нет маски, — произнес я так, будто только сейчас это заметил. — Как вас зовут?

Я почувствовал себя ослабевшим, задавая такой обыденный вопрос, раньше я угадывал имя каждого, кто проходил мимо, я знал, как зовут всех тех, кто в танце проносится по залу, но эта девушка оставалась для меня тайной. Робкая в обществе других, возле меня она вела себя с наивным, игривым апломбом.

— Называйте меня «ваше высочество», — снисходительно разрешила она, и диадема в ее волосах заманчиво блеснула.

— А мое прозвище вы уже знаете.

— Да, Господин Смерть, — повторила она так, будто пробовала имя на вкус. — Вы, наверное, бродите по земле уже очень долго, еще с тех пор, когда человечество только зарождалось. Сколько жизней вы уже забрали?

— Их не счесть, — лаконично ответил я. Правдивый ответ вызвал у собеседницы легкую усмешку.

— Расскажите мне о прошедших временах! Вы должны знать, какие торжества происходили в этих же местах столетия назад.

— Тогда празднества были несколько более разнузданными и кровавыми, — ответил я, имея в виду турниры, потешные бои, оргии и те страшные праздники, о которых никто, кроме моего тайного общества, не знал, но принцесса, как будто, все поняла.

— Расскажите мне о мрачной эпохе, о рыцарях, ненавидевших друг друга, о борьбе наследников за трон в какой-нибудь крепости, которая ныне сровнялась с землей, о чародеях, затесавшихся в толпу придворных, о шабашах ведьм, о кровавых праздниках проклятых.

— Откуда вы так многое знаете? — поинтересовался я вроде бы из вежливости, но на самом деле я, правда, был заинтригован.

— Из книг можно многое узнать, — последовала обычная дежурная фраза. — Но мне хотелось бы услышать впечатление очевидца.

Прозрачные глаза цвета шампанского загорелись живым блеском и осветили холодное лицо. Девушка преобразилась. У нее было обычное человеческое лицо, пусть даже очень красивое, но вполне земное. Однако в ее глазах, как будто, жил кто-то другой, непредсказуемый и опасный, какая-то вторая личность, которая скрывается до поры до времени.

Я вспомнил охоту, волков, аудиенцию демона и короля, потом заглянул еще глубже в прошлое, чтобы на миг увидеть прежние состязания стрелков на зимней поляне, стрелы со свистом летящие в мишень, ужины при дворе и арлекинады. Я мог бы рассказать ей многое, но не хотел слишком откровенничать с незнакомкой.

— Вам опасно здесь находиться? — вдруг спросила она.

— Если меня разоблачат, я просто исчезну, растворюсь в пустоте, прихватив с собой жизнь кого-то из присутствующих и оставив в зале одно бездыханное тело. Как видите, для меня лично никакой опасности нет.

— Кто вас может разоблачить? Кто-то ищет вас, чтобы свести счеты?

Быстрым движением руки я указал на ту часть зала, где столпилась тесным кружком самая элита.

— Я забрал их любимых, их друзей, их родственников, я жестоко играл с ними самими, пугал их, а теперь они мечтают о мести и не только они, — мне вспомнились пожары, интересно, скольких родичей гостей поглотил мой последний погребальный костер. — Я же сказал вам, принцесса, моих жертв давно не счесть, многие хотели бы отомстить мне, и вот я дал им шанс, выставил себя мишенью для любого, кто захочет скрестить со мной шпаги, и посмотрите, моя подсказка оказалась тщетной, никто не узнал смерть в лицо.

— Я вас узнала, — вдруг возразила она.

— С вами у меня нет счетов.

— Ошибаетесь! — она протянула мне руку, затянутую в перчатку. — Теперь я хотела бы видеть в вас колдуна или звездочета. Не перечьте, ваш плащ расшит магическими символами, значит, вы умеете ворожить или хотя бы гадать. Я хочу, чтобы вы предсказали мою судьбу, прямо здесь, сейчас. Вы ведь можете это сделать?

Она с надеждой посмотрела на меня, словно от моего ответа зависела вся ее жизнь.

Хиромантия не была моим излюбленным занятием. Мне не нужно было смотреть на линии на ладони, чтобы сообщить человеку его судьбу. Обычно я чувствовал на расстоянии тех, кого отметила своей печатью стоящая за плечами смерть или злая судьба. Я мог предположить, сколько кому осталось жить, не приближаясь к этому человеку. Я вершил судьбы издалека, и считал гадание просто забавой. Все самое основное зависит от самого человека, а не от складочек на его ладони, судьбу можно переиграть, смерть перехитрить. Ни один фатум не может противостоять сильной воле человека, вступающей с ним в противоборство. Однако часто мне встречались не сильные личности, а пассивные обыватели, те, кто спокойно плывут по течению, не пытаясь ничего изменить. Интересно, что я прочту по ладони принцессы, как скрещиваются линии ее судьбы, какой у нее характер.

Я снял с ее руки перчатку, чуть наклонился и, наверное, действительно, стал похож на чернокнижника, пророчащего несчастья знатной даме.

Ее кожа была едва теплой, я перевернул тыльную сторону ладони, чтобы посмотреть на линии, даже провел по ним подушечками пальцев, чтобы не ошибиться. Впервые в жизни я был удивлен. У девушки, стоящей передо мной, не было никакой судьбы, потому что самой принцессы уже не должно было бы быть на свете. Смерть. Эта девушка давно мертва. Линии ее судьбы оборвались под колесами какого-то экипажа. Я даже мог назвать число, тринадцатое ноября истекающего года, среда, после полуночи.

Я еще раз взглянул на ее ладонь. Странно, но на ней больше не было заметно никаких морщинок или складок кожи, только две тонкие линии, пересекшиеся крестом. Мне показалось, что на миг эти линии вспыхнули алым светом. Крест на ладони у принцессы. Невольно я выпустил ее руку и отступил в тень.

Такой знак мне доводилось видеть только на проклятых, на тех, кто прячется в подвалах возле «Покровителя искусств», а ночью выбирается на охоту. Но у них этот тайный знак мог видеть только я, а клеймо этой девушки было выставлено на обозрение перед всеми. Если бы она была новичком в обществе теней, то я бы первым об этом узнал. Я бы определил ее в толпе по особой осанке и ленивой кошачьей грации, присущей только вампирам, но эта девушка была не из них. Она была никем, она была мертвой. Если только я все-таки не ошибся.

— Вам страшно?

Еще никто не задавал мне такого вопроса. Обычно страх людям внушал я сам, при этом не пугаясь никого.

Принцесса все поняла и снова натянула на руку надежный плотный бархат перчатки. Он скрыл все.

— Никто не может объяснить, почему так со мной вышло, — как будто извиняясь, произнесла она. — Я только знаю, что в нынешние время такой знак вполне могут счесть за ведьмину метку. И, чтобы на костер инквизиции вместе со мной заодно не попала моя высокопоставленная подруга, мне приходится все время носить перчатку.

И снова невозможно было понять, говорит она серьезно или только подшучивает над собеседником.

— Тише! — предупредил ее я.

— Почему? Вы ведь не инквизитор.

— Нет, я звездочет, но это еще не значит, что я не могу поспособствовать инквизиторам в поисках подсудимых.

— Вы говорите загадками, — она обиженно надула губки, знакомая мимика на незнакомом лице, точно к таким же жестам когда-то прибегала другая, о которой я предпочитал не говорить ни с кем.

— Я так привык, не раскрываться ни перед кем до конца, потому что стоит кому-то открыться, например, вам и, заглянув мне в душу, вы испытаете такой страх, который заставит вас поседеть прежде времени.

Она не нашлась, что сказать, но посмотрела мне в глаза так, будто очень хочет сквозь них увидеть мою душу, сознательно идя на страх, даже ощущая комфорт от фатального поступка, точно так же, как мотылек, летящий на пламя свечи. А ведь она, правда, могла сгореть, если бы осталась со мной хоть на один вечер. Мне совсем не хотелось видеть ее гибель, пусть я прочел по ее руке, что она мертва, но она двигается, она говорит, ее жесты полны изящества, речь музыкальна, улыбка светится жизнью. Нельзя обратить в прах такое прекрасное тело и при этом даже не ощутить раскаяние.

— Снимите маску! — вдруг попросила она, и я подчинился. Какая-то сила заставила меня обнажить свое неземное, совершенное лицо перед толпой танцующих масок. Я откинул с головы капюшон, и блики люстр на миг вспыхнули в моих волосах, превратив их в червонное золото. Без впечатляющей страшной маски я стал юным и с виду незащищенным, но если какой-то грабитель попытается напасть на меня на улице Рошена ему не поздоровится. Интересно, кого видели во мне те, кто устремлял любопытные взгляды в мою сторону. Идеальную статую в расшитой тайными знаками накидке колдуна на мраморных плечах.

— Таким я вас себе и представляла, — выдохнула принцесса, и я сам взял ее руку, чтобы приложиться к ней губами, чтобы отвлечь внимание девушки от черной крылатой тени, ползущей по стене у меня за спиной.

Внезапно я ощутил тревожный сигнал, все мои внутренности, как будто пронзило стрелой в предвкушение страшной трапезы. Скоро последуют рези в желудке, которые можно будет унять, только вкусив чьей-то крови. Рядом опасность, в толпе затаился кто-то, кто желает мне зла, тот, кого я должен настигнуть и убить, прежде чем он попытается убить меня.

Я выпустил руку собеседницы и с нарочитой небрежностью огляделся по сторонам. Я прикрыл веки, надеясь, что никто не заметит острого блеска нечеловеческой зоркости в моих глазах. Я искал того, кто желает моей гибели. Кто это может быть? Под множеством ярких карнавальных масок человек ни за что не смог бы отличить друга от врага, но для меня маски были ничем, ведь я мог читать мысли.

Павлиньи перья, шелка, костюмы разных эпох и национальностей, за всей этой мишурой мне предстояло отыскать изменника, того, кто, вторгнувшись в тайны чернокнижия, решил не подчиниться повелителю всех магов. И я нашел его. Он стоял, прислонившись спиной к колонне в другой стороне зала. Маска с длинным птичьим клювом скрывала его лицо, плечи были прикрыты фиолетовым домино. Под маской нельзя было разглядеть выражение лица, но дрожь выдавала все его чувства. Другие не заметили, но я знал, что изменник вздрогнул, заметив устрашающую тень у меня за плечами. Он перевел взгляд на мое не прикрытое больше маской чело, дуги бровей, золотистые кончики ресниц. Наши взгляды перекрестились поверх голов танцующих гостей, преодолев расстояние зала, и он вздрогнул. Я знал, что напугало его. Он увидел то же, что видели многие смертники до него. Заглянув в глаза человека, он увидел в них душу дракона.

— Батист! — тихо позвал я. Я безошибочно прочел его имя, и оно показалось мне знакомым.

Юношу звук собственного имени, долетевший до него сквозь гвалт и музыку, испугал больше любых проклятий. Он бы так вечно и взирал на меня вызывающе и в то же время испуганно, если бы на маскарад не пожаловали новые гости.

Батист тут же обернулся, чтобы взглянуть на них, на сплоченный ряд из четырнадцати или пятнадцати человек. Они были одеты, как монахи. Батист вначале удивился такому странному выбору костюмов, к тому же, не дорогих и изысканных, как у прочих гостей, а кое-как пошитых из холста цвета темно-коричневой охры. Один такой монах на маскараде еще бы смотрелся довольно удачно, но больше дюжины злобных лиц без масок насторожили толпу. С недавних пор в Рошене горожанам начали внушать страх монашеские капюшоны. Неудачная шутка, сказал бы Батист. Вначале он и принял все за шутку, а горящую паклю факелов и образки за хорошо подобранный реквизит. Только потом к тугодуму, решившему сражаться со мной, пришло внезапное озарение. Нет, это не костюмы. На карнавал, действительно, пожаловали сторонники инквизиции.

Юноша невольно подался к стене, словно хотел пройти сквозь нее. Он испугался или сработал инстинкт самосохранения, так присущий всем колдунам.

— Остерегайся их! Не выдай себя ни словом, ни жестом, иначе еще этой ночью окажешься на костре! — мысленно предупредил я, и он услышал. Он понял, от кого исходит предостережение, и вновь оглянулся на меня.

Я улыбнулся ему через толпу, насмешливо и понимающе, словно желая сказать, что мы повязаны одной веревкой, по крайней мере, на этот вечер. Перед законом мы одинаковые злодеи.

Я с интересом разглядывал делегацию. Вид дородных, пожилых монахов, да и те, кто чуть помоложе, словно обещал, что и руководит ими человек в солидном возрасте, какой-нибудь почтенный старец вроде тех, которые когда-то много веков назад измышляли способы подписать мой смертный приговор. Я уже знал, что вместо старика, или даже взрослого бородатого мужлана, увижу во главе процессии обычного подростка. Он ведь даже не монах, и, тем не менее, невольно вызывает почтение. Ряса свободным балахоном болталась на щуплом, почти детском теле, капюшон был опущен на плечи, чтобы все могли видеть коротко остриженные белокурые волосы, красиво обрамлявшие лицо. Августин, наверное, считал, что светлые кудри заменяют ему нимб. Он был бы весьма привлекателен, если бы его глаза не полыхали таким яростным, фанатичным огнем. Вместе с ним в зал, как будто прошествовала тьма и какая-то необратимость. Если этот глупый мальчишка решил причинить кому-то вред, то его уже не остановит ничто.

Только вот одной ярости мало, чтобы так возвыситься в глазах окружающих. Излишней агрессивностью никому не внушишь страх. Гнев не помог бы ему заполучить почти неограниченную власть в городе. Я был уверен, что кто-то помог Августину достичь вершины. Кто-то из моего племени. Это значит, что мальчишка законченный лицемер. Заключив пакт с темной стороной, всенародно он объявил себя борцом против зла. Интересно, догадывается ли он, что тайные благодетели, о которых он умалчивает, всего лишь используют его, как марионетку. Он, сам того не зная, поможет волшебным существам в достижении их цели и за ненадобностью будет убит, как и все те, кого он осудил на смерть. Он погибнет в огне. Я мог уверенно заявить об этом, даже не взглянув на линии судьбы на его ладони. Каждый его жест говорил о великих планах и самонадеянности, в то время как внешне Августин был похож на школяра, выгнанного со школьной скамьи за плохое поведение, а не на особу, наделенную властью. Он живо напомнил мне одного из восставших и в итоге жестоко наказанных за свое своеволие эльфов. Я уже предвидел его гибель, но мне было совсем не жаль этого испорченного ребенка.

Собственное бессердечие удивило меня. С недавних пор я жалел всех, даже тех, кого должен был погубить, а к Августину мгновенно испытал неприязнь.

— Вон та! — Августин указал на кого-то в толпе, потом наклонился к своим ближайшим доверенным людям, чтобы шепнуть четкие указания. Двое крепко сбитых, явно привыкших выполнять обязанности стражей монахов тут же отправились выполнять его поручение.

Побледневшие хозяева дома стояли в стороне и шепотом переговаривались между собой. Так вот каковы сводные братья Ноэля, того миловидного послушника, которому я так опрометчиво открыл душу. Бедняга Ноэль, это он должен был сегодня принимать гостей, а вместо этого листал требники и вздыхал по тому, что безвозвратно ушло. Любые новоявленные родственники богатого наследника могут оказаться предателями. Франциск и Сандро были хороши собой, статны, богато одеты, но я невольно сравнил их с шакалами. Еще когда звучала музыка, а вокруг царила безмятежность торжества, мне были неприятны их елейные улыбки, а сейчас в полной тишине перед лицом опасности, оба брата срочно измышляли возможные пути к спасению. Франциск, готовый пустить в ход любую хитрость, кинулся к белокурому инквизитору.

Он подскочил к Августину проворнее, чем одетые в рясы телохранители последнего успели выступить вперед, чтобы защитить своего главу. Белокурый юноша неприязненно поморщился, когда бывший покровитель просительно вцепился в рукав его сутаны.

— Августин, мы ведь договорились, помнишь? — горячо зашептал Франциск, придвинувшись к собеседнику так тесно, чтобы никто не смог уловить даже обрывок фразы. — Ты ведь не тронешь никого из моей семьи? Я слишком многое для тебя сделал.

Самому Августину показалось фамильярностью, то, что кто-то обратился к нему просто по имени, не выказав должного почтения. Он смерил просителя уничтожающим взглядом.

— Ведьма должна быть наказана! — Августин улыбнулся злобно и самодовольно, совсем как улыбается школьник, совершивший какую-либо пакость.

— Нет, ты не можешь… — Франциск прижал ладонь ко лбу, с отчаянием наблюдая за тем, как какую-то блондинку в маскарадном наряде цыганки грубо тащат через толпу два монаха.

— Кристаль ни в чем не виновата, — пробормотал Франциск, так слабо и заискивающе, словно сам не был в этом уверен.

— Она ведьма, — Августин высвободил свой рукав и стряхнул с холста невидимые пылинки, таким пренебрежительным жестом, будто элегантный вельможа, действительно, мог осквернить своим прикосновением его грубое монашеское одеяние.

Между тем Кристаль вскрикнула, оступившись, чуть не упала, но стражи грубо удержали ее, заломили руки ей за спину. Из бархатной кошелки, пристегнутой к ее поясу, выпала и рассыпалась по паркету бутафорская колода карт Таро.

— Разве это не доказательство? — Августин демонстративным жестом указал на кучку пестрых карт, поверх которых, как бы в насмешку над подозреваемой лег Преступный Жнец — карта смерти. Изображение скелета с косой показалось мне символичным.

— Карты сатаны, — произнес Августин, выгодно рассчитав момент всеобщего к себе внимания, и обратился к Франциску. — Твоя невеста якшалась с табором цыган, там она встретила дьявола. Это уже доказано. Собери карты, они будут уликой, — приказал инквизитор тому из своих подчиненных, кто оказался ближе остальных.

Кристаль была обычной, изнеженной леди, которая не вошла бы в цыганскую кибитку даже с целью гадания. Это было понятно с первого взгляда на нее. И ни одна цыганка не была в состоянии заказать себе разноцветное платье из чистого шелка. Лучшие портные умело сшили его из лоскутов разной расцветки, так что Кристаль и впрямь напоминала бы босую танцовщицу, но бальные туфельки под подолом цветастой юбки портили все впечатление. Даже платок, повязанный на талии, и кастаньеты не могли причислить леди к низшему сословию.

— Мне надо поговорить с тобой, всего одну минуту, — Франциск снова хотел вцепиться в одежду Августина, но вовремя взял себя в руки. Гости и так уже поглядывали на хозяина с опаской, как на человека, утратившего от горя рассудок. Никто из них не посмел бы не то, что разговаривать в таком тоне с главным инквизитором, а даже приблизиться к нему. И не удивительно. Любой, кто рискнул пообщаться с Августином, рано или поздно шел по уже протоптанной приговоренными дорожке на Площадь Костров.

— Я не отниму у тебя много времени, — уже более просительно повторил Франциск.

Августин удостоил просителя снисходительным взглядом. Ему нравилось ощущать собственную власть над теми, от которых когда-то зависел он сам. Я чувствовал, что, унижая просителей, он испытывает комфорт.

— Хорошо, — коротко кивнул он, с таким видимым нежеланием, будто оказывает величайшую услугу, дает закоренелому грешнику возможность заглянуть в приоткрытые райские врата.

— Ты хочешь говорить при всех? — едва слышным шепотом осведомился он.

— Нет, конечно, — так же тихо пробормотал Франциск.

Августин, легко шурша полами длинного одеяния, вышел из залы. Кто-то из его верных псов подозрительно покосился на Франциска, будто на будущего тюремного заключенного и хотел последовать за хозяином, но Августин многозначительным взглядом велел не идти за ним. Его понимали без слов. Никто не хотел ослушаться его и испытать на себе прославившуюся на весь Рошен беспощадность.

Мне хотелось проследить за ними, но подслушивать разговор под дверями было слишком опасно.

— Прощай, принцесса! — произнес я. Когда собеседница обернулась, меня она уже не увидела, только распахнутые стеклянные створки веранды, за которыми кружился снег.

Стрельчатое окно с арочным сводом распахнулось, как будто специально для меня. Я не собирался, как шпион подслушивать под окном. Если бы у двоих вошедших в тамбур, хватило ума обратить внимание на арку окна, то они увидели бы ангела, грациозно присевшего на подоконник. Счел бы тогда Августин себя настоящим святым или попросил бы меня передать почтение его тайным хозяевам. Кто знает, насколько сообразителен этот юный пройдоха.

— Нет, нет и нет. Никаких больше услуг, — на ходу возражал Августин. В его голосе слышалось нескрываемое раздражение.

— Кем бы ты был сейчас, если бы не я, — створка двери с шумом захлопнулась. Кажется, потерпевший неудачу Франциск решил отыграться на неодушевленных предметах.

— Ты, и вправду, считаешь свою помощь неоценимой? — сардоническая усмешка пробежала по бесцветным, детским губам. Только вот надменные складочки, залегшие в уголках рта, портили все впечатление от видимой невинности. Августин был слишком молод, но уже научился играть в опасные взрослые игры, притворяться, лгать, лицемерить, причинять зло без разбору, как врагам, так и временным пособником. Развитие порочности в нем опередило годы. Он не был честен ни с кем из смертных, точно так же, как его тайные хозяева не были до конца честны с ним самим.

— Разве смог бы ты добиться всего сам без поддержки? — не унимался Франциск. — Еще никто из плебеев или даже людей познатнее не мог занять удобного места в Рошене без помощи покровителей.

— Ты называешь святого плебеем? — чуть ли не рассмеялся Августин. Все в этом мальчишке было насквозь фальшивым, даже смех.

— Ты не святой. Мы оба об этом отлично знаем. Ты отлично играешь свою роль на публике, но нам не за чем притворяться друг перед другом.

— Ты сравниваешь меня с актером? — на этот раз в голосе Августина зазвучали резкие угрожающие нотки.

— Прости, — Францинск понял, что пора сдаваться, и виновато потупился. — Я не хотел обидеть тебя.

— Я давно уже привык не обижаться на дураков, — Августин смерил собеседника долгим, презрительным взглядом. — Глупцы сами не ведают, что творят, не отдают себе отчета в собственных поступках. Будем считать, что только что ты оскорблял меня не из вредности, а потому что в твоей голове совсем не осталось ума. Эта ведьма лишила тебя рассудка. Первым делом, наводя порчу, колдуны крадут у человека ум и красоту, а ты, как раз сильно осунулся за последние дни. Раньше ты выглядел куда лучше, а сейчас, тебя просто не узнать.

— Предъяви обвинение кому-нибудь другому, — начал упрашивать Франциск. — Ты же знаешь, что Кристаль мое нареченная.

— Подыщи себе другую невесту. Или никто, кроме нее, не согласен обручиться с тобой?

— Ни у кого, кроме нее, больше нет такого приданого, — честно выпалил Франциск, и сам пожалел о своей откровенности.

— Ах, вот оно что, — задумчиво протянул собеседник. — Все имущество осужденных обычно отходит в церковную казну. Здесь уж я не могу ничего поделать. Дружба перед законом бессильна, по крайней мере, в нашем случае.

— Я не узнаю тебя, Августин, — Франциск решил прибегнуть к своему последнему оружию, упрекам. — Раньше ты не был таким бесчувственным.

— Раньше я был никем, — вполне резонно возразил Августин.

А он опытный стратег, бьет противника его же собственным оружием, про себя я отдал должное его способностям.

Августин вздрогнул, словно успел уловить мою мысль. Он чуть поежился, метнул быстрый испуганный взгляд в сторону окна, мне показалось, что он ощутил мое присутствие, принял меня за кого-то другого и хочет отдать должный знак почтения, например, поклониться, но стеснен присутствием свидетеля.

— Если ты не отдашь должное устоявшимся традициям, то рискуешь вернуться к тому, с чего начал, — Франциск рискнул прибегнуть к угрозам, но произносил их тихо, вполголоса, так, словно предпочитал, чтобы собеседник не расслышал его.

— Неужели? — Августин сделал вид, что ничуть не обижен таким необдуманным замечанием, но глаза его полыхнули опасным, едва сдерживаемым гневом. На дне этих синих, чуть раскосых глаз, как будто полыхала адская бездна.

— Что будут значить твои устоявшиеся традиции перед народом? Как ты объяснишь широким массам, что закон должен щадить ведьму только потому, что она принадлежит к высшему сословию. Ты думаешь, что чернь будет довольна, узнав, какая новая привилегия появилась у богатых. В Рошене слишком долго царил беспредел. Теперь все изменится. Ну, разве это не перст божий, то, что единственный неподкупный судья возглавляет охоту на ту нечисть, которой давно кишит этот город. Я занял свой пост, ничуть не опасаясь того, что мне придется очищать злачное место, куда давно уже не заглядывала справедливость, где аристократия решила, что имеет полное право творить произвол, где простые люди не могут уповать на правдивость нынешних властителей и вынуждены ожидать божьего суда. Возможно, сюда меня привело проведение. Помни, Франциск, я видел адский огонь, я остался жив, пройдя сквозь ад. Ты знаешь, что моя кожа опалена неземным пламенем. Я отмечен свыше, я избранный. Однако если ты не веришь в благодать, снизошедшую на меня, то должен хотя бы испытывать страх перед грубой материальной силой, — Августин жестоко усмехнулся и, крепко сжав кулаки, придвинулся к собеседнику. — Помни, за мной толпа. Толпа, которой так свойственно боготворить своих кумиров. Всего несколько слов или даже просто жест, и толпа растерзает того, на кого я укажу.

«Как бы ты не оказался кумиром всего лишь на час», подумал я, ощутив крыльями холод каменного оконного свода. «Ты сгоришь в том костре, который сам же разжег, возродишь для себя самого то пламя, из которого вырвался по случайности», предрек я про себя, еще больше убеждаясь в том, что Августин обречен. Конечно же, он погибнет не скоро, по крайней мере, не в этом году и уж точно не от рук земных палачей, его казнят те высшие силы, в руках которых он стал всего лишь игрушкой.

— А как же твое обещание? Помнишь, ты поклялся, что когда-нибудь отплатишь мне за мою помощь, — Франциск, как утопающий, готов был ухватиться за соломинку.

— И я отплатил, — нарочито дружелюбно кивнул Августин, словно желая передать в этих словах «я же не уточнял, чем отплачу, добром или злом».

Он легко развернулся и направился к двери. Со спины он еще больше напоминал угловатого, малолетнего проказника из приходской школы. Когда не было видно зла, освещавшего его лицо, то все его выходки можно было принять за безобидные шуточки.

— Негодяй, — прошипел Франциск ему вслед. — Когда-нибудь ты будешь проклят.

Нарочито медленно Августин обернулся.

— Для толпы я не проклятый, а блаженный, — с самым невинным видом возразил он. — И подавляющее большинство в этой толпе хотят посмотреть на следующую казнь. Горожанам нужно быть уверенным, что обжитые ими места регулярно очищаются от зла.

— Ты сам зло, ты демон! — на миг потеряв контроль над собой, вскрикнул Франциск.

— Попробуй доказать это народу, — беспечно отозвался Августин. Какое хладнокровие, он ничем не выдал себя, даже не содрогнулся при упоминании о своей страшной тайне.

— В этом вся твоя благодарность, в том, чтобы казнить собственных благодетелей, — в бессильной ярости Франциск сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

— Благодетелей? — с сарказмом переспросил Августин. Он уже положил ладонь на медную ручку двери, но обернулся, и по его губам пробежала улыбка, такая зловещая и торжествующая, что демону стало бы страшно.

— Следующим можешь быть ты, — произнес он, и в зрачках его глаз, как будто промелькнул оранжевый блик костра, на котором умирают осужденные.

Минутой раньше я считал этого мальчишку всего лишь обозленным на жизнь мошенником, который сделал все, чтобы добиться успеха, а потом решил уничтожить всех, кто ему в этом помогал. Теперь за красивым лицом, как будто раскрылась уродливая сущность. Августин был не просто зол, он был одержим.

Я спорхнул с подоконника еще раньше, чем Августин успел переступить через порог. В метель я мог, сколько угодно носиться над городом, даже пригибаться ниже к дороге, на уровень мчащихся по ней экипажей, и оставаться незамеченным. Я решил следить за Августином и дальше. Мне хотелось лично встретиться с его покровителями, застать их врасплох. Интересно, как станут оправдываться передо мной те предатели, которые без моего ведома решили взять под свою опеку такого негодяя?

Записи Батиста

Я несколько раз нацарапал на страничке дневника собственное имя, титул, который после смерти отца стал моим, и чуть было не начал перечислять родословную, только чтобы убедиться в том, что я остался собой, не отдался темному, злому, колдовскому существу, которое желает присвоить себе мою личность. Я бывший студент, а не колдун, повторял я про себя, наверное, уже в сотый раз. Мне нечего бояться инквизиции, ведь я же никогда в своей жизни даже не пробовал колдовать, и, тем не менее, именно страх заставил меня выпрыгнуть в окно, чтобы спастись с маскарада, страх погнал меня по ночной безлюдной улице прочь из города. Что, если не страх, заставил меня отсиживаться возле могильной скамьи на кладбище за пределами Рошена.

Только оказавшись здесь и отдышавшись после быстрого бега, я задумался. На маскараде я, не раздумывая, распахнул окно, выпрыгнул и должен был разбиться насмерть или хотя бы получить увечье, ведь то был третий этаж дворца. А я, даже не ощутив боли от падения, вскочил на ноги и понесся по улицам со скоростью почтового экипажа. Даже на коне я бы не преодолел расстояние от центра города до пустоши за его пределами всего за несколько минут. Теперь я сидел на холодной, могильной земле, пытаясь отдышаться, и перебирал в памяти все происшедшее.

С карнавала меня погнал не только испуг перед охотниками за колдунами. Я боялся не только их. Я знал, что если останусь там, то решусь на безумный поступок. Страх перед тем, что мной овладеет безумие, и я убью красивого златокудрого юношу, посмотревшего на меня из другой стороны залы, тоже был непереносим. Почему я посчитал этого юного красавца дьяволом. Он ведь мой ровесник. Возможно, он уже успел сразиться на своей первой дуэли, но его сильные чуть удлиненные пальцы не обагрены кровью невинно убиенных. Он слишком молод для того, чтобы подпасть под подозреваемого в убийствах тех женщин, которые обратились в прах, наверное, еще до его появления на свет. Так почему же я так разозлился на него? Я почти сошел с ума от ненависти к его красоте, его независимости, его лживой, но обворожительной невинности? Почему я был так уверен в том, что он виновник всех моих бед? Неужели виной всему черная уродливая тень, закрывшая собой стену за его спиной. Эта тень не могла принадлежать ему. Должны же быть соблюдены формы и пропорции. Такого отражения не могло бы быть даже в кривом зеркале. И, тем не менее, тень ползла за его плечами, повторяла все его движения. Он двигал рукой или плечом, и тень взмахивала крылом, копируя своего единоличного хозяина. Он шел через зал, и черный, теневой дракон следовал за ним. В зале ведь не было дракона. Значит ли это, что чудовище сидит внутри этого златокудрого юнца? Возможно ли, что его прекрасный облик всего лишь маска, скрывающая под собой разрушительное, уродливое на вид зло? Я не был уверен до тех пор, пока чей-то голос не кликнул меня по имени, и только тогда я понял, что юноша, которого я уже однажды видел рядом с трупом моей сестры, может говорить со мной, не раскрывая рта. Я могу находиться очень далеко от него, и, тем не менее, если он захочет что-то мне сказать, то я услышу его слова в своем мозгу.

Я помню, как пристально мы смотрели друг на друга из разных углов залы, как будто каждый из нас пытался оценить силы своего будущего противника. Я заглянул в его глаза и на миг потерял дар речи от страха, в голубых зрачках, как в двух озерах, мелькнул раздвоенный, плавно взмахнувший крыльями драконий силуэт.

Я сам едва могу поверить в то, что увидел. Моя рука дрожит, когда я записываю эти строки в своем дневнике, и вместо некоторых букв на бумаге расплываются кляксы. С недавних пор я всюду ношу с собой письменные принадлежности, спрятанные во внутреннем кармане сюртука, и кошелек, в котором никогда не иссякает запас золотых монет. Почему-то меня преследует навязчивая мысль, что кошель, расшитый странными символами, это последний подарок Даниэллы. На маскараде, на плаще златокудрого юноши я заметил точно такие же символы, но тогда не придал этому особого значения, а теперь его вышитый рунами плащ служит еще одним доказательством того, что он, во всяком случае, не простой смертный.

Я был так напуган собственными размышлениями, что даже не вздрогнул, когда чья-то тяжелая рука легка мне на плечо. Я просто не воспринимал больше ничего пугающего на кладбище вокруг себя, потому что леденящий, пронизывающий до костей страх я носил внутри себя, в своих воспоминаниях.

Чужая рука твердо лежала на моем плече. Я уже хотел полезть в карман, чтобы подать монету, если за моей спиной обычный бродяга, или расстаться со всем своим золотом, если это грабитель. Пусть он забирает весь кошель вместе с проклятием Даниэллы, вместе со злым роком всей моей семьи, но подкравшийся сзади до сих пор не начал ни просить подаяния, ни угрожать, приставив нож к горлу.

— О, ты уже делаешь успехи, — кто-то перегнулся через мое плечо, чтобы заглянуть в записную книжку. Я узнал восторженный, насмешливый говор, и по спине у меня пробежала дрожь.

— Опять вы! — я не оборачивался, не хотел больше видеть лохмотья и жуткое лицо того, кто вдохновил меня на все это безумие, на жуткую, не сулящую ничего хорошего охоту за дьяволом.

— Умение колдовать — твоя наследственность! — рассмеялся он.

Я снова ощущал запах земли и зловоние разложения, исходящее от его странной одежды. Даже ряженый факир, пронесшийся мимо меня на маскараде, не пытался изобразить такое убожество лохмотьев в странном сочетании с горделивостью манер.

— Я никогда не колдовал, — спокойно возразил я. — В этой области я не намерен делать успехов.

— Умение превосходно лицемерить ты унаследовал от отца, — он потрепал меня по плечу и ткнул длинным крючковатым пальцем в блокнот. — Скажи мне, что это такое?

— Это мой дневник, — ответил я и хотел закрыть записную книжку, но он мне не позволил.

— На каком языке он написан? С помощью какой азбуки? — настаивал мой преследователь. — Разве ты записываешь свои мемуары не колдовскими символами.

— Ну, хватит! — если он провоцировал меня показать, о чем я пишу, то он своего добился. — Взгляните, это мой родной язык, даже не иностранный.

Я взглянул сам на исписанный лист и выронил перо от изумления. Что он сделал, этот колдун, который трется за моей спиной? Или виной всему я сам? Наверное, это галлюцинация. Я смотрел на собственные записи, которые были мне хорошо понятны еще секунду назад, а видел череду причудливых, витиеватые и абсолютно бессмысленных для меня колдовских символов. Я просто не мог их прочесть, тогда, как же мне удалось все это написать?

— А как тебе удалось пересечь по диагонали весь город, при этом обгоняя всадников и кареты? — вкрадчиво твердил голос у меня за спиной. — Как тебе удалось остаться живым и невредимым, выпрыгнув из высокого окна. Другой на твоем месте сломал бы хотя бы пару костей, а ты отлично себя чувствуешь и даже испытываешь желание пререкаться с теми, кто желает тебе добра.

— Уж не себя ли вы имеете в виду? — по моему мнению, на этот раз он перешел все границы. Кроме него, еще никто не пытался причинить мне зла.

— Даже тот, кто убил твою сестру?

— Вы читаете мои мысли?

— Это совсем не трудно, — тихий хохот раскатом пронесся по кладбищу.

— Уходите, — потребовал я, мне было неприятно находиться в его компании.

— Ты прогоняешь меня, а ведь я хотел навести тебя на след убийцы, — он сделал вид, что собирается уходить.

— Нет, стойте, — я сдался и закрыл руками лицо, перо и дневник упали на землю. — Разве не вы сами сказали, что его след мне укажет книга? Так зачем же вы явились снова?

— Я почувствовал твое отчаяние, — он снова приблизился ко мне, длинный рваный балахон колыхался на нем, как на чучеле. Он бы и выглядел пугалом, выставленным в огороде, благодаря своей потрепанной шляпе, если бы из-под ее полей не светились кровожадным огоньком алые, как драгоценные каменья глаза. Кости резко выпирали на скулах и на груди. Мне почудилось, что под расстегнутым воротником на лишенной кожи груди среди обнаженных костей копошатся черви.

— Батист, Батист, — устало, осуждающе протянул он. — Ну, зачем тебе гнать от себя покровителя твоей семьи?

— Покровителя? — я саркастически усмехнулся. — Почему же вы не защитили мою сестру, если вы наш покровитель? Или ваше попечительство распространено не на всех, а только на самых доверчивых членов семьи, на тех, которые не видят, что вы подталкиваете их к пропасти, — я вышел из себя и почти кричал. Хорошо, что на кладбище никого не было, кроме нас двоих, никто не мог слышать ни моих яростных криков, ни таинственных увещеваний собеседника.

— Я бы спас ее, но столкнулся с силой во много раз превосходящей мою собственную, — вновь заговорил он. — Когда-то я был более могуществен, но те времена позади. Меня низложил тот, кого я уже было счел падшим и ни на что не способным.

— Вы считаете, что я смогу победить того, кто намного могущественнее вас?

— Ты сам вызвался на единоборство с ним, помнишь?

— Конечно, помню, — на самом деле мне не хотелось вспоминать тот день, когда я вернулся в разгромленное поместье, не хотелось думать о той страшной картине, которую я там застал, но она вновь и вновь вертелась у меня в голове, хотя действующие роли в ней изменялись, прекрасный золотистый призрак начал обретать чудовищные очертания.

— Не может быть, — прошептал я вслух, упорно не желая верить в то, что мое предположение правдиво, что тот, кем я поначалу даже восхитился, на самом деле обладает сокрушительной, темной властью. Тень от драконьих крыльев медленно опустилась на меня и накрыла всю мою жизнь шлейфом тьмы.

Я ни от кого не ждал ответа на роковой вопрос, но собеседник наклонился ко мне и промолвил всего два слова:

— Ты прав!

Я поднял лицо, чтобы заглянуть в его горящие, как уголья в печи глаза. От его губ на меня дохнуло зловонием могилы, и я попытался не выказать отвращения. На его лице совсем не было мяса, одни кости, но мне показалось, что где-то под ними тлеет обожженная плоть.

— Кто вы? — я задавал этот вопрос в своих мыслях много — много раз и теперь произнес его вслух.

— Гораздо больше тебя интересует ни кто я, а кто он, тот ангел на карнавале, ведь так, — он чуть отстранился от меня и насмешливо, словно декламируя строку из чьих-то стихов, произнес. — Ангел в костюме колдуна.

— И кто же? — я послушно ждал ответа, и собеседник опять наклонился ко мне, придвинулся, как можно ближе к уху, чтобы шепнуть.

— Он — дракон!

Я отпрянул, так быстро и отчаянно, что чуть не упал. Это было мое собственное предположение, но в чужих устах фраза прозвучала так неправдоподобно. Плечом я ударился о каменную скамью и вскрикнул от боли.

— Как вы можете это доказать?

— Понаблюдай за ним, и ты получишь доказательства!

В доводе был резон. Если я буду вести свою слежку и застану убийцу на месте преступления, то предположение будет подтверждено самой судьбой, а если этот юноша невиновен, то у меня впереди несколько скучных недель наблюдения за обычный жизнью светского щеголя.

— Не выпускай его из виду всего несколько дней. Клянусь тебе, в первую же ночь ты увидишь нечто необычное. Он способен явить тебе такие сцены перевоплощений, от которых ты содрогнешься, — ободрил меня мой наставник.

Я бы признательно кивнул ему за поддержку, если бы не испытывал к нему такую сильную неприязнь. Каждое его слово, каждый жест вызывали во мне отвращения. Может, мне только казалось, что во всех его речах таится обман, что он сознательно и осторожно подталкивает меня к краю пропасти и будет торжествовать, когда я погибну, утащив за собой в бездну и того, кого он называет драконом.

— Только не пытайтесь убедить меня, что помогаете мне побороть дракона из человеколюбия?

— Разве я говорил нечто подобное? — мне показалось, что продолговатое, крепкое, состоящее из одних костей тело под лохмотьями сотрясается от смеха.

Может быть, через меня он всего лишь пытается расквитаться с собственным врагом. Поэтому для него так смехотворны моя целеустремленность и доверчивость.

— Вы помогаете только колдунам, таким, как мой отец, — поспешно произнес я, чтобы он не успел прочесть мои мысли.

— Не всем. Только членам твоей семьи, как я уже объяснил.

— Повезло же мне родиться в такой семье, — не без сарказма проворчал я, делая вид, что злюсь на судьбу, а не на собеседника.

Где-то вдали за погостом раздался заунывный, почти жалобный волчий вой.

— Ну, смейтесь, ваш драконоборец скоро попадет на обед волкам, — попытался пошутить я так же жестоко, как собеседник до этого подшучивал надо мной.

— Не попадешь, если применишь свою тайную силу, — вполне серьезно возразил он.

Мне вспомнилась дама, которая провела меня на карнавал, а потом куда-то исчезла. Что я мог знать о колдовстве, если даже не сумел под одной из масок узнать свою провожатую?

— Я никогда не смогу уподобиться тому, кто погубил мою сестру. Я не убью невиновного, — горячо, как молитву, зашептал я, вспомнив ясные голубые глаза, разглядывавшие меня через толпу глаза, в которых всего лишь на миг промелькнула тень демона.

— Не смотри на внешность противника, попытайся заглянуть ему в душу, — снова принялся напутствовать проникновенный голос советчика. Только вот бескорыстны ли его советы, честны ли они хоть чуть-чуть? Что, если следуя им, я расставлю ловушку не для чудовища, а для самого себя.

— Убей его! — повелительно шепнул тот голос, который начал приобретать надо мной тайную власть. Невольно я обернулся к собеседнику, чтобы согласно кивнуть, но того уже не было поблизости. Он исчезал так легко и неуловимо, будто вся почва кругом была для него всего лишь сценой, усыпанный тайными люками, благодаря которым можно в любой миг скрыться под землю.

Где-то вдали, за погостом, в густых темных зарослях, мелькнули светящиеся желтые глазки. Я не мог рассмотреть на таком расстоянии, но, казалось, что меж стволов шныряют уверенно, как у себя дома юркие серые изворотливые тела. Они и есть у себя дома. Зимний лес это обитель волков. Я нащупал рукоятку стилета у себя в кармане. Никогда не мешало иметь при себе оружие. Вот только, что можно сделать при помощи одного ножа против нескольких волков. Они легко смогут взять меня в окружение и нападать со всех сторон. На дерево залезть я, наверное, не успею, да, это было бы для меня слишком трусливым предприятием, спасаться от волков так, будто я боюсь схватки с ними. Какой же из меня тогда драконоборец, если я дрожу при виде самых обычных лесных хищников.

Снежные хлопья кружились в морозном воздухе, медленно ложились на землю и таяли, коснувшись надгробий. Я обратил внимание на то, что волки уже трутся возле кладбищенской ограды, но на территорию кладбища зайти почему-то боятся.

Покрытые серой шерстью тела уже мелькали за прутьями ограды. Когти скребли землю. А волки не такие тощие и голодные, какими обычно бывают зимой, невольно подметил я, значит ли это, что какие-то путешественники уже никогда не вернутся из местных чащоб. У зверей были острые длинные когти, но пушистые серебристые хвосты и лоснящаяся шерсть. Масса их тел тоже должна быть тяжелее, чем обычно. Я уже думал, смогу ли противиться нападению, если какой-то хищник кинется на меня и повалит с ног. Получится ли у меня сбросить с себя чью-то тяжелую тушу и при этом еще успеть вовремя воспользоваться ножом.

Да, одного ножа будет, явно, не достаточно. Я уже почти чувствовал, как лезвие ломается в моей руке, ненароком ударив о замерзшею почву, витую железную ограду или твердый обелиск. Но ведь, кроме ножа, у меня есть что-то еще, какая-то тайная сила и, если я прибегну к ней, то она не даст мне погибнуть. Я не переоценивал свои возможности. Мне вспомнилась моя неестественно быстрая пробежка по городу и прыжок, который должен был бы стать смертоносным. Я ведь даже не запыхался, проделав тот путь, на протяжении которого и лошадям потребовался бы отдых. Если то была не галлюцинация, если у меня, действительно, есть тайный дар, то я сумею одолеть целую стаю в одиночку без помощи ружья или ножа, смогу разорвать волку глотку голыми руками, но колдовская сила моей семьи должна вовремя прийти мне на помощь.

Несколько волков уже окружило калитку. Она была распахнута, но звери и не думали бежать на могильную землю, будто сверкающие лезвие ножа в моей руке отпугивало их.

— Они не тронут тебя, — вдруг произнес чей-то чистый и звонкий голос. Казалось, что высокие звуки исходили отовсюду.

Я оглядывался по сторонам в поисках говорившей. Кругом только надгробные стелы, плоские могильные камни, кованые ограды и целый ряд белесых обелисков. Где-то вдали затерялись архитектурно примечательные памятники и скульптуры, но среди них не было никого живого, никого, кто бы мог говорить и двигаться. Даже за оградой не было никого, кроме стаи хищников. Только сиротливо стоял где-то вдали верстовой столб.

— Опусти нож! — велел тот же голос. Возле калитки раздались чьи-то шаги. Я хотел уже было кинуться на помощь, испугавшись, что волки могут растерзать того, кто так неосмотрительно идет прямо к ним. Однако помощь не понадобилась.

Вот тот миг, когда все чувства и желания блекнут перед ликом божественной красоты. Я видел девушку, которая легко и грациозно прошла мимо волков. Ее руки и плечи были обнажены, но, казалось, она совсем не ощущает зимнего холода. Белое бальное платье странно сияло так, что облаком выделялось на фоне снега. А ведь по всем законам природы белое должно было бы слиться с белым и стать незаметным. Сама красавица была так неестественно бледна, что это пугало. Темные локоны и брови резко контрастировали с мертвенной белизной кожи. Глаза выделялись на лице, как подведенные, и от них невозможно было отвести взгляд, они притягивали, лишали воли, гипнотизировали. Тот, кто смотрел в них, ощущал себя стоявшим на краю бездонной бездны.

Мне с трудом удалось рассмотреть, что туго затянутый на и без того узкой талии корсет расшит жемчужинами, как морозным узором, что белые кружевные оборки чуть-чуть касаются плеч. А как великолепна золотая корона, сияющая у девушки на голове.

Я не мог понять, кто передо мной, святая, фея или королева. Кто бы она не была, она не простая смертная. Ее кожа сияет так, будто она замерзла в снегу, но ведь девушка двигается и говорит, она протягивает мне свою белую тонкую руку. Она зовет меня куда-то. Я сделал было шаг вперед, но остановился. Волки, которые, как верные собаки, лизали землю у ног красавицы, испугали и насторожили меня.

— Не бойся их, — рассмеялась девушка. — Они злые только с чужими, с теми, кто не имеет никакого отношения к нашему обществу и к существам, подобным нам.

— К существам, подобным нам? — заикаясь, переспросил я, но вопрос прозвучал так дерзко и естественно, будто само собой разумеющимся вдруг стало то, что я смело приравниваю себя ко всем тем, кто подобен ей, неземной коронованной незнакомке.

Я пригляделся к ее мерцающему лицу. Нет, она не незнакомка. Я знаю ее. Я уже видел однажды в толпе эти идеальные классические черты, изумрудные глаза, озарявшие все лицо каким-то неземным светом. Мне запомнилась ее меланхолическая улыбка, выражение какой-то тайной грусти, легкая задумчивость. Она говорила со мной, но мыслями, казалось, была далеко-далеко отсюда, в какой-то недоступной, сказочной стране.

— Ты ведь не настолько глуповат, чтобы до сих пор не догадаться? — она выразительно, кокетливо повела плечами, но глаза ее остались печальными. — Ты ведь не веришь тому, что о нас говорят в тавернах, в домах и просто на улицах, не веришь тем глупцам, которые называют нас проклятыми, тем, кто готовы при первом крике «вперед» схватиться за вилы и двинуться в личный крестовый поход за местной, так называемой нечистью?

— А разве были те, кто нападал на…нас, — все было кончено, как будто двери темного сырого склепа с грохотом захлопнулись за мной, я причислил себя к тем, кого до сих пор ненавидел, к тем в союзе с кем меня не ждет ничего, кроме проклятия и мглы.

— Таких было множество, — губы красавицы едва шевелились, но слова звучали громко и отчетливо.

— А, что случилось с ними. Почему до сих пор существуем мы, если было столько желающих уничтожить нас?

— Потому, что силы оказались неравны, — такой короткий ответ был выразительнее любых долгих объяснений.

Я боялся посмотреть вниз и увидеть, что земля возле моих сапог сплошь усеяна трупами. Мне не хотелось видеть сотни тел, множество глоток, разодранных острыми волчьими когтями. Этих волков в лесу множество — целая армия хищников с длинными клыками и серебристой спутанной шерстью, и все они, наверное, уже отведали человечины, иначе, почему их круглые желтые глазки так алчно блестят при взгляде в мою сторону. Я стою вдалеке от них, и я далеко не безоружен, но знаю, что нож не остановит их, они уже предвкушают следующую кровавую трапезу. Моя жизнь зависит от решения коронованной красавицы и, возможно, также от решения ее спутников. Вместе с нею пришел кто-то еще. Я чувствовал, что там, в чаще, есть и другие, те, которые считают ниже своего достоинства показываться мне на глаза, они только хихикают вдали и отпускают какие-то остроумные замечания на чужом древнем языке. Возле падуба я увидел двух менее брезгливых провожатых в масках. Я готов был поклясться, что еще минуту назад там не было никого, кроме двух крупных серебристо-серых волков.

— Тот, что справа, Винсент, — представила мне собеседница, и молодой человек с мягкими каштановыми кудрями отвесил мне насмешливый поклон.

— Второго зовут Лоран. Он, как и вы, новичок, — этого она могла бы и не объяснять, новенького в статном юном блондине выдавали не только живая заинтересованность всем происходящим, но и искренность, неприсущая Винсенту. Лоран кивнул мне в знак приветствия так бесхитростно и дружелюбно, что сразу стало понятно, он более простоват, чем та компания, с которой ему пришлось породниться, и, очевидно, долго он не протянет в этом волчьем обществе.

— Я знаю вас?

— Да, — она на миг приложила к лицу белую с пышными перьями маску и насмешливо проговорила. — Будете ли вы настолько смелы, чтобы пойти на маскарад вслед за феей, сеньор библиотекарь?

Винсент далеко недружелюбно пнул Лорана в бок, и оба рассмеялись, первый непринужденно и жестоко, второй натянуто. Кто-то вторил их смеху из лесной чащи.

— Это они прятались за окном и подслушивали?

— И не только они.

— Кто же еще? — я насторожился. — Кто-то прятался за стеллажами.

— Помилуйте, я не могу уследить сразу за всеми, — обворожительное личико скорчилось в презрительной гримасе. — Кто-то спит на полках, другие бродят под окнами, третьи отплясывают на шабашах. Можно ли застать врасплох всех правонарушителей?

— Правонарушителей?

— Ну, — она пожала плечами так, будто ей совсем не хотелось проговориться ни о чем лишнем. — Мы не имеем права подавать признаки жизни в присутствии людей, можем только находиться рядом, наблюдать и в силу своих возможностей пакостить. Вы будете стоять в двух шагах и не увидите нас, не услышите. Разве только иногда какому-нибудь редкостному таланту становятся слышны отголоски наших разговоров.

— И что обычно происходит с таким человеком? — я живо вспомнил про участь Даниэллы, про ее тайные разговоры с кем-то невидимым.

Красавица чуть прикусила нижнюю губу, будто размышляла, стоит ли сказать мне обо всем.

— Такие люди обычно либо сходят с ума, либо мы зовем их за собой, и они никогда уже не возвращаются.

В столь суровом приговоре, как будто скрывалось и мое собственное предначертанное будущее. Собеседница, словно давала понять, что мне предназначено либо одно, либо второе, третьего не дано.

Минуту я простоял в нерешительности, мне не хотелось знать все заранее, в любом случае меня ждет слишком страшная судьба, но пути назад уже нет.

— Я сойду с ума? — наконец отважился спросить я.

Она отрицательно качнула головой, и драгоценные камни в мелких зубчиках короны вспыхнули разноцветными искрами.

— Значит, второй путь?

— Возможно.

Выходит, еще ничего не предопределено. Я задумался, меня пугало собственное безрассудство, стоять ночью в зимнюю стужу на кладбище и беседовать с этими коварными, неизвестно откуда появившимися созданиями. Конечно, они были обворожительны, но их хищные повадки могли испугать любого. Их обещания способны были свести с ума, а я не хотел влюбляться в этих прекрасных нечистых духов, не хотел потерять рассудок от звучания их завораживающих, неземных голосов. Я не имел права погружаться вслед за всей своей одержимой колдовской манией семьей в бездну безумия, ведь еще нужно было мстить. Месть стала смыслом всей моей жизни, той единственной нитью, которая поддерживает во мне силы к существованию. У меня не осталось никого, только безликий, таинственный враг, и я жил надеждой на встречу с ним.

— С ума сходят только те, кого мы покидаем, — в своей странной бесчувственной манере начала утешать меня красавица. — Они пытаются рассказать о нас кому-то, разделить хоть с кем-то свое болезненное восхищение неземным, так сказать, облегчить душу, но никто в нынешнее просвещенное время не верит в такие россказни. Противно следить за теми, кто после встречи со сверхъестественным созданием начинает пить и призывать смерть, в надежде, что после смерти вернется к нам, в тот мир, куда однажды ему посчастливилось заглянуть сквозь по случайности приоткрытую дверцу. Вы сохраните рассудок только в том случае, если вам посчастливится встретить кого-то, кто посвящен в наши тайны. Вас спасет дружба с тем, кто понимает ваши чувства, но не так-то просто в многолюдной толпе отыскать одного колдуна, если только он сам не заинтересуется вами, увидев в вас некое темное призвание.

Двое спутников робко терлись в стороне. Они так и не сняли масок. Я мог различать их только по цвету волос и по наряду. Винсент предпочитал одежду темных тонов, причем старомодного покроя, с пышными кружевными манжетами, длина которых почти целиком скрывала его пальцы. Видны были только розовые, длинные ногти, воротник, вышитый серебряной нитью, светился, как морозный узор на стекле, горло было обнажено, несмотря на холод, и вниз по шее змейкой скользила золотая цепочка, теряясь на груди в складках рюшей. Наверное, он носит какой-нибудь амулет. Я посмотрел на маску, плотно прилегающую к лицу, прямо как вторая бархатная кожа, на крупный рубин в мочке левого уха, на непокорную прядь, упавшую на лоб, и мне показалось, что Винсент напоминает давно умершего принца, который сломал печать и выскользнул из склепа, разбуженный воем волков.

Лоран был одет более небрежно. Я даже решил, что он упал где-то в лесу и сильно изодрал одежду, зацепившись за какую-нибудь корягу. Его рубашка была разорвана, кафтан, явно, позаимствован с чужого плеча, но зато его светлые волосы сияли ярким солнечным блеском, а темно-синяя с золотистой каймой полумаска придавала некоторую таинственность.

— Мы, то есть я, Винсент и даже Лоран, дали обет какое-то время не снимать масок, после того, как нам всем удалось спастись от одного…зверя, — красавица задумчиво мяла в руках собственную пушистую маску из перьев, будто не знала, как точнее описать мне, неопытному новичку, ту опасность, от которой им удалось уйти. — К сожалению, я все время этот обет нарушаю, не могу все время прятаться под маской, хотя в данном случае это мера необходимости.

Ее улыбка обезоружила меня. Конечно, мысленно согласился с ней я, кому захочется прятать под маской или вуалью такое красивое, безупречное лицо. Она с признательностью кивнула мне, очевидно, догадавшись, о чем я думаю.

— Я помогу тебе освоиться в новом, еще непривычном мире, — предложила она. — Помогу свыкнуться с мыслью, что ты не такой, как все. Тебе ведь все равно, что обо мне рассказывают люди? В конце концов, ты не должен прислушиваться к сплетням и доводам людей, ведь ты так сильно отличаешься от них.

— А что о вас говорят?

— Разное, — она смерила меня холодным, пренебрежительным взглядом. Она всегда смотрела свысока, и от этого еще более усиливалось впечатление, что я вижу перед собой богиню.

— Я попытался выследить вас однажды, но нашел только лебедя, — признался я, возможно, на свою беду, ведь ее спутники и волчья стая до сих пор тут и все еще не оставили надежды причинить мне вред.

— Я знаю, — просто и равнодушно произнесла она, никакого обвинения, никаких упреков. Только Лоран где-то вдалеке сдержанно кашлянул, словно ему до сих пор были непривычны, как недосказанность, так и ложь.

Я не хотел, чтобы она ушла. Когда померкнет призрачное сияние, исходящее от нее, я останусь в полной темноте. Меня уже даже не пугали волки, окружавшие ее, я хотел, чтобы она задержалась еще хотя бы на миг.

— Мы еще встретимся. Если у тебя возникнут проблемы или появятся вопросы, приходи на это кладбище и позови меня, — предложила она. — Если это будет возможным, то я приду. Только позови меня по имени!

— Мне назвать вас феей? — я вспомнил, что именно так она и велела называть ее, когда пришла ко мне в библиотеку.

— Мое имя — Роза, — представилась она. — Позови, и, возможно, я приду.

— Вы живете здесь, с волками? — чаща показалась мне непригодным местом для жилья, но ведь Роза не человек, она не мерзнет на холоде, не чувствует порывов ледяного ветра.

— Здесь поблизости есть один склеп, — она оглянулась в сторону леса. — Но лучше не ходи туда, это не кончится ничем хорошим.

Сам я уже продрог на холоде и прижимал руки к груди, чтобы хоть немного согреться.

— Пошли, дружок! — Роза погладила волка, смирно прилегшего у ее ног. По команде он быстро поднялся и, виляя хвостом, побежал впереди хозяйки. Пугающее невероятное зрелище, дикий клыкастый зверь по какой-то неведомой причине трепещет перед хрупкой красотой. А может, эта неестественная мерцающая красота скрывает в себе то, перед чем покажется лаской вся жестокость волчьих обычаев.

— А как же я вернусь в Рошен? — я с унынием посмотрел в сторону верстового столба и дороги, занесенной снегом. Темный, облюбованный грабителями путь был бы опасен даже спокойной безветренной ночью, а сейчас в непогоду, по сугробам просто не пройти.

— Так же, как ты пришел сюда, — белый шлейф Розы уже мелькнул за калиткой. — Просто, примени свою силу. Представь себе то место, в котором хочешь очутиться…

— Я хочу домой, — я, конечно же, имел в виду не поместье «Соверен», из которого бежал, а снятую для ночлега комнатку в Рошене, которую я уже привык называть своим жильем.

— Ну, так воспользуйся своим воображением, — сама Роза уже исчезла за обелисками, ее спутники скрылись в чаще, волки неохотно, но послушно последовали за ними. Только некоторые, очевидно, самые смелые из них отважились идти рядом со своей госпожой.

— Сказать легко, — я устало опустился на плоский надгробный камень. Безотрадные мысли, что я замерзну насмерть, прежде чем доберусь до города, так и роились в голове. Даже на лошадях в такую погоду трудно было бы проехать по не расчищенному пути. У меня не было ни саней, ни коня. Я остался один во мгле, в окружении надгробных стел. Статуи призрачно белели где-то в глубине кладбища, были видны стройные колонны небольших гробниц и усыпальниц. Место смерти должно находиться далеко от города, где кипит жизнь. Я представил себе улицы Рошена, млечный путь фонарей, свет в окнах, сверкающие сосульки на карнизах и вывески закрытых на ночь лавок. На миг я даже прикрыл глаза и почувствовал какую-то непривычную легкость, будто разум несется сквозь пространство городов и времен. На миг мне даже четко представились очертания какого-то моста и островерхих башенок то ли города, то ли крепости. Того города, где совсем не осталось людей, но куда всегда может войти тот, у кого открылась склонность к запретным искусствам. Я размежил веки и понял, что нахожусь уже не на кладбище. Как это было не странно, а я стоял на знакомой улице. Вокруг сгустились привычные запахи и звуки. Я узнал вывеску пекарни и один разукрашенный лепниной фасад, который приглянулся мне днем, но сейчас была ночь, и я снова оказался в Рошене. Спасибо Розе. Если б не она, то я бы никогда не узнал, что такое скоростное путешествие возможно. Вот, как можно опережать экипажи. Для Розы, наверное, нет ничего невозможного. Что ей сани, барки, корабли? Зачем ей нужны волшебные колесницы или крылатая обувь, если она оказалась способна помочь мне сделать такое открытие.

Я взглянул на куб звездного неба, выступающий между крышами зданий. Снежинки кружились в высоте и сеточкой обволакивали клочок небес, но звезды все равно были видны, хоть и казались более тусклыми. Казалось, что рука чародея накинула на небо легкий флер. Понимание пришло ко мне внезапно. Мне, как будто открылась ужасная истина. Кто бы не был тот безымянный чародей, которого я ищу, он может так же легко преодолевать любые расстояния, как это только что сделал я, по напутствию Розы. Вот каким образом он мог совершать убийства в один и тот же вечер в разных городах. Такой трюк мог запутать кого угодно. Если бы я случайно не узнал о способе передвижения в пространстве, то тоже мучался бы в догадках и не мог найти одного верного предположения. А ведь истина лежала на поверхности. Истина была тем, во что мы боялись поверить. Колдовство! Может ли кто-то из следователей или мстителей уверовать в то, что чары покрывают преступника. Он может стоять возле нас и остаться не узнанным, потому что его тайная сила отводит от него все взгляды.

Я спрятал заледеневшие руки в карманах и быстро зашагал к переулку, когда вдруг чей-то голос окликнул меня из темноты.

— Вы не из наших, — произнес кто-то, прячущийся в тени покатого карниза. — Так почему же мне кажется, что вы приобщены?

— Простите, я спешу, — я бросил быстрый взгляд на долговязого мужчину, который лениво и небрежно, точно большой черный кот привалился спиной к цоколю какого-то здания. Из-под полей шляпы поблескивали искристые черные глаза. Я остановился даже не потому, что меня заинтриговали его слова, а потому, что он напомнил мне кого-то. Того чужака, который, как хозяин разгуливал по опустевшему поместью. Во взгляде, устремленном на меня сейчас, было столько же ненависти и пренебрежения, хотя зачем-то я был нужен незнакомцу именно в этот момент.

— Какой удивительный цвет неба сегодня, — вдруг произнес он. Его черные глаза устремились ввысь, и, может, мне всего лишь показалось, что в них одновременно вспыхнули ненависть и страх.

— Я так и жду, что в вышине вот-вот промелькнут его золотые крылья, — в голосе говорившего были и мечтательность, и какой-то необъяснимый трепет, будто перед часом долгожданной мести. — Пылающие дома, отрубленные головы, погубленные жизни — это все его рук дело. Он пронесется по поднебесью, и какая-нибудь мирная станица превратиться в горящее пекло.

— Вы с маскарада? — я заметил под тенью шляпы края полумаски. Быть может, он заметил меня на карнавале, угадал во мне скромника и теперь решил подшутить надо мной.

— Нет, я только что из ада, — он чуть подался вперед так, чтобы далекие блики фонаря легки на обнаженную шею и подбородок. Маска скрывала верхнюю часть лица, но вокруг губ разбегались какие-то выпуклые складки. Я не сразу понял, что это за змейки испещрили, как рисунок его кожу.

— Да, вы оттуда, — подтвердил я, и что-то в собственном предположении показалось мне фатальным. Где этот человек мог так обгореть, если не в аду. Да и человек ли он до сих пор, если успел спастись из пекла. Шрамы вокруг его губ, в складках рта и на шее выглядели просто ужасно. Возможно, они казались белесыми, а не красными только потому, что он присыпал их пудрой. Я понял, почему его ладони надежно скрыты под кожаными перчатками. Он не хочет демонстрировать всем свои ожоги. Он вынужден прибегать к приемам карнавала даже в повседневной жизни.

— Вы ждете кого-то? — как можно более учтиво поинтересовался я. Этот субъект вызывал у меня одновременно и жалость, и отвращение, и какую-то странную очень сильную неприязнь.

— Вы заинтересовали меня, — проигнорировав вопрос, сказал вдруг он. — Как будто вы принадлежите к нашему миру, — минуту он долго пристально меня разглядывал, а потом вдруг странно усмехнулся. Под приоткрывшимися губами блеснула эмаль крупных острых резцов. Я живо вспомнил о волках и сделал шаг назад, как будто отблески далекого фонаря могли защитить меня от существ, обитающих во тьме.

— Да, я все время жду его, — наконец, счел за необходимость ответить незнакомец. — Взгляните на небо! Вы никогда не утруждаете себя столь мелочным наблюдением, а я слежу за поднебесьем каждую ночь, ожидая его. И я боюсь мига его появления, потому что его приход всегда страшен. Я ненавижу его и боюсь.

— Кого? — я стоял на мостовой не в силах сдвинуться с места, хотя давно должен был бы кинуться прочь.

— Дракона, — немного помедлив, ответил он, и слово показалось мне страшным.

В другой раз я бы просто рассмеялся, отпустил какую-нибудь шуточку об излишней и вредной суеверности и преспокойно отправился дальше, но после случая с Даниэллой, я не мог не воспринять такое заявление всерьез.

— Это он обжег вас? — доверчиво, как ребенок, спросил я.

— Можно и так сказать, — маска прикрывала его лицо, как слой театрального грима. Нельзя было угадать по одним искривленным в злобной усмешке губам, что выражают сейчас его черты. Его сущность была скрыта от меня во мраке.

— Он причинил вам зло? — я как будто вел допрос, упорно веря в то, что какая-то мелочь или неосторожно брошенное незнакомцем слово могут навести меня на след убийцы.

— А вам? — он почти нахально глянул на меня.

— Да, — честно признался я и, немного подумав, добавил, — и всем моим близким.

— О, да это тот случай, когда можно побрататься, — тишину пронзил сухой, шелестящий, неприятный смех. — Провидение послало мне вас. Вы не побоитесь напасть на след хищника?

— Ни в коем случае, — я жил бравадой.

— А я боюсь, и в то же время хотел бы восстановить справедливость, — он опасливо покосился на небо, будто боялся, что вот-вот на его голову обрушится столб небесного огня. — Его слуги всегда бодрствуют, а сам он неумолим. Один неверный удар, и с вашим лицом произойдет то же, что и с моим.

— Господин…

— Шарло, — поправил он. — Называйте меня так!

— А я… — это было безумие знакомиться на улице с такими сомнительными личностями, но я действовал под воздействием порыва.

— Я знаю, — опередил меня Шарло, прежде чем я успел представиться. Теперь, по крайней мере, я мог не чувствовать угрызений совести за то, что сознательно совершил опрометчивый поступок.

— Откуда вы можете что-то обо мне знать? — все-таки возмутился я.

— У тебя открытый взгляд, — произнес он так, будто это все объясняло. — Ты хочешь спросить меня о том, кто причинил мне вред? Ты тоже ждешь появления дракона, Батист?

Шарло почти полностью сливался с темнотой, поэтому я не сразу заметил его. Я бы даже не остановился, если бы он не окликнул меня. Его темное, как будто камуфлирующее одеяние делало его неотличимым от всех прочих ночных теней. Он был похож на персонаж из какого-то зловещего спектакля. Один из бесчисленных безликих актеров спектакля ночи.

Казалось, что он говорит искренне, но я понял, что Шарло такой же лицедей, как и те, которые выступают на подмостках. Один непреложный факт можно было счесть за правду. Шарло ненавидел кого-то и боялся кого-то, кто способен летать над крышами ночного города.

— Это одна неопровержимая истина, — прошептал он. Я ощущал дискомфорт оттого, что каждый, с кем я встречаюсь в последнее время, знает обо всем, что творится у меня в голове. Казалось, что я не имею право ни на что глубоко личное, ни на какие самовольные поступки или мысли. Мною руководят те нечеловеческие опасные существа, во власть которых я попал после смерти сестры.

— Он куда более кровожаден, чем ты предполагаешь, — произнес между тем Шарло. — Что такое для него десяток - другой обезглавленных, если есть еще целые селения, которые он может обратить в прах, целая череда высокопоставленных особ, которых он убивает, чтобы самому добиться неограниченной власти. А зачем ему эта власть, зачем ему корона, если он и так могущественнее всех в этом мире и в другом.

— Он может явиться сегодня ночью? — я невольно вздрогнул. Может, причина этой дрожи просто холод, а не страх.

— Может быть, сегодня ночью, а может быть, он почтит Рошен своим присутствием только через много-много лет. Время для него ничто, расстояние тоже. Секунду назад он мог быть здесь, а сейчас уже затаиться в какой-нибудь усыпальнице на другом краю земли. Он непредсказуем, он наказывает всех, кого считает слишком дерзкими. Каждого, кто столкнулся с ним, рано или поздно ждет несправедливая кара, поэтому многие его друзья и…хм, возлюбленные сейчас в бегах, потому что опасаются за собственные жизни, — Шарло с такой злобной усмешкой упомянул возлюбленных дракона, будто сам был бы несказанно рад обезглавить их.

— А вы были его другом?

— Упаси Бог. Мы встретились с ним случайно, на одном из собраний, и с тех пор он возненавидел меня. Я до сих пор жив только, благодаря счастливой случайности.

— Но вы обожжены!

Он опустил лицо, так, чтобы густая тень легла на него и скрыла безобразный клубок шрамов под маской.

— За каждую спасенную жизнь тьма требует свою цену, — пробормотал он. Казалось, Шарло погрузился в какие-то тягостные воспоминания, но ворона, пронесшаяся слишком низко над навесом чьего-то крыльца, испугала и насторожила его.

— Он всегда может быть рядом, никогда нельзя быть уверенным, что он не подслушивает, не подглядывает в какую-нибудь щель, — нервно забормотал Шарло. — Ты можешь идти, Батист, но запомни, если ты повстречаешь его, то тебе будет так же страшно смотреть на небо, как и мне.

Я отошел от случайного знакомого, но через несколько шагов обернулся. Шарло уже и думать обо мне забыл. Он пробормотал какую-то фразу на непонятном, неразборчивом языке и снова уставился ввысь, при этом судорожно сжавшись, как кролик, загипнотизированный близостью удава.

Какой же он странный. Мне хотелось бы остановиться и выпытать у него еще хоть что-то о драконе, но это было бы бесполезным занятием. Шарло, хоть и сохранял ясность рассудка, но, как умалишенный, бормотал обрывочные фразы, лишь бы только не выкладывать мне все, что знает. Да, и знал ли он о чем-то таком, что может помочь мне в моих поисках. Если бы он мог сказать, в дверь какого дома я должен постучать, чтобы встретиться лицом к лицу с убийцей, то тогда бы сам не смотрел с таким ужасом на небо. Он сам не знал о том, в каком месте находится его недоброжелатель, но ежеминутно боялся, что тот вот-вот может появиться прямо у него за спиной и потребовать расплаты за что-то.

Надо было, конечно, выложить все мои подозрения о золотоволосом юноше и получить либо подтверждение, либо отрицание догадке, но Шарло вряд ли знал что-то о нем. Он ведь говорил не о человеке, а о драконе, или, по крайней мере, о каком-то крылатом существе, которое может смело проноситься в полете над городами и весями или тайно колдовать где-нибудь в укрытии.

Ах, Батист, сможешь ли ты когда-нибудь докопаться до истины? На ходу я пытался обругать самого себя за нерасторопность и несообразительность. Я ведь давно уже мог выйти на след или хотя бы прочесть ту книгу в библиотеке, но вместо этого принял сомнительное предложение отправиться на поиски развлечений и чуть не замерз на лесном кладбище. В университетские архивы я залезть уже не мог, так что придется перелистывать все тома в городской библиотеке, чтобы найти хоть крошечную заметку, способную помочь мне в продвижении дела. Сначала мусолить книги показалось мне безнадежным делом, но не могу же я просто бегать по улице и рассматривать каждого прохожего в надежде на то, что однажды столкнусь с тем, кого ищу. Такое времяпровождение окажется еще более бесполезным, чем поиск одного крошечного упоминания о драконе среди моря книг. Та книга, в которой, наверное, я смогу найти все, валялась среди моих не разобранных вещей, но я никогда не осмелюсь притронуться к ней, потому что она часть того колдовства, которое рано или поздно приводит человека к гибели.

— Ну, разве ты не прибегнул к помощи колдовства уже несколько раз за этот вечер? — спросил вкрадчивый голос у меня за спиной. Я даже не стал оборачиваться, потому что знал, позади меня никого нет. Даже если какой-то дух и следует за мной, паря в морозном ночном воздухе, то мы, люди, не способны отличить его от тумана или снежного сияния.

Голос оказался прав. Уже несколько раз сегодня я призвал на помощь силы, которых сам боялся. Я призвал их случайно и абсолютно бессознательно. Мне всего лишь понадобилась помощь, и я принял ее, не задумываясь о том, от кого она исходит.

Я был лишен способности мыслить и попался в ловко расставленные сети. Колдовство, как наркотик, попробовав однажды, ты будешь возвращаться к нему снова и снова и уже не сможешь отвыкнуть от такой чудодейственной помощи, а потом воронка засосет тебя в темный водоворот туда, откуда уже нет спасения. Ноги сами несли меня домой, потому что там меня ждала моя книга. Походка выровнялась и стала более бодрой, телу сделалось легко, а на душе потяжелело. В кошельке у меня звенело золото, не менее черное и опасное, чем сама колдовская сила. Быть может, это сам дьявол без конца подкладывает золотые кружочки в мой кошелек. Тяжесть червонцев отразилась также и на моей душе. В ожидании мести сердце пело, совесть молчала. Запоздалое раскаянье придет только тогда, когда взамен отрубленной головы Даниэллы я буду держать в своих руках другую, отделенную мечом от тела голову, золотоволосую и прекрасную. Настолько прекрасную, что над ней мог бы зарыдать даже самый жестокий палач.

Под маской невинности

— Куда мы идем? — Марсель едва поспевал за статным спутником в роскошном атласном плаще, который при свете мелькающих по дороге фонарей переливался целой сеточкой причудливых символов.

Эдвин, не церемонясь, заставил Марселя следовать за собой. И Марсель совсем не был против, что его отрывают от любимого занятия. Он готов был следовать за своим прекрасным другом, куда угодно в любой час ночи и дня. Когда Эдвин нашел его, он рисовал прямо на улице, и теперь ему приходилось тащить под мышкой альбом для набросков и карандаши, которые норовили вот-вот выпасть из карманов и раскатиться по мостовой. И все равно, Марсель ощущал прилив радости от того, что он снова не одинок.

— Ты хочешь в Виньену? Прямо сейчас? — Эдвин вдруг резко обернулся, его глаза полыхнули лазурным светом во тьме. Цвет утреннего неба, так несопоставимый с ночной мглой. Марсель не прекращал поражаться тому, что, живя в ночи, Эдвин олицетворяет светлый день.

— Мы поедем или полетим? — послушно осведомился Марсель. Он и думать не хотел о возражениях. В конце концов, что такое далекое путешествие для такого создания, как Эдвин. Он облетит за час хоть целый мир на своих мощных ангельских крыльях.

— Эдвин, я хотел сказать тебе что-то важное… — Марсель смутился, неземное мерцание, исходившее от лица собеседника, восхищало его и пугало.

— Да? — Эдвин небрежно повел плечом, край плаща чуть взметнулся ввысь, обнажив пушистые светящиеся перья крыла, и какой-то ребенок в переулке восторженно вскрикнул при виде такого великолепия.

— Это обычные бродяжки, они никому о тебе ничего не расскажут, а даже если расскажут, им никто не поверит, — Марсель тоже заметил пару ребятишек в подворотне.

— Пойдем, Эдвин! — он потянул друга за рукав, но Эдвин как-то странно смотрел на детей, словно хищник, загипнотизированный видом только что пролитой крови. Этот манящий алый цвет, вены, которые могут быть разрезаны, плоть, которую можно будет сжечь, Эдвин зажмурился, чтобы не видеть той страшной картины, которую не видел, кроме него, никто.

— Я вспомнил кое-что, — объяснил он Марселю. — Такое тягостное воспоминание…

Он поднес ладонь ко лбу и тихо грустно засмеялся. Марсель подумал, что даже дворовые дети, никогда не внимавшие музыке, будут до конца жизни согреты волшебной мелодией его смеха.

— Идем! — теперь уже Эдвин потащил Марселя за собой, но Марсель не мог сделать ни шагу. Он заметил свет факелов в переулке и нескольких людей в сутанах. Страх перед инквизицией, присущий всем горожанам в этот миг, объял и его. Конечно же, с ним Эдвин. Эдвин не даст его казнить, но Марсель все равно опасался этих палачей. Им ведь не нужны никакие доказательства или улики, чтобы предъявить обвинение первому встречному. Сердце ушло куда-то в пятки, когда Марсель припомнил, что он сам не без греха. Если арестовать его и призвать в свидетели хотя бы соседей, то все они подтвердят, что слышали какие-то неземные голоса за окном его мансарды ночью в его запертой комнате, когда рядом с ним не могло никого быть.

— Эдвин! — почти просительно простонал Марсель, будто уже сейчас просил унести его в далекий волшебный мир, где нет ни инквизиторов, ни даже людей.

— Стой спокойно, — приказал Эдвин. — Они не за тобой.

И, правда, Марсель сразу же узнал Августина. Можно ли было не узнать того, кто фактически стал правителем Рошена? О нем столько говорили, а теперь Марсель видел его воочию, причем не далеко, в центре восторженной, поклоняющейся ему толпы, а совсем близко. При свете дымных смоляных факелов были хорошо заметны даже тени от длинных ресниц на его щеках. Он ведь младше меня, мелькнуло в усталом сознании Марселя. Какие силы нужно было ему приложить, чтобы в таком раннем возрасте добиться столь многого.

Августин что-то прошептал своим сообщникам и указал вперед.

— Эти шайки так любят совершать ночные налеты, — мысленно обратился к Марселю Эдвин.

— Что они хотят сделать? — так же беззвучно осведомился Марсель.

— То, чего я им сделать не дам.

— Не надо, Эдвин! — Марсель испугался и готов был завопить во весь голос, но вынужден был делать предупреждение без слов.

— Я должен хоть чем-то искупить собственные грехи.

Никто не мог услышать беззвучного разговора, но Марселю показалось, что Августин не случайно пристально посмотрел в их сторону и насторожился.

Кажется, на этот раз они собирались схватить бездомных детишек. Марсель ничего не понимал. Только видел, что Августин двинулся вперед, но Эдвин легким и грациозным движением метнулся вперед и преградил ему дорогу.

— Нет! — спокойно и многозначно произнес Эдвин, будто между ним и главным инквизитором существовала какая-то тайна, позволяющая им требовать услуг друг от друга взамен молчания.

— Нет? — повторил Августин, его ноздри чуть раздулись, вдыхая запах гари от факелов. Возможно, он ощущал и другой запах огня, и даже жгучие поцелуи пожара, лижущего его собственную кожу. Он был в ярости и, тем не менее, напуган. Что-то не позволяло ему решиться на отчаянный шаг. Он даже сделал знак своим сотоварищам, готовым кинуться на выручку, чтобы те не вмешивались.

— Да, кто ты такой? — голос Августина срывался то ли на крик, то ли на вздох. Он тяжело дышал и смотрел прямо в глаза противнику, но было заметно, что дольше минуты он не выдержит взгляда сияющих лазурных глаз. Глаз, в которых ему одному видится отражение огня.

— Ты хочешь казнить этих сирот? — вдруг спросил Эдвин.

— Им место в узилище. Нельзя позволять бродягам слоняться по городу, — Августин впервые заговорил откровенно, без вымысла и высокопарных фраз, и сам испугался своей честности. Он обернулся через плечо к своим напарникам, проверяя не заметили ли они его оплошность, но те были, как всегда, уверены в нем и пропустили все мимо ушей. Даже если бы они все поняли, то предпочли бы притвориться дурнями, потому что слишком дорожили своим местом. «Вот уж у кого нет сомнений, что я злодей под маской святого, и, тем не менее, они готовы покрывать меня, потому что мое лицемерие приносит им выгоду», подумал Августин. И все-таки он не хотел ни перед кем раскрывать свою истинную сущность.

Он придвинулся поближе к Эдвину и, только убедившись, что остальные не слышат, горячо зашептал:

— Я не обязан щадить чернь, более высокопоставленные жители жалуются на своры нищих, брезгуют нищетой. Я должен угождать им, а не собственной жалостливости.

— Ты когда-то был точно таким же осиротевшим ребенком, — так же тихо прошептал Эдвин, и Августин приоткрыл рот от удивления. Он ожидал нечто подобное от необыкновенного златокудрого господина, но не ожидал, что кто-то так смело читает все его самые потаенные мысли.

— Власти жалуются, народ хочет взглянуть на костры, я должен обличать колдунов в этом состоит моя миссия, — Августин сам упрекал себя за то, что должен отчитываться перед незнакомцем, но поступить иначе не мог.

— Это дети колдунов, иначе бы они не околачивались ночью под чужими окнами, — уже громче произнес он. — Я не позволю, чтобы кто-то наводил порчу на добропорядочных жителей. Схватить их!

— Нет! — повторил Эдвин. Августин, сам не зная почему, сдался и слабым жестом остановил собственных приспешников.

— Ты уже отнял множество жизней. Костры поглотили виновных и невинных. Я не дам тебе убить еще и детей, — тихо, но твердо заявил Эдвин.

— А разве ты сам не убил множество детей, — Августин запнулся, и сам испугался собственных слов. Откуда вдруг пришла эта мысль. Ведь сам он ни о чем таком не думал. Августин зажал рот ладонью, чтобы не выболтать что-то более страшное, что-то, что шепчут ему незримые господа. С ним такое случалось тогда, когда он улавливал мысли госпожи. Ему просто нужно успокоиться и обуздать бешеную, демоническую силу в своей душе.

— Ваше величество? — неловкое положение спас возглас одного из инквизиторов, того, кто стоял в заднем ряду, и рассмотрел Эдвина только сейчас.

— Ваше величество? — настороженно повторил Августин. Он оглядывался по сторонам, словно ища ответа на свой вопрос. — Ты…ты король Виньены?

Он никогда не видел короля, не знал его в лицо, ответ ему опять шепнула госпожа.

— И ты считаешь, что блеск от твоей короны спасет твоего миловидного живописца? — Августин слабо, грустно усмехнулся. — Что если я прикажу схватить твоего художника за то, что он творит там, наверху, в своей мастерской? Что ты тогда сделаешь, чтобы меня остановить?

— Ты знаешь, что я сделаю, — спокойно, но многозначно произнес Эдвин, и Августин чуть подался назад, будто его ошпарили. Однажды его уже обожгли, он чувствовал на своей коже болезненный след от прикосновений огня, и теперь ожоги болели вдвое сильнее, потому что рядом стоял этот неземной незнакомец, и в его глазах отражался, как в двух зеркалах, тот пламенный ад, из которого Августин никогда бы не смог спастись собственными силами.

— Когда-нибудь я вернусь за ним, — пообещал Августин больше для острастки. Он знал, что в ближайшие несколько лет побоится тронуть художника.

— Когда ты вернешься, я буду рядом с ним.

— Я бы ведь мог отправить на костер и тебя, — Августин готов был рвать и метать от ярости, но вынужден был сдержаться. Он смотрел на Эдвина с холодной злобой, таким взглядом может одарить один преступник другого, будто желая сказать «я обличил тебя, ты такой же, как я, ты тоже в сетях порока».

Марсель заметил, как Эдвин едва уловимо отрицательно покачал головой. Угрозы в его адрес были пусты и бессмысленны. Оба: и король, и инквизитор осознавали это, но Августин упорно старался с честью выйти из ситуации. Ему нужно было даже в словесной баталии с монархом сохранить достоинство, чтобы поддержать свой авторитет.

Кто-то из монахов зашептал что-то на ухо Августину, предупреждение, советы или вопросы, невозможно было расслышать. Очевидно, то были расспросы о будущих приговоренных.

— Пусть живут…пока, — Августин небрежно махнул рукой в сторону затаившихся в темноте бродяжек.

— Вперед, — скомандовал он, пронесся мимо своих людей и быстро двинулся прочь. Кто-то из его свиты предпочел отвесить Эдвину поклон, то ли извиняясь, то ли рассчитывая на будущую благосклонность со стороны такого значительного лица. Никому не хотелось поддерживать конфликт с самим королем.

Марсель заметил, как Августин последний раз обернулся, как странно и жестоко сверкнули его глаза. Вскоре его светлая шевелюра скрылась в лабиринте переулков. Марсель чувствовал, что его немного мутит и оперся плечом о стену ближайшего здания.

— Так ты… — он не в силах был произнести титул. Эдвин оставался для него только Эдвином. Даже царский титул был бы для него недостаточно велик, ведь ангел был выше всех королей вместе взятых. И все-таки от присутствия рядом кого-то, настолько значимого Марселю стало неловко.

— Тебе ведь все равно кто я, Марсель? Ты бы пошел за мной ко двору, даже если б у меня не было никаких титулов.

— Но как так могло получиться, ты ведь не можешь быть сыном предпоследнего короля.

— Его сын погиб, и он должен был выбрать другого наследника самостоятельно, потому что не хотел, чтобы после его кончины это сделали за него мелочные и амбициозные придворные.

— Да, я знаю, но…Он знал о том, кто ты?

— Да, он знал, — легко признался Эдвин. Он ничуть не оскорбился такой подозрительностью, напротив, будто пытался досказать, что король знал о чем-то таком, о чем до сих пор так и не догадался сам Марсель. О чем-то страшном и тайном.

— Он выбрал меня именно потому, что узнал, кто я есть на самом деле. Я сам признался ему во всем, и моя исповедь не вызвала у него ни страха, ни отвращения. Ему как раз нужен был кто-то более сильный и мудрый, чем простой человек, кто-то, способный покончить с заговорами, разногласиями и интригами. Мне предстояло добиться благоденствия и процветания в стране, опустошенной войной, и я сделал это. Не ради удовольствия чувствовать себя королем, я был им уже не раз, в разных странах и в разные времена. Мне захотелось сделать что-то хорошее, восстановить справедливость, наказать тех, кто использовал свою власть во вред и возвысить бедных, но талантливых людей. Я свыкся, как с ролью палача, так и с предназначением благодетеля, причем искреннего, а не притворного. Взгляни на Августина. Он так обозлился на жизнь потому, что притворные друзья пытались унизить и оскорбить его. Я старался быть честен с теми, кто честен со мной. Когда-нибудь мне придется передать корону кому-то еще, ведь рано или поздно люди заметят, что я совсем не меняюсь с ходом времени.

— Ты никогда не постареешь, — Марсель ощутил восхищение.

— Да, и это может вызвать подозрение у окружающих, — кивнул Эдвин. — Например, Августин смог бы объяснить вечную молодость своей святостью. Он бы прочел длинную вдохновенную проповедь о том, что если блаженные не стареют, то они благословенны вдвое, и толпа поддержала бы его восторженными криками, или люди попадали бы ниц. Он привык изображать из себя святошу, а я всегда был скрытен и заслужил репутацию демона.

— Как же ошибется тот, кто хоть однажды попытается назвать демоном тебя.

— А, что если это правда, — Эдвин вдруг изменился, стал задумчивым и погруженным в себя. — В конце концов, кто такие демоны, как не падшие ангелы. Ты ведь сам называл меня ангелом. Так откуда тебе знать, не пережил ли я еще своего падения?

— Эдвин, ты говоришь вздор. Тебе хочется меня испытать, или ты просто любишь клеветать на самого себя.

— Ни то, ни другое, — возразил Эдвин. — Просто при виде лжесвятого меня посетила забавная мысль, а что, если во мне сидит еще больше зла, чем в Августине, но под красивой оболочкой этого зла никто не замечает.

Он усмехнулся так, будто сказал что-то донельзя забавное.

— Я боюсь сегодня отправляться с тобой ко двору, — Марсель отлично знал, что упускает свой шанс, но делал это без сожаления. Он не хотел потерять ту волшебную нить, которая связала его с Эдвином, только потому, что рядом будет виться стайка раболепных и услужливых придворных. — Я стесняюсь прийти в Виньену в сопровождении короля. Ты понимаешь меня?

— Да, — по губам Эдвина скользнула улыбка. — Я подожду, пока ты избавишься от своей робости.

* * *

Марсель поднялся в свою мансарду в одиночестве, крепко запер дверь и распахнул окно. Он надеялся, что Эдвин, который сейчас бродит где-то по Рошену, сегодня еще явится к нему. И не важно, что снежинки сыплются на ковер, главное, что Эдвин увидит свет лампады, если будет пролетать мимо, и примет приоткрытое окно за приглашение.

Спать совсем не хотелось. Марсель все время вспоминал ночную процессию с факелами. Ему становилось страшно при мысли о том, что однажды он может попасться в руки таких вот захватчиков, которые бросят в узилище его самого. Он слышал о пытках, так называемых допросах с пристрастием, о судах, о вздорных, но опасных обвинениях. Один раз из задних рядов толпы он вслушивался в речь Августина и наблюдал за аутодафе. В оранжевых отблесках костров, среди криков, смертей и отчаянных просьб о пощаде Августин казался ангелом смерти. Он умел красиво говорить, умел очаровывать, гипнотизировать тысячи умов. Он заставлял людей свято верить в справедливость каждого своего заявления. Когда он появлялся на возвышении, недалеко от помостов для казни, с нимбом светлых волос, в грубой одежде, но с неистового светящимися глазами, то его уже было невозможно не воспринимать всерьез. Отличный оратор, он моментально становился центром внимания и мог убедить слушателей в любой непреложной истине.

Марсель бросил на стол альбом с набросками, устало опустился на кровать и замер в ожидании, а вдруг сейчас за окном раздастся знакомый шелест крыльев.

— Ты считаешь, что надежно защищен? — вдруг раздался строгий, звучный голос у него над ухом.

Марсель поднял голову и несказанно удивился, увидев перед собой Августина. Что это, галлюцинация, шутки Эдвина или же все-таки реальность? Ему даже захотелось пощупать мягкие светлые кудри, чтобы убедиться, что Августин, действительно, здесь, настоящий, живой и тщетно стремящийся удержать бушующую в нем ярость.

— Думаешь, стоит начертить пару колдовских символов вокруг косяка, и я не смогу переступить порог?

Августин сжал кулаки и тихо выругался. Ни один блаженный не стал бы ругаться так. Очевидно, лицемерить перед художником он считал излишним.

Как он вошел? Марсель нехотя обернулся на дверь. Ведь она же заперта, как инквизитор, даже самый выдающийся, может пройти через запертую дверь в жилье колдуна.

— Ты считаешь меня колдуном? — прямо спросил Марсель.

— А разве ты не колдун? — Августин также решил говорить без обиняков и вел себя в чужом жилье, мягко говоря, нагло.

— Ты пришел арестовать меня?

— Стал бы я волочить тебя в суд в одиночку без помощи охранников? Ты ведь можешь призвать на помощь тайные силы?

— Разве ты не святой? Разве не можешь одолеть колдунов.

Августин горько, насмешливо хохотнул.

— Не притворяйся болваном, — произнес он. — Мы оба знаем, кто мы с тобой есть? Маски сорваны, не так ли? Ты знаешь правду обо мне, я о тебе.

— Я ничего не понимаю, — Марсель следил за тем, как Августин расхаживает из угла в угол и ищет взглядом хоть что-то, на чем можно выразить свой гнев. Наконец он остановился и что-то пробормотал себе под нос, какую-то фразу на непонятном языке. Марселю показалось, что однажды он слышал, как Эдвин говорит на том же самом странном наречии.

— Ты думаешь, у тебя у одного есть неземные покровители? — вдруг спросил Августин.

— Каким образом ты прознал о такой незначительной персоне, как я? Тебя интересуют бедные художники?

— Ты давно уже не бедный, во всяком случае, можешь попросить поддержки у своего покровителя. Король может снабдить одного бездельника и золотом, и слугами, и безопасным убежищем. Тебе больше не придется продавать свои работы кому попало.

— Как ты узнал обо мне? — настаивал Марсель.

Вместо объяснений Августин протянул ему скомканный листок бумаги. Точно такая же бумага, какую Марсель купил у Камиля. Знакомая текстура была приятно для пальцев, и в то же время на ней, как будто огнем полыхали следы от прикосновений Августина.

Марсель развернул лист и узнал собственный рисунок. Тот рисунок, который он никому не продавал. Он только недавно скопировал фреску со стены подвала, где обитали тени. Он нарисовал свою прекрасную королеву, попирающей дракона. Змей свился кольцами у нее в ногах. У рисунка и фрески было лишь одно отличие. Марселю почему-то захотелось нарисовать за спиной красавицы темные огромные крылья, почти такие же, как у Эдвина. Эти крылья, как будто причисляли ее к сонму небожителей.

— Откуда ты это взял? — Марсель был растерян и возмущен. — Ты украл рисунок? Или подослал кого-то из своих слуг?

Августин отрицательно покачал головой. Он успокоился и застыл, прислонившись к стене. Ярость сменилась меланхолией.

— Это то, из-за чего ты собирался казнить меня?

— Нет, — возразил Августин и бережно коснулся листа краями пальцев. — Это то, что спасло тебя от казни.

Очевидно, решив, что говорить больше не о чем, Августин двинулся к входной двери.

— Отопри ее! — приказал он.

— Разве ты не можешь пройти сквозь нее?

— Я ничего не могу без их помощи, а они сейчас далеко, — пробормотал он, полагая, что собеседник все понимает. — Им не нравится твой покровитель.

— Ключ висит на крючке, — далеко не любезно сообщил Марсель.

Августин скорчил гримасу, будто хотел сказать «какой же ты ленивый», но, очевидно, вспомнил о том, что пришел незваным, и сам потянулся за ключом.

— Держи ухо востро, — со зловещей ухмылкой предупредил он. — Иначе, кто-нибудь снова украдет твои творения, и что произойдет в том случае, если они попадут не ко мне?

Не прощаясь, он переступил порог и даже не потрудился прикрыть дверь. Всего лишь на миг мелькнула на лестнице его золотистая голова, зашуршали полы длинного одеяния, и все стихло. Марсель остался наедине со своими мыслями, а красавица на рисунке, как будто, улыбалась. Марсель внезапно подумал, что если бы она сама в живую сейчас явилась перед ним, дама в короне и с крыльями, то он бы услышал от нее всего несколько слов «Это я спасла тебя». Ему стало жутко от того, что у него так разыгралось воображения. Увидеть ее саму это еще не так уж плохо, но, что если под ее ступнями он увидит свившегося кольцами змея, ощутит холод, исходящий от его сверкающий чешуи, что если яд с его раздвоенного жала капнет на ковер и взорвется исками пламени. Марселю не хотелось ощутить жар драконьего огня. Живые золотые кольца под ступней красавицы, как будто извивались даже на рисунке.

Неужели за один этот рисунок Марселя могли бы отправить на костер? Неужели Августин считает, что он писал все свои мистические картины с живой натуры?

Почему Августин так возненавидел его с первого взгляда? Потому что он подопечный Эдвина? Потому что ему, бедному художнику, покровительствует тот, кто посмел встать на пути у могущественного инквизитора.

Эдвин бросил вызов в лицо сильнейшему и одержал победу. Сам Марсель не смог бы пойти против устоявшихся жестоких обычаев ради чьей-то жизни, а Эдвин оказался настолько благороден, что защитил абсолютно чужих ему детей. Все ли ангелы такие отзывчивые, готовые помочь в беде. Марсель был горд от осознания того, что имеет такого друга. А то, что Эдвин намекает на какую-то страшную тайну, это ведь совсем не важно.

Марсель, как мог, разгладил смятый рисунок и положил его в альбом вместе с другими. Возможно, ему только показалось, что на бумаге, талантливо исписанной карандашом, запечатлены несколько поцелуев и слезы. Было сложно поверить в то, что Августин касался рисунка губами, что он плакал над ним. Он вообще не мог плакать над тем, что считал колдовским изобретением. Порой казалось, что он совсем ничего не чувствует, кроме ненависти ко всему человечеству, ко всем тем людям, которые вначале причинили ему страдания, а потом, когда он сделался символом, стали поклоняться ему. Что ему до этого змея и до красавицы, нарисованной на листе бумаги?

Теперь бумага сильно потрепалась и обветшала. Марсель решил, что, как только отдохнет, первым делом скопирует рисунок, чтобы сохранить его. Ведь потрепанный лист может порваться от легкого неосторожного прикосновения. Можно будет даже нарисовать новую картину. Марсель начал работать над триптихом и решил, что в средней его части будет очень красиво разместить именно это изображение только уже не в карандаше, а в красках. Ему нужны будут сандал, кармин и та удивительная смесь, которой он сам добился, чтобы создать сияющий золотой цвет для змеиной шкуры и хрупких крышек на спинке у змея. Что может быть прекраснее золотого ореола в центре окутанной таинственным мраком картины? Марсель невольно сравнил крылья дракона на своем первом мистическом творении с зарей, точно с такой же зарей, которая, казалось, всегда окутывала Эдвина. Свет, исходивший от него, в контрасте с тьмой становился более лучистым.

Марсель задумался, случайно опрокинул один из флаконов с красками и испугался, что пролил ту самую редкую золотистую смесь, которая нужна ему для работы. Густая липкая жидкость растеклась по столешнице, накрыла порезы от когтей и окрасила их в алый цвет. Слава богу, что в алый, а не в золотой. Марсель облегченно вздохнул. Наверное, он разбрызгал какую-нибудь старую тушь, которая чудом не засохла. Вот только опустевший пузырек был ему незнаком. Марсель рассматривал блестящее перламутровое стекло и горлышко, обрамленное мельчайшими самоцветами. Он сам никогда бы не стал хранить краски в таких дорогих склянках. Значит, флакончик принес с собой кто-то другой, но не Эдвин. Эдвин никогда не забывал своих вещей. И не Августин. Тот пробыл в мастерской всего пару минут и вряд ли бы заинтересовался красящими веществами. Единственное, что им управляло, это не интерес к живописи, а собственная ненависть ко всему роду людскому и слепое поклонение тем сверхъестественным существам, которых Марсель изобразил на рисунке. Знал ли Августин о них еще раньше, чем в каморку к Марселю заявился ангел и рассказал о существовании противоположного мира. Того мира, где живут могущественные создания, стремящиеся брать под свое покровительство одаренных. Конечно, Августин узнал о волшебстве гораздо раньше, чем Марсель. Иначе, как бы он смог отличать чернокнижников от простой толпы, как он смог бы узнать о том, что Марсель не одинок в своей мансарде, что к нему тайком являются высшие существа.

Значит, флакон принес кто-то из тех, кто приходил вслед за Эдвином. Марселю никогда не удавалось разглядеть их почетче, но он слышал их голоса по ту сторону окна, видел белые лица, мелькающие за стеклом в морозной тьме. Эти лица были похожи на фосфоресцирующие таинственные маски.

Возможно, кто-то из спутников ангела совсем обнаглел и шарил в отсутствии хозяина по мастерской. Марселю хотелось верить, что жидкость, растекшаяся по столу, это всего лишь красная тушь, но каким-то еще не затуманенным чарами уголком создания он понимал, что это не краска, а еще не свернувшаяся свежая кровь.

К горлу подступил ком. Во что же я впутался, подумал Марсель и опустился прямо на пол. Он устал, у него совсем не осталось сил, не было желания продолжать борьбу за жизнь. За что бороться? До появления Эдвина он успел отчаяться, но упорно продолжал надеяться на то, что удача однажды осчастливит и его. Тогда он знал, что должен сражаться за выживание и ждать, а теперь биться было не за что. Таинственный друг и так сделает для него все мыслимое и немыслимое. Конечно, Марселю нравился Эдвин. Невозможно было не полюбить Эдвина или не довериться ему, но что если вслед за ангелом в каморку живописца явится адский легион? Что, если создавая свои картины, он всего лишь выпускает на волю армию нечисти? Адские картины! Сегодня ночью Марсель даже не мог смотреть в их сторону. Он сам боялся того, что создал. Иногда ему казалось, что кто-то другой, прячущийся во мгле, держит его руку и заставляет вырисовывать на заднем плане те мрачные фигуры, которые Марсель никогда бы не стал рисовать сам. Фигуры, которые вот-вот оживут. Возможно, если снять кафтан, то под рукавом на локте Марсель обнаружит отпечатки от чьих-то когтей, мелкие кровоточащие следы от железной хватки того, кто заставляет его колдовать посредством кисти и красок. Марсель накинул материю на только что начатый триптих. Ему казалось, что еще не завершенные персонажи уже могут ожить, что они разлетятся по городу и начнут вершить собственный кровавый праздник.

Эдвин ведь ни словом не обмолвился о том, что присвоил себе королевский титул. Он никогда не лгал, просто умалчивал обо всем до тех пор, пока кто-нибудь не открывал Марселю правду случайно. Тогда Эдвин только пожимал плечами, будто пытался объяснить «никто не знает обо мне всего». О чем еще он умалчивал? Что, если потакая капризам ангела, Марсель неосознанно творит зло? Что если сам ангел давно уже изгнан с небес и призван командовать всеми демонами, которые ползают по земле и под землей, и теми, которые стремятся вырваться на волю из ада? Марсель гнал сомнения прочь от себя. Он безоговорочно доверял Эдвину, но кровь, растекшаяся по столу, как будто предупреждала, что это безграничное доверие может привести к гибели его самого.

Смерть и Коломбина

Эдвин

Я бродил по городу уже вторую ночь. Мне нравилось летать, рассекая крыльями воздушные массы, нравилось носиться по небесам в тщетной погоне за падающими звездами, но все-таки ничто не могло сравниться с ощущением твердой почвы у себя под ногами, с быстрой ходьбой по дорогам, запруженным ничего не подозревающими пешеходами. Я потерял счет времени, ко мне вернулось щемящее ощущение того, что я снова стал бездомным беглым чародеем, и мне надо поскорее затеряться в толпе, чтобы преследователи не обнаружили меня.

Передо мной лежали улицы Рошена в мягком свете вечерних фонарей. Центральные районы остались такими же, как и много столетий назад. Конечно, краска на гербовых щитах у входов немного облупилась и заменены были кое-где дверные молотки, но рельефные силуэты флигелей и фронтонов остались такими же, какими я видел их века тому назад. Тогда еще я был беспечен, я еще не пережил предательство тех, кем дорожил. Они растворились в красочной круговерти мира, даже не предупредив о том, что уходят навсегда. Музыка их голосов растворилась в ночи, и я услышал, как дракон внутри меня встрепенулся и зашипел от голода. Пока не истлел локон волос моей царицы, который я всюду ношу с собой в медальоне, я могу контролировать чудовище, сидящее во мне. Оно ждет своего часа и, как только я ослабну, вырвется наружу и тогда…Страшно подумать о том, что тогда может произойти. Из сладкого чувства любовь обратилась в злобного червя, взгрызшегося мне в сердце. Таким же темным шелковым червем свился внутри медальона локон ее волос. Почему я должен щадить абсолютно чужих мне людей, если мои возлюбленные не пощадили меня самого?

Да, потому, что я люблю этот город, который, как сказочная шкатулка, хранит мои воспоминания. Люблю звуки чужих голос, жизнь, протекающую мимо меня, музыку уличных шарманщиков, грохот проезжающих мимо карет и запах пряностей и цветов, исходящий из корзинок уличных торговок. Мне нравится пестрый карнавал времен, бесконечная смена мод, идеалов и обликов. От людей, которые окружали меня прежде в этом же самом городе, не осталось даже праха, но на смену им пришли новые, не менее разношерстные и интригующие потоки людской толпы. Я хотел просто наблюдать за ними, читать их мысли, наказывать злодеев, помогать отчаявшимся и защищать обиженных. Внутри меня за века собралась колоссальная мощь, и я мог без труда осуществить любую свою, даже самую грандиозную задумку. Самому мне никогда не хотелось становиться злом, но судьба не предоставила мне выбора. Другие решили все за меня. Я смог покарать их, но не смог повернуть время вспять и избавить от злого рока самого себя.

Время утекало так быстро, прошли уже годы, но я не оставлял надежду, что вот-вот в толпе промелькнут те, кого я ищу, те, кому я готов простить все. Вокруг было полно других нечеловеческих существ, покорных мне, но не было тех, кого я мечтал увидеть больше всего.

— Привет, Перси! — я махнул рукой худощавому, белокурому щеголю, разлегшемуся прямо на подоконнике, и тут же воровато оглянулся назад, опасаясь, что кто-нибудь заметил, как я приветствую пустое окно.

Стеклянные створки были распахнуты, но самого Перси между ними никто не видел, поэтому он так по-хозяйски лежал, облокотившись о подоконник, и мечтательно смотрел на звезды. Услышав меня, он тут же вздрогнул, чуть не упал, но вовремя спохватился и снял зеленую с колокольчиками по краям шапку в знак приветствия. Колокольчики мелодично звякнули. Перси обворожительно улыбнулся.

— Нынче я примерю костюм Пьеро и пойду играть в бродячем театре вместо того пьянчуги, который, наверняка, проспит свое выступление, — радостно сообщил он, голоса его, конечно же, тоже никто, кроме меня, не слышал.

— Я в восторге оттого, что больше не приходится соблюдать строгую конспирацию. Больше нет охотников на нас, — Перси заливисто рассмеялся, и отголоски этого смеха, наверняка, показались бы прохожим эхом колокольного перезвона.

— А вы не хотите сыграть принца в сегодняшнем представлении, мой господин?

— Только не принца, — возразил я.

Перси все понял и тут же погрустнел, он не хотел бередить давнюю, едва затянувшуюся рану, предложение вырвалось у него совершенно случайно.

— Все-таки постарайся никому не показывать свои уши, — предупредил я, и Перси послушно нахлобучил назад свою шапку, чтобы скрыть изящно заостренные, изогнутые в форме нетопыриного крыла уши эльфа.

— Пока, мой друг, — я уже шел дальше по ровной булыжной мостовой, а плащ, как живой лоскут огня, развевался за моей спиной. Красный плащ, с едва заметной вытканной по краям полоской колдовских символов, как нельзя лучше, подходил для сегодняшнего вечера. Я хотел отличаться от толпы. Алый цвет был сигналом, неким знаком к примирению. Я надеялся, что в одном из памятных мест меня заметят те, кого я ищу, и я услышу знакомый долгожданный оклик «подожди нас, монсеньер».

Мимо промелькнула пестрая вывеска марионеточного театра. Я не остановился, чтобы посмотреть на кукольное представление, да оно еще и не началось, к тому же больше подходило для детей. Внимание привлекал совсем другой театральный балаган, вокруг которого уже собралась небольшая толпа. В тусклых огнях рампы, на импровизированной сцене раскланивалась довольно привлекательная коломбина, и мне почудилось, что в прорезях маски мелькнули знакомые озорные глаза. Этот зеленоватый цвет и манящие лукавые искорки. Я, сам того не желая, двинулся вперед, будто подчиняясь магнитному притяжение. Я собирался без стеснения растолкать уже сгустившуюся толпу, но люди сами расступались передо мной, то ли им внушал уважение один вид знатного вельможи, то ли они чувствовали опасность, исходящую от меня. Во всяком случае, мне удалось оказаться вблизи, так что я мог рассмотреть слой безвкусного грима на лицах арлекинов и пьеретты. Пьеро был далеко не пьян, значит, Перси выбрал на сегодняшний вечер сцену попрестижнее. Конечно, знатная публика предпочитает посещать лишь роскошные зрительные залы, но мне больше по вкусу пришелся этот бродячий театр. Чужие люди, собравшиеся на представление в закрытом здании, обычно пытаются всячески выказать друг другу пренебрежение, щегольнуть горделивостью и нарядом, при этом сохраняя видимость хороших манер, а на улице все гораздо проще, здесь можно, не притворяясь вежливым, локтями проложить себе путь в первые ряды. Коломбина, заинтересовавшая меня, куда-то исчезла. Я все ждал, что на сцене снова вихрем мелькнут оборки ее разноцветных клетчатых юбок, что она выпорхнет из-за кулис легко, как балерина. Я надеялся, что это вовсе не актриса, а та, кого я ищу. Это был самообман, но такой сладостный. Вдруг это именно она притворилась коломбиной, чтобы хоть раз за вечер или столетие выкинуть одну из привычных шалостей. Конечно, я успел заметить, что волосы у коломбины светлые, а не черные, но ведь это может быть парик. Театральные работники привыкли к бутафории. Они рядятся во всевозможные наряды, создают обманчивую внешность, становятся яркими только на вечер, но никто и не ждет от них естественности, даже чернь знает, что все здесь искусственно и непостоянно.

Кто-то следил за мной, слишком пристально для случайно заинтересованного. Я обернулся через плечо и тут же вычислил соглядатая, не потому что он был здесь единственным вельможей, кроме меня. Он стоял в самом последнем ряду и держался особняком, словно опасаясь, что простолюдины могут ненароком испачкать его. Чересчур внимательный взгляд был устремлен прямо на меня поверх голов зрителей. Он изучал меня, но, заметив, что я тоже смотрю на него, смутился и тут же отвел взгляд. Тень от полей шляпы накрыла его лицо, но я уже успел узнать Батиста. К первому предостережению он остался глух, возможно, пора сделать второе, уже более серьезное. Мне не хотелось, чтобы этот глупец напоролся как-нибудь в темном переулке на когти моих вездесущих подданных. Он сам не понимал, во что впутался. Наверное, стоило принять более суровые меры, чтобы отпугнуть его от нашего тайного мира, но я почему-то медлил. То ли Батист показался мне слишком незначительной персоной, то ли мне просто стало немного жаль его. На ту опасную тропу, по которой меня заставили идти силой, он ступил добровольно, даже не осознавая всей серьезности происходящего.

Глупец, пути назад уже нет, хотел я сказать ему, но тут легкая, как мотылек, на сцену выпорхнула девушка, и сквозь ее игривые зеленые глаза на меня, как будто взглянула та, кого я любил и потерял.

Батист остался где-то там, за спинами толпы. Весьма хорошенькая коломбина мгновенно отняла у него мое внимания, и я ощутил, как кожа на левой руке становится горячей и сухой. Я поспешно спрятал ладонь в складках плаща, чтобы никто не заметил, как кожа на руке начнет превращаться в чешуйки. Неужели эта девушка одним своим появлением сумела разбудить давно уснувшие темные инстинкты. Я представил, как ее голова слетает с плеч, и невольно содрогнулся. Нет, это кто-то другой нашептывает мне план убийства. В моей голове никогда не появлялись столь порочные мысли, если бы их не посылал мне кто-то, давно похороненный под фундаментом древнего храма.

Пристальный взгляд наблюдателя, как будто прожигал мне затылок даже сквозь широкополую шляпу. Батист начинал действовать мне на нервы. Он насторожился, но и не думал никуда уходить, будто собирался наблюдать за мной всю ночь.

Те, кто держатся особняком, часто становятся жертвами ночных убийц. Кто-то подошел к Батисту, какой-то бродяга, краем глаза я успел разглядеть лохмотья, свисающие до пят и злые красные глаза, как уголья, вспыхнувшие под капюшоном. Мне показалось, что вот-вот из-под рваного рубища выскользнет рука с длинным ножом, сверкнет в темноте отточенное лезвие, и сам бродяга вскоре исчезнет, унося выручку, а, когда окончится представление, зрители наткнутся на окровавленный труп. Но лезвие не блеснуло, не послышались быстрые удаляющиеся шаги, бродяга склонился к плечу Батиста и что-то быстро ему зашептал. Даже мой сверхчеловеческий слух не уловил разговора. Мне слышался только приглушенный шепот. Слишком много голосов было вокруг, а мое внимание целиком поглотила сцена. Казалось, что не было в моей жизни еще зрелища ярче, чем огни этой рампы. Пожар, испепеливший мою родину, не в счет. О нем лучше было давно забыть, не вспоминать боли и ужаса, отчаяния, плена и полного одиночества среди цепей и колдовских книг. Воспоминания нахлынули с новой силой не потому, что я призывал меланхолию, просто на какой-то краткий миг мне почудилось, что рядом в толпе присутствует не разоблаченное древнее существо, присутствовавшее вместе со мной на том пожаре. Но этого не могло быть. Ощущение было очень сильным, но, наверняка, ошибочным. За моей спиной не мог присутствовать тот, кто провел меня сквозь пылающий ад. Я остался прежним, древностью среди нововведений мира, оставаясь не разоблаченным, я жил среди людей, но рядом больше не было того, кто много сотен лет вел меня по жизни, знакомил с собственными суровыми законами и пытался привить мне неумолимую жестокость. Он смог бы завоевать мир, если бы не совершил просчет в выборе ученика и сторонника. Одна незначительная ошибка сокрушила все его грандиозные планы. Ощущение присутствия рядом зла не проходила, и я вынужден был повторить про себя, как молитву еще раз «я здесь, но рядом нет того, кто пытался стать моим наставником, а стал врагом».

Глаза коломбины в прорезях маски излучали тайну. Завсегдатай театров мог заметить, что другие актеры в ее присутствии немного теряются и сбиваются с ритма. Вместо того, чтобы протянуть букет своей подружке, Пьеро вручил бумажные цветы ей и поспешно отшатнулся от красавицы, будто она могла представлять для него опасность. Он слишком поздно понял, что совершил оплошность и забыл собственную роль. Мне показалось странным, что остальные члены труппы относятся к коломбине так, будто она им чужая. Они, наверняка, должны были давно знать ее и играть с ней в паре, иначе, откуда она так хорошо знает их всех. Иногда она даже вместо суфлера тихо подсказывала кому-то его речь. Наверное, я единственный из зрителей замечал, как едва шевелятся под маской красиво подведенные вишневым цветом губы. Я даже слышал ее подсказки, мой слух ведь куда острее и восприимчивее, чем у людей, но никто из них об этом не догадывается. Возможно, мне только почудилось, что остальные участники спектакля боятся красавицы, ведут себя по отношению к ней так, словно она только, что выступила из зазеркалья и велела принять ее в труппу.

А все-таки она очень мила, решил я. Пусть ее головка останется на плечах и дальше радует публику, я не имею права увлекать за собой в небытие столь жизнерадостную девушку. Только я успел об этом подумать, как почувствовал, что кто-то сзади меня в толпе попытался строго и решительно мне возразить. Кто посмел? Я обернулся, но увидел все те же обычные человеческие лица, кругом нет никого с фосфоресцирующей кожей и сверкающими глазами. Даже рядом с Батистом больше не было никакого бродяги. Он, как будто, растворился во тьме. Я опять жестоко ошибся.

Где-то в городских подвалах закопошились сотни маленьких лапок. Звуки пока улавливал только я, но скоро их услышит весь город. Я поискал взглядом Перси, но его поблизости не оказалось. Значит, он опять отлынивает от дел, и мои крысиные полки остались без присмотра. Мне не хотелось отходить от сцены и снова углубляться в одиночестве в ночь, но выбора не было. Чтобы город оккупировали крысы, вырвавшиеся на волю из моих владений, я тоже не хотел. Лапки скреблись уже не в подвалах, а поверх решеток канализации. Серые, юркие тельца копошились в мусоре, подпрыгивали, чтобы достать до самых низких окошек бедняцких кварталов. Скоро копошащаяся серая масса польется по улице живым потоком и снесет все на своем пути. Я не переставал про себя обругивать Перси. Лодырь, карьерист, потянуло же его выступать в театре именно в тот вечер, когда моя крысиная армия изнемогала от голода. Почему он не мог снизойти до того, чтобы проверить, хорошенько ли заперты все замки? Перси был тем слугой, который всегда исправно собирал дань с побежденных, но никогда не мог сосредоточиться и, как следует, заделать все щелки, пригодные для побега.

Толпа вокруг сцены сгустилась. Выбраться из толчеи не представлялось возможным. Никто пока ничего не заметил, только коломбина услышала вдали шум и насторожилась так, будто звуки крысиной возни всю жизнь преследовали ее в ночных кошмарах. Букетик, подаренный каким-то поклонником, чуть было не выпал у нее из рук. Последнее, что я заметил на сцене, это ее дрожащие тонкие пальчики и губы, уже сложившиеся, чтобы произнести чье-то имя.

Возможно ли, что в толпе она заметила именно меня, или ее взволновал кто-то, стоящий позади. Я уже взмахнул плащом, готовясь исчезнуть, чтобы мгновенно оказаться в другом месте. Никто не должен увидеть, как я переворачиваю перстень с печаткой у себя на пальце с привычной сноровкой чародея. Перед тем, как очутиться в другом месте, я все-таки расслышал имя, которое назвала коломбина. Она произнесла:

— Господин Смерть!

И я посмотрел на нее уже совсем по-другому, заинтересованно и настороженно, а потом театр и толпа остались позади. Я откинул назад полы плаща и смело пошел навстречу серым жадным зверькам, пожирающим на дороге все, что они могли найти. Потерянные вещи, крошки, мусор, на дороге вскоре не осталось ничего, досталось даже бродячим кошкам и собакам, встретившимся по пути, но у тех, хотя бы хватило ума спрятаться в подвалах или на дереве, а хватит ли смекалки у людей для того, чтобы поиграть в прятки с маленькими убийцами? Позади ярким заревом полыхнул огонь. Кто-то разбил фонарь, осколки от стеклянного колпака усыпали мостовую, а пламя перекинулось на занавес. Я обернулся, чтобы взглянуть на пылающий театральный фургон, на разбегающуюся публику, на крыс, шастающих под ногами у спасающихся бегством людей. Скоро подоспеют водовозы и, возможно, успеют спасти хоть что-то от яркой балаганной мишуры. Я бы мог потушить огонь, мне и надо-то было всего лишь скрестить пальцы и прошептать пару запретных слов, чтобы тучи, нависающие над городом, разрядились дождем, но я не посмел. Огонь был моей стихией. Я понял, что не хочу останавливать его. Все равно, пожар потушат и без меня. Люди будут слишком заняты собственным спасением, и никто не придаст особого значения появлению сотен крыс.

Батист

Слежка, ночь, покров темноты, толпы на улицах. Как же это тяжело гнаться за неуловимым. Тот, кого я преследую, исчезает и появляется в самых неожиданных местах так легко, словно он не живое существо, а всего лишь иллюзия, порожденная игрой света. Человеку было бы не под силу уследить за столь проворным существом, но я чувствовал, что постепенно становлюсь ловчее и сильнее, чем люди. Сегодня утром я был так разозлен на самого себя, что не отдавал себе отчета в собственных поступках. Я праздно шатался по улице, вглядывался в прохожих, разыскивая одно-единственное неземное лицо в толпе, и готов был голыми руками придушить любого, кто хоть чуть-чуть окажется похож на подозреваемого. Я сам не заметил, как подхватил где-то железный прут и согнул его пополам. Когда я пришел в себя и заметил у себя в руках железо, согнутое в форме подковы, то прохожие уже сторонились меня, скорее проходя мимо. Я тут же выкинул согнутую железяку и старался больше ничем не проявлять своих сверхъестественных способностей. Главное, не забыться и случайно не продемонстрировать людям свое мастерство, иначе меня начнут сторониться и подозревать, а там через месяц - другой подо мной вспыхнут скирды соломы очередного костра, если, конечно, я не смогу точно так же взмахнуть плащом и пуститься в полет над поверхностью земли, как это делает Эдвин. Ночью я все-таки набрел на его след. Он шел по улице, красивый и беспечный, как будто только что возвращался с ночного бала. Аристократ из иных времен. От прочих людей его отличала королевская осанка и привычка на все смотреть свысока. Я заметил, что иногда он ступает по воздуху, так же твердо, как по земле. Что же он за создание, если ему удается так легко вводить в заблуждение простых смертных. Я всячески пытался скрыть от посторонних свою необычность, а он, напротив, кидал вызов всему миру. Он сам искал кого-то, кто захочет разоблачить его, но таких пока что не находилось. Эдвин, как будто был неприкосновенен и неуязвим. Я слышал, как он разговаривал с каким-то существом, сидящим на окне. Я прятался за углом и видел только, как взмахнуло прозрачное крылышко, и тонкая худая рука взметнулась вверх, чтобы снять шапку в знак почтения перед высшим чином. Эдвин вел себя с другими сверхъестественными созданиями, как повелитель. Кажется, он привык к тому, что перед ним все раскланиваются, вздрагивают от страха или от восхищения. Какая у него свободная, легкая поступь, как непринужденно он себя ведет, как блистают его золотые локоны, касаясь бархатного воротника. Как бы мне хотелось быть таким же сильным и независимым, как он. Он всюду чувствовал себя хозяином, а я вынужден был прятаться в тени. Он господствовал и знал, что стоит ему захотеть, и любой склонится перед ним, а я дрожал в ожидании небесной кары и костра.

Конечно, мне вовсе не хотелось стать убийцей, но как было бы замечательно всего на миг поменяться местами с Эдвином, чтобы понять, каково это, когда вселенная вокруг становится подвластна тебе одному. Для Эдвина законы мироздания перестали быть загадкой, а я все еще ломал голову над тем, из какой бездны рождены все эти крылатые всемогущие существа, которые кланяются моему подозреваемому точно императору.

Никто не должен заметить, что я двигаюсь чуть проворнее обычных людей, даже когда иду медленным шагом. Никто не узнает, что я вижу в темноте, как кошка, а шляпа, надвинутая на лоб, не даст никому заметить, что моя кожа начинает немного светиться, совсем, как у тех существ, которые явились ко мне на кладбище. Я затвердил про себя множество правил, которые нельзя нарушать. На беспечность отныне наложен запрет. Я должен стать более осмотрительным, следить за каждым своим шагом, иначе рано или поздно кто-то заметит во мне ряд странностей и донесет на меня. Если я буду разоблачен, то меня ждет огонь. А что, кроме огня, заслуживает тот, кто собирается убить ангелоподобное, но коварное создание?

Странно. Я был охотником, а чувствовал себя жертвой. Мне не хватало смелости и целеустремленности. Пришлось призвать на помощь все свое хладнокровие, чтобы продолжать слежку. Эдвин так быстро и неожиданно ускользал из поля зрения, что потом даже для меня представлялось крайне сложным разыскать его снова. Ведь город огромен, а он может оказаться, где угодно. Тот, кто бежит от собственных тягостных воспоминаний, любит увеселения и шумную толпу. Эта мысль привела меня на самые людные площади, где полно циркачей и балаганов. Перед бродячим театром я нашел Эдвина. Я следил за ним, затерявшись за спинами зрителей. Как он был красив, даже мне стоило сил не плениться им. И он уже выбрал себе жертву — коломбину. Я бессознательно сжал рукоять ножа, спрятанного под плащом. Эдвин ведь тоже должен бояться железа, как и все существа, подобные ему. Таково поверье. Вдруг Эдвин обернулся. Лихо загнутые края шляпы с пряжкой роняли тень на обворожительное лицо. Он не мог, просто не мог рассмотреть меня с такого расстояния, нас разделяла толпа, ряды голов зрителей, и все-таки, кажется, он меня заметил и усмехнулся.

Решимость меня оставила. Я чуть было не выронил нож. Меня затошнило от мысли, что придется перерезать эту шею, увидеть боль в этих глазах. Или я сам оказался слишком труслив, или же чары Эдвина действовали безотказно.

Я даже не знал, откуда мне стало известно его имя. Просто вдруг откуда-то пришло ощущение, что я знаю его уже очень давно, и рука, сжимавшая нож, дрогнула.

Какой-то бродяга вцепился мне в плечо. Длинные с ободранной кожей пальцы мяли отворот моего камзола. Я хотел полезть в карман за парой монет, но рука, как будто, отнялась.

— Это он! Вперед! — зашептал у меня над ухом знакомый голос. — Не медли, второго такого шанса не будет. Сейчас случится нечто неожиданное, воспользуйся суматохой и снеси ему голову, под сценой, в сене, спрятан пригодный для этого дела палаш. Ты заметишь рукоять, когда подойдешь поближе, один удар, и дело будет сделано…но это должен быть очень меткий удар.

Последняя фраза потонула в сухом шелестящем смехе. Он прозвучал над самым моим ухом и чуть не оглушил меня.

— Один меткий удар, и у моих ног будет лежать голова невиновного, — очень тихо возразил я.

— Каждый в чем-нибудь виновен.

— Но я ищу только того, кто виноват в моих бедах.

Какая-то полуобернувшаяся дама, очевидно, приняла нас за репетирующих актеров, что-то тихо хмыкнула и снова обратила взгляд на сцену.

— Не будь малодушным, Батист!

— Это, может быть, не тот человек, — слабо защищался я, вернее, хоть это и было безумием, но я защищал того, кого намеревался убить.

— Не лги самому себе. Ты отлично знаешь, что он вовсе не человек. Вперед! Через несколько минут уже будет слишком поздно.

— Нет, — твердо произнес я.

За спиной раздалось тихое поскребыванье. Мне почудилось, что десятки крыс закопошились где-то под мостовой, в черной сети подвалов и канализаций.

— Сейчас начнется суматоха, — предупредил голос у меня над ухом. — Если ты упустишь свой шанс, то второго уже не будет. Какую роль ты выбираешь, палача или стороннего наблюдателя?

— Я сам разберусь, — я попытался сбросить сильную когтистую руку, нещадно вцепившуюся в мое плечо. Казалось, что под давлением длинных корявых пальцев вот-вот хрустнет кость.

— Дурак! — прошипел голос у меня за спиной. Сильная рука вцепилась мне в волосы и толкнула вперед, нарочно, чтобы я расшиб лоб о мостовую. Бродяга нанес удар и мгновенно исчез, а я упал на землю, но вскочил на ноги так молниеносно, что никто даже не заметил толчка и падения.

Не было больше рядом ни жестокого советчика, ни даже Эдвина. То место перед сценой, где стоял он, теперь было занято другими. Серая одноликая толпа, и нигде больше не видно чудесного сияющие нимба его локонов. Неужели я снова упустил его. Эдвин растворялся в воздухе, как джинн из сказки, и появлялся в самом неожиданном месте. И где теперь мне его искать.

Тревожные скребущие звуки и писк донеслись до меня снова, но уже не из-под земли, а, казалось, со всех сторон надземного пространства. Какой-то наглый серый зверек вцепился острыми зубками в носок моего сапога. Я скинул его, но к ногам тут же подскочили другие мелкие зубастые крысята. Я готов был посылать проклятие в адрес всего, что связано с колдовством. Это ведь опять шутки Эдвина. У обычных крыс не бывает таких острых зубов и такой страсти к насилию, даже за счет самоуничтожения. Они кидались прямо на людей, не пугаясь ни огня, ни оружия. Я вытащил револьвер, прицелился в какого ловкого зверька, карабкающегося по занавесу, выстрелил и попал в фонарь, болтающийся над сценой на крючке. В колдовстве я имел успех, но во всех бытовых нуждах меня, как будто, преследовали несчастья. Осколки от разбитого фонаря поранили актрис и нескольких зрителей, огонь вырвался на волю и теперь жадно лизал занавес и потолочные балки. Одна из них опасно накренилась. Я быстро пошел вперед, раскидывая ногами снующих рядом крыс. Мне показалось, что на сцене осталась одна девушка, и горящая балка вот-вот упадет на нее. Остальные члены труппы проворно спасались бегством. Как легко люди бросают в беде своих друзей и сотрудников? Девушка стояла одна на уже вспыхнувшей сцене и была абсолютно спокойна, даже хладнокровна, будто огонь не мог причинить ей вред. Она неспешным движением руки сняла треуголку и маску. В отблесках пламени она показалась мне идеальным белым манекеном.

— Осторожно! — крикнул я ей, но она смотрела не на меня, а куда-то далеко, в конец площади, туда, где серая масса копошащихся зверьков расступилась перед отрядом стражей инквизиции. Августин, как обычно, был в самом центре событий, и девушка смотрела прямо на него. Он тоже заметил ее и смутился. Крысы разбегались, освобождая ему путь, ни одна из них не посмела вцепиться в края его балахона, волочившиеся по земле, будто он был заговорен. А вот в туфельку одиноко стоявшей на сцене коломбины попытался вцепиться какой-то нахальный зверек. Он укусил ее всего раз, а потом взвизгнул так, будто она его пихнула, и шмыгнул в какую-то дыру. Неужели на туфельку попал ядовитый порошок, каких много среди театрального грима.

Я обернулся, опять же из опасения, что люди Августина явились за мной, оступился и упал прямо возле горящего театрального помоста. Крысы тут же кинулись ко мне, почуяв легкую добычу. Рука метнулась под камзол в поисках ножа, но того, как раз не оказалось на месте. Наверное, я выронил его, когда разговаривал со своим мрачным советчиком. Ах, да, он что-то твердил на счет палаша, спрятанного под сценой. Я стряхнул у себя с рукава пару жадных, кусачих зверьков, наступил на того, который попытался подобраться к ступне. Рукой я пытался нашарить у себя за спиной хоть что-то, напоминающее рукоять. Вот мои пальцы лизнул огонь, запах паленой плоти ударил в ноздри мне самому, руку обожгла боль, но я не отступал. Чуть левее сено еще не воспламенилось. Я стал искать там, зная, что в запасе у меня все пара секунд, и нащупал что-то твердое, покрытое камнями и гравировкой. Одно усилие и быстрота. Я дернул изо всех сил, радуясь, что рукоять еще не раскалилась от жары, и из сена выскользнуло длинное, широкое, как у какого-нибудь старинного меча лезвие. Я никогда еще не держал в руках такого пугающего, опасного оружия. Лезвие заточили так, что на него было страшно смотреть. Я размахнулся и разрубил пополам какого-то наглого зверька, прокусившего мне обувь. От вида крови меня затошнило, а у крыс, напротив, жадно загорелись глазки. Их внимание на время было отвлечено от меня, и я сумел вскочить на ноги, не опасаясь укусов.

Это же целое крысиное нашествие. Я оглядел площадь, устеленную сплошным живым ковром из серых спинок, обернулся на горящую сцену, но не заметил ни убегающей коломбины, ни ее горящего трупа. Казалось, ее не было здесь вообще, хотя я точно видел ее минуту назад, хладнокровную и равнодушную к смерти.

Где-то далеко на соборе зазвонил колокол. Чистые, высокие звуки прокатились по городу. Стая голубей взмыла ввысь в небо с высокой колокольни, и я услышал хлопанье крыльев над своей головой, но не птичьих, а более мощных, более широких и пушистых, будто в полете над площадью пронеслась фея или ангел. Колокол продолжал звонить, громко и настойчиво, так, что даже крысы на миг оторвались от своих набегов и трапез. Острые ушки прислушались к долгому звону, раздался малоприятный писк, будто по живой сети пробежало какое-то важное сообщение, и серая масса ринулась прочь, чуть не сбив с ног стражей, размахивавших факелами в целях собственной обороны. Колокольный звон все еще разливался по поднебесью, а от крысиных полчищ не осталось уже и следа. Опустошенная площадь грелась в отблесках пламени, но, кроме бродячего театра, огню уже было нечего лизать. Все разбежались, унося с собой, что могли, а то, что было в спешке брошено, переломали и съели крысы.

Вокруг пустота, даже Августин со своими приспешниками предпочел убраться. Я задрал голову ввысь, пытаясь рассмотреть высокий шпиль и купола, фигурно вырисовывавшиеся на фоне темного неба. Одно обстоятельство показалось мне наиболее странным. Колокол монотонно раскачивался и издавал звон, но звонаря поблизости не было.

Крыс прогнали с площади именно эти перезвоны, но не могут же колокола звонить сами по себе. Кто-то же дернул за веревку, привязанную к медному язычку, а потом унесся с колокольни и пролетел низко у меня над головой, чуть не задев крылом. Собственное предположение показалось мне нелепым, но, как ни странно, вполне возможным. Ведь я же сам недавно наблюдал, как невероятное становится очевидным, разве сегодня вечером я не узнал о том, что Эдвин умеет летать, но какой для него-то резон прогонять из города захватчиков. Разве он не олицетворение зла, прячущееся под красивой маской? По какой причине он может совершить добрый поступок?

Эдвин

Улицы, объятые колокольным звоном. Я содрогнулся, услышав те богатые оттенками золотистые переливы, которые столетия назад причиняли мне нестерпимую боль. Я знал, что сейчас стал намного могущественнее, что при звоне колоколов у меня уже не хлынет кровь из ушей, и все равно, внутри все натянулось, как стрела, я готов был спрятаться в любом подземелье, лишь бы только не стоять в городе, наполненным этим звоном.

Моему серому воинству колокольный звон тоже пришелся не по вкусу. Крысы сбежали назад, в свои убежища прежде, чем я успел им это приказать. Я остановился и скрестил пальцы левой руки. Огонь, уже перекинувшийся на крышу какого-то здания, тотчас угас, только тонкая полоса пламени продолжала слабо ползти по мостовой, и ее сияние на миг загипнотизировало меня. Я даже не сразу заметил девушку, лежавшую на земле. Тонкая пораненная лодыжка застряла между камнями мостовой. Девушка не могла убежать от ползущего к ней огня, да, кажется, она не замечала ни пламени, ни каких-то мышей, подлизывающих лужицу крови у ее ног. Она была без сознания или мертва. А жаль! Я сразу узнал пестрые в кружевных оборках юбки коломбины и ее треуголку, валявшуюся рядом на мостовой. Скорее всего, передо мной покойница. Я нагнулся, чтобы перевернуть ее на спину и последний раз посмотреть на ее лицо, на голову, которую мне уже не захочется отсекать от тела, потому что девушка и так мертва. Я легонько пожал закоченевшую руку трупа и убедился, что пульса нет.

Стоило только наклониться, как чьи-то крылья зашелестели у меня прямо над головой. Какая-то огромная птица низко и стремительно пролетела мимо, мягкие перья задели мне затылок и сбили шляпу с головы. В высоте раздался чей-то шепот, и все стихло. Не было больше ни колокольного звона, ни мягкого шуршания крыльев.

Я встал на ноги, поднял шляпу и хотел идти, разыскивать своих легкокрылых подданных, навестить художника, затесаться в чью угодно компанию, лишь бы только в преддверии новогодних праздников не остаться в унылом одиночестве. Так куда же лучше пойти: в резиденцию фей или в гости к Марселю? Я задержался на миг, растерявшись даже перед столь незатейливым выбором, и вдруг заметил, что мертвая девушка шевельнулась. Рука, безвольно лежащая на мостовой, с силой сжала что-то, какое-то украшение на золотой цепочке, оно обвилось вокруг бледных холодных пальцев, как змейка. Раздался тихий вздох, и та, кого минуту назад я счел трупом, начала медленно подниматься. Струйка огня уже лизала ее ступню, застрявшую меж камней, и, почувствовав боль, коломбина тихо вскрикнула.

Сам не зная для чего, я выхватил из ножен шпагу. Я ведь вовсе не хотел отсечь ее лодыжку или голову, просто порыв на миг возобладал над разумом. Огонь тихо угасал под моим едва различимым шепотом. Я тушил пожары так же легко, как разжигал. Шпага опасно сверкала, пробуждая все злобное и подлое, что дремало внутри меня. Я не был ни правшой, ни левшой, обе руки с тех пор, как я стал чародеем, были одинаково ловки, но для собственного спокойствия я предпочел переложить шпагу в левую ладонь, а правую руку протянуть девушке. Пусть она обопрется и поднимется, пусть она, даже не поблагодарив, кинется бежать прочь и найдет себе такое убежище, куда меня не приведут ни жажда убийства, ни чутье охотника.

Коломбина оперлась локтями о землю и попыталась отползти в сторону. Она подняла на меня испуганные, зеленоватые глаза, и на миг я был поражен, снова, как и на карнавале, сквозь эти глаза на меня смотрела та другая девушка, потерянная во времени.

Наверное, коломбине показалось, что я хочу отсечь ей голову. Я поспешно убрал шпагу в ножны и чуть наклонился. Рука в перчатке коснулась ее щеки, и я был уверен, что сейчас в белокурой головке мелькнула мысль «а что если под этой перчаткой спрятаны острые когти?».

Девушку испугала нелепость собственного предположения. Она не очень смело оперлась о мою руку и поднялась. Как во время маскарада красивая, дешевая ткань ее наряда приятно зашуршала. Шорох пышных платьев всегда почему-то напоминал мне шелест крыльев фей и их неземной журчащий смех.

— Пойдем, я провожу тебя назад, в театр, — я сказал первое, что пришло мне в голову.

— Театр сгорел, — тихо возразила девушка, и я вынужден был признать, что в ее заявлении есть резон.

— Тогда куда ты хочешь пойти?

Она неопределенно пожала плечами, посмотрела на меня просительно, как на будущего благодетеля и вдруг произнесла:

— Мне некуда пойти.

Кажется, одиночество мне больше не грозило. Кто-то опять пытался навязаться мне в компанию, ни о чем не подозревая. Дурочка, ты хотя бы знаешь, что говоришь с собственным палачом, беги, хотел крикнуть я, но вместо этого произнес:

— Пойдем, я знаю одно место…

Через полчаса мы уже сидели в первом приличном трактире, который встретился нам по дороге и на счастье еще был не закрыт. Для меня самого обычная пища не представляла интереса, а вот моя новая подруга была очень голодна, как и все уличные актрисы. Она с аппетитом принялась за первое горячее блюдо, а вот у меня запах приготовленной на огне еды вызвал легкое головокружение и тошноту. Конечно, в обмен на золото можно купить молчание, но как на меня посмотрят, если я вдруг закажу сырое мясо с кровью. Самому-то мне было наплевать на собственную репутацию, пусть окружающие считают меня кем хотят: колдуном, вампиром, оборотнем, святым духом, сошедшим с небес или заезжим принцем, но подставлять под подозрения эту девушку было бы неблагородно.

— Как тебя зовут? — я убрал руки под стол, опасаясь, что вот-вот коснусь ее запястья и снова обнаружу, что пульс не бьется.

Она потеребила пальчиками бахрому на треуголке. Ее головной убор лежал на столе возле вазочки с искусственными ирисами.

— А ты разве не знаешь? — вдруг спросила она.

— Откуда же мне знать? — я попытался принять самый невинный вид, но ее в заблуждение мне ввести не удалось.

«Ты похож на хорошенького, плутоватого школьника, только что провалившего экзамен», довольно откровенно говорил ее лукавый кокетливый взгляд, и кто-то там за окном, покрытым морозным узором, ехидно захихикал. Смеху вторили другие, те, кто бродил под окном и прятался на крыше. Я знал, что рядом прячутся какие-то бродячие духи, знал, что только что они засмеялись надо мной, и это приводило меня в полное недоумение.

— Меня зовут Флер, — наконец, призналась она и с игривой улыбкой приколола к своим волосам ирис, позаимствованный из вазочки на столе.

— Флер, — повторил я, будто пытался определить знакомо ли мне это имя. — А почему ты решила, что я знаю что-то о тебе.

— Ну, там во время представления ты смотрел на меня так, будто знаешь, что творится у меня в голове, — она поднесла к губам стакан с горячим пуншем. После того, как мы бродили под снегопадом, на ее лице почти не осталось грима. Оно оказалось куда более милым без краски. Изящным движением руки Флер смахнула у себя со щеки отклеившуюся мушку и стала простаки прехорошенькой.

— Что ты делала на карнавале? Ты ведь не из круга тех, кто там собрался?

Она чуть не поперхнулась пуншем, но быстро взяла себя в руки и почти резко возразила:

— Откуда ты можешь знать? Что ты, вообще, обо мне знаешь?

— Я знаю, что ты актриса. Ты уж прости, но лицедеям не место среди аристократической публики. На карнавалах актеры обычно развлекают публику, но не развлекаются сами.

— Я пришла туда не за развлечениями, — она обезоруживающе улыбнулась. Блики от светильника превратили ее волосы в золотистую рожь.

— А зачем же ты туда явилась? — я ощущал себя бессильным, задавая такие вопросы, но прочесть ни о чем сам я не мог. Мысли Флер оставались закрытыми и недоступными, будто она не думала ни о чем вообще.

— Я пришла туда мстить, — объяснила она.

И опять за окном и под крышей зазвучал надоедливый ехидный смех.

— Твои враги могли тебя узнать, ты ведь явилась без маски.

— Они никогда не видели меня в лицо. К тому же, грим это уже маска, — Флер отсалютовала бокалом.

— Я не могу выпить с тобой, — я отодвинул собственный бокал.

— Почему?

— Вино это не то, что способно удовлетворить мою жажду, — как можно более дипломатично пояснил я и тут же вспомнил про общество теней. Нет, я не был таким кровожадным подлым существом, как они, но и безобидным созданием меня тоже назвать было нельзя.

— Предпочитаешь что-то более крепкое? — она, изучающе, посмотрела на меня.

— Предпочитаю не хмелеть больше вообще после одного долгого пиршества, — мне вспомнились одиночество, вино и расторопный вороватый слуга, которого забыли захватить с собой беглецы. Я не хотел больше пить в одиночестве, без всякой надежды забыться от вина, ведь мой разум не хмелел.

— Но ты ведь не монах, — она долго изучала взглядом мою одежду, вышивку мелким жемчугом по черному бархату камзола, пышные манжеты, перстень с печаткой на руке. — И не аскет, — прибавила она после раздумья.

— Нет! Я господин Смерть, пришедший затушить свечу твоей жизни, — я попытался придать голосу театральную наигранность, но фраза прозвучала пугающе. В голосе раздалось тихое шипение, на миг заглушившее гадкий смех за окном.

— А горит ли эта свеча? — вполне серьезно спросила Флер. — Помнишь, на маскараде ты сам решил, что я мертва. Ты попытался предсказать мою судьбу и не смог.

— Предсказатель, — я попытался усмехнуться. — Это был всего лишь костюм. С чего ты взяла, что я умею предсказывать судьбы, я всего лишь, как тать в ночи, незаметно пробираюсь в чью-то спальню, чтобы затушить свечу жизни и ощутить удовлетворение по завершению работы.

— Или отсечь чью-то голову, — внезапно предположила Флер.

— Что? — я старался не смотреть ей в лицо, а куда угодно: на искристые пузырьки в бокале, на тарелки с засахаренными фруктами и кусками пирога, на фестоны на скатерти. Лучше пытаться различить в снежной метели силуэты смеющихся духов, чем смотреть в глаза жертве и признаваться в том, что я — ее судьба. Я ощущал себя законченным лицемером.

— Я очнулась от звуков колокола и увидела, как ты занес надо мной шпагу. Что я могла о тебе подумать? — Флер нахмурилась.

— Думай, что хочешь. Выбери себе любое объяснение и придерживайся его. Как бы плохо ты обо мне не подумала, твое предположение все равно будет милосерднее правды, — я хотел отпугнуть ее от себя и тем самым спасти, но она только усмехнулась, так искренне, будто мне, действительно, удалось ее развеселить.

— Ты куда лучший актер, чем все мои партнеры, — вдруг заявила она.

А спектакль, в котором я играю, длится столетия, с тех самых пор, как я впервые обнаружил, что не похож на других людей, что духи, незримо витающие среди воздушных масс, готовы выполнить любые мои приказы. Сколько раз мне приходилось менять роли с тех пор? Я был и узником, и беглецом, и развенчанным героем, и властителем мира. И все эти роли были всего лишь маской, за которой пряталось неземное крылатое существо.

— Я бы никогда не стал твоим партнером в спектаклях, — после долгой паузы проговорил я только для того, чтобы поддержать разговор.

— Конечно, вы, аристократы, слишком горды, чтобы играть на сцене, — она обиженно надула губки.

— Ошибаешься, я знал аристократку, которая готова была оставить все и жить для сцены.

— Это не мой случай. Мне не пришлось выбирать, — Флер постучала ногтями по столешнице, возможно, только поэтому мерзкое хихиканье, зазвучавшее уже прямо под столом, не показалось мне таким громким. Чье-то белое лицо всего на миг прижалось к оконному стеклу, алый язычок то ли лизнул снежный узор, то ли просто насмешливо высунулся, и насмешник быстро юркнул назад в метель, туда, где я не сразу смогу найти его и наказать. Мои слуги не могли так распуститься, это чьи-то чужие, бездомные призраки.

— Тебе не нравится играть? — спросил я у Флер. Мне бы и в голову не пришла такая мысль, когда я смотрел на нее в театре, но сейчас она выглядела обиженной на жизнь и несчастной.

— Мне не нравится быть бродяжкой, — призналась она. — Я хотела бы навсегда остаться в одном мрачном, роскошном театре. «Покровитель искусств», так он называется, и меня туда пригласили недавно.

— Кто? — я тут же насторожился.

— Кто-то…в черном, — она, явно, не хотела открывать слишком многого.

— Не ходи туда, иначе случится что-то страшное, — я коснулся ее руки через стол. Ее кожа показалось мне ледяной, скользкой и мертвенной.

— Ты можешь предложить мне что-то лучшее?

Лучшее, чем могила? Вряд ли я мог сделать ей предложение, которое ее обрадует. Разве только порекомендовать ее одному моему даннику, в его великолепный театр в Ларах. Согласится ли Флер поехать туда?

— Будь осторожна! — предупредил я. — Не верь незнакомцам.

— В том числе и тебе? Ты ведь незнакомец, но мне кажется, что я знала тебя давным-давно.

— А я тебя не знал, — я отнял у нее свою руку и снова спрятал под стол. Я боялся, что вот-вот ногти удлинятся, и моя кисть изменит форму. Так случалось всегда, когда рядом появлялась жертва. Смех за окном стих, и я тут же ощутил непонятную печаль. Рядом больше не было духов, если только они где-то не затаились, и даже в обществе коломбины я чувствовал себя одиноким и чужим. В этом мире я чужак. Мною можно восхищаться, но меня нельзя любить. Люди за столетия уже успели отвыкнуть от суеверия, что за слишком яркой красотой скрывается опасность, но их неверие, к сожалению, не могло сделать меня менее опасным. Я вынужден был сторонится людей, чтобы не причинить им вред. Я вынужден был скрывать свою сущность даже от Марселя. Своей новой случайной подружке я признался во всем, пусть и в шутливом тоне, но правдиво. Насторожилась ли она или приняла мои слова всего лишь за шутку?

Мне показалось, что кто-то подглядывает за нами в дымоходную трубу, как часто делал я сам, и тихонечко посмеивается. Интересно, слышала ли Флер этот дьявольский настораживающий смех, или ей он казался всего лишь шелестом. Даже если Флер заметила всю эту кутерьму вокруг нас, то виду не подала.

— Почему ты такой понурый, я изо всех сил пытаюсь тебя развлечь, а ты даже не улыбнешься, — Флер сделала вид, что обиделась, но глаза у нее, по-прежнему, остались плутоватыми, смеющимися. Она сняла с руки перчатку, с которой, кажется, никогда не расставалась, и я снова заметил, как мелькнул алый крест у нее на ладони, будто ожог. Другому, на моем месте, он бы и показался всего лишь ожогом или клеймом. Я заметил, что руки и запястья Флер покрыты тонкими царапинками так, будто их ободрала когтями кошка. Это выглядело бы странным у обычной девушки, но ведь Флер привыкла к уличной жизни, вполне, может быть, что в антрактах между выступлениями ей случалось подраться с дворовыми кошками. Исцарапанные ладони Флер вызывали жалость, и я подумал, надо бы купить ей кружевные митенки, и сам удивился, откуда такая мысль, почему я должен заботиться о чужой, незнакомой девушке. Я ничего не знал о ней, кроме того, что ее зовут Флер, и что на ее руке поставила свою отметину смерть.

Наверное, причина моего странного желания кого-то опекать на этот раз крылась не в одиночестве, а в жалости. Без грима и напудренной прически Флер стала молоденькой и беззащитной. Совсем еще девочка в цветном костюме, предназначенном для взрослой актрисы.

— Я отвык смеяться, — объяснил я ей, заметив, что она ждет ответа, а про себя добавил, что смеются на этот раз за меня мои подданные. Я не понимал причину их веселья. Неужели они решили, что я снова влюбился в смертную. Надо было бы им объяснить, что второй такой ошибки я не совершу никогда.

В довершение ужина Флер выпила горячий чай из простой оловянной кружки. Наверное, ей не каждый день приходилось есть досыта, поэтому она не брезговала ни одним из принесенных блюд, а я, как ни старался, не мог заставить себя ничего съесть. Малейший кусочек пищи мог вызвать у меня тошноту, особенно после того, как недавно в подвалах у теней я поддался на уговоры и всего лишь раз приложился к чаше, ходившей у них по кругу. После того кровавого эликсира, который пришлось отхлебнуть, меня долго тошнило. Я зажмурился, вспомнив одно ослепительное видение, бледные светящиеся руки передают друг другу череп, скрепленный с золотой ножкой так, чтобы получился сосуд. Чаша из золота, а в ней кровь. Мне казалось, что до сих пор она парит передо мной во мгле, и ее удерживают невидимые руки.

— Что с тобой? — коломбина внимательно посмотрела на меня, и я, наконец, понял, почему мне ее так жаль. На меня были устремлены изумрудные глаза той, кого я потерял, и не важно было, что знакомый взгляд устремлен на меня с незнакомого лица.

— Этого тебе хватит на первое время, — я достал из кармана кошель с золотом и хотел отдать ей. Пора кончать всю эту историю. Никакого увлечения, никакого готического романа не будет на этот раз, пусть смертные остаются со смертными, а духи парят в ночи. Между людьми и призраками не должно возникать никаких отношений.

— Ты оставляешь меня? — голос Флер утратил былую веселость. Она не могла поверить в то, что я снова исчезну, оставив ее одну в мире, где она никогда уже больше не встретит никого, похожего на меня.

Флер спрятала руки под стол, будто опасалась прикоснуться к кошельку. Актрисы обычно себя так не ведут, они рады любой подачке. Я растерялся. Моя новая знакомая вела себя не как уличная девица, а как оскорбленная аристократка.

— Я не могу остаться с тобой, — как можно более мягко произнес я и ощутил себя виноватым.

— А куда ты спешишь? — в до этого веселых глазах теперь блеснули слезы. — Кто тебя ждет?

Я только растерянно пожал плечами и откровенно признался:

— Никто.

Марсель был не в счет. Я не смог бы разделить с ним ни свою скорбь, ни свою радость. Он бы просто не понял меня. Он считал меня кем-то вроде возвышенного, не знающего земных забот небожителя. Ему было страшно сочувствовать мне или давать советы, потому что он не считал, что мы ровня.

Рука, сжимавшая кошелек, безвольно повисла над столом. Я уже понял, что Флер не примет от меня ни денег, ни даже драгоценностей, если я решу их ей подарить. Она хотела, чтобы остался я сам.

— Зачем же тебе уходить, если тебя все равно никто не ждет? — Флер смяла салфетку, и блеск алого креста на миг потух, скрылся под складками ткани.

— Я не хочу причинить никому вред, поэтому должен уйти.

— А почему ты должен делать то, чего не хочешь? Ты, что пытаешься сказать, что не отдаешь себе отчета в собственных поступках? Но ты ведь ни сумасшедший, ни маньяк, — Флер со злостью швырнула салфетку на стол, и я отвернулся, чтобы не замечать двух перекрещенных линий у нее на ладони.

Какой-то человек, вошедший в трактир, задержался у порога и опасливо покосился на наш столик. Худой и высокий, он кутался в длинное пальто. Поднятый воротник почти целиком скрывал его скулы и уши. Было заметно, как чуть-чуть расширились ноздри, вдыхая то ли запах еды, то ли пытаясь определить присутствие рядом таких существ, как я.

Флер тоже посмотрела на вошедшего. Вдруг он снял шляпу, поклонился и быстро выскочил за дверь, назад в морозную мглу, подальше от очага, от людей, от уюта. Флер что-то фыркнула себе под нос, что-то о странном беглеце. Я так и не понял, кому он поклонился: ей или мне. Незнакомцы часто отвешивали мне поклоны, и я перестал этим смущаться. Каждый, кто втайне практиковал магию или бежал из волшебного царства, мгновенно узнавал меня в толпе и считал своим долгом отдать знак почтения. На этот раз вошедший даже не взглянул на меня, он смотрел на мою спутницу, а присутствие в трактире дракона мог ощутить разве что по запаху.

Я так и не придумал, как мне поступить с Флер, знал только, что не смогу ее оставить.

— Ты хочешь, чтобы я пригласил тебя к себе, но здесь, в Рошене, у меня нет дома, — придумал отговорку я, хотя дом у меня, конечно, был. Не знаю, правда, смог ли бы кто-нибудь из людей назвать домом склеп семи херувимов, который я отнял у владельцев, и превратил в свое тайное жилье.

— У меня тоже нет дома. Я не знаю, куда мне пойти, — Флер неожиданно рассмеялась. — Вот видишь, мы с тобой подходящая друг другу компания. Можем заночевать прямо на улице, или давай заберемся на крышу какого-нибудь здания и будем смотреть на ночной город.

— Что ты обо мне знаешь? — я с силой сжал ее запястье через стол. Неужели она заметила крылья под плащом?

— Только то, что ты сам сказал, — пролепетала Флер. Она смотрела изумленно и испуганно. Либо она очень хорошая актриса, либо, правда, ничего не подозревает. Если бы она узнала обо мне хоть что-то компрометирующее, то не стала бы так настойчиво навязываться в мою компанию.

— Ты не замечаешь ничего особенного, — настаивал я. — Не видишь никакой странной тени у меня за плечами? Не слышишь кого-то, кто иногда смеется вокруг нас.

Флер только пожала плечами с недоумением.

— Разве не у всех людей есть тень за спиной? — она обернулась на других посетителей и, как бы между прочим, добавила. — Кажется, та парочка в самом углу разок засмеялась над чем-то, но не над нами. Никто, кроме самого Августина, не может запретить людям смеяться в его присутствии.

— Августин наложил запрет даже на смех? — я попытался сгладить неловкость ситуации каким-нибудь беспечным замечанием.

— Скоро он объявит саму жизнь грехом и предложит всем броситься в очищающий огонь.

А сам соберет все оставшиеся сокровища и вместе с выручкой кинется к своим тайным господам, далеко не беззлобно подумал я. Приветили бы его покровители — демоны, если бы он приволок им мешки с золотом казненных?

Я выпустил запястье Флер и попытался улыбнуться.

— Говори потише, иначе нас самих скоро отволокут на костер.

— Нас никто не слышит, — беспечно отозвалась она. — Все заняты только сами собой.

Все, кроме тех, кто околачивается вокруг трактира, топчется под окном и прикладывает заостренное ушко к отверстию дымохода. Чьи-то острые коготки скребутся о кирпичную трубу, кто-то все слышит. К счастью, эти шпионы никогда не станут доносчиками. В этом мире они сами вне закона. По понятиям людей, они не существуют вообще. Я представил себе озабоченного, проказливого эльфа, который пишет на кого-то донос, и чуть не рассмеялся, настолько абсурдной показалась мне такая ситуация.

— Пошли, я сниму тебе жилье на какое-то время, а там посмотрим, что будет, — я подождал, пока Флер возьмет со стола треуголку и натянет перчатки. В такой холод я бы мог предложить ей свой плащ, но не стал. Я все еще помнил, как укрывал свою стройную красивую подругу полой накидки, как мы шли по улице, тесно прижавшись друг к другу, и опасались того, что тени, прячущиеся где-то рядом, могут подслушать наш разговор. Если Флер прижмется ко мне, то она тут же почувствует, как шевелится за спиной крыло, как огненная кровь растекается по венам под ледяной кожей. Зачем создавать себе лишние трудности? Зачем раскрывать перед кем-то сущность и сердце?

Кажется, я впутался в еще одно ненужное приключение. Флер мила, но она притягивает к себе неприятности. Когда мы выходили из трактира, то мне все еще казалось, что нас не двое, а трое, потому что за коломбиной неслышно, не оставляя на снегу следов, ступает попутчик — смерть. Мне казалось, что блеск от острой косы в костистых пальцах уже освещает тонкую полосу на ее шее. Еще миг, и отрубленная голова скатится к моим ногам, но никто не укажет на меня с криком «убийца», потому что удар нанесу не я, а судьба. Рука Флер спряталась в узкой перчатке, но предначертание все равно горело одному мне видимым огнем.

Только ради любви

— Анри! — тихо позвал Августин, и пустая комната озарилась теплым малиновым светом. Этого тайного зарева никто не увидит сквозь плотно задернутые шторы.

Августин откинул голову на спинку резного кресла и прислушался. Не ходит ли за дверью случайно запоздавший часовой, стражник или обычный соглядатай. Кто-то может заметить полоску рубинового сияния под дверной щелью и услышать голоса, звучащие в пустой келье. Лишние свидетели ни к чему. Августин заправил за уши непокорные светлые пряди и ощутил удовольствие. Его слух обострился до предела. Он различал звуки в тишине, как кошка, улавливающая в глубине под полом возню мышей. Он слышал куда лучше, чем простые смертные, он и видел в темноте, как кошка. Было так приятно ощущать свою необычность и наконец-то обретенную власть после стольких дней тихого отчаяния. Даже в небольшой скудно обставленной комнате Августин ощущал себя властителем.

Он скромно называл каждые свои апартаменты кельей, и не важно, что шторы на окнах были из чистого бархата, что искусно вытканный арабесками ковер на полу представлял собой произведение искусства, что немногие предметы мебели вокруг были инкрустированы перламутром и позолотой. А внизу, под окнами башни, лежит целый город, в котором можно чувствовать себя по-хозяйски. Есть власть, но счастья нет. Августин вздрогнул, как от удара, свернулся в кресле комочком и опасливо покосился на розовое мерцание в центре ковра.

— Анри? — уже вопросительно повторил он, ожидая, когда же алые клубы дыма примут очертания фигуры и случится ли это вообще.

Ах, госпожа! Августин сжал правую руку в кулак и с болью понял, что сжимает всего лишь ажурный платок, клочок бумаги вернулся назад к хозяину. Грустить больше не над чем, некого оплакивать, кроме самого себя.

А где же темная призрачная фигура тайного доносчика, которая каждый раз вырастает, как будто из-под земли. Анри появлялся то здесь, то там, и каждый раз исчезал так, будто уходит назад, под землю.

— Ты уже выследил кого-нибудь, кто нам мешает? — шепотом спросил Августин, почувствовав чье-то присутствие за спинкой своего кресла. — Есть следующие подозреваемые?

— А что там, насчет художника? — длинные тонкие пальцы по-дружески вцепились в плечи Августину и легонько сжали.

— Живописца оставь в покое, — Августин со злостью скинул с плеч худые, белые, нечеловеческие руки. Казалось, паучьи пальцы Анри оставили на нем липкую невидимую паутинку.

— У него есть защитники, — сдержанно пояснил Августин, вспомнив, что не должен быть грубым. Кто, кроме Анри, сможет вывести его на след заговорщиков, рассказать о том, в чьей каморке хозяева тайно занимаются колдовством. Где еще найти такого не ошибающегося никогда доносчика? Искоренить врагов можно, вступив в сговор с одним из них. Вот только узнай кто-нибудь о тайном соглашении, и кумир будет развенчан. Перед толпой он должен оставаться чист, никто не заметит его темное клеймо, темную любовь, печаль по обществу нечисти. Грусть по иному, сумеречному миру останется его тайной.

— Защитники? — Анри задумчиво постучал длинными худыми пальцами по подбородку. Он всегда казался отрешенным, когда раздумывал. В такие моменты казалось, что с собеседником осталась только его физическая оболочка, а сам Анри бредет по какому-то сумеречному, подземному городу, тщетно пытаясь достичь неизвестной цели.

Августин украдкой стал рассматривать доносчика, и в который уже раз подумал, что тому бы больше подошло имя Анджело. Очень бледная, почти прозрачная кожа и волосы, спутанные, как золотые ниточки, действительно, придавали облику Анри какую-то бестелесность и неземное мерцание. Его огромные глаза всегда выглядели усталыми, будто их обладатель уже бродит по земле или под землей много десятилетий и ищет что-то, чего ему не суждено найти. И все-таки иногда в его утомленном взгляде вспыхивало такое злорадство, что собеседнику становилось страшно. Августин никогда не встречал более коварного и подлого существа, чем Анри. Он готов был строчить доносы не на врагов и не потому, что кто-то лишает его жизненного пространства, а только из-за ненависти ко всему роду людскому. Для того, чтобы ненавидеть всех вокруг, Анри не нужна была никакая причина. Он просто хотел причинять зло всем подряд. А может быть, ему всего лишь хотелось стереть человечество с лица земли, чтобы отдать этот мир в распоряжение кого-то, кто пока что должен прятаться во тьме. Однажды Анри проговорился о каких-то своих собратьях. Кажется, он назвал их падшими, но как только Августин полюбопытствовал о том, кто это такие, как Анри сильно разозлился и исчез, а потом не появлялся целую неделю. Так что в поисках жертв в это время Августину пришлось положиться только на собственную интуицию и на неохотные советы госпожи. Госпожа считала, что, принимая сложные решения, надо полагаться только на свою голову. Она говорила, что обладатели верховной власти иногда могут позволить себе быть милостивыми, Анри же не понимал, что значит милосердие. Он был безжалостен ко всем и всегда. Августин задумывался, как такая черная душа, как у Анри, может уживаться со светлым ликом. Внешне Анри был бы так мил, если бы впечатление от этой миловидности не портили часто вспыхивающие алым огнем глаза и сильно заостренные кверху уши.

Анри долго бродил по келье из угла в угол, при этом не создавая никакого шума. Вдруг он резко остановился, и его радостно загоревшиеся глаза стали напоминать два рубина.

— Я знаю, о каких защитниках ты говоришь! — Анри довольно потер ладони, а Августин нервно поежился. Эти алые глаза на бледном лице могли напугать кого угодно, не говоря уже о неестественной формы ушах и крыльях.

А вот крылья у него далеко не ангельские. Такие прозрачные изогнутые крылья могут быть только у стрекозы. На спине у Анри они выглядели тонкими, крупными и вполне естественными, как неотъемлемая часть всей его тощей фигуры.

— С его покровителем я разберусь сам, — внезапно заявил Анри.

— Разберешься? — Августин подозрительно сощурился. Его не оставляло дурное предчувствие, что тот красивый золотоволосый господин сможет стереть Анри в порошок. — Интересно, как ты это сделаешь?

— Я извинюсь перед ним за наше неподобающее поведение, — в ухмылке Анри промелькнуло такое лукавство, что сразу становилось понятно: извиняться ни перед кем он не собирается, скорее, наоборот, хочет набиться на ссору.

— Нападай на художника смелее. Я сделаю так, что никто не встанет у нас на пути, — предложил Анри.

— Нет, его я не трону, — уверенно заявил Августин. — И ты не смей подходить к нему.

Под пальцами как будто вновь зашуршала скомканная бумага. Августин не мог прогнать из памяти навязчивые образы. Змей, девушка в короне, мягкие перья черных крыл. Августин зажмурился на миг, как от боли. Ему было и радостно и страшно все это вспоминать.

— Тебя не переубедишь, — Анри устало плюхнулся на мягкую тумбочку. Вроде бы должен был раздаться громкий звук прогнувшихся пружин, но осталась не нарушенной тишина. Неужели Анри совсем ничего не весит. Даже упавшая пушинка создала бы больше шума. Значит ли это, что тайный доносчик, действительно, бестелесен?

— Не займи ты столь высокое положение, и я бы счел нужным сказать, что разговариваю с человеком, который глуп, как осел, — Анри довольно оскалился, поудобнее устроился на тумбе и поджал под себя ноги. Если бы не крылышки, распростершиеся за спиной, то он напоминал бы худого, хрупкого, испорченного ребенка.

— У тебя слишком длинный язык, — Августин бросил на гостя такой уничтожающий взгляд, который заставил бы стушеваться любого наглеца.

— Ну, ладно, ладно, — Анри недовольно поежился. — Я слишком много болтаю. А ты считаешь, что болтливость это недостаток, поэтому в следующий раз, когда нужно будет искать виновных, ты обойдешься без моих советов.

— Я - то обойдусь, но ты сам не сможешь воздержаться от следующего визита. Тебе покоя нет в те дни, когда по твоему доносу хоть кого-то не отволокли на плаху.

Анри что-то пробурчал себе под нос, по интонации можно было предположить, что ругательство. Точно Августин понять не смог. Он еще не научился разбирать тот странный, древний язык, на котором переговаривались между собой его тайные друзья.

Августин подумал, что лицо Анри портит не только пламенный взгляд, но и мимика. Анри слишком часто злился и корчил гнусные рожи. Интересно, как при этом всем он еще умудрялся остаться красавчиком. Как же щедра оказалась природа к сверхъестественным существам. Она одарила их неописуемой яркой красотой, крыльями, могуществом и множеством тех темных недостатков, о которых лучше было не упоминать. Злые чувства были дарованы каждому из них в противовес блистательной наружности. Из Анри получился бы отличный палач, получающий удовольствие от своего пугающего ремесла.

— А скоро казнят ту девицу, которую ты арестовал прямо на маскараде? — Анри ловко перевел беседу в другое русло.

— На следующем аутодафе.

— Это стоит отпраздновать, — Анри тут же вскочил с тумбочки и начал быстро, но бесшумно рыскать по ящикам массивного дубового комода. — У тебя тут где-то завалялась бутылочка.

— Праздновать будем тогда, когда за Кристаль последуют ее нареченный и его брат, — резко оборвал Августин. — И кстати, я никогда не пью.

— А зря, если бы ты закладывал за воротник, то был бы намного веселее…и добрее, я надеюсь, — Анри наконец-то нашел бутыль, которую искал, и присмотрелся к этикетке. — Отличное вино, я даже догадываюсь, у кого оно конфисковано. У какого-то герцога, верно?

— У герцога, которого больше нет, — мрачно напомнил Августин. — Нет больше ни его семьи, ни их амбиций, ни вечного стремления к власти.

— А ведь я навещал его в тюрьме, без твоего ведома, конечно, — Анри сделал вид, что не замечает возмущения собеседника. — Веселый был человек, любил вино и красавиц больше всего на свете. Увидев меня за час до своей казни, он чуть не упал ниц, решил, что я пришел за его душой. Ха! Нужна мне его душа.

Анри пренебрежительно взмахнул рукой. Казалось, это не длинные пальцы, а тонкие паучьи лапки перебирают невидимую паутину в воздухе.

— Итак, когда Франциск последует за своей невестой, — сдерживая смех, наигранным деловым тоном осведомился он.

— Пока пусть скорбит, пусть живет наедине со своим несчастьем, так как недавно уживался со своими бедами я, а потом придет и его черед ступить в пламя.

— А ты уже побывал однажды в пламени? — глаза Анри озорно блеснули. Он знал, что задевает болезненную струнку, и это его радовало.

— Давай не будем говорить обо мне. Дорога, пролегавшая сквозь огонь, осталась позади. Рошен, это не та богом забытая деревня, о которой нам лучше забыть, здесь нет адского огня, есть только площадь костров, — Августин говорил уверенно, он подвел черту под своим прошлым, но шрамы под сутаной вспыхнули новой болью.

Обожженная кожа, пылающий ад и язвительный серебристый смех вдали. Как не хотелось вспоминать обо всем этом. Чудовище, напавшее в полночь, и те, кто пришел потом, чтобы посмотреть на пепелище, преподали Августину урок на всю жизнь.

— Я нашел кого-то еще, — загадочно шепнул Анри. Он уже успел проворно заскочить за спинку кресла и склониться к уху Августину. — Кто-то пополнит твой следующий список, кто-то, кого по вечерам навещает нечистая сила.

Августин тупо уставился в пространство, лучше замкнуться в себе и выглядеть отрешенным, чем вздрогнуть и показать свою слабость. Разве он сам не общается с нечистью, разве сам не растворяет в полночь окно, тщетно дожидаясь прихода своих повелителей. Они приходили так редко, а ведь он ждал их каждую ночь, каждую минуту надеялся, что где-то в толпе промелькнет бледное идеальное лицо госпожи, и на ее устах расцветет мимолетная улыбка. Анри не должен знать ничего об этих желаниях. Анри, как хищник, ищет слабинку даже у временных союзников, чтобы заранее рассчитать, как наносить самый болезненный удар.

— Я понаблюдаю за этими людьми, а потом приведу тебя к ним, — между тем вкрадчиво шептал Анри. — Это будет потрясающая охота.

— А куда ты уйдешь сейчас? — Августину было так любопытно, куда исчезает Анри после их встреч, в какое недосягаемое людям измерение уносят его прозрачные стрекозиные крылья.

— У меня есть свои дела, — скрытно бросил Анри. — Есть те, о ком я должен заботиться или, точнее, контролировать их. Я чувствую себя вожаком волчьей стаи.

Августин уже понял, что об остальном расспрашивать бессмысленно. Анри не станет объяснять ничего подробнее. Любые расспросы вызовут у него негодование, гнев, и, в конце концов, он начнет ругаться на всех людей в целом за их врожденные подозрительность и любопытство. Анри считал, что нетактичность для людей стала наследственным качеством, нет, чтобы просто помолчать и послушать, обязательно надо лезть в чужие проблемы того, кому посторонняя помощь никак не нужна. Августину не хотелось, чтобы Анри кричал и лишний раз привлекал чужое внимание. Зачем кому-то знать, что в его пустующей келье звучит чужой, пронзительный голос того, кто в следующий миг исчезнет, оставив после себя только легкий блестящий дымок.

Анри никак не хотел понять, что Августину нужно беречь свою репутацию. А может, Анри нарочно хотел привлечь к себе внимание. Ну и подлое же он существо, ему обязательно надо, чтобы кто-то заметил его за миг до исчезновения или услышал его голос. Ему - то легко, он просто пропадет, как будто канет под землю, а Августину придется оправдываться или спасаться бегством.

Юный инквизитор с силой сжал подлокотники кресла. Костяшки пальцев побелели, стал едва заметен тонкий шрам под краем рукава. Августин уже привык к постоянному покалыванию в тех местах, где кожа обожжена. Как хорошо, что огонь не успел затронуть его лица. С тех пор, как слуги госпожи впервые сделали ему комплимент за привлекательность, Августин полюбил собственное отражение в осколке зеркала, спрятанном среди образков и святых реликвий. Раньше он не замечал, что красив. Только после того, как стал кумиром толпы, Августин начал понимать, что природа одарила его восхитительной, утонченной красотой, перед которой никто из людей устоять не мог. Когда он уходил от пепелища, у него был с собой только осколок зеркала, который госпожа достала из золы и протянула ему. Теперь у него было все, но ему не нужны были дорогие ручные зеркальца с перламутровыми ручками, отобранные у вельмож. Он до сих вспоминал, как изящная рука госпожи ищет в золе зеркальное стекло, как парчовый подол скользит по пеплу, но ничуть не пачкается. Он вспоминал, как сияет корона на ее гладком лбу. Августин легко мог отказаться от всего, лишь бы только сохранить тот осколок зеркала, который спрятан в шкатулке, осколок, в котором иногда вместо его собственного отражения мелькает прекрасное лицо неземной царицы.

Она протянула ему зеркало и сказала: «посмотри на себя, таким ты останешься на всю жизнь, потому что те, кто любят меня, никогда не стареют». Августин знал, что она говорит правду. Она никогда не лгала и не ошибалась. Ее пророчества сбывались каждый раз. Она сказала Августину, что сделает его одним из великих, не прошло и месяца, как предсказание исполнилось. Он стал властвовать, а госпожа растворилась в лунном сиянии. Если бы только она являлась чаще. Конечно, в присутствии ее слуг любому бы стало страшно, но Августин уже привык к их обществу, к их неприятным ловким фокусам, к постоянной смене их обликов. Госпожу, как будто окружала не свита слуг, а сотни масок, смеющихся и корчащих ему рожи из темноты. А под этими смеющимися масками прятались самые настоящие демоны. Вроде бы, по всем законам природы, повелительницей всех этих волков, тварей и оборотней должна была бы быть еще более уродливая, чем они все, ведьма, но их царица была прекрасна. Это разительное отличие госпожи от своих подданных восхищало и пугало.

Августин все ждал, что вот-вот, как будто отворится невидимая дверь в пустоте, и царица войдет к нему, бледная, сияющая, величественная, а за ней примчится свита фигур, закутанных в алые и черные плащи, какие-то твари будут снова скрестись в темноте, уродливые когтистые руки будут тянуться к Августину из мглы и норовить поранить его, но госпожа им не позволит. Она всегда защищает тех, кто любит ее.

— Она не придет сегодня, — шепнул Анри, склонившись над Августином.

— Откуда ты знаешь? — Августину было неприятно, что кто-то воспользовавшись его замешательством, преодолел поставленный тайной силой заслон и добрался до самых сокровенных его мыслей. — Откуда ты вообще можешь знать, что я жду ее?

Анри только слегка пожал худыми плечами, пытаясь выразить недоумение.

— Ну, у тебя такой скорбный вид, будто ты очень хочешь кого-то дождаться и поэтому не ложишься спать всю ночь, — Анри тихо хихикнул. — Не жди сегодня. У твоих господ пока что другие дела.

— А какие дела у тебя? — Августин, как мог, соблюдал осторожность, но удержаться от вопроса не смог.

— Не важно, — ночной гость небрежно взмахнул рукой, и опять казалось, что это не пальцы, а тонкие гибкие светящиеся лапки паука или сороконожки промелькнули перед носом у собеседника.

Гость вышел в центр кельи. Он всегда выходил на вид перед тем, как исчезнуть, как будто специально, чтобы доказать, что он не ныряет в какой-то темный лаз, а исчезает в никуда, растворяется в пустоте, точно так же, как до этого материализовался из нее.

— Анри, — окликнул Августин за миг до того, как фигура гостя обратилась в легкий дымок. — Я все равно буду ждать всю ночь.

И из образовавшейся на месте гостя пустоты до него, как будто, долетело тихое согласие:

— Жди!

И не важно, что ждать бессмысленно. Августин нашел кремень, вынул из изящного золоченого подсвечника огарок и вставил новую свечу. Шторы сами собой раздвинулись, еще до того, как он коснулся их рукой. Где-то рядом прятались незримые слуги его господ, те, у кого, действительно, нет телесной оболочки. Августин тихо вздохнул, зажег свечу и поставил ее на подоконник. Пусть некто крылатый увидит крошечный огонек во тьме и прилетит к нему. Пусть госпожа заметит свечу в окне. Пока что только случайные прохожие могли заметить огонек вверху высокой темной башни, и этот огонек показался бы им оранжевым светляком. Августин криво усмехнулся, подумав, что это должны быть очень смелые прохожие. В последнее время никто, кроме разве только стражей, не решается бродить близ зданий инквизиции. Лучше забрести в зачумленный район, чем попасть в объятия к местным палачам. Пламя с тихим треском разгорелось и засияло, как падающая звезда. Уже несколько мгновений прошло, а никто так и не примчался к окну башни. Если они хотели появиться, то появлялись в первое же мгновение, стоило только запалить свечу, и кто-то уже был рядом. Надежда на то, что они все равно помедлят и придут, была ложной, но приятной. Августин опустился прямо на пол у окна и стал ждать.

Эдвин

Камешек полетел в воду, затем другой. Всплеск раздавался за всплеском, но спокойствие ночи оставалось почти нерушимым, лишь круги расходились на воде. Ну, вот я не мог найти занятия лучше, чем бродить мимо домов, подбирать камешки и кидать в темный канал. Мысли от этого не становились яснее, но, по крайней мере, рукам находилась работа. Все лучше, чем расчесывать воспаленную кожу вокруг ногтей и ожидать, что вот-вот отрастут когти, готовые вцепиться в горло следующей жертве. Я так и не мог придумать, что же мне делать с Флер. Находиться рядом с ней нежелательно, ведь я представляю для нее опасность, но и бросить ее одну тоже будет не слишком благородно. Ох, уж эта Флер. Она напоминала бездомного котенка, которого жалко бросать на улице, но и взять с собой нельзя, потому что дома дожидается злая цепная собака. Что же мне было делать с этой красоткой, приставшей ко мне на улице? Конечно, я мог купить ей небольшое поместье, нанять слуг и оставить достаточно денег для безбедного существование хоть на сто лет и исчезнуть из ее жизни, но что, если перед самым уходом, она вцепится в мой плащ и спросит «а когда вернешься ты», смогу ли я тогда посмотреть ей в лицо и ответить, что не вернусь никогда.

Я снял для Флер комнату на верхнем этаже какого-то обветшавшего городского дома, а сам пошел скитаться по улицам, надеясь, что ночь и одиночество вернут мне способность прислушиваться к здравому уму, а не к сердцу. Я боялся, что если останусь с Флер надолго, то причиню ей вред. Нельзя идти на поводу у сострадания. Такое создание, как я, вообще не должно испытывать ни любви, ни жалости. В моем мире преступником становится любой, кто открывает свою сущность смертным, но ведь я монарх, у меня должны быть некоторые привилегии.

Едва успев переступить порог своего нового жилья, Флер захлопала от радости в ладоши и кинулась меня обнимать. Она сказала, что в такой теплой уютной комнате ей ночевать еще ни разу не доводилось. Я чувствовал себя последним подлецом. Девушка радовалась в моем обществе, как ребенок, а я ведь даже не сказал ей, кто я такой. Она считала меня аристократом и не понимала, какая опасность от меня исходит. Ну, как я мог втолковать ей, что от меня нужно бежать, как можно дальше, а не вешаться мне на шею.

Флер доверилась мне, рассказала о театре, о своих мечтах, даже показала шкатулку с украшениями из стекляруса, гордо объяснив:

— Это мои сокровища.

Она, конечно, обиделась, заметив, что стеклянные бусы, дешевые серьги и одно не новое колье из стекляшек не произвели на меня должного впечатления. Я не смог отпустить ее богатствам ни одной похвалы, только сказал:

— Выброси их. Я подарю тебе что-нибудь более ценное.

Так мог вести себя только полный дурак. Если не хочешь оскорбить даму, надо хвалить все, что она находит привлекательным, но ведь Флер не леди, она актриса. С актрисами не церемонятся, им дарят гарнитур из драгоценных камней и говорят «прощай». С уличными артистками расстаются без сожаления, а я уже заранее сожалел о своей белокурой подружке. Надо было бы подарить Флер бриллиантовое колье и расстаться с ней. Так советовал разум, но внезапно проснувшаяся совесть, вопреки ему, подсказывала, что драгоценности я Флер подарю, но расстаться с ней просто так не смогу. У такого романа, как наш, может быть два исхода. Либо ее хорошенькая головка слетит с шеи, украшенной подаренными драгоценностями, и бриллианты вместе с трупом будут гнить в какой-нибудь могиле, либо я усмирю зверя и оставлю свою подругу в живых, буду наблюдать за ней тайком и следить, чтобы никто ее не обидел. Ведь нельзя же, в конце концов, оставлять без защиты эту ветреную красотку. Если оставить Флер одну, то привычка цепляться к прохожим и вздыхать по исчезнувшему златокудрому другу до добра ее не доведет.

— Эдвин! — тихий голос окликнул меня из темноты. Я притворился, что не замечаю, как длинные ловкие пальцы тянутся ко мне из мрака и норовят уцепиться за край камзола.

Я хотел поймать шпиона с поличным, но стоило чуть обернуться, и бледная худая кисть руки канула во мрак. Кто-то наблюдал за мной из мглы, но поближе подойти боялся. Он топтался вдали так, будто высчитывал стоит ли сейчас приставать ко мне или лучше не нарываться на гнев сильнейшего.

Наконец он все-таки решил показаться мне. Другой на моем месте принял бы его за обычного молодого человека, привалившегося к каменной стене чьего-то дома, если бы не крылья за спиной. Я давно не видел Анри и удивился тому, как сильно он изменился. Он стал почти таким же, каким был в свои лучшие дни. Только глаза на худом симпатичном лице стали злыми и алыми, а не ясными и плачущими, какими я увидел их в первый раз. Анри снял шляпу, как будто специально хотел выставить на показ свои заостренные уши и волосы, непричесанные, но снова засиявшие, как утро. А ведь когда-то он был так уродлив, будто ходячий труп. Я уже и не думал, что к нему вернется его первозданный облик.

— Там, под землей, мы становимся такими, какими нас создала природа, — с печальной улыбкой пояснил Анри. — Ты помнишь подземный город, ряд дымных факелов и длинные туннели.

— Да, — кивнул я. Можно ли было забыть, что прямо под мостовой Рошена, на глубине всего каких-то нескольких футов, пролегает совсем другая улица подземного города.

— Я уже много лет ничего не видел, кроме света факелов, земли, стука молотков гномов и лиц других падших, — пожаловался Анри. — Ты не знаешь, каково это быть прикованным к какому-то одному месту и знать, что если не будешь возвращаться туда каждый раз после своих прогулок, то потеряешь и красоту, и жизнь. Ты помнишь, как я страдал когда-то…

— Ты сам был в этом виноват, — я не хотел его оскорблять, но и солгать тоже не мог. Я ведь не обязан утешать его.

— Твои гномы хотят отнять у нас треть города, — Анри насупился. — Их молотки стучат чуть ли не у нас под носом. Я уже привык к тому, что их кузни рядом, но другие к этому привыкнуть не могут.

— И что ты хочешь от меня? — я скрестил руки на груди и окинул тщедушную крылатую фигуру внимательным взглядом.

— Ничего, — поспешил заверить меня Анри. Его хрупкие крылышки вздрогнули. — Я только хочу сказать, что жизнь становится все труднее.

— Так бывает со всеми, кто откололся от избранного общества.

— Я знаю, — Анри понуро опустил голову. — Но просить прощения я не собираюсь, ничего уже нельзя изменить. Мы, я и остальные, уже успели привыкнуть к жизни под землей.

— Но на поверхность иногда выбираешься только ты?

— Почему же? Другие тоже любят вдохнуть свежий воздух, — Анри попытался усмехнуться, но не смог. — Они опасны, Эдвин. Я должен следить за всеми, чтобы они не стали похищать людей, чтобы не накидывались на прохожих, чтобы не свергли меня самого.

— И тебе нужна моя помощь?

— Нет-нет, — поспешно возразил он. — Я вполне справляюсь с ними сам, только жалуюсь на то, что они стали уже не так послушны, как раньше.

— Они уже догадались, что ты не поможешь им завоевать мир?

— Я помог им создать мир под землей, — Анри попробовал приосаниться, чтобы не потерять лицо, но все равно казался всего лишь дерзким мальчишкой. — Наше спокойствие зиждется на скрытности. Никто о нас не знает. Мы рядом, внизу, под землей, но любой даст руку на отсечение лишь бы только убедить людей, что там, внизу, никто не живет, кроме могильных червей, и нет никаких тайных ходов, никаких странных существ, никаких общин, скрытых от глаз людских. Мы существуем в тайне. А как действуешь ты? Твои жертвы теперь теряются в числе казненных, умерших от чумы и от голода?

— Я потерял им счет, но другие считают за меня, — я мог бы просто скромно промолчать, но вспомнил рвение Батиста и улыбнулся уголками губ. Он не отступится от своей цели, и, скорее всего, сам станет следующей жертвой.

— А ты стал еще красивее, Эдвин, — Анри внимательно разглядывал меня, и мне это было неприятно. Рубинового цвета глаза, как будто впились в мое лицо, оставили глянец на гладкой коже.

— Тебе ведь не надо подпитываться энергией земли или кровью. Как тебе это удается, восхищать всех?

— Все, кто восхищен, остаются в неведении до последнего момента. Ты понимаешь, о чем я?

Нашей тихой беседы никто не слышал, а если бы и слышал, то мало что понял. Анри вздрогнул от моих слов, он понимал все и опасался за собственную шкуру, но не уходил. Ему было от меня что-то нужно.

— Тебе хорошо, ты не одинок, — наконец вымолвил он. — У тебя есть твои красивые, бессмертные друзья, в обществе которых приятно проводить время.

— К чему ты клонишь? — я не смог признаться в том, что давно уже остался один. Моих бессмертных друзей давно уже простыл и след, а замену им я найти не решался, да и не сумел бы, потому что им не было равных.

— Ну, я не имел в виду ничего предосудительного, — Анри сделал вид, что не понял, о чем я спрашиваю. — Каждый имеет право иметь друзей, которые ему по сердцу.

— И не важно, что я сам выдумал законы, которые запрещают нам водить дружбу с людьми.

— Ты можешь наделить любого человека теми качествами, которые смертным не присущи. Разве не так ты поступил со своими избранниками?

— Да могу, но не стану, — резко возразил я.

Анри вздрогнул, как от удара.

— А ведь я хотел попросить тебя именно об этом, — уныло протянул он.

С досады Анри прикусил нижнюю губу. Острые зубы впились в тонкую кожицу и тут же окрасились в кровь. Я заворожено следил, как несколько густых багряных капель стекают по бледной коже, и мне захотелось слизнуть их. Не имело значения даже то, что кровь Анри нечеловеческая. Я поспешил отвернуться, потому что испугался. Еще миг, и запах крови ударит в ноздри. Тогда дракон внутри меня восторжествует. Он заставит меня броситься на Анри и перегрызть ему горло. Я даже понять не успею, что произошло, а у моих ног уже будет валяться растерзанный труп. Неважно даже то, что по сухим венам Анри течет совсем немного крови. Главное, что эта кровь рядом, гораздо ближе, чем даже ребенок, который спит в ближайшем доме. Кто-то из теней на моем месте предпочел бы, не сдерживая своих амбиций, легко запрыгнуть на подоконник, выхватить ребенка из кровати и оттащить в свое логово, чтобы там разделить добычу с собратьями. Мне захотелось, чтобы рядом снова очутилась та золотая чаша, которая ходила по кругу в обществе теней и у новичков вызывала спазмы боли. Я отпил из нее всего один раз, но меня тянуло к ней снова. Я все чаще пробовал кровь, но не чтобы утолить жажду, а чтобы утихомирить чудовище, поселившееся внутри меня.

Анри понуро опустил светлую голову. Падший, но очаровательный эльф, прислонившийся к стене, только с виду был милым и безобидным. Только я знал, что внутри него все клокочет от ярости. Другие, заметившие Анри, назвали бы его пригожим и ветреным, а не злым. Никто бы и не понял, что Анри готов растерзать всех, кто встретится у него на пути.

— Эдвин, я хотел бы иметь подругу, спутницу…называй, как хочешь. У меня никого нет, кроме своры хищников, которые когда-то почитали за честь считаться моими друзьями, а теперь ненавидят меня. Разве ты откажешь мне в этой незначительной просьбе. Ты ведь видишь, как я одинок. Для тебя ничего не стоит найти девушку и сделать ее бессмертной.

— Мертвую девушку, — поправил я. — Ты хочешь, чтобы я воскресил для тебя кого-нибудь, но это запрещено.

— Запрещено тобой же. Чего стоит для тебя однажды сделать исключение, нарушить свой же запрет? Ты ведь сделал уже это когда-то, если я не ошибаюсь? — он, сощурившись, присматривался ко мне, будто силился распознать на моем лице малейшую ложь.

— А ты знаешь, как я это сделал?

Анри только пожал плечами.

— Откуда же я могу знать. Это твой секрет.

— Почему вдруг в тебе проснулась такая ненависть к одиночеству? Ты ведь понимал, что, восстав против старых обычаев, станешь одиноким и отверженным навсегда. В те времена ты ни о чем не сожалел.

— В те времена было нечему завидовать. Ты тоже был одинок и очень зол на всех подряд. А потом появилась та красавица, и я позавидовал тебе, — Анри насупился, попытался спрятать лицо в тени. Откровение, явно, далось ему с трудом. Он, вообще, считал унизительным быть честным с кем-либо.

Уже не впервые я подумал о том, что Анри несообразителен и недальновиден. Чему можно было завидовать, о потере чего сокрушаться. Предмет его зависти давно уже сбежал от меня.

— Я не могу похитить никого живого, — бормотал между тем Анри. — Любая живая девушка зачахнет в моем городе под землей, в дыму, без света и почти без воздуха. К тому же, любая похищенная возненавидит меня, как только узнает о том, кто я такой. У меня ведь нет твоих потрясающих данных, чтобы приворожить к себе любого, кого захочу. Только такое же черное сердце, как здесь, меня не отвергнет, — он ударил кулаком по собственной груди и вряд ли ощутил боль. Ничто, кроме слепящего солнечного света и огня, не могло причинить ему боли. Мог ли он так глубоко чувствовать, как пытался доказать. Я посчитал его страсть к обществу всего лишь самообманом.

— Найди такую же черную душу, как у меня, Эдвин, — вдруг потребовал он. — Ты казнил стольких обворожительных злодеек. А теперь ты смог бы воскресить одну из них для меня, ту, которая сможет меня понять и ко мне привыкнуть.

— Говори тише, нас могут услышать, — предупредил я.

— А-а, не хочешь, чтобы я в присутствии свидетелей назвал тебя палачом, — насмешливо протянул Анри, но все же осмотрелся по сторонам.

— Здесь никого нет, — заявил он. — В такое время все спят, кроме таких, как мы, поэтов, художников, бандитов и падших созданий. Хорошая ночная компания подобралась, верно? Никогда не предполагал, что сам стану одним из этой шайки, рассеянной по пустынным улочкам.

Мне не понравилось, что Анри пусть даже вскользь упомянул о художниках. Это значит, что он уже прознал о Марселе и теперь измышляет козни.

— Да, кто ты такой, чтобы я согласился работать у тебя сватом? — я разозлился на Анри, но он остался невозмутимым.

— Не нужно выпрашивать ни у кого соглашения, — возразил он. — Мне не нужен ни сват, ни кум. Где это видано делать предложение мертвой? Ты же не хочешь отдать мне одну из своих фей?

— Ни одна из них никогда на это не согласится, — я быстро высвободил рукав, в который вцепились хваткие тонкие пальцы Анри. — Против меня самого могут поднять восстание, если я начну продавать своих подданных, как крепостных.

— Ну, ладно извини, — Анри стоило усилий выдавить из себя последние слова. — Ты же знаешь, что я вовсе не имел в виду твоих блистательных дам. Мне нужна одна из твоих жертв, маркиза, которую ты когда-то оставил гнить на дне колодца.

— Маркиза? — я помнил многих женщин с таким титулом, а некоторых даже успел забыть. — Ты хочешь, чтобы я воскресил для тебя какую-то маркизу?

— Пожалуйста, Эдвин! — попросил Анри. — Сделай это для меня!

— За то, что ты отсек мне руку?

— Но ведь шрама нет, — Анри опасливо отстранился во тьму от моего вспыхнувшего, как светлячок во мраке запястья.

Шрама, действительно, не было, но я все еще помнил боль от удара меча. Помнил, как лезвие рассекло плоть, и как моя собственная отрубленная конечность дергалась в последних судорогах в луже крови. Теперь кисть снова была на месте и ничуть не ослабла, напротив, пальцы стали куда более сильными, чем раньше, от их железного пожатия сломались бы не только хрупкие косточки Анри, но и стальные прутья.

Мне удалось пристыдить просителя, но не прогнать его. Он готов был умолять меня хоть всю ночь или даже всю вечность. Дневной свет причинил бы ему боль, но, несмотря на нее, Анри и утром продолжал бы ходить за мной, чтобы добиться своего. Он умел быть настойчивым, и я понимал, что рано или поздно соглашусь, не потому, что не могу урезонить его, а потому, что мне стало его жалко. Я ведь знал, что такое одиночество.

— Я прошу тебя, — повторил Анри. — Я ведь так одинок, а у тебя есть твоя муза.

У меня давно уже ее нет, хотел крикнуть я, но удержался. Анри не за чем знать о моих переживаниях. Любые сведение, которые он от меня получит, он потом попытается использовать против меня же. Он уже забыл о том, что когда-то я пощадил его вместо того, чтобы уничтожить, как он того заслуживал.

— Хорошо, — кивнул я. — Никто не сможет заставить живую девушку полюбить тебя, но я выберу мертвую, как я уже сказал.

— Сабрину? — его глаза радостно вспыхнули. Так вот, кого он умел в виду. Я вспомнил облако голубого платья, выразительные глаза, в которых так быстро потух свет жизни и шрам на горле, уже кишевший червями к тому моменту, как ее достали из колодца.

— Нет, только не Сабрину, — возразил я.

— Почему? — почти выкрикнул Анри. Он явно возмутился. Его так обрадовало неожиданно быстрое согласие, а теперь он почувствовал скрытый подвох и снова был растерян и зол.

— Почему не ее? — уже шепотом повторил он. — Она ведь была так прекрасна.

— Вот именно, была, — повторил я. — Что было, того уже не вернуть. Ее тело давно сгнило. Видел бы ты ее неделю спустя после смерти. Запах разложения, раны, черви. Я не стану всего описывать, только повторю, что Сабрину оживить невозможно. От ее трупа уже почти ничего не осталось. Сосчитай сам, сколько лет прошло. Я выберу для тебя кого-то другого, того, кто умер недавно. Материя не должна быть подпорчена, — я вспомнил тело маркизы, гниющее на дне колодца. Отвратительное зрелище преследовало меня много лет и не отставало сейчас.

— Какой же ты разборчивый, — пробормотал Анри с такой интонацией, что слова можно было принять, как за похвалу, так и за оскорбление.

— Попытайся быть повежливее, а то ведь я могу и передумать.

— Но ведь мы уже заключили сделку, можно сказать, ударили по рукам, — Анри едва заметно оскалился. Он корчился то ли в оскале, то ли в улыбке каждый раз, когда замышлял что-то недоброе.

— Я не братаюсь с падшими, — возразил я.

— А сам ты разве лучше меня? — возмутился Анри. — Разве ты никогда не поступал еще хуже, чем я?

— Ты, кажется, действительно, хочешь, чтобы я передумал? — спросил я серьезным тоном.

— Ты не передумаешь, — Анри тут же заволновался.

— Почему ты так уверен?

— Потому что я прошу тебя. Ты ведь никогда не отказываешь в просьбах, — убедительного в его речах было мало, сколько просьб о милосердии я пропустил мимо ушей, и Анри знал о том, каким беспощадным я могу становиться.

Он продолжал юлить и лгать, хотя понимал, что уже за одно его прошение я мог бы спалить его на месте, если бы он застал меня в дурном расположении духа. Возможно, он давно уже выжидал выгодный момент, чтобы пристать ко мне. Разговаривать с ним дальше было бессмысленно. Я уже успел дать ему опрометчивое обещание. Не стоило спутываться с Анри и нарушать свои же уставы, но я не смог удержаться. Мне хотелось спасти от отчаяния и одиночества хоть кого-то, но себе самому я вернуть радость уже не мог.

Я отвернулся от Анри и уже зашагал прочь, но внезапно он окликнул меня, очевидно, решив, что я, действительно, передумал, раз так быстро ухожу. Кажется, он просил меня не изменять своего решения. Мне не хотелось больше слушать его обольстительный, коварный голос, но я все же обернулся.

— Сделай это для меня, — повторил свою просьбу Анри и неожиданно добавил. — Только ради любви! Ты ведь знаешь цену любви, Эдвин.

Я едва кивнул в знак согласия и повторил:

— Ради любви!

Эхо слов растворилось в шелесте моего плаща. Я уже не шел, а почти летел, несся прочь. На какой-то миг Анри удалось обмануть бесчувственного повелителя эльфов, перехитрить даже дремлющего дракона и достучаться до того юного, еще незлобного Эдвина, который к каждому горю испытывал сострадание.

Мне хотелось улететь из города, пронестись над лесом и торфяными болотами, взглянуть свысока на горные кряжи, подлететь к холодному побережью океана и бродить там до зари, но вместо этого я преодолел все наиболее благополучные районы Рошена и направился в те убогие кварталы, куда по доброй воле не зашел бы ни один вельможа.

Здесь редко встречались фонари. Тусклые пятна света ложились то в ту, то в другую часть квартала, но большая часть дороги утопала во мгле. Покров темноты хоть немного смягчал приметы нищеты и запустения. Где-то на фасадах еще сохранились элементы лепнины, искусной резьбы или кованых оконных переплетов. То были жалкие остатки былой роскоши. В основном, бывшие богатые дома выглядели необитаемыми и разоренными. Когда-то эти кварталы процветали, а болезнь и бедность ютились только на самых окраинах города, но пришла чума, скосила большую часть населения, выжгла жизнь из роскошных особняков, и на некогда фешенебельных улицах теперь отваживалась селиться только чернь, которой больше было некуда податься. Более состоятельные граждане предпочитали новостройки и обновленные центральные районы, никто, из имевших в жизни выбор, не решался зайти на те улицы, где, по слухам, еще недавно плясала смерть. Говорили, что по этим дорогам прошелся дьявол, принявший восхитительный облик юного аристократа. Он появлялся то здесь, то там, как златокудрый эльф и одним своим видом обольщал смертных, а за ним тянулся отвратительный шлейф моровых язв, чумы и холеры. Некоторые думали, что и сейчас, если прийти на эти улицы ночью и заглянуть хотя бы в осколок стекла, то оттуда тебе улыбнется отражение красивого демона, а, увидев его однажды, человек обречен заболеть или сойти с ума. Вот почему на этих улицах не держали зеркал, а все осколки были тщательно выметены. Мятежный дух не должен ни на кого глядеть через стекло. Глупое поверье. На самом деле не было никакого демона, а вот пляска смерти была. Зловещие духи, прилетевшие в город, чтобы охранять спрятанные здесь магические свитки принесли за собой чуму. Они целым хороводом носились над городом, не щадя никого, а я бегал за ними и тщетно пытался убедить их в том, что такое плохое поведение предосудительно. Прежде, чем мне удалось выдворить их из Рошена, меня заметили и сочинили целый ряд небылиц.

Я смело шел по тем местам, где наиболее сильно свирепствовала чума. Можно было не опасаться, что я заражусь. Ни одна болезнь никогда не смела меня коснуться, даже в те далекие времена, когда я считал себя простым человеком. А вот людям в этих районах находиться было опасно. В воздухе витали неприятные миазмы разгорающихся болезней. Черные пары сгущались над узкой полоской неба между покосившимися крышами домов. Заколоченные или разбитые окна производили удручающее впечатление, но еще хуже был запах смерти, которым пропиталось все вокруг. Чума не сгорела дотла, пожрав город, она всего лишь ненадолго утихла и затаилась в подвалах и даже комнатах этих домов. Я не позволю заразе распространиться по всему городу, но и с этих улиц ее прогнать не смогу. Нужно же оставить хоть немного места хотя бы для тех же теней, которым суждено вечно прятаться, и для других мерзких существ, лишившихся моего покровительства. Пусть прячутся здесь, среди гнили, рухляди и запустения.

Глянув в разбитое окно, я заметил, как мелкие осколки, торчащие из подоконника, ловят отражение моего лица. Такое гладкое, юное и красивое, оно напомнило мне о прежних временах, о золоченой раме зеркала в замке моего смертного отца, о прозрачных лесных озерах, о море, отражающем меня и пламя, о крошечном треснувшем зеркальце, найденном на полу темницы. Столько времени прошло, а это лицо осталось прежним, те же длинные, как солнечные нити ресницы, тонкие скулы, голубые глаза, чувственные очертания губ. Теперь вместо великолепных зеркал я видел перед собой только темноту и криво торчащие из оконной рамы осколки стекла, но светлый лик, отражавшийся в них, остался последним напоминанием о прошлом. Когда-то девушка, которой не было равных, называла это лицо ангельским. Она смотрела на него, как на икону. Она искала во мне что-то святое, а нашла только черное зло. Я получше присмотрелся к собственному отражению. Божественный лик демона. Если бы кто-то смог заглянуть мне в душу, он бы уже не назвал меня ангелом. Даже стекло незаметно выдало подсказку. В одном из осколков вместо печального юноши так неестественно и некстати отразилась оскалившаяся острая морда золотого дракона. Два фиолетовых глаза блеснули, как аквамарины. Дракон, явно, был здесь не на месте, по крайней мере, для постороннего наблюдателя. Кто-то несведущий мог бы испугаться, решив, что дракон стоит позади меня или прячется внутри дома, но на самом деле чудовище было гораздо ближе. Оно спало внутри меня.

Как странно ощущать, что внутри тебя засело зло. Ощущение давно уже перестало быть непривычным, но я ни с кем не мог поделиться своими чувствами, никому не мог признаться в том, что сильное нечеловеческое сердце качает не только кровь, но и жидкий огонь, который растекается по моим венам, согревает даже в лютую стужу. Интересно, отвернулся бы от меня Марсель, если бы узнал о том, кто я такой на самом деле. Или же этот художник оказался бы еще более безрассудным, чем даже моя возлюбленная. Смог бы он полюбить меня только за то, что я необычное, более сильное существо, чем все окружающие?

Фонарь, болтавшийся на конце железного кронштейна, осветил еще один грязный участок дороги. Я легко переступил через крупные выбоины в тротуаре, коснулся пальцами бревенчатой стены какой-то лачуги, ничуть не опасаясь заразиться. А ведь по этим бревнам незаметно для глаз людей плясали язычки смерти. Мне все время хотелось рисковать, проверить умру я или нет от простой заразы. Я шел на риск так смело не потому, что был уверен в своей неуязвимости, а только из-за того, что любил играть с огнем.

Я направлялся к одному обветшавшему дому, за которым наблюдал уже давно. Фонари на железных крюках возле него были разбиты. Блеск осколков заменял мне свет, и я умудрялся отличить нужное мне здание от многих других. Одноликие строения с окнами, завешанными тряпками, неработающими водостоками и щелями, забитыми мусором, ввели бы в заблуждение кого угодно, но я каждый раз отыскивал верный путь. Наверное, к одному и тому же месту изо дня в день меня приводил аромат жертвы. Смерть притягивала меня. Там, где кто-то должен был умереть или терпел горе, всегда неизменно появлялся я, чтобы утешить или отобрать жизнь. Часто вслед за мной приходили и тени, но сегодня поблизости не было никого из них. Обретавшиеся здесь прядильщики, чесальщики шерсти и ткачи интересовали общество теней куда меньше, чем бездельники, шатающиеся в темень по богатым аристократическим кварталам. Только в случае крайней нужды Кловис посылал кого-то сюда на поиски жертвы. Раньше, проходя мимо одного двухэтажного дома, я все время различал тихий плач ребенка в люльке, а сегодня тишину не нарушало ни звука. Значит, Гонория или Присцилла уже забрали младенца. Это было легко. Что такое для них вскарабкаться на второй этаж и дотянуться до колыбели? Они могли бы и, прячась за углом, манить к себе кого-то из уличных детишек. За двумя элегантными, обаятельными дамами готов был последовать любой ребенок, оставшийся без присмотра. Они вовсю пользовались преимуществом своего очарования.

В тех домах, мимо которых я проходил, стоило прислушаться к тишине. Все живое вокруг затаилось. Обитателей было не видно и не слышно, хотя во многих лачугах они, наверняка, еще были, но меня интересовал только один дом. Одноэтажный, с низким окном, освещенным грязноватым светом лампады, он, как будто пригнулся к земле в ожидании непрошеного гостя. Никто не замечал, что богато одетый господин все время проходит мимо этого дома, разве только стены хранили память обо мне. Я много раз подглядывал в окно за маленькой семьей. Чета немолодых супругов меня ничуть не интересовала, но их привлекательная светлокудрая дочь казалась нездешним существом, одним из призраков, поселившихся в районе, охваченном чумой. Даже в старом выцветшем платьице она напоминала одну из изящных фарфоровых кукол, выставленных в витринах магазинов. И мне было жаль ее, потому что я один знал, что на ней уже поставила свою печать смерть. Ее отца почти все время не было в лачуге, он помогал вывозить трупы тех, кого свалил мор. Мать, кажется, была швеей, а может, мне только так показалось, по крайней мере, она все время сидела в кресле у тусклого очага и сшивала цветные лоскуты или мастерила матерчатые безделушки. В ее пальцах постоянно и усердно скользила игла. У нее были золотые руки. Редко встретишь такую искусницу среди смертных, а не среди фей. Сейчас на рождество она мастерила матерчатую куклу для дочери. Еловые ветви на столе были кое-как украшены бантами и кручеными обрывками блестящей ткани. Я заметил на шее женщины, под ветхим ситцевым воротником, тонкую полоску нарывов, а потом такая же светлая, как у ее дочери, прядь выскользнула из пучка и накрыла изъян.

Не нужно было быть доктором, чтобы определить, что жить Гардении осталось совсем немного. Если и не эпидемия, то в таких условиях ее бы сломила другая болезнь. Женщина была худой, будто ее иссушила чахотка. Меня нисколько не волновало, долго ли еще она проживет, я только хотел запомнить, как быстро и легко ее пальцы заставляют иголку делать стежки при свете лампады. Блики света дробились в искрящейся воде в простом глиняном кувшине. Добрый дух на моем месте предупредил бы о том, что вода в ближайшем колодце заражена, но быть снисходительным я не имел права.

Как следует присмотревшись к девочке, сидевшей на полу у кресла матери, я тихо решил про себя «это то, что тебе нужно, Анри». Миленькое личико, усталые глаза, длинные ресницы, простая сельская красота и никаких аристократических амбиций. Этой девчушке лет пятнадцать или шестнадцать, но она все еще обожает тряпичных кукол. Она смирится с любой судьбой, которую ей предложат после смерти родителей. Выбор сделан, теперь нужно обеспечить успех предприятия. Я нашел в кармане кусочек мела, поднял руку, чтобы начертить тайный знак над притолокой двери, и моя рука впервые чуть не дрогнула. Нерешительность длилась не больше мига, я поставил на стене дома свой знак, теперь все, кто живут там, принадлежат мне и тем духам, которые незримо толпятся за моей спиной, ожидая приказов. Мне казалось, что один призрак уже просочился сквозь дверь, разнес по дому флюиды зла, и вскоре за ним через порог проскользнет сама смерть. Дело сделано. Я последний раз посмотрел на девочку, пытавшуюся приделать к пышным светлым кольцам волос самодельный бант. Анри она понравится.

— Орисса, — произнес я, словно пробуя на вкус это имя. Как будет смотреться оно на надгробной плите?

Орисса услышала тихий зловещий призыв и обернулась, но меня за окном уже не было. Возможно, всего на миг ей удалось разглядеть, как мелькнул возле ската крыши край моего плаща, как ослепительно блеснули вышитые на нем магические символы. Обреченная девушка осталась внизу, в убогом доме, а меня уже ждал совсем другой мир, синее звездное поднебесье, простиравшееся над крышами спящего города.

Полуночная гостья

Батист

Из кармана посыпались золотые монеты. Я даже не остановился, чтобы поднять их, даже не повернул головы, чтобы посмотреть на блестящие желтые кружочки, рассыпавшиеся прямо на дороге. Тот, кто подберет их, вместе с ними подберет и несчастье. Чем дальше, тем сильнее я верил в то, что это золото принадлежит демонам. Возможно, если я буду более бдителен, то замечу, как отвратительная когтистая лапа подкладывает монеты в мой кошелек.

Я шел по знакомым улицам, мимо тех кабаков, куда мы так часто заглядывали с друзьями. Пришлось посильнее надвинуть шляпу на лоб и закутаться в накидку, чтобы никто из встретившихся студентов не узнал меня. Не хотелось втягивать в свои темные авантюры никого из бывших однокашников. Пусть они продолжают жить своей беспечной жизнью, маются на лекциях, изучают примитивные науки и слушают ложь преподавателей о том, что колдовства не существует, а я стал совершенно другим. Неожиданно я узнал, что все в этом и другом мире зиждется на волшебстве, смог рассмотреть крошечных эльфов, пляшущих вокруг моей лампы, услышал голоса, зовущие со страниц магической книги, взялся преследовать настоящего демона. Возврата к прошлому уже нет. Меня не оставляло ощущение, что между прежним и настоящим разрушен мост. Невольно я вступил в сумеречный, мистический мир и теперь обязан жить в нем.

Стоило только оглядеться по сторонам, чтобы понять, город вокруг меня остался прежним и в то же время стал каким-то иным, все вокруг: и дома, и таверны, и сумеречный свод небес, как будто подернулось призрачной дымкой. Теперь мгла кругом светилась какой-то многоцветной пыльцой, и я мог разглядеть тех странных созданий, которых никогда не замечал раньше. Даже в детстве я не верил в легенды о феях, живущих в башмаках, и о гномах, обитающих под землей, но теперь, когда я вырос, эти сказки обратились для меня в реальность. Если ты видишь перед собой волшебное создание и слышишь его мысли, то уже не можешь оставаться неверующим. На мир, в котором я жил, рука чародея, как будто, накинула волшебный флер, и мгла кругом засверкала множеством неведомых оттенков. Теперь я сам стал чародеем, хоть и не хотел этого признавать. Только дорога под ногами осталась неизменной, хоть уже и не такой твердой, как раньше. Этот путь, лентой скользящей вперед, должен был привести меня к тому, кого я преследую. Может быть, разок я и найду у себя под ногами наполненный крошечными обитателя башмачок, но с пути не сойду. В конце концов, дорога приведет меня к жертве.

Я уже начал сомневаться в своих силах, но упорно продолжал называть себя охотником. Это я ищу преступника, чтобы наказать его, а не наоборот. Иногда, конечно, ко мне подкрадывалось ощущение того, что рано или поздно в жертву превращусь я сам. А, может быть, мне только казалось, что злобные жадные глазки множества хищников уже следят за мной из разных уголков, и что по первому приказу своего повелителя они кинутся, чтобы растерзать меня. Стоило только представить себе армию жутких существ, которые бросятся ко мне отовсюду: из щелей в стенах, из подвалов, из-за углов, с крыш и даже из-под земли. Вот это будет тот миг, когда я уже не смогу спастись, если только повелитель нечисти не имеет для меня на примете более изощренное и жестокое наказание.

Какая-то стройная женщина в длинной черной накидке медленно прошла мимо меня. Я не слышал ни звука ее шагов, не замечал признаков дыхания, но на миг мне почудилось, что из-под низко надвинутого на лицо капюшона на меня взглянули лазоревые глаза Даниэллы. Не может быть, Даниэлла мертва. Я обернулся, чтобы еще раз взглянуть на одетую в траур даму, и никого не увидел. Больше не было рядом женщины с медленными механическими движениями. Я заметил только повозку с потрепанным пестрым тентом, остановившуюся возле кабака. Та самая труппа, за которой наблюдал Эдвин, подумал я, прочтя еще сохранившуюся надпись «театр Паскаля». Сами гастролеры, наверное, уже грелись в кабаке. Сильно же им досталось после пожара. Трудно было не заметить, что тех декораций, которые свалены в баулах на повозке, вряд ли хватит для дальнейшего продолжения представлений.

Я хотел войти к ним, но не решался, и вдруг двери кабака сами распахнулись передо мной, будто чей-то мощный кулак нанес по ним удар. В нерешительности я застыл у порога. Ведь можно было подумать, что двери распахнул порыв ветра, а не моя тайная сила. К счастью, на это никто даже не обратил внимания. Труппа, кажется, была занята собственными переживаниями. Кабак «Колесо судьбы» был любимым местом всех заезжих актеров. Здесь собирались по вечерам приезжие со всех сторон, поэтому непривычная тишина показалась зловещей. Я двинулся вперед и разглядел, что на одном из столов лежит мертвое тело. На скатерти видны капельки крови и подтеки от талого снега. Я узнал привлекательное лицо ведущего актера. Во время недавнего представления он был весел и имел успех, тогда я даже немного позавидовал ему. А теперь его веки сомкнула смерть. Другие члены труппы толпились рядом с покойником. Они были растеряны и напуганы. Что им делать с умершим другом? Кем заменить талантливого исполнителя главных партий? Я понял, что могу легко читать их мысли. Я, как будто, слышал сразу множество голосов и понимал, от кого они исходят, хотя видел, что их губы не размыкаются. Это были голоса их дум.

Какая-то девушка подняла глаза от трупа и заметила меня. Еще до того, как она заговорила, я узнал, что ее зовут Лючией.

— Ему вцепилась в горло одна из крыс, — ответила Лючия на мой непроизнесенный вслух вопрос. — А потом какой-то стражник добил его копьем, объяснив, что через укус могло передаться бешенство. Как вы думаете, это были не крысы, а демоны?

— Я не знаю, — произнес я, проходя поближе к очагу.

— Не знаешь? — юноша по имени Жервез, по-наглому устроившийся на подоконнике, внимательно посмотрел на меня. — Разве ты пришел к нам не из того мира, где знают обо всем.

В этот миг за моей спиной раздался громкий хлопок. Двери сами закрылись спустя мгновение после того, как я вошел.

На что намекал Жервез. Уж не имел ли он в виду, что я — нелюдь, пришедший, чтобы забрать покойника.

— Я такой же, как вы, — произнес я, оглядев безразличным взглядом негустой круг испуганных людей. Свет от очага ронял блики на их лица и превращал безвкусный грим в подобие масок.

— Нет, ты не такой, как мы, — возразил Жервез. — Ты — аристократ!

— Ну и что? — я уже почти не смотрел в его сторону, а пытался прочесть имя каждого стоящего передо мной, и мне это удавалось. Вот тот с виду добродушный толстяк сам хозяин театра Паскаль, тех двух девушек, что держатся вместе, зовут Джоржианой и Кориндой, Пьеро привык, чтобы его называли сценическим псевдонимом. Маркусу и Рено никогда не дают главных партий, поэтому они злы на жизнь и почти всегда нелюбезны с посторонними, но внешний вид вельможи вызывает у них уважение, и поэтому они боятся грубить мне. Я даже узнал о том, что Жервез хотел бы претендовать на место усопшего, но был для этого, мягко говоря, бездарен. И все эти сведения мне удалось раздобыть за какую-то долю минуты.

— Чего же высокородному господину понадобилось вдруг от нас? — с сарказмом осведомился Жервез. — Уж не хотите ли вы дать нам ангажемент в собственном театре или пригласить в поместье? А может, вы знатный служитель закона и явились сюда, чтобы приказать бродягам убраться из города?

Кто-то из старших шикнул на него. Более опытным и умным членам труппы не нравилось, что Жервез так много болтал. Он ведь мог навлечь беду сразу на всех. А вдруг я, правда, приближен к верховной власти? Вдруг я один из знатных сторонников Августина?

— Я пришел не за этим, — спокойно ответил я темпераментному юнцу.

— А зачем же ты пришел? — тут же ощетинился Жервез. Мое внешнее хладнокровие вызывало у него злость, и он, кажется, готов был взбеситься.

— Я хочу предложить себя на замену, — я указал на труп, над которым Лючия уже зажгла тонкую восковую свечу.

Такое предложение поразило многих присутствующих, как удар грома. Я и сам точно не знал, зачем мне это. Для того, чтобы отвлечься? Затем, чтобы иметь честное ремесло? Золото дьявола отягощало мой карман. Какая страшная ноша! Я уже не знал, что ношу с собой монеты или гвозди, которыми буду распят.

Хозяин театра в нерешительности разглядывал меня. За что принять такие слова: за шутку, за прихоть вельможи посмеяться над простолюдинами, которых постигло горе. И в то же время профессиональный интерес не оставлял возможного нанимателя. Паскаль отметил, что я, незнакомец, достаточно пригож для того, чтобы занять освободившееся место. Я чувствовал себя так, будто подслушиваю у замочной скважины и не могу удержаться от подслушивания, как это ни подло. Мысли работодателя о том, что на сцене я достоин составить пару с Лючией и достаточно хорош собой для того, чтобы покорить публику, были мне лестны.

— Ты хочешь заменить его? — Жервез первым пришел в себя и даже вскочил с занятого места. — И во сколько же нам обойдется дебют именитой особы?

Он опять не удержался от сарказма. Неисправимый нахал. Несмотря на некоторую внешнюю привлекательность, он мог вызвать только антипатию.

— Я сам готов вам заплатить за то, чтобы вы приняли меня в труппу? — я запустил руку в карман и швырнул прямо на пол пригоршню монет. Они со звоном рассыпались прямо под ногами у артистов, даже закатились в щели между досок. Джоржиана наклонилась и подняла одну из них.

— Настоящее золото! — с восторгом проговорила она. Я испугался того, как заворожено она рассматривает свою находку. Блистающая частичка моего темного наследства, как будто, околдовала ее. Знает ли она о том, что к этим монетам прилипло проклятье?

Другие тоже начали подбирать подачку. Второй к золоту прикоснулась Лючия. Третьим Маркус. Последним сам хозяин театра. Только Жервез отнесся к золоту с подозрением. Ему бы и хотелось подобрать несколько монет, но уже по его плотно сжатым губам и насупленным бровям было заметно, что он скорее даст себя казнить, чем прикоснется к такому странному подарку. Он не доверял мне и не потому, что чувствовал во мне соперника. Кажется, ему одному удалось угадать, кто я такой на самом деле. Лишь только я вошел, Жервез понял, что я тот незнакомец, который явился почти что из ада.

— Значит, ты готов приплатить нам за прием на работу? — зло прошипел он, прежде чем его успели оборвать. — Надеюсь, ты ни от кого не скрываешься? А вдруг ты ищешь у нас спасения от петли?

— Простите Жервеза. Он немного не в себе от горя. Так тяжело потерять друга, — извинился Рено, многозначно кивнув в сторону растерзанного трупа. Шрам на горле резко выделялся краснотой на фоне сереющей плоти. Так, значит, сюда впились клыки крысы. Я двинулся к столу, чтобы рассмотреть рану. Хозяин театра собирался мне что-то сказать, но я и так уже понял, что принят. Поздравления и длинные речи были бы фальшивыми в данных странных обстоятельствах. Мой неожиданный приход многих напугал. Я только кивнул в знак того, что согласен приступить к работе хоть завтра. Никто, кроме хозяина, не посмел поздравить такого немногословного компаньона. Только Жервез, выждав минуту, шепнул мне:

— В обмен на золото ты хочешь заполучить наши души?

Его пальцы крепко вцепились мне в запястье, но настаивать на ответе он не смог. К нам подошли его товарищи, а говорить при свидетелях он не хотел. Он попытается докопаться до истины потом, но какой истины? Я и сам не знал. Кто дает мне то золото, от которого я спешу избавиться? Кто нашептывает мне странные предложения и толкает на отвратительные поступки? Мне самому хотелось бы так о многом спросить, но спрашивать было некого, кроме магической книги и моих тайных друзей, обитающих в лесу, в склепе среди волков.

Надо было бы снова сходить к Розе, на ее кладбище, чтобы поговорить с ней. Мне хотелось узнать у нее обо всем, что так меня волновало, но я боялся, что когда окажусь среди могил и вновь увижу изящную белую фигуру, светящуюся во мгле, то просто-напросто растеряюсь. Стоит только взглянуть на эту красавицу, как забываешь все, о чем хотел спросить. А даже если я не буду в следующий раз таким рассеянным и спрошу ее о чем-то важном, ответит ли она. Вдруг она только скажет «додумайся до всего сам», рассмеется и уйдет. Как тогда я буду себя чувствовать.

К тому же, лучше было бы не оставлять моих новых товарищей до первого представления. Они, еще чего доброго, подумают, что я всего лишь подшутил над ними и решил скрыться. Нельзя уходить в долгую отлучку прямо сейчас, лучше помочь им с погребением товарища, а потом пригласить их в более-менее приличную таверну и угостить вином.

Маркус и Рено ушли, чтобы договориться обо всем с гробовщиками. Жервез слонялся по кабаку без всякого дела. Он вообще старался себя ничем не утруждать, не спешил помочь с похоронами или починкой пострадавшей повозки. Кажется, единственным занятием, которым он не брезговал, была постоянная слежка за мной. Я все время замечал на себе его подозрительный или изучающий взгляд. В чем он меня подозревал? В том, что я специально заявился из иного мира, чтобы вначале завоевать дружбу и доверие всех актеров труппы, а потом погубить их одного за другим.

Кабатчик немного оторопел, когда я отдал ему настоящую золотую монету за кувшин дешевого вина. Отойдя подальше, он, кажется, даже проверил ее на зуб. Нечасто посетители такого захудалого заведения бывают столь щедры. Мне почему-то почудилось, что даже на этого совершенно чужого мне человека легла какая-то мрачная зловещая тень, как только он принял из моей руки червонец.

Уже в который раз я пожалел о том, что рядом со мной нет Даниэллы, живой и невредимой. Она бы смогла дать объяснение всем тем странным вещам, которые происходят со мной в последнее время. Я даже почему-то был уверен, что она придумала бы что-нибудь, чтобы мы с ней вдвоем смогли убежать от проклятия нашей семьи. Только двое потомков из всех поколений смогли бы спастись. Но двоих уже не было, остался я один. Я почти поверил в то, что на нашей семье и на родовом поместье, действительно, лежит проклятие. Это проклятие рисовалось мне в воображении чем-то живым и зловещим — одним громадным, слитым из черного дыма существом, которое захватило каждый уголок нашего поместья и вытянуло темную длань из проломленных дверей, чтобы поймать и вернуть назад единственную сбежавшую жертву.

Я сидел за грубо сколоченным столиком и вертел в руках простую деревянную кружку с вином. Жервез задремал прямо на подоконнике. Он устроился там наподобие птицы, сидящей на ветке, и, видимо, не испытывал никакого дискомфорта. Скорее всего, он привык ночевать, где попало. Да и остальные актеры были не более взыскательными. Кажется, сегодня им тоже было негде ночевать. Я бы и пригласил их всех в свою комнату, но вряд ли там поместилась бы такая большая компания, если только чудесная книга, доставшаяся мне в наследство, не проявит вдруг своих удивительных способностей и не расширит каморку до размеров дворца.

Вдруг в окне со стороны улицы мелькнуло чье-то бледное лицо. Белое и мертвенное, оно казалось еще более зловещим на фоне черных одеяний незнакомца. Большие черные глаза уставились на обнаженную шею спящего Жервеза, и мне показалось, что в них промелькнул алчный блеск. Ярко-красный язык облизал бесцветные губы. Длинная тонкая ладонь прижалась к стеклу так, будто хотела просочиться сквозь него и вцепиться в горло спящему. Так может вести себя только дикий зверь. Еще секунда, и он разобьет окно, схватит Жервеза и быстро утащит его куда-то во тьму, гораздо быстрее, чем мы успеем догнать хищника с жертвой или вообще сообразить, в чем дело. Ну и хорошо, кричала темная часть моего существа, пусть ночной пришлец утянет за собой этого грубияна, пусть наглый соглядатай пропадет втуне, но я сам, по крайней мере, то немногое человеческое, что во мне осталось не позволило мрачному наследству возобладать над прежними чувствами и стремлениями. Длинные ногти уже скребли по стеклу, когда я скинул с себя оцепенение, вскочил со своего места и крикнул.

— Не смей!

Всего лишь на миг раздалось недовольное шипение за окном, треск и звон бьющегося стекла.

— Ну, и зачем ты кричишь? — Жервез сонно потирал глаза, пытаясь сфокусировать взгляд на моем лице. Очевидно, он уже успел привыкнуть к тому, что его вечно кто-нибудь тревожит и на любой шум просыпался моментально. На этот раз он чуть не свалился с узкого импровизированного ложа, стукнулся затылком о стену, а когда, наконец-то, пришел в себя и рассмотрел меня, устало вздохнул.

— А мне такой чудный сон снился, — с легким сожалением пробормотал он и вдруг уже не мечтательным, а злым резким тоном добавил. — Всегда, когда со мной случается что-то неприятное, в этом виноват ты.

— Сначала проспись, а потом поговорим, — оборвал его я. Глупо было бы сейчас рассказывать ему о том, что секунду назад он был в смертельной опасности. Он бы все равно мне не поверил, ведь того странного бледного существа под окнами простыл и след, только в том месте, где к окну прижималась его рука, стекло было разбито. Жаль, что разбитое стекло это еще не доказательство того, что под окнами бродил злоумышленник. Я не знал, что это было за создание, но догадывался, что это не человек.

— От тебя одни неприятности, — буркнул Жервез, сонно щурясь на вмятину в стекле, от которой по всему окну разбегались тонкие трещинки.

Он скоро заснет, подумал я, и перестанет болтать всю эту чушь. Когда Жервез молчал и не лез ко мне со своими упреками и какими-то дурацкими предположениями, то становилось намного спокойнее.

Я вспомнил слова Розы о том, что могу очутиться в любом месте, в каком захочу, не проделывая путь до него ни пешком, ни на верховых. Мне ведь не нужны ни конь, ни карета, чтобы добраться до кладбища. Незачем даже пускаться снова в неестественно быстрый бег, чтобы очутиться у знакомой ограды, надо только закрыть глаза и представить себе надгробия, белеющие в ночи, ряд обелисков и скульптуры. Я чувствовал, что почти засыпаю от этих воспоминаний, когда вдруг открыл глаза и увидел перед собой то самое кладбище, о котором думал. Те же самые памятники, та же черная полоса леса и верстовой столб вдалеке, только не видно между деревьев серых юрких тел волков и не сияет в морозной мгле корона моей царицы.

Розы здесь нет. Я был несказанно разочарован. Вот увидеть сейчас хотя бы ее злобных, кровожадных спутников — волков. Я бы даже им был рад, потому что их приход это верный признак ее приближения. Я устало опустился на могильную скамью. Надо возвращаться, зачем сидеть здесь в полном одиночестве. И все-таки мне казалось, что я не все сделал правильно, упустил какую-то немаловажную деталь. Ах, да, надо еще произнести ее имя.

— Роза! — произнес я, надеясь, что ее имя чистым долгим звуком разнесется по тишине, но с замерзших губ сорвался только тихий хрип. После тепла и уюта в кабаке холод морозной ночи казался мне нестерпимым.

— Ты что-то рановато. Еще даже полночи нет, — раздался над моим ухом уверенный, даже нагловатый, но определенно не женский голос. У одного из обелисков в темноте стоял Винсент. Его руки и лицо светились в темноте, как три белых пятна. Я впервые видел его без маски и был поражен его привлекательностью. Почти все неземные создания выглядели такими независимыми и красивыми, все, кроме того незнакомца, который чуть не напал на Жервеза, и моего тайного наставника.

Как странно, я звал Розу, а вместо нее появился Винсент.

— У госпожи, кроме тебя, полно забот, — будто прочтя мои мысли, не совсем вежливым тоном пояснил Винсент. Кажется, он был раздражен, даже рассержен моим неожиданным приходом.

— Где она, твоя госпожа? — спросил я. С губ сорвался едва слышимый хриплый шепот. Другой бы меня не понял, счел бы этот отчаянный вопрос всего лишь вздохом влюбленного, но у Винсента, видимо, был отличный слух.

— Она сейчас занята, — коротко пояснил он. По его далеко не дружелюбному настрою было заметно, что в подробности вдаваться он не собирается.

— Если моей госпоже ты для чего-то понадобился, то это еще не значит, что я стану тебе кланяться, — счел своим долгом предупредить Винсент, в его выразительных карих глазах, как предостережение, вспыхнул злобный огонек.

И снова я подумал, что он похож на титулованного, привыкшего к почестям и всеобщему уважению молодого человека. Он держался так гордо и независимо, будто готовился унаследовать трон.

— А почему ты служишь ей? — вопрос невольно сорвался у меня с языка, и я тут же пожалел о своей оплошности. Винсент, кажется, готов был убить меня за мое любопытство.

— Почему? — надменно переспросил он и вдруг громко расхохотался. — Ну, и дурак же ты. Да, потому, что она царица всех таких отвергнутых и проклятых существ, как ты и я. Все, кто запутался в сетях колдовства, обязаны поклониться ей. Да, мой друг по несчастью, магия — это одна огромная мрачная воронка, которая засасывает всех, кто осмелится подойти к ней.

— Почему ты так зол? — вырвалось у меня. Я сам тоже начал на него злиться. Кем бы он не был, у него нет права так грубо и пренебрежительно относиться ко мне.

— Зол? — Винсент отрицательно мотнул головой, и рубин в его ухе вспыхнул, как алая звездочка. — Нет, я не зол, я только немного несчастен.

Он посмотрел на небо, на далекий призрачный диск луны и, кажется, вздохнул.

— Что с тобой случилось? — спросил я. — Тебе приходится спать в том склепе, о котором говорила Роза.

— Тебе не понять, — Винсент криво усмехнулся. — Склеп к моим несчастьям никакого отношения не имеет.

— Тогда, о чем же ты грустишь? — я был даже немного рад тому, что он снизошел до откровений со мной и готов был засыпать его вопросами.

— О потерянном друге, — после паузы признался Винсент.

— Стоит ли…

— Я же говорил, ты ничего не поймешь, — опять вспылил Винсент. — Ты не знаешь, насколько могущественным, насколько прекрасным был тот, о ком я тебе говорю. Поссориться с ним это все равно, что самому вырыть себе могилу.

— Так ты жалеешь о том, что потерял его или о том, что теперь он может тебя наказать? — я, правда, мало что понимал.

— И о том, и другом, — Винсент провел рукой по волосам, даже этот простой жест показался необычайно грациозным, а вспыхнувшая фосфорным сиянием кожа придала ему нечто мистическое.

— Не спрашивай меня больше об этом, — то ли попросил, то ли потребовал он у собеседника.

— Ну, о собственных затруднениях я могу тебя расспросить, например, что ты скажешь о моей семье и о проклятии…

— А почему я тебе должен что-то говорить, — далеко нелюбезно оборвал Винсент. — У тебя ведь есть твоя книга, так хотя бы пролистай ее. Чему же учат вас, студентов, если вы даже не умеете разбирать по буквам? Хорошие же знатоки выходят их твоего университета, никогда бы не стал нанимать их к себе на службу.

— Диплом еще не свидетельство того, что у тебя есть знание, — тут же парировал я.

— У тебя его нет, — запротестовал Винсент. — Ты сбежал раньше, чем смог его получить.

— И не прогадал, потому что местные профессора никогда бы не смогли вложить в мою голову тех знаний, которые требуются для борьбы со злом, — я не хотел сдаваться и поэтому придумывал все новые и новые доводы.

— Ты называешь свою детскую игру в прятки войной со злом, — возмутился Винсент. — Ты сам становишься злом, медленно, но неуклонно. Посмотри на себя в зеркало, ты уже не такой, каким был день назад. В твоих глазах поселилась лютая ненависть, и она выдает тебя с поличным. С каждым часом, с каждой минутой ты все больше приближаешься к тому темному идеалу, который решился уничтожить. Ты ничем не лучше того, кого преследуешь. Даже хуже, потому что он смел, а ты труслив. Ты прячешься за углом вместо того, чтобы нанести удар в открытую.

— Не тебе меня упрекать, — я уже был не рад тому, что вернулся. Винсент одним махом разбил все мои героические мечтания.

— Правда глаза колет, — усмехнулся Винсент. — Обидно быть кроликом, а не охотником. Я сам, когда-то оказался в похожем положении. Скажу честно, Батист мы с тобой во многом похожи. Ты даже нравишься мне, потому что, как и я, предпочел распроститься с легкой примитивной учебой ради высшей цели.

— Ты тоже сбежал, чтобы заниматься колдовством.

Он отрицательно покачал головой. На его губах блуждала хищная усмешка.

— Я с самого начала им занимался, — объяснил он.

— И где же ты учился? — я, действительно, не мог предположить, где обучают столь зловещим наукам.

— В школе чернокнижия, — ответил он так беспечно, будто это заведение было хорошо известно многим.

Я не успел опомниться от потрясения, не успел даже снова спросить, о чем хотел, как вдруг ощутил на своей щеке ледяное дыхание. Винсент склонился надо мной. Его искристые нечеловеческие глаза смотрели прямо в мои.

— Оставь свою охоту, иначе, сам станешь жертвой, — предупредил вдруг он. — Твой подозреваемый придумает для тебя самое жестокое наказание, еще до того, как ты нападешь на его след. Он не дремлет, он никого не жалеет. Беглому студенту не справиться с таким беспощадным существом.

— Я больше не студент, я — граф, — я вспомнил опустевшее поместье. Теперь я последний наследник, и титул принадлежит мне по праву.

— Ну, как хочешь, — Винсент пренебрежительно взмахнул рукой, словно давая понять, что такого упорного непонятливого собеседника разубеждать бесполезно. И вообще, разубедить меня дано не ему, а естественному ходу событий.

— Вот увидишь, что я был прав, — погрозил он мне напоследок. — А теперь возвращайся-ка к своей бродячей труппе. Если ты замерзнешь насмерть, где еще они смогут найти бесплатного работника?

Я только сейчас заметил, что кожа на окоченевших ладонях начала синеть. У меня с собой не было даже перчаток. Накидку я оставил в кабаке. Действительно, пора возвращаться. Все равно Розы здесь нет, а с Винсентом можно разве что снова поссориться, но только не поговорить по душам. Мне почему-то казалось, что он недоволен тем, что я, смертный и явно лишний, затесался в их блистательную компанию, тем, что я вообще повстречался на его пути и чем-то еще, о чем я пока не догадывался.

— Какой ты меркантильный, — обиженно буркнул я на резкое замечание Винсента.

— Мелочность здесь ни при чем, — упрямо возразил он. — Я только хотел дать дружеский совет. Это тебе, а не мне надо быть расчетливым и бережливым, чтобы в итоге не попасть впросак, и не утянуть за собой других. Зачем раздавать кому попало заклейменные злом монеты? А вдруг дьявол, подаривший их, однажды явится к тебе и потребует назад свои подачки? Что если твой тайный благодетель решится собрать все частички своего сокровища назад и обойдет с визитом всех, кого ты вздумал подкупить?

— Если будет так, то я сумею разобраться с собственными проблемами без твоей помощи, — чтобы сохранить гордость, я должен был сказать Винсенту что-то обидное.

— А я тебе свою помощь и не предлагаю, — тут же парировал он. — Я вообще предпочитаю не связываться с новичками. Какой смысл пытаться подружиться с теми, чьи дни сочтены? Новеньким и слабым в нашем мире не выжить.

Винсент замолчал, будто испугавшись того, что сболтнул слишком много.

— Лучше возвращайся в свой трактир и попробуй выспаться за остаток ночи, иначе, во время первого представления будешь выглядеть не так блистательно, как ожидает от тебя работодатель, — посоветовал Винсент и махнул рукой на прощание.

Я следил за ним во все глаза, но так и не заметил, куда он направился. Он сделал всего шаг в сторону калитки, а в следующий миг его уже не было. Только снег кружился меж обелисков.

В трактир я попал, как только о нем подумал. Чем чаще я пытался путешествовать посредством колдовства, тем быстрее попадал в место назначения.

Никто не заметил моего отсутствия. Жервез мирно дремал на подоконнике, и даже сквозняк, просачивавшейся в щели окна, не доставлял ему неудобства. Мне бы спать так мирно, ни о чем не переживая и не опасаясь того, что посреди ночи меня может разбудить жестокий незнакомец, явившийся из старого поместья за моей душой. Я ведь даже не знал, как долог отведенный мне срок, что предписывают условия нашего договора с темной стороной. Конец может настать в любую секунду. Может быть, этой ночью, а может следующей, когда я буду спать, часовая стрелка как раз достигнет того отрезка, на котором мое время иссякнет, и душа перейдет в собственность злых сил.

— Еще слишком рано, — прошептал я, бросив взгляд на настенные часы. Мне нужно время и силы, чтобы настигнуть врага. Я стал одержим местью и перестал задумываться над тем, что колдовство утягивает в бездну каждого своего последователя.

Жервез, очевидно, завидовал тому, что первые роли достаются мне, а я…Чего бы я только не отдал, чтобы стать одним из второстепенных актеров труппы, снова стать человеком и не знать ни о силе колдовства, ни о демоне, которого должен преследовать, ни о семейном проклятии. А вот знали ли мои новые друзья, что среди них затесался проклятый, тот, кто отмечен злом? В дальнейшем я мог принести им одни беды, но вначале принес успех. Кто бы мог подумать, что некая тайная магия поможет мне и на сцене? А может, колдовство здесь было совсем ни при чем. Я не боялся ничего, потому что знал — жить мне осталось совсем немного. Никакой робости перед толпой и никакого страха, я был дерзок, раскован, красноречив, смело импровизировал, на ходу придумывал вольные шутки. Во время представления я переставал быть собой. Если бы на сцене меня и увидел кто-то из старых знакомых, то, скорее всего, не узнал бы или принял за моего же двойника. Не осталось больше стеснительного графского сына, его заменил озорной дерзкий юноша, смело кидавший колкости и шутки в лицо суровой, часто несправедливой жизни. Уже первый вечер принес мне славу. Я мог бы стать кумиром, но мне было наплевать на собственный успех, на одобрительные крики и аплодисменты. Я выходил на сцену не ради того, чтобы прославиться, а для того, чтобы забыть себя.

Хотя бы на несколько часов мне хотелось забыть о тягостных воспоминаниях и стать кем-то другим, но каждый раз в конце представления непроизвольно я начинал искать в толпе одного-единственного зрителя, того, чью прекрасную голову я собирался снести с плеч.

Его нигде не было, но я продолжал надеяться, что однажды гладкое белое нечеловеческое лицо мелькнет среди обычных людских лиц.

— Я жду тебя, Эдвин, — каждый раз мысленно произносил я, прощаясь с рукоплещущей толпой, и каждый раз ответа не было. И все-таки где-то в уголке моего сознания росла уверенность в том, что однажды тот, кого я ищу, будет проходить мимо и остановится, чтобы посмотреть на меня, точно так же, как я когда-то смотрел на него, притаившись за спинами восхищенных зрителей.

Мне недолго пришлось твердить заранее заученные фразы в лицо вечерним сумеркам. Вскоре, благодаря мне, всю труппу пригласили в настоящий театр. По такому поводу даже Жервез перестал ворчать на меня, хотя упорно продолжал верить в то, что я неспроста принес им удачу. В конце концов, я до сих пор не сумел предоставить ему никаких гарантий того, что через месяц-другой не утяну за собой в ад всех, кого облагодетельствовал.

Кроме Жервеза, все были в восторге оттого, что им предстоит выступать на настоящей сцене, а не на импровизированной. Разве не об этом мечтает каждый уличный актер? Лючия в знак благодарности подарила мне поцелуй. Рено сболтнул что-то вроде того, что теперь почтет за честь называться моим другом. Теперь я ощутил себя по-настоящему принятым в тесный дружеский кружок, и от этого мне стало немного грустно. Ведь я мог, сам того не желая, случайно погубить всех тех людей, которые по неосторожности доверились мне.

Об этом я думал, сидя в одной из лож пустого театра. Пока Паскаль договаривался с директором об условиях контракта, я вспоминал пустынные улицы, моросящий дождь и оплакивал свою безумную надежду на то, что в числе редких прохожих на бульварах огнем мелькнет алый, расшитый загадочными буквами плащ господина дракона. Более простодушная, чем остальные актрисы, Лючия вслух заметила, что я слишком часто стал оглядываться по сторонам в последнее время. Другие члены труппы, очевидно, посмеивались между собой над моей странностью. Похоже, что из всех один Жервез подозревал во мне сторонника темных сил. Его друзья, скорее всего, думали совсем иначе. В колдовство они вряд ли верили. Даже такие суеверия, как глаз, порча и наговоры их ничуть не волновали. Графа, который, явно, был далек от разорения, но, тем не менее, мечтал выступать на сцене, они сочли либо неисправимым меломаном, либо и вовсе решили, что он немного не в себе. Конечно, по их мнению, у богатых господ могли возникать разные причуды, но нельзя же ради них поступить на бессрочное время на работу в бродячий театр.

То есть, театр так и остался бы бродячим, если бы не я. Не в моих правилах хвалиться, но только благодаря моим нововведениям и стараниям, нам светило оказаться в тепле и с крышей над головой. Свое усердие заслугой я вовсе не считал. Не ради друзей, а чтобы отвлечься от мрачных мыслей я вкладывал душу в каждое свое выступление, переделывал уже известные нудные пьесы, пытаясь внести в них немного озорства или мистицизма. Я был и автором, и ведущим актером и не требовал за свои труды ни гроша, естественно, такое необычное явление в театральном мире не могло не вызвать толков и пересудов. Я строго-настрого запретил Паскалю рассказывать, кому бы то ни было из наших поклонников или нанимателей о том, что я аристократ, но, очевидно, слишком велико было искушение похвастаться. И вот обо мне поползли различные слухи. Для кого-то я стал кумиром, для кого-то подозрительной личностью, а для большинства просто неплохой возможностью посплетничать.

Сплетничали и обо мне самом, и о хорошенькой, всегда любезной со мной Лючии и даже о Жервезе, который почитал своим долгом всюду следовать за мной, как тень и наблюдать. Только я один знал, что он шпионит за мной, у остальных же появлялись всевозможные подозрения на его счет. Однажды, когда Жервез так же неотступно шел за мной на виду у публики и настороженно озирался по сторонам, кто-то даже заметил, что он слишком ревнивый поклонник.

В пустом зрительном зале я чувствовал себя так одиноко, будто, кроме меня, не осталось никого во всей вселенной, только, возможно, где-то за дальней шторой притаился загадочный страшный господин из старого поместья, и его костлявая рука манит меня за собой во тьму кулис. Внутренне я содрогнулся, вспоминая его опасные советы, его горящие злым огнем глаза, его завораживающий глубокий голос.

— Неужели тебе, правда, так страшно? — спросил вдруг кто-то у меня за спиной. В нежном музыкальном голосе не было ни угрозы, ни упрека, только недоумение, и все же по спине у меня пробежал холодок. Та, что стояла сзади, совсем не хотела меня напугать, и все равно так страшно, как в этот миг мне еще никогда не было. Не потому, что я в буквальном смысле столкнулся с чем-то уродливым или ужасающим. Голос, впервые заговоривший со мной на кладбище, был создан, казалось, для райских напевов, и, тем не менее, в нем таилось зло. Это был голос сирены, голос царицы, пришедшей из лесного склепа, вокруг которого бродили волки. Она без всякого сожаления утянула бы меня на дно, даже не задумываясь о том, что поступает плохо. Стремление погубить кого-то, встретившегося на ее пути, было для нее не капризом, а инстинктом. И это меня пугало.

— Я заглянула в твое сознание и увидела там столько тягостных мыслей, что они испугали меня саму, — произнесла девушка. Ее изящные тонкие руки легли мне на плечи и сдавили только слегка, но хватка оказалась крепче, чем у клещей.

Я вынужденно обернулся, и один только вид Розы восхитил меня настолько, что я не мог уже ни о чем думать или говорить. В пустой ложе, как призрак, возникла моя сказочная королева, перед которой блек свет всего мира.

Я снова видел ее, ощущал ее холодное прикосновение, тонул в нестерпимо - ярком сиянии зеленоватых глаз, и не имело значения то, что красавица, которой я так восхищен, пришла в этот мир с темной стороны. Не имело значения даже то, что где-то в черном проеме аванложи, за портьерой, как будто промелькнуло юркое серое тело лесного волка.

— Зачем ты хотел видеть меня, Батист? — Роза сделала шажок назад, в темноту, чтобы ее было не видно со стороны партера. Какая предусмотрительность! Теперь даже если кто-то войдет в зрительный зал, он не сможет сразу заметить, что в ложе кто-то есть, кроме меня. Роза исчезнет прежде, чем появится хоть один свидетель моей беседы с призраком.

Я смотрел на нее во все глаза и не сразу понял, что она ждет ответа. Сказать я толком ничего не смог, только пожал плечами. Я, как будто, подпал под воздействие чар. Внешне Роза была самим совершенством, и я силился запомнить каждую ее черту так, словно видел девушку в последний раз. Пышный подол ее белого платья тихо шуршал при каждом движении. Вышитый тонкими кружевами корсет туго охватывал талию. Один темный локон кокетливо спадал на обнаженное плечо. Кожа, как будто мерцала изнутри. Жемчужная нитка обвилась вокруг тонкой шеи, а на голове сиял все тот же неизменный золотой венец.

На миг мне почудилось, что Роза состоит из двух цветов, белого и темного, но многоцветье драгоценных камней в короне вмиг развеяло эту иллюзию.

Я, наконец, понял, почему иногда мне страшно просто смотреть на такую красоту. Роза напоминала богиню, мраморную статую, которая вдруг сошла с пьедестала и заговорила. Если б не крошечная царапинка, протянувшая на шее под жемчужным ожерельем, то Роза и сейчас показалась бы мне статуей, а не девушкой из плоти и крови.

Как завороженный, я смотрел на тонкую красную полосу на идеально белой коже. Разве призрачное создание можно ранить?

— Еще как можно, — насмешливо протянула Роза и тихо добавила. — Но не всем.

Она едва коснулась царапины кончиками пальцев и с укором посмотрела на меня, будто пытаясь сказать, что будь я истинным джентльменом, я бы сделал вид, что не замечаю такого пустякового изъяна.

— Волки иногда становятся злы, — нехотя пояснила Роза. — Видишь ли, Батист, у них, как, впрочем, и у других моих подчиненных, когда-то был другой хозяин, и временами они тоскуют по нему. Однако, ты новичок в нашей среде, тебе будет трудно все это понять. В нашей расе в чести легкомыслие. Вчерашних кумиров ждет вечное забвение. Бывших правителей свергают без всякого сожаления и потом даже не вспоминают о них. К сожалению, один наш властитель был настолько грешен и обаятелен, что не так-то легко заставить народ позабыть его. В каждом столетии нам нужен новый король или королева. Мы называем их избранниками темных сил, мы свергаем их так же легко, как избираем. Нельзя испытывать ни к кому из них привязанность или тосковать по ним, таков наш закон, но иногда даже этот устав нарушается.

Она изящно пожала плечами, словно хотела сказать, жаль, что даже наш мир несовершенен.

— А этот правитель, каким он был? — невольно вырвалось у меня.

— О-о, — Роза, явно, припомнила что-то забавное и улыбнулась. — Это был очаровательный, взбалмошный и очень красивый грешник, который все время пытался объявить себя невиновным, доказать, что он стал творить зло по принуждению ближних и против собственной воли. Он всего лишь обаятельный мошенник, но народ таких уважает.

В ее речах мне почудился намек на собственный обман, и щеки начала заливать краска стыда. Я ведь тоже обманывал публику, притворяясь тем, кем на самом деле не являюсь, бедным неунывающим весельчаком, который, отчаявшись искать успеха во всех профессиях, решил податься на сцену.

— Играть это, значит, притворяться, — с усмешкой шепнула Роза. — Посмотри, на той сцене тебя ждет успех, никто из публики, вошедшей в этот зал, ни за что не догадается, что в твоем сердце живет страх. Ты боишься того, кого хочешь убить, но люди будут видеть в тебе всего лишь привлекательного молоденького лицедея, а не графа и уж тем более не убийцу.

— Зачем ты меня так называешь? — мне не понравилось, что Роза равняет меня с преступником.

— А как прикажешь тебя еще называть? — обиделась она. — Зачем у тебя тесак спрятан за поясом, если не для того, чтобы обезглавить того, кем втайне ты восхищен.

— Неправда, — я закрыл глаза и облокотился о бортик ложи. Голова у меня начала кружиться от ощущения высоты. Стоило Розе только подтолкнуть меня, и я бы, наверняка, разбился, но она стояла неподвижно, и позади не виднелось больше ни волков, ни двух ее сообщников.

— Я им вовсе не восхищен, — слабо попытался протестовать я.

— Не обманывай, Батист, — она укоризненно покачала головой, и мягкие длинные локоны нежно зашелестели. — Я видела, как пристально ты наблюдал за ним вечером у театрального балагана. Тогда ты не решился нанести удар, потому что заранее оплакиваешь того, кого должен убить, и немного его побаиваешься. Не лучше ли ради общего блага оставить всю эту шутовскую охоту.

— Нет, — возразил я. — К тому же, добра из этого не выйдет. Выживем только он или я, но по городу протянется кровавая полоса новых жертв.

Роза устало вздохнула за моей спиной. Ее вздох, как шелест ветерка, прокатился по ложе, и показался мне всего лишь эхом, донесшимся из далекого, затерянного среди лесов склепа.

— Ну и упрямец, — упрекнула Роза, только вот кого, меня или того, кого рядом сейчас не было.

— Кто упрямец? — осторожно переспросил я.

— И ты, и он, — она не назвала никого по имени, но я понял, что она имеет в виду того господина, красивого и золотоволосого, с которым я собирался вступить в единоборство.

— Вы считаете, что я слишком медлителен для охотника?

Уж не смеялась ли она надо мной и моими страхами.

— Ты еще недостаточно силен и не сведущ в тайных искусствах, — возразила она.

— Я пытаюсь доказать свои силы.

— Пока ты преуспел только в притворстве, да и то не до конца, один из актеров тебя заподозрил, — глаза Розы гневно блеснули. — Одной ловкости недостаточно, чтобы биться с драконом.

Почему она меня напутствует? Почему делает вид, что хочет мне помочь? Все ответы пришли мгновенно. По тону ее голоса, по тонкой руке, сжавшейся будто в поисках эфеса шпаги, я догадался и выдохнул:

— Вы тоже сражались с ним?

Она тихо мелодично рассмеялась.

— Мне не нужно было с ним сражаться, — Роза склонилась ко мне и доверительно шепнула. — Я уже его погубила.

Ее шепот рядом с моим ухом, приятный атласный шелест ее платья, райский аромат духов, все мгновенно растворилась в пустоте, как только из-за кулис раздался голос, зовущий меня по имени. Человеческий голос. Из сказочного мира я снова попал в обыденный и повседневный. Какое болезненное падение. Я отчетливо слышал, как голос Паскаля вновь и вновь зовет:

— Батист!

Но идти не спешил. Если бы только в ложе позади не царила прежняя темнота. Как хотелось вновь увидеть сияние короны и бледное свечение кожи под кружевом бального наряда. Увидеть хотя бы волков, если не саму призрачную королеву.

— Роза! — позвал я, но она не откликнулась. Наверное, она была уже далеко-далеко отсюда, а я так и не успел узнать ничего важного. Все драгоценное время тайного свидания с призраком я потратил на пустые ссоры и долгое восторженное молчание. Надо же быть таким простаком, а еще собираюсь мстить демону.

Всего лишь на миг мне почудилось, что Роза обещает явиться на мое первое представление. Лишь бы только она не забыла про свое обещание.

— Все получилось, как мы хотели. Разве ты не рад? — вбежавшая в ложу Лючия уже обнимала меня за шею, а я все еще никак не мог поверить, что Розы больше нет рядом. Не слышно больше ни мягкого шелеста ее платья, ни загадочных соблазнительных речей.

— Неужели ты недоволен тем, что мы наконец-то будем играть в настоящем театре, в самом центре города? — продолжала настаивать Лючия. Сама она, наверное, никогда в жизни еще так не радовалась. Еще бы, ведь ее мечта сбылась, а мне в отличие от всей труппы было все равно, где развеивать тоску: в балагане, продуваемом колким ветром, или в теплом роскошном здании.

Я мягко отстранил от себя Лючию и посмотрел поверх ее головы на выход из ложи, не мелькнет ли там снова стройная грациозная дама в венце и с сопровождающими-волками. Конечно, ее там больше не было. Только Лючия по-прежнему стояла рядом и недоумевала, почему меня так сложно чем-то обрадовать. Я с трудом заставил себя сфокусировать взгляд на ее ярко-рыжих кудрях и аккуратно накрашенном личике. В цветном плиссированном наряде коломбины Лючия выглядела, как кукла, никакого намека на таинственность или некую божественность. Лючия здесь, она живая и досягаемая, а та, которая ушла, была загадочной и недоступной.

— Конечно, я доволен, — быстро кивнул я. — Только не забывай, мне еще надо переделать для нас одну пьесу. Публике нужна новизна.

Лючия пробормотала что-то типа соболезнования по такому грустному поводу. Ей одной казалось нечестным то, что я должен сочинять реплики для актеров, в то время как они сами будут праздновать и пить в каком-нибудь кабаке. Остальные были даже рады тому, что я взял на себя большую часть всеобщих обязанностей.

Все эти дела меня нисколько не тяготили. Мне нужно было все время заниматься чем-то, брать на себя чужие хлопоты и труды, чтобы мысль о мести не свела меня с ума. Несмотря на напряженную работу, страшные воспоминания все равно часто вторгались в мою жизнь. Я мог чистить костюмы, переписывать текст для суфлера или сочинять и вдруг увидеть перед глазами плавный взмах золотых крыльев, гибкий драконий силуэт или молчаливого, златокудрого юношу у окна. Конечно, это были все лишь галлюцинации, но они мгновенно лишали меня покоя, напоминали о том, что нельзя сидеть сложа руки, нельзя просто ждать, пока Эдвин сам явится ко мне. Надо действовать поскорее, надо самому искать его, но каждый раз от того, чтобы вскочить и стремглав бежать на поиски, меня удерживала одна мысль, а что я стану делать, если найду его. Вдруг мы столкнемся прямо на улице, хватит ли тогда у меня смелости вытащить из-за пояса тесак и обезглавить живое, лучезарное создание. Пока я еще был слишком нерешителен и, возможно, недостаточно силен, как подметила Роза. У меня не хватило бы духу лишить жизни даже человека, не то, что дракона. Так какой же из меня мститель?

С этими мыслями я вошел в пустую гримерную, захлопнул за собой дверь и вдруг с удивлением обнаружил, что гримерная далеко не пуста. Какое-то темное, долговязое существо бойко копошилось возле туалетного столика, причем все его движения были настолько бесшумны, что если бы я не видел чужака собственными глазами, то решил бы, что рядом никого нет. Кроме моих собственным торопливых шагов, не раздавалось ни звука. Я поспешно зажег лампу, и тут же кто-то недалеко от меня злобно выругался.

Непрошеный гость отшатнулся от света и быстро юркнул в темный угол гримерной.

— Что ты делаешь здесь? — спросил я, надеясь услышать в ответ, что передо мной один из работников театра или поклонник какой-то актрисы, например Лючии, тайно посещающий ее.

— Прикрути фитиль, Батист. Здесь и так слишком жарко и душно, — прозвучал из темноты хрипловатый голос, показавшийся мне знакомым.

— Скорее, ты же понял, что я не выношу близости огня, — настаивал прячущийся во тьме.

— Шарло! — мне не сразу удалось узнать его. Я впервые увидел его без маски и без перчаток, и вид его кожи, изъеденной шрамами, поразил меня. Я даже не сразу выполнил его просьбу, хотя понимал, что ему, действительно, неприятна близость пламени. Наверное, Шарло будет вечно ненавидеть огонь за причиненный вред. Если бы одна свеча причинила моей внешности такой же ущерб, я бы тоже сторонился малейшего огонька. В тусклых отблесках лампы шероховатое, со множеством выпуклостей лицо выглядело какой-то страшной фантастической маской. Оно поражало своей неподвижностью и белизной, жили на нем только злые черные глаза.

— Неужели ты впервые видишь потерпевшего? — губы Шарло едва шевелились, но голос был резким, злым, осуждающим.

Я посильнее прикрутил фитиль и отставил лампу в самый дальний угол гримерной.

— Прости, но в отличие от тебя я не могу видеть в темноте, как кот, — извинился я.

Шарло в ответ нагло хмыкнул.

— Как это тебе удалось догадаться, что я отлично вижу в темноте?

— Иначе тебе, как и мне, нужен был бы свет, чтобы найти что-то в ящиках стола, — резонно заметил я.

— А я уж было подумал, что ты учишься читать чужие мысли, — Шарло явно успокоился, осознав, что собеседнику неведомо все, что творится у него в голове. Даже тонкий намек на воровство был пропущен мимо ушей.

— Зачем ты пришел сюда? — я осторожно приблизился к нему.

— Взять немного пудры, — Шарло демонстративно повертел в руках маленькую круглую баночку, очевидно, позаимствованную из вещей Лючии. Какие у него длинные, тонкие пальцы, а кожа на них вся изъедена полосками ожогов. Что будет, если такие пальцы вцепятся человеку в горло и сожмут изо всех сил? Мне стало страшно от собственных мыслей и от присутствия рядом Шарло. При первой встрече он показался мне немного жутковатым, теперь я видел перед собой олицетворение всех моих ночных кошмаров. Этот худой долговязый гость в черном пальто, с длинными паучьими пальцами и обожженной кожей, без всякого артистического грима походил на костлявую смерть.

— Ты ведь не возражаешь, что мы заимствуем у тебя остатки грима? — допытывался Шарло.

— Мы? — мне стало жутко от одной мысли, что рядом, в темных неосвещенных лампой уголках, прячутся подобные ему существа.

— Ты удивлен тому, что я не один? Разве никогда не замечал грациозных, бледных существ, разгуливающих по ночам под окнами таверн и постоялых дворов? Правда, в отличие от меня они не обожжены. Им больше повезло.

— Да, кажется, я видел один раз кого-то из твоих друзей, — простодушно признался я.

— Друзей? — Шарло скорчил презрительную физиономию. — Они мне не друзья. Мы только вынуждены держаться вместе, иначе давно бы уже рассеялись по разным городам, как пепел по ветру. Правда, в нашу любимую столицу, там, где было охотиться проще всего, путь нам заказан, и все из-за него…

Шарло со злостью покосился на кусочек вечернего неба, видневшийся за мелкими переплетами окна. Казалось, если бы он мог дотянуться до темного полотна небес и изорвать в клочья, то, не задумываясь, сделал бы это, лишь бы только причинить хоть самый малый ущерб своему врагу. В отличие от меня он бы удовлетворился даже самой мелочной местью, но только боялся мстить.

— Кошмарное место, — Шарло по-хозяйски оглядел тесную гримерную. — Здесь душно и полно всякого хлама. Неужели ты считаешь, что стоит только задернуть все шторы, спуститься в подвал и отсидеться там, как в убежище? Ты, правда, думаешь, что эти стены защитят тебя от его огня? Так, вот, Батист напрасно запирать дверь, огонь поглотит и театр, и тебя. Стоит только дракону совершить всего один налет, и ты сгоришь вместе с этой улицей. Скрываться бесполезно.

— Почему ты решил, что я скрываюсь?

— А что ты делаешь? Как еще можно назвать все это притворство? Вместо того, чтобы напасть первым, ты готов прятаться под маской арлекина до тех пор, пока не нападут на тебя.

— Я не такой трус, как ты утверждаешь, — его обвинительная речь больно кольнула меня. — Я только жду подходящего момента и, кроме того, не обязан отчитываться ни перед кем. Разве не ты сам утверждал, что связываться с драконом опасно.

— И ты собираешься ждать до конца времен? Вот он — то, действительно, сможет ждать целые столетия, у него время есть, он бессмертен. А много ли этого времени осталось у тебя?

— Я не хочу обжечься так же, как ты, — я в ужасе отступил от Шарло, от его шероховатой обожженной кожи, от его пристального недоброго взгляда.

Какие-то птицы захлопали крыльями над карнизом. В мгновение ока Шарло подскочил к окну и задернул штору. Не взирая на небо, он не испытывал страха. Это ему нужно отсиживаться в подвале, а не мне.

— Ты злишься на меня, Батист, а я всего лишь хотел стать тебе помощником, — пытаясь изобразить искреннюю обиду, пожурил меня Шарло.

— Ты готов пересилить свой страх перед огнем, чтобы помочь мне?

— Да, — Шарло медлительно и грациозно двинулся вперед, чтобы ступить на крошечный островок света от масляной лампы. Все его движения были бесшумными, как у тени. Шарло был похож сейчас именно на тень, а может ли тень не страшиться огня?

— Каким же образом ты мне поможешь, станешь моим союзником, побратаешься со мной, станешь товарищем по оружию?

— Я покажу тебе, где его логово, — шепнул Шарло. Он быстро метнулся ко мне, склонился над моей шеей, расстегнул ворот рубашки. Мне показалось, что глаза его вспыхнули алчным огоньком, как у голодающего при виде пищи, а в руке блеснул маленький кинжал, быстро извлеченный из-под рукава.

— Нет, не ты, сегодня я поищу кого-нибудь другого, в театре ведь будет много публики, — шероховатый язык лизнул мне шею, как раз в том месте, где билась и пульсировала вена. — Глупо так вот необдуманно лишаться того единственного, кто, сам того не подозревая, поможет в осуществлении всех твоих целей.

Шепот был таким тихим, как едва уловимый шелест листвы. Через секунду было уже, не ясно прозвучали ли эти слова вообще, или я их всего лишь себе вообразил.

— Ты ведь не собираешься убить меня? — спросил я, освободившись от хватки Шарло.

— Конечно, нет, — неподвижные губы сложились в едва заметную, но далеко не дружескую улыбку. Кинжал снова неуловимо исчез в широком рукаве пальто. Шарло отстранился от меня во мгле. Ничто больше не свидетельствовало о недавнем нападении, кроме жадного хитрого блеска в черных глазах, устремленных на меня из мглы.

— Давай встретимся с тобой позже в какой — нибудь тихой таверне и решим, хватит ли у тебя смелости сунуться в жилье зверя? — предложил Шарло.

— Ты останешься в театре, но ведь спектакль начнется еще не скоро? — я беспомощно следил за тем, как Шарло бесшумно растворил дверь, юркнул в коридор и быстро зашагал в сторону зрительного зала. Если бы я мог так же легко, как он, входить без билета на любое представление. В отличие от Шарло моим пропуском всюду становилось золото, а не ловкость.

Я видел, как Шарло заговорил с каким-то молодым консьержем, как поманил его в темный угол, и юноша послушно пошел за ним. Следить за ним дальше я уже посчитал наглостью, хотя, наверное, Шарло был бы не раздосадован, а, напротив, доволен, если бы я застал его на месте какого-нибудь зверского преступления.

На сцену я вышел расстроенным и удрученным. После всех впечатлений вечера первое выступление не обещало особой удачи, и, тем не менее, стоило мне только войти в роль, как остальной мир со всеми его злоключениями и демонами отошел для меня на задний план. На сцене я забывал обо всех своих неудачах и жил только одним моментом. Играть для меня было не тяжким трудом, а удовольствием. Удивительно, что на небольшом, окруженным кулисами клочке сцены я ощущал себя настолько независимым и свободным, будто вокруг меня лежал целый неограниченный мир.

Только спустя какое-то время от начала представления в голове метеором пронеслась одна мысль и нарушила все внутреннее равновесие. А придет ли Роза? Я чуть покосился на зрительный зал. Недаром говорят, что у артистов отлично развито боковое зрение. Я только урывками наблюдал за зрителями, а уже мог отлично описать внешность всех, кто сидел в первых рядах, но той, кого я искал, среди них не было. Возможно, она в одной из лож бенуара или прячется в каком-то дальнем уголке, где ее никто не видит. По привычке я искал глазами, что-то белое и мерцающее, атлас и корону, но не замечал вокруг ничего похожего на венец. В театре присутствовали всего лишь люди, ни одной коронованной особы и ни одного волшебного существа среди них не было. Разве только Шарло бродил где-то за кулисами.

Я запнулся на одной из реплик, потому что в гуще партера, среди других зрителей вдруг заметил Розу. Она была, как один яркий цветок среди кустов невзрачного репейника. Удивительно, как я не заметил ее сразу. Я продолжал играть, но то и дело оборачивался на нее. В алом декольтированном платье с локонами, уложенными в модную прическу, она скорее напоминала элегантную даму, чем призрак. Если бы не фосфоресцирующая бледная кожа, то Роза бы и вовсе не имела ничего общего с призрачными созданиями. Венец сменила изящная бриллиантовая диадема. Не могла же Роза продемонстрировать неосведомленным людям символ своей власти.

Я опасался, что кто-нибудь разоблачит в ней потустороннее создание. Вообще, как это ни глупо, а я начал опасаться за ее безопасность. Она ведь пришла сюда ради меня. А вдруг Шарло, тихо проскользнувший в партер, замышляет против нее что-то недоброе, а вдруг перчатки, натянутые по локоть, скрывают царапины от волчих когтей на ее руках? В голове проносились сотни тревожных мыслей. Я заметил, как какой-то консьерж поднес Розе конверт, как она изящным жестом отложила программку на свободное кресло рядом с собой, чтобы распечатать и прочесть записку. Темные длинные ресницы легли ей на щеки, полуприкрыв глаза, в которых, возможно, именно в этот миг промелькнул испуг. Я был далеко, но различал каждую деталь. Роза была испугана, я почувствовал ее страх, но чего она могла испугаться? Зачем она подняла кудрявую голову и посмотрела на дальнюю ложу? Кого она искала там? Возможно, того, кого ищем мы оба.

Мне было пора удалиться за кулисы, но я успел заметить знакомый золотистый блеск высоко над бельэтажем. Я узнал златокудрого юношу, который, откуда ни возьмись, появился в закрытой ложе, грациозно прислонился к колонне и глянул вниз, на партер. Я чуть было не крикнул «Эдвин!».

Роза тоже смотрела на него, но видела не элегантного независимого аристократа. В ее глазах, как в двух зеркалах отразился блистающий золотой дракон, плавно взмахнувшие крылья. Их взмах предвещал опасность. Я видел все, как во сне. Роза выронила веер, программку и даже записку и поспешно вскочила с места. Даже находясь на сцене, я улавливал слухом, что атлас ее юбок шелестит, как осенняя листва, тревожно и таинственно. Я думал, она исчезнет в этот самый миг, но она не исчезла, а просто ушла. Не обращая внимание на протесты и удивление соседей, она пробежала прямо мимо них, возможно, наступила кому-то на ноги. Она не извинялась, не задерживалась, не оборачивалась, она совершала побег. Казалось, что красавица не идет, а летит мимо изумленных зрителей. Ряды зрителей остались позади, встревоженная и испуганная Роза выбежала из партера, а я проделал путь из-за кулис так быстро, что смог перехватить ее прямо в коридоре.

Мне было плевать на то, что я сорву выступление, если не появлюсь на сцене вовремя. Я должен был предупредить Розу, о том, что общаться с Эдвином опасно. Возможно, записку, которую прочла, она получила от него? Может быть, я ошибся, и она не убегает, а хочет подняться к нему в ложу. На какое-то время я даже забыл о том, что Роза сама опасное и непредсказуемое создание. Я, как герой, решил оградить даму от опасности, и неважно было, что эта дама сама может представлять опасность для любого, кто встретится на ее пути.

Эдвин мог выйти из ложи в любой момент. Невзирая на возможность быть разоблаченным, замеченным или даже убитым, я кинулся навстречу Розе, поднял маленькую бисерную сумочку, которую она нечаянно обронила.

— Оставьте! — она вырвала изящный предмет из моей руки с таким видом, будто я заставлял ее мешкать, а не помогал. А ведь я готов был, как паж, нести за ней шлейф, но она сама отталкивала меня.

На прекрасном милом личике был написан испуг. Вблизи ее страх становился особенно заметным. Роза настороженно оглянулась назад и тихо обреченно вздохнула.

— Я могу что-то сделать для вас? — я все еще надеялся, что ей пригодится моя помощь. Пальцы непроизвольно нащупали рукоять тесака за поясом. С недавних пор я не расставался с этим оружием и не зря. Теперь с его помощью я смогу защитить мою госпожу от любого злодея. Ну вот, еще и месяца не прошло, а предсказание Винсента уже, кажется, начало сбываться. Я называю эту девушку своей госпожой.

— Все в порядке, у меня просто закружилась голова. Это сейчас пройдет, — поспешно объяснила Роза так, как могла сказать только светская дама, а не королева призраков.

Причина такого притворства стала понятна, как только я обернулся. В конце коридора стояла консьержка, какие-то зрители выходили из зала задолго до антракта. Возможно, вблизи был кто-то еще, кто мог подслушать нас.

— Он опасен! — тихо шепнул я, наклонившись к Розе так, чтобы никто, кроме нее, не смог расслышать.

— Да, опасен, — шепнула она в ответ. — Именно поэтому вы носите с собой орудие убийства.

— Я долго тренировался. С первого удара я покончу с любым противником, — попытался заверить я. В словах Розы слышалась явная насмешка, и от этого мне еще больше хотелось доказать ей свою смелость.

— Я убью его прежде, чем он убьет вас!

— Почему он должен убить меня? — Роза попыталась обойти меня стороной, но я загородил ей путь.

— Вы следующая в его списке. Я так думаю. Если он прислал вам письмо, или хотя бы заговорил с вами, это верный признак того, что следующей он выбрал вас, — я только сейчас осознал, что мы с ней обращаемся друг к другу на «вы», как чужие, впервые встретившиеся люди, пути которых непременно вскоре разминутся. Я проклинал и вежливость, и посторонних, все время проходивших мимо нас, и собственную медлительность. Я не мог нанести удар или даже кинуться в битву, пока Роза рядом. Надо было увести ее подальше отсюда, куда-нибудь в безопасное место.

— Откуда вы — то можете знать, кто следующая в его списке? — шепотом, но с явной насмешкой спросила Роза. — Я, кажется, ошиблась в вас, Батист. Вы никудышний сыщик и зря затеяли все это расследование.

— Почему вы обращаетесь ко мне, как к чужому?

— Потому что вы и есть чужой.

Роза хотела резко развернуться от меня, но наступила на собственный шлейф и вынуждена была на секунду задержаться. Мне надо было бы вернуться в партер и найти тот черный страусовый веер, который еще недавно, как мотылек взмахивал в ее руке. Никогда больше я не увижу один яркий розан среди серой массы зрителей. Наверное, Роза больше никогда не вернется сюда, испугается того, что однажды в пустой ложе снова блеснет золото его кудрей. Эдвин всюду озирался по-хозяйски, вот и сегодня на зрительный зал он взглянул так, будто вот-вот выпрыгнет из ложи и пронесется в полете прямо над головами зрителей.

Что-то мне подсказывало, что Роза хоть и опасается его, но также восхищена им. Она утверждает, что я никчемный следопыт, но ведь я догадался, что она уже знает Эдвина. Возможно, это он подарил колье, которое сейчас украшает ее шею, чтобы потом на этом же нежном горле процарапать ожерелье из капелек крови, ту рану, которую он оставляет на всех своих жертвах. Должно быть, все еще сложнее, чем я предполагаю, но до какой-то частички истины я все же сумел докопаться.

— Ну и что вам еще от меня нужно? — Роза поспешно скользнула поближе к стенной нише, чтобы в случае чего притаиться в тени и остаться незамеченной.

— Я всего лишь хотел вас предупредить, — я неотступно следовал за ней. — Вы ведь верите мне?

— Я-то верю, но поверят ли охранники порядка, когда однажды ночью застанут вас на улицах вооруженным до зубов, да еще и преследующим богатого и влиятельного господина?

— Я тоже богат, — возмутился я, нельзя же все время возвышать над всеми одного Эдвина, я тоже вельможа, хоть иногда и переодеваюсь актером.

— Богат? Неубывающим золотом из одного и того же кошелька? — едва усмехнулась Роза. — Хватит ли ваших средств, чтобы купить собственное помилование у Августина?

В руке она нервно мяла платок. Я заметил, что на нем вместо инициалов вышито полное имя, Бланка Розье. Может, я неправильно прочел, ведь имя явно не хозяйкино, но прежде, чем я успел посмотреть на буквы вновь, Роза уже спрятала платок в сумочку.

— Мне вспомнилось нечто, связанное с инициалами каждой убитой девушки, — вслух подумал я и прижал руку ко лбу, словно таким образом пытался заставить мозг работать быстрее.

— Ну и что? — Роза опасливо оглянулась назад, прислушалась, словно пытаясь, различить шаги со стороны верхних ярусов и на всякий случай проворно заспешила к лестнице, ведущей вниз, к выходу из театра.

— Я хотел сказать вам что-то важное, — имена убитых никак не приходили на память, нужно было иметь перед глазами список, чтобы получить подтверждение тому, о чем я предполагал.

— Я тоже хотела сказать вам нечто очень важное, — Роза спустилась на несколько ступенек, алый атласный шлейф скользил за ней, как хвост кометы, и вносил немного яркости в однотонную обстановку театра.

На миг девушка задержалась, будто напряженно о чем-то размышляла.

— Я задержу его, если он пойдет за вами, — предложил я, решив, что она думает об Эдвине, о возможном преследовании, об очередном убийстве на пустынной ночной улице, ведь мои предостережения вполне могли навести ее на такие мысли.

Вместо того, чтобы поблагодарить, Роза укоризненно покачала головой, так что темные восхитительные локоны легли ей на плечи.

— Я бы посоветовала вам с ним не связываться, — только и произнесла она. — На моей памяти он легко разделывался с куда более значительными людьми, чем вы.

Исчезла она за следующим пролетом лестницы или быстро сбежала вниз по ступенькам, сказать я уже не мог, потому что следить за ней далее не посмел. Роза ясно дала понять, что ей сейчас не нужно ничье общество: ни мое, ни Эдвина. Интересно, прогнала бы она его с той же легкостью, что и меня. Роза любому своему поклоннику, пусть даже демону, смогла бы указать на дверь.

Мне не хотелось возвращаться на сцену, не хотелось вообще никуда идти. Мудрено не устать, когда ты каждую минуту своей жизни пытаешься распутать целый клубок тайн, и сам же запутываешься в его нитях. Вот бы навечно застыть истуканом возле той лестницы, где только что алой струйкой промелькнул шлейф Розы, и таким образом ускользнуть от всех проклятий и злых духов подряд. Возможно ли такое колдовство? Оно наделало бы еще больше шума, чем мой дебют. Представляю, с каким бы восторгом и волнением из уст в уста передавалась весть о том, что ведущий актер, не доиграв до конца спектакля, обратился в статую, как раз после того, как говорил в коридоре с какой-то таинственной дамой.

Мечтам долго предаваться я не мог. Пора было возвращаться. Коридор вокруг снова опустел, ни Розы, ни ее спутников, ни признаков опасности. Я уже убрал затекшие пальцы с рукоятки тесака и хотел идти назад, как вдруг понял, что возле лестницы, ведущей к верхним ложам, кто-то есть, но ступает он так быстро и бесшумно, что его присутствие рядом с собой почти невозможно обнаружить до тех самых пор, пока ледяные пальцы не сомкнутся у тебя на шее. Еще до того, как обернулся, я уже знал, что увижу в нескольких шагах от себя дерзкого элегантного юношу, что его локоны, небрежно перехваченные лентой на затылке, будут сиять в темном коридоре, а кожа на лице и руках призрачно мерцать. Однажды увидев это лицо, уже невозможно его забыть. Эдвин стремительно двигался ко мне, будто собирался не обойти меня стороной, а сбить с ног. За его спиной синим парусом развевался плащ. Вот уж явно аристократическая привычка не снимать верхней одежды даже во время театрального представления. Эдвин, кажется, пренебрегал всеми уставами и порядками, кроме разве что необычных законов какого-нибудь тайного общества. Интересно, сошел он с лестницы, как обычный человек, или легко слетел вниз, подобно птице?

Я потянулся к тесаку, нащупал рукоять. Вот он тот момент, который я так долго выжидал. Нужно ударить прямо сейчас, как раз в тот миг, когда Эдвин поравняется со мной. Наверняка, он уже догадался о том, что я вооружен. Это ведь не такой трусливый поступок, напасть на того, кто, скорее всего, уже готов к тому, чтобы отразить нападение? Мои движения, как назло стали слишком медлительными, а хватка слабой. Так я не смогу точно рассчитать удар. Как сложно решиться отделить от тела такую прекрасную голову.

Эдвин перехватил мой локоть прежде, чем я успел вытащить оружие. Момент был упущен. Осталась только возможность сопротивляться, но соперник почему-то не спешил напасть.

— Ты видел только что даму в алом? Очень красивую брюнетку? Куда она пошла? — Эдвин смотрел на меня так, будто силился прочесть мои мысли и не мог, и это вместо того, чтобы выпустить когти или ударить.

— А ты разве сам не знаешь? — дерзко ответил я вопросом на вопрос.

— Знал бы, если бы ты все время не сновал у меня под ногами, — Эдвин сжал мне руку повыше локтя так, что чуть не хрустнула кость. Как странно, у него такие изящные длинные пальцы, а хватка стальная, куда более сильная, чем у самого тренированного бойца. Как такое может быть? Разве это уже не доказательство того, что он сверхчеловек?

Казалось, что это не пальцы обвились вокруг моей руки, а железные прутья, пока холодные, но вот-вот готовые накалиться докрасна. А вдруг сейчас из изящных чуть расширившихся ноздрей вырвется струйка огня и опалит мне лицо?

Мне внезапно вспомнился Шарло, его покалеченная кожа, ожоги, уродливые выпуклые рубцы. Уже от одного этого воспоминания любому стало бы страшно. Я даже не сразу сообразил, что вместо того, чтобы ударить или изуродовать, Эдвин всего лишь толкнул меня, не сильно, а слегка, но я отлетел от него шагов на десять и ударился спиной о перила лестницы. Когда сталкиваешься с таким проявлением нечеловеческой силы, то начинаешь чувствовать себя всего лишь игрушкой.

— Подожди! — крикнул я ему, как только опомнился.

— Не смей идти за мной, — Эдвин метнул на меня один быстрый гневный взгляд, от которого любому стало бы страшно.

— Это ты не иди за ней, — я догнал его и преградил дорогу.

— Значит, ты все-таки видел ее и знаешь, куда она направляется? — Эдвин подозрительно сощурился, а я пользовался каждой секундой, чтобы получше рассмотреть его черты. Впервые я видел его на таком близком расстоянии от себя, и мне казалось, что если я буду продолжать смотреть на него, то непременно ослепну. Такой уж нестерпимо яркий, неземной свет исходил от его холодной, нечеловеческой красоты.

— Она не та, кого ты ищешь, — быстро солгал я, нужно же было сказать что-то, чтобы заставить его отказаться от преследования. Как бы далеко не успела убежать Роза, это златокудрое создание, способное обращаться драконом и летать, догонит ее в считанные секунды.

— Откуда ты знаешь, что я кого-то ищу? — Эдвин что-то заподозрил, впился в меня внимательным долгим взглядом, будто пытался таким образом определить, что я скрываю от него. С ним нужно было вести себя осторожно, нельзя было обронить ни одного лишнего слова в его присутствии, чтобы остаться вне подозрений.

— Мне просто показалось, что ты перепутал с кем-то мою….мою кузину, — я лихорадочно думал, кем бы можно было представить Розу, чтобы спасти ее.

— У тебя нет кузины, — Эдвин посмотрел на меня еще внимательнее. Как легко он изобличал малейшую ложь, как твердо и уверенно он говорил каждый раз, и у меня не находилось сил ему возразить.

— Ну, это была не кузина, а просто дальняя родственница, точнее знакомая одного друга… — я замялся, не зная уже что выдумать, чтобы задержать его хотя бы еще на минуту.

— Точнее, ты не знаешь сам, — закончил за меня Эдвин и с явным пренебрежением оттолкнул меня с пути, но я снова загородил ему дорогу, сам удивляясь тому, как у меня получается действовать с таким проворством и с такой наглостью. Я рисковал вызвать ярость неземного существа и даже не задумывался о последствиях. Эдвин мог бы обезглавить меня так же легко, как и Даниэллу, но пока что он стойко терпел все мои выходки, наверное, считал, что нужно хоть раз в жизни пожалеть того, кто вряд ли может стать достойным соперником.

Нужно было что-то сказать, чтобы задержать его, но на ум как назло ничего не приходило. Нельзя же останавливать кого-то без всякого повода, надо хотя бы спросить, который час. Я бы и спросил, но язык меня не слушался. Я, как будто онемев, смотрел на Эдвина не потому, что в гневе он был красив или страшен, а потому что меня завораживала и пугала темная сила, которая медленно закипает в нем, чтобы обрушиться огненной волной на мою голову и на всех, кто собрался рядом.

Я догадывался, что Эдвин сдерживает свою ярость изо всех сил, хотя не понимал, зачем ему это нужно. Почему он пытается усмирить свой гнев, забыть про раздражение и просто спокойно уйти вместо того, чтобы уничтожить всех, кто попадется под руку. Он же привык причинять людям зло, так зачем же ему теперь сдерживать себя, чтобы отвратить несчастье от театра, переполненного совершенно чужими ему людьми. Неужели злодей втайне может сохранять остатки благородства? И тут же в голове возник другой вопрос, а не пытался ли Эдвин точно так же и раньше сдержаться и исчезнуть вместо того, чтобы причинить кому-то вред?

— Ты перешел все границы, Батист, — произнес Эдвин, когда я снова попытался не пустить его к выходу. Он говорил без злобы, без угрозы и, тем не менее, от звуков его спокойного, чуть надменного голоса мурашки бежали по коже. Наверное, потому что за этим спокойствием крылась нечеловеческая непобедимая сила.

— Мне надоело все время видеть тебя у себя на пути, — зашептал Эдвин, чуть наклонившись ко мне. — Уйди сейчас и навсегда, если хочешь, чтобы я тебя пощадил.

Я не сдвинулся с места, только холодные, вспотевшие пальцы непроизвольно сомкнулись на рукояти тесака. Оружие было спрятано под кафтаном, но Эдвин отлично знал, что оно при мне, и что я никак не решусь пустить его вход. Он лишь слегка сдавил мою руку, сжимавшую оружие, но пожатие было таким сильным и беспощадным, что мне стоило труда не вскрикнуть от боли.

Я попытался освободиться, но не сумел.

— Больше тебе будет не до меня, — вмиг посуровевшим тоном прошипел Эдвин. Кажется, всего на мгновение его бледные, неподвижные уста озарила едва заметная, зловещая улыбка. — Помни, я никогда не уничтожаю новичков по собственному желанию, но если они затрагивают мои интересы, то месть, настигающая их, бывает ужасна.

Холодные, длинные пальцы разомкнулись, выпуская мое запястье. Эдвин всего миг стоял рядом, а потом, кажется, сделал одно резкое движение, его плащ хлестнул меня по плечу, как огромное бархатное крыло какой-то неведомой птицы. Я хотел вцепиться в его рукав, остановить его, задержать хоть ненадолго, но его уже рядом не было. Не раздалось его шагов на лестнице, не хлопнула входная дверь, голос консьержа не попрощался с монсеньером. Так куда же он мог деться, этот прекрасный коварный демон. Не вылетел же он через окно, не растворился в воздухе. Может, у него под плащом, действительно, спрятаны крылья, и сама ночь сопутствует ему в совершении его злых дел? Возможно, ночная мгла тоже влюблена в него за то, что он светел и необычен, и покрывает его каждый раз во время свершения тайных преступлений?

Остаток вечера я провел, как в тумане, а после закрытия театра стал, как бездомный, бродить по пустому партеру с одной только целью, найти потерянные вещи Розы. Я заглянул, наверное, под каждое кресло, но ничего не нашел. От этого настроение стало еще хуже, ведь если бы я нашел хоть одну из ее пропаж, то у меня был бы предлог, чтобы вернуться на кладбище и позвать ее. Лучше принести ей хоть что-то из потерянного, лишь бы не идти просто так. На одном из стульев остался кем-то забытый бинокль, но он был слишком громоздким, чтобы принадлежать Розе. Все вещи, которые она с собой носила, выглядели хрупкими и изящными, как она сама. Вот бы найти страусовый, с перламутровой ручкой веер, который она обронила. Наверняка, ей жаль было бросать, где придется, такую красивую вещь, но выбора не было, ведь она так спешила убежать.

Под одним из кресел, кажется, что-то белело. Я нагнулся и поднял клочок бумаги, повертел его в руках, попытался разгладить смятые места. Вроде бы, это то самое послание, которое прочла Роза перед побегом, хотя может быть и не то. Скомканную бумажку мог обронить, кто угодно. Мне удалось разобрать всего несколько предложений:

«Это был он, госпожа, хоть я и не видел его много лет, а спутать его ни с кем не смогу. Второго такого, как он, нет на всем свете и даже в мире мглы. Жаль только, что вел он себя, куда хуже, чем обычно, даже не расплатился за вход, проскользнул в пустую ложу, будто призрак. То, что он не проявил обычную щедрость, уже признак того, что он в дурном расположении духа. Когда я заметил его на улице, он казался таким бесчувственным, что не пощадил бы никого из старых друзей…»

Я бы прочел и дальше, но чья-то ловкая сильная рука, неожиданно вынырнув из темноты, вцепилась в записку и вытащили ее из моих пальцев.

Впервые я был по-настоящему ошеломлен, не удивился бы так, даже обнаружив, что у меня украли часы или кошелек. Воровство было совершено так проворно и прямо у меня на глазах, да еще и без всякого стеснения.

— Извиняюсь, но я не должен оставлять улик, — будничным тоном пояснил Винсент, уже успевший отойти от меня на несколько рядов. Теперь он собирал программки, забытые зрителями, и даже засунул к себе в карман оставленный на стуле бинокль.

С таким нахальством мне еще сталкиваться не приходилось. Пока я ошарашено наблюдал за Винсентом, не в силах просто сдвинуться с места, не то что что-то предпринять, он поднимал каждую мелочь, какую мог найти.

— Госпожа велела не оставить никаких свидетельств ее оплошности, но, чтобы не ошибиться, нужно быть очень внимательным, лучше взять лишнее, чем что-то забыть, — Винсент подобрал еще несколько программок, даже нашел конверт от записки, порванный, но все равно для чего-то ему понадобившийся. Я заметил, что из кармана у него торчит веер, который я видел у Розы, и одна из маленьких бриллиантовых заколок, что сверкали в ее волосах.

— Ну, вот, вроде бы все, — Винсент еще раз оглядел пустой зал, чтобы убедиться, что вокруг не осталось ничего из того, что можно было бы поднять и отнести госпоже.

— Похвальное усердие! — обретя, наконец, дар речи, сумел пробормотать я.

— Я стараюсь, как могу, — Винсент проверил, не вывалилось ли чего у него из карманов, и довольно усмехнулся.

— Если госпожа меня похвалит, я буду счастлив, — он хотел махнуть рукой мне на прощание, но вдруг заметил на ковровой дорожке, между рядами кресел, длинную полосу грязных, мокрых следов. Я тоже обратил на них внимание только сейчас и готов был поклясться, что минуту назад их там не было. Да и откуда им взяться, ведь на улице нет дождя, никто из посетителей не мог принести с собой ни влажные разводы грязной воды, ни мелкие комочки земли. Отпечаток подошв не было, только очертание тонких ступней, будто кто-то прошел здесь босиком. Я вдруг почему-то вспомнил, что наше поместье окружено лесными озерами и болотными топями. Наверное, только оттуда можно было принести такую липкую грязь.

— Кому-то в скором времени не посчастливится, — тихо проговорил Винсент.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла недоброй.

Я нагнулся, чтобы прикоснуться к одному из следов, но на пальцах у меня вместо грязи осталось что-то липкое и красноватое, больше похожее на кровь, чем на воду. Наверное, просто красноватая глина. Я поспешно вытер руку о край кафтана.

Между тем Винсент осматривался по сторонам так, словно силился заметить кого-то в пустых ложах. Возможно, он почувствовал присутствие кого-то, кто незримо проскользнул прямо мимо нас и занял одно из пустых кресел.

Следы вели к оркестровой яме, но обрывались, не доходя до нее.

— Был бы ты немного поосторожнее, — внезапно по-дружески, без привычного зла посоветовал Винсент.

— Я и так осторожен.

Ну вот, как только Винсент переходит на дружескую ноту, грубить начинаю я, при чем не со зла, а только из-за излишней раздражительности.

Хорошо еще, что собеседник не обиделся на меня за резкий тон, очевидно, уже привык к тому, что по приказу госпожи ему приходится общаться с невоспитанным человеческим существом.

Винсент еще раз огляделся вокруг так, будто предчувствовал несчастье, и мне показалось, что ему хочется, как можно скорее уйти из того места, где вскоре произойдет что-то нехорошее. Может быть, он предчувствовал пожар, какой-нибудь несчастный случай, например, крушение декораций, чью-то травму, приход Августина с целым полком, чтобы взять под следствие всех присутствующих, в общем то, что касается сразу многих людей, а не меня одного. Но вместо того, чтобы вздохнуть о сотнях обреченных на гибель, Винсент перед самым выходом обернулся и шепнул мне одному:

— Остерегайся!

Хотелось бы спросить «чего», но Винсента уже и след простыл. По крайней мере, после его ухода в партере можно было не убираться. Не считая грязных следов на ковре, вокруг не было ни одной бумажки или соринки. Усердствуя по приказу госпожи, Винсент забрал с собой все, что только можно было унести, хорошо еще, что не утащил кресла.

Зрительный зал совсем опустел, не считая той таинственной и темной силы, которая могла незаметно проскользнуть в него. Я не видел рядом с собой никакой опасности, ведь я же не мог так тонко чувствовать, как Винсент. Даже если сейчас какие-нибудь крошечные гномики или эльфы подпиливают шнур, чтобы большая хрустальная люстра свалилась мне на голову, я не могу уловить тонких звуков их усердной работы. А вот Винсент бы смог. В отличие от меня он был опытным, сноровистым, умным, одним словом, искушенным во всем. Он бы сразу заметил каких-нибудь троллей, готовых свалить на меня тяжелые декорации, и крикнул бы «берегись». Он бы ощутил едва уловимое присутствие одной-единственной феи среди сотни других самых обычных дам. Ну, вот, я уже начал мечтать о том, чтобы уподобиться Винсенту, а совсем недавно готов был побить его и обозвать последними словами только за то, что он со мной недостаточно вежлив. Что-то подсказывало мне, что у Винсента в жизни все было не так гладко, как казалось на первый взгляд. Возможно, и на его долю выпало множество испытаний еще до того, как он поднабрался опыта.

Стараясь переступать через грязные следы, я вышел вслед за ним в коридор. Винсента там, конечно, уже не было, но в самом углу толпились какие-то люди. Мне пришлось воспользоваться своими новыми талантами, чтобы еще до того, как подойду к ним определить, что это взволнованный неожиданными неприятностями директор театра, его секретарь, помощники и констебль, которого пришлось пригласить на место преступления. Чуть поодаль стояли и шепотом переговаривались между собой Лючия и Коринда. Обе, нарядные и рыжеволосые, они смотрелись слишком ярко и, явно, не на месте рядом с таким мрачным сборищем. Они не решились подойти поближе, чтобы посмотреть на труп, а я, несмотря на протесты охранника, протиснулся чуть ли не вглубь темного угла, чтобы заглянуть прямо в остекленевшие глаза покойника. Мертвое лицо покрывала такая бледность, что его можно было сравнить разве что с листком бумаги, на теле не было заметно никаких ран, не видно было также и следов от пролитой крови на полу. Ничего вокруг не разбито и не испорчено, никаких признаков борьбы. Прежде, чем меня успели оттащить в сторону, я успел наклониться и рассмотреть на горле под воротником длинный бескровный шрам. Мне почудилось, что в теле убитого не осталось ни капли крови. А рана? Разве кинжал Шарло не мог нанести ее так мгновенно, что жертва не успела бы и закричать? Надо было дать показания, рассказать о том, что я видел, как кто-то в черном поманил этого консьержа за собой. Конечно же, нельзя называть имени Шарло. Я чуть было не выложил все, как на духу, но вдруг ощутил, как на плечо мне легла рука Лючии. Всего лишь одно ее прикосновение заставило меня передумать. Пусть я останусь всего лишь одним из ничего не подозревающих актеров, а не вездесущим свидетелем, который сам может легко подпасть под подозрение. Еще чего доброго, навяжусь в помощники к законникам, и во время следствия попадусь на глаза Августину, а он заметит меня и поймет, кто я такой на самом деле. Лучше всего просто промолчать, чем создавать себе лишние хлопоты. К тому же, Шарло будет недоволен. Он, вроде бы, неуловим, как и любое нечеловеческое создание, но даже если его поймают, где гарантия, что его знакомые или собратья не начнут мне мстить?

Я хотел всего лишь на время забыть о горестях и неприятностях и подготовиться к следующему спектаклю. Лучше всего было бы вообразить, что ничего плохого со мной и не произошло, но я не мог. Мысли все время возвращались к Эдвину и к Розе. Первый свой шанс я упустил, не посмел снести с плеч его красивую, бессмертную голову. Может быть, когда судьба предоставит мне второй случай, я не буду больше таким робким и нерешительным. Да, второй раз я не растеряюсь. Если, конечно, этот второй раз будет мне предоставлен.

Ночью я ворочался в своей постели, думая о том, лишь бы только Роза успела скрыться, затеряться в лабиринте огромного города или уйти в свой склеп прежде, чем ее настигла опасность. Какой-то шорох отвлек меня от этих то ли мыслей, то ли молитв. Я приподнял голову от подушки, и всего лишь на миг мне почудилось, что бледное в облаке платиново-светлых кудрей лицо прижалось к стеклу с внешней стороны окна. Это всего лишь сон, сказал я себе, никто из прохожих не мог заглянуть ко мне в окно. Моя комнатка расположена слишком высоко, на втором этаже гостиницы. Нужно уметь летать, чтобы подобраться к моему окну. К сожалению, я все время помнил о том, что, помимо людей, по этому миру иногда бродят существа, способные пуститься в полет. Но с какой стати им подсматривать за одним из постояльцев? Разве только их могла привлечь моя колдовская книга.

Я уже привык к мерному шелесту станиц, доносившемуся со стороны стола. Книга теперь все время лежала на столе, и, пока я спал, как будто ветер или чья-то невидимая рука перелистывала ее страницы. Иногда рядом с книгой вспыхивала и снова потухала свеча, иногда кто-то топтался рядом со столом и с моей кроватью, но не решался заговорить, а иногда, напротив, никаких шагов было не слышно, но кто-то окликал меня по имени, и я готов был поклясться, что голос этот исходит со страниц книги.

Чтобы сразиться с драконом я должен быть не только физически сильным, но и обрести колдовскую мощь. Пока что Роза и Винсент пренебрежительно называют меня новичком, но я был почему-то уверен, что мне еще недолго оставаться несведущим и неопытным. Я попытаюсь стать настоящим колдуном, раз уж так мне завещано предками. Что может быть предосудительного в занятии запретными науками, если я делаю это не ради себя, а для блага многих и многих людей, которых минует опасность, если дракон погибнет. Возможно, его смерть спасет города, целые селения и государства, а сколько девушек, невольно очарованных им, останется в живых.

Я каждое утро просыпался и уходил в театр с желанием заняться колдовством, но как только наступал поздний вечер, и я возвращался в свою темную комнатушку, как стремление взяться за магическую книгу вмиг исчезало. Я стремился к тайным знаниям и все же опасался их. У меня и так уже появилась некоторая тайная и физическая сила, способная поразить людей, но, увы, недостаточная для того, чтобы победить дракона.

По вечерам за кулисами или на сцене я чувствовал себя, как дома, но то и дело мыслями возвращался к книге. Даже на расстоянии она притягивала меня к себе. Можно было сколько угодно оглядываться на Лючию, шнуровавшую корсет, или на Джоржиану, прихорашивающуюся перед зеркалом, а мысли то и дело летели обратно к скоплению колдовских символов на страницах открытой книги.

Как только я выходил на сцену, то тут же оглядывался на зал, не промелькнет ли среди зрителей лицо Розы, не блеснут ли в вышине ярко, как чешуя, золотистые локоны кавалера-дракона. Ни Роза, ни Эдвин больше не приходили, но однажды я понял, что в зрительном зале сидит кто-то из тех, кого я хотел бы увидеть. Я почувствовал, что чьи-то глаза пристально наблюдают за мной из партера и сияют, как глаза кошки, высматривающей дичь в темноте.

Чей-то взгляд преследовал из всех актеров на сцене именно меня и как будто обжигал огнем. Нужно было отвлечься, подумать о чем-то другом, чтобы прийти в чувство. Например, о Розе. Жива ли она еще? А может, колье на ее шее подарено как раз за день до рокового удара? Интересно, а моей сестре Эдвин тоже подарил ожерелье, прежде чем обезглавить ее? Нужно было пересмотреть все ее драгоценности прежде, чем уезжать из поместья. Вдруг я нашел бы среди них какое-нибудь украшение, которого не видел раньше, и оно бы стало моей единственной уликой против преступника.

Кто же смотрит на меня с такой ненавистью? Я все еще чувствовал, что меня преследует чей-то взгляд. В отблесках рампы хорошо был различим первый ряд, я посмотрел поверх оркестровой ямы и чуть не вскрикнул. Прямо по центру там сидела…Даниэлла, и ее остекленевшие, потухшие глаза неотрывно следили за мной. Этого не может быть, наверное, шутка театрального освещения. Не может же труп сидеть в зрительном зале, но обмана быть не могло. Даниэлла была не мертва и в то же время не жива. Она не двигалась, не дышала, она только смотрела на меня, и в ее мертвых глазах горела такая ненависть, что мне стало страшно. Платиновые локоны с запутавшимися в них веточками и соринками струились по обнаженным плечам. Красное вечернее платье, в котором я видел ее в последний раз, местами истлело и было изъедено то ли молью, то ли могильными червями. На ее посеревшей коже виднелись мелкие ранки, как будто от укусов. В театре сидело тело, изъеденное смертью, и смотрело на представление. Мне стоило сил совладать с собой и продолжать играть. Я все время оглядывался на Даниэллу, на алый рубец, протянувшийся по ее шее, на могильного червя, ползшего по ее плечу, на ногти, процарапавшие глубокие борозды на подлокотнике кресла.

В театр явилась сама смерть в облике моей покойной сестры. Я был рад, когда пришел мой черед уходить за кулисы. Даже не дойдя до своей гримерной, я прижался лбом к холодной стене и простоял так несколько минут, пока меня не окликнул Жервез.

— Что это с тобой? — поинтересовался он, как обычно не из словоохотливости, а из подозрительности. В этот раз я был даже рад тому, что он решил вести постоянную слежку за мной. Я не хотел сейчас оставаться один.

— Я видел одну даму в зале… — пробормотал я.

— Ну и что? Их там много, — беспечно отозвался Жервез.

— Ты не понимаешь. Я видел ту даму, которая быть там не должна.

— Неужели бывшую знакомую? — злорадно усмехнулся Жервез. — Боишься опозориться перед всем высшим светом, так не шел бы в бродячую труппу.

Он, кажется, был близок к тому, чтобы изменить свое мнение обо мне. Наверное, уже почти решил, что я стал меланхоликом и подался в актеры после того, как меня бросила возлюбленная, возможно, нареченная, а друзья высмеяли по этому поводу. В этот раз я сам хотел развеять его предположение, хотел закричать, чтобы он скорее читал заупокойную, что в театр пришла мертвая, но он бы мне не поверил. Скорее всего, решил бы, что я совсем лишился рассудка или перебрал вина.

— Она не должна там быть, — упрямо повторил я, будто мои слова могли прогнать призрака.

— Почему это не должна? — усмехнулся Жервез.

— Потому что ей место на том свете, — прошептал я, но он меня расслышал.

— Эй, ты же не собираешься никого убить, — запаниковал Жервез. — Ты же не ради этого пришел к нам? Не для того, чтобы выждать момент, замаскироваться и убить кого-то из старых знакомых, а потом всю вину свалить на нас?

— Нет, конечно, — попытался возразить я, но он меня не слушал.

— Теперь всем расскажу, что ты опасен, — пригрозил он и хотел идти прочь, но я схватил его за руку. Мне было нужно чувствовать рядом с собой присутствие живого человека, чтобы не сойти с ума.

— Жервез, там, среди зрителей, сидит дама, которая давно умерла. Ты ведь мне веришь?

— Может, ты обознался, — Жервез с самым невозмутимым видом высвободил свою руку.

— Говорю тебе, нет.

— Да, много ли можно рассмотреть в полутьме, ты бы лучше работал постарательнее, а не озирался по сторонам.

— Ты еще недавно сам чуть ли не называл меня проклятым, а теперь…

— Я и сейчас готов тебя таким назвать. Пока тебя не было с нами, никому не мерещились мертвецы, даже после нескольких бутылок.

— По-твоему, я всего лишь нарушитель спокойствия.

— И еще какой, — подтвердил Жервез. — Не удивлюсь, если, благодаря тебе, нас скоро выставят из театра, и труппе снова придется скитаться по улицам в плохую погоду, а ваша светлость тут же сбежит в какое-нибудь теплое поместье.

Жервез отвесил мне шутливый поклон. Он, кажется, напрочь забыл о том, что в этот театр и его, и всю труппу пригласили только благодаря мне. Главное, он нашел хоть какой-то повод меня упрекнуть, и теперь был крайне собой доволен.

— Только никому больше не говори о том, что, по твоему мнению, какой-то даме из числа зрительниц место в аду, а не в театре, — строго-настрого предупредил меня Жервез. — А то еще, чего доброго, о нас поползут далеко не лестные отзывы, решат, либо ты свихнулся, либо кто-то из труппы замышляет злодеяние. Я не хочу, чтобы нас оттащили на допрос только из-за предположения, что мы, очевидно, втайне готовим убийство, а один из сообщников проболтался.

— Тебе бы сочинять пьесы, а не мне, — зло огрызнулся я, но сразу постарался взять себя в руки, не пускать же в ход кулаки, если один глупец мне не доверяет. — Мне тоже не хочется, чтобы кого-то из труппы оттащили на допрос, в тюрьму или на плаху.

— Конечно, — подхватил Жервез. — Ты бы знал, что рассказывают о каменных мешках и пыточных, куда по приказу Августина волокут осужденных. Говорят, там такое творится, что злым духам стало бы страшно. Послушаешь, голова идет кругом.

Кажется, он готов был весь вечер рассказывать о том, какие страсти, по слухам, происходят в здании инквизиции. Может, даже все эти предположения были не услышанными, а вымышленными. Жервез любил пощекотать нервы собеседнику, ему нравилось кого-то припугнуть, заставить опасаться собственной тени, возможно, поэтому он и не хотел поверить в то, что в театре, прямо у нас под носом, может происходить что-то страшное.

— Погоди, я не говорил тебе, что ей место в аду, — запоздало спохватился я. — Ты сам употребил это слово и попал в точку. Теперь я знаю, откуда она пришла.

— Откуда? — насторожился Жервез.

— Из ада!

Я поплотнее прижался к стене, словно хотел раствориться в ней, стать частицей каменной кладки театра и таким образом спастись от призрака, преследующего меня.

Жервез наблюдал за мной с недоверием и испугом. Он даже чуть попятился назад. Наверное, лихорадочно размышлял, что же делать, вылить на помешанного ушат холодной воды, чтобы он хоть немного пришел в себя, или бежать прочь, сломя голову, чтобы разверзающаяся где-то рядом адская бездна не поглотила вместе со мной и его самого.

— Я отправлю ее обратно в ад, я знаю, как это сделать, с помощью книги, — тихо шептал я, пока Жервез мучился сомнениями.

Понаблюдав за мной какое-то время и, очевидно, решив, что я еще не совсем буйный, Жервез все-таки осмелился подойти ко мне вплотную. Я ощутил его горячее дыхание у себя на ухе, когда он наклонился ко мне и доверительно шепнул:

— Скажи честно, ты заключил с ними хартию?

— Что? — я бы отпрянул от него, если бы мне не помешала стена. В этот момент он сам выглядел безумцем.

— Я никому не расскажу, даже поклянусь, что не стану посылать Августину анонимного доноса, — быстро пообещал Жервез. — Только откройся мне одному, а не всей труппе. Поведай, ты заключил с ними договор, сделку, пари, а может, просто поспорил на что-то. Ты был высокородным, но разорившимся дворянином, но продался им за богатство? В этом случае тебя многие поймут. За это аристократов не осуждают. Сколько есть таких людей, которые готовы вступить в сговор с ними ради достижения своей цели.

— С кем? — я, как ни силился, а все же не мог понять, каких таких всесильных безымянных существ Жервез настойчиво обозначает словом «они». Не может же он знать о тех, о ком знаю я?

— Кого ты имеешь в виду? — торопил я Жервеза, пока он быстро обдумывал, как точнее сформулировать ответ.

— Ну…всех их, — Жервез сделал быстрый стремительный жест рукой, будто одним взмахом пытался объять необозримо огромное пространство. — Тех, кому имя зло. Тех, кого, по преданиям, вызывают отчаявшиеся и отверженные с помощью колдовских книг. Я имею в виду всех тех, кто не должен разгуливать по этому миру рядом с людьми, потому что их присутствие здесь противоестественно.

— Да, ты сам рехнулся, — одернул его я. У меня едва хватило дерзости притвориться и сделать вид, что я никогда не поверю в тот бред, который он несет. А Жервез — то оказался далеко неглуп и не так уж не осведомлен. Он ведь чуть меня не обличил, а я снова притворился, сделал вид, что считаю вздором все то, что давно уже стало для меня непреложной правдой. Ну, разве я не великий актер, задал я сам себе вопрос, и тут же кто-то, проворный и незримый, быстро подобравшийся к моему уху, нагло шепнул: «Или великий лгун».

Я почувствовал, как чьи-то цепкие острые коготки вцепились в мое плечо, как кто-то, юркий и цепкий, быстро скользнул мне за шиворот и оцарапал кожу. Я даже поднял руку, чтобы поймать его и стряхнуть с себя, но не нащупал у себя за плечами ничего, кроме пустоты. Дух был либо бесплотным, либо чрезвычайно шустрым. Лишь одно я знал наверняка. Это ни ничейный дух и не слуга Эдвина, а один из духов, слетевших со страниц моей книги. Возле нее, наверное, целое скопище моих личных демонов и по неписаному, но существующему завещанию они вечно будут преследовать меня, как единственного наследника. Я унаследовал золото и проклятие. Надо было так и сказать Жервезу. Надо было оглядеться по сторонам, проверить не подслушивает ли кто-нибудь нас и приглушенным шепотом сказать роковую правду, но вместо этого я абсолютно будничным тоном произнес:

— Какую же чушь ты несешь!

— Да так, вспомнил россказни старух о сверхъестественных явлениях, — поспешно отмахнулся Жервез. — Пожил бы ты немного в деревне, сам бы узнал, как любят бабки запугивать детей, рассказывая о том, как тот или иной обедневший, а может, проигравшийся в пух и прах дворянин заключал договор с нечистой силой. Еще поговаривали о неком господине, который ходит по лесу с черной книгой и железным пером и собирает кровавые подписи. Поэтому мы, я и другие мои сверстники, всегда боялись, когда смеркается, идти в лес. А еще я помню рассказы про красавицу, и про склеп, и про израненные трупы в лесу…

Жервез осекся, очевидно, подумал, что болтает много лишнего, да еще далеко несимпатичному ему собеседнику.

— Учти, я во все эти глупости не верю, — добавил он, чтобы не потерять лицо. — Только уж очень часто обо всем об этом болтают, чтобы напугать перед сном. Когда вечером нечего делать, то самой излюбленной темой становятся страшные сказания…

— И я тоже во все эти бредни не верю, — перебил его я. — Не знаю, почему ты считаешь, что из всех нас я более всего подвержен дурному влиянию потусторонних сил.

— Да, потому что в отличие от тебя я родился в бедной семье, сам сражался за выживание и привык не доверять изнеженным аристократам. Это может звучать слишком глупо, слишком самоуверенно, но я верю в то, что если бы сюда, в театр вдруг явился дьявол и стал предлагать осыпать милостями того, кто заключит с ним договор, предав остальных членов труппы, то ты, единственный, пойдешь за ним, погубив нас всех, только потому что ты аристократ и привык искать в жизни легких путей.

— А сочинять ты умеешь хорошо, — не без иронии заметил я, с усилием стряхнув его руку, вцепившуюся мне в ворот. Еще не хватило, чтобы он случайно обнажил мне плечо и увидел только что нанесенные кем-то незримым царапины. Вот тогда-то он получит явное доказательство всех своих предположений. Я, конечно, смог бы протестовать и пытаться объяснить, что плечо расцарапала кошка, но видно-то сразу, что следы от когтей вовсе не кошачьи и даже не звериные. Зверь не стал бы выцарапывать у меня на коже какие-то мелкие витиеватые символы и буковки с искусством ювелира. Для того, чтобы поставить на мне такую сложную отметину, даже сверхъестественному существу, должно быть, пришлось постараться.

Все, хватит жестоких шуток, решил я про себя. Этим проделкам пора бы положить конец. Больше я не позволю ни одному невидимому нахалу исцарапать себя, обвешаюсь крестиками, образками и ладанками так, что ни один дух не посмеет ко мне даже приблизиться. Вначале мысль показалась мне гениальной, трудно ли отогнать демонов с помощью креста, но уже в следующий миг я спохватился, а смогу ли теперь я сам, начинающий колдун, терпеть близость святыни? А вдруг я не смогу больше ни разу в своей жизни переступить порог святого места, вдруг крошечный позолоченный по краям образок, который часто в качестве украшения носит на шее Лючия, нещадно обожжет мне пальцы, если я попытаюсь прикоснуться к нему.

Хотелось бы расспросить Жервеза о том, что конкретно он знает о склепе и о красавице, и об израненных телах. Может, он даже слышал о трупах, разодранных волками, возле той самой лесной усыпальницы. Однако, лучше всего было не приставать к нему с расспросами, а то еще дам ему повод для новых подозрений. Жервез и так меня не жаловал. Сейчас его губы были плотно сжаты, но я слышал взволнованный голос его мыслей. Он ругал себя за то, что слишком долго и неосмотрительно изливал душу перед тем, на кого было бы лучше накинуться с кулаками и, как следует, отдубасить во избежание новых неприятностей. Я бы сам был не прочь подраться с нахалом, но жалел тщетных усилий, мне ведь еще предстояла битва со сверхъестественным созданием, так и надо, как следует, отдохнуть перед схваткой. К тому же, если я накинусь на Жервеза, то вполне возможно мои незримые спутники решат помочь и хорошенько его изранить, может, даже защипать до смерти. Мне не хотелось объяснять, что убил его или покалечил вовсе не я, а те, кто уже убежали. Сейчас меня интересовала вовсе не драка, а то, что творится в голове у Жервеза. Я попытался заглянуть глубже, выделить из сотен мыслей и воспоминаний собеседника только те, которые относятся к склепу, но это у меня не слишком хорошо получилось. Я увидел только зимний лес, волков, снег, окропленный кровью, и поспешно убегающего от погони ребенка. Этим ребенком был Жервез.

Интересно, почему читать мысли Жервеза мне становится все труднее и труднее. Ведь думы других я угадываю, как по раскрытой книге, а Жервез либо сам пытается утаить от меня и от всех окружающих то, о чем думает, либо в его присутствии я становлюсь слишком агрессивным и злым, отвлекаюсь на все подряд, в том числе и на пререкания, и не могу сконцентрироваться на прочтении нужных мне сведений.

— Шел бы ты лучше работать, — посоветовал Жервез. — Давай, двигайся к сцене, скоро твой выход. Ты сам связался с трудолюбивыми людьми, так и пеняй на себя, здесь нет таких изнеженных бездельников, которые вызывают врача при первых признаках мигрени.

— Сейчас иду, — я с трудом оторвался от стены и понял, что могу стоять на ногах без опоры, хоть и не слишком твердо, такой, наверное, матрос, привыкший к качке, после долгого плавания ощущает землю под ногами, нетвердой и ненадежной.

— А ты никогда не указывай мне, что делать, — предупредил я Жервеза, постаравшись придать голосу строгость.

— Что случилось? — впорхнувшая за кулисы Лючия была легкой, радостной и крайне довольной собой. Она и представить себе не могла, как это мы можем ссориться или злиться, когда дела идут так хорошо, не только есть крыша над головой, заработок и еда, но и публика нами довольна. Вот уж кому никогда не являлись призраки, так это ей. Даже если б какой-то монстр забрался в зрительный зал, чтобы посмотреть на ее выступление, она бы ничуть не испугалась, наоборот, послала бы поклоннику воздушный поцелуй, решив, что жуткая наружность это вовсе не средство ее запугать, а всего лишь карнавальная маска.

— Нашему титулованному дружку почудилось, что сюда пришел кто-то из его старых знакомых, и от переизбытка чувств он чуть не упал в обморок, — на свой лад дал объяснения Жервез. — Я делал все возможное, чтобы привести его в чувство, но слов благодарности так и не дождался.

— Я хотел отблагодарить его монетой, но Жервез моралист, он считает, что деньги, к тому же дарованные вельможей, не могут принести счастья. Вот мы и повздорили слегка, ведь наши мнения на этот счет очень сильно расходятся, — я замял ситуацию, как мог.

Лючия из объяснений мало что поняла, только кивнула в ответ и скорее понеслась в гримерную, легкая, как стрекоза или бабочка. Ссора с Жервезом, хоть и была неприятной, но вернула мне ощущение того, что я жив и нахожусь среди таких же живых людей, как я сам. Разве мертвец смог бы утащить меня из общества живых?

В следующий раз, выйдя на сцену, я уже не увидел Даниэллы, только пустое кресло и цепочку грязных следов на ковре, которых, возможно, кроме меня, никто не видел. Почему-то мне казалось, что ее мертвые, злые глаза все еще следят за мной из зрительного зала. Один раз мне даже почудилось, что где-то на верхних ярусах, за спинами зрителей, мелькнуло ее бледное, подобное страшной маске лицо. Было ли это наваждение или подступающее безумие, или просто чье-то колдовство? Я боялся вновь увидеть копну платиновых локонов, элегантное бальное платье, обратившееся в алый саван, и бледные, искусанные червями губы, которые вот-вот могут сложиться в зловещую улыбку и, как в прежние времена, произнести мое имя. Оставалось только надеяться, что я никогда больше не увижу сестры. Я готов был сделать, что угодно, лишь бы только не встретиться с ней, готов был молиться в церкви или перед своей колдовской книгой, каяться во всех грехах или очертя голову кидаться в новые сомнительные предприятия, уповать на ангелов или демонов, которых я, возможно, прихватил вместе с книгой из поместья. Все, что угодно, лишь бы только не видеть больше мертвой гостьи на моих спектаклях, но надежды оказались тщетными. После того первого вечера Даниэлла начала являться на каждое представления. Я еще не видел ее, а уже слышал, где-то за плотно запертыми дверями шелест ее платья, тихий шорох копошения червей в ее длинных волосах, ощущал противный запах разложения, исходящий от ее кожи. Ни одна дверь даже не приоткрывалась, но Даниэлла каким-то образом проникала в зрительный зал и устремляла на меня пристальный, угрожающий взгляд. Она занимала то одно пустующее место, то другое, но не заметить ее было невозможно. Она резко отличалась от зрителей, и не потому, что длинные непричесанные локоны тут же привлекали к себе внимание, просто во всем театре она была единственной неживой среди живых. Иногда люди чувствуют необычность тех, кто наделен тайным даром, и начинают сторониться их, так и я чувствовал, что где-то среди людей сидит мертвое существо, похожее на большую тряпичную куклу и двигающееся размеренно, как механизм. Кто заставил труп подняться из могилы? Чьим творением была мертвая Даниэлла? Неужели тот, кто втайне посещал ее в закрытой комнате, теперь заставил ее тело подняться из земли и прийти в театр, чтобы таким образом за что-то наказать меня?

Один раз, заметив Даниэллу в ложе рядом с оркестровой ямой, я забыл речь и чуть было не сорвал представление. Когда я увидел ее лицо в освещении отблесков рампы, мне, действительно, стало жутко. А другие, как будто, не обращали внимания ни на нее саму, ни на то, что по ее тонкой хрупкой шее, как алая бархотка тянется кровавая полоса.

Иногда я один слышал шепот, исходящий из уст Даниэллы, но не мог понять слов. Все ее речи были произнесены на каком-то непонятном, древнем языке, и каждый звук был хриплым и угрожающим, как шипение змеи.

— Ты не видел среди зрителей никого необычного? — однажды поинтересовался я у Рено, но он только отрицательно покачал головой. Тот же вопрос я задавал и Коринде, и Джоржиане, и всем остальным, кто выходил со мной на сцену, и у каждого этим вызывал недоумение. Только Маркус признался, что заметил какую-то статную блондинку в алом, но она выглядела скорее нездоровой, чем мертвой. Никто не заподозрил, что рядом с нами поселился демон.

Однажды посреди ночи я проснулся у себя в комнате и понял, что не один. На этот раз книга и все духи, привязанные к ней, не создавали никакого шума и не подавали даже голосов, кажется, они боялись даже шелохнуться, чтобы не подать никаких признаков своего существования в присутствии более грозной и опасной силы. Даже тот, кто иногда по ночам приходил к столу, где лежала книга, на этот раз был ни при чем. У окна в лунном сиянии я заметил свою страшную гостью.

Она вошла неслышно, но на ковре остались грязные следы и несколько раздавленных червей. Только сейчас я увидел, насколько сильно изранена ее рука, мявшая штору. Кожа висела лоскутьями, но крови не было. Расшитый бисером корсет был зашнурован так туго, что живой девушке, наверняка, было бы больно, но Даниэлла не задыхалась, не чувствовала себя закованной. Она, кажется, вообще больше не дышала. Шлейф и юбки, мягкими волнами струившиеся до ковра, должны были бы уже стать тряпками, но почему-то напомнили мне о тех вечерах, когда я вальсировал с Даниэллой в одном из бальных залов нашего поместья, и моя партнерша казалась мне самой грациозной девушкой на свете. Теперь она была мертва и преследовала меня. Если при жизни она выглядела робкой и беззащитной, то смерть сделала ее величественной и опасной.

В голове в мгновение ока пронеслись сотни предположений. Может, если я буду действовать быстро и успею схватить колдовскую книгу, то мертвая не посмеет приблизиться ко мне. Может, мне даже удастся изгнать призрака, прочтя несколько строк. Я надеялся, что духи подскажут мне, что делать, но они молчали. Непривычная, могильная тишина была страшнее любых упреков и угроз. Если бы хоть по улице под окнами промчался экипаж, то стук колес и свист кнута вернули бы мне ощущение реальности, но ночь, как будто, усыпила весь город.

Не доносилось ни выкриков из ближайшего кабака, ни топота ночного караула, ни карканья ворон, никаких звуков ночной жизни, словно с приходом Даниэллы весь мир обратился в мертвое царство.

Кого она пыталась высмотреть в темном небе за окном. Неужели поверх крыш спящего города может пролететь кто-то, к кому она даже после смерти стремится всей душой? Возможно, на одной из этих покатых черепичных крыш сейчас сидит ни с кем не сравнимый златокудрый чародей и смеется над своей очередной проделкой. У него лицо ангела, его плащ развевается на ветру, как крылья, а в груди у него бьется сердце демона, и такой же демонический торжествующий смех разрывает тишину над городом. Этот смех я почти слышал, и он адским гулом отзывался у меня в ушах. Неужели Даниэлле так нравятся эти звуки, что она всю ночь готова внимать им, будто волшебной музыке. Как долго еще она собирается стоять здесь и высматривать в недостижимой высоте своего прекрасного порочного ангела, того, кто ее погубил.

Наконец Даниэлла обернулась ко мне, медленно, будто механизированная кукла в ярмарочном балагане. С шуршавших юбок посыпались на пол комочки земли и сухие листья. Первым, что бросилось мне в глаза, была бархатка на ее шее с застежкой в виде золотого драконьего когтя. Как символично! Коготь дракона на девичьей шее будто бы был клеймом осужденной. С такой неоспоримой точностью только палачи в инквизиции умеют подобрать маску позора. Как будто играя, Даниэлла расстегнула застежку и сняла бархатку, обнажая шрам.

— Нравится? — тихо спросила она. Лунный свет серебрил ее волосы, и вся она казалась неземным, неестественным видением, гостьей из ада. Я уже не мог понять, на каком языке она говорит, на том, который мне понятен с детства или на том самом древнем наречии, которое каким-то непостижимым образом вдруг стало мне понятно.

— Я не слышал, как открылась дверь, — пробормотал я, и собственные слова показались мне глупыми и неуместными.

— Ты и не мог слышать, — сказала она, медленно приближаясь ко мне.

— Почему? — я отпрянул от ее руки, потянувшейся к моему лицу, брезгливо стряхнул упавшего на плечо червя.

— То была дверь между мирами, — пояснила Даниэлла.

— Между миром живых и миром мертвых? Кому дано открыть эту дверь, для чего?

— Тому, кто обладает для этого достаточной властью. Для того, чтобы ты понял, что все не так просто, — медленные ответы следовали один за другим, как по четкому приказу. — Ты обладал всем необходимым, чтобы сквозь узкую щель протиснуться в потустороннее царство, но у тебя не было наставницы, не хватало догадливости. Наш господин решил, что тебе нужен личный призрак, или личный демон, называй, как хочешь.

Даниэлла изловчилась, обхватила костлявыми, израненными руками мое лицо и заглянула прямо в глаза своим гипнотизирующим, пронизывающим взглядом. От ее близости мурашки бежали по коже. Я уже не знал, как мне сдержать тошноту, как не показать, что я напуган.

— Я буду тебя напутствовать, он мне велит, — шептала Даниэлла, склоняясь надо мной. — Тебе так многое надо узнать, столько сделать, всему научиться, а ведь у нас впереди только ночи, дни для меня под запретом. Главное, чтобы ты не убежал, пока не станешь нашим, но монсеньер об этом позаботится. Он тебя до убежища не допустит.

— Даниэлла! — прервал я ее. — Неужели ты не хочешь, чтоб я спасся? Неужели ты хочешь меня погубить?

Я мог поверить, что кто угодно готов вовлечь меня в мир тьмы, но только не она, не моя сестра, которую я когда-то любил, и которая первая пыталась предупредить меня об опасности. Если бы только тогда я прислушался к ней, но об этом сожалеть уже было бесполезно. Я упустил возможность предупредить несчастье и был за это наказан.

— Разве ты хочешь, чтобы я погиб так же, как погибла ты? — в отчаянии я пытался воззвать ко всему тому светлому и доброму, что, возможно, еще осталось в ней от нее прежней, но, увы, это было бесполезно. Доброго в ней не осталось ничего, прошел всего какой-то месяц со дня страшной казни, и передо мной уже стояла совершенно другая Даниэлла, мертвая и непреклонная, да, к тому же, еще и влюбленная в своего палача.

— Ты должен узнать, все то, что узнала я: тайны, боль, собеседование с темной силой, — худые костлявые пальцы убрали непослушную прядь с моего лба, коснулись кожи. В ноздри мне ударил запах земли и гниющей плоти, и я закашлялся, а Даниэлла только едва усмехнулась уголками губ.

— Последуют ли трагический финал и воскрешение, я еще не знаю, но через все остальное ты пройдешь, узнаешь, что такое быть не как люди и общаться с не людьми. Как раз так я и жила, общалась с теми, кто приходил с другой, темной стороны, а днем вынуждена была скрывать от всех людей, что я не такая, как они, что по ночам меня посещают потусторонние силы. Каждый день я чувствовала себя одинокой, пока не появлялся он и не начинал говорить о том, что где-то рядом есть другой мир, в существование которого невозможно поверить.

Даниэлла говорила и говорила. Восторженная, самозабвенная речь о темной силе лилась потоком, а между тем от шрама на шее к бледным губам медленно подбирался могильный червь. Я как будто очутился в кошмарном сне, хотел отвернуться от Даниэллы и не мог.

— Я не поверил тебе, я наказан, — с осознанием собственной вины шептал я. — Чего ты еще хочешь? Зачем меня преследуешь?

— Так ты не рад меня видеть? — она капризно надула губки, до которых уже доползла мерзкая тварь. Какая жуткая пародия на кокетливое женское изумление!

— Я хотел видеть тебя каждый день, но живую, а не мертвую, — поспешно возразил я. — Я хотел, чтобы ты жила и была счастлива, а не лежала с отрубленной головой там, на ковре, возле окна, за которым, возможно, уже успел скрыться дракон.

— Значит, ты недоволен, что я пришла, — будто не слушая меня, протянула Даниэлла. — Вот она братская любовь. Преданность семьи непостоянна. А я преодолеваю каждую ночь столько миль, столько озер и болот, чтобы вовремя войти в театр, как раз, когда ты будешь на сцене. Ты знаешь, что наш господин научил меня летать специально для того, чтобы я не опаздывала к тебе и не пачкала ступни в болотах. Ты же знаешь, что наше поместье и сад окружены трясинами?

Наверное, ее ступни под подолом платья были босыми и так же израненными, как и все тело. Бальные башмачки могли потеряться в могиле, ведь я закопал тело прямо в рыхлой почве, без гроба. А надо было найти хотя бы ящик и заколотить его гвоздями, надо было поставить на ее могиле крест, чтобы она не смела встать из земли. Все, как будто было заранее рассчитано. Даже труп Даниэлла был найден мной в вечернем наряде, будто нарочно для того, чтобы потом не слишком выделяться в театре, куда люди привыкли приходить нарядными и для веселья.

— Ты, кажется, еще недавно сожалел о том, что меня нет рядом, ведь, кроме меня, некому открыть тебе тайны нашей семьи? — начала допытываться она.

— Да, сожалел, — честно признался я. — Разве можно было предположить, что все обернется таким…кошмаром.

Я запнулся перед последним словом, мне стало неудобно называть чуть ли не по имени то, что предстало передо мной. Конечно, Даниэлла сохранила остатки своей прежней красоты и от этого казалась еще более ужасающей. На чудовище можно было бы кинуться с мечом, но красавица, гниющая у тебя на глазах, помимо отвращения невольно вызывает еще и жалость.

— Ты не рад нашей встрече? — как заведенная, повторила Даниэлла и вновь попыталась изобразить обиду.

— Ты думаешь, мне легко видеть, что наш общий враг сделал с тобой? Легко ли каждый раз идти в театр, зная, что встретишь там саму смерть в облике собственной сестры?

— А ты думаешь, это легко быть мертвой, — тут же парировала она и закрыла лицо тонкими с рваной кожей ладонями, будто собиралась плакать, но слез не было.

— Я так не хочу возвращаться в могилу, в мой новый дом, — зашептала Даниэлла. — Там холодно, сыро, тесно, там пируют черви и гниют трупы. Мне, нетленной и прекрасной, не место в том ящике, который вы, живые, называете гробом, и в той гробнице, куда приходят все подобные мне, так сказал монсеньер…

— Монсеньер, — повторил я, будто одно это слово все проясняло. — Монсеньер смерть. Он убил тебя?

— Он вызволил меня из заточения, раскопал могилу, воскресил, — Даниэлла лихорадочно пыталась припомнить что-то еще и вдруг тихо ахнула. — Не надо было говорить о ней плохо, и я бы осталась жива.

— О ком? — насторожился я.

— О его царице, — Даниэлла задумалась, брови напряженно сошлись на переносице. — Я, в любом случае, не могла расхваливать ее, как все эти проклятые, что ею восхищаются. Это она чуть не погубила монсеньера. Она заставила его страдать. Я так и сказала и….лишилась головы, — последние слова она не прошептала, а выдохнула, я угадал их по движению бледных губ. Рука Даниэллы, дрожа, потянулась к шее, словно в жутком страхе, что головы может там и не нащупать.

— Как страшно быть обезглавленной, — она нервно начала перебирать пальцами свои локоны, словно радуясь тому, что они все еще при ней, а не лежат где-нибудь отдельно, как парик с отломленной кукольной головой — забытый и никому не нужный реквизит спектакля.

— Так не может продолжаться. Я должен что-то сделать, — я вскочил с кровати. Порыв спасти ее, освободить от колдовства был сильнее, чем даже страх.

— А что ты можешь сделать? — Даниэлла упрекнула меня и тут же погрустнела, признавая всю безнадежность ситуации.

Ее кожу покрывала мертвенная сизоватость, а волосы во мгле напоминали жидкое серебро. Она снова хотела коснуться своего лица, но, очевидно, вспомнила, что слез нет и безвольно опустила руки. Она не была способна больше плакать.

— Я знаю, что делать, — преодолевая брезгливость, я коснулся ее гниющей руки. — Мы пойдем в церковь, прямо сейчас!

Я слегка пожал ее руку в знак ободрения и кинулся искать плащ.

— И что ты скажешь исповеднику, что привел с собой ту, которая не может упокоиться? — голос Даниэллы остановил меня у самых дверей.

Да, не лучшая идея разгуливать по ночным улицам в сопровождении покойницы. Похоже, я, действительно, не знал, что делать. Да, и кто бы знал, окажись он в моем положении?

А может, все-таки стоит рискнуть, добежать до первого открытого собора и попросить там помощи, мне ведь поверят, если увидят за порогом бледную мертвенную женщину, но смогут ли помочь? Я ведь сам выбрал путь колдовства, сам спутался с монсеньером драконом и теперь оказался в весьма затруднительной ситуации.

Даниэлла внимательно смотрела на меня и комкала в руках свое жуткое украшение с драконьим когтем.

— Ты не посмеешь отправиться в церковь, — вдруг уверенно заявила она. — Я не позволю тебе переступить порога. Ты теперь наш, мы тебя никому не отдадим.

— Мы? — я озирался по сторонам, но никого не видел, однако это еще не значило, что поблизости нет других ночных гостей, которых я не могу заметить.

— Их много, ты сам обратился к ним за помощью, но их ты не видишь, потому что твой личный злой дух я, а не они, — с каждой минутой Даниэлла казалось мне все менее похожей на себя прежнюю. Может, это, действительно, злой дух, а не она. Сестра не стала бы так меня мучить, а, может, и стала бы, но только по приказу монсеньера. Того, о ком она упомянула уже много раз, того, кто руководил всеми проклятыми, целым легионом, целой империей, и Даниэлла теперь была в их числе.

— Будь милосердна, скажи мне, можно ли спасти тебя и меня, — я пытался сфокусировать взгляд на циферблате часов, но ни стрелок, ни цифр разглядеть не мог, так было темно кругом. Казалось, что весь свет, который существует в комнате, исходит от волос и кожи Даниэллы, точнее, не свет, а бледное призрачное мерцание. В отличие от меня она, наверняка, была способна глянуть сквозь сгусток мглы и узнать, сколько времени. Возможно, после воскрешения монсеньер сумел наделить ее и сверхъестественной зоркостью.

— Еще слишком рано, — будто угадав мои мысли, сказала Даниэлла. — До рассвета далеко. Ночью, в этом городе, вдали от могилы, я чувствую себя более-менее свободной, и не думай, что первый или третий крик петуха способен изгнать меня прочь.

Жаль, я всегда полагал, что, по крайней мере, по преданиям, крик петуха заставляет обратиться в бегство всю нечисть, беснующуюся во мгле. Плащ наконец-то оказался у меня под рукой, я накинул его на плечи, нащупал в темноте ручку двери и в последний раз предложил:

— Пойдем со мной, я знаю один переулок в центре Рошена, где всю ночь не запирают двери собора, чтобы нуждающиеся в помощи или в исповеди могли прийти туда в любой час.

— И чтобы те, кто хотели оставить у храма тайный донос, смогли бы сделать это под покровом ночи, — добавила Даниэлла и вдруг громко расхохоталась. — Беги скорее, Батист, и, может быть, ты успеешь поймать за руку того, кто настрочил донесение на тебя.

Я распахнул дверь и опрометью кинулся вниз по лестнице. Интересно, спустится ли Даниэлла вслед за мной по этим самым крутым ступеням, шурша шлейфом и оставляя грязные следы, или просто вылетит в окно. Ведь, по ее же заверениям, монсеньер научил ее летать. Я представлял, какой бы переполох вызвал летящий по воздуху призрак на центральных улицах города, конечно, только в том случае, если кто-то, кроме меня, способен увидеть его.

Быстрый бег по пустынным улицам уже мог показаться полетом. Казалось, ноги сами несут меня вперед, подошвы едва касаются камней мостовой, а ночной холод не в силах заморозить меня. Я запыхался только тогда, когда вспомнил, что, возможно, сейчас, вися в воздухе в нескольких футах над этой же самой мостовой, за мной мчится Даниэлла, и волосы ее полощутся на ветру, как волны жидкого серебра, а потухшие мертвые глаза высматривают меня в темноте. В этих глазах, как будто, поселился демон. Мой личный демон, которого Эдвин дал мне в наставники и советчики. Я даже на секунду остановился, вспомнив про Эдвина. В голову ударила потрясающая мысль, а что, если написать на него анонимный донос, но только, каким образом, ведь я не знаю ни где он живет, ни кто он в действительности, есть ли у него более полное имя, титул, постоянный дом, и не обратит ли он мигом в горстку пепла всю стражу, которая явится его арестовать. До сих пор он пытался щегольнуть изысканными манерами, вел себя как дворянин, но не может же это продолжаться вечно, когда — нибудь его истинные повадки проявят себя.

Я споткнулся о камень, выпиравший из мостовой, чуть не упал, кажется, даже поранил ступню, но мужественно продолжал путь. Поверят ли мне в храме, если я попытаюсь рассказать, что господином всех проклятых ко мне теперь приставлен мой собственный демон — наставник?

Золоченый шпиль колокольни резко выделялся на фоне темного неба. Я ускорил бег, чтобы скорее очутиться возле входных дверей. Даже в столь поздний час они были приоткрыты, какие-то люди выходили из собора. Где-то в глубине мелькнула ряса священника. Еще несколько шагов, и я переступлю порог. Внутри все вздрогнуло от волнения. Я приближаюсь к тому месту, куда, по словам призрака, путь мне заказан. На всякий случай, я обернулся через плечо, не идет ли за мной статная дама в красном бальном наряде, но на улице, за моей спиной, никого не было, никто не шел и уж тем более не летел за мной вдогонку. Все спокойно, если только призрак не затаился на одной из бесчисленных покатых крыш. Значит, я могу спокойно идти дальше, не опасаясь преследования. Я облегченно вздохнул и хотел было уже войти в распахнутые створчатые двери, как вдруг заметил, что у самого порога алеет что — то гладкое и атласное, похожее на шлейф. Чья-то худая ободранная рука судорожно держалась за косяк двери, будто специально, чтобы преградить мне проход. На тонкой кисти поблескивал то ли ободок бриллиантового браслета, то ли свившийся кольцом червь. Мне стоило труда поднять голову и взглянуть в глаза Даниэлле. Она стояла прямо на пороге и преграждала мне вход. Как и обещала, она не допускала меня в храм.

Те, кто выходил, изумленно посматривали на меня. Им, естественно, казалось странным то, что я стою на морозе, усталый и продрогший, и боюсь переступить через порог. Они же не знали, что Даниэлла не пускает меня. Я ее видел, они нет.

Из приоткрытых дверей меня манили тепло и мягкий свет лампад, но не мог же я оттолкнуть со своего пути призрак. Пришлось разворачиваться назад. Я шел, как в бреду. Голова нестерпимо болела, руки опускались от ощущения собственного бессилия. Как бы хотелось вдруг проснуться и обнаружить, что все события ночи оказались всего лишь кошмарным сновидением. Да и может ли такое твориться в реальной жизни. Все больше похоже на сон, и, тем не менее, это действительность. Просто мне в одночасье открылось все то, чего другим людям видеть не дано. Я один увидел могущественных представителей другой расы, которые веками живут рядом с людьми, но которых людям видеть не дано. Я узнал о колдовской силе, которая, возможно, уже давно дремлет во мне, ожидая, когда ей предоставят свободу и возможность для дальнейшего развития. Может быть, когда-нибудь я стану таким же могущественным и независимым чародеем, как и Эдвин.

Так я думал, пока брел вперед по улице, не разбирая дороги, как вдруг у двери какого-то до сих пор приоткрытого кабака я увидел фигуру Шарло. Он стоял чуть поодаль от крошечного островка света, лившегося из окон, и в своем черном костюме выглядел пугающим, адским существом, но я чуть было не издал возглас радости и облегчения. По крайней мере, Шарло уж точно мне поверит, и, может, даже мне удастся уговорить его оказать мне посильную помощь. Уж он - то точно знает поболее меня о сверхъестественных явлениях, он сам к ним относится, так с кем же, если не с ним, можно об этом потолковать.

Я махнул ему рукой в знак приветствия и крикнул, чтобы он подождал меня. Раньше он был единственным, кто сможет указать мне логово дракона, теперь он стал еще и последней надеждой что-то прояснить. Возможно, пока я буду с ним, с представителем нечеловеческой расы, Даниэлла не посмеет приблизиться к нам.

Осталось только добежать до него и обо всем рассказать, а, может, даже и не придется рассказывать, так как Шарло легко удается угадывать, о чем я думаю. Он стоял недвижимо, как столб, пока не различил в тишине мои шаги и, возможно, почти неслышную поступь кого-то второго, следовавшего за мной. Я заметил, как навострились под полями шляпы его уши, будто ловя какие-то едва различимые, потусторонние звуки. Широкие ноздри Шарло раздулись, пытаясь различить в воздухе аромат смерти. Он сделал неуверенный шаг назад, потом другой, как огромный черный кот, почуявший опасность, а через минуту его уже и след простыл. Я опять остался один, точнее, почти один, ибо за мной следовала смерть. Стоило только обернуться, как за углом я заметил край алого подола, кудрявую головку, прячущуюся за поворотом стены, половину лица и один голубой глаз, по-кошачьему внимательно и хищно смотревший на меня издали. Очевидно, Даниэлла тоже была не рада встрече с Шарло. Ее ногти с досады царапали стену, и на кладке камней оставались неглубокие, неровные борозды.

Вдруг она подняла руку и, как будто, погрозила мне, а потом безвозвратно нырнула за угол, во тьму, но я знал, что стоит мне попытаться войти хоть в какую-нибудь часовню, и Даниэлла будет тут как тут, встанет у дверей и закроет мне вход.

Так и прошла вся ночь, в попытках бегства от призрака, от собственной судьбы и от угрызений совести. Уже под утро я остановился у торца какой-то базилики, заглянул в зарешеченное окно и тут же отпрянул. Мне почудилось, что в стекле промелькнуло отражение моей сестры неестественно бледное и далеко не доброжелательное.

Никому в театре не нравилось, что я хожу, как в воду опущенный. Знали бы они, что я не спал почти всю ночь. Я первым ухватился за предложение какого-то эксцентричного вельможи сыграть спектакль в его поместье. Жервез утверждал, что все это не к добру, что посыльный, принесший послание, выглядел очень странно и был подозрительно молчалив, но к его доводам никто не прислушался. С недавних пор, точнее, с самого моего вступления в труппу все начали привыкать к тому, что Жервезу ничем не угодишь. Он во всем видит какие-то скрытые подвохи, в каждом вельможе подозревает колдуна и ворчит каждый раз, когда для него хотят сделать что-то хорошее.

— Если не хочешь идти с нами, то оставайся, мы справимся без тебя, — после долгого спора заявил я Жервезу. — Почему только тебе одному не нравится вся эта затея?

— Возле поместья-то когда-то была гробница, — многозначно протянул он. — Помнишь, ты сам читал об этом в какой-то книге, когда искал сюжеты для пьес. Ты сказал, то место называлось склепом семи херувимов, и не было разговоров о том, что его снесли, просто тропа туда, как будто, бурьяном заросла или стала невидимой.

— Да, я читал что-то такое, но какое это отношение имеет к нам.

— А то, что членов той семьи, к которой относится наш очередной наниматель, сторонятся в Рошене, как чумных, уже на протяжении многих столетий.

— Перестань сочинять небылицы! Не пытайся нагнать на меня страх, — прикрикнул я на него, мне хватало и одного призрака, безумный рассказчик был бы уже излишней добавкой к прочим неприятностям.

— Я никогда не сочиняю в отличие от тебя, — тут же огрызнулся Жервез и напустил на себя обиженный вид. Он мог дуться, сколько угодно, но на представление все равно пошел вместе с нами. Наверное, решил, что в случае опасности станет для нас всех хорошим защитником.

Уже издали поместье показалось мне запущенным и пустынным, даже необитаемым. Оно само было бы похоже на мавзолей, если бы, несмотря на запустение, не сохранило величественные очертания дворца. Однако, этот дворец с зарешеченными окнами и окованными железом дверями мог бы послужить и неприступной крепостью. Ряд скульптур на крыше, колонны в паутинке мелких трещин и лепные украшения на фасаде, все напоминало о былой роскоши. Все было овеяно какой-то дымкой воспоминаний, а невдалеке клубился туман. Сизые кольца дыма, как будто, отгораживали одно владение от другого, мир мертвых от мира живых. Возможно, стоит мне пройти сквозь туман, и я окажусь в том царстве, откуда вышли и Эдвин, и Даниэлла.

Рядом с поместьем не было ни сторожки охранника, ни привратника, но приоткрытые ворота, как будто, ожидали нас. Я провел рукой по мелкой ажурной ковке створок и обнаружил, что в железный узор вплетены буквы и символы, до сих пор непонятные, но уже знакомые мне. Теперь я взглянул на поместье совсем по-другому. Из неодушевленной груды камней дворец в один миг стал для меня одним огромным, дремлющим существом, с множеством темных окон — глаз. Даже ржавые ворота, закрываясь за нами, издали скрип, больше похожий на недовольный писк потревоженного во сне чудовища.

— Смотри, какая красота! — Рено, шедший рядом, дернул меня за рукав и отвлек от мрачных раздумий.

Я думал, что он простодушно восхищается таким просторным, хоть и неухоженным внутренним двориком, но оказалось, что он, действительно, заметил нечто чудесное. Под мирно падающим снегом, у ограды, обвитой засохшими плетьми терновника, на постаменте, стояла мраморная скульптура. Еще более белая, чем снег, она показалась мне воплощением величия и совершенства.

— Никогда не видел ничего подобного, — завороженно шептал Рено, остановившись возле статуи. — Она, как будто, живая, тебе не кажется?

Мраморная девушка, действительно, казалась живой и воздушной. Каждая складка ее одежды, каждый локон и даже рука, простертая чуть вперед, то ли предупреждая о чем-то, то ли угрожая. Точнее, это была не просто девушка, а царица, потому что голову ее венчала, хоть и мраморная, но корона. Точно с этой самой дамой, но с живой, я разговаривал ночью на кладбище, а теперь передо мной стояла ее мраморная копия.

— Кажется, она вот-вот вздохнет и заговорит, — не унимался Рено. Вся наша компания уже давно скрылась за поворотом, а мы все еще стояли возле постамента.

— Думаю, если бы она и была настоящей, то не снизошла бы до общения с нами, актерами, — так мог заключить только законченный реалист, но Рено, хоть, наверное, и был мечтателем, а все же уныло кивнул.

— Да. Она ведь королева, — оказывается, он тоже обратил внимание на венец.

— Пойдем! — я потянул его за руку, но сам все-таки еще раз оглянулся на статую, и мне почудилось, что корона на ее голове стала золотой.

Не может же такого быть, чтобы неподвижное, неживое изваяние украшали настоящими драгоценностями. Я пропустил Рено вперед, а сам еще несколько мгновений продолжал следить за скульптурой и сделал вывод, что не так уж она недвижима, как кажется на первый взгляд. Ее левая рука теперь едва касалась шеи, будто желая напомнить мне о ком-то обезглавленном, а ведь я готов был поклясться, что еще секунду назад мраморная ладонь была вытянута вперед.

Слишком много потрясений для такого короткого срока. Я схватился за голову, как если бы был умалишенным или человеком, пережившим глубокую душевную травму, и кинулся за угол, а потом и в приоткрытую дверь дворца. В холле не горели свечи. На входе не ожидал лакей. Вокруг стояла мертвая тишина, будто в доме вовсе не было ни жильцов, ни слуг. Мои друзья, очевидно, уже успели пройти в дальние покои. Может, их кто-то и встретил, но меня, запоздавшего, дожидаться никто не стал. Не снимая верхней одежды, я прошел дальше в угрюмое, будто нежилое помещение, ненароком коснулся перил лестницы и едва смог вырвать пальцы из слоев тут же приставшей к ним липкой паутины. Да, а вид у поместья, действительно, нежилой, еще раз подумал я, очищая руку от обрывков паучьей сети. Здесь всюду были грязь и пыль, на красных ковровых дорожках, на вазах и битых настенных зеркалах. Окна плотно зашторены специально для того, чтобы не впустить ни лучика света, ведь при дневном освещении подобное запустение будет смотреться еще более убогим, а во тьме ему придана некая таинственность.

У одного из битых зеркал на малахитовом столике стоял канделябр с огарками свечей. Я хотел зажечь их, подошел поближе и ощутил, как под подошвами заскрипели зеркальные осколки. Интересно, почему все зеркала в поместье разбиты, задал я сам себе вопрос, и какой-то голос, возможно, один из тех, которые я постоянно слышал рядом с книгой, тихо шепнул мне: «чтобы семь херувимов из склепа не смогли взглянуть на своих живых подопечных».

Услужливый дух шептал почти неслышно, так, будто боялся, что кто-то, находящийся рядом, его подслушает. Я был даже не уверен, правильно ли расслышал все слова. У меня в кармане нашлось огниво, я зажег огарки свеч, взял в руку довольно тяжеловесный медный канделябр и тут же уронил его. Свечи мигом потухли, едва тяжелый предмет упал на землю, будто ни ковер, ни шторы вовсе не могли воспламениться, а, наоборот, тушили пламя, как вода. Я сам поспешно отпрянул от зеркала, мне совсем не хотелось вспоминать о том бледном, злом, крылатом существе, которое промелькнуло среди прочих отражений в отблесках огня. Жаль, что из памяти никак не выходило красивое, жестокое лицо и губы, прижавшиеся к зеркалу по ту сторону битого стекла. Эти уста будто бы желали задать мне всего один вопрос «где они», но я понятия не имел, о ком меня спрашивали. Знал только, что на зеркале осталась вмятина, будто кто-то ударил по нему кулаком, возможно, как раз кто-то из «них».

Что ж, наверное, придется идти дальше без света. Как среди множества закрытых дверей я найду одну нужную? Может, позвать моих друзей по именам, но я боялся повышать голос в поместье. А вдруг эхо разбудит призраков, и они разозлятся из-за того, что среди людей, которых я зову, нет дорогих им имен.

«Никогда не открывай свое имя призраку, иначе он найдет тебя всюду», шепнул кто-то мне на ухо, и я поспешно поднес руку к воротнику, чтобы поймать любое ловкое существо, которое попытается забраться мне за шкирку.

«И никогда не спрашивай имени самих призраков, иначе уже не сможешь от них отделаться, как от той белокурой дамы», вторил другой тоненький голосочек, а я настороженно следил за тем, чтобы не получить от словоохотливых, но незримых спутников новых царапин, даже руки спрятал под плащом, они были не защищены перчатками, а потому особенно уязвимы. Хорошо, если мои постоянные советчики не попытаются расцарапать мне лицо перед самым выступлением.

Я шел вперед в потемках, пока не заметил, что одни из высоких створчатых дверей приоткрыты, и сквозь узкую щель пробивается тусклая полоска света. Я ускорил шаги, заслышав знакомые голоса, но перед самым входом помедлил. Что-то из обрывков услышанного показалось мне странным.

— Говорю вам, я не стану выступать перед рядами пустых кресел и битыми зеркалами, — яростно протестовал голос Жервеза. — Неужели вы не понимаете, что все это значит? По - моему, суровая жизнь должна была бы нас уже кое-чему научить.

— Ты хочешь сказать, что все эти кресла далеко не пусты? — с мрачным юмором осведомился тенор Маркуса. — Что, как только мы кинем пару реплик, на каждом обитом бархатом сиденье ни с того, ни с сего объявится по призрачному зрителю?

— Живым зрителям здесь взяться неоткуда, — продолжал стоять на своем Жервез. — Поместье пустое, как будто, всех жильцов скосила чума, или перед ними разверзлась сама преисподняя и поглотила их всех, а нам оставила пустой дом.

— Но представление — то уже оплачено, значит, придется выступать перед пустым залом, — заключил чуть хрипловатый бас Паскаля и спорить никто не стал, решение было окончательным.

— Да, точно, чтобы соблюсти честность, придется играть для пустых мест и зеркальных отражений. Ведь деньги нам уже выплачены, мы ничего не потеряем. По крайней мере, выполним условия, а там уже не важно, посмотрит кто-то на нашу игру или нет, — тенор Рено был более беззаботным, чем у других. Он не любил, когда собиралась многочисленная публика, чего-то стеснялся, не всегда хорошо играл. Мне казалось, что ему было бы приятней выступать для маленького круга зрителей, в каком-нибудь частном театре.

— А куда подевался наш высокородный друг? — вдруг осведомился Жервез.

— Скоро придет, — обронил кто-то, кажется, Рено. Я подошел поближе к двери, чтобы подсмотреть в щель, что происходит, и увидел краешек зала, овальное возвышение сцены в кругу зеркал и десятки рядов великолепных золоченых кресел, обитых красным бархатом. Все они были пусты, но, как будто, ожидали кого-то.

— А помните, что было, когда мы ждали, что вот-вот придет она… — прошептал Маркус. — И она явилась к нам с того света.

— Мы ведь уже знаем, что иногда приходит и проситься в компанию людей кто-то, кого с нами быть давно уже не должно, — зазвучало чистое сопрано Коринды и, несмотря на зловещий смысл слов, немного развеяло обстановку.

— Да, мы знаем, но никому не говорим, — явно пересилив себя, согласился Рено.

— И никогда не скажем во избежание того, чтобы нас не сочли безумцами или колдунами, — поддакнул Жервез.

— Даже нашему титулованному другу мы об этом никогда не скажем, — согласился Маркус. — А пока будем следить за ним и за всеми, кто обращает на нас слишком пристальное внимание, во избежание повторения прискорбной ситуации. Вы же помните, как страшно нам было в прошлый раз, когда она начала требовать от нас, чтобы мы служили и кланялись ее адским друзьям.

— Жаклин никогда не вернется, — устало и далеко безрадостно вздохнул Рено. Другие, как по приказу, одновременно устремили на него настороженные и взволнованные взгляды, будто он произнес запрещенное имя. Казалось, стоит Рено сейчас сделать одно неосторожное движение к выходу или сболтнуть что-то лишнее, и они все, как стая диких зверей кинутся на него, чтобы разорвать в клочья.

— А вдруг наш новый друг такой же, как она? — резким тоном осведомился Маркус. — Вдруг он тоже пришел с темной стороны? Сначала он подарил нам славу, а затем подарит смерть.

— Мы ему не позволим, — уверенно вступила в спор Коринда. — Мы уже знаем, как изгонять проклятых.

— Его золото нас погубит, если можно было бы собрать все монеты и зарыть где-нибудь, — предложил Жервез.

— Но мы уже все потратили, — отозвалась Лючия. — Остается только надеяться на то, что он не такой, как та, о которой мы говорим.

— А если он такой же, то мы сами устроим над ним суд, — решил Жервез, и по лицам остальных присутствующих невозможно было определить, поддерживают они его или нет.

Половица скрипнула у меня под ногой очень некстати. Я вынужден был сделать вид, что запыхался и только что дошел до двери. Пришлось кинуть пару реплик насчет того, как долго я их разыскивал, чуть не заблудился, и в свою очередь удивиться тому, что все кресла пусты.

— Ну, что ты готов играть для Люцифера и всех его приспешников? — Жервез склонился ко мне с заговорщическим видом, пнул в бок и зловеще расхохотался. — Приступай, Батист, здесь, наверное, уже собрались все твои друзья, которых видишь ты, но не видим мы.

— Что за шутки? — тут же одернул его Паскаль, и, несмотря на то, что выступление в мою защиту было, наверное, полным лицемерием, я остался ему благодарен. Ни в коем случае нельзя было подавать вид, что я о чем-то подозреваю.

— Думаю, в зале будет не очень шумно, — пошутил я и первым взобрался на сцену, протянул руку Лючии и всего на миг поддался иллюзии, что зал далеко не пуст, что в креслах уютно устроились бледные дамы и кавалеры, и множество неземных, крылатых или безобразных существ.

Может быть, они так и сидели, такие же неуловимые и невидимые для окружающих, как Даниэлла. По крайней мере, я на этот раз никого не замечал, но чувствовал себя неуютно в окружении зеркал, поставленных так, что наши отражения множились не вдвое, а в десятки раз. Пустой зал не давал мне покоя, и после каждой реплики я косился на незанятые места. Собственный голос в тишине звучал неуверенно и казался чужим. На какое-то краткое мгновение мне почудилось, что где-то в последних рядах сидит Роза и внимательно слушает меня. Сама она в белом, а вот за спинкой ее кресла стоит какое-то темное, жуткое создание.

Блики от одного-единственного напольного канделябра многократно множились в зеркалах, плясали оранжевыми зайчиками по пустому темному пространству. Розы уже не было, а я все еще искал ее взглядом и вдруг заметил в одном из дальних зеркал отражение той самой коронованной статуи. Я с изумлением оглянулся назад. Неужели она стоит за моей спиной, где-нибудь в темном уголке сцены, но там все было пусто. Я еще раз посмотрел на отражение, и, несмотря на все изящество изваяния, оно показалось мне неестественно белым и жутким.

Какой-то неприятный треск над головой вывел меня из оцепенения. Вот теперь, наверное, какие-нибудь жуткие твари ползают по потолку и громко хрустят. Какой-то белый мелкий порошок осыпался мне на рукав. Я быстро стряхнул его, не сразу поняв, что это известка. Опять треск. Я успел схватить Лючию за талию и оттащить в сторону всего за миг до того, как люстра, висевшая над сценой, рухнула вниз.

— Здесь кто-то есть, кроме нас! — крикнул я, ища глазами отражение скульптуры, но его больше не было. Наверное, в этот миг я мог показаться обезумевшим, но мне было все равно. Зачем заботиться о собственной репутации, если все, кто собрался здесь, и так считают меня весьма подозрительной личностью.

Никто ничего мне не сказал. Все были либо перепуганы, либо заняты проблемой собственной безопасности. Где гарантия, что точно так же не обвалятся и все остальные люстры? Вдруг предметы вокруг пустятся в пляс? Лючия отряхивала с подола осыпавшуюся с потолка известь и краску, и опасалась со мной заговорить.

Никто не пытался мне помешать, когда я кинулся к выходу из зала, а затем и из поместья. Проходя мимо постамента, я на секунду задержался. Уже сгущались вечерние сумерки, снег все так же легко падал на землю. В этот раз не могло быть ошибки, порожденной игрой света и тени. Постамент был пустым.

Так куда же исчезла статуя? Я даже несколько раз обернулся, надеясь, что увижу ее там снова, а потом бросился бежать. Может, где-нибудь за углом поместья и стояла прекрасная мраморная царица, но я ее уже не видел. Мог только вообразить, как ее ногти царапают стену заброшенного поместья. Ворота никак не открывались, и я попросту перелез через них, спрыгнул на землю и снова побежал, не останавливаясь до тех пор, пока впереди не показалась одна из оживленных площадей Рошена. Мне почему-то казалось, что если я буду в центре людской суеты, если затеряюсь в толпе, то никакие призраки не посмеют меня преследовать. Жаль, что по ночам на улицах не бывает так многолюдно. А ведь скоро ночь. Я только сейчас начал задумываться над тем, а что же будет на этот раз? Найдет ли меня Даниэлла, или я смогу спрятаться от нее? Может, нужно всего лишь не возвращаться в гостиницу, пусть призрак ждет в пустой комнате, пусть приходит в театр, где ноги моей больше не будет. Предчувствие подсказывало мне, что не все так просто. Недостаточно только переехать из одного места в другое, чтобы избавиться от злого духа, ведь тот во время переезда может легко и незаметно прицепиться к тебе. Даже если я больше никогда не приду в театр, это еще не значит, что призрак не сможет отыскать меня. Она же нашла меня в первый раз, значит, сможет найти и во второй.

Город жил своей привычной жизнью. Толпы и обстановка вокруг казались немного праздничными. Этим, по моему мнению, Рошен отличался от всех прочих городов. Настроение людей могло быть, каким угодно, но пестрые наряды прохожих, театральные балаганы и множество огней в окнах величественных зданий придавали любому вечеру нечто феерическое. Какой резкий контраст представлял этот вечный праздник по сравнению с тьмой и одиночеством, царившими в поместье моей семьи.

В общем ярком круговороте, среди вывесок и торговых лотков, я сразу выделил марионеточный театр. Почему-то надпись тут же бросилась мне в глаза, а место показалось знакомым. Должно быть, однажды я уже проходил мимо.

Я остановился и понял, что стал единственным прохожим, который решил поглазеть на изящных, искусно сделанных марионеток. Другие, как будто, не замечали, что театр здесь есть, проходили мимо него, как мимо пустого места.

Мне пляшущие и причудливо двигающиеся куклы показались весьма забавными. Если бы не веревочки, прикрепленные к их рукам, ногам и головкам, то они выглядели бы, как живые крошечные существа, как очаровательные маленькие эльфы. Вдруг веревка, прикрепленная к шее одной белокурой марионетки, лопнула, и головка, с волосами из пакли, с неприятным звуком покатилась по небольшой сценке.

Я сделал шаг назад, потом другой. Казалось, со сцены на меня повеяло могильным холодком. Уже не сломанная игрушка, а голова Даниэллы лежала прямо здесь, рядом, и я отчаянно, протестующе крикнул призраку:

— Нет!

Видение спустя миг пропало, а вот прохожие начали недоуменно оглядываться на меня, и я почувствовал себя весьма неловко. Осталось только, как можно быстрее, уйти подальше от насмешливых, заинтересованных взглядов и перешептываний.

Ночь все приближалось, и возвращаться к себе в комнатку мне никак не хотелось. Оставалось только одно место, где я мог рассчитывать хоть на какую-то помощь, и я, как учила Роза, тут же закрыл глаза и представил себе его. Бродить по городу больше было бессмысленно, все равно я бы не нашел ни в ком ни поддержки, ни понимания, поэтому я даже обрадовался, когда вновь ощутил под ногами промерзшую землю кладбища. Осталось только позвать Розу. Я боялся, что она вновь откажется прийти, пришлет вместо себя смутьяна Винсента или неразговорчивого Лорана. Однако на этот раз она явилась на первый зол, бледная и прекрасная, как статуя, похожая на нее.

Роза не заговорила первой. Она ничего не произносила и, казалось, вообще не жила. Только корона на ее голове переливалась живым золотистым блеском. Кое о чем я все-таки начал догадываться. Картина была слишком четкой и выразительной. Сама Роза бела, как подснежник, а венец в ее локонах золотой.

— Не может быть, — прошептал я, чуть пятясь от нее.

— В нашем мире возможно все, — возразила она.

— Ты… — шептал я, продолжая пятиться от нее. — Ты вводишь людей в заблуждение.

На ее губах расцвела лукавая, хищная улыбка. По всему было видно, что Роза крайне довольна собой и своими уловками.

— Смотри, как я это делаю! — предложила она, легко взобралась на большой плоский камень, напоминавший пустой постамент, так, что только зашуршали пышные оборки. В первый миг они были кружевными, а во второй уже мраморными. Роза едва успела встать в грациозную позу, как окаменела, а я хоть и хотел бежать прочь, сломя голову, а оторвать глаз от нее не мог, уж слишком хороша была статуя. Такая заманчивая и таинственная в отблесках далекого, невесть откуда берущегося света, будто какое-то парящее вверху над ней существо держит в когтях фонарь. Я даже услышал шорох крыльев вверху. Как околдованный, я двинулся к статуе, протянул руку, чтобы коснуться ее, но тут она ожила, не сразу, а постепенно. Вначале настоящей стала только корона, а потом мрамор в миг превратился в живую плоть, так быстро и неуловимо, будто со стройной фигуры на постаменте всего лишь скинули белую пелену.

— Ну, разве я не талантливая? — Роза с восторгом смотрела на меня, ожидая ответа, а я, как назло, не смог выдавить из себя ни единой похвалы.

— Считаешь это жульничеством? — тут же обиделась она. — Думаешь, грешно проводить таких, как ты и твой малодушный приятель Рено? Да, мы, я и мои подданные, делаем так с начала времен. Люди скорее готовы поверить в то, что видят перед собой древнюю, сделанную гениальным ваятелем статую, чем древнюю крылатую богиню. Поэтому их легко провести. Правда, все это забавно?

Мне в отличие от нее было далеко не весело. Я вздрогнул, когда услышал, что вдалеке в лесу раздается заунывный волчий вой, чем еще больше развеселил Розу. Она, смеясь, объяснила, что, кроме меня, редко можно повстречать такого же пугливого чародея.

— Обычно те, кто обнаруживают в себе скрытый талант и приходят в школу чернокнижия, бывают смелы и решительны, только стойкость помогает им выживать, — напутствовала она.

— А как они обнаруживают эту одаренность?

— По - разному, некоторые с малолетства понимают, что непохожи на других людей, что чувствуют и думают иначе, другие замечают, что умеют подчинять своей воле птиц и зверей, третьи замечают на своем пути таинственного преследователя, — ее глаза озорно блеснули, — но каждому из них для полного прозрения нужно найти хоть какие-то магические письмена, книгу, свиток, обрывок заклинания, все, что угодно, лишь бы только это в нужный момент попалось под руку, естественное, не без помощи некоторых могущественных сил. Вот тогда человек понимает, что он принадлежит к нашему миру.

— И я к нему принадлежу, — уныло заключил я. — А вот стать таким же неуловимым и беззаботным, как вы почему-то не могу.

— А у тебя опять проблемы, Батист, — с пониманием рассмеялась Роза. — Предложи мы тебе сейчас уйти с нами хоть под землю, и ты был бы рад.

— Я пришел просить помощи, но разве можно разжалобить мрамор? — в отчаянии воскликнул я и тут же об этом пожалел.

— Ну, и делай тогда, что хочешь! Спасайся сам! — Роза резко развернулась, одернула длинный шлейф, чтобы он плавно скользил за ней по заснеженной дорожке, и сделала вид, что хочет уйти, а вместо этого еще раз продемонстрировала мне свое страшное искусство, обратилась в статую прямо возле круга надгробных стел. В этот миг она сама казалась ангелом. Неземная царица, среди бесчисленных заснеженных надгробий.

— Пожалуйста, только не обращайся в мрамор навсегда! — шепотом стал умолять я, и тут же тишину нарушил ее звонкий, торжествующий смех.

— Как же легко тебя обмануть, — заявила она, отряхивая снежинки, запутавшиеся в длинных волосах.

А где-то вдали, в черной гуще леса, до сих пор звучало поскуливание то ли волков, то ли каких-то других хищных существ, которым еще не придумали названия. Я давно уже догадался, что одними волками дело не ограничивается, ведь кто-то же иногда зажигал фонарь высоко у Розы над головой, чтобы осветить ей путь, кто-то, жесткошерстный, прыткий и когтистый, иногда пробегал возле ее ног, и вряд ли его можно было назвать просто щенком или котенком, уж слишком злобные, хищные глазки иногда сверкали на меня из снега.

— Плохо же тебе придется с твоей ночной компаньонкой, — Роза вдруг перестала смеяться и стала абсолютно серьезной. — И все это в каком-то смысле из-за меня…

Я не понял, и она пояснила:

— Ведь это из-за меня ты вступил с ним в спор, вот он и приставил к тебе тюремщицу…

О, теперь я знал, как правильно назвать Даниэллу, только легче от осознания правды не становилось. Как лицемерно она называла себя моей наставницей, а сама была стражем, удерживающим меня от новой охоты за драконом.

Возле леса захрустел снег под чьими-то ногами. Возле калитки тоже послышались шаги, но никого видно не было. Я догадывался, что Винсент и Лоран тоже бродят где-то поблизости, но соблюдают почтительное молчание и стараются быть как можно более незаметными в присутствии госпожи. Незаметными они были в буквальном смысле, потому что видел я их крайне редко, но догадывался, что они всюду следуют за Розой, как самые преданные из слуг.

— Ты ничего о нем не знаешь, — почти пропела Роза своим очаровательным звонким голоском. — О том, с кем спутался. А ведь мы тебя предупреждали, что он очень опасен.

— Нет, я знаю о нем вполне достаточно, чтобы составить собственное мнение, — упрямо возразил я. — Он красив, но красота только маска. Он убийца, но его почитают за ангела. Мне кажется, что у него есть некоторая власть над множеством порождений тьмы, и, естественно, у него должно быть высокое звание или титул, но все подданные почему-то называют его просто монсеньером.

— Браво! — то ли серьезно, то ли шутя, зааплодировала Роза. — Это уже некоторый успех. Понаблюдай за ним еще чуть-чуть, и, возможно, ты сделаешь множество неожиданных открытий. Может быть, в следующий раз я застану вас, тебя и его, не дерущимися, а исповедующимися друг другу, каждый в своих грехах. Он бы смог рассказать тебе много интересного, если б захотел.

— Я не стану с ним общаться…разве что на арене битвы, — я нащупал палаш у себя под одеждой. Прикосновение к рукоятке всегда придавало мне уверенность.

— Кто знает! — легкомысленно отозвалась Роза и взмахнула на прощание рукой.

— Ты даже ничего не скажешь мне насчет Эдвина и о моей сестре?

— О, ты даже знаешь его имя, — она сделала вид, что изумлена.

— Да, знаю, но откуда сказать не могу. Он никогда не называл себя. Просто иногда ко мне приходит странное ощущение, что я знаком с ним очень-очень давно.

Роза слегка склонила голову на бок и долго, внимательно присматривалась ко мне, будто вдруг увидела во мне опасного соперника, а не глупого новичка, над которым смеялась.

— Если ты считаешь, что так хорошо знаком с ним, то пойди попроси у него прощения, вдруг он окажется милостив и отвадит от тебя всю свою нечисть, — высокомерно заявила она.

— Я никогда не стану кланяться тому, кто повелевает нечистью, — упорно стоял на своем я. Вместо того, чтобы заранее репетировать поклон, я предпочитал оттачивать сталь для убийства.

— Ты сам без пяти минут нечисть, — надменно бросила Роза через плечо. Она снова удалялась от меня, а я, наверное, был слишком горд, чтобы броситься ей в ноги и просить позволения переночевать в ее склепе. Там бы уж сестра точно меня не нашла. Я почему-то был уверен, что в гробницу, о которой я слышал, заказан вход всем, кроме самых преданных слуг госпожи. Вот было бы здорово, если б призрак выл и царапал стены, разыскивая меня, но внутрь войти не мог. Я сам посмеялся над своими мыслями, надо же до такого додуматься, искать убежища от мертвых в склепе, а не в веселом кругу живых.

— До свидания, начинающий колдун, — крикнула мне Роза, по привычке назвав тем прозвищем, в котором я улавливал нечто обидное, возможно, из-за той насмешливой интонации, с которой она всегда любила подчеркнуть мою неопытность.

Вскоре я совершенно один стоял на кладбище и боялся того, что каждая надгробная скульптура может ожить и двинуться в мою сторону с обольстительной, лукавой улыбкой Розы на мраморных устах.

Волчий вой стих сразу же после того, как исчезла моя собеседница. Хищников можно было не бояться до тех пор, пока она сама их на меня не натравит, но я все же предпочитал не идти по пустынной дороге пешком, а переноситься через далекое расстояние до Рошена уже привычным чудесным методом.

Я оставался на улицах до тех пор, пока ближе к ночи совсем не поредела толпа. Когда я решился вернуться к себе в комнату, было уже совсем темно, но шторы, по-прежнему, оставались раздвинутыми, и бледный лунный свет ложился пятном на ковер. Мне это показалось странным, ведь луны — то сегодня в небе не было. Если б я умел зажигать свечи на расстоянии, не пользуясь огнивом, то в миг развеял бы жуткую обстановку. К сожалению, мне всегда нужно было искать кремень, а вот Эдвин, наверняка, умеет зажигать свечи одним дыханием, одним взмахом ладони, и не только свечи, но и целые города. Я попытался представить себе пылающие поселения и Эдвина, безучастно наблюдающего за огромным массовым аутодафе с какой-нибудь недосягаемой для пламени вершины. Хотя, какой вред может причинить ему огонь. Он сам весь, как будто, создан из пламени и солнечных нитей. И он легко превращает мирные поселения в горящий ад. Похоже, меня он наказал за излишнюю наглость еще не слишком сурово. Что такое терпеть приставания одного призрака, по сравнению с агонией тех сотен или тысяч, которые сгорели заживо по воле распрекрасного монсеньера.

Разозлившись на него, я ударил со всей силы по закрывшейся за моей спиной двери, так что затрещали филенки. Кулак тоже заболел. Ну, вот мне пришлось вернуться туда, куда я боялся возвращаться, и Даниэлла уже ждала меня.

На этот раз она сидела в кресле, недалеко от окна, так, чтобы мерцающий свет падал на ее фигуру. Ее глаза по-кошачьему хищно сверкали в полумгле, а на коленях у нее лежала раскрытой моя колдовская книга.

— Ну, что мы приступим к обучению? — спросила Даниэлла и совершенно обыденная фраза, слетевшая с ее уст, прозвучала пугающе, ведь мы-то оба знали, какое учение она имеет в виду.

Духи, раньше донимавшие меня, в ее присутствии боялись даже пикнуть. Я никогда не считал, сколько в книге ненумерованных, испещренных тайнописью страниц, но в руках Даниэллы том выглядел более объемистым, чем был прежде.

Очевидно, уловив мои мысли, сестра недобро усмехнулась.

— Смотри! — велела она, провела пальцами по обложке, и вдруг книга сжалась в ее руках до размеров карманного томика стихов, или маленького молитвенника, затем сузилась, как блокнот, и, в конце концов, после многих превращений приобрела прежние размеры.

— Запомни, какого бы формата не была эта книга, в ней заключен целый мир, — тихо принялась напутствовать Даниэлла. — Мир колдовства — это тот лабиринт, в котором ты никогда не найдешь дорогу без проводника.

— А проводником должен быть демон, который в итоге меня же и погубит.

— Разве ты не знаешь, что такое личный демон, это не только губитель, но и советчик, наставник, собеседник, которого никто, кроме тебя, не услышит. Спутавшись со злым духом, у тебя есть шанс завести друга или возлюбленного, о котором не узнает никто, кроме тебя. Он все время будет рядом, но никто его не увидит.

— Так было и с тобой?

Она кивнула и отложила книгу. Меня воротило от одной мысли, что сейчас она может встать и приблизиться ко мне.

— Батист, ты даже не представляешь, сколькое я могу тебе открыть, — соблазнительно пообещала Даниэлла. — Ты не знаешь, как это чудесно иметь сверхъестественного, не принадлежащего к этому миру друга или подругу.

— И не хочу знать, — крикнул я, и как в прошлый раз кинулся вон, хотя заранее знал, что мне от нее не убежать, но все-таки стоило попытаться. Кто знает, куда приведет меня на этот раз дорога, быть может, к спасению. Возможно, я успею опередить Даниэллу и прежде, чем она встанет на пороге, зайти в первый встретившийся собор. Надежда была невелика, но она была.

Шарло, как будто, сгинул или провалился под землю. Он ведь обещал встретиться со мной и выдать секреты дракона, но обещание его, как видно, пропало втуне. Ни возле одних дверей кабака не было видно больше этого жалкого труса, который так бессовестно сбежал, как только почуял опасность для собственной шкуры.

Проходя мимо одной закусочной, которая в это время уже давно должна была быть закрыто, я заглянул в освещенное теплым мерцанием окно и заметил за столами компанию каких-то странных крылатых существ, которые пили и смеялись, и не видно было рядом ни хозяина заведения, ни слуг. Я чуть было не принял их за эльфов и не обратился за помощью, но все же решил, что эльфы должны были бы выглядеть чуть-чуть красивее, а у этих был уж слишком вялый, изнеможенный вид и потрепанные прозрачные крылья.

Прежде чем меня успели заметить, я уже прошел мимо. Сзади мне все время слышались шаги, и казалось, что затылок вот-вот обдаст мертвенным зловонным дыханием. Шелест платья и возня червей долетали до слуха. Даже если бы я зажал руками уши, настойчивые звуки не прекратились бы. На пустынных, объятых тишиной улицах они казались еще более зловещими.

Платье шуршало уже где-то рядом. Даниэлла то ли бежала, то ли летела за мной, а церкви поблизости было не видно.

Вокруг не было никого, с кем я мог бы ненадолго заговорить, и тем самым вынудить Даниэллу на время спрятаться за углом. Она почему-то не приближалась ко мне вплотную, если рядом были живые люди. Я свернул в переулок и чуть не сбил с ног какого-то паренька, очевидно, художника, поскольку под мышкой он нес сложенный мольберт и рулон бумаги. Должно быть, его мне послала сама судьба.

— Помоги мне укрыться, — то ли попросил, то ли потребовал я, быстро подбирая выпавшую у него из рук коробку с кистями.

Юноша сначала рассеянно оглянулся по сторонам, потом, очевидно, заметил кого-то в переулке и быстро взмахнул рукой, предлагая следовать за ним. Наконец-то я нашел одну добрую душу в мире, где меня до сих пор окружало только зло.

— Пойдемте, быстрее! — поторапливал живописец. — Вот в этот дом!

Он толкнул какую-то обшарпанную дверь, схватил меня за локоть и чуть ли не силой втащил в темное помещение. Дверь была настолько расшатана, что тут же захлопнулась бы за нами, если бы чья-то худая, разлагающаяся руку с силой не вцепилась в косяк. На кисти блеснул браслет Даниэллы. Ногти скребли филенки, словно демонстрируя, что собираются сделать со мной, когда поймают.

— Идти на самый верх по лестнице! — услужливо предложил мой спутник, а сам попытался запереть дверь. Кажется, ему это удалось. Во всяком случае, он уже скоро бежал впереди меня по крутым скрипучим ступенькам.

— Ну и кошка! — выругался он, потирая поцарапанную щеку.

— Почему ты не испугался ее? — на бегу поинтересовался я.

— Мне они зла не причинят, — он беспечно пожал плечами, быстро вытащив ключ, отпер дверь мансарды и пропустил меня вперед.

Я понял, что очутился в мастерской художника. Здесь мой случайный спаситель, очевидно, и работал, и спал, потому что в углу стояла, помимо мольбертов, еще и кровать. Окно было приоткрыто, словно ожидая, когда вернется улетевшая птица. Я хотел закрыть его, но тут же услышал настойчивое:

— Не надо!

— Почему? — удивился я.

— Не надо, и все! — резко сказал художник, сам он уже накрепко запирал дверь. Я отлично слышал, что с другой стороны двери уже раздается противное поскребывание, но внутрь, сквозь не слишком плотную перегородку, Даниэлла почему-то просочиться не может. Неужели я снова оказался у колдуна. Может ли живописец быть колдуном? Я присмотрелся к нему повнимательнее и решил, что нет. Слишком чистое, открытое лицо, вполне человеческая усталость в больших грустных глазах и никакой магии, исходящей от правильных тонких черт, ничего, кроме радушия и обаяния. Порочная, обратившаяся к магии натура не может даже с помощью волшебства создать себе такую приятную наружность. В красоте сверхъестественных созданий угадывалась опасность или некая таинственность, от моего же нового знакомого исходили только готовность помочь и простодушие.

— Меня зовут Марсель, — представился он, после того, как убедился, что дверь надежно заперта, но ее можно было и не запирать вовсе, Даниэлла все равно бы не смогла переступить порог, возможно, некая тайная сила мешала ей и преграждала путь точно так же, как она сама недавно не позволяла мне войти в собор. Может, у Марселя есть свой собственный, очень сильный ангел-хранитель? Такой добросердечный молодой человек, как он, наверное, заслуживает, чтобы его оберегал святой дух. Марсель помог незнакомцу, ничуть не задумываясь о том, кем может оказаться спасенный, разбойником, душегубом или колдуном. Очевидно, поскольку сам он не творил зла, то и в голову ему никогда не приходило дурных мыслей о ближних.

— Мое имя — Батист, — представился я, и Марсель по-дружески, ободряюще улыбнулся.

— Добро пожаловать! — сказал он, и мне показалось, что, несмотря на радостную улыбку, в глазах у него затаилась печаль.

— Почему ты не позволил мне закрыть окно? Ведь она же способна забраться сюда через приоткрытый ставень.

— Не способна, — уверенно возразил он. — Тебе нечего бояться. А окно в моем жилище должно быть приоткрыто всегда, невзирая на зимнюю стужу. Распахнутый ставень, это условный знак, если хочешь, сигнал, но к тебе или к ней это не имеет никого отношения, — он кивнул на дверь, имея в виду ту, которая осталась за порогом.

— К тебе кто-то должен прийти? — я заметил, что в мастерской все убрано и выметено, будто в ожидании гостя. Не хотелось становиться лишним или обузой для того, с кем я едва знаком.

Марсель покосился на окно, словно в надежде на некое тайное знамение, и, не увидев такого, понуро отвел взгляд.

— Я ждал одного друга, — с грустью вздохнул он. — И, скорее всего, ждал напрасно, сегодня слишком тихая ночь.

— Тихая ночь? — переспросил я, мне из-за Даниэллы и начинающейся метели она таковой не казалась. — А ты что-то особенное надеялся услышать?

— Шелест крыльев, — Марсель мечтательно и в то же время горько усмехнулся, невозможно было понять, фантазирует он, как и положено художнику, или говорит серьезно.

— Это все твои работы? — как только страх прошел, внимание стало отвлекаться на обстановку вокруг, на чудесные фантастические картины. Я никогда не видел ничего подобного, но с первого взгляда смог бы назвать всю эту живопись невообразимо прекрасной.

— Располагайся, как дома, — учтиво предложил Марсель. — Только не трогай те картины, что стоят справа, краски на них еще не высохли.

— Ты работаешь на заказ? Я хорошо заплачу, если ты нарисуешь что-то подобное для меня, — зачем мне сейчас была нужна картина, я сам понятия не имел, наверное, мне просто хотелось сохранить и унести с собой хоть малую частичку всей этой красоты.

Услышав предложение, которое другому художнику показалось бы заманчивым, Марсель почему-то виновато потупился.

— Прости, но сейчас я работаю на одного-единственного заказчика, — извинился он, упорно пряча от меня глаза, будто в его взгляде можно было прочесть о чем-то таком, о чем никому постороннему не следует знать.

— На кого же ты работаешь, уж не на самого ли дьявола, что так боишься ему изменить? — с досады сболтнул я, и подумал, что мог бы и попасть в точку, если бы имел дело с таким же малодушным человеком, как я сам. Но Марсель был другим, он бы не соблазнился туманным обещанием колдовского богатства и силы.

— Нет, я пишу все мои картины для ангела, — тут же с легкостью парировал он, и опять я не смог догадаться, хочет ли он просто отшутиться или говорит вполне серьезно. Наверное, талантливый мальчишка, действительно вообразил себе, что рисует все это для ангела на заказ.

— Как же ты должен любить своего ангела, раз создаешь для него такое великолепие, — я устало опустился на краешек кровати и прикрыл отяжелевшие веки. В компании с Марселем я чувствовал себя в безопасности и, как это ни странно, в тепле, хотя из окна дул сквозняк. Наверное, меня, как по волшебству, согревает его душевная теплота. Я усмехнулся собственной мысли.

— Я не потревожу тебя и постараюсь не мешать, — пообещал я. — Буду спать на полу, если ты позволишь.

— Можешь спать, где хочешь. Все равно я привык работать ночи напролет.

— И ночи напролет кого-то ждать, — добавил я про себя, но вслух этого, естественно, говорить не стал. Зачем лишний раз бередить ту рану, которая, по всей очевидности, и так не дает Марселю покоя.

Возможно, сейчас Даниэлла ходила у нас под окнами, царапала дверь и злилась. Как странно, наверное, выглядит дама в легком элегантном наряде, которая, не ощущая ни холода, ни усталости, ходит по снегу перед чьим-то домом и кидает дикие взгляды на приоткрытое окно. Она, должно быть, хотела растерзать и меня, и Марселя, но сил для этого не имела.

Как хорошо, что я нашел участие и понимание хотя бы в этом странноватом, грустном юноше. Раньше я чувствовал, что схожу с ума, ведь мне никто не верил, никто не догадывался, что меня преследует призрак, друзья готовы были счесть меня безумцем. А с Марселем я мог бы всего лишь поговорить о своей беде, услышать всего несколько слов сочувствия и тут же ощутить облегчение.

У меня будто гора с плеч свалилась. Теперь я чувствовал, что в своем горе не одинок. И мне оказал моральную поддержку не какой-то там бездарный актер вроде Жервеза или охочий до прибыли Паскаль, а по-настоящему одаренный живописец, почти гений. Чем дольше я смотрел на его картины, тем сильнее убеждался в том, что Марсель гениален. Те ангелы, которых он себе представлял, оживали на его полотнах и были неописуемо красивы. Как странно, что в чердачной крошечной мастерской живописца я нашел целый сказочный мир. Здесь не было книги колдовства, не было драконьих кладов, но неизменно присутствовали иная сила и другое богатство. Картины Марселя сами по себе были сокровищем, а его тонкие изящные пальцы, усердно трудящиеся над полотном, хоть и не обладали сверхъестественной силой Эдвина, но казались по-настоящему могущественными. Силен тот, кто смог сотворить все это. Я наблюдал за тем, как под кистью Марселя рождается новая картина, и его искусство казалось мне волшебством.

— Знаешь, я умею колдовать, но мне кажется, что на самом деле колдуешь ты, — после долгих безрезультатных попыток заснуть обратился я к Марселю.

Ну, вот роковое признание сделано, я назвал себя чуть ли не проклятым, чародеем, но Марсель даже не вздрогнул. Действительно, его чистосердечию нет равных, раз он готов спасти любую заблудшую душу.

— Ты не веришь мне? — стал допытываться я, быть может, он считает, что я тоже фантазер и только поэтому не зовет на помощь и не крестится в присутствии последователя злых наук.

Марсель смешал какие-то удивительно сочные, блестящие краски на палитре и только после этого бесстрашно признался.

— После всего того, что произошло сегодняшней ночью, я бы удивился, если б ты начал отрицать свою причастность ко всем этим колдовским явлениям.

— Как ты можешь оставаться таким добрым, ведь я лгун, я не предупредил тебя о том, что сам во всем виноват, когда там, на улице, попросил твоей помощи.

— Ты был бы лицемером только в том случае, если б сейчас стал утверждать, что не веришь ни в какое колдовство, считаешь такое явление вообще невозможным.

— А ты разве не считаешь его невозможным?

— Я видел столько необычных вещей, что оставаться скептиком уже не могу.

Каждый мазок ложился на картину так ровно и к месту, будто таким и должно было быть это полотно с самого сотворения мира. Я сел на кровати, подпер голову рукой и стал следить за плавно взмахивающей кистью с таким вниманием, с каким обычно следят за волшебной палочкой, пытаясь выяснить, в чем же секрет удачного трюка.

— Я не могу спать, боюсь, что она явится ко мне даже во сне, — объяснил я Марселю, уточнять, кто, не пришлось, мы оба помнили о преследовательнице.

— Почему ты не пытаешься расспросить меня о ней и причине, по которой я оказался в таком затруднительном положении? — удивился я. Было странно, что Марсель без всякой боязни приютил у себя аристократа, которого преследуют беды, а сам продолжает работать с отсутствующим видом, и, кажется, мысли его витают где-то далеко-далеко.

— У меня вошло в привычку не задавать никаких вопросов полуночным гостям. Если они захотят о чем-то сказать, то сделают это без всякого принуждения.

Были бы все такими деликатными, с сожалением вздохнул я, покосился на приоткрытое окно, и беспросветная тьма за ним вызвала у меня какое-то оцепенение, похожее на страх, а вдруг это крылатый воображаемый друг Марселя приучил его к молчаливости. Вдруг этот друг вовсе не воображаемый?

Я хотел бы многое рассказать Марселю о своем страшном сне, который сбылся, о поместье и странном наставнике, о том, как начал заниматься колдовством, поссорился с господином всей нечисти, стал актером и каждый вечер дрожал в ожидании того, что обезглавленная дама придет на мой спектакль и займет одно из пустующих мест. Надо было бы спросить, кто покупал билеты на все те места, на которых я ее видел, уж не сам ли златокудрый монсеньер, но ответ я уже знал, скорее всего, каждый раз это оказывались те места, билетов на которые не купил вообще никто. Ведь Даниэлла теперь принадлежит к другому миру, скорее всего, у нее уже вошло в привычку отвоевывать для себя все то, что пока еще не занято смертными. Именно поэтому все эти существа так любят леса, болота, склепы или пустынные ночные улицы. Их тянет отвоевать все то, что хоть на миг становится легко доступным.

Марселю говорить, конечно, ни о чем не стоило. Зачем отягощать его жизнь еще и своими заботами? Судя по его утомленному виду и постоянной легкой печали, просвечивающий сквозь сосредоточенность взгляда, даже когда он рисовал, у него было полно собственных переживаний. К тому же, насколько бы искренне он мне не верил, а рассказ все-таки мог показаться ему чистым безумием. Хотелось бы, конечно, облегчить душу, но, учитывая странные обстоятельства, при которых я оказался в этой мастерской, лучше было помалкивать о собственных злоключениях. Намеки самого Марселя о неком сверхъестественном госте тоже далеко не воодушевляли.

— Хоть бы Августин сюда не повадился, — устало произнес Марселю. — От его внимания, точно, бы не ускользнуло, что вокруг творится что-то странное.

— Так ты для него все это рисуешь? — в этом бы была разгадка. Августин с его-то внешностью и репутацией святого мог вскружить голову кому угодно и заставить поверить доверчивого художника в то, что он сверхсущество.

— Нет, не для него, — отмахнулся Марсель, вмиг разрушив все мои предположения. — Просто, один раз он наведывался сюда и, кажется, был бы рад оттащить меня на костер, если б не опасался гнева моего работодателя.

— Твой покровитель так могуществен, что даже у Августина есть причины его опасаться?

— Иногда случается, что двум высокопоставленным особам совсем не хочется вступать в единоборство из-за какой-то мелочи, — весьма туманно пояснил Марсель.

— Тогда тебе, наверное, нечего бояться.

— Я боюсь, что однажды мой покровитель не успеет прийти на выручку вовремя, и тебя утащат в казематы вместе со мной даже не потому, что поймут ты — колдун, а потому, что застанут в моей компании. Хотя, может быть, это беспочвенные страхи, — Марсель отложил кисть, размял затекшие пальцы и посмотрел на крошечную светлую полосу на небе так, будто она губила все его надежды.

— Ну, вот скоро заря, — уныло протянул живописец. — Теперь он, точно, уже не придет.

Заря еще только занималась. Зимой небо светлеет очень медленно, но Даниэлла, наверное, уже с проклятиями покинула свой наблюдательный пост. Под окном больше не было слышно шагов, но Марсель почему-то прислушивался к тишине так, будто его ушей достигали звуки, происходящие во всех домах этого огромного города.

Я заметил на шее у Марселя медальон, усыпанный драгоценными камнями. Довольно ценная вещица для простого художника. Странным было то, что Марсель все время прикасался к ней кончиками пальцев, будто вещь притягивала его, как магнит, давала ему энергию, чтобы жить.

Наверное, Марсель давно привык к необычному режиму, работал всю ночь, а засыпал лишь под утро. Сейчас он тоже лег, не раздеваясь, сказал, что только вздремнет, а сам заснул непробудным сном. Я мог бы уйти, ведь скоро наступит день, и призраки исчезнут, но не хотелось так быстро покидать безопасное убежище. Вместо того, чтобы уйти, я стал рассматривать картины.

— Теперь можешь закрыть окно, если тебе холодно, — сонно пробормотал Марсель, как только первый слабый луч света озарил небо над крышами Рошена.

Я двинулся вперед, чтобы захлопнуть ставень и вдруг заметил в дальнем углу картину, задернутую полотном. Влекомый вперед каким-то чувством, явно, более сильным, чем простое любопытство, я подошел, коснулся полотна, и оно легко соскользнуло на пол. То, что я увидел, было воплощением всех моих страшных снов. Эпизод хоть и был выполнен в красках, а казался реальным. Я, как будто, снова вернулся к тому дню, когда приехал в поместье и нашел труп. Только на картине он не лежал на полу. Обезглавленное тело сидело в резном кресле, больше похожем на трон, руки, лежащие на подлокотниках, уже были оцарапаны, а юбки в комочках земли, значит, автор подразумевал, что все это случилось после того, как труп уже побывал в могиле. Отсеченная белокурая голова не лежала рядом, а висела в воздухе в каких-то нескольких дюймах от шеи, будто чьи-то невидимые руки вот-вот приставят ее назад, а какой-нибудь чародей прочтет долгое и длинное заклинание, чтобы она ожила. Сомнений не было, это голова Даниэллы, ни у кого, кроме нее, нет таких длинных, разметавшихся вокруг чела волос и таких тонких черт, но откуда Марсель мог узнать о ней и о том, что произошло в поместье. Не был же он ясновидящим?

Первой мыслью было скорее бежать отсюда, но Марсель уже стоял позади меня и тоже пристально смотрел на свое творение.

— Это ты нарисовал? — спросил я только, чтобы убедиться наверняка.

— Да, — ничуть не таясь, ответил он.

Кто же, кроме него, мог еще творить в таком стиле, с такой необычной способностью оживлять своей кистью даже самый неправдоподобный сюжет.

— Так значит, ты в сговоре с моими врагами, этим объясняется вся твоя любезность?

Я пытался обличить его, но Марсель либо очень умело притворялся полной невинностью, либо, действительно, ничего не понимал.

— Это картина для постоянного заказчика, — наконец, объяснил он, снова накидывая полотно на свое жуткое творение. — Сам бы я никогда не решился запечатлеть на холсте что-то страшное, но Эдвин велел мне так.

— Эдвин? — переспросил я, пятясь к двери. — Твоего ангела зовут Эдвином?

— Должно же быть у него имя. Чему ты так удивляешься, — Марсель последовал за мной, когда я выбежал за дверь и начал спускаться по лестнице.

— Постой, тебе нельзя никуда идти в таком состоянии, — предупредил он, выбежав следом за мной на улицу, где по мгле уже разливалось слабое мерцание зари.

— Послушай меня, — очутившись на свободе, я хотел бежать, но все же обернулся и схватил Марселя за плечи. — Никогда не доверяй этому своему ангелу…

— Он сам просил меня не доверять ему, — сознался Марсель, вместо того, чтобы утверждать, что я не прав.

— Он опасен, — только и смог сказать я, больше не находилось слов для того, чтобы описать Эдвина. Я думал, что одной фразой можно сказать все, но Марсель смотрел на меня удивленно, будто я заблуждаюсь.

Ничего другого не оставалось, кроме как покинуть его, не говоря ни слова. Он бы все равно ничему не поверил. Наверное, так и продолжал считать, что я ошибся, когда стоял у распахнутой двери и смотрел мне вслед.

Я радовался тому, что у меня есть целый день для раздумья. Хоть какое-то время предоставлено мне для передышки, можно восстановить силы и выискать способ для спасения. По дороге я заметил, что дверь кабака «Колесо судьбы» приоткрыта, и решил зайти туда, чтобы выпить и чего-нибудь поесть. Золото демонов все еще было при мне, так что я смогу купить хоть все заведение, если захочу.

Вывеска с названием, словно подчеркивала, что многие, как и я, нашли здесь свою судьбу. Внутри было удивительно тихо. Я зашел, осмотрел пустые столы. Только в самом углу кто-то сидел, кажется, тот самый кабатчик, которого я когда-то наградил монетой из черного кошелька. Вот и сейчас он что-то сжимал в руке, голова была безвольно опущена вниз, будто он в похмелье. Я подошел, тронул его за плечо и ощутил, что прикасаюсь к мертвецу. Тело тут же рухнуло вниз, я успел разглядеть глубокие шрамы на шее, груди и руках, на всех открытых участках кожи, будто этого человека задрало какое-то животное. В чуть разжавшихся пальцах на левой руке блеснула золотая монета. Возможно, та самая, которую я когда-то здесь оставил.

Какая-то девушка, появившаяся на пороге, пронзительно взвизгнула. Нет сомнений, что крик привлечет кого-то из караульных. Я поспешно прошел мимо нее и быстро зашагал по улице прочь. Не хотелось, чтобы меня застали возле трупа, но это случилось. Как странно, что погиб именно тот человек, которому я заплатил из своего необычного кошелька. Возможно, Жервез был прав, объясняя всем, что мое золото добра не принесет.

Уже, когда я отошел на какое-то расстояние, где-то тревожно забили в колокол, предупреждая горожан об опасности. Старинный обычай бить в набат, когда убийство свершено, а преступник не пойман, сохранилось и по сей день. Окольными путями, минуя шумные центральные улицы, я добрался до театра. Мне почему-то казалось, что, как преступника, в этот раз искали именно меня, поэтому я старался держаться в тени. Надо было расспросить членов труппы, не являлся ли ко всем, взявшим по монете, мой странный наставник в отрепьях и с королевской осанкой.

В здании театра тоже было непривычно тихо. Я вошел через черный ход, очутился за кулисами и не услышал ни привычных сплетен в коридорах, ни хлопанья дверей, ни возни в гримерных. Людей в обширном помещении, как будто, не было вообще. Куда же девались охранники и консьержи, почему входы и выходы не охраняются, как это положено. Я прошел в свою гримерную, толкнул незапертую дверь, по привычке позвал Лючию и Коринду, но никто не ответил. Значит, их здесь нет. И Шарло тоже не придет, чтобы поведать мне свои секреты, он ведь оказался слишком пуглив. Я чуть было не развернулся назад, как вдруг заметил, что на полу, возле ширмы, поблескивает какая-то вещь. Кажется, это был образок, который почти никогда не снимала Лючия. Она не могла так небрежно обронить его здесь.

За ширмой тоже что-то было брошено на пол, какой-то ворох цветных оборок. Когда я попытался отодвинуть ширму, она чуть не упала на меня. Под ногами кто-то злобно зашипел, кажется, кошка. Я нагнулся, предполагая, что обнаружу всего лишь кучу тряпок, а нашел еще один труп. Шелковистые рыжие волосы скользнули по моей руке, когда я переворачивал тело лицом вверх. Лючия была изранена так же жестоко, как кабатчик, и тоже мертва.

Мне хотелось разжать ее руку, сжатую в кулак, чтобы проверить, не лежит ли и у нее на ладони злополучный червонец, но тут какой-то зверек проворно перепрыгнул через поваленную ширму и вскочил мертвой на горло. Я никогда прежде не видел такого существа, поэтому рассматривал его не только с отвращением, но и с интересом. Жесткошерстное, с длинным голым хвостом, еще более длинными когтями и большой мерзкой головой, оно напоминало смесь крысы и какого-то мифического зверя. Так может выглядеть только крошечный чертенок, прежде чем я догадался согнать его с трупа Лючии, зверек успел обшарить все потайные кармашки на ее нарядном платье, вытащить обе сережки из ушей и даже подобрать цепочку от образка. Неизвестно, как его острым коготкам удавалось хватать все с таким проворством. Зверек прошмыгнул прямо у меня под ногами, больно ударив по ступне хвостом. Какой же он сильный, раз я даже сквозь кожу сапога ощутил удар.

— А ну-ка, стой! — я хотел поймать воришку, но зверек удирал с такой скоростью, что схватить его было практически невозможно. Не успел я понять, что он намеревается делать, а бесенок уже шмыгнул в приоткрытую створку окна, предварительно прихватив с туалетного столика ярко блестевшее ожерелье.

Наверное, он прыгнул на крышу только что промчавшегося под окном экипажа или юркнул в какой-нибудь водосточный желоб. В любом случае, его уже не поймать. Не поздоровиться же тем пассажирам, если он к ним прицепился. Я стоял у окна и глядел вслед уезжающему роскошному экипажу. Гербы на задней стенке и вензеля вокруг окошечка показались мне знакомыми, хотя я видел их впервые.

Я решил обойти весь театр, проверить в каждой гримерной, во всех подсобных помещениях и даже в зрительном зале. Вдруг кто-то из моих друзей остался жив? Имело ли золото какое-то отношение к двум смертям, возможно, некто убивает в четкой последовательности всех, кто взял от меня по червонцу, от первого и до последнего. Но тогда Джоржиана должна быть уже мертва, ведь она первой прикоснулась к золоту. Я во весь голос выкрикнул ее имя, хотя уже знал, что ответа не будет. Так я и ходил по пустым помещениям, выкрикивая по очереди имена всех актеров труппы, а вдруг кто-то отзовется, но никто не отзывался, и театр был пуст, только в самой верхней боковой ложе, под потолком, я заметил тело, перегнувшиеся через барьер, как безвольная тряпичная кукла. Длинные каштановые волосы свесились вниз так, что лица не было видно. В руке повисшей над высотой тоже было что-то зажато. Всего за какую-то долю минуты я уже был наверху, я запыхался, после быстрого бега по многочисленным лестницам, но все еще был полон сил, чтобы схватиться с убийцей, если он затаился где-то в темных театральных коридорах наверху, недалеко от того места, где недавно расправился с жертвами.

Преступника рядом не было, но зато в ложе наверху остались сразу двое убитых. Пьеро, как сломанная марионетка с неестественно повернутой шеей, лежал поперек кресел, а девушка, которую я обхватил за талию и отнял от барьера, оказалась Джоржианой. Я отличил ее от других актрис не по лицу, оно было слишком сильно исцарапано, чтобы его узнать, а по вьющийся копне волос. Дроржиана была единственной актрисой из труппы, которая не красила волосы в рыжий цвет.

Я нашел уже трое убитых, но не все же из труппы мертвы. Кто - то должен был остаться в живых, и я намеревался найти их раньше, чем их найдет смерть. Выбежав из театра, я еще не знал, с чего начать поиски, но кто-то схватил меня за руку у самого выхода. Холодное взволнованное пожатие могло быть чьим угодно. Может, это вовсе и не пальцы, а рука скелета, что бродит здесь с косой, но вместо очередного неприятного зрелища я увидел всего лишь перепуганного Рено.

— Ты тоже еще жив, — пробормотал он. — А мы думали, что ты погиб еще тогда, когда опрометью бросился бежать из поместья.

— А где Коринда? Где Маркус, Жервез, Паскаль? — стал допытываться я.

— Коринда куда-то убежала. Жервез сказал, что дня больше не задержится в том городе, по которому бродит смерть. А Паскаль и Маркус там, но они уже ничего не скажут, — Рено махнул в сторону той самой, уже почти негодной повозки, в которой раньше путешествовала вся труппа, и которая теперь без дела стояла во внутреннем дворике театра. Только хорошенько присмотревшись, можно было заметить, что из-под потрепанного тента чуть высовывается рука, сжатая в кулак, но все равно безвольная и окоченевшая, в сеточке мелких, уже бескровных царапин.

— Маркус первым обнаружил тело Джоржианы там, наверху, — начал сбивчиво рассказывать Рено. — Он жутко перепугался, к тому же, Жервез, будь он проклят, взялся читать ему длинную проповедь о том, что все это из-за твоих подачек, и что в списке у смерти он следующий. Маркус крикнул, что убежит прежде, чем случится что-то плохое, выбежал из театра и попал под колеса экипажа.

— Какого экипажа? На нем были гербы с изображением саламандры?

— Не знаю. Помню только, что над трупом склонился бродяга, очень высокого роста, в лохмотьях, таких уже не часто встретишь в Рошене после казней, учиненных Августином. Там, где он прикоснулся к телу, остались шрамы, ты можешь и сейчас на них посмотреть, если не слишком брезглив, но я бы предпочел убежать.

— Я тоже.

— Только вот куда можно сбежать от смерти? — Рено затравлено озирался по сторонам, будто боялся, что на него вот-вот обвалится черепица с крыш.

— Бежим вместе, куда - нибудь, — предложил я. — Только зайдем за моими вещами и сядем в первый же экипаж, кучер которого согласится увезти нас из этого города.

— А что если экипаж разобьется?

— Значит, отправимся пешком, — быстро нашел я выход из ситуации. — Нельзя же просто стоять здесь и ждать, пока за тобой кто-то придет.

— Ладно, где ты оставил свои пожитки, — тут же сдался Рено. — Пошли скорее за ними и бежим отсюда.

— Придется идти в другую часть города, но пошли не через центр, а мимо окраин.

— Неужели какие-то тряпки тебе дороже жизни, — возмутился Рено, но все же покорно поплелся за мной. Один на один оставаться со своим страхом он не хотел. В компании шататься даже под самым носом у смерти, куда безопаснее, чем одному.

Из-за того, что я не хотел сейчас быть у всех на виду, нам пришлось сделать приличный крюк. Остаток светового дня ушел на то, чтобы пробраться через бедные, почти ненаселенные улочки. Как только стало смеркаться, Рено еще пуще начал причитать и жаловаться. Он хоть и не был богат, а все же считал, что никакое оставленное в гостинице барахло не стоит того, чтобы из-за него расстаться с жизнью.

— Подожди на улице, я вернусь быстро, — сказал я Рено, когда мы, наконец, дошли. Мне не хотелось тащить его в комнату, где с наступлением сумерек уже могла появиться Даниэлла. Как я объясню своему бестолковому спутнику, что у меня завелся личный демон?

— Эй, я здесь один не останусь. Мы так не договаривались. К тому же, уже темно, — Рено вцепился в край моей накидки и, явно, собирался увязаться за мной, возможно, на свою же погибель. Лучше было, действительно, бросить все свое скудное имущество на произвол судьбы, но, во-первых, мне было жаль потраченного на дорогу времени, а, во-вторых, я не мог уехать без книги. Она стала последней надеждой на то, что я приобрету хоть какие-то силы для самозащиты. Что за колдун без азбуки колдовства?

— Посиди пока в таверне, что находится за углом. Там всегда много народу, никто не причинит тебе зла на глазах у дюжин свидетелей, — я запустил руку в карман, вытащил целую пригоршню червонцев и сунул их в похолодевшие пальцы Рено, даже не задумываясь о том, что даю ему то самое проклятое золото. — Держи, вино тебя согреет и, возможно, приведет в чувство.

Не дожидаясь новых возражений, я быстро вошел в гостиницу, поднялся в комнату, проживание в которой было оплачено на месяц вперед. Никто, наверное, и не предполагал, что я так быстро съеду. На миг меня поразила догадка, что и те, кому я заплатил, уже лежат внизу, мертвые и покалеченные, но звяканье посуды, шипение огня в очаге и беззаботные голоса, доносившиеся снизу, словно сообщали о том, что пока жизнь идет привычным чередом. Только, где-то далеко, на соборе, еще раз протяжно и надолго зазвонил колокол.

За окном кружились снежные хлопья. Лунный свет еще не ложился на стекло, и Даниэлла не появлялась. Я поспешно схватил дорожную сумку, засунул туда книгу, немного одежды, обоюдоострый кинжал в кожаном чехле и несколько вещиц, с которыми было жаль расстаться. С комнатой, в которой столько произошло, я расстался без всякого сожаления. У меня было странное ощущение, что сюда еще придется вернуться, а сумка показалась очень тяжелой, хоть и была наполовину пуста. Возможно, это духи, обитающие рядом с книгой, прицепились к ней, чтобы переехать вместе со мной на новое место.

Когда я вышел, Рено уже не топтался под дверью, и в кабаке его тоже не оказалось. Я надеялся, что, получив достаточную для того сумму денег, он попросту бросил меня и сам решил нанять первый попавшийся экипаж. Жаль, что цепочка кровавых капель, протянувшаяся по тротуару, от дверей гостиницы к зарешеченному чердачному окну, наводила на куда более худшие подозрения. Снежинки быстро ложились на дорогу, и капли крови становились все менее яркими. Скоро их не будет видно совсем.

Метель усиливалась, а я был далеко не рад, что остался совсем один. Когда рядом был Рено, я чувствовал себя более бодро. А теперь настроение совсем упало, а куранты на самой высокой башне города, казалось, уже готовились отбить тот час, когда ко мне явится призрак.

Вдруг сейчас в сгущающейся мгле кто-то шепотом произнесет мое имя, и я узнаю голос, зовущий меня с темной стороны? Вдруг, зайдя в таверну, за дальним столиком, в тени, я увижу Даниэллу, ожидающую меня? Похоже, ей все же удалось свести меня с ума, раз она мерещится мне повсюду. Я ругал себя за то, что боюсь ее, и за то, что мне недостает мужества, чтобы бороться с собственными кошмарами. Все это уловки Эдвина. Он способен превратить любого смельчака в труса. Он не гнушается никакими методами, чтобы достичь своей цели. На этот раз его целью похоже было превратить меня из героя в безумца. Я был охотником, а стал жертвой. Как все могло так быстро и разительно перемениться? Только по воле более могущественного, опытного и коварного чародея, чем я.

Я оглянулся на серый фасад гостиницы, на высокое окно комнаты, в которой жил. Отсюда оно выглядело всего лишь маленьким застекленным пятном, но я смог различить, что за ним промелькнула какая-то неясная тень.

Все, хватит с меня этих шуток слуг Эдвина. Надо сесть в карету и мчаться куда-то в ночь, неважно куда, лишь бы только призрак меня не догнал. Я вскочил в первый повстречавшийся экипаж. Там уже были другие пассажиры, но меня совершенно не волновало, куда они едут, главное, подальше от Рошена. Кучер крайне удивился, как это я успел отсыпать ему золота и вскочить в не останавливающийся экипаж. Наверное, решил, что я могу летать, и что он сам перебрал за ужином. Мне было все равно. Главное, что скоро я буду вдали от этого города и от Августина, перед которым трепещут все, кто боится быть обвиненным в колдовстве, и, самое главное, подальше от Даниэллы.

Выехав из городских ворот, возница свернул на юг, в противоположном направлении от моего поместья. Вот и хорошо. Оказаться в незнакомых, далеких краях, мне будет легче, чем блуждать где-то в опасной близости от родного дома, который чуть ли не приступом взяли потусторонние создания.

Экипаж быстро мчался вперед, казалось, навстречу самой ночи. Дороги, запруженные повозками и пешеходами, остались далеко позади. Впереди простирался пустынный путь, а где-то вдали чернел лес. Не обращая никакого внимания на изумления тех, кто сидел по соседству я высунулся наружу из окна экипажа и посмотрел назад. Холодный ветер хлестал лицо, снег ложился на волосы, а я все пытался высмотреть, не преследует ли она меня, не мчится ли по воздуху быстрее, чем могут бежать самые резвые скакуны.

Позади никого не было, и все-таки я не успокоился. Мне казалось, что обезглавленный призрак летит за каретой и вот — вот заглянет в окно.

Свою дорожную сумку я расположил на коленях, другого места в карете ей не нашлось. Она, словно, была нагружена камнями. Руки затекли так, будто я тащил неподъемную тяжесть. Вот бы сейчас раскрыть книгу и посмотреть. Вдали от Даниэллы духи, возможно, не постесняются заговорить, но вот, что подумают соседи, когда увидят, что я читаю тайнопись. Колдовством лучше заниматься в одиночестве, когда, кроме духов, поблизости нет других свидетелей.

Сейчас, наверное, куранты за городом провозглашали своими глухими ударами наступление ночи, а в пути не было слышно ничего, кроме гулкого цоканья копыт и громыхания колес. Припорошенная снегом дорога лентой тянулась вдаль, и я наделся, что она приведет меня к полному освобождению. Мы приближались к лесу. Но волчьего воя вдали было не слышно. Зато тряска в карете ощущалась отменно, видимо, рессоры были не слишком хорошими. Колеса подпрыгивали на ухабах и рытвинах, но я готов был спокойно заснуть, убаюканный покачиванием и грохотом, ведь мне же удалось обмануть дракона. Или почти удалось. Надо было еще раз убедиться, что дорога пуста. Я снова высунулся в окно, позади никого не было видно, но впереди, в каких-то десятках метрах от нас, на дороге, алым пятном алела чья-то фигура. Прямая и стройная, издалека она казалась ровным пламенем свечи. По мере того, как мы приближались, можно было рассмотреть копну светлых кудрей и шлейф, волной, легший на снег, но издали не было видно лица, оно выглядело сплошным белым пятном. Невозможно было заметить с такого расстоянии, что смерть оставила на нем свои изъяны.

Кони стремительно неслись вперед. Расстояние между нами и женской фигурой все сокращалось. Казалось, сейчас карета сшибет девушку. Кучер тоже, наверняка, заметил ее и хотел натянуть вожжи.

— Не останавливайся! — крикнул я ему. На объяснения не хватило времени, а то бы я сказал, что экипаж, наверное, пройдет сквозь нее, что она неживая, но было поздно. Кучер уже попытался остановить лошадей, да и сами лошади, кажется, совсем не хотели ехать навстречу фигуре в алом. Они вздыбились. Я услышал тревожное ржание. Если бы кони понесли, мы бы еще могли спастись, но здесь, на узком участке дороги, вблизи обрыва, нам грозило самое худшее. Карета подскочила на ухабе. Я потерял равновесие, стукнулся головой о заднюю стенку и ощутил, что почва уходит из - под ног. Экипаж перевернулся, а призрак исчез. Я боялся, как бы карета не накренилась к обрыву. Помощи у других пассажиров просить было бесполезно. Кто-то расшибся, кто-то был ранен и без сознания. Похоже, мне одному чудом удалось уцелеть. А вот приоткрыть дверцу, которая вдруг так быстро и противоестественно оказалась прямо над головой, никак не удавалось. Эфес бесполезной сейчас шпаги попался под руку. Если б им можно было выбить стекло и выбраться через окно наружу. Всего за несколько попыток мне это удалось. Сильный удар медной рукоятью, и стекло пошло трещинами, осыпалось вниз и нещадно оцарапало незащищенные одеждой участки кожи, но своего я добился. Теперь осталось только ухватиться за оголенную раму, подтянуться, что есть сил, и выбраться наружу. Рукав камзола с треском порвался, зацепившись за какой-то острый штырь в потолке кареты. Я с легкостью протиснулся через небольшое окошко и ощутил колющую зимнюю стужу. Однако после долго пребывания взаперти холодный воздух показался мне свежим и ободряющим. Ну, вот осталось только перекинуть ноги через раму и спрыгнуть на землю. Я никак не ожидал, что чья-то холодная сильная рука схватит меня за шиворот. С тонкими чертами женское лицо, склонившееся надо мной, я, как раз, и боялся увидеть. Шрам, тянувшийся по шее, выделялся еще ярче и резче оттого, что все пространство вокруг побелело после метели, и кожа Даниэллы тоже, кажется, стала еще белее.

Что она собирается делать? Я уже приготовился к самому худшему, как вдруг ее пальцы медленно разжались, выпуская мой воротник. Даниэлла насторожилась, прислушиваясь к каким-то отдаленным, одной ей слышимым звукам. Неожиданно она отступила назад, попятилась от кареты к обрыву, как злой дух от креста. Она пропала быстро, будто погасло пламя свечи, и не было больше никакой дамы в алом на дороге.

Я выбрался из кареты, упал на землю и пролежал так несколько минут, не обращая внимания на то, что холод снега жжет кожу до красноты. Не надо было даже проверять, чтобы убедиться, что кучер мертв. Я остался один возле разбитого экипажа, с неосуществимой мечтой отомстить тому, от кого так натерпелся за последнее время. Почему Даниэлла сбежала, я объяснить не мог, но был уверен, что она еще появится.

— Ну, погоди, Эдвин. Я тебе еще за все отплачу, — шептал я, дрожа от холода. Как, наверное, ему весело сейчас, когда я чуть не погиб. Ну, где бы он сейчас ни был, скоро я его найду, а пока что метель усиливалась, моя сумка с колдовской книгой лежала у самых ног, хотя я не помнил, чтобы доставал ее из кареты, а дорога вела в неизвестность. Я высвободил из упряжки одну лошадь, которая, к счастью, не пострадала, возможно, тут постарались мои незримые спутники, и направился вперед, потому что был уверен, в конце этой дороги меня ждет встреча с чем-то необычным, способным изменить мою жизнь.

Content

Наталья Якобсон
ИЗБРАННИКИ ТЕМНЫХ СИЛ

Пролог

После полуночи

Венера в толпе

Гений и ангел

Разговор с феей

Полуночный карнавал

Записи Батиста

Под маской невинности

Смерть и Коломбина

Только ради любви

Полуночная гостья