Владимир Поселягин

Осназовец

Искреннее мое возмущение небеса проигнорировали. Разве что толпа вокруг громче зашумела, да первым через нее, раздвигая людей крепкими плечами, прорвался невысокий и очень хорошо знакомый мне командир-летчик.

— Палыч, здорова, — поздоровался я и удивленно спросил:

— А чего ты в форме?

При этом я быстро наклонился и, содрав с раненого диверсанта ремень, стал накладывать ему жгут над раной. Не хватало еще, чтобы он от кровопотери умер. При этом я незаметно сунул ему в карман галифе оба запасных магазина к «Вису», наверняка же меня будут колоть, откуда я взял ствол, а так — у летехи отобрал, пусть обратное докажут. Чего-чего, а запасного короткоствола у меня хватало. Тут еще подлетел Шмель, который пропадал где-то все это время, и начал лезть под руку, принюхиваясь к крови и прижимаясь к моей ноге.

— Призвали, — рассеянно ответил Палыч, убирая новенький «ТТ» и с трудом попадая стволом в кобуру. — Что тут происходит?

— Диверсантов взял. Один наповал, один ранен, двое ушли. Это — девушка-блондинка в форме военфельдшера туда рванула. И пацан лет семнадцати на вид, невысокий, кудрявый и русоволосый, у него нос картошкой, да еще сломан, примета яркая, не спутаешь. Вроде туда побежал.

— Чем я могу помочь?

— Сбегайте к ближайшему телефону, позвоните в наркомат, вы знаете, в какой, сообщите о бое на рынке и о том, что удалось взять одного диверсанта живым. Цель группы — ликвидация товарища Иванова. Они поймут. О, еще в больницу позвоните, пусть пришлют кого-нибудь о раненом диверсанте позаботиться, пока не сдох.

— Ясно. Я быстро, — кивнул мой инструктор по пилотированию в аэроклубе и мгновенно растворился в толпе.

Палыч был отличным пилотом, и, что немаловажно, просто великолепным учителем, и я считал, что отправка его на фронт — ошибка. Но сейчас он в форме старшего лейтенанта готовился к ней. М-да, и ведь не доучил до конца, кто у меня пилотирование принимать будет? Надо будет уточнить, когда он вернется.

Закончив накладывать жгут и перевязку, я вытер руки о галифе раненого и, разогнувшись, осмотрелся. Толпа все еще держалась, но уже бурлила, ее то покидали зрители, то появлялись новые. Вот одним из таких и оказался молоденький лейтенант в форме НКВД. Причем очень хорошо мне знакомый. Кивнув, Абросимов подошел и пожал руку:

— Что тут происходит?

Отметив, что кобура его расстегнута и, похоже, пуста, видимо оружие было в кармане, я также быстро все выложил и, пнув раненого по ноге, чтобы вызвать вскрик, рявкнул-спросил:

— Так все было?!

— Д-да… наша цель — Сталин.

— Твою же мать, — покачал Абросимов головой.

Правда, он быстро оправился и стал командовать. Не мной, я его сразу послал, у меня еще дела на рынке были, а вторым патрулем милиционеров, что как раз прорвались к нам. А из тех, которые мне помешали взять диверсантов, один пришел в себя и, приподнявшись на локте и схватившись за голову, глухо застонал, осоловело оглядевшись. Крепко я его приложил.

Люди вокруг уже поняли, что я свой, и особо не роптали, но следили за всем с жутким любопытством. Правда, милиционеры быстро вникли в суть дела и стали искать свидетелей. Как оказалось, сейчас не будущее, и в свидетели шли охотно, поэтому мгновенно набрали человек двадцать. Что примечательно, там же была та толстуха с корзинами, с которой столкнулась белобрысая немка, когда пыталась убежать от меня.

Меня тоже отпускать не хотели, поэтому, пройдя к прилавку часовщика, я помусолил стержень химического карандаша, который с листом бумаги дал один из милиционеров, и стал быстро описывать все, что тут произошло. Под конец я посмотрел на разложенный тикающий товар, достал из кармана деньги и, положив их на прилавок, взял две коробочки женских часиков. Понятное дело, стоили те куда дороже, но старик молчал, он лежал под прилавком со стилетом в горле, а молчание — знак согласия. Милиционеры, которых прибавилось, мельком его осмотрели, но ничего не трогали до прибытия группы из НКВД. Палыч уже вернулся и сообщил Абросимову, что дозвонился и заявку приняли. Пока Палыч рядом на этом же прилавке также писал рапорт о том, что видел, я расспрашивал его о том, кто его заменит. Инструктора, о котором он мне сообщил, я знал, к тому же Палыч, оказывается, с ним уже поговорил насчет меня, и тот согласился усилить тренировки, чтобы я сдал пилотирование как можно быстрее и качественнее. То есть учить он меня тоже будет на совесть и со всей самоотдачей.

— Я закончил, — подойдя к Абросимову, который жестко расспрашивал одного из вырубленных мной милиционеров, протянул ему лист бумаги.

Тот мельком пробежался, довольно кивнул — мелкие подробности присутствовали, и сказал:

— Сейчас группа прибудет, подожди их.

— У меня дела, я лучше чуть позже подойду, минут через двадцать.

— Хорошо.

В это время медики под охраной двух сотрудников милиции подняли на носилках раненого диверсанта, готовясь уйти с ними в сторону машины, поэтому Абросимов поспешил туда, убирая мой рапорт в нагрудный карман френча, а я, свистнув Шмеля, что сидел у ног Палыча, быстро растворился в толпе.

Сестренки и Анна все еще стояли у того же прилавка, где я их оставил полчаса назад. Увидев меня, они облегченно заулыбались.

— А что с твоим лицом? — первым делом спросила Оля, погладив подбежавшего к ней Шмеля. Уши она не трогала, я никому не позволял это делать. Еще не хватало, чтобы хрящи поломали и выглядели они потом, как уши спаниеля.

— Да там об опору навеса одного из прилавков стукнулся, когда стрелять начали, — поморщившись, ответил я, осторожно потрогав губы. Онемение от удара уже прошло, но появилась боль.

С тем, что тот ушлепок выбил мне зубы, я немного погорячился, но шатались они — это точно. Надеюсь, нормально заживут, ходить со щербатой улыбкой не очень бы хотелось.

— А кто стрелял? — поинтересовалась Анна. — Ты в ту сторону ушел, да еще почти сразу стрелять начали и кричали так страшно… Мы испугались.

— Да я так понял, там сотрудники НКВД диверсантов брали. Все нормально, задержаны были все. Только один убежал. Вроде. Я плохо слышал.

— Понятно, — протянула Аля. — Тут девушка военная пробежала, испуганная такая. Вот и мы испугались.

— Бывает, — вздохнул я и, прижав к себе старшую сестренку, погладил ее по голове, но тут вспомнил, по какой причине мы здесь оказались, и задал вопрос, уводя разговор в сторону: — Выбрали что? Давайте, хвастайтесь.

Тут я не ошибся, женщинам бы только о тряпках поговорить и о покупках, так что о перестрелке мы быстро забыли, я только изредка трогал губы и морщился. Лицо болело, но я уже не шепелявил, хотя продолжал говорить с осторожностью.

Але девчата подобрали выходной полушубок на заячьем меху, а для школы довольно приличное пальто. На голову теплую меховую шапку — кстати, тоже мех зайца. Юбки и теплые колготки меня не интересовали, хотя мне и их пытались демонстрировать. Было еще два пальто для школы. Проблема была только с обувью, из всего Але подошли только резиновые сапожки, да и то великоваты были, но это на вырост. В общем, нужно походить и поискать обувь.

С Олей было проще. Женщина как раз и продавала одежду той комплекции, что была у младшей сестренки, так что покупок у нее было заметно больше. Даже две ночнушки купили.

— Ну все ясно, — сказал я и, осмотревшись, добавил: — Чуть позже пройдемся по рядам — обувь вам еще посмотрим, вон у Али вообще ничего нет… Анна, а ты что в уголочке жмешься и себе ничего не выбираешь? Считай, это наш подарок тебе на день рождения. Ну и что, что он через восемь месяцев?.. Я, вон, смотрю, на соседнем прилавке как раз под тебя пальто будет. Аля, Оля, присмотрите за ней и помогите выбрать… Никаких отказов я слышать не хочу, сестренки, убедите ее выбрать себе верхнюю одежду получше. А то я не знаю, что вы из Минска налегке приехали, и зимней одежды у вас нет! В общем, вы выбираете, а я эти покупки пока к Егору отнесу. Пусть охраняет… Шмель, за мной.

Подхватив довольно тяжелые узлы — за всю эту одежду я уже расплатился, чем продавщица была очень довольна, — и, не обращая внимания на то, что левое плечо начало слегка ныть, поспешил к выходу, где стояли наши транспортные средства.

Сдал Егору узлы, тот начал их устраивать в повозке, а я быстрым шагом поспешил к месту схватки — наверняка опергруппа уже прибыла и работает, нужно отметиться. Шмеля я не взял, а поводком привязал его к повозке — Егор проследит. Так что щенок, жутко недовольный и ворчащий, остался у наших транспортных средств, а я, снова лавируя между людей, поспешил на рынок.

Как и ожидалось, следственная группа уже работала. Более того, по виду — даже заканчивала. Меня еще на подходе приметили и, перехватив, подвели к командиру, что тут теперь распоряжался, Абросимова я не заметил. Тот меня опросил, покивал и выдал предписание прибыть через четыре часа в наркомат. Сперва велел прибыть немедленно, но я отказался, сославшись на неотложные дела — я себе еще одежду не купил, — и договорился прибыть к следователю в три часа дня. Как раз через четыре часа и будет. Этого времени мне хватит на все про все. Я так понял, что я им не особо был нужен, иначе бы меня взяли под ручки и сопроводили к машине. Видимо, диверсант поплыл, и нужную информацию они уже получили.

Наконец, меня отпустили, и я поспешил к сестренкам. Те моего прихода даже не заметили, закопавшись в тряпках. Они что-то щебетали, хихикали и восхищенно ахали. Прочистив горло, чтобы привлечь к себе внимание, я с интересом посмотрел на их покупки и, вздохнув, полез в карман за деньгами. Женский шопинг — это круто. Сделал еще одну ходку к повозке: в этот раз пришлось взять Шмеля. Тот катался по земле, пытаясь содрать с себя ошейник и рвануть за мной. Отряхнув пса от пыли, я пригладил его, лаская, и вернулся с ним к сестренкам, после чего мы направились дальше по рядам, разглядывая, что выложено на прилавках. Анне мы, кстати, купли хорошее длиннополое пальто, шапку, пару юбок, платье и свитер. Всего свитеров мы купили пять: два Оле и три Але. Брать — так уж брать.

Черную кожаную летную куртку с меховым воротником первой заметила глазастая Оля, она знала, что я ищу. Мы поспешили туда. За прилавком стоял высокий и худой мужчина с очками на носу. Он снял с вешалки позади себя крутку и, нахваливая ее, передал мне. Быстро скинув свою куртяшку, я надел кожаную. Она была заметно тяжелее, но что в ней привлекало — теплая подкладка, позволяющая ходить в этой куртке даже зимой. Она мне была немного не по размеру, чуть больше, но я, после недолгих торгов, взял ее. Со свитером самое то будет. Свитер, кстати, грубой вязки с высоким воротником, я купил тут же. Также взял теплые командирские галифе, ткани на портянки два рулона и две рубашки.

Хотел было вернуться, когда заметил краем глаза в соседнем ряду поставленную у прилавка швейную машину, причем она имела стол и ножной привод. Вернее, как раз на моих глазах ее собранную выносили, чтобы установить на виду у покупателей. Две женщины, что увидели то же, подошли и о чем-то поговорили с одним из грузчиков и тут же отошли с ошарашенными лицами, бросая на швейную машинку жадные взгляды. Видимо, цена была высока, раз они так отреагировали.

— За мной, — скомандовал я и направился к нужному ряду.

Когда мы подошли, девчата тут же обступили машинку. Я спросил у здорового мужика цену. Тот ответил, и я почувствовал, как у меня вытягивается лицо: цена была не просто большая, а запредельная. Тот заметил мой вид и привычно пояснил со вздохом:

— Машинка немецкая, «Зингер». Новая почти, три года ей всего. Продаем в полном комплекте с запчастями, иголками и нитками. Поэтому и такая цена.

— Донести поможете? — деловито поинтересовался я, все уже решив.

— Далеко?

— Да нет, тут рядом. До выхода, где пивной ларек стоит.

— Тогда донесем, не проблема.

Тут я почувствовал, как меня тянут за рукав куртки — стоявшая рядом Аля с большими глазами спросила:

— Ты что, ее купить хочешь?

— Да, — коротко ответил я. — Она нам нужна, у меня на нее большие планы. Тем более в голодный год можно будет с помощью нее подзаработать, пошить или еще что. Полезная вещь в любое время.

— Но дорого, — протянула та, но довольно кивнула, покупка ей нравилась.

— Не дороже денег, — вздохнул я и с продавцом начал внимательно осматривать покупку. Девчата даже опробовали ее — наделали кривых строчек на выданной продавцом тряпке.

Наконец я проверил всю комплектность, скупил почти все швейные и портняжные иголки, а также нитки, что были в наличии на этом и соседнем прилавках, после чего оба грузчика подхватили швейный столик, на котором была закреплена машинка, и мы все вместе направились к выходу. Все равно больше купить ничего не могли, все оставшиеся деньги, что были при мне, ушли на «Зингер», но покупка того стоила. Это еще один шанс для нас выжить в военное время, не хотелось его упускать, тем более мне нужно было пошить зимний камуфляж для работы в немецком тылу, да и вообще это очень полезная вещь, показывающая благосостояние хозяев. Как бы не ограбили, надо будет поразмыслить над этим.

По пути я быстро обдумал свои дальнейшие шаги. Вряд ли у меня еще будет нормальное окно для покупки всего, что нужно для дома. Вон, все деньги для одежды и кухонной посуды на швейную машинку спустил, так и не купив, что планировалось. Ну ладно, по минимуму мы одежду купили, на эту зиму хватит, но нужно хотя бы посуду купить, потом времени бегать не будет, у меня и так плотный график.

Так что, подойдя к нашим транспортным средствам, я проследил, как грузчики положили в повозку к Егору швейную машинку, и, бросив рядом тюк с курткой и другой одеждой, что купил для себя, повернулся к девчатам и, пока Егор бечевкой перевязывал груз, сказал:

— Посуду мы не купили, а деньги кончились, я скатаюсь, возьму — НЗ у меня есть. Вернусь, заодно помогу Егору разгрузиться, а вы идите пока в те ряды, где посуда продается, и приглядитесь. Там и встретимся. Вот, держите мелочь, пирожки у торговцев с лотка возьмете и попить что, не голодайте.

— Ага, — кивнула Аля и убрала деньги в карман своей юбки. Девчата проследили, как я завел мотоцикл, устраиваясь в седле — Шмель уже был в люльке, — и покатил следом за Егором, который уже отъехал от рынка, направляясь к нашему дому. Я решил разгрузиться именно там, а не возить все к Марье Авдотьевне. Сложу пока все покупки в углу амбара, строители проследят. Жаль, пол в доме свежеокрашен, не зайдешь ни на первый этаж, ни на нулевой.

Пока Егор неторопливо катил к нашему дому, я смотался к месту нашего постоя, к Марье Авдотьевне, залез в нычку и достал заметно похудевшую пачку денег. После того как я отсчитал от нее половину, она еще больше похудела. Сунул остаток обратно — там заработная плата строителям, на часть стройматериалов, что еще не подвезли, и на жизнь. Вот как раз на жизнь-то ничего и не оставалось. Нужно обдумать эту проблему.

Вскрыв пол в соседнем помещении сарая, я достал увесистый предмет, завернутый в промасленную тряпицу, и развернул ее. Там был небольшой «браунинг», удобный для скрытого ношения. Проверив его, я убрал оружие сзади под рубаху, а запасной магазин в карман. После того как у меня забрали «Вис», приобщив его к уликам — мои слова о том, что он принадлежал диверсантам, легко пошли на веру, — я чувствовал себя безоружным, так что быстро решил эту проблему. Не люблю это ощущение. Это как голым на людной площади — не особо стыдно, просто неприятно.

Замаскировав схроны, я покинул двор Марьи Авдотьевны, ее самой не было, она в магазин отошла, как сообщила мелкотня, и покатил к своему дому. Егор уже был там, как раз подъехал.

Входя во двор, я удивленно поднял брови, когда заметил соседа из дома напротив, что с каким-то мешком выходил на улицу.

— Дядь Степ, я что-то не понял, — указал я на соседа. — Это что за вынос?

— Мешок с опилками, он сказал, ты разрешил.

— В первый раз слышу, — удивленно сказал я, поворачиваясь к соседу.

Тот встал у ворот, бросая вокруг затравленные взгляды. Выйти он не мог, в калитке стоял наш плотник, который как раз закончил с замерами досок, что лежали на улице, и перегородил дорогу вору, понимающе улыбаясь в густые усы. В руках у него была стамеска.

— А что?! — взвизгнул тот. — Приехал, понимаешь, богатей, деньгами разбрасываешься, а мы, простые люди, не можем тебя раскулачить?!

Слова шли не мне, а скорее всего, рабочим, но те меня знали куда лучше и только ухмылялись, что заводило вора еще больше. Я и так после схватки был на взводе, пружина была заряжена, но разрядить ее не успел, поэтому я только порадовался соседу. Удар правой не сбил его с ног, скорее ошеломил. Схватив его за затылок, я с силой приложил вора лицом о воротный столб, после чего молниеносно нанес удары по почкам и печени, то есть левой и правой, отчего он дважды хрюкнул, и штаны его сзади заметно обвисли, и мерзко завоняло. После этого схватив вора за шиворот рубахи и раскрутив его вокруг собственной оси, отпустил, отчего тот плашмя на большой скорости врезался в одну из створок ворот. А так как те были жестко закреплены, включая брусом, то удар был громкий. Немного постояв, сосед сполз и в бессознательном состоянии упал на пыльную, покрытую грязной стружкой землю.

Работал я жестко, поэтому строители были ошарашены такой расправой, но быстро пришли в себя — многие имели крутой нрав и крепкие кулаки и, бывало, пускали их в дело.

— У нас еще что пропадало? — спросил я у бригадира, массируя левое плечо.

— Я хотел вечером доложить: две доски половые пропали и часть бруса, Тема-плотник доложил.

— Ясно. Значит, так. Разгрузите Егора и отправьте за участковым, я его на соседней улице видел, а я пока посмотрю, что там у соседей во дворе творится.

Бригадир быстро раздал приказы и поспешил за мной, плотник пошел с нами. Когда я подошел к воротам соседей, те открылись, и вышла хозяйка — плотная женщина с неприятным, каким-то злым лицом. Соседей я знал всего второй день, но то, что она была скандалистка, понял еще в первый день знакомства.

Когда мы покупали дом и начинали строительство, ее и мужа не было. Как оказалось, их по разнарядке, не добровольцами, замечу, отправили куда-то рыть то ли траншеи, то ли противотанковые рвы — я так и не понял, а когда они вернулись, то обнаружили новых соседей. В принципе, познакомились — и ладно, мне они особо интересны не были, но воровство, тем более у себя, я не терпел и не принимал.

— Чего надо?! — прокаркала баба.

— Обокрали меня, есть предположение, что краденое хранится у вас, — спокойно сказал я.

В то время от моего дома как раз отъехал Егор, которого разгрузили, видимо. Женщина вздрогнула от шума повозки и заявила:

— Не знаю ничего, не пущу! Нечаво вам тут делать без Михася.

Крутанувшись на одной ноге, я выбросил в ее сторону другую, отчего баба, схлопотав удар в солнечное сплетение, слегка вознеслась и, пролетев немного и ударившись о закрытую калитку, упала на землю, хрипло дыша.

Обойдя ее, я распахнул калитку и заглянул во двор.

— О, а вот и наши доски и брус! — воскликнул плотник, заглянув за мной следом. Торчащие из-за сарая длинные свежеструганые доски привлекали взгляд. Сам бригадир присел у тела соседки и приводил ее в чувство. Та сознание не потеряла, но, держась за живот, хрипло дышала. Наконец она восстановила сбитое мной дыхание и завизжала:

— Помогите, убивают!

— Убивают? — резко повернулся я на каблуках. — Я тебе сейчас покажу, как убивают.

— А-а-а! — завизжала та, пытаясь отползти.

Достав из-за пояса пистолет, я склонился и, ткнув им в лицо соседке, сказал:

— Я тебе сейчас… Блин, сознание потеряла, — недовольно буркнул я и, присмотревшись, добавил: — Еще и обделалась. Видимо, это у них семейное.

Когда подъехал участковый с Егором, я быстро подписал заявление о краже, свидетелей у меня хватало, после чего еще и в протоколе досмотра дома соседей, там как понятыми другие соседи были вызваны. Кроме дерева были найдены уворованные у меня гвозди, петли для ворот амбара и еще по мелочевке. Когда вся доказательная база была собрана — в принципе, соседи и не отрицали, что воровали, но утверждали, что занимались раскулачиванием, — их погрузили на мою повозку и повезли в отдел. Я успел сказать Егору, чтобы оттуда ехал к рынку, к тому же месту, где стоял. А сам вернулся к амбару, где кучей были сложены покупки.

Выбрав участок чистого пола — как раз начали настилать его с той стороны амбара, где была улица, мы все покупки, включая швейную машинку и коробку с запчастями нитками и иголками, убрали туда. То, что часть стен у амбара не были обшиты, меня волновало мало: со двора не было обшито, с улицы теперь не попадешь, со всех сторон закрыто, а соседей теперь никто не пустит на мой участок, строители об этом был предупреждены особо. Хватит, походили, посмотрели.

После этого я покатил обратно к рынку. Егора еще не было, поэтому я попросил присмотреть за техникой старушек, продающих семечки, и в сопровождении Шмеля направился к рядам, где продавали посуду. Этот рынок в Москве был большой, заблудиться было раз плюнуть.

Девчат я нашел не сразу, только через полчаса, но все же нашел. После этого мы за двадцать минут набрали полные руки разной посуды и узлов. В руках держали сковородки, кастрюли и чайник, а в узлах был чашки, тарелки и столовые приборы, то есть ложки, вилки и ножи. Брали с расчетом прокормить десять человек, мало ли гости будут. Также набрали разной другой специфичной посуды, то есть розочки для соли, банки для хранения приправ, сахара, чая и другого. В общем, затарились капитально, обратно шли загруженными все. Егор был на месте, так что мы разложили все в кузове, после чего снова пошли на рынок, время еще было.

Дело в том, что когда я искал сестер и Анну, то прошелся по вещевым рядам и присмотрел там несколько интересных предметов мебели. Например, было восемь стульев с высокой спинкой и мягкой сидушкой, то есть высококачественная мебель, стол шел в комплекте. Еще был большой кухонный комод, похоже, из той же коллекции, что и стулья и стол. Вот они-то мне и понравились, и я хотел их приобрести.

Как оказалось, это было не проблема. Более того, у продавца была наемная машина, в смысле он знал, где ее нанять, а также грузчики. Оставив аванс в пять процентов от общей суммы, я сообщил адрес и сказал, что буду ждать покупку к вечеру, там и расплачусь окончательно. Продавца я запомнил, приметный мужичок. Если будет кидок, найду.

После этого мы пошли по рядам дальше. У многих продавцов не было на месте крупногабаритных грузов, но были на прилавках стенды с перечнем товара. На одном я обнаружил предложение по продаже кроватей. Как пояснил продавец, он сотрудничал с фабрикой по их производству. Себе я выбрал большую двуспальную никелированную с блестящими шишечками на спинке — у продавца были фотографии товара, какой-никакой сервис, — а сестрам односпальные, тоже никелированные. У него же я заказал и матрасы. Постельное белье уж сестрички шить будут, аванс и адрес я тут тоже оставил, вечером привезут заказ.

На обратном пути мы зашли только в соседний ряд, где купили пять перьевых подушек и четыре одеяла без пододеяльников, но зато взяли рулон белой материи, как раз для постельного белья, и всем этим нагруженные, основную массу умудрялся нести я, вернулись к технике. Сложив все барахло в повозку, я велел Егору везти его к нам домой, мы на мотоцикле отправились туда же.

Убедившись, что Егора нормально разгрузили, я посмотрел, как работают строители. Сестрички, Егор и Анна отправились в огород копать картошку — время уже действительно наступило для сбора урожая. А я, отозвав в сторону бригадира, предупредил, что скоро должны доставить некоторый заказ, и, перечислив его, попросил принять, проверить и расплатиться. Деньги я ему оставил. Только после этого вернувшись к мотоциклу, проверил уровень бензина — на сегодня еще хватит, и поехал в наркомат.

Осторожно сунув в замок спицу, я ею чуть-чуть поиграл, пока не коснулся нужного кулачка, отчего замок щелкнул. Держа наготове «люгер» с глушителем, я толкнул дверь и повел стволом, проверяя коридор квартиры. Было тихо и пусто, но где-то в дальней комнате болтал радиоприемник, шел очередной выпуск новостей с сообщениями с фронта.

Поглядывая под ноги, чтобы не издать шума, медленно перебирая ногами, я направился вглубь квартиры, прикрыв за собой дверь.

Три часа назад, когда я прибыл в НКВД, меня сразу отправили к следователю, что вел это дело. Судя по тому, что наркомат был похож на разворошенный муравейник, схватка на рынке и допрос диверсанта дали толчок к действию.

Естественно, мне никто не доложил, как идет следствие, вообще говорить на эту тему отказывались, но вот расспрашивали о том, что происходило на рынке, в подробностях. Более того, даже попросили нарисовать схему, кто где стоял к началу схватки, и приобщили ее к делу. В общем, полтора часа меня мурыжили, после чего дали подписать стопку документов — каждый лист я внимательно читал, — после чего отпустили, выдав пропуск, чтобы можно было свободно выйти из здания.

К сожалению, никого из знакомых мне сотрудников на месте не оказалось, а мне остро необходимо было получить от них некоторую информацию, поэтому, вернувшись к мотоциклу, я занял седло и покатил в МУР. Там молодого сержанта ГБ выслушали очень внимательно и отправили к пожилому сотруднику, начальнику архива. Тот начинал еще в царской охранке и знал всех воров в Москве и окрестностях, так что мы быстро нашли с ним общий язык. Полковник, будучи на пенсии, продолжал служить, перейдя из оперотдела в архив. Он-то после недолгих размышлений и дал мне два адресочка, где я предположительно мог получить ответы на свои вопросы. Как сказал полковник, в последнее время, по сообщениям агентурной связи МУРа, на эти квартиры, малины, так сказать, начали наведываться подозрительные личности, и, главное, среди них были военные, а это уже важно.

Этот адрес меня заинтересовал по той причине, что, по словам полковника, сюда дважды приходила за последнюю неделю красивая девушка-блондинка. Правда, была она по гражданке, не в форме. Агент, что засек ее, не рассмотрел шрама, далековато был, но я уверен, что это была именно она. Именно поэтому сразу после МУРа я поехал по этому адресу. Я не знаю, почему девка так на меня охотится, но, видимо, пока я не прекращу эту охоту, та не отступится и будет пытаться меня убить. Я был уверен, что разгадка таилась в прошлом моей семьи. Девка мне была никто, поэтому я собирался ликвидировать ее и жить дальше спокойно. Ну, поспрашиваю, естественно, утолю любопытство, но там как получится.

Подойдя к ближайшей двери, я осторожно потянул за ручку и заглянул в нее. Кухня с дровяной печью, в самой печи горел огонь, и шипел паром чайник. Прикрыв дверь в пустую комнату, я направился дальше. В следующей комнате были люди, я слышал разговор, но прошел мимо, осматривая другие. В них было пусто, как и в туалете, поэтому вернувшись к той, где было слышно радио и негромкий разговор, я присел и заглянул в замочную скважину. Заметив, что в мою сторону направляется женщина — юбку я отчетливо рассмотрел, метнулся в сторону и прижался к стене. Открывавшейся дверью женщина закрыла меня от своего взгляда и направилась к кухне.

Вскинув оружие, я спустил курок, всаживая пулю женщине в спину. В этой охоте я не оставлял свидетелей, да и женщина не сказать что была законопослушной. Я опознал ее — карманница и наводчица.

Дверь после женщины медленно закрывалась под своим весом и с легким скрипом, поэтому я сразу же после выстрела — женщина еще падала — распахнул дверь и прошел в комнату, осматриваясь.

— Здравствуйте, граждане бандиты и воры, — сказал я, разглядывая пятерых мужчин, что сидели за круглым столом в центре большого зала.

Бандиты, рожи у них, кстати, так и просились на стенд: «Их разыскивает милиция», удивленно на меня смотрели, косясь на «люгер», что я держал в руках. Первым в себя пришел самый старый из них, лет пятидесяти на вид. Он сидел с обнаженным торсом, на котором красовалась тюремная живопись, и держал в руках луковицу серебряных часов с цепочкой. На столе лежали кошельки и что-то из драгоценностей. Похоже, я их застал врасплох, но вор быстро пришел в себя, хищно осмотрел меня и спросил:

— Ты кто?

— Неважно. У вас была девушка-блондинка, моего роста, очень похожая на меня, со шрамом на виске. Я хочу знать, где она?

— Почему ты, малец, решил, что мы можем что-то знать? — спросил вор.

— За квартирой установлено милицейское наблюдение, и они зафиксировали ее приход к вам. Кстати, они меня не видели, я воспользовался чердаком, чтобы перейти из подъезда в подъезд. Там натоптанная тропинка. Как я понимаю, вы тоже ей пользуетесь. Так что, вам есть, что мне сказать?

— Да ты… — начал было один из бандитов, мелкий прыщеватый мужчина в кепке и куртке, несмотря на хорошо натопленную комнату. Возможно, он только что пришел. Замолк он потому, что старый вор положил ему руку на плечо, — сразу стих, преданно поглядев на него.

— Мы не знаем, о ком ты говоришь, — сказал вор.

— Кто еще не знает?

— Ну, я, — угрюмо сказал другой вор, со шрамом на щеке.

Дважды лязгнул затвор у меня на пистолете, глушитель отлично сработал, было тихо, и тот, получив две пули в грудь — сразу убить я его не пытался, хрипя легкими завалился на стол, по его телу стала пробегать судорога агонии.

— Я повторяю вопрос: где мне найти блондинку? Поверьте, я это все равно узнаю, хотите вы этого или нет.

Однако бандиты были крепкими, пришлось действительно повозиться. Раздробленные пулями колени и локти мне в этом помогли, хотя тот прыщ пытался выброситься из окна. Не сбежать, просто уйти от допроса. Он уже все понял, как и остальные, живых я не оставлю. Как ни странно, о девице мне рассказал все в подробностях именно этот самый мелкий мужичок, пока его шеф, старый вор, пускал рядом кровавые пузыри из пробитых легких, а в его распоротом животе торчал обломок ножки стула. Работал я действительно очень жестко, нисколько не жалея местную агентурную сеть немцев. Остальные уже были мертвы. Тут главное получить ответ, а как и чем — не важно.

Добив раненых, я схватил с подоконника керосиновую лампу, разбил ее о столешницу и стал разбрызгивать вокруг керосин. Лампа была полна. После этого взял со стола спички, чиркнул и бросил под ноги. Это был не бензин, от паров вот так просто не вспыхивает, поэтому пришлось наклоняться и поджигать мокрую от керосина скатерть.

Почти сразу загудело пламя. Вставая стеной, языки огня начали охватывать комнату, поэтому я быстро ее покинул, как и квартиру, и стал подниматься на чердак по ветхой лестнице. Дом был пятиэтажный, но я надеялся, что никто не пострадает. Как и ожидалось, сотрудники угро, наблюдавшие снаружи, мгновенно подняли тревогу, поэтому я спокойно прошел по чердаку в соседний подъезд, по пути быстро сменив свой комбез танкиста на обычную одежду, и, с сидором на плече выйдя наружу, направился в соседний район, изредка поглядывая на столб дыма. Похоже, пламя начало вырываться из окна.

За пять минут я добрался до соседнего района и, повернув за угол, направился к проезжей части, где стоял мой железный конь — я оставил его недалеко от магазина, к колесу был привязан недовольный Шмель. Забросив сидор в люльку, я отвязал щенка, в люльку тот сам прыгнул, и бросил следом поводок. Проведя все необходимые процедуры, я надел шлем и завел мотоцикл, после чего поехал по следующему адресу.

Тот дрищ знал не так много, но главное я вычленил. Старый вор был снабженцем у немецких агентов — оружие, одежда, военная форма, документы. Забиралось все это у настоящих военных, зачастую, да почти всегда, это заканчивалось их гибелью. Кстати, тот пропавший патруль милиции — тоже их рук дело: форма была нужна и документы, только все это хранилось в другом месте.

Так вот, именно они обеспечили одеждой прибывших агентов. Их было шестеро, пять мужчин и девушка. Тех «летчиков» дрищ опознал с ходу, как и девку, а вот остальных описал подробно. Где их штаб-квартира, он не знал, да и не доводили до него это, главное, что именно он делал нычку с оружием и одеждой для группы, включая девушку. Видел ее он в последний раз вчера утром, про сегодняшнюю стрельбу на рынке слышал, но о том, что там погибла часть их группы, не знал. Больше от него я ничего интересного не узнал, поэтому ликвидировав и собрав часть трофеев, в основном деньги — кстати, довольно приличная сумма набралась, решила часть моих денежных проблем, — замел следы и спокойно удалился.

Сейчас мне нужно было проверить схрон, он располагался в заброшенном и приготовленном к сносу здании бывшей пожарной части. Уже почти стемнело, когда я подъехал к нужному району, поставил мотоцикл на виду, у продуктового магазина — так надежнее, и, снова оставив Шмеля у мотоцикла, направился к зданию «пожарки». Я уже проезжал мимо нее, приглядываясь и прикидывая, как войти и выйти.

С одной стороны здания бывшей «пожарки» все густо заросло кустарником. Именно к этой стене я подошел и, осмотревшись, на несколько секунд замер, после чего, расстегнув штаны, справил малую нужду: я засек, что из глубины комнаты одной из квартир дома неподалеку за мной кто-то наблюдал. Чуть позже я засек еще одну точку и понял, что это работает «контора». Видимо, раненный мной на рынке диверсант сдал схрон, и тут была устроена засада.

Так и оказалось, меня, конечно же, засекли, более того — опознали, поэтому когда я направился обратно, ловить мне тут было нечего, перехватили. В общем, меня догнали двое сотрудников в гражданке и, прихватив под локти, повели в ближайшую подворотню. Я не сопротивлялся, у меня перед лицом махнули корочками, да и знал я одного «топтуна». В подворотне меня быстро обыскали — ага, нашли идиота, я не только мочился, но и от стволов избавлялся — и, прижав к стене, стали задавать вопросы.

— Ты что тут делаешь?

— Воздухом свежим дышу, — спокойно ответил я.

Второй на это тут же ударил. Удар был молниеносным, было видно, что он у него отлично поставлен, да еще и прихватил меня на вздохе. Согнувшись, я закашлялся, пытаясь восстановить дыхание и утирая выступившие на глазах слезы.

— Или ты будешь гово… — что хотел сказать второй, я не дослушал, так как распрямился, как пружина, и нанес ему удар в голову.

Тот уйти не успел и поплыл, поэтому я схватил его за голову и с силой стукнул ею о кирпичную кладку. Хрен его знает, может и убил, удар был силен, но пусть в следующий раз сто раз подумает, прежде чем руки распускать. Этого я гарантированно вырубил, и пока он отдыхал в обоссанной подворотне, выбил оружие из рук первого и, вывернув ему руку за спину, прижал к стене, обыскивая свободной рукой.

— Ты что творишь? — прохрипел он.

— Я?! — искренне удивился я. — Меня хватают под руки, тащат в подворотню и пытаются забить насмерть, в результате я вырвался и ликвидировал двух вражеских агентов.

— Каких агентов, мы же свои?! — взвыл тот.

— Свои своих не бьют — значит, враги, — наставительно сказал я. — Меня сегодня и так безнаказанно уже били, второй раз я этого терпеть не хочу. Сейчас кончу вас, и пусть докажут, что я тут был.

— Евгений, хватит пугать моих людей, — услышал я голос капитана от входа в подворотню. Тот там стоял уже минуту, я его сразу засек, когда непроизвольно склонился вперед от удара.

— Так это ваши люди? — с фальшивым удивлением спросил я, отпуская руку комитетчику и на всякий случай отходя в сторону, отбросив ботинком лежавшее под ногами оружие в сторону.

— Мои-мои. Так что ты тут делаешь?

Капитан подхромал, и я с интересом осмотрел его. Уже почти стемнело, но видно все нормально. Тот был одет под забулдыгу-инвалида. Одна нога отсутствовала, вместо нее был деревянный протез, под мышкой самодельный костыль.

— Я сюда пришел за тем же, за чем и вы. Схрон проведать захотелось.

— Ты откуда о нем знаешь, кто информацию слил? — тут же зашипел он.

— От того узнал, кто его устроил и груз доставил.

— Так… — протянул капитан и задумался на пару секунд. — Ты знаешь, что в нем?

— До последней пуговицы, — я достал из кармана лист бумаги, где был список того, что находилось в схроне. — Вчера завезли.

— Ну-ка, — протянул руку капитан, но я отодвинулся.

— Информацию за информацию.

— Ладно, будет тебе информация, — ответил тот.

Пока капитан, подсвечивая фонариком, изучал список, его человек пытался привести в чувство напарника, но не получалось, хотя тот и был жив.

— Ермолин, что там с сержантом? — оторвавшись от списка, поинтересовался Ремизов.

— Жив, но в глубоком нокауте, в больницу бы его, товарищ капитан.

— Отвези, — приказал тот и повернулся ко мне: — Похоже, в схроне кто-то побывал до нашего приезда. Отсутствует женская одежда, «ТТ» и винтовка «мосина» в снайперском варианте. Ну и по мелочи, вроде денег и документов.

— Девка была, — кивнул я. — Остальных взяли?

— И о них знаешь? Двоих, один ушел. В общем, в розыске девушка и парень. Кстати, тот малец, что тебе по лицу засветил, не с ними работает, видимо действительно народный доброволец был, но мы его все равно ищем.

— Да мне без разницы, — пожал я плечами. Мне действительно было без разницы, но только в том, работает он на немцев или нет: ударил — ответь, а найти я его найду.

— Ты сейчас куда?

— Домой. Завтра плотный график, нужно подготовиться.

— Оружие, что сбросил в кустах, забрать не хочешь?

— Какое оружие? — натурально удивился я. — И свидетели есть, что оно мое?

— Забрать бы тебя за нападение на сотрудника при исполнении, но не буду. Иди отсюда.

— Счастливо, — буркнул я и поспешил к мотоциклу.

Это же время, эта же подворотня.

Как только паренек скрылся во мгле, мелькнув в световом пятне уличного фонаря метрах в пятидесяти дальше по улице, к капитану кто-то подошел.

— Командир, зачем отпустил его? — спросил неизвестный. Судя по тону, это был или друг, или давний знакомый капитана.

— Потому что, Савелий, этот шельмец найдет диверсантов куда быстрее, чем мы. Куда быстрее… Поэтому не нужно ему мешать, работаем мы по одному делу, а оно на контроле у самого, сам понимаешь. Нам дополнительная помощь не помешает.

— Установить за ним слежку?

— А вот этого не надо. Волчара он тертый, засечет в момент.

— Хилый он, хотя вон Игоря неплохо вырубил, а тот у нас лучший был.

— Этот хиляк тренирует осназ на нашей базе, и там о нем отзываются с большим уважением. Как ты думаешь, справился бы он с нами?

— Наверное.

— Можешь не сомневаться, это ты три дня назад из Казани прибыл в усиление, а я за ним давно наблюдаю. Деятельный и очень опасный боец, жаль, что мы его потеряли.

— Засаду убираем?

— А вот этого не надо, основную часть снимаем. Похоже, схрон засвечен и сюда не вернутся, но наблюдателей и пару бойцов силовой группы оставь, пусть будут на подстраховке… Как там Игорь?

— Очнулся, когда в машину грузили, говорит, голова болит, да шишка выскочила. Череп у него крепкий, но я все же приказал ему обследоваться в больнице.

— Ясно. Всё, собираемся.

Добрался до дома я вполне благополучно. Не до своего, там уже прекратились все работы из-за темноты, и строители отдыхают после ужина, мешать им не стоит. Приехал я на место нашего постоя к Марье Авдотьевне. День сегодня был очень уж богат на события. Стрельба на рынке, следствие, допрос бандитов с последующей ликвидацией и беседа с Ремизовым у схрона. Побегал я сегодня, вон, Шмель, когда мы устроились на соломе рядом с сестричками, прижался к моему бедру и мгновенно уснул.

Время, конечно, было восьмой час вечера, но мы уже привыкли ложиться с темнотой, ладно хоть сестренкам теперь не нужно заботиться об огороде. Весь урожай собран, даже картошку сегодня выкопали и разложили сушиться у нас в амбаре, а живность была тут.

В общем, лежа на соломе, я размышлял. Девка ушла, если ее не эвакуировали, вполне возможно, она еще в городе. Значит, шанс у меня есть, но найти ее трудно, можно только на живца. Она знает, кто я, и мои данные — я зарегистрировался. Соответственно, она может найти меня через справочное бюро, да и не сама — напряжет, кого нужно. Значит, ее нужно ждать в скором времени. Это я и обдумывал, ведь капитан ясно сказал, из схрона исчезла винтовка.

Еще я думал о своих потерях. Три ствола за день даже для меня это много. Один потерял на рынке и два у схрона, сбросил их в кусты. Оружие мне было жаль, но я рассчитывал на трофеи, к тому же запасы мои пока не иссякли. Глушитель вот только последний остался, надо будет в мастерских базы осназа еще наделать, там налажено малое производство.

Утром меня разбудил влажный язык Шмеля, который так просил спустить его вниз. Лестница-то обычная, приставная, самому никак. Потянувшись и зевнув, я подхватил его, сунул подмышку и спустился. Щенок сразу убежал во двор. Я вернулся наверх. Судя по часам, было шесть утра — то-то сестричек рядом не было. Еще раз потянувшись, я сделал легкую зарядку, после чего, поеживаясь, оделся. Все-таки по утрам очень уже холодно стало в сарае, пора переезжать в дом. Сразу въедем, как только краска высохнет и помещения будут проветрены.

Выйдя во двор, я поздоровался с Алей — мелочь спала. Во дворе и в огороде я обнаружил только сестричек и Анну, что задавала корм нашей козе, а Марья Авдотьевна уже ушла ко мне на дом готовить завтрак.

Строго-настрого предупредив сестер, чтобы они за эту неделю даже близко не смели приблизиться к нашему дому — рисковать не хотелось, я умылся и, выкатив мотоцикл из сарая, заправил его из канистры. После чего покатил к дому — проверить, как там работают строители. Фактически им немного осталось, двое или трое суток, и все.

Естественно, об оружии я не забыл, и сейчас ремень на спине оттягивал «ТТ», в кармане лежало два запасных магазина, а к лодыжке были прикреплены ножны с ножом. В люльке, в грузовом отсеке, находились «МП» с чехлами под запасные магазины и пара немецких «колотушек» — гранат. Все оружие проверено и приведено к бою.

Проверка прошла нормально. Бригадир был на месте, вчерашние заказы доставлены и сложены в амбаре. Я их проверил, все было в комплекте и не имело повреждений от разгрузочных работ. Заодно узнал, что приходил наш участковый и попросил передать, чтобы я заехал сегодня днем в райотдел. О соседях он сказал так: сосед точно идет по этапу, а вот соседку, похоже, отпустят, муж ее все на себя взял. Надо будет, как только она вернется, хорошенько поговорить с ней. Или она продаст дом и свалит, или это сделаю я, и будет она без вести пропавшей где-нибудь гнить на дне реки или под землей. Мне такие соседи не нужны. Вон, другие вполне нормальные и благожелательные. Одной бабке так двух строителей на три дня выделял — сарай поправить и в доме подремонтировать. Меня они уважали как крепкого хозяина и просто неплохого соседа, который, если нужно, поможет без слов. А этих я даже не знаю, как назвать, мародеры чертовы!

Я проверил, как там остальные мои покупки в углу амбара. Они тоже были в порядке, то есть на месте. После этого я поехал по своим обычным делам, сперва на базу осназа, потом на аэродром. Летную практику мне еще никто не отменял.

На базе я задержался, майор попросил прочитать две дополнительные лекции трем группам, которых на днях — а я подозревал, что именно сегодня ночью — должны были выбросить в тылу противника. Это были подпольщики, поэтому я и объяснял им все аспекты подпольной работы, особенно упирая на то, что доверять нельзя никому.

На аэродроме я провел тренировочные вылеты, благо погода поначалу была приемлемая, но к трем часам начала портиться, и вылеты отменили. По этому я после приказа с земли пошел на посадку, под сильным боковым ветром. Инструктор, что сидел сзади меня, подстраховывал, но сел я сам и вполне нормально.

Еще две недели, как он мне сказал на земле, и я перейду на УТИ-4. День ото дня я все лучше и лучше чувствовал машину и нарабатывал практический опыт полетов. Я поблагодарил его за наш первый тренировочный полет.

Палыча не было, его ждали, чтобы отметить отбытие на фронт, но тот позвонил и сообщил, что уже на вокзале и садится на поезд в сторону юга.

Так вот, отблагодарив инструктора, я сел на мотоцикл. Шмель уже устроился в люльке. Вырулив на дорогу, я попылил в сторону города. Трофейные очки неплохо защищали меня от поднятой шквальным ветром мелкой пыли, так что через двадцать пять минут мы благополучно въехали на территорию столицы и порулили в свой район. Как только я углубился в улочки Москвы, то заметил, что ветер улегся, или просто дул над городом — верхушки деревьев, вон, мотало основательно.

За сто метров от дома я заглушил мотор. Скорость была приличная, и мотоцикл по инерции докатился до ворот. Они были приоткрыты. Во дворе я заметил круп Огонька, а у двора стояла запряженная в повозку Машка. Все были на месте.

Я уже поставил мотоцикл на тормоз и перекинул правую ногу через седло, собираясь покинуть его, как чуйка заставила меня оттолкнуться и перекатом уйти в сторону. В этот же момент левая створка ворот на уровне груди обзавелась аккуратной дырочкой, а вдали послышался хлопок винтовочного выстрела.

Мгновенно встав на ноги, я исподлобья стал разглядывать дома по улице, пытаясь вычислить лежку снайпера. Тот сам обозначил себя. Укрылся он хорошо, в глубине чердака, но яркая вспышка следующего выстрела выдала его в темноте помещения. Да и я определил, что он там — в той стороне было всего две нормальные лежки: или на крыше соседнего здания, или на чердаке, там слуховое окно было удачно расположено в сторону моего дома.

За моей спиной выругался кто-то из строителей, когда вторая пуля повредила доски, только в этот раз не ворот, а забора, я же снова ушел в сторону и рванул к снайперу. Причем на бегу я отметил, как у моего дома остановилась черная легковушка и ее покинули четверо в форме сотрудников НКВД. Трое рванули за мной, четвертый остался у машины, заглянув во двор.

От третьего выстрела я тоже ушел. Просто подсчитал время на перезарядку и дернулся в сторону, отчего пуля пролетела мимо и врезалась в землю под ногами одного из бойцов, что бежали сзади, заставив его перекатом уйти в сторону. Зря они бегут на траектории выстрела, случайную пулю можно схлопотать. Я уже опознал в них силовую группу осназа конторы.

Четвертая пуля врезалась в землю у меня под ногами, обрызгав брюки мелкими крошками, но я уже ушел за угол соседнего дома и под его прикрытием добрался до нужного дома и нырнул в первый подъезд. Бойцы осназа бежали позади метрах в пятидесяти, совсем немного запаздывая.

Перепрыгивая через три, а то и сразу пять ступенек, я добрался до третьего этажа, где был открыт люк на чердак и, держа наготове пистолет, проверяясь, поднялся. Но чердак был пуст, только у слухового окна лежала снайперская винтовка, да покачивалась на ветру рама окна с противоположной стороны. Вот к нему я и рванул. Бойцы осназа появились на чердаке, когда я через это окно протискивался на крышу. Судя по нитке, зацепившейся за торчащий гвоздь, именно тут уходил снайпер и одет он был в серую кофту. Нить толстая была.

Один боец остался на месте позиции, чтобы осмотреть ее, двое других, по виду настоящие зубры, последовали за мной.

Выбравшись на крышу, я заметил, как кто-то мелькнул в проеме слухового окна соседнего дома, который стоял довольно близко от этого. Это строение напоминало брусок, а то другое, где я заметил движение в окне, букву Г. Короткой стороной оно подходило к дому, где находился я, образуя таким образом букву П. Но все же дома были разделенные, да еще и разные. Мой трехэтажный, а соседний — двух.

Я даже не раздумывал. Снайпер смог, и я смогу. Поэтому, разбежавшись, пролетел пятиметровую пропасть между домами и с грохотом приземлился на соседнюю крышу кувырком через правое плечо, гася скорость. Зашипев от боли, я врезался в ребро жесткости на крыше, встал на ноги и рванул к коньку, а дальше к краю противоположного ската крыши. Смысла бежать за снайпером через подъезд я не видел: тут невысоко, я лучше его с крыши подстерегу и сниму. Позади раздался сдвоенный грохот железной крыши. Мельком обернувшись, я заметил, что оба бойца последовали за мной и практически догнали.

Когда двери подъезда распахнулись и появилась знакомая девичья фигурка в серой кофте, зеленой юбке и голубом берете, бойцы как раз достигли края крыши, поэтому, вскидывая оружие, я сказал:

— Это она.

Из подъезда девушка почти мгновенно влетела в салон новенькой «эмки» через распахнутую заднюю дверцу, и легковушка, скользя покрышками, стронулась с места, громко ревя мотором, однако мы тоже не зевали. Загрохотали три ствола: два «ТТ» и «наган».

К нашему общему удивлению, вихляя, машина скрылась за углом. Причем стреляли мы четко, и промахов не было. Ну, я-то бил на поражение, крыша салона как дуршлаг, а бойцы палили по моторному отсеку, там дыр даже больше было, но машина как-то смогла уйти, хотя и был слышен скрежет поврежденного мотора.

— Через подъезд! — рявкнул один из бойцов и побежал к слуховому окну.

Я же, в отличие от него, успел все обдумать и, сунув горячий после стрельбы пистолет в карман, без разбега оттолкнувшись, повис на ветви березы, что росла в нескольких метрах от дома. После чего, перебирая руками и ногами, мгновенно оказался на земле. Второй боец последовал за мной — я, еще когда был на полпути к земле, почувствовал, как затряслось дерево, принимая тушу тренированного тела. Так что на земле мы были практически одновременно и выбежали к дороге.

— Машина! — рявкнул он, указав рукой на приближающуюся бортовую полуторку.

— Я в кабину, ты в кузов, — скомандовал я, и мы, не особо вежливо выкинув пожилого степенного водителя, запрыгнули в машину. Со скрежетом я сразу врубил вторую и, набирая скорость, погнал следом за «эмкой». Тот боец, что побежал через подъезд, не успел, мы уже набрали скорость и свернули на соседнюю улицу.

Заметив впереди стоявшую на дороге парящую мотором «эмку» и какое-то тряпье рядом, я затормозил юзом — тормоза у грузовика были отличные — и встал как вкопанный рядом с легковушкой. Водитель легковушки оказался убит. Пока боец, профессионально страхуясь, проверял машину, я опросил двух женщин, что жались к забору какого-то частного участка.

— В машину, — рявкнул я осназовцу, рванув к работающей на холостом ходу «полуторке». — Снайперша машину поменяла, дорогу перегородила своей, убила водителя и пересела. Свидетели говорили, она вся в крови была. Похоже, я ее серьезно зацепил.

— Что за машина? — деловито спросил осназовец, забираясь в кузов — ему там было удобнее. На той стороне улицы показался второй боец. К нам он не успевал, но хоть тут присмотрит за местом преступления, а мы погнали дальше.

— «Газ-А», с поднятым верхом.

— Понял.

Минуты три мы катались по улицам. Первым заметил нужную машину боец в кузове, он застучал по крыше и сообщил, что по соседней улице, вихляя, едет схожая с описанием машина. Причем передок у него хорошо так разбит, и крыло одно задралось.

Повернув на улицу, я на повороте действительно заметил удаляющийся «Газ-А», поэтому погнал за ним и довольно быстро догнал. Мы быстро убедились, что это та, кто нам нужен. Она нам трижды не давала обогнать себя. Да еще прибавила газу, пытаясь уйти от медлительного грузовика.

Над крышей кабины загрохотали выстрелы, но девка за рулем легковушки выписывала такие кренделя, что сержант — у бойца было по два треугольника в петлицах — постоянно мазал, хотя в заднем борту появлялись то одна, то другая дополнительная дырка. Ко мне в боковое окно пролезла рука, и послышался требовательный голос:

— Магазин!

У нас с бойцом было оружие одной системы, поэтому я передал ему свой последний запасной магазин из рукоятки пистолета, основной я расстрелял с крыши, когда вел огонь по машине.

«ТТ» бойца снова загрохотал надо мной, но машина блондинки, увеличив скорость, скрылась — мотор нашей машины начал работать с перебоями, и мы замедлились.

— Ты чего?! — заглянул ко мне через боковое окно сержант, на его лице был отчетливо написан азарт преследования. — Уйдет же!

— Ты будешь смеяться. У нас бензин закончился.

Дальше катиться было бессмысленно, поэтому я отключил питание заглохшего движка и остановился на обочине дороги. Мы синхронно с бойцом покинули машину.

— Эх, подвела, старушка, — погладив по доскам борта, сказал сержант. — И ни одной машины поблизости.

— А чего это бензином пахнет? — принюхался я.

— Вот чертовка! — восхищенно воскликнул боец и выдернул из бензобака, находившегося над радиатором, нож. — Это она нам его всадила, когда мы обогнать ее пытались. И как дотянулась только?

— Да-а, кадр, — покачал я головой и, еще раз осмотрев пустые улицы, только вздохнул. Кроме тройки десятилетних велосипедистов, что издалека смотрели на нас, больше никто техникой не располагал. — Ушла все-таки, второй раз уже.

— Может, и нет, — сказал сержант, подходя ко мне и профессионально вертя в руках нож. — Ранена она, похоже, очень серьезно, я успел в кабину заглянуть, когда мы ее в первый раз обогнать пытались, вся одежда в крови была, и видны наспех наложенные повязки.

— Позже узнаем. Пошли обратно, делать нам тут больше нечего, — расстроенно махнул я рукой. На ходу я спросил: — Вы чего ко мне подъехали-то?

— Чего?.. А-а-а, так у нас приказ был привезти тебя в наркомат, а тут подъехали, выстрелы и погоня. В общем, сработали на бегущего человека и рванули в погоню. Ладно, хоть разобрались, кто ты.

— Понятно, — снова вздохнул я. — Тяжелый день, похоже, у меня сегодня будет.

— А сейчас что, не тяжелый?

— Да вот это как раз привычно. А вот с начальством общаться не люблю, они так и любят на шею сесть и ножки свесить.

Хохотнув, боец прибавил скорость движения, следуя за мной. Если его начальство ищет меня, следует поторопиться.

— Ты магазин-то верни, у меня не склад, запасов нема, — велел я сержанту.

— Кстати, а откуда у тебя оружие?

— Какое оружие? Нету у меня никакого оружия… Но магазин верни…

* * *

Повернув голову, я посмотрел, как военные железнодорожники подгоняют к эшелону второй паровоз — один подобный состав просто не утащит. Из-за легкого устойчивого ветра, дым и пар от котлов обоих паровозов шел как раз вдоль эшелона, отчего железнодорожники и несколько бойцов-часовых, что стояли у своих вагонов, казались выходцами из преисподней: дым то скрывал их, то они вновь появлялись. Даже до нас дымка доходила, хотя мы находились у предпоследнего вагона, теплушки, так сказать.

— Документы в порядке, — кивнул мне начальник эшелона майор Студнев, командир тяжелого гаубичного дивизиона, личный состав и материальная часть которого находились в теплушках и на платформах эшелона. Правда, автотехники, на мой взгляд, там было на удивление мало. — Мне еще два грузовых вагона подсоединили с саперами, с ними поедешь, их вагоны крайние.

— Ясно, — кивнул я, принимая документы и убирая их в нагрудный карман зимней гимнастерки под армейской телогрейкой. Поправив большой и тяжелый баул, который на длинном ремне висел у меня на плече, я быстрым шагом направился к нужному вагону. Последний был закрыт, а вот предпоследний нет, в проеме стоял и курил пожилой красноармеец. Старшинскую пилу я не сразу рассмотрел под воротом его телогрейки.

Проходящий мимо майор сообщил тому, что подсадил меня к ним, тот кивнул и протянул мне руку, помогая попасть в вагон. Положив ему под ноги баул и забросив в вагон Шмеля, я ухватился левой рукой за крепкую рабочую ладонь и одним стремительным движением оказался в вагоне и быстро окинул его взглядом.

В теплушке, как и ожидалось, были сбиты нары, на которых спали два десятка человек. Некоторые были свободны. Повернувшись к старшине, я протянул руку и представился:

— Григорий Якименко, курсант школы снайперов.

— Старшина Гаврилюк, замкомандира саперного взвода. Командир наш в первом вагоне в СВ с другими командирами едет. Сам куда?

— На фронт.

— Ты вроде не похож на взрослого, подросток и есть подросток. Не рано?

— Через год выпуск, а сейчас у нас практика. Через две недели вернусь.

— Не понял, как это так? — удивился старшина. — Курсы же трехмесячные.

— Так это армейские, а я в осназе учусь.

— А-а-а, ну это может быть. Вот там устраивайся, у буржуйки все места заняты, но там зато не дует.

— Не страшно, нормально.

Именно на это я и рассчитывал, не многие были осведомлены о том, как происходит учеба в осназе НКВД, так что им можно вешать любые байки на уши, при подтверждающих документах любой чуши поверят.

Лежа на нарах, я поглаживал Шмеля — тот полулежал рядом, положив морду мне на живот — и размышлял о своей судьбе. Мне не помешало даже то, что состав дернулся и, набирая скорость, от вокзала пошел в сторону фронта, и то, как с лязгом закрыл дверь вагона старшина.

С момента того обстрела меня снайпером прошло шестнадцать дней, и наступило девятое октября. Уже серьезно холодало, с намеком на скорую и суровую зиму.

Сперва я расскажу о последствиях того обстрела и последующей погони. По мне это никак не ударило, парни, что присоединились к преследованию, молодцы, все на себя взяли. В общем, в тот же день я посетил наркомат. Вызвал, как оказалось, меня сам Берия. Он, очень внимательно отслеживая мою мимику, спросил о предыдущем дне, схватке на рынке, потом о том, как меня перехватили у схрона, и мельком упомянул о пожаре в одной сомнительной квартире. Потом уже спрашивал по сегодняшнему дню, об обстреле и о погоне. Про квартиру с уничтоженными бандитами я ничего не сказал, вроде как не знаю, но по-моему, нарком мне не поверил, а вот остальное он слушал очень внимательно, кивая, когда я говорил что-то интересное.

Когда я закончил, он взял со стола одну из папок, довольно тонкую на вид, и, протянув ее мне, сказал:

— Ознакомься, я так понимаю, тебя ведь именно эта информация интересует?

— Д-да, — рассеянно пробормотал я, быстро изу чая папку с личным делом моего отца.

Нарком не ошибся, в папке действительно было все, что мне требовалось. То есть одним этим жестом он приоткрыл тайну и причину такой яростной охоты на меня этой девушки. Все оказалось просто. Она была моей старшей сестрой — по матери, отцы у нас были разные. Если одним словом, то мой погибший в сороковом году отец влюбился в одну дворянку, ладно бы простую, но ведь в графиню, дальнюю родственницу самого императора. Она была вдовая с маленькой дочерью на руках, но с планами побыстрее покинуть ставшую опасной для нее родину. Не успела. Тогда еще краском Иванов, заметив ее в вагоне эшелона, что шел к границе, просто похитил и… изнасиловал. Насилие было продолжительным, он ее не отпускал, а со временем так вообще вынудил выйти замуж за себя. Та была, скажем так, в интересном положении, то есть вынашивала меня. К этому времени Иванов служил в Азии у границы, там же были и его жена и падчерица. Как она там снюхалась с местными агентами белогвардейцев, я не знаю, но мой биологический отец, вернувшись как-то со службы, обнаружил одного сына в люльке и записку от жены. Правда, что было в записке, Роман никому не говорил, а сразу ее сжег. Моя биологическая мать меня не забрала, только дочь, выродка красного ей было не нужно. Это все было в докладной записке старого друга Романа Иванова, что проходил с ним там службу. О том, что отец потом пил несколько месяцев, я читать не стал, мне это было неинтересно, а изучал информацию дальше, там уже работала наша агентурная сеть в Германии. Графиня с помощью белогвардейцев благополучно достигла Германии, где у нее был свой особняк, правда на семь лет позже, чем она рассчитывала, но все же. Ненавистью к красной власти она была просто переполнена, этим же заразила и дочку, все уши ей прожужжав о том, кто такой Роман Иванов и его сын. Ну а та, поступив в немецкую разведку, при возможности решила поквитаться. Самой ей в первый раз это не удалось сделать, пришлось бандитов нанимать. Все вышло не совсем так, как она планировала, но мучителя матери уничтожила. Среди разных сведений я, к своему огромному изумлению, узнал, что и дыркой в плече обзавелся с ее помощью, девушка была снайпером в той группе диверсантов, которая пыталась захватить мост. Я об этом не знал и считал выстрел случайным. А тут такая сногсшибательная информация. А девку звали Ольга. Баронесса Ольга Кирилловна Ольханская, проживала она в Берлине в особняке своей матери. Адрес я запомнил.

Фыркнув, я закончил читать и положил папку перед собой, сказав:

— Когда мы в Берлин войдем, я специально у танкистов тяжелый танк попрошу и этот особняк в щебень превращу, а эту тварь графиню и ее доченьку повешу на флагштоке, пусть бултыхаются и ножкой о ножку постукивают.

Говорил я специально для наркома, понятно, что шла проверка, и нужно было показать, что никаких родственных чувств, которых и на самом деле не было — они мне никто были, у меня нет. Совсем нет. Судя по блеснувшим от удовлетворения глазам Берии, тот мой спич принял положительно, я бы сказал благожелательно.

— Значит, ты не испытываешь никаких чувств к объявившейся родне?

— Вы издеваетесь, что ли?! — возмутился я. — Я их первый выпотрошу, и кто они там, мне плевать. Начали на меня охоту, имейте мужество ответить.

— Ну, охоту начала твоя сестра, мать ни при чем.

— А вот этого не надо, если бы не мать, эта стерва белобрысая даже не подумала бы устраивать на меня охоту. Все равно я доберусь до них. Спасибо, кстати, за информацию… э-э-э… товарищ нарком, — добавил я, вспомнив о субординации, хотя раньше не придерживался ее.

— По вновь открывшимся обстоятельствам я решил придать тебе охрану… Временно, пока мы не закончим все следственные действия. Дело серьезное, попытка ликвидации Самого.

— Ясно, — вздохнул я.

После той встречи, она у нас была единственная, я действительно работал и проходил обучение по пилотированию, перейдя-таки на УТИ-4, под присмотром выделенной охраны. Но недолго, через восемь дней ее убрали. Причина была проста: удалось добыть сведения, что моя дражайшая сестренка была эвакуирована в Германию. С серьезным ранением. Значит, хорошо я ее тогда зацепил. Всего было восемь ранений — я не шучу, восемь. Ладно, семь по счастливой случайности просто царапины, кожу немного пробороздило, наделав ей шрамы, но вот одна была серьезная, вошла под лопатку, ну и сильная кровопотеря. На мое удивление, лейтенант, что сообщил мне эти сведения, пояснил, что она была под военной химией, поэтому и смогла тогда уйти, но по его же словам, когда добралась до укрытия, чудом не отошла на тот свет.

Бандиты, что обеспечивали ее всем необходимым, — это была уже другая группа, — выкрали военного врача, и тот провел нужную операцию и извлек пулю из ее плеча (око за око, зуб за зуб), после чего они его ликвидировали и через несколько дней, ночью посадив на прибывший самолет, отправили девицу через линию фронта. Их взяли после этого, так что информация была достоверная. В общем, девки тут не было, и с меня охрану сняли. Поспокойнее стало.

Теперь по быту. Через восемь дней после той стрельбы, как раз когда охрана была снята, мы, наконец, переехали в наш дом. Строители к этому времени уже пять дней как все закончили и, получив заработанное, покинули нас, тем более бригадиру и еще шестерым пришли повестки из военкомата — под Киевом было очень тяжело, хотя окружения еще не было, но свалка из частей там уже присутствовала. Поэтому под Москвой начали формировать еще три добровольческих дивизии.

В общем, при заселении я нанял двух амбалов, которым еще не повезло попасть под мобилизацию, и вместе с ними за день занес всю заранее купленную мебель, что находилась в амбаре, и с сестрами начал устраиваться. Медленно нагревающийся дом хорошо принял нас.

Он имел такую планировку. Со двора по высокому новенькому резному крыльцу попадаешь в неотапливаемые небольшие сени, два на три метра, со сбитыми полками на стенках для всякой всячины. Прямо дверь, что ведет на кухню. Это помещение было большое, там свободно размещалась печь, не та русская, на которой Иван-дурак спал — или Емеля, не помню, — в общем, обычная кухонная печь, за ней газовая плита, стол для готовки, там же буфет и стол для принятия пищи, на полу длинная ковровая дорожка. Еще я купил на рынке натюрморт. Вот пока и все, что у нас имелось из мебели для кухни. Ах да, четыре стула находились на кухне у стола, остальные в зале или у меня внизу.

Дальше. На кухне было два окна: одно к соседям, другое в огород. Гардины и занавески мы уже повесили, я даже дефицитный тюль достал, так что кухня приобрела совсем жилой вид, хотя из-за недостатка мебели и смотрелась полупустой. Ну да ладно. Слева от окна была небольшая каморка в углу, там был санблок, то есть унитаз и раковина для умывания. Вторая раковина, но уже для кухни, прилепилась к стене этой же каморки. Слив был один. Еще на кухне была лестница, что вела на нулевой этаж. Как я и просил, ее сделали винтовой — и места мало занимает, и удобно. Она находилась в углу кухни, между окнами. Перила были резные, плотник постарался, я ему за это премию выдал.

По кухне все, теперь зал. Он был довольно приличного размера, почти в центре, чуть ближе к той стене, за которой был двор, находилась печь для отопления. Причем она начиналась на нулевом этаже, там я ее и топил, обогревая сразу два этажа, а наверху поддувало было закрыто. В общем, строители по моей просьбе снесли тут все, кроме печи, естественно, и сделали две небольшие комнаты, используя печь как опору и часть стен. В общем, теперь у меня был в этой половине зал и две комнаты, вход в которые был закрыт занавесками. Так что у каждой сестренки было по своей комнате, чему они были очень рады и особо не косились на то, что я себе целый этаж отжал. У сестер в каждой комнате было по окну, открывающемуся, но сейчас заделанному на зиму, кровати, полки и все, что нужно для девчат. Даже по небольшому столику и настольной лампе, чтобы они домашними уроками занимались. Окно Ольги вело во двор, а Али на улицу — вот и вся разница, размеры комнат были одинаковые.

В зале было два окна на улицу, большие и высокие потолки, стол посередине с тремя стульями, большой шкаф с зеркалом на дверце у стены, рядом притулилась часто используемая девчатами швейная машинка, они ею уже в полной мере овладели, потом был сервант, рядом на стене висела тарелка репродуктора. Он у нас почти всегда был включен. Еще я купил небольшую мягкую софу и над ней повесил турецкий ковер. На стене расположил два пейзажа. Все окна были обеспечены гардинами и занавесками.

Забыл упомянуть про часы с кукушкой — купил по случаю и повесил в зале. Сестренки первое время жаловались, что те громко тикают и звенят, но потом перестали, привыкли.

Нижний этаж был моим личным. Из кухни лестница вела в комнату, которая еще не была обжита нами и не имела мебели, разве что Аля от лестницы к дверям в мою комнату постелила длинную дорожку. Но уже топилась, печь была поставлена тут и вела наверх, там был свой очаг для готовки, внизу для отопления — печь такая специальная. Из этой же комнаты был второй выход на лестницу, что была прилеплена к дому, но он был постоянно заперт, я пользовался тем, что вел на кухню. Под лестницей был люк в полуподвал, где мы хранили часть наших запасов.

Теперь мой зал, мое жилище на нулевом этаже. Двери были двустворчатые, крепкие, запирались изнутри. В комнате пять полуподвальных окон под самым потолком, естественно, были гардины и занавески. Весь добытый тюль ушел на верхний этаж, так что мне ничего не досталось. Только занавески, сшитые сестренками. Печка стояла так же, как и наверху. Да, в принципе, как я и говорил, это она и была. Кровать я поставил за ней и сделал вокруг балдахин из легкой сиреневой ткани, смотрелось восхитительно. Полы тут еще были холодные. Не до конца прогрелись, поэтому я как-то на миг заскочил на рынок и привез себе большой ковер. Мебели в моей комнате было немного. Роскошная двуспальная кровать, настоящий старинный письменный стол в углу, один из стульев кухонного гарнитура и небольшой диван, лежа на котором я любил размышлять. Это было все. Разве что могу добавить, что повесил еще один ковер над диваном и украсил его разным трофейным холодным оружием. Все семь единиц повесил, сколько было. Ничего, трофеи будут, добавлю.

На этом все, денег больше обустраивать дом не было, и трофеи бандитов ушли, на них я купил ковры и диван с софой.

Электричество в доме было проведено, но вот вешал люстры я сам, по одной на кухне и в зале, еще одну у себя в комнате. В пустом помещении под кухней был обычный патрон, и его хватало. Еще у меня на столе стояла настольная лампа, а у дивана я сам повесил старинное бра. Вот и все, в туалете был свой плафон, включатель находился снаружи у входа. В комнатах девчат были настольные лампы, им хватало. Из-за частых налетов и режима светомаскировки я еще при стройке заказал плотнику, чтобы он сделал ставни, так что вечерами мы их закрывали и свободно пользовались электричеством до девяти вечера. Если не отключали его, бывало и такое.

В общем, обживались и закупались мебелью, пока не закончились деньги, но обустроиться мы смогли — не стыдно гостей пригласить, что и проделали. Пригласил я всех знакомых: был участковый с женой, пяток парней-инструкторов с базы осназа, которые смогли прибыть, соседи и Марья Авдотьевна со своими домочадцами. В общем, весело новоселье отпраздновали.

По постройкам скажу так. Гараж за домом был полностью готов. Я провел туда свет, установил самодельные шкафчики, в которые сложил инструменты. Немного, по мелочам. Летний домик наверху тоже был готов, даже мебель плотник собрал, заселяйся летом и живи. В него вели два входа: один из гаража по приставной лестнице, другой по наружной. Своего железного коня я законсервировал на зиму и запер в гараже. Пользовался я теперь только повозкой или Огоньком, чтобы лошади не застаивались. Сейчас, конечно, шла повальная мобилизация, и все транспортные средства забирали на фронт, включая лошадей, как-никак тягловая сила, но у меня была справка, по которой у меня не разрешалось их забирать. Но думаю, скоро ее отменят, и я лишусь лошадей. Повозку не отдам, а вот лошади, скорее всего, уйдут в какую-нибудь формирующуюся под столицей артиллерийскую часть. Пока не знаю. У меня мелькнула мысль приписать Машку и повозку к госпиталю, тогда я мог держать их у себя, но как мелькнула она, так и пропала. Для этого нужен возница, и повозка будет постоянно работать по делам госпиталя. Им и так хватает транспортных средств, обойдутся — и так вызывают раненых привозить с вокзалов. Вон, соседского парнишку пришлось нанимать, мне некогда было.

Другие строения тоже были уже построены и даже введены в эксплуатацию. В конюшне обитались лошади и коза, я уже привык к ее молоку, в курятнике квохтали куры и петух. Стояли банька и скворечник новенького туалета. Банькой мы уже трижды пользовались, хороша-а. В амбаре я тренировался, благо весь первый этаж был мой. Второй был плотно набит соломой, до лета хватит точно.

В общем, жилище у меня было, и жили мы практически благополучно, хорошо устроились, вот теперь можно сообщить и о причинах, толкнувших меня уехать из Москвы на фронт. Нет, охота временно была прекращена, и я ее не опасался, уезжал я по другой причине. Я просто устал от спокойной жизни, и мне нужно было сменить обстановку и получить адреналин. Шучу, конечно, хотя в каждой шутке есть доля правды. Я просто решил поменять обстановку и на пару недель съездить в командировку, все было просто: деньги, мне нужны были деньги. А где я их мог получить, как не в трофеях? Можно, конечно, и бандитов пощипать, но там и перехватить могут, а тут все железобетонно, все, что снял с лично убитого мной противника, все мое. Я так считал, на мнение других мне было плевать.

Утром я заехал в аэроклуб и взял двухнедельную передышку, все равно погода была не для полетов. На базе осназа было как раз окно, поэтому я также заехал и сообщил, что буду отсутствовать некоторое время. Был я там оформлен на полставки, так что мог себе позволить прерывать занятия, хотя и считался ценным преподавателем. К этому выходу я готовился всю последнюю неделю, сам сшил баул для оружия, где сейчас находились «суоми» и снайперка с небольшим запасом патронов. Большие запасы я не брал, рассчитывал на трофеи, а так кроме винтовки и ПП у меня еще был нож, и все. А, ну, еще две гранаты. Теперь точно все. Я же говорю, рассчитывал на трофеи.

На мне были теплые красноармейские штаны, но не ватные. Еще не так холодно было, но вторые под ними имелись. Теплая рубаха, гимнастерка без знаков различий, командирский ремень, пустой, кстати, только фляга висела, свитер и телогрейка. На голове армейская ушанка. Через плечо перекинута свернутая шинель. Сапоги были тоже обычные, только портянки из толстой ткани, да в сидоре шерстяные носки. Кроме них в сидоре лежали рукавицы, гражданская одежда, одеяло, портянки и запас продовольствия. Посуда, включая котелок и чайник, были в оружейном бауле, там же и миска Шмеля.

Документы я написал собственноручно, их было у меня два комплекта: на курсанта школы снайперов и бойца диверсионного подразделения Брянского фронта. Оба полная фикция. Но сделаны, как положено, со всеми метками. Пользовался пока первыми.

О том, что я двинул к фронту, никто не знал. Сестрам сообщил, что уезжаю в командировку на другую базу, там же и продолжу учиться летать. На базе сообщил, что у меня плотный график в аэроклубе, хотелось бы сдать на летчика, пока было окно, в аэроклубе наоборот — работы много на базе. Прикрылся со всех сторон, так что, думаю, хватятся меня не сразу.

О скотине сестры позаботятся, лошадей они будут выводить в огород, хватит тем порезвиться, чтобы не застаивались, вечером обратно. Остальная животина была и так на них. Справлялись неплохо. А присмотрит за ними Марья Авдотьевна, я уже договорился.

Из воспоминаний меня вырвал толчок резко тормозившего эшелона. Это было странно, до фронта не снижая скорости, по моим прикидкам, было ехать не менее шести часов. Но все сложилось, когда я расслышал глухой треск очередей зенитных пулеметов, один такой стоял на платформе с орудиями через три вагона и одну платформу от нас.

— Рядом, — скомандовал я Шмелю, быстро закидывая за спину сидор и беря в руку баул. Охренели немцы, мы всего километров на сто пятьдесят отъехали от столицы, а они уже штурмуют эшелоны на железной дороге!

Вагон еще не совсем остановился, когда старшина и еще один боец распахнули створки и саперы начали покидать вагон. Старшина, кстати, стоял в проеме, приглядывая. Мы со Шмелем выбрались последними, но, в отличие от саперов, побежали назад, а не в чистое поле. Тройка «мессеров» как раз заходили на саперов, открыв огонь из пулеметов и пушек. Четвертый работал по эшелону. В стороне паровозов стояло большое облако пара и дыма, видимо, один из паровозов был поврежден. Был слышен длинный гудок. Отбежали мы метров на триста и залегли в кювете.

— Спокойно, — пригладил я Шмеля, что прижимался ко мне, и ласково спросил: — Отвык уже от стрельбы, я смотрю?

Немцы веселились над эшелоном недолго, по явились наши «ястребки» и отогнали немцев. Боя не было, немцы их издалека заметили и ушли, наши их просто не догнали.

Подхватив вещи, я направился обратно, разглядывая открытый огонь в середине эшелона — горел один из вагонов. Там суетились человеческие фигурки, но чуть позже, как по команде, они рванули врассыпную.

— Ой, что-то чую там опасное. Как бы не боеприпасы, — пробормотал я, и мы со Шмелем на всякий случай отправились обратно.

Через десять минут произошел сдвоенный взрыв, что разорвал эшелон пополам. Были повреждены соседние вагоны, и некоторые из них вспыхнули. Полотно, наверное, тоже пострадало. Часть вооружения и техники с платформ были сброшены в кювет.

— М-да, вот она война и есть, в натуральную ее величину, — пробормотал я и, посмотрев в умные глаза Шмеля, сказал: — Ну что, ловить нам тут нечего, так что идем. Ножками-ножками.

Все вещи были при мне, поэтому обойдя задымленный эшелон, там еще что-то горело и взрывалось, я подошел к отдельной группе саперов, остановился рядом со старшиной, что наблюдал за эшелоном, держа в руках карабин.

— Потери есть? — спросил я его.

— Что?.. — отвлекся он от наблюдения, но тут его глаза приняли осмысленное выражение, и он мотнул головой. — Мои все целы, вагон со взрывчаткой вроде цел, да вот немцы вагон с командирами расстреляли. Кажись, и нашего зацепило, нет что-то его. Я бойца послал прояснить ситуацию.

— Понятно. Мне тут делать нечего, сами справитесь, дорогу не скоро откроют, до фронта километров сто пятьдесят осталось, пешком дойду.

— Что-то ты больно спокоен после обстрела. У меня, вон, руки до сих пор дрожат.

— Вы что, на фронте не были? — спросил я.

— Нет, еще не был, сибиряки мы, с Дальнего Востока.

— Понятно. Я войну на границе встретил, в составе противодиверсионного подразделения, и вместе с пограничниками отражал первый штурм нашего берега. В общем, в боях участвовал.

— А сейчас что?

— Повышение квалификации… Ладно, удачи вам, пойду я.

— Удачи, парень, — кивнул старшина и, крепко пожав мою руку, повернулся к эшелону, от которого к нему бежал один из бойцов. С другими саперами я знаком не был, они все спали, когда я попал к ним в вагон, поэтому наскоро с ними попрощавшись, энергично зашагал по полю в сторону фронта.

В стороне я заметил полевую дорогу, именно к ней мы со Шмелем и направлялись. Для того все было в новинку, поэтому он то отбегал разведать интересное по сторонам, то возвращался. А когда мы удалились от эшелона километров на шесть, то нас догнали пять «полуторок» и один «ЗИС».

Махнув рукой, я попытался их остановить, но не получилось, те проехали мимо, выполняя приказ не подбирать попутчиков. Кузова были закрыты, и я не видел, что было внутри — может, боеприпасы, может, продовольствие, а может, вообще какое имущество.

Так что, наблюдая за удаляющимися машинами, мы продолжили идти пешком. Через час мы вошли в какую-то деревню, через которую пробегала дорога, и я там был остановлен милиционером, участковым уполномоченным, как он представился. Изучив мои курсантские документы и предписание прибыть в штаб Брянского фронта, он поинтересовался, что я тут делаю. Мой рассказ его удивил, о том, что эшелон обстреляли, он не знал.

Для меня эта остановка не прошла зря: меня покормили в доме милиционера, потом он помог мне найти транспорт. Следующую колонну мы пропустили, но чуть позже на дороге появился спешащий грузовик, «ЗИС» — пятитонка. Водитель остановился по требовательно поднятой руке сотрудника милиции. Машина принадлежала не военным, поэтому водитель подчинился ему. Изучив документы, сержант сообщил, что я с помощью этой машины могу выиграть километров семьдесят. Водитель против не был, кабина была занята экспедитором, поэтому, попрощавшись с участковым, я закинул Шмеля и сам забрался в пустой кузов, устроившись там с удобствами. Щенок сперва обнюхал весь кузов в качающейся машине и только потом лег рядом, привычно положив мне голову на живот и поиграв глазами, чтобы я его погладил.

Ах да, я забыл сказать, что грузовик направлялся в Орел для эвакуации оборудования завода, к которому был приписан. Железными дорогами смогли вывести не все, они были запружены военными составами, поэтому часть ценного оборудования вывозили машинами.

Чернигов пал неделю назад, и немцы наступали, фронт откатывался, там сейчас была мешанина: где немцы, где наши — хрен поймешь. По моим прикидкам, на этот момент фронт находился где-то на линии Шостки, еще около ста километров топать от Орла. В общем, заводчане добросят меня до города, а там я пешком, так мы договорились.

Ехали мы до самой темноты, я уже себе все кишки растряс, да и Шмель был недоволен. Мы всего раз останавливались, чтобы справить малую нужду. Тогда же я и узнал, почему грузовик идет один. Оказалось, они два баллона пробили и после ремонта догоняли своих.

К вечеру я почувствовал, как грузовик начал притормаживать. Привстав, я раздвинул щелочку в брезенте и выглянул. На дороге стояли шестеро в военной форме. У одного на груди был ППШ. Он-то и поднял руку, останавливая машину. По виду это были армейцы.

— Ох не к добру это, — пробормотал я и, присев, расстегнул баул, чтобы достать «суоми» и привести его к бою.

К счастью, я ошибся. Патруль был настоящим, они проверили документы у водителя, определили, что это гражданские, и отпустили. В кузов армейцы даже не заглянули. Вообще не пуганые какие-то.

Чуть позже остановившись и заправив бензин из канистры, заводчане решили ехать и ночью — у них график, следующим утром колонна должна выехать обратно в Москву с грузом, и они должны быть в ней. Я не препятствовал, только быстро поужинал, угостив водителя и экспедитора. Вчетвером мы уничтожили две банки консервов и сухари из моих запасов, после чего поехали дальше.

Где-то к часу ночи, когда впереди показался город, меня высадили согласно нашей договоренности и покатили дальше, а мы со Шмелем сошли с дороги и направились в обход Орла.

Было ветрено и холодно, поэтому я завязал ушанку под подбородком. Через час блужданий в темноте мы нашли неплохое место для ночевки — в овраге, поросшем кустарником, в который я чуть не свалился.

Спустившись, я быстро организовал лагерь, наломал сухостоя и развел костерок, на котором подвесил чайник с водой из фляжки, хотелось согреться чайком, и можно спать. Пока вода закипала, я нарубил валежника для лежанки, бросив сверху одеяло. Шинель будет вместо одеяла, она потеплее. Все, лагерь был готов.

Ночь прошла нормально, хотя я и начал замерзать под утро, да Шмель, молодец, прижимался ко мне и согрел с одного бока. Воды не было, я ее ночью всю использовал, поэтому мы собрались и быстрым шагом направились к фронту. Уже изредка грохотало вдали. Но не думаю, что это артиллерия, фронт, на мой взгляд, был дальше. Скорее всего, немецкая авиа ция работала. Орел остался далеко посади, я еще ночью его обошел, а сейчас и подавно удалился километров на тридцать, но несмотря на близкий вечер, шага я не снижал. Уставший Шмель, который уже дважды демонстративно ложился на землю и отказывался идти дальше, бежал рядом. Тоже начал втягиваться. На руки я его брать отказывался.

Эту ночь мы тоже провели под открытым небом, ночевали в лесу в ста метрах от небольшой речки, где нашли ельник. В лесу было теплее ночевать, а вот на следующую ночь я остановился в небольшой деревушке, что находилась далеко от основных транспортных магистралей, которых я сторонился. За эти два дня я старался вообще не попадаться на глаза людям, что сказывалось на скорости движения, но как бы то ни было, еще сегодня к обеду я начал слышать артиллерийскую канонаду, фронт был близко, двадцать — двадцать пять километров, не больше.

— Вот, тут спи, место хорошее. А пса под лавку, я ему туда тряпку брошу, — сказал кряжистый пожилой мужчина, хозяин дома, указав на довольно широкую лавку.

— Ага, ясно, — осмотрев довольно бедное убранство дома, кивнул я. — Спасибо, Павел Аристархович.

— Да ночуй, чего уж там. Что я, не понимаю? Сам с немцами в пятнадцатом воевал. Вчерась шестеро красноармейцев завалились к соседям, грязные, оборванные, забрали самогона две бутыли, картошки ведро и старое пальто. Да еще в зубы дали хозяевам, что мешали им.

— Бывает, — убирая баул под лавку, кивнул я. — Это или окруженцы, или, что вероятнее, дезертиры.

— Сам-то снедал?

— Обедал только.

— Сейчас моя от соседки вернется, накроет стол.

— Спасибо, Павел Аристархович, я пока во дворе побуду… Шмель, за мной.

Сбросив телогрейку и оставшись в одном свитере и ушанке, я вышел во двор и направился искать удобства.

Посетив новенький сортир, я прогулялся по двору, разглядывая хозяйство в целом. Среди шести других домов тут оно было самое крепкое. Подпрыгнув, я стал подтягиваться на перекладине ворот. Именно в этот момент меня и застала входившая во двор хозяйка. С хозяином мы повстречались на околице минут десять назад, он слушал далекую канонаду, опираясь о палку-костыль, и когда я спросил, где можно встать на постой, сам предложил остановиться у него. Хозяйка об этом еще не знала. Хозяину я тоже представился курсантом, но не сообщил, какого рода войск, просто курсант, и все. До темноты оставалось около часа, поэтому я решил не идти дальше, а встать на постой в деревне — по словам старика, других незнакомцев у них не было.

Спрыгнув на землю, я вежливо поздоровался и сказал:

— Меня хозяин ваш на постой определил.

— Понятно, — кивнула та, с любопытством меня разглядывая. — Сейчас на стол накрою. Голодный, небось?

— Немного, — улыбнулся я.

Старушка покосилась на Шмеля, что обнюхивал ее ноги, и направилась в дом. Старый хозяйский пес, что сидел на цепи, глухо заворчал, недовольный таким покушением на его собственность, но щенок уже отбежал и направился ко мне. Со старым псом он уже успел подружиться.

Когда хозяин вышел, наблюдая, как я растягиваю связки во дворе, то внезапно замер, вслушиваясь.

— Никак техника едет?

Встав, я прислушался и задумчиво кивнул.

— Да. Что-то тяжелое идет, с броней.

— Наши или немцы?

— Непонятно, я сбегаю на околицу посмотрю.

— Хорошо.

Оставив Шмеля во дворе, я бегом добрался до околицы и, глянув пару секунд, с большой скоростью рванул обратно. По проселочной дороге к деревне направлялись немцы. Ошибиться я не мог, впереди двигался мотоцикл с тремя немцами и пулеметом на люльке, потом шел танк, «тройка», как я определил, потом гробообразный бронетранспортер, следом грузовик, классический «Опель-блиц», и второй мотоцикл замыкал колонну. По всем прикидкам, от сорока до пятидесяти немцев. Многовато, в общем.

Добежав до дома, где я встал на постой, в одном месте пришлось пригнуться, чтобы не заметили мотоциклисты, что въезжали в деревню. Вообще не боятся, ушлепки, даже разведку не провели! Влетев во двор и прикрыв калитку, я потрепал подбежавшего Шмеля, которого с собой не брал, и рванул к крыльцу дома.

— Немцы, Павел Аристархович, — пройдя сени, я распахнул дверь в избу и сообщил хозяевам эту ошеломительную новость.

Пока я одевался и собирал вещи, хозяева переваривали эту новость. В гражданку я переодеваться не стал, мелькнула мысль да пропала.

— Беги к посадке, она тебя от их глаз скроет, — предложил он.

— Срежут из пулемета, — отрицательно покачал я головой, после чего посмотрел на хозяев и сказал: — У вас самый добротный дом, офицер и часть его людей наверняка у вас на постой встанут. Угостите их. Павел Аристархович, весь самогон, какой есть, на стол, соседям тихонько шепните, чтобы тоже его не жалели. Ну, а потом, когда они уснут, уже я поработаю.

— Ума лишился, побьют они тебя!

— Павел Аристархович, я ведь не сказал, где я учусь. В осназе. Диверсант я, и мне эти немцы — тьфу. Не волнуйтесь, я справлюсь. И помогать мне не вздумайте. Помешаете только. А теперь прячьте меня, причем в таком месте, чтобы немцы нас со щенком не обнаружили и вылезти можно было тихо и бесшумно.

— Может, пса тут оставишь?

— Не, он бегать начнет и скулить, меня искать, выдаст. Молодой еще, глупый, а со мной он смирный.

— Хорошо, пошли в свинарник. Там у крыши ниша есть, ее не видно, удобно прятаться и потом легко можно покинуть.

— Вот это хорошо, спасибо, Павел Аристархович.

Мы успели выйти и пройти в свинарник, причем в тот момент, когда у ворот как раз остановился танк и бронетранспортер, так что я быстро закинул баул, сидор и Шмеля в нишу и забрался следом. Хозяин посмотрел, не видно ли меня, после чего вышел из свинарника и направился встречать гостей. Оружие у меня было в сумке, я его не доставал, просто не было необходимости, а тискать ствол, придавая себе уверенности, мне было не нужно. Нож в чехле — вот мое оружие. Да два глушителя для «парабеллума» и «вальтера» в кармане. Оружия у меня этого не было, но я специально сделал глушители, надеясь на трофеи. Главное для меня — тишина. Так и получалось, глушители есть, а оружия нет. На неподготовленный ствол их не накрутишь, резьбу делать надо, но у меня в бауле специально для этого лежал нужный инструмент, было бы оружие, а резьбу для глушителя я сделаю.

До самой темноты я лежал неподвижно, слушая шум прибывшей воинской части, в данном случае — подразделения немецкой армии. Судя по звукам, они занимались привычным делом: ловили домашнюю живность для приготовления пищи. Визжал где-то поросенок, кудахтали куры, пока им не обрубали голову. В общем, нормально они на постой встали. Так, как я и ожидал. Деревню, естественно, осмотрели, и в сарай ко мне заглянули, пришлось прижать Шмеля к себе, а то он норовил выглянуть, посмотреть, кто там зашел.

Техника, похоже, большей частью встала на главной улице деревушки, а вот один из мотоциклов вроде бы закатили во двор Павла Аристарховича. Я слышал пыхтение толкавших его немцев и шелест колес.

Неподвижно лежать пришлось до самой темноты, потом еще около часа, только после этого, оставив заснувшего Шмеля в нише, я подкрался к входной створке ворот и, ножом убрав щеколду, тихо выбрался наружу.

Осмотр двора и улицы дал понять, что оба мотоцикла стоят во дворе Павла Аристарховича, а другая техника на улице у забора. Часового я обнаружил сразу, он охранял технику, покуривая у танка. Однако пробежавшись по всей деревне — псы не гавкали, были испуганы, — я больше не обнаружил охранения.

Вернувшись, я тихо прокрался мимо часового и подошел ко входной двери в дом. Хозяев внутри не было, немцы их выставили, и те, громко возмущаясь, мне кажется, специально для меня, устроились в сарае на сене.

Потянув за ручку, я обнаружил, что дверь заперта, но препятствием для меня это не было. Достав из кармана изогнутую проволоку, я сунул ее в щель между дверью и косяком, после чего, приподняв щеколду, потянул дверь на себя. В этот раз она легко поддалась. Заперев дверь за собой, я достал нож и прошел сени к двери в избу. Я не знаю, сколько немцев было внутри, и спят ли они, но я был готов работать, а это было немаловажно. Приоткрыв дверь, стараясь, чтобы она не скрипнула, я заглянул внутрь. Луны не было, густые облака скрывали, поэтому в доме была кромешная темень, но в принципе, мне свет и не нужен был, я слушал.

Через три минуты тщательного вслушивания я определил, что в избе около десятка человек, причем двое не спят, они еще и перешептывались. Пришлось принять у двери сидячую позу и, прикрыв дверь, но оставив самую узкую щель, чтобы холодом, поступающим в избу, не насторожить их, продолжил слушать.

Шептуны угомонились только через полчаса, а еще через десять минут и их легкий храп сплелся с общей какофонией, что творилась в избе. Подождав еще минут десять, чтобы те провалились в более глубокий сон, я приоткрыл дверь и тихо скользнул в комнату. Сапоги я оставил снаружи и передвигался в шерстяных носках, чтобы не издавать звуков.

У входа спал немец. Зажав ему рот, я ударил его в грудь, нож легко скользнул между ребрами и достал до сердца. Подождав, пока тот совсем замрет, я выдернул клинок и тихо скользнул к следующему.

Скажу честно, из одиннадцати немцев в избе никто так и не проснулся, даже офицер, которого я обнаружил спящим на печи, на медвежьей шкуре. Он мне не нужен был, в плен я его поэтому и не брал. После этого я стал шарить в темноте, собирая трофеи. Ну, как собирая, мне нужно было только оружие. К счастью, у формы офицера висела кобура, а в ней я обнаружил «вальтер». Странно, что он был у простого пехотного обер-лейтенанта.

Прихватив два запасных магазина, я покинул избу и, прикрыв дверь дома, направился к свинарнику. Нужно было накрутить резьбу на ствол пистолета. Мне требовалось бесшумное оружие, такой короткоствол подходил для этого неплохо.

Когда я сидел в свинарнике и с легким скрипом крутил инструмент, зажимая коленями пистолет, то вдруг замер и прислушался. Снаружи шла пересменка. Это меня заинтересовало, и я выскользнул из свинарника, на ходу накручивая на ствол «вальтера» глушитель.

Немцы подсвечивали себе дорогу фонариком, поэтому я легко проследил за ними. К моему удивлению, у немцев все же был еще один пост, секрет на дороге, именно его и сменяли. Я его не обнаружил, потому что он находился в пятидесяти метрах от деревни, можно сказать в открытом поле. Немцы сделали импровизированный бруствер из всякой деревенской мелочи, что защищал их от ветра, и спокойно охраняли сон товарищей.

В секрете сидели двое с пулеметом. После смены часовых четверо немцев направились обратно. Отметив, в какую избу они вошли, я посетил секрет и проверил оружие на практике. Тихо сработало, это хорошо. Секрет остался лежать на пучке соломы и наброшенном сверху брезенте, а я поспешил обратно. Следующим умер часовой, все равно еще часа два ждать, пока его не сменят, да и некому его менять будет к этому времени.

Потом я пробежался по остальным домам. Вот тут была одна сложность: я же не видел, кого лишаю жизни. Ладно, в том доме, где встал на постой, хозяев выгнали, и я работал спокойно, а тут-то как определишь, где немец спит, а где хозяева? Но повезло, немцы почти всех хозяев выгнали, так что я проверил все дома, в одном чуть старушку не прирезал, немцы ее не выгоняли, и довершил начатое.

Конечно же, я не знал, сколько нацистов въехало в село, подсчитать просто не имел возможности, но уничтожая противника, я пересчитывал, сколько единиц оружия в доме. Всегда совпадало.

К полуночи живых немцев в деревушке не осталось, последними я убрал танкистов и экипаж бронетранспортера. Старшим был фельдфебель, видимо он и был командиром танка. В той избе хозяев не было, поэтому собрав всю форму, оружие, документы и обувь, с этой тяжелой охапкой дошел до закрытого бронетранспортера и, отперев его спецключом, что нашел у экипажа, откинул заднюю дверцу, прошел внутрь и свалил все трофеи у кабины. Так работая, я обошел все дома, трофейный фонарик в этом хорошо помогал, и прибрал все трофеи, что были на немцах и рядом, и про секрет не забыл. Брал абсолютно всё. Свои вещи я тоже забрал, как и Шмеля, проснувшегося, когда я его брал на руки, и недовольно заворчавшего. Его и свои вещи я убрал в танк, ключ к нему у меня тоже был.

Только после этого я застучал сапогом по створке двери сарая и позвал хозяев:

— Павел Аристархович, открывайте, помощь ваша нужна.

— Тихо ты, — почти сразу сонно откликнулся он. — Немцы же рядом.

— Уже нет, побил я их. Всех. Помогите тела вынести из изб и погрузить в машину, один я не справлюсь. Нужно увезти их подальше и сбросить где-нибудь, а кровь вы замоете. Иначе следующие немцы прознают, накажут. Убрать улики надо.

— Сейчас иду, — мгновенно откликнулся тот.

Надо сказать, с Павлом Аристарховичем мне повезло, он позвал еще двух пожилых, но крепких мужиков, и мы за час перенесли все тела в кузов грузовика. Мне пришлось загонять его во двор домов, чтобы носить было меньше. Наконец с этим мы закончили, про секрет и часового не забыли, и я с одним из жителей деревушки поехал к какому-то глубокому оврагу, дорогу он знал. Проехали мы километров шесть, и наконец, нашли то, что нужно, и я, под указанием Петровича, подогнал задом машину к крутому обрыву. Там мы просто покидали тела вниз прямо из кузова, после чего, закрыв борт, погнали обратно. Время было два часа ночи, а до утра я собирался покинуть деревню.

Танк и бронетранспортер были мной заперты, так что местные в них не попали, остальное я тоже запретил трогать, сообщив, что это мои трофеи, да, в принципе, никто и не трогал. Еще когда мы отъезжали, я попросил Павла Аристарховича обдумать, как можно загнать мотоциклы в кузов грузовика. Трофеи я собирался прибрать все, танк этот автопоезд потянет. Греться будет, и расход увеличится, но потянет. Так что когда мы вернулись, он с другим соседом предложил загнать грузовик в неглубокий овраг, который будет как раз вровень кузову, после чего по доскам закатить мотоциклы. Доски были. Так мы и сделали, я отогнал грузовик к оврагу. Он был в двухстах метрах от деревушки. Потом по очереди заводил мотоциклы, и мы с Павлом Аристарховичем загнали их в кузов, пока другие мужики носили воду от колодцев, а женщины в домах отмывали полы от крови. Поработал я там кроваво.

Вернувшись в деревню на «Опеле» — он стал заметно тяжелее вести себя на дороге, груз давал о себе знать, — я подогнал машину вплотную к заднему борту бронетранспортера. Дойдя до танка, я открыл его и, выпустив Шмеля — тот отбежал к ближайшему столбу, — и забравшись внутрь, методом тыка запустил двигатель. Остывший, тот схватился не сразу, но все же я его немного прогрел и подогнал к переду бронетранспортера. Все, теперь сделать связку, и можно сваливать. Трофеи я набрал, вон пистолетов одних пятнадцать штук, и можно возвращаться домой. А что, по проселочным дорогам, подальше от населенных пунктов да еще ночью я без проблем доберусь до Москвы. Шучу, конечно, наверняка какой-нибудь пост остановит, главное, чтобы не стрелял, но все же попробую.

За час мы сделали сцепку из тросов и трех поленьев, отчего бронетранспортер был жестко прикреплен к корме танка, а грузовик к нему, и я проверил, как все держится, проехавшись до конца улицы. Естественно, вся техника стояла на нейтральной скорости.

После этого, пока танк прогревался на холостом ходу, я добежал до хозяев, обнял и попрощался. К моему удивлению, вся деревня, что собралась для проводов, вдруг поклонилась мне.

— Курсант, тебя как звать-то? — спросил Павел Аристархович.

— Евгений. Евгений Иванов, — на миг задумавшись, честно ответил я. — Из Москвы я.

Повернувшись, я побежал к танку, пытаясь на ходу поймать играющего Шмеля. Наконец он был пойман и испуганно скулящим сунут в люк танка. Тот его пугал своим шумом. Потом залез сам, выключил внутреннее освещение и, включив фару на передке, осторожно стронулся с места. Танк нехотя начал движение и пошлепал гусеницами по слегка подмерзшей дороге в сторону Москвы.

Перед тем как я покинул деревню, Павел Аристархович попросил оставить ему немного оружия. Я пошел навстречу этому желанию и незаметно для других жителей деревни передал ему пять карабинов и «парабеллум» в жесткой кобуре. Потом добавил патронов, чтобы было по сотне на ствол, и четыре гранаты-«колотушки». Как ими пользоваться, он знал, я только сообщил время горения замедлителя.

С управлением было тяжело, я фактически учился методом тыка. Ладно хоть приборы на панели подсвечивались, и я мог все отслеживать. Так постепенно осваиваясь с управлением, я удалялся от этой безымянной деревушки.

Проехал я километров двенадцать, когда начало светать, поэтому свернул к лесу, что виднелся левее моего движения. Двигаться дальше на трофейной технике смерти подобно, сожгут к черту. Да к тому же я не спал и сильно устал, а тут пока есть время, высплюсь за весь световой день и, как стемнеет, двину дальше.

Естественно, двигался я с остановками, проверяя, как там буксируется техника. Бронетранспортер и грузовик были в порядке, а вот мотоциклы мотало по кузову. Одному люльку помяло. Пришлось жестко закреплять их веревками.

Добравшись до леса, я проехал по опушке дальше и, найдя ельник, стал осторожно заводить технику под деревья. Ладно танк и бронетранспортер, они низкие да железные, а вот высокий брезентовый кузов грузовика можно было повредить. К счастью, обошлось. Развернув автопоезд — небольшая поляна это позволяла, — я поставил технику так, чтобы можно было легко ее выгнать, и, заглушив двигатель «тройки», несколько секунд сидел, привыкая к тишине. Наконец, скинув наушники, я положил их на сиденье и, открыв люк, первым выпустил Шмеля. Пока тот обнюхивал все вокруг, я обслуживал технику, то есть сливал с нее воду из радиаторов в два ведра и две пустые канистры. Подмораживало, так и до беды недалеко, терять трофеи я не собирался. Также я снял канистры с бортов и заправил танк, расход у него действительно был приличный. Главное, чтобы движок выдержал и доставил нас до Москвы, я уже начал думать, что спокойно доберусь до нее. Смешно, конечно, кто же меня через посты пропустит?

Осмотрев и заправив технику, я осмотрел лес и, достав из танка топорик, пошел рубить ветви, чтобы замаскировать технику. Когда я закончил с этим, уже совсем рассвело, так что, быстро поев — узел с домашней едой мне сунула жена Павла Аристарховича, да еще у немцев приличные запасы набрал, — я вернулся в танк и, закрывшись, завалился спать на одном из сидений. Шмель устроился у меня под ногами на запасном комбинезоне танкистов.

За день просыпался я дважды. Первый раз, когда где-то рядом началась интенсивная стрельба, даже пушки били. Я выходил на опушку, стреляли рядом, но за поросшим лесом холмом мне не было видно. Второй раз разбудил меня Шмель — захотел по нужде. Сходили вместе, и до самой темноты я благополучно продрых.

Проснулись мы полностью выспавшимися где-то около шести, за час до заката. Пока Шмель носился вокруг, я пробежался по лесу, источника воды так и не нашел, после чего вернулся, потренировался и снял с бронетранспортера одну канистру. Там была вода, я это еще вчера понял, и пока котелок и чайник вскипали, я залил воду в радиатор танка из других емкостей и запустил его прогреваться. Чуть позже заглушив мотор, я стал готовить завтрак.

Поев, я подтянул к себе офицерский планшет, туда у меня были запиханы еще документы офицера, и, достав карту, стал искать ориентиры. Через минуту я уже определился на местности и лес нашел, в котором заночевал. Деревушка, где я побил немцев, называлась Гавриловка. Что примечательно, остановился я на ночевку в двух километрах от Матвеевки. Она притулилась с другой стороны этого небольшого леса как раз за холмом. Как мы друг друга не обнаружили, непонятно. С одной стороны, хорошо, что деревенские меня не нашли и не заметили.

Когда я доел кашу с мясом, вдруг недовольно заворчал лежавший рядом Шмель. Он уже поел. Присмотревшись, куда смотрел щенок, я рассмотрел пса, который разглядывал нас, выглядывая из-за дерева. Это был довольно здоровый взрослый пес, в ошейнике и с обрывком веревки на шее. Пес, то и дело облизываясь и переступая на месте, не отрываясь смотрел на нас. Видимо, был голоден.

Свистнув, я выскреб на осеннюю листву остатки каши и начал подзывать пса. Тот сперва неуверенно сделал пару шагов, замер, но потом, так же неуверенно поглядывая на нас голодными глазами, все же приблизился. Я отодвигаться не стал, проверяя его. Косясь на нас, пес подошел ко мне на расстояние вытянутой руки и стал быстро хватать кашу. Отхлебывая чаю, я с интересом его разглядывал. Пес был не элитной породы, обычный деревенский. Видимо, он или сам сорвался, или что-то случилось, а так на вид, кроме небольшой худобы и впалого живота, он был в порядке. Думаю, он из Матвеевки.

Пес поел и лег на листву метрах в трех от нас, но не уходил. Я выплеснул остатки чая из кружки и, встав, водой из канистры вымыл посуду, поскоблил ее, после чего убрал в баул, а потом в танк. Когда я закреплял канистру обратно на борт бронетранспортера, пес встал и глухо ухнул. Видимо, он так лаял.

— А что, — пробормотал я себе под нос, — пса-то сторожевого у меня дома нет, Шмель со мной мотается. Кто-то же должен двор охранять.

Отойдя от бронетранспортера, я мельком осмотрелся, не оставил ли чего. После чего подошел к неизвестному псу. Шмель с подозрением наблюдал за нами. Протянув руку, я осторожно погладил пса. Тот сам дернул головой мне навстречу, подставляясь под ласку. Я осмотрел ошейник. Тот был самодельный. Пес без сомнения был деревенским. Вполне возможно, действительно из Матвеевки.

— Иди домой, тебе тут недалеко.

Пес сделал вид, что не понял меня, и когда я направился к танку, последовал следом. На землю уже опустились сумерки, вот-вот окончательно стемнеет, поэтому возиться долго я не хотел.

— Ладно, черт с тобой, — сказал я и, открыв дверцу бронетранспортера со стороны водителя, махнул рукой: — Залазь.

К моему удивлению, пес одним прыжком запрыгнул в салон и стал принюхиваться. Некоторая форма была в крови. Заперев дверцу, я вернулся к танку и запустил внутрь Шмеля — сам он не мог забраться и полез следом в узкий люк. Через минуту я выгнал колонну из леса и в сгущающейся темноте направился обратно к полевой дороге.

Проехал я буквально три или четыре километра, когда на дорогу, махая свободной рукой, вдруг вышел боец. Самый обычный такой солдат в каске, телогрейке и с винтовкой за спиной. Он специально вступил в световое пятно от фары и, махая, шел навстречу.

Я сразу понял, что меня приняли за своего — ну а кто еще ночью будет ездить по дорогам? Похоже, уже все бойцы знали, что немцы ночью спят, раз спокойно так встретили мою технику. Чувствуя, что если я сейчас промедлю, тот, опознав танк, метнется в сторону, отдавая приказ противотанковым пушкам обстрелять меня, поэтому остановил танк в трех метрах от него и, глуша двигатель, открыл люк механика-водителя и громко спросил:

— Чего случилось?

Через приборы было плохо видно, только силуэт и пятно света на дороге. Ну, а когда наполовину вылез, то понял, что он в звании сержанта, опрятный такой, где нужно подтянутый — в общем, нормальный боец. Чуть левее его я рассмотрел шевеление и еще две каски, кажется, там был окоп или ячейка.

Тот уже понял, кого он остановил, и на пару секунд завис, разглядывая меня и темную громаду техники у меня за спиной. Ох, хорошо, что я не переоделся, моя армейская телогрейка, похоже, и вывела его из ступора.

— Это что такое?

— Трофеи в тыл гоню, что, не видишь? — громко спросил его, чтобы и в секрете слышали. Не хватало, чтобы еще по мне из пулемета ударили, или вообще из пушки.

— Ничего себе… Документы есть? — наконец вспомнил он о причинах остановки.

— Конечно есть, — пробормотал я и, вернувшись в салон, включил внутренний свет. Сержант подошел и заглянул внутрь, потрепав по холке Шмеля, который встал мне на ноги и с интересом принюхивался к незнакомцу.

— Новенький? — поинтересовался он, осматривая салон и блестящие ряды снарядов.

— Похоже, что да, командир сказал, что меньше года ему. Я немецкий не знаю, не скажу, — рассеянно ответил я и, достав из планшета свои документы диверсанта Брянского фронта и от руки написанный приказ моего «командира» доставить трофейную технику под Москву в часть номер такую-то, протянул сержанту. Проще говоря, гнал я технику согласно этой бумаге на нашу базу осназа в Подмосковье. А куда еще? Трофеи наши, майор, командир базы, куркуль почище меня, хрен он ее кому отдаст, учебные пособия как-никак.

Сержант, пользуясь освещением танка, отошел к фаре и стал с интересом читать. Убрав Шмеля в сторону, я снова наполовину вылез. Теперь уже можно, стрелять не будут. Так и было: от окопов отделились двое, один в командирской длиннополой шинели и фуражке, второй также в телогрейке и каске.

— Кузьмин, что там? — спросил подходивший командир. При свете фары в петлицах его шинели мелькнули рубиновым цветом кубари старшего лейтенанта.

— Да вот, товарищ старший лейтенант, товарищи из осназа НКВД технику трофейную захватили и гонят ее куда-то в тыл, — ответил тот и протянул мои документы подошедшему командиру. Тот рассмотрел их, задумался на миг, бросая на меня изучающие взгляды, и подошел.

— Командир сборного отряда старший лейтенант Морозов. Назначен приказом командующего двадцать первого стрелкового корпуса, командиром этого участка обороны.

— Курсант Якименко, в отряде лейтенанта Лешего проходил практику, поэтому в связи с ее окончанием и захватом техники направлен в тыл. В общем, мне и технику нужно отогнать, и на базу вернуться.

— Ясно… — теребя поддельные документы — половину я, вон, вчера во время ужина перед сном написал, — пробормотал лейтенант, бросая на меня косые взгляды и явно что-то прикидывая.

— Лейтенант, если у тебя что есть, ты говори, время не тяни. Я сегодня планирую проехать еще километров пятьдесят. Завтра в Орле должен быть, а там железной дорогой на Москву.

— Не могу я тебя остановить, права не имею, но попросить есть желание. Мне ведь окруженцев дали, моя рота тут и почти сотня всяких бойцов из разных частей. Вчера шестеро зенитчиков вышли. Они тут недалеко стояли, в Матвеевке, и немцы на них вышли, все подразделение уничтожили, да еще и деревню сожгли. Вон, шестеро только и выжило.

— Так вот что за стрельба была, — пробормотал я себе под нос. — Какой твой интерес?

— А то, что у меня на три сотни человек всего два ручных пулемета и не одного орудия! — зло проговорил старлей, явно выплескивая этим криком все, что накопилось в его душе.

— Еб… а я-то думал, меня на прицеле пушечных стволов держат, — хмыкнул я, покачав головой. — Ладно, дам я тебе два МГ с запасом патронов и… одно противотанковое ружье. Думаю, меня за это по голове не погладят, но ничего, расписку напишешь, ею прикроюсь. Напишешь?

— Еще как напишу, дорогой, ты даже не представляешь, как ты нам помогаешь!

— Не надо говорить помогающему, как важна его помощь, платить в два раза больше придется, — сказал я и, покинув танк, погладил вылезшего следом Шмеля. — Хорошо, что мы вот так вот опознались, а то я ехал и гадал, влепят мне снаряд в борт или нет.

— Так нужно связаться с командованием и предупредить, что по нашей дороге гонят трофейную технику.

Мне это предложение не понравилось, командование, несмотря на бардак, может сообразить, что я тут не совсем законно, и документы, которые вернул мне лейтенант, не настоящие, но я уловил главное.

— У вас что, и связь есть?

— Ну да, в километре позади село расположено, там есть телефон в сельсовете. У него мой политрук дежурит.

— Лейтенант, ты даже не представляешь, как обрадовал меня! Сейчас оружие выдам и погоню к селу, свяжусь со своими и получу дальнейшие указания.

Мы прошли к бронетранспортеру, и там я отобрал два пулемета, один был с зенитным станком, противотанковое ружье, вручив между делом старлею обшарпанный МП-38 и чехлы с запасными магазинами. Тот подсвечивал мне фонариком, наблюдая, как я передаю оружие подходившим бойцам, и с восхищением сказал:

— Настреляли, я смотрю, много немцев!

— Было дело.

— А ты в группе кем был?

— Снайпер-наблюдатель. Кстати, с оружием освоитесь, или помочь? — спросил я, передавая следующему бойцу коробки с запасными лентами к пулеметам.

— Было бы неплохо помочь.

— Время пока есть, покажу и научу.

Народу набежало достаточно, некоторые щупали броню, заглядывали в салон танка, люк был открыт, а одному я затрещину отвесил — не хрен было плевать на мою машину. В крест он, видите, метил.

При свете фары я показал тем бойцам, которых Морозов назначил расчетами, как собирать, проводить чистку и заряжать оружие.

С ружьем еще проще было, к нему я дал семьдесят патронов. Да еще я у одного унтера в ранце нашел книжицу по эксплуатации пулеметов и тоже отдал ее Морозову, пусть учатся дальше по ней. Что делать, я показал. После этого тот сержант, что остановил меня, Кузнецов, забрался ко мне на броню, я залез внутрь и, запустив мотор, покатил, следуя его указаниям, к селу.

Доехали нормально, хотя к нам под гусеницы чуть не бросился боец с противотанковой гранатой. Ладно, его сержант вовремя засек и обматерил с испуга. Дальше нормально добрались до здания сельсовета, где у входа стоял боец-часовой. Заглушив технику, я ее запер, и мы с сержантом и Шмелем направились внутрь.

Дежурный в звании младшего политрука у местного узла связи прикорнул на стульях, поставленных вдоль стен, поэтому сержанту пришлось его будить.

— А, Кузнецов? — зевая, принял тот сидячее положение и несколько осоловело огляделся. — Что случилось?

— Да вот, товарищ младший политрук, наши из осназа трофейную технику, отбитую у немцев, в тыл гонят, хотят связаться со своим командованием.

— А что радиостанцией не могли воспользоваться? Осназ ими хорошо обеспечен, — спросил полит рук. Мне он сразу разонравился, слишком много знает.

— Еще неделю назад последняя батарея сдохла. Нет у нас связи, — буркнул я.

Тот осмотрел меня и задумался, в нем явно боролось желание построить меня или послать подальше. Наконец он сдался:

— Какая часть?

Я продиктовал ему не только номер части, но и код, с помощь которого можно было связаться с дежурным нашей базы. Политрук минут десять звонил, ругаясь и переговариваясь с телефонистами, но у него ничего не вышло.

— Нет такой части, — со злостью положив трубку на аппарат, сказал он.

Я горестно покачал головой и, подойдя к столу, снял трубку, вызвал телефониста, попросил связать меня с главным управлением НКВД в Москве. Дежурный ответил быстро, я сказал ему код и номер части, и тот так же быстро соединил меня с дежурным нашей базы осназа. На миг, положив трубку на плечо, я посмотрел на политрука и сказал:

— А вот у меня почему-то получилось связаться… Алло? Это кто? Антохин? Здорово… Да, я. Слушай, майор на базе?.. А где?..

Вызови его срочно… Да знаю, в общем, передай, что я перешел линию фронта и гоню на базу трофеи, танк-«тройку», бронетранспортер «Ганомаг», грузовик «Опель-блиц» и два мотоцикла… Да на сцепке! Блин, не перебивай… Все трофеи наши, но меня тут могут армейцы раскулачить, пусть майор зай мется этим… Хорошо, жду, сейчас дам наш номер.

Политрук быстро продиктовал номер нашего узла и телефона, после чего я положил трубку на аппарат.

— Связь так себе, треск стоит… Командира на месте нет, дома, ночь все-таки, но он рядом живет, сейчас его поднимут, и он с нами сам свяжется, — зевнув, сказал я.

— Может, чайку? — предложил политрук. Говорил он уже куда благожелательнее.

— Можно… О, у меня трофеи есть, с чайком сейчас и поедим.

Пока сержант с политруком накрывали на стол, я сбегал к бронетранспортеру, выпустил заодно пса. У меня там было сложено продовольствие в отдельном углу. Я достал пачки шоколада, галеты и даже сахару, после чего, снова заперев «Ганомаг», направился обратно.

Лучинский дозвонился до нас минут через тридцать, когда мы уже заканчивали чаевничать, уничтожая мои гостинцы. Шоколад и галеты, да и сахар пошли на ура, под конец к нам и Морозов присоединился. Он, оказывается, посты обходил, когда я подъехал.

Когда телефон зазвонил, трубу снял политрук. Было забавно наблюдать, как после того как он представился, у него вытягивается лицо и он непроизвольно встает, слушая неизвестного собеседника. Майор у нас еще как мог нагнать жути.

— Вас, — протянул он мне трубку.

Я уже давно встал и подошел, ожидая, когда тот передаст мне ее, поэтому сразу же взял и сказал:

— Здорово, Батя.

— Докладывай, — влет велел тот.

Косясь на присутствующих армейцев, я кратко изложил захват техники и уничтожение передового отряда вермахта и перечислил то, что удалось взять трофеями, а также чем поделился с армейцами. Также я сообщил, что гоню технику к нам на базу, мол, будут учебным пособием, майор сразу вник, что я хочу, и начал отдавать команды.

— Ясно. Значит, так, у меня друг — начальник особого отдела фронта, ты его знаешь, тот, что две недели назад приезжал за пополнением и нахваливал твои «монки».

— Это который предлагал, чтобы у нас открыли отдельную кафедру для обучения сотрудников по выявлению и уничтожению диверсантов в тылах наших войск? — уточнил я.

Еще бы я не помнил его, он, изучив мои записи — восемь толстых блокнотов исписал, меня же и хотел поставить на эту кафедру. А весом он обладал немалым, и к нему прислушались. Ладно, я раньше свалил.

— Да, он. В общем, я сейчас с ним свяжусь, дальше будешь выполнять его указания. Ожидай на этом аппарате. Все ясно?

— Да, товарищ майор, все ясно.

— Ожидай звонка.

Положив трубку, я сказал присутствующим:

— Похоже, я тут задержусь у вас, снова у телефона велели сидеть и звонка ждать. Со мной должен связаться начальник особого отдела фронта и дать дальнейшие указания.

Это сообщение вызвало еще большее охреневание, но командиры быстро пришли в себя, и мы продолжили чаевничать по второму кругу. Галет я принес много, хватало, а шоколад и сахар уже подъели. Я коротко описал любопытным командирам, как «мы» ликвидировали немцев. Приукрасил, конечно, да немного опытом поделился, так что рассказ прошел на ура. Ко всему прочему, я рассказал о тех дезертирах, что ограбили соседей Павла Аристарховича.

— Шестеро? — уточнил старлей. — Картошки и самогона у них при себе уже не было, но перегаром несло, да и пальто я помню. Вчера вечером за час до раненого военврача к нам вышли. Мы их во взвод Тимошенко определили.

— Понял, займусь этим немедленно, — кивнул политрук, когда старлей посмотрел на него.

Мы еще немного пообщались, после чего Морозов вдруг спросил:

— Курсант, слушай, тебя как зовут?

— По документам Григорием, — пожал я плечами.

— То есть это не настоящие твои фамилия и имя? — сразу ухватил суть политрук. Он вызванному бойцу уже отдал несколько приказов насчет подозрительных красноармейцев, чтобы их доставили сюда. Но сам даже зад не поднял со стула.

— Конечно, мы никогда не пользуемся настоящими данными, нам это запрещено.

— А как тебя зовут? — спросил старлей.

— Зовите Григорием, я привык уже, — пожал я плечами.

Все это нужно было для более доверительной беседы. Раз я раскрываю такие секреты, то точно свой.

— У тебя ведь там грузовик, а у нас беженцев полно, женщины, дети. Может, заберешь? Сам понимаешь, немцы утром двинут, и тут бой начнется. Не успели мы их отправить, вечером большая часть к нам вышла.

— Да у меня в кузове мотоциклы, — задумался я. — Если помощь будет от наших, то есть людей пришлют, тогда я выгоню технику, и можно погрузить людей. А сколько их?

— Три десятка, есть родственники командиров, что от границы идут. Даже одна женщина-военврач. Правда, она одну руку потеряла после бомбежки, но это вроде у границы еще было. Вчера вечером вышла к нам с девушкой.

— Хм, ясно. В принципе, можно взять, но тут не от меня зависит, а от начальника особого отдела. Как я с ним поговорю, так и решу, брать или нет. Технику я бросить не смогу, а если так распихать, то… Человек двадцать возьму. В бронетранспортер человек пятнадцать войдет, хоть и тесно будет, трое в кабину грузовика, еще человек пять в салон танка… М-да, можно распихать. В кузов лучше не садить, я, конечно, мотоциклы принайтовил, но может подавить, не стоит рисковать.

— Это хорошо, — кивнул старлей и покосился на политрука: — Степ, поднимай людей, чтобы были готовы к погрузке. На всякий случай.

Политрук кивнул и, подняв бойца, что, оказывается, спал в соседней комнате, отдал ему несколько приказов.

— Вы занимайтесь своими делами, а я пойду, освобожу салон «Ганомага», а то он барахлом и вооружением полон.

— Помочь? — поинтересовался старлей.

— Не, я сам.

Тот и так уже видел накопленные мной богатства, не стоит его смущать и заставлять выпрашивать еще что-нибудь стреляющее. Парням, что готовили к заброске в тыл немцев, пригодится форма и оружие, что я набрал, еще как пригодится. Вон, Лучинский аж копытом забил, когда я ему кратко перечислил, что набрал из формы и легкого вооружения, а это у нас самый дефицит.

Выйдя на улицу, я погладил подбежавшего ко мне пса, того, неизвестного, Шмель и так от меня не отходил и лежал под столом, пока мы чаевничали, изредка хрустя галетами, что я бросал ему. Я отпер бронетранспортер, откинул борт грузовика и, осмотрев кузов, где у кабины были бочка с бензином, коробки с боеприпасами и продовольствием, стал готовить место для всего того барахла, что было складировано в десантном отсеке бронетранспортера. Через задний борт из-за сцепки не пролезешь, пришлось через пассажирскую дверь бронетранспортера спереди все вытаскивать, намучился туда и обратно протискиваться.

Форму я частично убрал в люльки мотоциклов, там было почти чисто, и влезло почти все, а оружие переносил и складывал у бочки с бензином. Заодно проверил ее, полная оказалась.

Я уже заканчивал, как раз носил ремни с чехлами амуниции и ранцы, когда выскочил на улицу Кузнецов и сообщил, что зазвенел телефон и его уже снял политрук. Быстро закрыв борт «Опеля» и заперев «Ганомаг», я поспешил в здание сельсовета.

Стоявший у телефона политрук кого-то слушал, изредка машинально кивая. Заметив, как я прошел в помещение, он тут же сказал:

— Товарищ капитан госбезопасности, курсант Якименко только что подошел… Хорошо.

Взяв протянутую трубку, я сообщил о себе и прислушался к собеседнику с той стороны линии. Он мне не был знаком, но стало ясно, что он из особого отдала Брянского фронта и выполняет поручение командира. Быстро войдя в курс дела, он уточнил, как у меня с горючим, и, узнав, что до Москвы хватит, велел выдвигаться к следующему населенному пункту, районному поселку, где меня будут ждать представители особого отдела ближайшей части. Странно, это село находилось немного в стороне от моего маршрута.

— Ясно, разрешите выдвигаться?

— Выдвигайся… курсант.

Вернув трубку политруку, тот положил ее на аппарат, я спросил у него:

— Спички есть?

— Зажигалка, — достал тот из кармана серебряную зажигалку с красивым орнаментом по бокам. С интересом осмотрев ее, я достал из кармана все свои липовые документы и, скомкав, положил в пепельницу, поджигая. Заметив удивленный взгляд политрука, сержанта не было в комнате, сказал:

— Недействительны они теперь, приказали уничтожить.

— А-а-а, — протянул тот. — Как сложно у вас все.

— Что есть, то есть, — согласился я, наблюдая, как бумага превращается в пепел.

В это время дверь открылась, и послышался тонкий девичий голосок, показавшийся мне знакомым.

— Товарищ командир. Мы уже собрались на улице…

Обернувшись, я посмотрел на Селезневу, что так же ошарашенно пялилась на меня.

— А ты что тут делаешь? — удивленно спросил я. — Ты же эвакуироваться успела.

— Поезд разбомбило, вот все иду, — тихо ответила она, а глаза радостно заблестели. Стремительно подойдя, она судорожно обняла меня, и я почувствовал, как сотрясается в рыданиях ее тело.

— Знакомы? — все понял политрук.

— Одноклассница. Да и жили рядом… В одном подъезде. Отцы были командирами Красной Армии, у меня еще и мачеха служила, жаль, что она погибла.

Девушка у меня в объятиях вздрогнула, охнула и стремительно выбежала из помещения.

— Чего это с ней? — удивленно спросил я у полит рука, но тот только пожал плечами. — Ладно, держи краба, давай прощаться. Сейчас погружу людей и двину. До нужного населенного пункта, как я помню по карте, километров двадцать пять, до рассвета хотелось добраться до него.

— Удачи, — крепко пожал мне ладонь командир.

В это время в помещение прошел Морозов, он разбирался с теми красноармейцами, которых уже подвели к штабу обороны, то есть к сельсовету, а за ним, к моему удивлению, в драной одежде и старом пальто в комнату шагнула тетя Нина. Живая, только пустой рукав левой руки бросался в глаза.

Зашедшая следом Селезнева звонким голосом сказала:

— Я же говорила, Женька это. Живой и здоровый.

Услышав мое настоящее имя, оба командира синхронно улыбнулись. Тетя Нина подошла и так же молча обняла меня одной рукой, прижавшись, командиры смущенно переглядывались. Селезнева смотрела на нас от дверного проема, и на ее глазах стояли слезы. В это время Шмель, который вылез из-под стола зевая, принюхался и стал скакать вокруг нас, тыкаясь мокрым носом в ноги тети Нины. Та охнула, наклонилась и погладила щенка, который вспомнил ее. Ведь видел давно, сколько времени прошло, а запах узнал, и руки, что кормили его и гладили.

— А девчата сказали, что вы погибли, — несколько растерянно пробормотал я.

Тетя Нина дико на меня посмотрела, в ее глазах вспыхнула надежда.

— Ты знаешь, где мои дочери? — вскочила она на ноги.

— Ну да. Они у меня дома, я опекунство оформил, живут нормально, в школу ходят.

Мачеха снова подскочила ко мне и начала обнимать, целуя в щеки то плача, то смеясь. Пришлось снова выдержать этот ураган женской истерики радости и слез, но не долго. Не выдержав, я сказал:

— Может, поговорим в дороге? Нам выдвигаться пора.

— Да, конечно, — кивнула та и, еще раз обернувшись, счастливо осмотрела меня с ног до головы и направилась к выходу. Вышла она вместе с обнявшей ее Селезневой.

Попрощавшись с командирами, я вместе с ними вышел на улицу, где толпилось довольно порядочно народу. Были женщины, дети, старики и старушки, в руках они держали узлы и другие вещи, что несли на себе. Многие были в откровенно ветхой одежде.

— Теть Нин, Маш, вы ко мне. Сейчас открою танк. Остальных в грузовик и машину. Узлы в кузов машины, — принялся я командовать.

С уборкой я еще не закончил, поэтому сложил в кузов все, что оставалось в десантном отсеке бронетранспортера, и отпустил сиденья, велев рассаживаться. Тетя Нина сама, без посторонней помощи, через командирский люк башни забралась в танк, следом туда залезла Селезнева, которой я отдал свою шинель, а то ветхая куртка, что была на ней, ее совсем не грела. Они заняли сиденья командира танка и наводчика.

За пару минут мы распределили всех беженцев. В бронетранспортер втиснулось аж двадцать человек. Полноватых не было, дети сидели на коленях родителей, трое устроились в кабине «Ганомага». В кабину «Опеля» втиснулись четверо с двумя детьми. Однако осталась одна женщина с тремя детьми, места для которых не нашлось ни в бронетранспортере, ни в грузовике — не в кузов же ее садить, поэтому я решил усадить ее в салон танка, там было два свободных места, устроимся.

Приблудный пес не убежал, а сторожил меня у машин, поэтому я откинул борт грузовика и похлопал по полу:

— Прыгай, — велел я ему.

Тот, немного поколебавшись, все же запрыгнул, потом я закрыл борт и завязал брезент, женщина и дети уже были в танке, поэтому я, снова попрощавшись с командирами и забравшись через люк на свое место, чуть не придавил Шмеля. Он устроился в кресле механика-водителя, поэтому я передал его Селезневой и стал искать наушники. Свои я сразу нашел, они на спинке сиденья висели, потом достал другие, подсоединил их к бортовой сети танка и протянул мачехе и однокласснице, велев им надеть их и показав, как это делась. Свет в салоне был включен, и мы хорошо видели друг друга.

Запустив мотор танка, я дал ему немного прогреться, за два часа стоянки он успел остыть, немного поболтал с «экипажем», чтобы те привыкли, после чего медленно стронул танк с места. Веса прибавилось, поэтому шел он тяжело, набирая скорость.

Женщина-беженка сидела по правую руку от меня с двумя детьми на коленях, третий, десятилетний мальчуган, устроился на сиденье заряжающего — в общем, всем места нашлись. Так двигаясь на небольшой скорости, я и стал расспрашивать тетю Нину. Правда не на того напал, получившая надежду найти своих детей женщина буквально завалила меня вопросами. Пришлось описать, как я их нашел, как мы попали в Москву и как устроились. Про дом сказал, что купил его по случаю, что попалось, то и взял. Мол, не в нашем случае претендовать на хоромы. О школе рассказал, о том, как девчата конец лета и начало осени ухаживали за огородом, как делали запасы, отдыхали и бегали на речку. Как подарил Але на день рождения часы, та была счастлива. А также признался, что сестренки все же грустят, вспоминая о ней. Слушала та жадно, ловя каждое слово в шуме эфира.

Потом уже я начал расспрашивать ее о том, как так получилось, что она выжила. Оказывается, сестренки действительно видели, как погибают бегущие от пассажирского поезда люди под пулеметами и пушками немецких стервятников. Только мать их была чуть дальше. Очнулась она через час, с культей вместо левой руки. Руку срезало осколком около кисти. Какой-то седобородый мужчина профессорского вида успел наложить ей жгут на рану, останавливая кровь. Сам он сидел рядом. Мертвый. У него сердце остановилось от всего того, что он видел. Пожилой был.

Тетя смогла собраться с силами и встать, вся в крови и рваной форме она стала искать своих детей, разглядывая детские тела вокруг, их хватало. Как она не сошла тогда с ума, она сама не знала, но тут прибыли военные и медики из ближайшей части. Они начали собирать тела и оказывать помощь раненым, тем, что не могли идти, а ее отправили в госпиталь. Пробыла она там неделю, но после очередного прорыва его вместе с ранеными эвакуировали в Киев. Все это время тетя Нина искала дочерей. Ведь она их не нашла тогда у расстрелянного поезда. Значит, они были живы. Когда немцы прорвались к Киеву, была начата срочная эвакуация, и как и многие ходячие раненые, которых готовили к выписке, она решила идти пешком. Вот и пошла. А Селезневу она встретила, когда выходила из столицы Украины в потоке таких же беженцев. Случайная встреча, как и у нас тогда с сестренками на дороге. Вот и шли они уже две последние недели голодные и оборванные по военным дорогам Союза, слыша, как их догоняет канонада. Тетя Нина часто уставала и просто не могла успеть за другими беженцами, поэтому скорость их движения и была не такая уж большая. Подвозили на попутном транспорте их всего дважды, да и то на небольшие расстояния.

А Селезнева пояснила, как она тут оказалась. Практически история зеркально повторяла то, что случилось с тетей Ниной. Ее посадили на поезд, мать осталась с отцом, и отправили в Москву. Попала под налет, как и другие пассажиры, бежала от расстреливаемого с воздуха поезда, заблудилась в лесу, потом вышла на дорогу, долгими путями и приключениями добиралась до Киева и там загостила у знакомых отца. Но когда появились панические слухи о прорыве немцев, собралась и двинула пешком в сторону Москвы, все вокзалы были забиты людьми, и шансов сесть на поезд не было. Ну а дальше понятно, встретила бывшую соседку, очень обрадовалась знакомому лицу и всячески ей помогала в пути. В этом она была молодец, о чем я сказал вслух, поблагодарив ее.

Когда впереди показались дома нужного села, я даже удивился, за разговорами время пролетело просто незаметно. Три часа как не бывало, я даже забыл останавливаться, хотя хотел это делать раз в час, чтобы проверять, как там остальные пассажиры.

Когда Селезнева закончила рассказывать, как они с моей мачехой передвигались по дорогам и тропинкам, я сказал:

— Покрутило вас. Ну да ладно, теперь все беды позади. Доберемся до Москвы, там уже легче будет, свой дом как-никак. У меня жить будете.

— А мы там все поместимся? — спросила тетя Нина. Видимо, она по моим словам подумала, что я купил ветхий покосившийся домик.

— Поместитесь, — хмыкнул я. — Не сомневайтесь…

— Надеемся только.

— А вот и комитет по встрече, — пробормотал я, когда впереди трижды мигнули фонариком — все, как и договаривались. Четырежды мигнув в ответ, я продолжил движение.

Въехав на окраину села, я рассмотрел комитет по встрече, там стояли две машины, вроде «полуторка» и «эмка». Что меня удивило, там были бойцы не только в характерных фуражках, но и в танковых шлемофонах.

— Похоже, меня сейчас грабить будут, — пробормотал я себе под нос, останавливая автопоезд, когда на дорогу ступил неизвестный командир и поднял руку.

Он подошел к люку механика-водителя. Я выглянул, встречая командира. Рядом со мной проснулся и захныкал ребенок, да и женщина, спавшая на соседнем сиденье, вздрогнула и проснулась, тут же успокоив трехлетнюю дочурку.

Командир представился особистом стоявшего тут неподалеку танкового полка. Ну как полка — того, что вышло из окружения, то есть часть людей сохранили. А вот технику — увы.

Как я и подозревал, меня раскулачили, да я и не думал, что мне дадут уволочь технику к себе. Приказ был подписан командующим Брянского фронта. С бронетехникой в войсках была катастрофическая ситуация. А тут две единицы хотят уволочь в тыл, хоть и трофейных. В общем, у меня забирали танк, бронетранспортер и мотоциклы со всем положенным по штату вооружением. Именно для этого и прибыли танкисты. С моим командиром майором Лучинским это было согласовано.

Пока особист занимался беженцами, моих знакомых я велел ему не трогать, они отправлялись со мной дальше на грузовике, его у меня не забирали. Главное — доставить все легкое вооружение и форму по заказу с базы, насчет этого нам пошли навстречу. Так вот, пока снимали мотоциклы и нормально укладывали груз в кузове — бочку с топливом таксисты тоже забирали, как и канистры с маслом и ящики с боеприпасами, — я пояснил механику-водителю, как управлять танком. Тот был кадровым, мгновенно ухватил суть и стал осваиваться в машине, экипаж тоже был тут, но с башней и ее оборудованием пусть сами учатся обращаться, я туда не лез.

Все свои вещи я уже перенес в «Опель», где в кабине сидели мачеха и одноклассница. Грузовик уже отцепили и залили водой, заправили бак. Сейчас он тарахтел на холостом ходу. Заправили также и бронетранспортер, я показал, как это нужно было делать. После этого мне выдали все необходимые бумаги, копию приказа командующего, заверенную особистом, и документы, чтобы я мог без проблем добраться до столицы. Двигаться мне следовало по шоссе, пересекая все посты. Их уже должны были предупредить о том, что я проеду. Сопровождения мне не выдали, посчитали, что не требуется. В этом была своя правда.

Когда начало светать, мы покинули село, оставив танкистов позади, те уже выдвинулись в свое расположение и покатили в сторону ближайшего шоссе.

До Москвы мы добрались только под вечер следующего дня, перед этим останавливаясь на ночевку в одном селе. Там нас остановил очередной пост, что был предупрежден о нашем проезде. Там же и покормили. Шмель ехал с нами в кабине, а вот приблудного пса не было, он, еще когда я с танкистами и их особистом общался, куда-то пропал, сколько я ни свистел, он так и не появился, так что уехали мы без него.

Добравшись до столицы, до которой оставалось километров двадцать, я заметил на перекрестке стоявший мотоцикл с одним седоком, причем и мотоцикл и седок мне были хорошо знакомы. Это был один из инструкторов с базы, техника оттуда же. Остановившись на обочине не глуша двигатель, я покинул машину.

— Здорово, — поздоровался со мной наш двадцатитрехлетний спец по стрелковке Михаил и, посмотрев, как мои пассажиры покинули кабину и направились к посадке явно по надобности, предложил: — Слушай, давай в кабине посидим, а то я продрог тут на ветру. Третий час тебя ожидаю.

— Пошли, печка работает, в кабине тепло.

Мы устроились в кабине, и пока Михаил осматривался, я спросил:

— Батя прислал?

— Да, велел встретить, чтобы окончательно тебя не ограбили. Поторопиться нужно, скоро выброска очередной группы. Хотели в наших комбезах и при нашем оружии, а тут ты. Форма очень нужна, документы да оружие, от этого зависит успех операции. Я там точно ничего не знаю, но дело действительно важное. Вовремя ты подоспел. Батя на тебя даже не злится, что на фронт умотал.

— Да уж, ситуация, — согласился я. — Не зря я, видимо, с немцев еще и белье поснимал. Пригодится.

— А это кто с тобой?

— Женщина — мачеха, а девушка — одноклассница. Встретил их среди беженцев, к себе везу. Сестер моих помнишь? Видел их, когда я новоселье справлял. Вот это их мама.

— Понятно.

В это время вернулись пассажирки, и я сказал Михаилу, хлопнув его по плечу:

— Перебирайся за руль, а то как бы ты окончательно не простыл, и так шмыгаешь, а я на мотоцикле впереди поеду.

— Лады, — кивнул он и, когда я вылез, перебрался на мое место за руль. Водитель он хороший, разберется, сложного тут ничего не было.

Завязав подбородком шнурок ушанки, я завел мотоцикл и, сев в седло, стронулся с места, уходя с шоссе на второстепенную дорогу. Шмель бросать меня отказался и сидел в люльке. Тут километров восемь — и наша база будет, недалеко осталось. Грузовик, подвывая мотором, медленно последовал за мной по дорожной грязи — ударила оттепель и дороги развезло. Ну, а когда Михаил освоился, то и прибавил скорость.

За час мы добрались до ворот нашей части, там мы после досмотра проехали к штабному строению и остановились. Командиры нас уже ждали. Почти стемнело, но майора я узнал. Тот подошел, поздоровался, с интересом посмотрел на пассажирок, уточнил, кто они, и велел двум интендантам, на которых и было обеспечение базы всем необходимым, принимать машину со всем грузом.

Забрав свои вещи, я проследил, как машина развернулась и направилась в сторону складов. За руль сел один из интендантов.

— Пошли, расскажешь, где был и что делал… Дежурный, угости наших гостей, пока я с Ивановым пообщаюсь.

Вздохнув, я поплелся следом за командиром базы. Как и ожидалось, прошли мы к нему в кабинет.

— Это что? — спросил он, когда я протянул ему лист бумаги.

— Список всего, что находится в машине, а это планшет с документами уничтоженных мной немцев.

— Не доверяешь, значит, интендантам.

— Привычка такая, — пожал я плечам.

В это время в кабинет прошли другие командиры с базы, инструктора, как и я, после чего последовал подробный допрос о том, как я оказался на фронте и что там делал. То, что мне стало тут скучно и я решил развеяться, они проглотили не моргнув глазом и слушали с большим интересом, задавая грамотные вопросы.

Стемнело, и наступила ночь, а я все не покидал кабинета. Рассказывал я действительно во всех подробностях, тут собрались спецы, а их на мякине не проведешь. В общем, разложил все по полочкам. А женщины, что прибыли со мной, были устроены в казарме, они уже поужинали, приняли душ, переоделись в выданное им белье и форму без знаков различий, после чего легли спать.

Закончил я где-то в час ночи. К этому времени комната напоминала побоище. На столе были разложены документы, карты и все, что я снял с немцев, некоторые командиры курили, да и сам майор задымил.

Расстегнувший воротник френча Лучинский, откинувшись на спинку стула, хмуро разглядывал все, что было разложено на столе.

— М-да, — протянул он. — Нахальство и импровизация — вот как у тебя прошел этот самовольный рейд. Ладно, сейчас иди к дежурному и начинай писать рапорт, я уже задним числом отметил твою командировку к фронту. Так что с этой стороны ты прикрыт, но рапорт еще нужен… Заскучал он, видишь ли… Завтра отдыхай, сутки тебе даю, но чтобы послезавтра тут был как штык.

— Спасибо, Батя, — искренне поблагодарил я.

— Да иди ты уже… Женя! — окликнул он меня в дверях.

— Что? — обернулся я.

— Спасибо, твой рейд очень вовремя был.

Кивнув, я вместе с двумя командирами покинул кабинет командира базы. Они отправились по своим делам — ночь уже, скорее всего в казарму пошли, отсыпаться перед завтрашним днем, а я прошел к дежурному и, получив листы бумаги и карандаш, начал писать рапорт о своем рейде к фронту. Батя все-таки молодец, вник в ситуацию и прикрыл. Если бы я подошел с просьбой отпустить, он бы не дал разрешения, так что он понял, почему я самовольно убыл к фронту. Говорю же, Батя — настоящий командир.

Утром дежурный разбудил меня, по моей же просьбе, в шесть часов. Три с половиной часа всего поспал.

Тетю Нину и Селезневу уже подняли, поэтому после завтрака мы на дежурной машине — тоже Батя разрешил использовать — поехали к нам. Сегодня дежурной машиной была «полуторка» с будкой в кузове. Мачеху я посадил в кабину, а сам с одноклассницей ехал в будке. Та у окошка села, а я на лавку у входа и подремывал вполглаза. Вещи были сложены под ногами, там же сидел и Шмель.

Водитель знал, где я живу, парней на новоселье привозил, поэтому доехали мы достаточно быстро, за полчаса. Когда машина встала, я распахнул дверцу, помог однокласснице выйти. Подхватив вещи, подошел к заднему борту, который уже открывал водитель, и, спрыгнув, помог Селезневой спуститься. Шмель сам спрыгнул и побежал к дому.

— Спасибо, Михалыч, — пожал я ладонь водителю. — Зайдешь?

— Не, мне обратно надо, мало ли, дежурный я сегодня.

— Ну, бывай тогда.

Пока водитель закрывал борт и обходил машину, визуально проверяя, как она выдержала поездку по грязи, машина работала на холостом ходу. С хрустом включив скорость, Михалыч стронулся с места, скользя задними колесами по грязи и завывая мотором.

— Это твой дом? — удивленно спросила тетя Нина, разглядывая наш особняк.

— Этот-этот, — подтвердил я, закидывая сидор и баул на плечо. — Идемте, сейчас Алю с Олей обрадуем.

— А они не в школе?

— С чего это? Воскресенье же, выходной, спят, небось. Они в воскресенье всегда до обеда спят.

Подойдя к воротам, у которых прыгал Шмель, я дважды нажал на звонок, открыл калитку и прошел внутрь, пропустив женщин, и закрыл калитку. То, что и Селезнева была с нами, я считал само собой разумеющим, родственники у нее тут есть, но пока она до них доберется, у нас поживет, про тетю Нину я уж и не говорю.

Входная дверь была заперта, поэтому пришлось дожидаться, пока сестрички откроются. Тетя Нина, видимо, не заметила, что я уже поднял их звонком, поэтому удивленно посмотрела на меня. Пришлось пояснить:

— Сейчас оденутся и откроют. Там звонок на воротах.

Наконец я услышал, как скрипнула внутренняя дверь, и прозвучал голосок Али:

— Кто там?

— Это я, с гостями, открывай.

Щелкнул замок, и дверь приоткрылась. Аля почти сразу рассмотрела мать и, взвизгнув, подскочила к ней и повисла на шее, радостно заплакав.

Час спустя я зашел в дом и, снимая галоши, наблюдал, как все семейство чаевничает на кухне.

— Банька через час будет готова. Белья свежего у меня для вас нет, мое или девчат вам не подойдет. Как-то не готовились мы к гостям… Хм, вот что, я сейчас запрягу Машку, и мы скатаемся на рынок. Деньги есть, прикупим вам одежды, а то как оборванцы выглядите.

Подойдя к столу, я принял протянутый Олей стакан. Взяв кусочек шоколада — я заранее тиснул несколько плиток, убрав их к прочим трофеям в сидор, — вприкуску стал пить чай.

— Хорошо у вас тут, — вздохнув и осмотревшись, сказала тетя Нина.

— Старались. Вон, девчата все занавески сами сшили, или, вон, постельное белье. Аля сама ночнушку себе сшила. Кстати, уже решили, кто вам комнату выделит?

— Да. Я маме свою отдам, — кивнула Аля и еще раз бросила жалобный взгляд на изувеченную руку матери. Девчата только недавно прекратили плакать. То радовались, что мать нашлась, то печалились из-за руки.

— Нет-нет, я уже осмотрелась. На софе мне будет удобно.

— Вы на ней не поместитесь, да и кровати девчат для вас маловаты будут, — взяв еще одну плитку шоколада, сказал я. — На рынок поедем и закажем еще одну кровать. Шкаф боком поставим, отгородим угол, занавеску сделаем — и вот еще одна комната. Кстати, раз мне сегодня выдали выходной, прокатимся также еще и по нужным организациям. Следует вас зарегистрировать, поставить на учет и устроить на работу.

— Кто меня с такой рукой возьмет? — горестно сказала тетя Нина.

Селезнева особо в разговоре не участвовала, она сразу сказала, что будет жить у тетки, родной сестры отца. Так что я предложил подвезти ее, когда поедем на рынок, та согласилась.

— Теть Нин, я тут тоже не последний человек, главврачей трех больниц и госпиталей знаю, за руку с ними здороваюсь. Договорюсь, и они возьмут вас. Понятное дело, работать по основной специальности вы не сможете, но административная работа и не требует двух рук, а так и работу вам найдем, и освободим одного врача, а их сейчас не хватает. Не волнуйтесь, возьмут вас, да еще спасибо скажут, что работать согласились. Сейчас грамотные люди, знакомые с медицинской спецификой, в цене.

Мачеха на несколько секунд задумалась и согласно кивнула, она приняла мое предложение, быть обу зой ей тоже не хотелось.

— Ладно, баня пусть доходит, позже подтопим еще раз, а я пока повозку подготовлю, время тянуть не будем.

Сестрички уже показали матери и Селезневой весь дом, удивив их неплохим убранством, швейная машинка так вообще шокировала. Оставив женщин за столом живо обсуждать планы на сегодня, я поставил стакан на стол и спустился по лестнице на нулевой этаж, прошел в свою комнату, Шмель бежал следом. У него своя лежанка была в комнате. Там он и спал. У дивана лежали баул и сидор, я не успел их разобрать. Развязав горловину сидора и перевернув его, вывалил все, что там было, на диван. Одеяло, одежду и другие вещи я убрал в сторону, но вот два свертка, трофеи, снятые мной с немцев, вернул в сидор и, повесив его на правое плечо, направился к выходу. В одном свертке было шестнадцать наручных часов. Изначально было семнадцать, но одни я подарил Бате вместе с новеньким «парабеллумом». В другом — золото. Денег у меня в действительности не было, поэтому я решил перед покупкой продать часть трофеев и на эти деньги уже приодеть тетю Нину и закупить все, что нужно. На рынке часы с руками оторвут, да и золото там было в ходу. Я только на всякий случай убрал за пояс «вальтер», который брал с собой, и финку в ножнах.

Закончив запрягать Машку в повозку, я вывел ее под узды из амбара, именно там у меня и стояла повозка, запер амбар и пошел кликать женщин. У меня все было готово. Я попросил тетю взять с собой все те документы, что были у нее в наличии, особенно выписку из госпиталя. Нужно было заехать к нашему участковому, чтобы он взял ее на заметку и помог с оформлением документов, пропиской и остальным.

Я минут десять ждал во дворе, пока они соберутся. Наконец женщины вышли на улицу, и пока они устраивались в повозке, я запер дом и подпер палкой ворота. Все, можно ехать.

Первым делом мы заехали к участковому, благо он был дома. Там мы не задержались. Старшине хватило пяти минут, чтобы записать все данные в блокнот. Воспользовавшись моментом, я поблагодарил его за всю ту помощь, которую он нам оказывал, и, достав из кармана наручные часы, сказал:

— Андрей Владимирович, я эти часы снял с руки собственноручно уничтоженного мной немецкого унтера. Трофей, причем подтвержденный. Примите, не побрезгуйте.

Голос у меня был искренний, да и я был искренен, участковый действительно нам помогал, и хотя у него были часы, я все равно сделал такой подарок. Часы на руке — это статус.

— Благодарю, — кивнул он, принимая подарок и с интересом его разглядывая. При мне он их завел, подкрутил стрелки, прислушался, как тикают, и довольно улыбнулся. — У границы взял?

— Нет, три дня назад. Вчера из командировки с фронта вернулся… Ну ладно, мы поехали, дел полно, спасибо еще раз.

— И тебе тоже спасибо, как будто знал! У меня часы сломались, я их в починку сдал.

Старшина проводил нас до ворот дома, мы вышли на улицу и покатили уже на рынок. По пути сделали небольшой крюк и завезли одноклассницу. Улицу она не помнила, но визуально дорогу знала, так мы и нашли нужный дом. Родственники ее очень обрадовались появлению девушки, от которой давно не было вестей. Более того, они сообщили, что и мать ее была здесь, но вышла ненадолго. Мы ее дожидаться не стали и отправились дальше, только пригласили приходить в гости. В общем, убедившись, что с Селезневой все нормально, мы поехали к рынку, как и планировалось.

На этот раз я также оставил повозку под присмотром старушек. Они, несмотря на не очень хорошую, ветреную погоду, все еще сидели на своих местах и торговали всем, чем придется. Бабки были знакомые, они постоянно тут сидят, поэтому я оставил лошадь со спокойной душой.

Первым делом мы дошли до вещевых рядов. Там я оставил тетю Нину и сестренок, и пока они осматривались, извинившись, отлучился на минуту.

Дело в том, что мне нужно было продать трофеи, поэтому, оставив женщин, я поспешил к выходу, там разбитной мужичок ходил и выкрикивал, что купит золото и брюлики. Правда, осторожно кричал, поглядывая по сторонам.

— Отойдем, — предложил я ему.

Осмотревшись, тот кивнул и пошел за мной следом. Мы отошли чуть в сторону, и я сказал:

— Есть кое-что на продажу, но сумма большая получается.

— Посмотреть надо, — ответил тот.

Я достал узелок с товаром. Там были кольца, перстни, золотой портсигар, один серебряный и одиннадцать цепочек. Я собирал даже такие трофеи, в жизни все пригодится. Сейчас не до брезгливости и моральных принципов. Время не то.

— Ого, неплохо разжился, — покачал мужичок головой, оценивающе осмотрев меня.

— Это не мое, продать одна старушка просила. Так что?

— Беру все.

Немного поторговавшись, мы ударили по рукам, нас обоих удовлетворила цена. К моему удивлению, при скупщике была вся сумма. Не при себе, он сделал знак рукой, и десятилетний пацан принес деньги. Неплохо работает. Получив солидную пачку, на выбор проверив купюры — не фальшивые, потертые, это хорошо, — мы кивнули друг другу и разошлись. Суммы вполне хватало для покупок, поэтому к часовщику я не пошел.

Дойдя до тех рядов, где заказывал себе кровати, я обнаружил знакомого продавца и сделал ему еще один заказ — односпальную кровать с матрасом. Подумав, я дозаказал еще два матраса. Мало ли гости будут, а тут расстелил матрас — и лежанка готова.

Тот заказ принял, как и аванс, и велел вечером ждать доставку. После этого я направился к своим женщинам. Те уже освоились и терпеливо дожидались меня. Как оказалось, они уже отобрали все, что им нужно, но я посчитал, что этого мало, поэтому мы набрали и намерили еще вещей. Юбки были, и даже платье, но мне понравилась расписная шаль. Все, естественно, нужно ушивать, хоть и старались брать вещи по размеру. Но, к счастью, для нас это не проблема, есть на чем.

Более того, набрали ткани. Продавали их нам из-под прилавка, редких расцветок рулоны. Расплатившись, мы, загруженные, вернулись к повозке, где я сложил покупки под сено и прикрыл брезентом. После этого Оля осталась охранять, а мы вернулись. О кровати я уже сообщил, поэтому мы покупали простыни, подушки и белую материю, чтобы шить постельное белье. Даже красивую ткань купили, чтобы сделать занавеску в будущую комнату мачехи. Нормально закупились и потратились, но деньги у меня даже остались. Третьей ходкой мы докупили обуви, вот тут старались брать по размеру, да еще повезло набрести на продавца, что торговал валенками, причем качественными. Себе я взял короткие для дома, они были на два размера больше, и белые с подшитой снизу подошвой, для работы. Еще раз пощипать немцев я не передумал, но в этот раз наверняка меня будут стеречь. Ничего, что-нибудь придумаю.

Вернувшись к повозке, мы сразу покатили домой — нужно разгрузиться, а то что-то тяжелые свинцовые тучи над головой мне показались подозрительными, как бы небо дождем не изверглось.

Когда мы подъехали к дому, то обнаружили у него машину с доставленным заказом — на полчаса раньше приехали. Мы с продавцом на час дня договаривались, а время было обеденное. Водитель и был грузчиком, мужик он был здоровый, поэтому я ему накинул сверху, и мы вдвоем развернули заранее опустошенный шкаф в зале, после чего занесли и собрали кровать. Все, небольшая комнатка для тети Нины была готова. Зал, конечно, немного уменьшился, но ничего страшного. Еще веревку натянем и занавеску повесим, и вообще отдельная комната будет.

Оставив женщин обустраиваться — они возвращали в шкаф вещи, заполняя его полки, и, расстелив на новенькую кровать матрас, готовились шить и штопать постельное белье, — я вышел во двор. Все-таки начал мелкий дождь моросить. Посмотрев, как там баня, я подкинул пару полешек, вышел на улицу и, забравшись в повозку, стегнул Машку по крупу и поехал к ближайшему госпиталю. Пока время есть, нужно устроить мачеху в госпиталь. Женщина она деятельная, сидеть и грустно смотреть в окно не любит, работа ей нужна.

Главврач был не у себя, и мне пришлось искать его по госпиталю. Одна из медсестер подсказала, что он может быть в котельной. Он инспектировал количество угля, то есть подсчитывал его. Главврач сразу вник в суть дела, но на мое предложение посадить тетку на административную работу ответил отрицательно.

— Да у меня медсестра в приемном одна сидит, приходится самому иногда ее подменять… Мне диагност на прием нужен, четыре врача на всю больницу, неделю назад сразу троих в армию забрали, приходится чередовать их. Пятый мне не помешает, отдам ей все приемное отделение, пусть руководит и занимается им.

— Так она стоматолог! — удивленно сказал я.

— Ну и что, нужную литературу почитает и при постоянной практике быстро руку набьет. Тем более мы ее подстрахуем и поможем. Как, ты говоришь, ее зовут?

— Нина Игоревна Иванова. Вдова командира Красной Армии.

— Нина Игоревна… — пробормотал врач, задумавшись. — А как ее девичья фамилия?

— Фомичева вроде, а что?

— Так я же ее знаю, учились вместе в Ленинграде. Она сейчас где? — заметно возбудившись, спросил главврач.

— У меня дома. Мы только вчера с фронта приехали.

— Так, вечером жди в гости. Часам к семи.

— Да не проблема. Я сестричек попрошу, они торт сделают к чаю. Прошлый раз отлично получилось.

— Нет-нет, торт с меня.

— Лады.

Оставив ушедшего в глубокую задумчивость главврача в котельной — тот даже улыбался своим мыслям, как бы не старая любовь у него была к тете Нине, тем более он не женат, — я покинул госпиталь, за ехал в райотдел и оставил там заявку насчет прописки нового жильца. Дама, что вела запись, отсутствовала. И я поехал домой.

Повернув на свою улицу, задумчиво натянул поводья, чтобы Машка шла медленнее, и разглядывал стоявшую у ворот нашего дома черную «эмку».

— Это еще кто? — пробормотал я, стегнув Машку по крупу.

Шмель, сидевший рядом, посмотрел на меня и гавкнул. В первый раз за эти три дня. Плохая примета. Он в последний раз гавкал перед тем, как меня танкисты на трофейную технику раскулачили.

Когда я подкатил, дверь со стороны пассажира открылась, и наружу вылез довольно молодой сержант ГБ, причем мне не знакомый. Новенькая форма, новенькие петлицы с лейтенантскими кубарями, нарочито строгое лицо и такие же выверенные движения. Новичок, точно говорю.

— Евгений Иванов? — строгим голосом уточнил он.

— Он самый, — настороженно его разглядывая, кивнул я.

— Сержант госбезопасности Корнилов, — махнул он корочками. — У меня приказ доставить вас в управление.

— Чей приказ? — уточнил я.

— Капитана Ремизова.

— А-а-а, — понимающе кивнул я, спрыгивая с повозки и перекидывая поводья через голову Машки. — Наркому, значит, понадобился.

— Меня к вам отправил Ремизов.

— Если я нужен капитану, он обычно сам приезжает, оно так как-то быстрее выходит, а вот нарком меня всегда к себе через него вызывает. Ладно, ждите. Сейчас лошадь обихожу. Повозку загоню, переоденусь и выйду.

— Поторопиться бы надо, мы тут и так полчаса стоим, вас ждем. Девочка сказала, что вы отъехали ненадолго.

— Правильно сказала, ждите.

Распахнув ворота и створки амбара, я загнал туда повозку, развернул ее, после чего распряг лошадь и обтер ее пучком соломы — дождь все-таки снаружи, я, вон, в плаще немецком прорезиненном катался. У меня таких еще три было из трофеев. Один обрезан был для девчат, чтобы во двор выйти, два в схроне лежат. Хотя один можно теперь достать для тети Нины.

Отведя Машку в стойло, я проверил, как у нее и Огонька там с водой. Заскочил на пару минут в баню, быстро обмылся и окатился, действительно быстро, после чего шмыгнул в дом переодеваться.

Первым делом я обрадовал тетю Нину тем, что главврач районной больницы, превращенной в госпиталь, ее сокурсник, и что он придет в гости к семи вечера. Девчата тут же засуетились на кухне — времени мало осталось. Также рассказал, что тетю Нину хотят взять в приемный покой диагностом. Районная больница хоть и превратилась в госпиталь, но прием граждан не прекратила, так что приходят москвичи туда постоянно.

Быстро собравшись, я посмотрел в зеркало, как выгляжу в парадной одежде, коротко попрощался с женщинами — наверху был бедлам перед приходом гостя, после чего накинул свою летную куртку и поспешил на выход. Сержант обрадовался, когда я появился. Под его нетерпеливым взглядом я запер въездные ворота, которые все это время были распахнуты, и забрался в теплое нутро «эмки».

— Поехали, — велел я, устроившись поудобнее.

Машина развернулась и, неторопливо бороздя лужи, выбралась с нашей улицы и на перекресте повернула наперво. Тут дорога была получше, так что мы даже скорость прибавили. Через двадцать минут добрались до центра города и, въехав во двор наркомата, остановились у заднего входа. Выйдя наружу, я поправил одежду и направился следом за сержантом внутрь здания.

К моему удивлению, вызывал меня действительно Ремизов. Когда меня довели до его кабинета и сообщили ему о прибытии, тот пригласил проходить и, когда я оказался в кабинете, указал на стул, что стоял у стола. Сам капитан сидел за Т-образным столом.

— Подписывай, причем срочно, — протянул он мне два листа бумаги.

Удивленно посмотрев на него, я вчитался в то, что было написано на обоих бланках, крутя в пальцах перо, после чего откинулся на спинку кресла и с еще более удивленным видом посмотрел на него.

— Нужно это, Женя, очень нужно.

Вздохнув, я макнул перо в чернильницу и поставил четыре размашистые подписи, лишая себя свободы до окончания войны. Это были бланки заявления о приеме в ряды НКВД и учетный лист сотрудника наркомата. Оба документа оформлены задним числом, на двадцать третье сентября, две недели назад.

— И что теперь? — спросил я, наблюдая, как Ремизов убирает оба листа в ящик стола.

— Сейчас идешь с сержантом, сфотографируешься на удостоверение и получишь его на руки. Запомни, ты у нас уже две недели, служишь у Лучинского инструктором.

— Ясно. Опять кому-то за счет меня нос решили прищемить.

— Это уже не твое дело. Все, иди… Женя, — окликнул он меня в дверях, — не куксись ты так. Ничего не изменится, как работал у Лучинского, так и будешь, только теперь на постоянной основе, ты теперь весь его.

Задумавшись, я вернулся к капитану и, сев на место, спросил:

— Вы читали мой рапорт о рейде к немцам?

— Да, и согласен с Лучинским. Афера все это и везение. Ни проработки операции, ничего. Чистая импровизация, везение и хорошая подготовка. Не более.

— А если я повторю рейд с более впечатляющими результатами, то что мне будет за это?

— Плохого точно не будет. Если все удачно пройдет, конечно, — насторожился капитан.

— Я бы хотел его повторить в ближайшие дни.

— Это не в моей компетенции решать, да и никто теперь тебя одного не отпустит.

— Да это понятно, но пробейте этот вопрос, а группу я сам наберу, мне только зам от вас нужен будет.

— От нас, Женя, ты теперь один из нас.

— Ну, пусть от нас, — согласился я и, немного подавшись вперед, продолжил уговаривать капитана: — Пока на передовой свалка при отступлении, там для диверсантов идеальное место для работы, поверьте мне. Пока фронт не стабилизировался, этим нужно пользоваться и провести парней, что сейчас обучаются на базе, через жесткие тренировки, провести их через огонь противника, обстрелять, так сказать.

— Идея хорошая, я передам руководству, — согласно кивнул Ремизов, делая какие-то пометки в блокноте. — Ты лучше грамотно составь план этого рейда и чуть позже подойди с ним ко мне, тогда и поговорим. А теперь поспеши, у тебя еще есть тут задания.

— Не проблема, сделаем.

В дверях он снова окликнул меня:

— Женя, не планируй завтра ничего после обеда, дома будь.

— Я до трех на базе, домой только к четырем добираюсь. Да и то если нелетная погода, тогда и до темноты не успеваю вернуться.

— Ну, значит, после четырех. Все, иди.

— Хорошо, — пожал я плечами и покинул кабинет.

Фотограф подобрал мне по размеру форму с пустыми петлицами сотрудника конторы и фуражку, заставил меня их надеть, сфотографировал и отправил дальше. Через сорок минут мне принесли новенькое удостоверение сотрудника НКВД. Дата, как и ожидалось, стояла сентябрьская. Похоже, я был прав, после того рейда начались какие-то игры. Как бы пешку не раздавило в них, это меня больше всего беспокоило. Пешкой, естественно, был я.

Покинув наркомат, я направился обратно. Предоставлять машину для дороги домой мне никто не стал, мол, молодой, ножками дотопаешь. Не дошел. Что я, вообще головы лишился — идти под холодным осенним ветром полстолицы в мелкий дождь? Попутку удачно поймал. Ну как поймал, остановил милицейский патруль, махнул новенькими корочками и попросил помочь, они и подвезли.

Когда я вернулся домой, Андрей Валерьевич уже был там, полчаса как пришел. Его уже устроили за столом, и он живо общался с нашей хозяйкой. Судя по виду обоих, это им доставляло удовольствие. Посмотрев на Нину Игоревну как на женщину, я отметил, что она еще вполне ничего, только седая прядь на виске намекала, как ей пришлось трудно в этом году.

Поздоровавшись со всеми, я переоделся в домашнюю рабочую одежду и закончил все дела по дому, задал корму животине. Овса всего шесть мешков осталось, надо что-то думать насчет этого, на моем обеспечении, когда я дома, лошади и коза. Сходил в баньку. Судя по почти пустому баку для воды, уже все успели ею попользоваться. Вернувшись в дом, я опять переоделся и присоединился к гуляниям.

В общем, хорошо погуляли, главврач принес бутылочку вина, да и у меня в запасе оставалось после новоселья. Даже не початая бутылка коньяка была, вот ее они вдвоем почти и добили до конца. Когда я одевал пьяненького, но счастливого Андрея Валерьевича, то сунул ему этот коньяк в карман — с утра опохмелиться.

Так как он был хорош, хотя и стоял на ногах довольно твердо, я решил его на всякий случай проводить, мало ли что. Одевшись и придерживая гостя за локоток, я повел его на двор, а потом и по улице в сторону дома. У него была служебная квартира в соседнем квартале, где уже вырастали сталинские многоквартирные дома. «Сталинки», так сказать. Там их четыре штуки стояло.

Дошли мы благополучно, хотя Андрей Валерьевич дважды оскальзывался в грязи, но я успевал его придержать, так что, кроме испачканной левой штанины, особо он не измарался. Убедившись, что он разделся и пошел спать, я покинул квартиру и подъезд, после чего легким прогулочным шагом направился в сторону дома. Дождь закончился, хотя и было очень сыро, как в воздухе, так и на земле, но я все равно шел отдыхая. Посередине улицы была набитая машинами колея. Туда лучше не лезть, сразу утонешь, а вот по бокам, у палисадников домов, были нахожены местными жителями пешеходные тропинки. Именно тут я вел главврача домой и тут же возвращался.

Прогулка мне понравилась, ни о чем не думал, просто шел и радовался жизни. Первое, что меня насторожило, когда я подошел к дому, это распахнутая калитка ворот, хотя когда я сорок минут назад выходил, то закрыл ее. Достав из-за пояса «вальтер», я привел его к бою и сунул в карман куртки — если что, можно стрелять из кармана.

До самого крыльца у меня были брошены доски, чтобы можно было по ним, как по тропинке, не замарав ног, дойти от ворот до крыльца, но у калитки я присел и, достав трофейный фонарик, на пару секунд осветил землю. У нас были гости, сомнений нет, причем их было то ли шесть, то ли семь. Много.

— Не служба, обувь разная, — пробормотал я.

По доскам дойдя до крыльца, я поскреб подошвой о специальную чистилку, после чего сбил оставшуюся грязь о бок крыльца — внутри-то наверняка слушали, открыл дверь сеней. Они были пусты. И только потом вошел уже в дом.

Там была интересная картина. Тетя Нина, слегка бледная со следом от пощечины на левой щеке, сидела за столом. Рядом, прижавшись к ней, обе сестренки, на вид целые. С противоположной стороны стола, развалившись на стуле, сидел худой мужик лет пятидесяти, в довольно приличной одежде. Рядом на столешнице лежали кепка и пустая бутылка от вина. Улыбаясь золотыми фиксами, он смотрел на меня. Второй бандит стоял за спиной тети Нины, играя ножом. Причем я узнал свой штык-нож от немецкого карабина, что висел до этого у меня в комнате на ковре.

В комнате было светло, ставни снаружи закрыты, поэтому мы свободно пользовались электрическим светом, не мешало это и ворам.

— А мы все ждем и ждем, — развел руками вор, явно чувствуя себя хозяином положения.

Что мне не понравилось больше всего, на столе были кучей свалены ценные вещи — все то, что я добыл у немцев. А тарелки и другая посуда после ужина были сброшены на пол, часть побилась. Мне это тоже не понравилось. Не для того я их покупал, чтобы их всякие утырки били.

— Ты, фраерок, работаешь у нас, продаешь рыжье, процента не отстегивая, и я…

— Сколько их? — спросил я у тети Нины.

— Шестеро…

Бандит за ее спиной замахнулся, явно собираясь заставить ее замолчать, но тут же упал с пулей в груди.

— Так сколько их? — держа вора на прицеле, переспросил я.

— Шестеро, — мгновенно отреагировала мачеха. — Двое тут, один в зале в шкафу копается, трое внизу.

— Ясно, сидите тут, я сейчас зал зачищу, потом тех, что внизу сидят, навещу.

— Ты чего? — неуверенно спросил вор, пока его товарищ, скобля грязными сапогами доски пола, отходил.

Когда я подходил к нему, то засек в дверном проеме зала движение и выстрелил на него, потом второй раз, добивая бандита. Этот тоже готов. Вор был неплох, и реакция и финка у него в руках были довольно стремительны. Но перехватив его руку, я сломал ее в двух местах, после чего приемом уронив старого вора на пол, прошелся по его бокам сапогами. Быстрый обыск дал мне наган из внутреннего кармана и горсть патронов. Старый вор ошибся, оружие нужно было держать в руках, а не рассчитывать на количественное превосходство. После этого я с жутким хрустом вывернул его ноги из коленных суставов — вот теперь не убежит. Пока тот орал и катался по полу, я направился к лестнице.

Наган сразу же ушел в руки тете Нине. Он был заряжен, так что она большим пальцем взвела тугой курок и держала правой рукой довольно тяжелое оружие. Спустившись с пистолетом в одной руке и фонариком в другой, я подошел к двери в свою комнату и подергал ручку. Та была закрыта изнури. Свет был выключен. Прислушавшись, я четко расслышал шебуршение. Улыбнувшись, я побежал обратно. Выбежав во двор, вышел на улицу и прошел в палисадник. Там как раз один из налетчиков пытался вылезти наружу через окно.

— Шухер! — заорал тощий шкет, который, видимо, вылез первым и рванул к забору. Его стремительный рывок прервала пуля, и он повис на заборе палисадника. Подойдя ко второму, тому, что застрял в узком полуподвальном окне, я приставил ствол к его уху. Лицо бандита тут же покрылось крупными каплями пота. Я нажал на спуск. Глухо хлопнул выстрел, и третий вор, тот, что оставался внутри, закричал:

— Зачем?.. Не надо!

Послышался грохот открывающихся дверей моей комнаты, и я рванул обратно. Но не успел, негромкий хлопок выстрела в доме, который я расслышал со двора, завершил дело. Забежав в дом, я обнаружил шестого, последнего бандита лежащим на лестнице, а в руках у тети Нины дымился наган.

— Аля, беги за участковым, — велел я старшей сестренке. Девочки особо шокированы зрелищем не были — и не такое видали.

Потом я пробежался и проверил. Живых в доме, кроме старого вора, не было.

Подхватив его за шиворот куртки, я волоком под стоны — поврежденные ноги волочились по полу — потащил его из дома в амбар. Мне нужны были ответы на те вопросы, что у меня назрели.

Когда прибыл участковый, я уже знал все, что мне было нужно, поэтому, услышав снаружи скрип калитки, одним движением свернул бандиту шею и вложил в руку нож.

— Этот тоже мертв? — заглянул старшина ко мне в амбар. Свет был включен, и он хорошо разглядел лежавшего на досках пола вора.

— Да, он в сапоге финку прятал. Я прощелкал при обыске. И когда начал допрос, чуть в бок ее не получил. Мы боролись. Вот, как-то так и получилось, — развел я руками, отходя от тела вора.

Мне говоруны были не нужны, не хватало, чтобы чужие узнали, почему они ко мне наведались. Трофеи, кстати, что нашли воры, я успел прибрать и спрятать, оставив всякую мелочь.

— Понятно. Я сейчас в доме все осмотрю и протокол начну писать. В райотдел я уже позвонил из таксофона у магазина, скоро опергруппа прибудет.

— Понятно. Тогда пошли, опишу, как все было, — согласился я.

Через двадцать минут действительно подъехал автобус с сотрудниками милиции, и работа закипела. За это время мы с участковым только и успели, что обойти все трупы и начать составлять протокол. Я же как потерпевший давал свидетельские показания. Девчат я отправил к Марье Авдотьевне, переночуют у нее, пока мы тут разбираемся, а тетя Нина осталась, она была свидетельницей. Соседей тоже хватало, они начали собираться на улице, пытаясь узнать, что происходит. Старшина уже записал мои показания, приобщил к делу и то, что я пользовался оружием. Но новенькие корочки сотрудника конторы решили дело. Тем более, он знал, что я не простой боец. Вон, информацию, что я только что вернулся из рейда по немецким тылам, выдал старшему опергруппы в звании капитана. Тот стал с уважением поглядывать на меня.

Наконец подъехала привлеченная полуторка, туда перенесли тела бандитов, и, забрав улики, милиция отбыла, а мы остались в начавшем остывать с натоптанными и окровавленными полами доме одни.

— Ну что ж, будем мыть, — закатывая рукава, сказал я.

Первым делом я долил в бак бани воды, три раза с ведрами из дома бегал и заново ее затопил. Пока тетя Нина собирала разбросанные по комнатам вещи — те, что чистые, отправлялись в шкаф или на полки, что требовалось мыть или стирать, в общую кучу, — я отмыл полы на своем этаже, а позже и на первом, не забыв захватить крыльцо, оно вообще сантиметровым слоем грязи было покрыто. От крови я полы тоже отмыл, даже старался и в щелях до них добраться — у меня, вон, потолок пятнами и каплями обзавелся. Ничего, отмыл. Самое фиговое — это ковер в зале. Бандит, которого я подстрелил, упал на него и залил своей кровью. Угол, конечно, но я замаялся драить его щеткой. Четыре раза проходил, пока не удовлетворился результатом. Пятно исчезло, но ковер был мокрый, и я положил его сушиться у печи на кухне. Я затопил обе печки, прогревая дом. В общем, закончили мы со всеми делами где-то в час ночи, после чего посетили по очереди баньку и легли спать. О налете мы особо не разговаривали, просто я предположил вслух, что нас засекли на рынке и выследили, не надо было толстой пачкой денег махать. Это объяснение тетю Нину полностью удовлетворило.

Утром, когда я собирался на работу, запрягая застоявшегося Огонька — у того от предвкушения даже по бокам дрожь пробегала, прибежали обе сестренки, с ними были Анна и Марья Авдотьевна. У меня особо времени не было, поэтому они, поздоровавшись, прошли в дом. Пусть с тетей Ниной общаются, она уже встала. Я проверил, как там остальная скотина, и, вскочив в седло, направился на базу.

За ночь подморозило, причем хорошо так, поэтому за полчаса дороги иногда переходил на галоп. В части я привычно добрался до конюшни. Тут были свои лошади, их часто использовали для тренировок. Сняв седло и уздечку, я обиходил Огонька и завел его в пустое стойло, которым часто пользовался. И только после этого направился к штабному зданию. Через десять минут ожидалась каждодневная пятиминутка, где командир давал задания инструкторам. Именно туда я и направлялся.

Она прошла привычно, мне дали на день пять групп, поставили задачу, какие им дать теоретические знания, после чего Батя, перед тем как распустить командиров по аудиториям — у нас была хоть и военная часть, — но все же учебная, спросил:

— А что Иванов у нас сидит, молчит да в блокноте что-то рисует? Докладывать о ночном налете на свой дом не будет?

— А о чем там докладывать, товарищ майор? — встал я со стула. — Ну, пришли шестеро болванов, ну, угрожать начали, я в это время отсутствовал, а когда пришел и опознал их, то просто перестрелял, вот и все. Чего мне с ними разговоры заводить?

— Подробно давай, нам тут всем интересно. За последние дни только ты в подобные истории влипаешь, хотелось бы знать о них больше, чем другие.

Я в подробностях объяснил, что и как делал. Как по следам определил, сколько примерно бандитов, как вел переговоры, стрелял и двигался. Даже как убирался после отъезда милиции описал.

— Ясно, стремительность и натиск, все в твоем стиле, — постукивая тупым концом карандаша по столу, кивнул Лучинский. — Выводы какие сделал?

— Да, — кивнул я. — Нужно в следующий раз их на улицу выгонять и там уничтожать. Убираться долго, муторно и трудно.

Присутствующие командиры-инструктора засмеялись, улыбнулся и Батя.

— Подставляться не надо, тем более так глупо, деньги засветил на рынке. Ладно, все свободны, а вас, товарищ Иванов, я попрошу посетить вещевой склад и получить наконец форму и другое имущество, а то выглядите среди нас как белая ворона.

— Есть, — кивнул я.

До начала занятий у меня оставалось еще около часа, поэтому после пятиминутки я направился к складам. Там заведующий уже был предупрежден, и я получил большой тюк с обмундированием, амуницией и оружием. Да, мне и оружие выдали. Прямо на складе я примерил форму, она была великовата, но у меня было, кому ушить ее. Из амуниции выдали командирский ремень с кобурой, в которую я чуть позже вложу новенький «ТТ» — как только отмою его от пушечного сала, так и вложу. Три магазина, пятьдесят патронов — вот и все из вооружения и амуниции. Фляжку дали, да и то не сразу, а когда я о ней вспомнил. Я не командир, в рядовом звании нахожусь, и многое мне не полагалось для выдачи, да и пистолет выдали, а не карабин, только потому, что я инструктор, им положено его иметь. Вместе с зимним обмундированием также были валенки.

Пробежавшись по накладной и проверив, все ли получил, я поставил свою подпись и, взвалив на плечи объемный и тяжелый тюк — все завернул в белый овечий полушубок, — я направился в комнату отдыха инструкторов в третьем корпусе, где было две аудитории. У нас в части все было серьезно: шесть больших зданий, где мы проводили уроки в зимнее время, а практику проходили на полигоне. Он был недалеко, километр по лесной дороге.

В общем, добравшись до нужной комнаты, где уже сидели двое инструкторов, с которыми мы виделись на пятиминутке, я бросил тюк с обмундированием на лавку и, достав из шкафа шкатулку с общими иголками и нитками, стал пришивать всю фурнитуру, которую мне тоже выдали. Время было, почему этим не заняться? Я закончил с летней гимнастеркой и с теплой зимней, когда наступило время занятий. У меня в этот день было две теории и одна практика на полигоне, так что, убрав обмундирование в общий тюк, я оставил его в комнате — дома с этим закончу, до вечера я буду занят, после чего поспешил в шестую ауди торию, где уже ожидали слушатели с их куратором. Тот был мне знаком, поэтому мы приветливо кивнули друг другу. В данный момент в аудитории сидело шестьдесят человек, пять боевых групп, которых уже начали проверять на совместимость, и отбирали тех, кто имел ярко выраженные лидерские качества, чтобы отправить их на курсы командиров. Поздоровавшись с курсантами, я начал лекцию по теме: «Малая война в тылу противника».

Закончил я, как и рассчитывал, где-то к трем на полигоне, там было очень удобное место для тренировок — лесная дорога и посадка с другой стороны. Бойцы под моим присмотром ставили «монки», готовили позиции, и когда все было готово, я обходил с командирами боевых групп все позиции и заминированные участки и показывал, где ошиблись или недосмотрели, а где показали себя в организации засады выше всяких похвал. Именно во время этого занятия я показал, как нужно устанавливать заряды с поражающим элементом. С макетом в руках я поднялся на дерево и, установив мину с направленным зарядом — там, кстати, были следы от других установок — и маскируя провод, спустился. Два бойца отбежали с ним в сторону и заняли позицию в кустах, накручивая оголенные провода к подрывной машинке. Этим я продемонстрировал, как можно точечно уничтожать противников в бронированных кузовах бронетранспортеров или грузовиков. Один заряд — и полвзвода как не бывало. Так и шли эти занятия: теория, потом по теме практика на полигоне, чтобы быстро усвоилось. В общем, так прошел для меня еще один привычный день. Парням я действительно старался дать все, что знаю, делился накопленным теоретическим и практическим опытом.

Когда парни направились к другому инструктору, я запряг Огонька и, забрав из комнаты отдыха свои вещи, закрепил их позади седла, на крупе проще говоря, покинул часть и направился в аэроклуб. Он тут недалеко был.

Начальника не было, но присутствовал его зам, он-то и оформил мое возвращение к занятиям. Сегодня нелетная погода, но завтра, если еще подморозит, вполне можно будет возобновить тренировочные полеты. Короче говоря, на аэродроме позже узнаю, дадут там разрешение на тренировочные полеты или нет. Заскочил по пути на аэродром. Инструкторов не было, но присутствовали механики, я с ними пообщался и сообщил, что возвращаюсь к занятиям, мол, пусть передадут моему инструктору, приказ из аэроклуба может запоздать. Только после этого я отправился домой.

Добрался быстро, но снова обнаружив у двора дома черную «эмку», пробормотал:

— Сейчас-то что опять?

Когда я подскакал к дому, дверь распахнулась, и наружу вышел знакомый сержант. Корнилов вроде бы.

— Что в этот раз?

— Боец, вас не учили субординации? — нахмурился он, зная прекрасно, что меня забрили в ряды ГБ.

— Иди на хрен. Говори, чего опять от меня надо.

Настроение окончательно испортилось, и эта выскочка пришелся в тему. И вообще у меня были планы, а тут эта фифа приехала. У меня сегодня были вечером планы навестить три воровские малины, которые выдал вор. Еще как выдал, пел, что твой соловей. В общем, я собирался сократить поголовье бандитов и пояснить им, что меня трогать не следует, а тут этот приперся. Вспомнив слова капитана о том, чтобы я сегодня ничего не планировал, только скривился.

— Так что надо? — хмуро спросил я у ошарашенно молчавшего от моей наглости сержанта.

— Да как ты смеешь?..

— Пошел вон, — буркнул я и, взяв коня под уздцы, открыл ворота, прошел во двор и закрыл их за собой.

Сержант переваривал наш разговор минут пять, за это время я успел снять тюк с обмундированием, отнести его в дом, бросить на кухне у вешалки с верхней одеждой, распрячь Огонька. И как раз обтирал его пучком соломы — тот дергал кожей там, где я проводил, — когда дверь открылась и во двор прошел сержант.

— У меня приказ доставить вас в Кремль.

— Ну вот, так бы сразу, — сказал я и ударил Огонька по крупу, отчего он взбрыкнул ногами и побежал в огород, где бродила Машка. Вечером или я, или девчата заведут их в стойла. Погода не ветреная, пусть побродят и порезвятся. Наш огород для них что-то вроде загона, на улицу я их выводить опасался: травы нет, да и уведут в момент. Сейчас с лошадьми дефицит.

— По форме велели явиться или в гражданке? — спросил я у сержанта, кулаком разбив лед в бадье и отмывая руки.

— По форме.

— Через пять минут буду.

Я забежал в дом. Он, кстати, был пуст, пришлось открывать замки. Сестренки, похоже, еще из школы не вернулись, а тетя Нина должна была оформляться в Москве и в больнице, все это взял на себя Андрей Валерьевич.

Раздевшись, я подхватил тюк и направился вниз, к себе. Через две минуты я стоял полностью одетый по форме. Застегивая ремень с тяжелой кобурой на правой ягодице, разглядывал себя в зеркале. Выданный «ТТ» я не успел почистить, поэтому сунул свой, личный. Проверив, как все это смотрится в зеркале — вполне прилично, я притопнул новыми сапогами, поправил новенькую фуражку и, подхватив с дивана новенькую шинель, направился наверх. На ней не было знаков различия, но фурнитура была у меня в кармане галифе. Пока доедем, пришью все, что нужно, и надену ее, чтобы быть полностью в форме.

Так я и сделал. Сержант сидел рядом с водителем, а я, стараясь не уколоться, что было непросто — водитель торопился, пришивал пустые треугольные петлицы на шинель. Успел закончить, более того, надел ее и застегнул сверху ремень с кобурой.

Когда мы подъехали к Кремлю, я закончил возиться на заднем сиденье и сел спокойно. На въезде мое удостоверение изучили и проверили в списках. Нас пропустили на закрытую территорию. Покатавшись по дорожкам, «эмка» встала у заднего входа в какое-то большое здание.

Корнилов и водитель остались в машине, а ко мне — я как раз убирал складки шинели назад — подошел Ремизов.

— Почему так долго? — спросил он и тут же, тряхнув головой, велел: — Иди за мной.

— Мы опоздали?

— Успели, но нужно было прибыть раньше.

Мы сдали в гардеробе шинели и оружие, застегнув на поясах ремни с пустыми кобурами, после чего направились по длинной и широкой лестнице на второй этаж. Я с интересом крутил головой, пока капитан не одернул. А что, интересно же! Часовые на всех углах, несколько гражданских, что скучали в обществе других гражданских, ведя ленивые разговоры. Наконец, мы прошли в большой зал, актовый или еще какой, не совсем понятно — обычные ряды кресел и сцена впереди.

Ремизов уточнил у стоявшего около входа распорядителя и направился к первым рядам. Там было наше место. Половина мест уже было занято, да и другие гости начали подтягиваться. Среди них было большое количество военных, даже трех генералов рассмотрел.

Мы заняли свои места, кресла имели номера, и я, еще раз осмотревшись, сказал:

— Эх, надо было фотоаппарат прихватить. Сестренки любопытничать будут, а у меня доказательств на руках нет.

— Будет еще, — хмыкнул капитан. — Откуда у тебя фотоаппарат?

— Трофейный из последнего рейда. Там три было, два сдал, один себе оставил. Трофеи, раз я захватил — значит, мое.

— Куркуль и собственник, — буркнул капитан и приветливо кивнул какому-то знакомому.

— Скажите спасибо, что остальные трофеи сдал, особого желания не было, да и места в сидоре. А так бы все забрал.

— Ну, ты и наглец, хоть бы думал, кому это говоришь.

— Так вы же меня уже хорошо знаете. Если бы чушь какую понес, которая моему характеру не соответствует, насторожились бы.

Ремизов на пару секунд завис, обдумывая мои слова, и кивнул:

— Да, в чем-то ты прав.

Ожидали мы еще около сорока минут, за это время зал наполнился. Что примечательно, было много журналистов и корреспондентов, не только наших, но и иностранцев. Они тоже сидели в первых и вторых рядах, переговариваясь и готовясь к работе. Наши тихие были, а иностранцы горластые, голоса не понижали. Английский я немного знал — понимать понимал, сам с трудом говорил. Поэтому слушал с интересом.

Наконец началось представление. А как еще сказать, если на сцену вышел старичок и запел на весь зал что-то высокопарно-патриотическое. Ремизов дважды ударял меня в бок локтем, чтобы не хихикал, но я уже справился с собой, хоть и с трудом, и сидел с невозмутимым, но пунцовым лицом. Дальше я уже проблем не доставлял.

После старичка выходили двое — поэты, которые тоже читали всякую хню. Для меня. А вот у остальных они срывали оглушающие аплодисменты. Это или у меня отсутствует слух, или у всех присутствующих. Хотя возможно, я просто вслушивался в ритм сказания, которого не было, а они в слова. Там что-то было про патриотов, что ложатся под гусеницы танков с гранатами в руках, и так далее.

Я тоже похлопал последнему поэту, и наконец, на сцену вышел следующий выступающий. Вот ему аплодировали стоя, я тоже встал, но не из стадного инстинкта, а из уважения к выступающему. Это был Сталин собственной персоной.

Хлопали ему довольно долго, у меня уже ладони устали, как бы синяки не набить. Сталин нас не прерывал, а подойдя к трибуне, занял ее и, разложив листы, лишь поглядывал на нас. Наконец зал начал стихать, хотя двое энтузиастов продолжали хлопать, когда все начали садиться на места. Видимо, внимание так к себе привлекали, мол, вон они какие молодцы. Оба были в полувоенной одежде чиновников высокого ранга.

Наконец Сталин взял слово. Он в течение сорока минут делился всеми успехами и поражениями, и под конец перешел к другой теме. К награждению. Верховный лично зачитывал, за что получает награду очередной претендент, его данные и место службы, после чего тот выходил из зала строевым шагом, и Сталин прикалывал ему на грудь награду.

Было пять военных и один чиновник из конструкторского бюро, он что-то там с авиационными двигателями намудрил, ему кроме ордена Трудового Красного Знамени еще и премию дали. Сталинскую, второй категории. Надо будет узнать, что это за категория непонятная.

Дальше Сталин меня удивил. После очередного награждения — это был танкист, сорвавший бурные овации, — он подошел к трибуне и, прочистив горло, начал зачитывать:

— Следующий герой получает награду за дела, совершенные не только на фронте, но и в тылу. Он лично уничтожил пятьдесят три немца за одну ночь, встречался с ними также и у границы в первые часы войны, уничтожил до десятка офицеров из снайперской винтовки. Но это еще не все. Во время излечения после тяжелого ранения он помог сотрудникам милиции и лично уничтожил семь бандитов, совершавших ограбление сберкассы. А буквально вчера во время налета на его дом было уничтожено еще шесть бандитов. Из всех этих схваток герой вышел без царапины. Евгений Романович Иванов, сотрудник НКВД, боец, который в схватках с врагом и бандитами показал себя с отличной стороны и своим примером доказал, что бить врага можно и малыми силами. За все его подвиги Евгений Иванов награждается орденом Боевого Красного Знамени, и ему присваивается звание сержант госбезопасности.

Еще в начале рассказа Сталина я нервно заерзал в кресле, начиная догадываться, о ком говорят. Нет, я, конечно, понимал, что меня могли вызвать сюда и по этому поводу, а сейчас предположение становилось явью. Да еще у секретаря, что стоял позади него, осталась всего одна коробочка с наградой на красной подушке.

После незаметного знака я встал и направился к сцене. Как тихо пояснил мне Ремизов, обычно награждаемого вызывают на сцену и зачитывают все, что он совершил, чтобы зрители из зала его видели и полюбовались на героя, но сегодня проходило награждение в легком формате, и некоторые правила были изменены. Поэтому под любопытными взглядами зрителей и журналистов — гады, трижды ослепили меня фотовспышками, — я поднялся на сцену, пожал руку Сталину, сильная ладонь оказалась, и, расстегнув пуговицы френча, помог Сталину проколоть и прикрутить гайку награды. Она не имела колодки сверху, была старого образца, то есть сам орден имел гайку и прикручивался намертво. Как орден Красной Звезды.

Наконец я застегнулся, поблагодарил Верховного, получил на руки удостоверение награжденного и знаки различия сержанта — восемь кубарей для гимнастерки и шинели, и, толкнув небольшую речь, вернулся в зал и занял свое место рядом с Ремизовым. Мне, кстати, тоже хлопали. Я ревниво прислушался и определил, что нормально и искренне, как и другим.

После этого Сталин покинул зал, его снова провожали стоя и овациями. Он спустился и занял небольшой балкон сбоку. С докладами выступили еще двое, и наконец, нас попросили пройти в другой зал, где было все готово к банкету.

М-да, всего семеро награжденных, маловато. Не врали историки, когда говорили, что очень мало награждали в сорок первом, теперь я это воочию вижу. Честно говоря, не думал, что меня наградят, для местных я был темной лошадкой, а тут раз — и вручение. Мне показывали этим, что доверяют? Поверили и приняли в свои ряды? Странно, Берия точно понял, что на меня где залезешь, там и слезешь.

Дело в том, что местные были правы, чуждая мне была их культура, ну не мое это, поэтому и возникали у нас некоторые конфликты. Думаю, это недолго будет продолжаться, и нужно этот узел разрубить. Лучше успеть самому это сделать, чем дать шанс другим. Не уживемся, я недавно окончательно это понял.

Держа в руках полный бокал с шампанским — не люблю эту шипучку, — я наклонился к Ремизову, что стоял рядом, и спросил:

— А сразу нельзя было предупредить? Чего такую тайну устроили?

— До последней минуты не знали, будет награждение или нет, все могло отмениться. Это, кстати, еще не все, сегодня вечером, а вернее завтра утром появится газета с подробным описанием твоего подвига.

— Надеюсь, мое лицо на фото мелькать не будет?

— Нет, не волнуйся, отметим тебя как бойца N. осназа нашей службы. Сообщим, что прошло награждение, и боец очень рад, что его дела были замечены командованием и народом, и поклялся продолжить вести борьбу с нацистскими захватчиками. Уже все написано и прочитано на высшем уровне.

— Спорное замечание, хотя, конечно, это от неожиданности.

В это время к нам подошел один из награжденных, капитан-летчик. Как я слышал, его наградили Золотой Звездой Героя за восемь сбитых немецких самолетов. Фамилия мне его не была знакома, да особо я и не следил, что в газетах пишут. Это был Фролов.

— Здорово, — пожал он нам руки. — Я тут не знаю никого. Самого вчера с фронта дернули и самолетом сюда, в Москву доставили. Можно к вам присоединиться?

— Можно, конечно, — улыбнулся Ремизов.

С летчиком мы мгновенно зацепились языками, он узнал, что я обучаюсь пилотированию, уже УТИ-4 осваиваю, горячо одобрил эту профессию и предложил сразу после этого поступать в летное училище. Мол, им такие молодцы во как нужны! И ударил себя по горлу.

Примерно через час, послушав двух певиц и оперного певца, мы решили покинуть праздник, хотя тот еще продолжался и летчик решил остаться. Мы спустились вниз, забрали свои шинели и оружие. После чего, выйдя, направились к машине. Она стояла припаркованной в ряду других машин. После этого завезли домой сперва Ремизова, он жил в центре, потом уже и меня. Капитан, перед тем как покинуть машину, второй раз предупредил меня быть в наркомате завтра часам к пяти вечера.

Скажу честно, встречали меня, как героя. Сперва Ольга, которая встретила меня на кухне, удивленно разглядывая форму, заметила орден — я как раз вешал шинель на вешалку — и, взвизгнув, подбежала, начала меня поздравлять и расспрашивать. На ее крики и остальные собрались, поэтому, поправив форму и сняв сапоги, я сунул ноги в тапочки и прямо на кухне в подробностях рассказал, как все проходило в Кремле. У отца был такой орден за Финскую, но все равно сестренки и тетя Нина с интересом разглядывали его, трогали, жадно слушая рассказ о том, как меня награждали. Больше всего их потрясло, что вручал награду сам Сталин, и трогать орден они стали чаще.

Потом решили организовывать стол, чтобы отметить награду. Я послал девчат за Марьей Авдотьевной и ее домочадцами и участковым с женой, а сам, спустившись к себе вместе с шинелью с вешалки, закончил приводить себя в порядок. Да, удостоверение у меня все еще было простого бойца, но завтра я получу новое удостоверение, уже сержанта. Поэтому приколол в петлицы кубари и, надев форму, прошел на кухню в домашних тапочках. Шинель я вернул на вешалку, поправив новенькую фуражку, что лежала на полке. Красивая все же форма, да и нужно соответствовать.

* * *

Следующие три дня пролетели, как в угаре, я обмывал звание и награду на базе, получал новое удостоверение в наркомате — числился я все так же на базе Лучинского. Кроме этого, я предоставил план своего рейда в тылу немцев. После небольшого обсуждения его одобрили и пустили в дело. А в данный момент на своем мотоцикле я тарахтел к наркомату. Все разрешения у меня были, сегодня меня должны познакомить с замом, а потом можно будет и набирать людей. Лучинский сказал, что я могу отобрать любого курсанта на базе, там же будет формироваться группа перед отправкой на фронт. Добровольцами были все. Но я ему честно сказал, что с командирских курсов возьму десятерых, пусть боевой опыт получат, остальные пока подождут. Но это еще не все. Я же выбил у Ремизова разрешение самому набирать людей, но он-то думал, что я воспользуюсь курсантами с моей базы. Но это было не так, эти просто со мной практику будут проходить. Нет, я буду набирать людей со стороны, и это уже будет действительно моя группа. Пяти-шести бойцов основного состава хватит, остальные будут пришлые курсанты с базы. Вот такие дела.

Десять утра, сегодня у меня после обеда всего одна лекция, так что время есть. Подкатив к зданию наркомата, я оставил мотоцикл под охраной Шмеля, после чего поспешил ко входу. Был я теперь уже в привычной для меня форме, шинели и фуражке. Потерев уши, подумал, что на мотоцикле в фуражке ездить холодно, нужно на ушанку переходить.

Дежурный проверил мое удостоверение. Записал время прихода, после чего сообщил, где меня ожидают. У Ремизова, где же еще.

Пока я неторопливо шел к капитану, то обдумывал свои дальнейшие шаги, плавно перейдя на последние дни. Пока все шло по плану, выделили помещение в казарме для группы, дали разрешение разграбить склады базы Лучинского, обмундирование и все, что нужно было. Осталось набрать людей, но была одна закавыка — мой зам, которого я еще не знаю. Если не сработаемся, могут быть проблемы. Именно об этом я и размышлял. Мне нужно плечо, которое и поддержит, и поможет, но я был уверен, что Ремизов мне своего человека подсунет, и тот будет сообщать о каждом моем шаге, а вот этого мне не было нужно категорически. Я не работал под контролем, мне это будет только мешать.

Постучавшись, я прошел в кабинет Ремизова.

— А, Евгений, прибыл уже? — встал он из-за стола.

— Так договорились на это время, — приподнял я бровь.

— Да помню. Пойдем, я представляю тебя отобранному мной лично человеку. Он и станет твоим замом… Кстати, ты потянешь командование подобного отряда? Командовать одним бойцом, то есть самим собой, куда проще, чем целым отрядом.

— Справлюсь, главное, чтобы зам у меня был нормальный. Не стукач там какой, — закинул я удочку.

— Не в бровь, а в глаз, да? — хмыкнул капитан.

Мы вышли из кабинета, спустились на первый этаж и, пройдя по коридору мимо санпункта, за шли в один из кабинетов, где смеясь и беседуя, сидело шестеро командиров в званиях сержантов. По новой форме и амуниции стало ясно, что это новички, то есть те, кто поступил на службу только недавно, закончив соответствующие спецкурсы.

Это что, Ремизов решил мне выдать человека поближе к моему биологическому возрасту? Так мне шестнадцать, а этим лбам по двадцать два — двадцать три года.

— Где Коршунов? — спросил капитан у вскочивших сержантов.

А, так его здесь нет? Фу-у, я уж думал…

— Он в столовую за кипятком пошел, товарищ капитан госбезопасности, — ответил ближайший сержант. Все присутствующие командиры с интересом разглядывали меня, видимо приняв за такого же новичка. Форма-то на мне новенькая, аж блестит, да и на мотоцикле я в плаще езжу, не марался, не истрепался.

— Ясно. Иванов, за мной.

Мы покинули кабинет и направились в сторону столовой, когда навстречу вышел довольно молодой сержант. Как и у меня, у него было по два лейтенантских кубаря в петлицах. В руках сержант нес парящий чайник.

— Коршунов, я что, тебя искать должен? — сразу наехал на него капитан.

— Чего меня искать, товарищ капитан, тута я, — пожал тот плечами, ничуть не смущаясь.

— М-да-а-а, — протянул я, с интересом изучая сержанта. — Кадр.

— Характеры у вас одинаковые, думаю, сработаетесь, — бросил не глядя на меня Ремизов и обратился к сержанту: — Это сержант Иванов, с этой минуты твой непосредственный командир. Это сержант Анатолий Коршунов… Ты давай, чайник отнеси, товарищи заждались уже, и идем ко мне в кабинет, оформим перевод.

Коршунов был моего роста и такого же телосложения, даже лицом чем-то был схож. Немного нагловатое выражение лица, длинные ресницы и рыжий чуб. Да, он очень сильно был похож на меня. Копия, можно сказать.

Парень с чайником в руках побежал к кабинету, а я, проводив его оценивающим взглядом, посмотрел на улыбающегося Ремизова, развел руками и едко сказал:

— Большое вам спасибо за такой подарок.

— Точно сработаетесь, — кивнул тот сам себе.

Через полчаса мы с Анатолием вышли из здания наркомата. За то время, пока оформлялись документы и мы получали на руки нужные бумаги, успели познакомиться. Толик оказался нормальным парнем, и похоже, Ремизов был прав, сработаемся. Тем более я провел с ним пару тестов и понял, что чтобы заставить его стучать, это постараться надо, хотя, конечно, к любому человеку можно подход найти.

Толя был из Воронежа и после спецкурсов получил назначение в Москву. То есть опыта у него не было, только наглость и неунывающий характер. В данный момент он нес на плече сидор, а в руках чемодан — все его имущество.

— Клади вещи в люльку.

— Тут щенок сидит.

— Ты со мной — значит, не укусит. Клади, говорю, — велел я и, открыв багажник на люльке, достал два плаща и две пары очков. Парень пододвинул недовольно заворчавшего Шмеля и, сунув внутрь сидор, на сиденье поставил чемодан — места для него и щенка там хватало.

После этого мы надели плащи и очки, сели на мотоцикл, Толя на заднее седло, и покатили на базу. Нужно было его устроить и поставить на довольствие. Справились к обеду, после чего он оставил в казарме вещи у своей койки и мы поехали в город. Причин тот не знал, я сказал, нужно заехать в пару мест и поговорить с людьми.

Добравшись до нужного района, мы вкатились на небольшой двор, где играла стайка детишек, и остановились.

Пока сержант снимал плащ, я подозвал старшего пацана и попросил его проследить за мотоциклом. После этого, закрыв багажный отсек и брезентом люльку и крикнув Шмеля, направился в соседний двор.

— Куда мы идем? — спросил Анатолий, догнав меня.

— К одним незнакомым людям, с которыми я очень хочу познакомиться и поговорить, — ответил я, проходя в подъезд и расстегивая кобуру. Анатолий удивленно посмотрел, как я привожу оружие к бою, и после моего требовательного взгляда проделал то же самое.

На втором этаже, держа оружие наготове, я осмотрел замок. Английский, тихо не открыть. И, покачав головой, спросил у напарника:

— Готов?

— Да, — уверенно кивнул тот.

— Ну-ну… Шмель, охранять.

Вскинув «ТТ», я дважды выстрелил, разнося замок, после чего ударом ноги выбил дверь и сразу же ворвался в коридор. Выскочивший из ближайшей комнаты какой-то шкет получил две пули в грудь и упал, в соседней комнате кто-то заорал, и послышался звон разбитого окна. Показав на дверь, я распахнул ее и ушел в сторону, чтобы не попасть под ответный огонь. Он был. Над головой Анатолия, заглянувшего в комнату, свистнула пуля, и со стены коридора за его спиной отвалился большой кусок штукатурки, а сержант, от неожиданности упав на пол, выпустил весь магазин в открытый дверной проем. Заглянув следом, я посмотрел на лежавшего у окна мужчину с наганом в руке, судя по наколкам — сидельца, и обнаружил второго, что, закрыв голову, сидел на корточках за диваном.

— Проверь остальные помещения, — велел я напарнику. Тот вроде уже оклемался, судорожно перезаряжаясь полулежа на полу, а сам прошел в комнату.

Проверив лежачего, я убедился, что он мертв. Толик, конечно, на нервах выпустил весь магазин, но стрелять он умел, четыре пули в теле, одна в трубе отопления, откуда хлестал кипяток, и две, видимо, в окно ушли. Выглянув, я осмотрел землю внизу. Никто не ушел. Не успели.

— Встать, руки на стену, ноги на ширину плеч, — скомандовал я живому бандиту.

Когда я заканчивал его обыскивать, Толик втолкнул в зал девицу довольно развязного вида, но все же довольно испуганную.

— В туалете пряталась. Больше никого нет.

— Сколько было людей в квартире? — спросил я у нее.

— Я, еще… Ой, Мишка-Кривой у окна лежит!

— Тебе, может, пару пощечин дать, чтобы отвечала? Сколько тут было бандитов? — нахмурился я.

— Трое, я и трое. Миша, Олег и Толик.

— Значит, всех взяли. Толя, ты как, с обыском справишься?

— Конечно.

— Тогда приступай, все интересные находки на стол, а я пока этого зайца поспрашиваю.

Толя начал с других комнат, я же присматривал за обоими живыми пока еще хозяевами квартиры. Женщина сидела на диване, изредка вздрагивая, когда я проводил допрос мужчины. Тот был крепкий орешек, три пальца ему уже сломал, мычит только, и все, я его даже зауважал.

— Крепкий, зараза, — пробормотал я, снимая фуражку и положив ее на стол.

— Он немой, — тихо сказала девица.

— В смысле не твой? — не понял я, и тут у меня все сложилось. Я зло сплюнул и спросил: — Вообще не говорит?

— Нет, слышит, но не говорит.

— А писать умеет?

— Да, но только правой, а левой он не сможет.

Посмотрев на поломанные пальцы правой руки, я еще раз зло сплюнул. После чего посадил мужика за стол и, сунув ему карандаш в левую руку, велел на блокноте писать ответы. Жить захочет — и левой напишет. Тот отвечал охотно, но я его каракули не сразу разбирал, затрещины очень хорошо помогали правописанию, и через пару минут тот писал уже вполне понятно и ясно, только медленно.

Толя перерыл почти всю квартиру, только этот зал остался, когда я расслышал от входной двери окрик:

— Милиция. Есть тут кто?

То, что подошел чужой, было понятно, охранявший входную дверь Шмель недовольно заворчал.

— Есть-есть, — услышал я ответ Толика. Он был в соседней комнате и, видимо, вышел на голос.

— Я участковый уполномоченный. Мне бы хотелось…

— В той комнате командир, у него и спрашивайте, а я занят, — мгновенно отмазался Толя и, похоже, вернулся в обыскиваемую комнату. Он нашел уже довольного много улик, подводивших воров под вышку, а в тазике в ванной — форму капитана-танкиста с дырами от ножа и с не до конца отмытыми следами крови. Видимо, девка стирала. Да и другого обмундирования и оружия хватало.

После разговора послышался скрип половиц, и в зал заглянул сотрудник милиции в звании сержанта. Видимо, он и был участковым.

— Участковый уполномоченный сержант Кривцов, — козырнул он.

— Сержант Москаль, — кивнул я ему.

— Мне бы хотелось знать, что тут происходит, и почему не предупредили меня.

— Информация срочная была, и мы не могли тратить время на ваши поиски. В этой квартире расположилась банда. Более того, она работала на немецкую разведку — обеспечивала формой и одеждой вражеских агентов, уничтожая командиров Красной Армии. Вон, вы можете посмотреть на стол и диван, там улики стопками сложены. Да, кстати, у вас ведь патруль пропал недели две назад?

— Было такое, — кивнул участковый.

— Вон их форма лежит, напарник в диване нашел.

— Вот суки, — с чувством выругался участковый, после чего спросил: — Вы будете вести это дело?

— Нет, это разбой, вызывайте свою опергруппу. Если наши заинтересуются, они подтянутся. Информацию, которая нам нужна, мы получили, — забирая у немого блокнот, сказал я.

— Когда мне сообщили о стрельбе, я по пути вызвал наряд, сейчас тут будут.

— Это хорошо, — кивнул я, изучая написанное. В это время мой напарник с грохотом уронил шкаф в соседней комнате, отчего вздрогнули все.

Участковый же, достав из кармана ножик, поднял отбитую пулей щепку и, постругав ее, заткнул водопад из трубы, а то уже весь пол залит был, да и вор, что лежал у окна, превращался в вареное мясо. Я на него не обращал внимания, труп он и есть труп.

Когда прибыл наряд, я закончил с допросом девицы. Участковый присутствовал, поэтому пришлось вести себя довольно корректно, ничего не ломал, но от звонких пощечин ее голова моталась в разные стороны. В этой же комнате был и Толик, который продолжал обыск, но его результаты уже и так впечатляли. Улик было более чем достаточно. Одних стволов с десяток.

Трое милиционеров зашли осторожно, под ворчание Шмеля. Первого убитого было хорошо видно от входной двери, но чуть позже мы опознались, и они убрали оружие в кобуры и за спину. Передав старшему наряда все дела захвата бандитской квартиры — те теперь сами будут работать, мы попрощались с милиционерами и направились в соседний двор, где стоял наш мотоцикл.

— Зачем мы в этом участвовали, это же просто бандиты? — спросил Толик.

— Не просто бандиты, — поднял я палец, — а агенты немецкой разведки.

— Тогда почему нашим не передали?

— Информация до них так и так дойдет. Там сами разберутся, нужна она им или нет. Тут важно другое. У нас есть адрес, куда этот немой Толик, которому достаточно доверяли, носил продовольствие раз в три дня.

— Прячется кто-то?

— Ну да, тот, кто в розыске. Но это не наша работа, сейчас в наркомат заедем, передадим все записи дежурному. Пусть сами работают.

— Так это была проверка? — осознал наконец Анатолий, замедлив шаг.

— Конечно, я должен был знать, кто ты.

— А сам ты знаешь, кто ты?

— Знаю. Умница и красавчик. Хвалить меня не надо, я и сам умею это делать.

— Ну… — тот даже замолчал, ошарашенный моим нахальством.

Оставив пыхтящего, как паровоз, Толика позади, я, улыбаясь, направился к мотоциклу. Там было все нормально. Сержант уже пришел в норму, и мы поехали в наркомат. Заехали на пять минут, а задержались на полчаса. У меня через полтора часа лекция на базе, а я тут писаниной занимаюсь. Оставив рапорт и блокнот с показаниями немого у дежурного следователя — тот сразу в горотдел милиции начал названивать насчет взятой банды, чтобы направить группу захвата по второму адресу, — мы, выйдя из наркомата, поехали на базу.

Следующие три дня мы Толиком занимались формированием группы. Через шесть дней выход, а у меня даже группы еще не было, как бы с одними только курсантами не пришлось к фронту идти. Они ведь не постоянно со мной будут, для них это всего лишь практика, вон и Лучинский, который принимал во всем этом деле живое участие, подтвердил это. Временно прикомандированные они.

Вчера я сдал пилотирование на УТИ-4 и получил на руки летную книжку. Все, с этой минут я настоящий, подтвержденный летчик, что уже отметил. Вчера же и отметил. Пригласил человек двадцать, были и начальник аэроклуба, и инструктор, Петрович, жалко, на фронте, и парни с базы. Но про Толика и Лучинского не забыл, даже Ремизов был. Хорошо погуляли. Со стороны тети Нины был только Андрей Валерьевич, главврач больницы, где мачеха работала вот уже четыре дня.

Сегодня у меня был выходной, на эти дни до выхода я попросил Лучинского освободить меня от работы на базе. Хотя сейчас был довольно плотный учебный график, нужно было готовиться к рейду, его никто не отменял. В восемь утра я заехал за Толиком, и мы с ним доехали до армейской школы снайперов. Там я дал ему задание найти мне сработавшуюся пару, а сам покатил на аэродром «Аэрофлота», нужно было договориться о тренировочных полетах на Ли-2, или, как тут его называли, «Дугласе».

Аэродром даже не охранялся, я свободно проехал через ворота и подрулил к зданию возле наблюдательной вышки. Куривший на крыльце мужчина в комбезе механика подсказал, где мне найти нужного человека, и я договорился об уроках, начиная с сегодняшнего дня. О том, что я приеду, он был в курсе, и меня уже внесли в списки на обучение. Правда, поставил условие, что летную практику будет предварять час теории о двухмоторных самолетах. То есть вылеты для тренировок. Меня оформили, но практики всего два часа в день, мне этого показалось мало, о чем я сообщил инструктору. Но тот ответил, что на одного летчика, повышающего свою квалификацию, выделяют топливо именно на такое время в сутки, а если я хочу получить дополнительное время, то не проблема. Только топливо мое, в смысле я достаю. Как раз это было не проблема, у нас на базе некоторая техника на авиационных моторах, и топлива хватало, тем более один танк, наше учебное пособие, запороли, и образовались излишки. Договорюсь с завхозом.

Первая тренировка должна начаться через пять часов, велели не опаздывать. Сейчас аппарата не было, начальник аэропорта улетел куда-то по своей надобности, но позже он будет. В общем, покинув территорию грузового аэродрома на окраине Москвы, где располагалась и служба повышения квалификации, я добрался до города и поехал к мединституту. Было десять утра.

Подкатив ко входу, я поставил мотоцикл рядом с высохшей клумбой и, привычно приказав Шмелю сторожить, направился внутрь корпуса. Причина, почему я сюда приехал, была важной. Мне нужен был медик в отряд, молодой, но с нужными знаниями. А сейчас врачей очень хорошо учили, не как в будущем, за деньги. Врача я найти не надеялся, но неплохо было бы найти хотя бы отчисленного студента. Архив тут есть, и если такой недоучившийся еще не в армии, я его найду.

Мое внимание привлекла девушка в коротком пальто, что стояла у входа ко мне спиной. Ее плечи вздрагивали, как будто она плакала. При этом она старалась стоять к тем, кто подходил к зданию, спиной, чтобы не видели ее лица. Гордая.

Окинув восхищенным взглядом ее фигурку, а она была хороша, я подошел и, на секунду задумавшись, обдумывая слова, грубовато спросил:

— Чего ревешь? Обидел кто?

Тут не нужно заводить политесы, грубые вопросы, игнорирование всего остального, и тогда можно вывести девушку из грустного состояния — встряхнется, чтобы ответить грубияну.

— Это мое дело, — ответила та.

«О-о-о, и голосок восхитительный», — подумал я и продолжил:

— Так чего ревешь-то, ноготь сломала?

— Выгнали меня. Пять лет училась, и выгнали.

— Учишься, что ль, плохо? Удовица?

— Хорошо я училась, отца арестовали, вот и выгнали. Дочь врага народа, — снова заплакала та.

— Подожди, — тряхнул я головой в непонимании. — Товарищ Сталин же сказал, что дети за родителей не отвечают. Ты-то тут при чем?

— Ты это им скажи, — всхлипнула девушка и обернулась.

На меня взглянули прекрасные, хоть и слегка покрасневшие глаза ярко-голубого цвета, из-под теплого вязаного берета выбивалась светлая челка. Красивые и правильные черты лица тоже привлекали внимание, особенно губы кораллового цвета, которые девушка в данный момент покусывала. А что видела она? Парнишку в высоких сапогах, обычных штанах и летной куртке с кепкой на голове, причем лет на пять младше ее самой. Сегодня я был не по форме.

— Скажем, — кивнул я. — Выпуск у тебя когда?

— Уже. У нас ускоренный выпуск, другие сдали и получили направление, кто на фронт, а кто и в больницы. А мне отказали, хотя я все на отлично сдала, только документы не получила. Не дают. Это Константин все, из комсомольской ячейки.

— Ясно, — подхватив девушку под локоть, я повел ее в здание, не обращая внимания на попытки вырваться. А потом судорожные попытки привести себя в порядок. — Сама как, спортом занимаешься?

— Лыжница, третье место по институту заняла.

— Это хорошо, — согласился я, отпуская ее. Мы дошли до лестницы на второй этаж. Шли уроки, поэтому коридоры были пусты. — Кто тебя курировал?

— Профессор Лебедев.

— Он сейчас тут?

— Да я с ним разговаривала, но он ничем не может помочь. Константин — сын декана.

— Где он сейчас?

— В третьей аудитории, — вздохнув, ответила девушка, она уже поняла, что мой напор ей не преодолеть. — Пара у него.

— Показывай, где это.

Мы прошли мимо лестницы и, углубившись в один из коридоров, остановились у двери в очередную аудиторию.

— Тут.

— Это хорошо, что тут, — ответил я и, постучавшись, открыл дверь и прошел в аудиторию. Девушка не соврала, действительно шел урок. Почти все парты были заняты, а у большой доски стоял пожилой невысокий дядечка с бородкой.

— Профессор Лебедев? — уточнил я у него.

— Да, это я, — кивнул он, поправив очки. — В чем, собственно, дело, молодой человек?

— Я бы хотел поговорить с вами о вашей ученице… — я на секунду завис и, подняв палец, сказал: — Извините.

Подойдя к двери, я ее открыл и громким шепотом спросил:

— Тебя как зовут?

— Виктория. Виктория Томская.

— Ага, тебе подходит, — хмыкнул я и, вернувшись в аудиторию, сказал профессору: — Я бы хотел поговорить с вами о Виктории Томской. Выйдем, или можно здесь это сделать?

— Вы, простите, кто, и зачем вам знать о Виктории?

— Для дела, профессор, для дела. Вы от сути не отходите. Мне нужно знать, какой у нее уровень знаний, может ли она в стрессовой ситуации под огнем противника делать перевязки и, возможно, даже легкие операции.

— Думаю, можно поговорить тут.

Мы отошли с профессором к окну, из которого был виден двор института, и в течение пары минут, пока студенты перешептывались, он мне объяснил все по Виктории. Он ее считал умницей и талантливой девочкой, которой просто не повезло. Стандартная ситуация, отвергнутый ухажер мстил, как мог, ну а декан закрывал на это глаза. Все попытки старенького профессора изменить ситуацию игнорировались, пока дело не дошло до угроз ответить по партийной линии, и тот испугался.

— Все ясно, — кивнул я и пожал старенькому преподавателю руку. — Вы мне очень помогли и, можно сказать, перевернули судьбу Виктории.

— Я надеюсь, молодой человек, что вы ей поможете. Вы так и не представились, но я вижу, что вы хороший человек и не обидите девочку. Она и так настрадалась.

— Можете не сомневаться. Не обижу и другим не дам, — хищно улыбнулся я.

Фактически Томская была для меня идеальным кандидатом, ни у кого на нее планов не было, то есть отрезанный ломоть, который я подобрал. Она подходила мне. А кто у нее отец, мне было плевать, тут главное — профессиональные умения врача и тренированное тело. У нас рейд до-олгий будет.

Я вышел из аудитории обратно к Томской — та уже почти привела себя в порядок, но покрасневшие веки выдавали ее.

— Где у вас тут документы выдают об окончании учебного заведения и направление на место работы?

— В секретариате, но там Константин…

— Разберемся, пошли… Э-э-э, то есть веди.

Мы поднялись на второй этаж и дошли до нужного помещения, на табличке у входа так и написано было: «Секретариат». Постучавшись, я вошел внутрь, велев Томской зайти следом. В комнате было двое сотрудников: парень лет двадцати шести и женщина за сорок. А также двое парней в форме военфельдшеров. Форма новенькая, еще со складками, не обмялась, видимо только-только получили, в руках был шинели.

— Добрый день, — весело поздоровался я с присутствующими. — Меня тут попросили присмотреть, чтобы товарищ Томская получила все документы и направление на военную службу. Хотелось бы, чтобы побыстрее все это было сделано.

— Ты чего сюда пришла и этого сопляка привела? — подняв голову и с ненавистью посмотрев на Викторию, спросил мужчина.

Подойдя, я схватил его за волосы и трижды со всей силы соприкоснул его морду лица со столешницей.

— Стоять! — рявкнул я парням-фельдшерам, возмущенным таким жестоким поведением.

Нажав на болевую точку за ухом ушлепка, я посмотрел в его принявшие осмысленное выражение глаза и заорал, давя на психику:

— Знаешь, почему я тебя ударил, ублюдок? Не потому, что ты обозвал меня сопляком, а потому, что проигнорировал мой приказ.

Еще раз соприкоснув его лицо со столешницей, а та была крепкой, даже не дрожала после удара, я посмотрел на женщину и спросил:

— Вы можете оформить документы?

Константин, а это был он, сполз под стол, будучи без сознания, и не мешал нам.

— Без приказа декана не могу, — испуганно ответила та.

— Где он?

— Слушай, парень, — положив руку на кобуру, пришел в себя один из военных. — Ты не слишком тут разгулялся?

Достав удостоверение, я предъявил его им и велел:

— Погуляйте пока, потом придете… Так где декан сидит?

— В соседнем кабинете, — пролепетала та.

— Ясно, начинайте оформлять, а я пока декана навещу и разрешение у него спрошу.

Выйдя следом за военными, я не стуча вошел в соседний кабинет, подошел к столу, отодвинул стул и сел напротив мужчины, что читал какой-то документ. Тот при моем вторжении прервался и посмотрел с некоторым удивлением.

— Вы кто?

— Я вот думаю, тебе нос сломать или в окно выбросить? Совсем оборзел — делишки сынка прикрывать? По хайлу не хочешь получить?

Мужчина едва заметно улыбнулся, снял очки и устало потер переносицу.

— У меня дочь, а кабинет декана находится с другой стороны секретариата. И декан у нас — женщина.

— Бли-и-ин, — протянул я.

Ситуация была действительно неловкая, но и хозяин тоже хорош, кто ему мешал повесить табличку на двери? Или она висела? Да вроде не было.

— Извините, ошибочка вышла.

Встав, я вышел из кабинета, мужчина, как я заметил в дверях, положил очки на документ, который он до этого читал, и последовал за мной к выходу. Пройдя мимо секретариата, я действительно обнаружил дверь, на которой была табличка: «Декан». Однако открыв ее, обнаружил, что кабинет пуст.

— Смылась, зараза, — пробормотал я и направился обратно в секретариат. Подходя к дверям, услышал чьи-то истеричные вопли. Дверь была полуоткрыта. В дверях стоял тот мужчина, которого я спутал с деканом, и за чем-то с интересом наблюдал. Открыв дверь и оттерев его в сторону, я прошел в кабинет и застал там интересную картину. Константин сидел на стуле, какая-то мелкая истеричная дамочка в довольно приличном костюме, зажимая ему платком расплющенный нос, чтобы не текла кровь, орала на женщину-служащую и сидевшую на стуле и плачущую Томскою.

— Не нашел я вашего декана, — сказал я служащей. — Вы начали оформление?

— Оформление?! — взвизгнула дамочка. — Оформление?! Я вам дам оформление! Только через мой труп!

— Да не проблема, — пожал я плечами.

Подойдя к окну — оно было немного приоткрыто, в кабинете было душновато — и распахнув его, схватил взвизгнувшую дамочку за шиворот и просто выкинул в окно. Послышался непродолжительный крик и шум падения.

— Вот, и потише стало, а то у меня от ее криков голова разболелась.

Константин, дико посмотрев на меня, подскочил к окну, перегнулся через подоконник и, глянув вниз, стремительно пролетел мимо того мужчины в дверях, впавшего в столбняк.

— Э-э-э?.. — только и смог он сказать.

— Полностью с вами согласен, неприятная была женщина, — кивнул я, прикрывая окно и подходя к служащей. Пощелкал у ее лица пальцами, и когда та осмысленно на меня посмотрела, сказал: — Не нашел я вашего декана, так что давайте, оформляйте документы и выписывайте направление, а я тут посижу, по дожду. Для вашего же декана будет лучше, если он не попадется мне на глаза, гвоздями к стене прибью за его делишки тут.

— Но она же разбилась, — указала женщина трясущейся рукой в сторону окна.

— С чего это? — даже удивился я. — Ладно бы там брусчатка или асфальт был, клумба мягкая. Максимум переломы. А скорее всего, просто ушибами отделалась и сильным испугом.

Мужчина в дверях едва заметно улыбнулся, он уже все понял. И то, что я сразу догадался, кто это женщина, и то, что под дурачка играю. Умный тип. Мужчина подошел к окну и, открыв окно, выглянул. До нас донеслись крики и стенания.

— Живая, уже встать пытается, — закрывая окно, сказал он.

— Было бы о чем горевать, — хмыкнул я и, посмотрев на женщину, нахмурился. — И чего ждем? Время у меня не резиновое, и я хочу уйти отсюда со своим сотрудником.

— Валерий Анатольевич, вы подпишете? — спросила женщина у мужчины.

— Оформляйте, — кивнул тот, — подпишу.

Когда он вышел, я спросил у женщины:

— А это кто был?

— Ректор. Он только сегодня утром на работу вышел после операции аппендицита.

— Ясно.

Томская, у которой снова глаза были на мокром месте, несмело улыбнулась, когда женщина начала все оформлять, но на меня она поглядывала несколько испуганно.

— Куда направлять Томскую? — спросила жен щина.

— А к какому военкомату она приписана? К районному?

— К центральному.

— Туда и направляйте, а с ними я сам разберусь.

Женщина пару раз куда-то выходила, в последний раз вернулась с ректором. Тот торжественно вручил Виктории документы и извинился за доставленные неудобства. После этого мы покинули секретариат и направились вниз. Томская на ходу убрала все документы в сумочку и торопливо застучала каблучками, догоняя меня. Шаг у меня действительно широкий.

— Сейчас отвезу тебя в военкомат, поговорю с военкомом, и он оформит перевод в наше подразделение.

— А это куда?

— В осназ, девочка, в осназ, — пояснил я и, остановившись, сказал: — И запомни, мы своих не бросаем. И еще: обидели или оскорбили — бей, бей жестко, чтобы убить или покалечить. Такие, как твой Константин, только это и понимают.

— Он не мой.

— Да это к слову пришлось, — отмахнулся я. — Идем, у нас еще много дел на сегодня.

Мы дошли до выхода и покинули здание мединститута, и там обнаружили еще один мотоцикл, у которого стоял милиционер в шинели и при карабине за плечом, а в стороне на бордюре сидела измазанная в грязи дамочка и, стеная, что-то объясняла двум сотрудникам милиции. Ее сын сидел рядом и придерживал ее. Что примечательно, находились они в трех метрах от моего мотоцикла. Покосившись на верхние окна, я определил, что она грохнулась метрах в пяти от него.

— Это он! — взвизгнув, ткнул в меня пальцем Константин. — И эта там была. Соучастница. Она тоже помогала маму в окно выкинуть.

Милиционеры синхронно обернулись и так же синхронно усмехнулись. Оба мне были знакомы, это был тот наряд, что прибыл на квартиру, которую мы брали с Толиком. Нам еще потом от милиции благодарность пришла, немой Толик раскололся и показал, где они спрятали тела пропавшего патруля. Мне об этом недавно Ремизов рассказал, от которого я получил за тот захват втык, но потом благодарность. На квартире, где кто-то прятался, был обнаружен недавно сброшенный агент. Он засветился при высадке, наткнулся на свидетелей, ушел, но его рожу запомнили, вот и укрылся, пережидая активную часть поисков. Так что и от парней, что его искали, нам тоже благодарность перепала. Тот уже сдал свои связи, и там сейчас такую паутину начали распутывать, что следователи были в обалдении, Ремизов держал руку на пульсе и говорил, что дело серьезное. Сам на контроле это дело держит.

Для семейной банды было плохо то, что милицио неры меня сразу опознали, и они знали, кто я такой, а мы с моим замом тогда заработали неслабый рейтинг, когда наряд осознал, кого мы взяли и на чем.

— Да берите их! — снова воскликнул Константин, однако старший наряда обернулся к нему и жестко сказал:

— Вас я совсем не знаю, а того, кого вы пытаетесь оклеветать, достаточно хорошо… Здравия желаю, товарищ сержант госбезопасности, — козырнул он и протянул руку.

Семейный подряд синхронно вздрогнул.

— Привет, — кивнул я, пожимая руку и второму. Томская испуганно спряталась у меня за спиной.

— Тут вас пытаются обвинить в попытке умышленного убийства и в нанесении тяжких телесных повреждений.

— Вот как? По первому, я собирался предостеречь эту истеричную дамочку, которая начала поносить не только меня, но и Самого, — ткнул я пальцем в небо, пусть гадают в кого. — Открыл окно, решив ее охладить, но она попыталась вырваться и вывалилась наружу. А этот парень получил за дело, не нужно было поносить и оскорблять нашего будущего сотрудника. Правда, я его не бил, лицом он приложился о столешницу, используя силу инерции. Это все ладно, дело не особо хлопотное. Меня больше всего интересует, почему они, когда фронту просто необходимы ценные специалисты, врачи и хирурги, отказывают студентам и выгоняют их без серьезных оснований просто по личной неприязни. Это что, диверсия, или преступная халатность?

— Вы займетесь этим делом?

— Мне самому некогда, сообщу на службу. Пусть пришлют сотрудника, и тот опросит сотрудников и преподавателей института, похоже, тут целый клан, который пытается взять руководство институтом в свои руки. Если это так, ничего хорошего их не ждет.

— Раз мы тут не нужны, то разрешите идти?

— Конечно, — пожал я руку сержанту, старшему наряда.

Милиционеры, не обратив внимания на умоляющие взгляды молчавшей дамочки, направились к своему транспортному средству. Все они поняли, что тут произошло. Но лезть не стали, умные мужики. Проследив, как они отъехали, я посмотрел на семейный подряд и, сделав свой взгляд пустым, сказал:

— Еще раз вас увижу или услышу, закопаю. Живьем. Работайте, как работали, но если узнаю, что снова злоупотребляете служебным положением… Могилу себе сами копать будете, ломами.

Подхватив Томскую, которая была на грани обморока, она все слышала слово в слово, под локоток, я подвел ее к своему мотоциклу, из люльки которого торчала любопытная мордочка Шмеля, и, потрепав пса, велел Виктории:

— Садись в люльку, щенка под ноги.

Без плаща на мотоцикле в такую погоду не поездишь, поэтому достав его из багажного отсека и застегнув на груди, завел уже остывший мотор и покатил к центральному военкомату.

Там было проще. До военкома я не добрался, вернее нашел его, но тот препоручил нас своему заму. Тот быстро принял документы, после чего я дал ему данные нашей базы и велел оформлять перевод девицы туда.

— Сделаем быстро, — кивнул он.

Посмотрев на наручные часы, я покачал головой.

— У меня времени нет. Объясни девушке, что и как нужно делать, хорошо?

— Сделаем, — кивнул капитан.

— Лады.

Посмотрев на девицу, что сидела в этом же кабинете, я написал на листе свой адрес и протянул вырванный листок ей.

— Когда получишь на руки все необходимые документы, форму и предписание, то прибудешь по этому адресу. Жить ты теперь будешь там. Ясно?

— Да, — кивнув, тихо сказала та.

— Не робей, — толкнул я ее в плечо, — все нормально будет.

После этого я покинул кабинет зама военкома и само здание.

Около него толпился народ. Был новый призыв, и новобранцы с семьями просто заполонили площадь и улицы вокруг. Сверкали улыбками призывники, плакали их родственники, были слышны шуточки, стенания и просто разговоры. Двое стариков с царскими наградами на груди наставляли паренька, то ли сына кого-то из них, то ли внука обоих.

С интересом осмотревшись, я направился к своему трехколесному коню, когда вдруг замер на пару секунд и медленно обернулся, разглядывая паренька, что стоял ко мне спиной и разговаривал с мужчиной, видимо отцом. Рядом стояла женщина и девочка лет десяти. Мне его фигура показалась знакомой, да и кулаки — особенно правый мне был очень близко знаком. Можно сказать, до запаха знаком.

— Эй, парень, обернись! — не совсем уверенно попросил я его. Тот это или не тот, я был не уверен, вполне могло показаться.

Однако когда тот с улыбкой обернулся и его глаза начали расширяться от узнавания, а на лице проступать испуг, я понял, не ошибся. Он это.

Шел я через довольно плотную толпу людей, и парня заметил в просвет метрах в пяти, поэтому сразу же откидывая полу куртки и лапая кобуру, рванул за ним следом. А парень мгновенно ввинтился в толпу и уходил в сторону ближайшей улицы.

— Блин, и огонь на поражение не откроешь, — зло прорычал я и, вскинув руку вверх, дважды нажал на спуск, производя предупредительные выстрелы и привлекая внимание.

— Взять его! — крикнул я и указал в сторону убегающего парнишки. Однако тот уже сам добежал до ближайшего милиционера и, указывая на меня, что-то быстро начал ему объяснять.

Тот что-либо предпринять не успел. Подбежав, я махнул корочками, паренек от этого совсем скис.

— Этот парень подозревается в попытке ликвидации Верховного в составе диверсионной группы немцев.

— Чего? — не понял милиционер.

— Сталина они хотели убить, а это соучастник.

— Ах ты, сука, — развернулся тот к пареньку. — А мне говорил, что за ним бандит гонится.

— Ничего, разберемся.

— В чем дело, в чем вы подозреваете нашего сына?! — подбежав с остальной семьей, спросил мужчина.

— Так это ваш сын? — искоса посмотрел я на него. — Мне необходимо поговорить с вашим сыном наедине. Уточнить кое-какие вопросы.

Подхватив парня под локоть, оружие я уже убрал в кобуру, я повел его обратно к военкомату.

— Но я правда не знал, что вы работаете в НКВД, я думал, вы бандит. Я ошибся, простите меня.

— Ты что, меня за идиота держишь? Ясно, что ты проявил гражданскую сознательность и помог сотрудникам милиции, которые на тот момент также совершили ошибку и были наказаны не только по службе, но и физически. Одного я там крепко приложил, он в больницу попал.

— Зачем тогда вы меня задержали?

— А ответ? — тронул я губы свободной рукой. — Я такое не прощаю, отвечу тебе ударом на удар, тогда и претензий иметь не буду.

— А, — заметно успокоился парень.

— Чего а? Семью свою благодари.

Его семья следовала за нами метрах в пяти, но часовой их в здание военкомата не пропустил. Попросив одного местного сотрудника освободить на короткое время кабинет, я завел паренька туда и, скинув куртку, закатывая рукава свитера, велел:

— Готовься к бою, посмотрим, чего ты стоишь. Если сможешь еще раз достать меня, считай, претензий я к тебе иметь не буду.

Парень быстро скинул пальто и, подняв руки, встал в боксерскую стойку, настороженно глядя на меня. Подойдя ближе, я сделал пару ложных ударов, проверяя его реакцию. Уходил тот от них вполне профессионально, после чего стал проверять меня. Так изучая его, я ушел в сторону от довольно профессионального замаха и, пробив ему в бок и сбив дыхание, коленом достал до подбородка. Клацнув зубами, тот отлетел к стене и с грохотом обрушил полку.

Сотрудник, что до этого тут работал и ожидал снаружи у дверей, влетел внутрь и, осмотревшись, возмущенно спросил:

— Вы чего тут устроили?!

— Уже уходим, извините за беспорядок, силы не рассчитали.

Подойдя к пареньку, я протянул ему руку, тот осторожно щупал челюсть и так же настороженно покосился на меня, на руку и обратно, после чего подал свою, и я помог ему встать.

— Тебя как зовут-то? — спросил я у него, когда мы входили из кабинета, где сотрудник начал убирать тот бедлам, что мы устроили. Действительно, нехорошо получилось.

— Артем. Артем Егоров, — ответил тот.

— В боксе второй разряд?

— Да.

— Ну, я так и думал. Ладно, идем за мной.

Мы поднялись в кабинет зама, тот еще занимался с Томской. Там я втолкнул парня в кабинет и сказал капитану:

— Это еще один. Оформляй его перевод к нам, — а сам протянул парню листок с моим адресом, велев прибыть туда завтра к обеду.

— Хорошо, — кивнул капитан и посмотрел на Егорова. — Документы при тебе?..

Что он там дальше спрашивал, меня не интересовало, я снова покинул здание и направился к своему мотоциклу, но меня перехватила семья парнишки.

— Простите, но где наш сын, и все ли с ним в порядке? — спросил меня мужчина. Судя по форменной тужурке под курткой, был он железнодорожником.

— Все в порядке. Я с ним поговорил, разобрался в той непростой ситуации, в которую он ранее попал, и даже помог с оформлением документов. Так что скоро вы сможете его увидеть.

Это объяснение было принято, пусть их сын сам придумывает, почему на его подбородке наливается синяк, а я поспешил к мотоциклу, весело насвистывая. Настроение поползло вверх.

Шмель находился в люльке, но в этот раз я закрыл его брезентом. Народу полно, затискают. Я снял брезент, и щенок тут же покинул люльку и, пока я заводил мотоцикл, справлял малую нужду. Когда он вернулся, я стронулся с места и поехал в школу снайперов, Толя уже должен был отобрать претендентов, ему особист школы в этом помогал, так что пора проведать его.

Как я и надеялся, вдвоем они, просмотрев личные дела, отобрали шестерых, то есть три пары. Братьев-близнецов я сразу забраковал, мало ли что, не хватает лишать родителей сразу двух детей, а вот других осмотрел очень внимательно, читая их личные дела.

— Вот эти двое мне интересны, — сказал я и, посмотрев на особиста, попросил: — Вызовите их.

Тот вернулся через пару минут с двумя парнями в красноармейской форме, но без знаков различия. Бритые под ноль, практически одинаковые лица, фигуры и движения. Они были очень похожи.

— Подойдите и встаньте у стены, — велел я им.

В течение некоторого времени я задавал им вопросы, пытаясь вывести из себя, но те отвечали спокойно. Характеры у обоих присутствовали, главное, у них были выдержанность и спокойствие, лучшие качества снайперов.

— Беру этих, оформляйте перевод, — велел я особисту.

— Сделаем, — кивнул тот.

После этого начиркав у себя в блокноте адрес, я передал его одному из парней, сказав:

— Прибудете по этому адресу завтра к обеду.

После этого мы покинули с Толиком школу снайперов и покатили ко мне домой, мне требовалась его помощь.

НКВД, кабинет капитана госбезопасности Ремизова, это же время.

— А вот это доклад группы наружного наблюдения, — протянул лейтенант Абросимов несколько листов, достав их из папки. — Объект дважды покидал квартиру, но он просто гулял. Как сообщили наблюдатели, гулял бессистемно и проверял, есть ли за ним хвост. Наши себя не выдали. По-видимому, Объект успокоился и, возможно, вскоре встретится со своим контактом.

— Ясно, — кивнул Ремизов, читая доклад. — Это все, или еще что-то?

— Есть по Москалю, которого вы курируете. Вернее, это сообщение от майора госбезопасности Лучинского. Вот оно.

Ремизов взял листы бумаги с докладом. Прочитав один раз, он тряхнул головой в непонимании и начал вчитываться в текст сообщения еще раз. Через некоторое время кабинет потряс взрыв отборного мата.

— …ну, ловкач, как все перевернул, — под конец успокоившись, хлопнул открытой ладонью по столу капитан.

— Что-то случилось? — уточнил лейтенант. Ему Москаль нравился, поэтому он обеспокоился, что у того могут возникнуть проблемы.

— Случилось? — глубоко вздохнув, переспросил тот. — Хитрожопость у него случилась, вот что.

— Опять что-то натворил?

— Можно сказать и так, — Ремизов, еще раз перечитав доклад, задумался и, чему-то хмыкнув, пробормотал: — Все-таки какой хитрец!

— Да что он сделал-то, товарищ капитан?

Откинувшись на спинку кресла, тот задумчиво посмотрел на лейтенанта и ответил:

— Аферу он устроил, но законную аферу. Сам знаешь, что у него в собственности был дом.

— Был?

— Он его вчера на мачеху переписал, объяснил, что не хочет оставлять их без всего, если погибнет. В принципе, правильная мотивация. Так вот. Он подал заявку на имя Лучинского и передал весь нижний этаж на баланс его части до конца войны. Как ты знаешь, он решил набрать себе людей в группу со стороны. Ну, в принципе, мы это и предполагали, но жить они будут у него дома, причем на нашем балансе. Свой мотоцикл и лошадей с повозкой он также передает на баланс части Лучинского, но с возвращением по окончании войны или замещением в случае утери. В общем, у него все останется по-прежнему, но в доме теперь будут жить бойцы, которых он переводит в наше подразделение, и на нашем балансе, мотоцикл тоже останется у него, так как он будет, вернее уже приписан к этому подразделению — и все это за наш счет. То есть и питание людей, а также лошадей, и их обеспечение — все это на нас. Даже подал заявку на проведение телефона дежурному и на разрешение набрать двух пожилых соседей на службу.

— А их зачем?

— Один будет заниматься доставкой продуктов в эту организующуюся точку на приписанной повозке и следить за лошадями. Другой дежурный будет отвечать на телефонные звонки. Оба пожилые. Для службы они не годятся, а вот так вот, как привлеченные вольнонаемные, в самый раз.

— Будете подписывать?

— Тут от меня уже ничего не зависит, — ответил Ремизов. — У Лучинского вполне хватит полномочий принять это решение без меня, только поставили в известность. И он принял, теперь нижний этаж этого дома находится на балансе его части. Уже наверняка зам по снабжению выехал на место, принимать новое имущество и подготавливать его к приему новых постояльцев.

— Да-а, — протянул лейтенант. — Хитрый выверт.

— Евгений в своем репертуаре, но в чем-то он прав. Своей семье помог, теперь, в связи с арендой, их жизнь улучшится, кормление рассчитано на всех, своих сестер он оформил как обслуживающий персонал, с иждивения-то с них сняли с появлением матери.

— Так и в чем он не прав? — не понял лейтенант. — Вроде все правильно сделал. У нас своя точка появилась в удобном месте, причем которая будет всегда на связи, выдал транспортные средства и набрал людей. То есть помог не только себе, но и соседям. Разницы особой нет, где будет располагаться отряд, на базе Лучинского или тут, тоже в подчиненном ему имуществе. Со всех сторон плюсы.

— Да тут все дело в том, как ему вообще пришло в голову так сделать?

— Но он же хохол, вы его сами так называете, а как говорит Евгений, «когда родился хохол, еврей повесился, а татарин заплакал».

— Да, поговорка в самую суть, — согласился хмыкнувший Ремизов. — Пусть устраиваются. Если что, нам та точка самим пригодится, а группу Москаля отправим к Лучинскому, где ему и самое место. Но позже, не сейчас.

— Понятно, — кивнул Абросимов и достал следующий лист.

— А это что?

— А это докладная записка на ваше имя уже от Москаля. Я изучил ее и считаю, что составлена она с умом и вполне в духе Евгения.

— Давай на словах.

— Он предлагает перевести работу над бандами в Москве и Московской области под нашу юрисдикцию, якобы под видом борьбы с вражескими агентами, а уголовный мир крепко подставился, помогая немцам, и под этим прикрытием заниматься арестом общаков воров. Там ведь и золото есть, и драгоценности, а это будет немалый вклад в нашу оборону. Новые танки, станки и техника.

— Хм, интересное предложение, — заинтересовался Ремизов и взял листы докладной записки. — Это, похоже, он так у меня извинения просит, подкидывая интересную и, надо признать, нужную работу. Ладно, прощаю.

Через некоторое время Ремизов, прихватив с собой папку с докладной запиской Евгения Иванова, который у них проходил как Москаль, направился к наркому. Предложение было действительно интересное, и требовалось получить на это разрешение.

За двадцать минут мы добрались до моего дома, хотя о чем это я, он еще вчера перестал быть моим. Были у меня причины так поступить, очень веские причины. А то, что я могу погибнуть и родственники останутся без помощи и будут бегать все переоформлять — это так, отговорка. Лучше уж сразу все на них переделать, и пусть живут счастливо.

А задумка передать нижний этаж на баланс части Лучинского мне пришла еще неделю назад. Я все это время подводил мосты, узнавал, как все оформить, а вчера прошел к Бате и выложил ему свою задумку. Тот подумал и попросил сообщить, только честно, для чего мне это действительно нужно. Я действительно ответил честно, теперь бандиты, когда там будет наш пост и вооруженный дежурный, не посмеют напасть, даже подумать об этом побоятся. Это действительно была одна из основных причин, а то, что было желание пристроить в хорошие руки свое имущество, это так, второстепенное по важности решение. Но тоже в плюс, не буду думать, чем кормить скотину и семью. Тетя Нина уже пристроена, а сестренки теперь будут обслуживающим персоналом. То есть после школы на них стирка и мытье, не особо обременительная работа за приличный паек. Повариху я решил найти на стороне. Ту же Марью Авдотьевну. Когда-нибудь припасы у них закончатся, а тут они на балансе военного ведомства. В общем, прикрыл свою семью со всех сторон. Батя еще немного подумал и дал добро.

Так что когда я повернул на нужную улицу, то не удивился, увидев у ворот «полуторку» с базы, полную разнообразного имущества и топчущегося у нее нашего интенданта и двух бойцов.

— Опаздываете, — недовольно сказал он, когда мы подкатили и я заглушил мотор.

— Ничего подобного. Договаривались на двенадцать, время без десяти, — показал я ему на часы.

— Ладно, давайте сперва примем имущество, а потом и располагаться будем.

— Думаю, можно и совместить, — предложил я, убирая палку от ворот и проходя во двор.

Передать я решил на баланс части нижний этаж дома с отдельным входом со двора, амбар и конюшню с жильцами. Кроме козы, она наша. Гараж не отдавал, мотоцикл и в амбаре постоит.

Так вот, пока интендант принимал амбар и повозку, что находилась внутри, номеруя их, я с бойцами и Толиками прошел в дом, который прежде пришлось открыть — как вы понимаете, никого не было, — и поставил задачу. Мою двуспальную кровать разобрать и перенести наверх, в комнатку тети Нины, которую нужно расширить, чтобы кровать влезла, то есть пододвинуть шкаф. А ее кровать, наоборот, вниз, ну и все, что в машине, соответственно тоже расположить в моем зале. Там будут стоять шесть кроватей, две наших с Толиком. Они будут располагаться отдельно, за занавеской, и четыре для остальных бойцов группы и дежурного, он всегда будет на посту.

Насчет девушки я тоже успел подумать. Одна из сестричек уступит ей свою комнату и будет спать с матерью, с ними я насчет этого поговорить не успел, но думаю, ни одна не откажется. Ну а парни и Толик, который также перебирался сюда, будут располагаться внизу. Дежурный и часть вещевого имущества вместе с телефоном будут располагаться в той комнате, что под кухней, самом удобном месте. Так что мы семье не будем мешать, у нас свой вход. Жилье у нас свое, и даже обедать будем внизу. Правда, тут стоит подумать, вполне и наверху можно, стол там длинный, уместимся.

Когда мы с интендантом закончили на улице и прошли в дом через нижний вход, тот, что вел в комнату под кухней, то продолжили. Толик командовал бойцами и водителем «полуторки», которую загнали во двор, а мы занимались инвентаризацией. Более того, я собирался вооружить свою группу своим же оружием. Соответственно, я его заранее достал из закромов, и понимающе хмыкнувший интендант записал номера «суоми», который я записал за Толиком, «маузер» в снайперском варианте, он числился за мной, «БАР» с оптическим прицелом для пулеметчика, польское ружье ПТР и «МП» для второго номера расчета ПТР. Пистолеты у меня были для всех бойцов, их тоже оформили, как полагается. К этому времени уже внесли стол дежурного, поставив его в «дежурке», как обозвал помещение под кухней Толик, и стойку для оружия. Так что пока бойцы заканчивали с переноской и установкой кроватей, столов и тумбочек, я расположил в стойке оружие и боеприпасы. Все влезло нормально.

Оружие я засветил по одной простой причине, о нем все равно узнают, а тут оно на балансе, то есть его можно ремонтировать в мастерских и получать бое припасы.

Наконец, мы закончили, и пока бойцы мыли натоптанные полы, я расписался во всех бланках, двадцать семь штук насчитал. Как бы то ни было, но теперь этот нижний этаж находится в ведомстве Лучинского и его сотрудников, то есть нас.

— Та-ак, все вроде, — убрав последний лист в планшет, сказал интендант. — Теперь по привлеченным сотрудникам. Дежурного мы сюда своего поставим, но нужен возница, чтобы доставлять продукты и следить за скотиной, а также повар. Ваших сестер я уже оформил. На них стирка и уборка, за что будут получать паек, а он у нас, сами знаете, неплохой. Так что там с привлеченными сотрудниками?

— Проблем с этим нет, мой сосед, Гаврила Иванович, бодрый такой старичок шестидесяти лет. Ранее конюхом работал в лесхозе, с делом справится. Я с ним уже переговорил, навел, как говорится, мосты. Он согласен, скучно ему сидеть дома, а тут при деле будет. А поварихой другую соседку хочу привлечь. Она через две улицы отсюда живет, я у нее на постое какое-то время стоял. Хорошая женщина. Недавно потеряла работу, ее уволили, и сейчас она без дела. А повар она хороший. К тому же на иждивении маленьких детей имеет. Шестерых. Для нее это тоже помощь будет.

— Хорошо, что честно сказал, для чего ее хочешь устроить на это место. Ну, я не против, главное, чтобы домой не носила. За ношение статья полагается, сам знаешь.

— Естественно, — пожал я плечами. — Тут их будет подкармливать.

— Ты тут старший, сам решай. Ну что, пошли с Гаврилой Ивановичем знакомиться?

— Идем, а до Марьи Авдотьевны на мотоцикле доедем, она наверняка дома.

— Хорошо.

За час мы поговорили с обоими претендентами, интендант принял у них заявления и сообщил обоим одно и то же:

— Вы привлеченные сотрудники, то есть на балансе числиться не будете. Это значит — получать будете только заработную плату и паек. Одежда своя.

Те подтвердили, что все поняли. Гаврила Иванович, он жил через дом от меня, сразу прошел ко мне во двор, по-хозяйски осматриваясь. Теперь двор — это его подотчетная вотчина, а Марья Авдотьевна подтвердила, что уже сегодня вечером приступит к своей работе.

После этого и мы вернулись. Интендант уехал с бойцами, сообщив, что следующим рейсом прибудет дежурный и оставшаяся часть мебели, а Гаврила Иванович, который уже запряг Машку в повозку, получил наряды на получение продовольствия и некоторого имущества и с Толиком покатил на склады. Тот должен был ему показать, куда править. В следующий раз он будет ездить без сопровождения. Они еще по пути должны были на базе забрать вещи Толика, он, как я уже говорил, перебирался сюда. А телефон пообещали подвести в ближайшие дни, связистов уже напрягли. Может, даже сегодня успеют.

Оставшись в доме один, я проверил, как прошла влажная уборка. Бойцы молодцы, все чисто вымыли. Я прошел в зал, который стал подобием казармы. В дальнем углу, слева, у окна, что вело в палисадник, был занавешенный угол. Там как раз вместились две кровати и две тумбочки. Это наши с Толиком места, моя в кровать в самом углу, и на балансе у интендантов базы она не находится, ее мы не оформляли.

Так вот, от завешенного угла мимо печки ко входу вдоль стены в ряд стояло четыре кровати с матрасами и подушками, а также аккуратно сложенными стопками постельного белья. Ну, и тумбочка у каждой, естественно.

По другой стороне в самом углу стояли стол и стул, дальше диван с ковром на стене и небольшой шкаф, в котором хранились мои вещи. Ну, и ковер на полу, естественно. Сейчас тот был свернут в рулон — убрали, чтобы не запачкать при переноске мебели.

В «дежурке» находился стол с табуретом у входа, на нем настольная лампа и писчие принадлежности. Журнал посещений интендант не забыл выдать, и он находился тут же. Еще была стойка для оружия, на данный момент частично заполненная. Вот и все, что привезли. Следующим рейсом должны были доставить еще одну кровать, эта будет запасная, на всякий случай, вешалки для шинелей и другого имущества, а также телефонный аппарат. Вот вроде и все. Ну, столовая посуда — это само собой.

Раскатав на своей кровати матрас, я застелил кровать, подбил подушку и, убедившись, что та теперь заправлена, как положено, разложил свои вещи в тумбочке. На краю положил томик стихов Пушкина.

Когда прибыли сестры, не особо удивленные увиденным — я их еще вчера предупредил, то серьезно поговорил с ними насчет нашей новой сотрудницы. Те подумали и легко согласились уступить ей свои комнаты, причем обе. Даже поспорили за это право. Так что теперь Аля устраивалась в комнатке матери. Я ее предупредил, что это ненадолго… до конца войны.

Чуть позже вернулась машина с оставшимся имуществом и парнем-дежурным. Причем тот мне был знаком, видел на базе. Это был мой тезка, рядовой боец Евгений Терехов. Поэтому я его приветливо встретил, велел располагаться в казарме и готовиться к работе. Тот поставил свой карабин в нишу стойки и, пройдя в зал, выбрал крайнюю кровать. Бросив сидор на кровать, он стал помогать водителю носить вещи. Наконец, машина была освобождена и уехала, а мы начали все доставленное расставлять. Тут как раз Толик вернулся с Гаврилой Ивановичем и присоединился к нам.

В общем, все были при деле. Пока Толик командовал, пришедшая Марья Авдотьевна принимала продовольствие и суетилась на кухне, я оставил их заниматься своими делами, подразделение начало оживать и, прихватив Шмеля, поехал на аэродром. У меня через сорок минут должен был начаться первый урок по пилотированию двухмоторного самолета. Несмотря на теплую погоду, полеты не отменяли, аэродром имел бетонную полосу.

Успел я как раз вовремя, и с тремя другими абитуриентами, то есть летчикам, что проходили обучение, получил сперва теоретический урок, а после мы поднялись в небо. Блин, я думал, буду один, а тут меняться пришлось, уступая кресло пилота другому летчику. Из-за войны обучение было поставлено на конвейер во многих сферах, даже тут. Ладно хоть, когда совершили посадку, нас уже поджидала «полуторка» с базы с бочками топлива в кузове. Лучинский распорядился, он пошел навстречу моей просьбе. Так что, заправившись, следующие три часа в небе я провел один, только инструктор был. Скажу честно, управлять двухмоторным самолетом куда сложнее, чем одномоторным. Там своя специфика, вот ее-то я и постигал.

Когда возвращался после учебы, то на одной из улиц обнаружил толпу зевак, которые что-то разглядывали в глубине двора.

Во мне неожиданно взыграло любопытство, да и в настроении я был — первый день полетов, а уже сам взлетал, под присмотром инструктора, конечно, поэтому, оставив Шмеля охранять транспортное средство, пошел узнать, что там происходит.

Во дворе здоровяк, в штанах и майке, весь перевитый мускулами, держал на руках легкий мотоцикл-одиночку, и с ним проходил по двору под восхищенные возгласы зевак. А молодой бойкий и острый на язык паренек обходил зевак с шапкой в руках, собирая монету за просмотр. Судя по возгласам невысокого мужчины, который пристально отслеживал все движения гиганта, мотоцикл принадлежал ему.

— Кто это? — спросил я у женщины, что стояла рядом.

— Мелкий, что деньги собирает, Мишка Гусев, нашенский, с соседнего двора. На фабрике ткацкой работает. А здоровяк этот — Семен Рыжов. Охотник он покалеченный, ему медведь горло порвал, так он теперь с трудом говорит. Живет он в этом доме у сестры. Они с Мишкой постоянно тут представления устраивают, на пиво зарабатывают. А мотоцикл Валерия Павловича, он бухгалтер в исполкоме, — выдала всю нужную мне информацию женщина. Обожаю сарафанное радио.

Когда представление закончилось, зеваки начали расходиться, а Валерий Павлович, получивший свою долю, утарахтел по своим делам, я подошел к артистам. Женщина не ошиблась, на горле, части шеи и до виска у мужчины все было в шрамах, хотя, на мой взгляд, он был достаточно молод. Лет двадцать шесть ему было.

— Неплохо, — пару раз хлопнув ладонью о ладонь, подошел я к ним.

— Что-то надо? — спросил у меня Гусев, заканчивая пересчитывать не особо богатую выручку.

— Ты говорить можешь, или речевой аппарат серьезно поврежден?

Семен приложил два пальца к шее и прохрипел:

— Немного говорю.

— Серьезно, я смотрю, тебя зацепило. Мне сказали, ты охотник. Хорошо стреляешь?

— Звери не жаловались, в охотничьей артели я работал, — снова прохрипел. Как я понял, чтобы издавать нормальные звуки, ему обязательно нужно было прикладывать пальцы к горлу.

— Ясно. Мне пэтээрщик нужен, пойдешь?

— Что это?

— Это стрелок, первый номер противотанкового ружья. Мне скоро на фронт, и я людей набираю.

Гусев, который с интересом слушал нас, переводя взгляд с одного на другого, неожиданно спросил:

— А еще люди вам нужны?

— Тебя самого чего не взяли? — покосился я на него.

— Повестки еще не было, девятнадцать лет мне… Будет.

Достав блокнот, я быстро начиркал адрес и протянул его Семену.

— По этому адресу завтра в двенадцать приходи. Посмотрим, каков ты в деле.

— А я?

Остановившись, я задумчиво посмотрел на Гусева и протянул:

— В принципе, мне нужен наблюдатель-корректировщик для пэтээрщика… Ладно, завтра тоже приходи. Документы не забудьте.

Оставив обоих кандидатов в группу обсуждать наш разговор, я направился к мотоциклу. Мне они оба подходили, если завтра придут, проведу проверку и возьму их в группу. Парни хваткие, это было видно.

Добравшись до дома, я обнаружил там связистов, что заканчивали подводить провода. Двое работали снаружи, приставив высокую лестницу к фронтону, еще двое в доме подводили телефон к столу дежурного. Мы со старшим проверили, как идет работа и договорились, что они еще поставят тарелку репродуктора в дежурке. Запасной у меня был.

Что мне понравилось, оружейка, то есть стойка с оружием, была закрыта наброшенной простыней. По документам у нас для прикрытия тут была хозчасть, прачечная.

Тети Нины еще не было, а сестренки уже вполне освоились, познакомились с новичками и сейчас работали в сарае, задавая корм животным. Толик отсутствовал, он на Огоньке умотал на базу, договариваться насчет завтрашних тренировок, Гаврила Иванович занимался Машкой, чистил ее стойло. Ну, а Марья Авдотьевна готовила ужин. Все при деле, это хорошо.

* * *

Слушая перестук вагонных колес, я сидел у полуоткрытой двери и поглядывал на поля, что медленно уплывали в сторону. Рядом сидел танкист-старшина и дымил самосадом. В этот раз я двигался к фронту с танкистами. Причем это было одно из подразделений бригады полковника Катукова.

Вся моя группа была в этом же вагоне и отдыхала на нарах, общаясь с танкистами, а Гусев и Егоров так еще и в подкидного с ними играли. Эти два друга, ранее не знакомые, но из соседних районов, неожиданно быстро спелись и постоянно подначивали друг друга. Толик храпел на нарах, рядом приткнулась туша Семена. Томская разговаривала с двумя девушками-санитарками танкового батальона, они сидели у буржуйки на нарах. Другие парни, курсанты с базы, тоже кто общался с танкистами, кто спал.

Да, а ведь восемь дней назад никто из них и не знал друг друга. Помню, как они тогда к обеду начали подходить. Причем Томская в новенькой форме военфельдшера подошла к воротам вместе с Гусевым и Семеном. Здоровяк ее напугал, но ничего, потом привыкла к нему.

В общем, когда все собрались, я коротко описал, чем они будут заниматься, велел оставить вещи у дежурного и собраться во дворе. Там уже дожидалась повозка с Гаврилой Ивановичем и тарахтел наш мотоцикл. Томская поехала в люльке со мной и Толиком, остальные следом на повозке. Оружие уже было сложено там же, под сеном.

Тестирование мне понравилось, и хотя взаимодействие и чувство локтя, кроме у снайперов, отсутствовало, было видно, что подбирать людей я умею. То есть я нашел тех, кто идеально подходил на ту специальность, что я ему подбирал. Томская, загруженная санитарными сумками, под взрывы хлопушек и свист пуль над головой вполне нормально перевязывала, хотя в первые мгновения только зажмуривала глаза и подвывала в испуге. Девушка оказалась изрядной трусихой. Но ничего, чуть позже освоилась и, ползая по-пластунски, училась заниматься перевозками и выносом раненых с поля боя. Училась она охотно. Да и комбез ей очень шел.

Снайперы, после того как те получили на складе СВТ-40 и бинокли, тоже отлично показали себя. Мне кажется, они единственные, которые не требовали пригляда, но тренировались со всеми они со всей серьезностью. Они начали самостоятельно шить маскировочные костюмы, прототипы «Гилли».

Егоров, которому я вручил «БАР», довольно шустро с ним бегал и переносил, да и стрелял он на уровне, ГТО он не сдавал, но винтовку в руках приходилось держать. Однако из пулемета на расстоянии двухсот метров был неплох, и с каждым выпущенным магазином опыт его рос. С ним работал инструктор по стрелковке. Вечерами он до посинения разбирал и собирал пулемет.

Семен, вполне освоился с ПТР и шустро менял позиции, когда я это требовал, и посылал пулю за пулей в мишени. Его командир Гусев, а они были идеальной парой, наводил его на цели довольно точно. То есть тогда в первый день я просто наблюдал, как они действуют и работают под нашими командами. Сперва были неловкость и неуверенность, но к концу дня они вполне освоились. Многие ведь играли в детстве в войнушку — пиф-паф, ты убит. Тут было то же самое, но уже серьезно.

К этому времени Толик, который вначале поучаствовал в тренировках, а позже занимался бюрокра тией, оформлял новичков, снова присоединился к нам.

Вечером, когда все устроились в казарме, а Томская в комнате, что ей выделили, я пояснил наши будущие задачи и где ребята теперь служат, строго-настрого потребовал придерживаться для родственников и других людей версии, что служат они в хозчасти. Томская так вообще официально была оформлена в больнице, где работает тетя Нина, а у нас якобы стояла на постое. Прикрытие отличное. Со всех, естественно, еще на базе при получении удостоверений были взяты подписки о неразглашении.

В общем, разобрав все по этому дню, я каждому бойцу выдал наручные часы из своих запасов и личное оружие. То есть пистолеты, основное они уже получили и практически за день освоили. Только Томской полагался пистолет, и она его имела. Наган у нее был. Будут трофеи, поменяю его ей на «вальтер», свой я отдать не мог, он под глушитель был сделан. Снайперам я выдал «парабеллумы» с глушителями, завтра опробуют, как и Гусеву с Егоровым, Семен получил единственный, что у меня был, «парабеллум» с длинным стволом. Так сказать, артиллерийская модель. Носить их им разрешалось или на тренировках, или когда прибудем на фронт, раньше светить было запрещено. А то рядовые бойцы — и пистолеты на поясницах. Это только Томская как командир его имела законно.

После того как все разъяснилось и все были представлены друг другу, я оставил своих подчиненных в казарме, и они начали знакомиться более близко. В десять был отбой, следующим утром подъем, и после зарядки в амбаре ехали на базу и тренировались. Эти семь дней мы тренировались вместе с парнями, осназовцами с курсов, где готовили командиров. Командовал ими Михаил, мой знакомый инструктор, отвечающий за стрелковую подготовку, он тоже отправился с нами. Все парни были вооружены СВТ и имели изрядный запас боеприпасов. В общем, времени было мало, но немного группа была сбита, и прошли совместные тренировки, то есть ребята начали привыкать друг к другу. Так что в данный момент в вагоне находилось семнадцать моих подчиненных, я был восемнадцатым. Командовал группой я. Ах да, Шмель в этот раз остался дома. Сестрички и дежурный присмотрят за ним. Спал он на старом ватнике у меня под койкой.

Сидя у двери вагона, я улыбнулся, вспоминая, как в первый день знакомства сбросил телогрейку и предстал перед глазами подчиненных с новеньким орденом на груди. О нем только Толик знал и дежурный, для остальных это было шоком, что их командир орденоносец. А для сорок первого это было мегакруто.

— Темнеет, — погасив самокрутку и убрав остатки в кисет, сказал старшина. Опытный, видать, вон как табак бережет, фронтовик.

Не знаю, есть у него награды или нет, но свою я оставил на базе, вместе с документами, остальные так же сделали. Если что, вернут родне, кому — они знают. Это не предчувствие или еще что, просто практическая жилка. Я об этом подумал заранее.

— Да, ночью прибудем, — кивнул я и, встав — хватит дышать свежим воздухом, вернулся на свое место, улегшись рядом с Толиком. Накрывшись шинелью, я тоже задремал.

Проснулся я от грохота сцепки, эшелон тормозил. Заметив в дверях знакомого старшину, который через открытую дверь смотрел наружу, пробормотал:

— Кажется, прибыли.

С этим я не ошибся, мы оказались на какой-то узловой станции, буквально забитой эшелонами. Некоторые уходили обратно, другие прибывали.

Если бы не шум станции, мы бы услышали, как вдали грохочет канонада, но вспышки на горизонте явно показывали, что бои идут даже ночью. Как бы немцы в очередной раз не прорвали фронт. Сегодня утром, когда мы отходили от Москвы, никто мне ничего подобного не сообщал, видимо позже двинули, в обед или под вечер.

Пока Толик командовал, проверяя, все ли парни забрали из вагона, я прошел к начальнику станции, сильно уставшему железнодорожнику. Тот минуты полторы непонимающе моргал, но потом неуверенно кивнул и сказал:

— Была машина для химиков. У крайнего пакгауза стоит.

Вернувшись к вагону, я взвалил на плечи баул и сидор и повел тяжело нагруженных бойцов к ожидающей нас машине. Начальник станции не ошибся, именно нас ждал водитель, что дремал в кабине. Пока бойцы устраивались в крытом кузове, он запустил двигатель «ЗИСа», я сел в кабину, и мы покатили в сторону фронта. Как сообщил боец, до того было километров тридцать, ходят слухи, что фронт был прорван немцами. Хотя это, конечно же, лишь слухи, но грохочет подозрительно и слишком близко.

За время недолгой езды я узнал, что он на фронте уже два месяца, служит в автобате. Дважды бывал под обстрелом немецких самолетов. А один раз его из леса обстреляли, пробив тент.

Ехали мы не долго, буквально через час мы заметили, что навстречу двигается неизвестная колонна. На многих машинах были включены фары, и колонну было видно хорошо. Немного подавшись вперед, я присмотрелся и тут же скомандовал:

— Гаси фары и разворачивайся.

— А что случилось, товарищ лейтенант? — спросил он, подчиняясь.

Когда грузовик начал разгоняться в обратную сторону — водителю приходилось ехать практически на ощупь, я соизволил объяснить:

— Немцы это, впереди танки шли. Силуэты у них характерные, угловатые. Впереди «четверка» двигалась, за ней вроде «Ганомаг» был.

— Может, ошиблись?

— Нет, это колонна, к станции идет, хотят взять ее внезапно, с наскока… Ты в сторону не уводи, съедем с грунтовки, увязнем в грязи… Чертова оттепель.

— Обратно на станцию едем, товарищ лейтенант?

— Нас высадишь у того мостика через речку, он крепкий, немцы наверняка там пойдут, и повезешь моего замкомвзвода на станцию. Он там сам разберется… Ага, вот и мост, быстро доехали. Фары можешь включить, немцы далеко позади остались. Встанешь сразу за мостом у поста охраны.

— Хорошо, товарищ лейтенант.

Проехав по мосту, грузовик остановился у дзота охраны моста, у которого маячил часовой. Берега тут крутые, если мост уничтожить, немцам придется искать обходные пути, ближайший брод далеко, километрах в одиннадцати.

Покинув кабину, не забыв сидор и баул, я постучал по борту, скомандовав покинуть машину.

— Что, уже прибыли? — спросил первым покинувший кузов Толик.

— Нет, немцы прорвались, мы чуть на их бронеколонну не наткнулись. Сюда идут, — пояснил я и, осмотрев силуэты бойцов, видные при тусклом свете фар грузовика, стал командовать: — Егоров, берешь двух бойцов и занимаешь позицию вот там, где холм. Пэтээрщики, сами позицию себе ищите. Хорошая вот там. Немцы вам борта подставят, но от берега уйти будет трудно. Снайперам так же, позицию выбирайте себе сами, ваша задача канистры на технике, сожгите их как можно больше. Михаил, твоя задача — сосредоточиться вдоль дороги, будете бить их в лоб, медик с вами. Ваша задача — личный состав противника. Отход без приказа, как только погаснет осветительная ракета. Сбор за тем холмом, на который поднимается дорога… Чертова темень… Все, разбегайтесь, ориентировочно через десять минут немцы будут тут… Толя, для тебя у меня отдельное задание, я знаю, что при тебе есть документы, которые позволяют построить любого командира, не выше командира полка. Так вот, гони на грузовике к станции и поднимай там всех. Похоже, они даже не подозревают, что немцы уже на подходе. Тут они не пройдут, средств для переправы я у них вроде не заметил, там дуры большие, а берега тут крутые. Следующей их целью будет брод.

— А ты?

— Выполнять! — рявкнул я и уже спокойнее добавил: — Найдешь нас у брода.

— Но там же наверняка немцы будут!

— Я не только уверен, я еще и надеюсь, что они будут. Все, не тяни время, у меня еще дела есть. Гони.

Толик рванул к кабине, а я обернулся и обнаружил рядом с собой молодого младшего лейтенанта. Командира охраны моста. Тот включил фонарик, когда я обернулся, что позволило мне рассмотреть его, а ему меня.

— Я все слышал. Мы поддержим вас из дзота. У нас там ручник стоит.

— Ты что, идиот, лейтенант? Бери своих людей и отходи. Мы мост защищать не будем. Нет у нас такой задачи, сейчас заминирую, а когда немец подойдет, рвану его, потом обстреляем, в надежде нанести серьезные повреждения, и отойдем. До утра у наших время будет.

— Мост уже заминирован… Извините, а документы можно ваши посмотреть?

— Вспомнил, — буркнул я и предъявил такой же «бегунок», что был и у Толика. Короче говоря, это был серьезный документ.

Лейтенант осветил его фонариком, вник и согласно кивнул. Мы вместе осмотрели деревянные опоры моста, те действительно были довольно профессио нально заминированы, и пока его бойцы отходили к тому самому холму, где я назначил точку сбора, мы проверили провода и, разматывая их, отошли от берега метров на сто. Едва мы успели плюхнуться в грязь, как появился первый танк. Шум движения колонны мы и до этого слышали, и она подстегивала нас, а тут появился свет фар и загрохотали гусеницы.

Как только танк на большой скорости въехал на мост, а со следующего за ним «Ганомага» посыпалась пехота, я так подозреваю, саперы, то крутнул ручку подрывной машинки. Почти мгновенно земля дрогнула, и мост вместе с бронетранспортером взлетел на воздух. А вот танк уже успел перебраться на этот берег, но получив мощный толчок в корму, развернулся и потерял одну гусеницу. Буквально через секунду в его корму еще и бронебойная пуля прилетела от наших.

Подняв руку с ракетницей, я выпустил ракету, причем так, чтобы она опускалась над немцами. Младший лейтенант, стоявший рядом на коленях, хозяйственно прибирал в сидор подрывную машинку, видимо подотчетное имущество. Я велел ему:

— Ползем по кювету в сторону холма. Сейчас немцы минами садить начнут.

Добрались мы до холма минут через пять, когда на дороге рванула первая мина, но к этому времени осветительная ракета давно погасла, и за холмом собрались все участники боя у моста. Тут же мы с лейтенантом почти сразу разошлись, устроив перекличку среди смешавшихся бойцов. Наконец, подсчет был закончен, и я обрадованно констатировал, что мои все здесь и, как доложила Томская, даже не ранены. Сильно возбуждены после первого боя, но не ранены. Для всех, включая Михаила, это был первый бой. Причем удачный. Я видел, как горела техника с той стороны. Молодцы снайперы.

А вот у младшего лейтенанта отсутствовал один боец. То ли заблудился, то ли дал деру, не поймешь. Правда, сам лейтенант считал, что тот именно заблудился, у него куриная слепота была, на часах стоял только днем.

Попрощавшись, мы разошлись, лейтенант остался у моста на дороге, он собирался наблюдать за немцами и в случае, если они попытаются переправиться, помешать им, а также останавливать колонны, что шли к фронту и не подозревали о прорыве и об уничтожении моста. А мы двинули к броду. Немцы неплохо получили от нас, Гусев, которому я велел подсчитать потери немцев, перед отходом доложил, что немцы во время подрыва потеряли бронетранспортер и танк. Танк до сих пор горит. А еще огнем снайперов, бронебойщиков и остальных бойцов были уничтожены четыре бронетранспортера, два танка и шесть грузовиков. Все они сгорели после прицельного огня по бензобакам и канистрам. До сих пор было видно зарево и грохотал взрывающийся в огне боезапас.

Уходя в ночь, мы оставляли зарево у моста за своей спиной. О людских потерях у противника Гусев ничего не мог сказать с уверенностью. По его словам, те сразу брызнули врассыпную, залегая в поле и открывая ответный огонь, но около тридцати точно было уничтожено, да и то он не уверен, темно было, подбитая техника только-только разгоралась. Вот такие результаты первого дня на фронте.

Ночь была кромешная, и шли мы практически наугад. Было только передовое охранение. Двое курсантов с позывными Орех и Хныч, последний и был старшим, а также Егоров для огневой поддержки. К тому же спустя час после того, как мы отошли от моста, преодолев треть расстояния до брода, начал накрапывать мелкий дождь. Нам это особо не помешало, у всех были плащ-палатки, и после моего приказа их надели. У меня же был прорезиненный трофейный плащ, у Толика такой же, только он с ним уехал. В общем, дождь нам не мешал, и мы продолжали идти, набирая на сапоги килограммы грязи, в сторону брода вдоль реки, примерно метрах в трехстах от нее. Курсанты-то ничего, для них подобная пробежка была вроде зарядки, а вот мои парни начали уставать. Поэтому когда мы преодолели половину расстояния, я объявил привал на полчаса. Сам я тоже не особо устал, но людям все же нужно дать отдых. Как-никак они выдержали первый бой, а тут сразу такой рывок.

— Товарищ лейтенант, — подполз ко мне Гусев, он у меня в группе самым нахальным был, пока еще основы субординации до него донесены не были, мало их Толик по строевой гонял у нас во дворе.

В данный момент я сидел на корточках и, прикрывшись плащом, светил фонариком на карту, прикидывая расклад по броду.

— Чего тебе?

— Тут народ интересуется, что теперь делать будем.

— Приказ командира выполнять, в данном случае мой. Остальное узнаете по факту.

— Я думал, что мы в тыл к немцам пойдем, а тут передовая.

— Это тоже работа вполне для нас. Есть одна идейка… Все, не мешай думать.

Достав из планшета шифровальный блокнот, я составил донесение и передал его подошедшему Михаилу. Он не только курсантами командовал, но и был штатным радистом. Через минуту шифровка о прорыве немцев и о бое у моста ушла радистам базы. Мы до них вполне дотягивали. Подтверждение пришло довольно быстро.

Когда отдых закончился, я приказал продолжить движение, послав вперед другую группу. Без охранения нам никак.

Пока мы шли, я раздумывал о порушенных планах. Тот водитель нас должен был доставить в стрелковую дивизию, где был предупрежденный о нас особист. По этой легенде, мы фронтовая разведка. С обеих сторон передовая имела обширные дыры, зачастую там имелись только узлы обороны на высотках и не было сплошной линии, и разведка с обеих сторон шастала друг к другу в гости без особых проблем. Если, конечно, не натыкались на внезапно появившееся минное поле или не встречались друг с другом. Вот и нас должны были так провести, дальше уже уходить в тыл противника мы должны были без поддержки. Надеясь только на себя. А тут такой сюрприз, как будто немцы нас ждали. Понятно, что случайность, но все же везение никогда не будет длиться вечно. В общем, у нас была очередная импровизация.

Ну, а сейчас мы направлялись к броду. Если немцы еще не там, то скоро будут. Наша задача — закупорить техникой брод, подбив ее в момент переправы. Вся надежда на Семена и на Гусева, они у нас одни бронебойщики. Для остальных задача стоит — их прикрытие.

К счастью, мы успели. Когда начало рассветать и уже можно было различить обстановку вокруг, мы были у брода. Еще было хорошо, что никто не поломался, хотя падений в темноте хватало.

Оставив основной отряд в небольшом распадке, мы с Михаилом и Гусевым по-пластунски добрались до верха холма и, осторожно выглянув, начали в бинокли изучать брод. Немцы уже были там.

— Только-только начали переправляться, товарищ лейтенант, — пробормотал Гусев. — Далековато они от нас, не дотянемся, вон у той бы одиночной березы позицию занять, отличное место. Они к нам как раз бортами будут.

— Позиция хорошо, только вот отойти у вас шансов не будет. Да и не придется нам тут повоевать.

— Почему? — хором спросили Михаил и Гусев.

— Назад посмотрите, вон из леса наши танки выезжают. Скоро немцы на броде о них узнают, их разведка поднимется на холм, и они опознают друг друга. Так, Михаил, давай к отряду, свяжись через свою радиостанцию с командиром прибывшей части и сообщи, какое количество тут немцев. Одних танков почти три десятка, грузовиков столько же, восемь пушек, два десятка бронетранспортеров… Ха, уже меньше.

В это время разведка немцев поднялась на холм и нос к носу столкнулась с двумя передовыми танками, и те, видимо от неожиданности, не стреляя просто сбросили «Ганомаг» с дороги и подавили два мотоцикла. Оба танка были «тридцатьчетверками». Их в колонне хватало, даже было четыре громады КВ. Но и легких было немало, вроде Т-26. Их я узнавал по характерным силуэтам, другие были незнакомы.

— Понял.

— Пусть на этот холм пару танков пришлют с хорошими пушками, тут идеальная позиция брод расстреливать, и берег с той стороны! — крикнул я ему вслед.

Вернувшись к наблюдению, мы продолжили с интересом следить, как немцы готовят оборону. Они уже поняли, что скоро их попытаются отбросить на другую сторону реки, и забегали.

К сожалению, у немцев был очень грамотный командир и не менее грамотные подчиненные, оборона была создана мгновенно, поэтому я только скрипел зубами, понимая, что наши о немцев могут обломать зубы. На дорогу направили порядка сорока орудийных и пушечных стволов, и передовой отряд мгновенно уничтожат, это-то и бесило.

Нам с холма было видно довольно хорошо, поэтому, услышав радостный возглас Гусева, я обернулся и увидел, что передовой отряд встал как вкопанный буквально метрах в ста от того места, где их могли увидеть и обстрелять немцы. Это означало, что Михаил смог-таки выйти на командование советской бронегруппы, и те встали, чтобы прояснить ситуацию. Осматривая технику, я подумал, что это, похоже, те танкисты Катукова, с которыми мы прибыли на станцию. Точно они, я видел на платформах четыре туши, укрытые брезентом, по размеру КВ сходится.

Заметив, что к нам бегут трое, Михаил с радиостанцией и двое его бойцов-курсантов, я довольно щелкнул языком. Немцы сейчас в уязвимой ситуации, и если согласовать наши действия с командиром танкистов, то шанс уничтожить эту передовую группу противника у нас есть, и, надо сказать, немалый. Была бы у них артиллерия, вот в чем вопрос.

Плюхнувшийся рядом Михаил, настраивая радиостанцию, пояснил, почему он так легко прошел опознание с танкистами. Оказывается, с ними был Толик, и тот подтвердил, что это свои.

— Ясно, — кивнул я и, повернувшись к одному из курсантов с позывным Лютый, велел: — Давай всех сюда. Не поучаствуем, так хоть посмотрим… Да и двух часовых поставь: одного на том склоне, другого вот у тех кустов, чтобы еще за нашим имуществом приглядывал.

— Есть, — кивнул тот и, извиваясь, по-пластунски покинул наблюдательный пункт. Убравшись подальше, он вскочил на ноги и, пригибаясь, побежал к оврагу. Через пару минут вернулся с основной группой, только двух бойцов не было. Охранение нам тоже нужно, мало ли какой залетный отряд попробует в спину ударить. Егоров, по моему приказу, развернул пулемет и контролировал наши тылы. Тоже подстраховка.

Пока основной отряд размещался, я отдал приказ другому курсанту, с позывным Глаз, передать координаты немцев танкистам. Противник поставил свои танки клином, бронетранспортеры прятались за ними и держали на прицеле тот участок дороги, где должны были появиться советские танки. На другой стороне реки уже развернулись две батареи легких гаубиц. Но они пока не имели координат цели и молчали.

Михаил рядом бормотал в микрофон координаты позиций немцев с перечислением их техники, что ему передавали курсанты, другие тоже включились в работу, а я стал изучать кусты и небольшую посадку с другой стороны от брода и дороги.

— Товарищ лейтенант, немцы, — тихо шепнул лежавший рядом на расстеленной плащ-палатке один из снайперов, Игорь Воронов с позывным Молчун.

— Где?

— Вон, ползут к нашему холму.

— Ага, вижу. Корректировщики с рацией, а я их в посадке высматривал. Да, тут на холме хорошая наблюдательная позиция… Бычок, Смелый, к нам по левому склону холма, со стороны реки направляется разведгруппа противника в количестве пяти человек, двое вооружены автоматическим оружием. При возможности бесшумно ликвидировать их, собрать оружие, радиостанцию и документы. Молчун в прикрытии. Выполнять. Смелый старший.

— Есть!

— Есть!

— Есть!

Все три бойца кивнули и, немного отползя назад, встали и, пригибаясь, побежали в обход холма, чтобы перехватить противника у подножия на склоне. На ходу курсанты готовили свои пистолеты с глушителями. У Смелого их было даже два. А Молчун держал в руках свою СВТ. Его задача — уничтожить немцев, если у курсантов не получится сделать это тихо и те попытаются ответить.

Внизу был кустарник, немцы как раз вошли в него, и я надеялся, что они выполнят приказ и не поднимут тревогу.

В это время среди позиций немцев вспух разрыв шрапнельного снаряда и загорелся один из бронетранспортеров. Я впервые видел такой удачный пристрелочный выстрел. Михаил тут же подтвердил попадание, и следующие снаряды начали рваться на позициях немцев. Судя по всему, при танкистах была батарея. Присмотревшись, я разглядел ее у леса, километрах в трех от нас, но к сожалению, это была лишь пушечная батарея трехдюймовок, и били они именно по пехоте, танкам шрапнель повреждений нанести не могла, если только снести навесное оборудование. Рядом с батареей стоял танк, Т-26. Далековато, поручней антенны на башне не рассмотреть, но я уверен, что он был командирский и Михаил держит связь с артиллеристами именно через него.

Немцы забеспокоились. У них была патовая ситуация: или под огнем советской батареи начать переправляться обратно на другой берег, или атаковать. Но и тут эта атака лишена смысла.

Дело в том, что у брода были высокие обрывистые берега, поросшие лесом и кустарником, и танкам там ни за что не подняться, только вперед по оврагу бежала дорога, и метров через триста поднималась уже на поле, именно там и был уничтожен разведдозор противника. В принципе, и наши не могли ничего сделать, при попытке спуститься в овраг они становились идеальной мишенью, и если их подобьют, то они закупорят овраг. Поверху занять позиции — так немцы их просто расстреляют снизу, тут метров двести, пистолетная позиция. Если же немцам самим атаковать по оврагу, то уже наши заняли оборону и встретят немцев крепким бронированным кулаком. Наш холм был отличной позицией и возвышался над всей округой, имел пологий спуск, чтобы наши танки могли по нему подняться и начать обстрел техники противника, который подставил нам борта. Тут метров восемьсот всего до их позиций.

Все-таки командир у немцев оказался благоразумным. Он получил сообщение от второй разведгруппы о советских танках, что встали и заняли оборону у дороги, и начал отводить пехоту из-под огня на другой берег. Правда огонь и так стих, теперь по пехоте работало всего два орудия. Мы засекли разведку, но ничего сделать не могли, тут полтора километра. Поэтому я остановил Семена, который уже хотел попробовать своим ружьем достать их, и приказал Михаилу пере ориентировать две из четырех пушек на наблюдателей. Нам нужно было их сбить, а то артиллеристы у гаубиц уже засуетились. Правда, не долго, как оказалось, у танкистов еще был один танк со 152-миллиметровой гаубицей в башне. Это я про единственный у танкистов КВ-2. Тот жахнул, так жахнул, и у двух крайних орудий вспух мощный разрыв, что снес одно орудие и три расчета. Это решило дело. Пока танкисты перезаряжали пушку, артиллеристы забегали, подогнали тягачи и начали отход, и именно в это время последовал второй разрыв. Но он рванул метрах в ста от собиравшейся колонны, и единственно, что я рассмотрел, как встал один тягач с пушкой, у которого засуетился расчет, остальные благополучно ушли. А КВ начал жахать уже по танкам. Наводчиков тоже накрыли, в посадке были поваленные деревья, и было видно, как к броду бежит единственный оставшийся в живых разведчик противника.

— Уходим, — скомандовал я. — Немцы уже поняли, что на холме наблюдатели, и сейчас накроют нас.

Вся группа начала синхронно отползать, а я остановил Михаила и Глаза и указал им на правый склон холма. Там была глубокая выемка, из которой можно продолжить наблюдение за противником и корректировать огонь батареи. В ней страшно только прямое попадание, а прекращать огонь нельзя, пока немцы в уязвимом положении и отходят на свою сторону.

Когда мы спустились, на холме вырос первый куст минометного разрыва, от восьмидесятимиллиметрового орудия, как я понял, и нас догнала тройка, которую я отправлял уничтожить первую группу разведчиков. Судя по их загруженности — у Молчуна висела на боку трофейная радиостанция, они выполнили приказ.

Мы спустились в овраг, где под охраной бойца были сложены все наши вещи, и я приказал собираться. Мы уходили. Пока бойцы навьючивались, я принял доклад Смелого. Тот доложил, как была уничтожена разведгруппа и собраны трофеи. Они просто определили, где примерно будут проходить немцы, замаскировались и чуть ли не в упор расстреляли их. С учетом того, что осень, когда вся листва облетела, не самое благоприятное время для диверсантов, издалека все видно, то они идеально выполнили мой приказ, никто ничего не заметил, было использовано бесшумное оружие. Потом был контроль, сбор трофеев и такой же незаметный для основной массы противника отход. Парни молодцы, все сделали так же, как делали это на многочисленных тренировках на нашей базе.

Немцы недолго продолжали обстрел холма — видимо, Глаз обнаружил их позицию и натравил наших артиллеристов, так как залпы стихли. В это же время послышался рев дизельных моторов, лязг гусениц, хруст подминаемого кустарника, и на краю оврага появилась колонна танков. Четыре «тридцатьчетверки», как я рассмотрел. На всех бронемашинах были десантники, по пять-шесть бойцов, не больше. Передовой танк, заметив перед собой обрыв, встал как вкопанный, его мотор сменил тональность на более тихий, и открылся верхний люк, откуда выглянула голова в черном ребристом шлемофоне. Десантники нас видели. Да мы и не прятались. Причина была банальна, на передовом танке среди десантников находился Толик. Как только танк встал, он спрыгнул с брони и, подхватив свои вещи, направился к нам, улыбаясь до ушей. От второго танка за ним следом поспешили двое. Один коренастый танкист в синем комбезе и шлемофоне, другой из пехоты, тоже командир вроде.

Скатившись по довольно крутому склону, они дошли до нас и представились. Танкист оказался капитаном, командиром первой роты первого батальона, второй лейтенантом, командиром взвода мотострелков, что расположились на танках. У него или взвод неполный, или взял с собой не всех.

Пока мотострелки и покинувшие свои машины танкисты искали удобный съезд в овраг, чтобы преодолеть его и подняться на холм, откуда можно было открыть огонь по немцам, мы познакомились, и я пояснил командирам ситуацию. Капитан покивал и тут же поспешил с одним из своих подчиненных к природному окопу, где укрывались Михаил с одним из моих бойцов. Они все еще продолжали работу, поддерживая связь с артиллеристами.

Танкисты нашли удобное место и, перебравшись на другую сторону, ревя моторами, начали подъем на вершину холма. Мотострелки цепью сопровождали их. Ну, а я, вернув Михаила и Глаза, велел выдвигаться. Наши начали бой за брод, танки, разом и внезапно появившись на вершине холма, открыли просто убийственный огонь по десятку танков немцев, что еще оставались на этой стороне. Немцы, разворачивая свои машины так, чтобы подставить лобовую броню, поворачивались боком к КВ, что появились на дороге и тоже открыли огонь. Согласованность действий была такова, что немцы за первые три минуты боя потеряли восемь танков, и брод затянуло дымом горевшей техники. Это все мне доложил вернувшийся Михаил, правда, что было дальше, он не видел, снялся с позиции. Но бой только разгорался, орудийная перестрелка не стихала.

— Смотрите, горит! — воскликнул Егоров, что шел в колонне, часто оглядываясь назад. Обернувшись, как и другие бойцы, я рассмотрел, что на холме, где ранее мы наблюдали за немцами, горит одна «тридцатьчетверка», но другие три продолжали вести огонь. Среди них вспухали разрывы снарядов. Видимо, немецкие артиллеристы, сменив позицию, открыли огонь по холму.

— Шире шаг, — скомандовал я, и мы ускорили движение.

Посмотрев на березу, мимо которой мы проходили, я только вздохнул. Температура действительно упала, и сейчас дерево было полностью покрыто коркой льда после дождя. Да и бойцы ускоряли шаг, чтобы согреться, у некоторых после дождя одежда была мокрой, и она также начала покрываться коркой льда.

Отойдя от брода километров на пять — мы возвращались по своим следам, двигаясь в сторону уничтоженного моста, — я объявил привал и отдал приказ приступить к завтраку. Время уже было восемь утра, так что пора было.

Ели по банке тушенки на двух бойцов с сухарями, этого вполне хватало на плотный завтрак. Пока бойцы принимали пищу, я составил донесение о бое на броде и с помощью Михаила отправил его на базу. И в этот раз пришло подтверждение о приеме доклада. Что удобно, мы находились на свободной охоте, то есть куда ноги приведут и что попадется нам на глаза, то будем уничтожать или обстреливать.

— Серьезно холодает, — пробормотал Толик, ножом намазывая на галету тушенку, что он черпал из нашей общей банки.

— Да, — согласился я, — похоже, вечером серьезный мороз ударит.

Ледяной дождик стих, под конец уже жесткий снег падал.

В отличие от Толика, я ел мясо сразу с ножа, закусывая размоченным сухарем — иначе было не разгрызть. После завтрака мы направились к речке. Она был небольшая, метров пятьдесят, но очень глубокая. Двое бойцов начали надувать трехместную резиновую лодку. Остальные наблюдали за местностью. Причина, почему я решил переправляться именно здесь, была проста: на противоположном берегу был лес, темный, мокрый и мрачный, но все же лес. Судя по карте, он был достаточно большим. Километров семь мы по нему пройдем, углубляясь на захваченные территории. Хотя как захваченные, наши войска, оборону которых прорвали, похоже, все еще отступали, канонада впереди не стихала, и сейчас там была мешанина частей, наших и противника. И наши отступить за ночь не успели, и немцы их еще не догнали. Только вот такие рейдовые моторизованные группы гуляли по нашим тылам, наводя панику.

Переправились мы быстро, лодка курсировала от одного берега до другого, перевозя людей, вооружение и оборудование, пока, наконец, переправа не была завершена и лодку не свернули и не убрали в один из баулов, что нес курсант с позывным Мул. Кстати, у меня был позывной Чиж, курсанты еще на базе так меня прозвали. Я не возражал, удобно и крат ко. А «Леший» я не использовал, у меня был боец с таким позывным.

К трофейной рации кроме основных были в наличии и новые свежие батареи. Я передал ее Молчуну, велев осваивать. Тот проходил курсы по освоению радиостанций, но советских, не трофейных, поэтому я приставил к нему одного из курсантов, чтобы тот под учил моего снайпера. Теперь снайперская пара была у меня всегда на связи. Если повезет, я этими мобильными радиостанциями оснащу все подразделения. Небольшая, дальность всего километров десять, но очень удобная и вполне легкая.

После переправы мы, отправив вперед дозор, и в сопровождении боковых дозоров, направились дальше, удаляясь от речки вглубь леса. К обеду мы прошли весь лес. Более того, мы благополучно прошли его, не встретив никого, хотя канонада приблизилась, и казалось, что стреляли прямо вокруг нас. Когда мы дошли до опушки, то один из бойцов передового дозора вернулся и сообщил, что перед нами раскисшее поле, а под деревьями на опушке расположился бомбардировочный полк. Причем самолеты были на месте, и даже личный состав там присутствовал. По словам дозора, который не выдал себя охране аэродрома, полк готовился к эвакуации, и моторы бомбардировщиков начали прогревать. Да я и сам это слышал. Видимо, из-за грязи командир полка не мог отдать приказ взлетать раньше, но термометр опустился за несколько часов явно ниже нуля, и начало подмораживать, причем ощутимо так, щеки стало пощипывать. Только все равно грязь остается грязью, если даже сверху покрылась подмерзшей коркой. Мы, вон, шли — все равно проваливались в жижу. Ну, это когда лесную дорогу пересекли.

Велев продолжать наблюдение за опушкой, я распорядился готовить лагерь и вставать на дневку. Как стемнеет, мы двинем дальше, пока же бойцам требовалось отдохнуть. Как-никак больше суток на ногах. Разведчики, что разбежались вокруг, нашли ельник, в глубине него мы и расположились, нарубили веток, накинули сверху плащ-палатки, сделали навес из брезента — это уже из моих запасов, и развели бездымный костерок, над которым поставили вскипать три котелка с родниковой водой. Время было обеденное, так что сейчас поедим, запьем все горяченьким чайком и спать до вечера, ну а ночью, как я уже говорил, продолжим движение, уходя вглубь немецких тылов.

После плотного и сытного обеда я дал отбой, сам также улегся на лежанку и, прижавшись к телу одного из курсантов — мы согревали теплом друг друга, иначе можно замерзнуть, — укрылся шинелью. Дежурить по лагерю остался один из курсантов, с позывным Слон. Ему-то и докладывали сменившиеся наблюдатели.

Когда стемнело, дежурный объявил подъем. В котелках уже булькал кипяток, поэтому группа приступила к ужину, готовясь выдвигаться дальше. Пока мы ели, дежурный доложил все по ситуации на опушке. Самолеты полка все-таки взлетели, шестнадцать из семнадцати, один скапотировал в грязи, и его подожгли, предварительно вытащив и экипаж. А остальной полк на наземной технике выдвинулся по дороге в сторону нашего тыла, то есть фактически полк эвакуировался.

Кроме этого, по дороге, что была видна в двух километрах от места бывшего расположения бомбардировочного полка, двигалась техника. Причем наша. До самой темноты шла, непрерывным потоком. Как транспортные колонны, так и строевые. Похоже, какая-то из частей отходила на новые позиции вполне нормально и под управлением. Движение не стихло и с темнотой, и гул моторов был слышен до сих пор. Кстати, именно по этой дороге и шла та колонна немцев, которую мы тормознули у моста и, возможно, у брода. Если это они, конечно, были. Как они этот наш полк не заметили? Наверное, нужно было благодарить только ночь. А колонны явно шли к броду. Мост-то мы рванули.

После этого мы собрались, выдвинулись и под легкий морозец направились дальше.

Следующие трое суток, несмотря на то что немцы нам встречались все чаще и чаще, хотя и наши отходящие подразделения попадались, мы углублялись в тыл немцев.

На третьи сутки нам за весь световой день попадались только немецкие части, да и то транспортные колонны обеспечения, это означало, что мы добрались до подбрюшья военной машины вермахта, то есть на свое рабочее место.

Тем же вечером мы устроили засаду на одной из дорог, что пробегала по опушке довольно большого леса. Две колонны мы пропустили, великоваты они были для нас, а вот третью не упустили. Это была грузовая транспортная колонна, видимо какой-то из частей везли боеприпасы и продовольствие. Мы это обнаружили после того, как колонна была уничтожена. Шесть машин, одиннадцать водителей и солдат сопровождения — вот и все, что в ней было. «Монки» на обочине и две на ветвях деревьев буквально снесли технику с дороги. Группа зачистки провела контроль, этим занимались курсанты, моя группа была в охранении, после чего собрали трофеи, в основном из продовольствия, а Толик с помощью моего фотоаппарата заснял уничтоженную колонну, и мы отступили в лес.

Честно говоря, я тоже прошелся вдоль колонны, разглядывая развороченную и дымящуюся технику и выброшенные из кузовов ящики. На жухлой осенней траве россыпью лежали, блестя медными боками, снаряды для автоматических немецких зениток.

Уходили мы несколько часов, встав на ночлег в массиве соседнего леса, а утром прибежавший с выпученными глазами боец охранения доложил, что на опушке разворачивается летная часть немцев. Только что начали совершать посадку самолеты.

— Да-а? — заинтересовался я, откладывая в сторону ложку. Сегодня у нас было горячее на завтрак — мясная похлебка. Погода вконец испортилась, и столбик термометра явно опустился до минус десяти. Похолодало серьезно, и нам требовалась горячая пища.

Я уже поел, так что убрав ложку за голенище сапога и прихлебывая на ходу чай из кружки, направился следом за бойцом в сторону опушки. Наш лагерь находился в овраге, тут пронизывающего ветра не было, поэтому поднявшись по склону, мы и последовали к опушке.

— Охранение немцев цепью прошло по лесу, но всего метров на пятьсот вглубь, мы отошли, чтобы они нас не засекли, — пояснял на ходу курсант. — Потом они вернулись и метрах в ста от опушки в глубине леса установили посты и секреты. Там шесть пулеметных гнезд и плюс секреты.

— Понятно, — пробормотал я и, допив чай, выплеснул остаток и сунул кружку в карман галифе. Он широкий и большой. Влезла нормально, хоть карман и оттопырился.

Добравшись по-пластунски до удобного места наблюдения, мы расположились буквально в восьмидесяти метрах от ближайшего пулеметного гнезда, разглядывая то, как на опушке располагается летная часть люфтваффе.

— Штурмовики, — выдохнув пар изо рта, пробормотал я. — Это боевая авиация, и работает она по заявкам с передовой. То есть не дальняя авиация… Хм, интересная задачка.

Мы рассматривали, как подразделение обеспечения этой части копает ямы для будущих землянок экскаватором, видимо трофеем — он имел красную звезду на кабине, — пока устанавливались палатки. Дымилась походная кухня, ревела моторами наземная техника и гудели самолеты. Не все, у трех работали механики, видимо проверяя подотчетную технику. Всего я насчитал двадцать шесть штурмовиков. Тут или после потерь не было пополнения, или часть недостающих машин на задании.

Вот кто привлек мое внимание, так это легкий трехместный моноплан с закрытой кабиной «Шторьх», связной самолет этого подразделения. Достав блокнот, я стал зарисовывать, как расположена оборона этого подразделения, где стоят две автоматические зенитки, где самолеты и наземная техника, а также узлы обороны в самом лесу.

— Нашу авиацию вызовем? — тихо спросил один из двух курсантов, что находились со мной на месте лежки.

— Да, — кивнул я, не отрываясь от блокнота — помечал, где расположен склад с боеприпасом. — Мы на добивании будем работать. Ну и расчеты зениток ликвидируем к моменту начала налета, чтобы нашим помочь… Все, вы продолжайте наблюдение, через сорок минут вас сменят, а я обратно в лагерь.

Мне пришлось метров двести ползти на брюхе, чтобы уйти из зоны контроля немцев. Точка наблюдения у нас, конечно, хороша, но уж больно близка к противнику. Хорошо, что тут была небольшая ложбина, можно сказать складка, в которой можно было двигаться, оставаясь невидимым со стороны немецких постов.

Из этого квадрата наша радиостанция уже не дотягивала до базы, расстояние слишком велико, но армейские радисты нас ловили устойчиво и передавали нашу шифровку дальше.

Михаилу с двумя бойцами в охранении пришлось углубиться в лес и там передавать шифровку с моим докладом и просьбой обеспечить налет на аэродром противника. Через два часа нами было получено согласие и время подлета наших бомбардировщиков.

За час до назначенного времени — в полпервого, мы выдвинулись к аэродрому. Шли налегке, в овраге остались только Томская и все наши пожитки. Все цели уже давно были распределены, и каждый знал, что делать, я, блин, в течение пары часов доводил до каждого его действия, ведь работать они будут фактически без пригляда командира и должны знать свои задачи от и до.

Когда послышался далекий гул авиационных моторов, на аэродроме поднялась паника, поэтому по моему сигналу — я громко засвистел в свисток, раздался нестройный залп, второй и третий, после чего бойцы вскочили и побежали к опушке, где уже начали стрекотать зенитки. Оборона и секреты в лесу были нами ликвидированы. Теперь нужно быстро уничтожить расчеты зенитчиков и валить в глубину леса. Для бомбы пятьдесят метров туда или сюда — это нормально, а терять людей я не хотел. Толик неподалеку также залег за деревом, но отставив свой автомат, достав ракетницу, обозначил стоянку самолетов для наших летунов. Те, видимо, сигнал заметили, так как начали перестраиваться на подлете.

Упав у ближайшего дерева, я прижал приклад винтовки к плечу, выискивая в оптический прицел противника. Хлопнул выстрел, и наводчик зенитки, дернувшись, вывалился из кресла и упал на землю. Передернув затвор, я стал искать другие цели, так как Егоров уже прошелся смертоносным дождем из пуль по этому расчету и зенитка замолчала. Выстрелить второй раз я успел, свалив одного из летунов, что бежал к своей машине, после чего засвистел, отдавая приказ к отходу. Зенитки молчали, а бомбардировщики были уже над нами, я мельком глянул наверх и удивился их количеству, и вот-вот нам на головы полетят бомбы. Так что сломя голову мы рванули в лес.

Когда раздались первые разрывы, я вдруг обнаружил, что рядом бежит немец с круглыми от ужаса глазами. Выхватив нож, я на ходу ударил его в грудь и продолжил забег. Судя по хлопкам пистолетных выстрелов и вскрикам, обнаружил бегущих немцев не один я. По приказу, который все знали, как «Отче наш», мы должны были отойти метров на триста вглубь леса и залечь, пережидая бомбардировку. После чего вернуться к аэродрому и зачистить его, пока немцы еще не пришли в себя.

Упав за деревом, я достал из кармана телогрейки два патрона и начал перезаряжаться, подмигнув лежавшему метрах в трех от меня Толику, тот вставлял в свой «суоми» новый диск — когда только расстрелять успел?.. Почти сразу мы открыли огонь, то тут, то там мелькали фигурки немцев.

— Доклад! Раненые есть? — прокричал я, по цепи его стали передавать дальше.

— Змей пулю в бок получил, остальные все на месте и не раненые, — передал мне Толик.

— Бойцу, что рядом со Змеем, помочь тому дойти до нашего лагеря и сдать на руки медику. Выполнять, — скомандовал я.

Через минуту пришел по цепи доклад, что приказ выполняется, Змея отправили к медику, сопровождал его Мул. Снова перезарядившись, я свалил двоих немцев, что на нас выскочили, да третьего, механика, судя по комбезу, срезал перезарядившийся Толик.

Что меня удивляло, так это количество присланных бомбардировщиков, мало того что все они были «СБ», так еще их было не двадцать — максимум тридцать, а пятьдесят штук, не меньше. Точно у меня просто времени не было подсчитать.

— Горит? — крикнул один из бойцов, вроде по голосу второй наш снайпер, с позывным Стриж.

Посмотрев наверх, я в просвет голого леса действительно разглядел, что один самолет, дымя мотором, уходил следом за остальными.

— Приготовиться! — крикнул я и, как только раздались последние бомбовые разрывы, скомандовал: — Вперед!

Мы бегом направились обратно. Тут и там с травы поднимались фигурки в форме противника, поэтому то и дело звучали выстрелы. Я сам свалил одного здоровяка с нашивками фельдфебеля на шинели.

— М-да-а, вот что значит, полк отбомбился, — пробормотал я, когда мы вышли на опушку.

Фактически от взлетной полосы и стоянки самолетов ничего не осталось, только изрытая воронками территория, что воняла сгоревшей взрывчаткой. На ходу бойцы прикрытия, то есть моя группа, залегли, выискивая выживших врагов, а остальные вышли под открытое небо, держа кто винтовки, а кто и пистолеты в руках. Началась зачистка. Посмотрев в сторону огромной воронки, вокруг которой были разбросаны ящики из-под бомб и снарядов, я пробормотал:

— Так вон что там так рвануло.

Сам я стоял на опушке, наблюдая за зачисткой и поглядывая в сторону «Шторьха». Тот лежал на спине, выставив в небо шасси, но на вид был целым. Видимо, взрывной волной его лишь перевернуло. Когда бойцы начали собираться и я выслушал доклады, то спросил курсанта, что зачищал территорию в той местности, о «Шторьхе».

— Нет, товарищ лейтенант, не целый он. Рядом воронка от бомбы, его не только перевернуло, но и изрешетило всего, — обломал он меня.

— Ясно, — кивком принял я информацию к сведенью. — Значит, так. Михаил, отправляй своих к лагерю, пусть забирают все наше имущество, Томскую и Змея и возвращаются сюда. Толик, продолжай съемку уничтоженного аэродрома, мне нужны лучшие кадры, вы двое займитесь техникой, что уцелела. Нам нужен хотя бы один грузовик. Остальные в прикрытии. Расходимся.

Я сел на обломок крыла и стал писать донесение, сообщая об уничтоженном аэродроме противника и потерях, которые они понесли от нас и от летунов, подтверждая, что тот полностью уничтожен. А два штурмовика, что почти уцелели, подожгли уже мои ребята. Когда Михаил начал отправлять шифровку, я направился к Гусеву и Семену, которым поручил разобраться с уцелевшей наземной техникой. Гусев, когда работал на ткацкой фабрике, оказывается, числился автомехаником, а Семен так, в поддержку.

— Ну как? — спросил я, подходя к этой парочке.

— Один грузовик из восьми цел, уже заводил, пробовал, сейчас скаты поменяем — у него три пробито, и можно ехать, — вытирая руки тряпкой, сказал Гусев. — Еще там бронетранспортер с зенитным пулеметом на боку лежит, он, конечно, весь изрешечен осколками, но я посмотрел, двигательный отсек цел, вполне возможно его завести. Только на гусеницы поставить надо.

— Ясно, — посмотрев в сторону бронетранспортера, где кучками лежали убитые немцы, кивнул я. — Сейчас курсанты подойдут, помогут.

В это время подошел Михаил, поправляя лямки радиостанции, что висела у него за спиной.

— Передал?

— Да, — кивнул он, — и просьбу отблагодарить летунов за отличную работу тоже.

— Молодец. Вон, твои появились нагруженные, как мулы, давай принимай командование и помоги Гусеву с транспортом, нужно уйти отсюда как можно дальше. А то, не ровен час, пришлют узнать, что тут наши бомбили или почему радиостанции этой части молчат. Еще пара человек пошли трофеи собирать — мне нужны карты и документы.

— Хорошо, — кивнул тот и направился встречать своих подчиненных.

Посмотрев на Толика, он чуть дальше фотографировал стоянку штурмовиков, я еще раз осмотрелся и направился к Томской. Нужно узнать, что там со Змеем, который хоть и сам шел, но все же опираясь на бойца.

Та доложила, что ранение у курсанта легкое, задеты мягкие ткани на боку, пуля прошла навылет, операции не требуется, она уже почистила оба пулевых отверстия и наложила повязку. Ранение легкое, но стесняло бойца при движении. Теперь Змею требовалось меньше двигаться и питаться побольше.

К этому времени мы набрали трофеев, нагрузили их в кузов грузовика, там было восемь пулеметов с бое припасом, калорийное летное питание и по мелочи, Томской, вон, в виде подарка пытались вручить один из «вальтеров», но не получилось, та сама похвасталась «люгером». Девушка мне доложила, что когда слышала начало боя, а потом и бомбардировку, к ней в овраг скатился немец в летном комбинезоне и с «люгером» в руках. Не всех мы тогда цепью тормознули, прорвался один, возможно и несколько. Томская была напугана, но наган держала готовым к бою и сразу же трижды выстрелила, один раз промазав с четырех метров — руки дрожали, но потом дважды попала, видимо случайно. Змей, что чуть позже подошел в сопровождении бойца, помог снять с тела кобуру и вручил ее вместе с пистолетом нашему медику. Та была бледной, но уже гордо поглядывала вокруг, не обуза, мол, и на ее счету появился первый немец, а то на остановках и отдыхе только и разговоров были, как парни вели бой.

Наконец, спустя двадцать пять минут после боя мы погрузились в грузовик, влезли все, а бронетранспортер мы так и не смогли завести и направились по дороге подальше от места уничтожения части люфтваффе.

За рулем сидел весело насвистывающий Толик в форме рядового немецкого солдата, я же сидел рядом в шинели офицера и фуражке и, закрыв плащом разбитое боковое окно со своей стороны, изучал карту. Куда ехать, я уже прикинул, и мы выдвинулись туда на колесах. До вечера нам нужно было преодолеть порядка пятидесяти километров. Если повезет, конечно.

Дело в том, что у одного офицера, видимо пилота «Шторьха», была в планшете карта с пометками, куда он летал. И вот одна пометка привлекла мое внимание. Там была еще одна летная часть немцев, туда мы и ехали. Уничтожать колонны — это одно, а вот ликвидировать летные подразделения при полном господстве немцев в воздухе — это другое. Мы уже получили шифровку из Центра, где нас благодарили за работу. Так что думаю, их порадует еще одна возможность нанести удар по люфтваффе.

— Так это транспортная часть, — пробормотал Молчун, который сопровождал меня в этом разведвыходе.

Вчера мы двигались до самой темноты и пре одолели порядка сорока километров, но дальше двигаться было невозможно, иначе нас бы обнаружили. Мы бросили грузовик — столкнули в очередной овраг, дальше направились пехом, как нам и было привычно. Вечером, когда окончательно стемнело, я отдал приказ встать на ночевку в небольшом овраге и отправил на разведку двух курсантов. Те доложили, что аэродром они обнаружили, но из-за темноты не смогли определить, что именно там расположено. На карте тоже не было пометок, поясняющих, что тут за аэродром, но зато это место пилотом «Шторьха» было обведено кружочком. Это и привлекло мое внимание. Ну а утром, перед рассветом, мы выдвинулись к аэродрому. Тут всего пару километров оставалось, и теперь мы с небольшого, поросшего кустарником и невысокими деревцами холма наблюдали за аэродромом.

— Да, шесть транспортников стоит, и вот четверка «мессеров», но это прикрытие, — пробормотал я и, сняв вязаные перчатки, подул на замерзшие пальцы. Температура даже и не думала подниматься, оставаясь где-то в районе минус десяти градусов. — Тут вопрос у нас стоит, какого хрена им тут делать?

— Может, склад где организовали? — предположил снайпер.

— Да нет, тут бы грузовиков было полно, а я вижу вон у того навеса только три легковые машины… Хм, а машины не простые, ухоженные и дорогие. Генеральские машины.

Аэродром находился у строений полевого стана, на поле была взлетная площадка. Среди строений летних домиков виднелась наземная техника. Самолеты же стояли под маскировочными сетями прямо на поле.

— Штаб? — сразу сообразил Молчун. Второй боец не участвовал в обсуждении, он метрах в двадцати позади нас обеспечивал прикрытие.

— Возможно. Только вот штаб не тут, но где-то рядом, — пробормотал я и, достав карту, развернул ее. — Вот, в двух километрах за тем леском находится село, и довольно крупное. А так все сходится.

— О, я еще «Шторьх» вижу, — воскликнул снайпер, отрываясь от бинокля.

— Где? — приложился я к своему.

— Вон, у стана. За тем помещением крыло виднеется характерное.

— Да, ты прав, там «Шторьх» стоит.

— Две машины и бронетранспортер на дороге появились, — снова доложил он.

Оторвавшись от карты, я снова приложился к биноклю, и мы пронаблюдали, как небольшая колонна, достигнув стана, встала. Через некоторое время там забегали и начали готовить один из транспортных «юнкерсов». Чуть позже в салон прошли шесть офицеров, и самолет пошел на взлет.

— Заметил одного генерала? — спросил я у снайпера.

— С красными лампасами был один, — кивнул он.

— А еще я тебе скажу, что все самолеты заправлены и готовы к взлету.

— И что?

— Да есть одна задумка, — пробормотал я и, собравшись, сказал Молчуну: — Держи блокнот, записывай все, что происходит на аэродроме, кто прибыл, кто отбыл. Через час тебя сменят.

— Понял, — кивнул тот, а я, оставив ему в прикрытие курсанта, направился обратно в наш лагерь.

Очень уж интересная у меня появилась задумка, и если она выгорит, то будет просто великолепно. Только вот нам снова понадобится помощь летунов, тем более нами предположительно обнаружен крупный штаб немцев. Нужно «языка» взять, убедиться в своих предположениях, благо двое курсантов отлично знают немецкий язык.

Добравшись до лагеря и откликнувшись на окрик часового, я привычно собрал вокруг себя курсантов и вслух расписал все, что видел, не выкладывая свои мысли, и поставил каждому задание разработать по две операции по уничтожению аэродрома и возможного штаба. Как я уже говорил, у нас все же был больше учебный выход, и парни реально учились, поэтому я каждый день давал им подобные задания, с ограничениями по времени от десяти минут до часа, а потом выслушивал по очереди их ответы и ставил оценки. Без шуток, у меня для этого отдельный блокнот был. Тот же Михаил — такой же инструктор, как и я, хотя тут он и в моем подчинении. Он также проводил тестирование, отслеживая, как курсанты ведут себя под огнем, их реакцию и результаты ответного огня. У него был свой блокнот, куда он записывал все успехи парней. Надо сказать, в первый свой выход мы действительно отобрали лучших, и результаты впечатляли. Мы изредка проводили рокировку, назначая старшими дозоров то одно курсанта, то другого, и наблюдали, как те ведут себя. Молодцы, срывов не было.

Моя группа в этом тестировании не участвовала, и сейчас, разлегшись на нарубленном лапнике и греясь у бездымного костра, на котором булькал котелок с водой, с интересом наблюдала за курсантами. Задания у них были для каждого свое, советоваться тут было нельзя. Решать нужно было самому и, как я уже говорил, в двух вариантах.

Посмотрев на часы, я понял, что пора отправлять смену Молчуну, и отправил Стрижа, и как только тот ушел в сопровождении одного из курсантов, у которого я первого принял сдачу экзамена по планированию операций, то объявил о том, что время на раздумья закончилось. Курсанты собрались вокруг, все, кроме двух, что были со снайперами, — в охранение я своих определил, и по одному начали выкладывать планы операций. У некоторых они повторялись в разных вариациях.

Сидевший рядом Михаил хмыкал от полета мыслей гениев планирования, но молчал. Когда доложился последний курсант, я покивал и сказал:

— Молодцы, не подвели. Я не отрицаю, силовые акции у вас хорошо спланированы, многие догадались снова привлечь авиацию и использовать эффект неожиданности, но… Многие, кроме Глаза, проигнорировали мои слова о том, что на наших глазах взлетел транспортник с генералом на борту. Предложение Глаза захватить такого генерала вызвало у вас улыбки, но в действительности курсант попал в самую точку. Да, я планирую захватить высокий чин гитлеровской армии. Еще вы упустили то, что подразделение люфтваффе на аэродроме транспортное, а ваш непосредственный командир проходит обучение по пилотированию как раз двухмоторных самолетов.

— Прошу прощения, — поднял руку курсант с позывным Слон. — Но нам это было неизвестно.

— У вас должна быть догадливость… Вы должны были догадаться спросить об этом бойцов моей группы, они об этом знают.

— Ничего мы не знаем, — возразил лежавший на лапнике Гусев. — С обеда до вечера каждый день пропадали где-то, и все.

— Так, кто знает, что я занимался пилотированием?

Руки подняли трое: Толик, Томская и Михаил.

— Ну вот, они знали, значит, вопрос снимается. Могли у них спросить. Теперь по составленному мной плану. Трое бойцов под прикрытием Молчуна и Егорова выдвигаются к дороге и берут «языка». Используйте трюк с натянутой поперек дороги веревкой. Кто идет, решит Михаил, веревка у Молчуна. После допроса «языка» и подтверждения факта нахождения штаба в селе, мы связываемся с нашим командованием, сообщаем ему наши планы и просим задействовать авиацию, после чего ожидаем прибытия на аэродром еще одной важной шишки и даем сигнал к вылету. Летчики в это время должны сидеть в кабинах своих самолетов, чтобы вылететь по первому нашему сигналу. Мы же берем пленного, уничтожаем охрану и летный состав, пока наши летчики штурмуют штаб, грузимся в один из «юнкерсов» и летим следом за нашими бомбардировщиками. Просто улетать не совсем хорошая идея, погода портится, и я вынужден принять решение прервать рейд, а с важным пленным это уже благополучное завершение удачной операции… так, вижу у вас задумчивость на лицах. Через десять минут группа захвата выдвигается к дороге, до этого вы должны найти пробелы в моем плане. Приступайте. Я готов к конструктивному диалогу и работе над ошибками. Ищите их.

Несколько шероховатостей в моем плане было найдено, и главный из них — импровизация во всем, но я ответил на это, что весь наш рейд является импровизацией. Так что, поговорив еще с курсантами, я отправил часть отдыхать, а другие направились к дороге, старшим был Монах.

После того как группа ушла, вернувшийся и попивший чаю, чтобы согреться, Молчун ушел с ними, а мы с Михаилом отошли в сторону и присели на ствол поваленного дерева. Лагерь у нас располагался в овраге — хорошее место для укрытия, и ветра нет.

— Давай выкладывай, — открыв свой блокнот, велел я Михаилу.

Тот по своим записям быстро перечислил курсантов, поясняя, в каких сферах он определил их слабые и сильные стороны.

— Да, — согласился я. — Это хорошо, что ты отметил Глаза и Слона, но я бы добавил, что кроме них аналитическим мышлением обладает еще и Смелый.

— И что?

— А то, что способных командовать группами осназа в тылу противника у нас и так хватает, а это те самородки, которые нужно огранить.

— Ты хочешь дать им характеристику на направление в аналитический отдел координационного штаба, что недавно организовали у нас во втором учебном корпусе?

— Просьба Лучинского выявить их. Он курирует этот новый проект, — кивнул я. — Не хватает там командиров с требуемыми умениями, а эту тройку под учат — и вот готовые аналитики. Там со временем и опыт придет.

Штаб был организован недавно и при моем косвенном участии. Идею-то я подкинул, просто Лучинский ее развил, ему многого не нужно. Что-то подобное, но не особо развитое было у нас в наркомате, куда стекалась вся информация, а тут на нашей базе расположился специализированный координационный штаб, с которым мы и держим постоянную связь. Не только мы, но и другие группы. Все это пока проходит испытание, и можно сказать, еще не совсем официально, просто получено разрешение развернуть его и пройти месячные испытания, но я уже понял, что идея принята и штаб заработал в том виде, в каком был развернут. Но Лучинскому были нужны люди, командиры, что имели аналитическое мышление. Конечно, есть тесты, которые выявляют таких людей, и я один из тех, кто этими тестами владел, вот в боевой обстановке через такие задания я и выявлял нужных людей.

Поговорив насчет достижений своих курсантов, мы разошлись. Михаил стал возиться со станцией, а я прилег на лапник и завернулся в шинель. От одного склона к двум воткнутым шестам был натянут брезент, часть свисала с одного бока до земли и была закреплена колышками. Так что под этим навесом могло поместиться около десятка человек. В данный момент отдыхали тут Змей и Семен. Томская колдовала у костра, где заваривался очередной котелок чая. Только им и спасались. Ветер наверху был пронизывающий. Наблюдателей приходилось менять каждый час.

Вздремнуть я успел не больше часа, разбудили меня вернувшиеся «охотники за немцами», как их прозвал острый на язык Гусев. Сам корректировщик бронебойного расчета стоял у склона и, поглаживая висевший на ремне автомат, с улыбкой смотрел, как подводят к нашему лагерю немца. Это был не рядовой солдат или унтер, а офицер, капитан. Причем не простой, зенитчик.

— Начинайте допрос, — велел я Толику.

Он с двумя бойцами подхватил доставленного пленного и утащил его в сторону. Ну, а я, пока группа отпивалась чаем, опрашивал Монаха. Тот доложил, что вышли они на второстепенную дорогу в лесу, проходившую километрах в четырех от нашего лагеря, подготовили засаду, натянули веревку и, присыпав ее сверху всяким мусорим, залегли на обочине. Молчун засыпал их листвой и отошел в сторону, страхуя. С другой стороны расположился Егоров. Парень неделю всего на военной службе, а уже какие успехи! Инструктора на нашей базе недаром едят свой хлеб. И сам позицию нашел, и подготовил два пути отхода на всякий случай.

Повезло почти сразу. Сперва две грузовые машины прошли, потом появился одинокий мотоцикл. Резко натянувшаяся веревка снесла двух седоков, а капитана, что сидел в люльке, всего лишь оглушило, сбив фуражку и выдрав клок волос. Бойцы мгновенно подскочили, добили рядовых солдат, спрятали тела и технику в лесу, после чего, подхватив капитана, рванули к лагерю. Тот чуть позже пришел в себя и уже смог бежать сам, поэтому они так быстро и вернулись. Молчун их страховал и доложил, что преследования не было, да и вообще немцы, похоже, еще даже и не догадывались о том, что один из их офицеров пропал. Так что время у нас было.

Отправив Монаха к остальным бойцам отогреваться и отдыхать, я направился к группе, где главенствовал Толик, там же был и Михаил.

— Ну что тут у вас? — поинтересовался я.

У обернувшегося Толика блестели от возбуждения глаза, речь его была прерывиста:

— В селе находится штаб четвертой армии под командованием генерала фон Клюге…

— М-да, найти такой штаб и навести на него авиа цию — это несомненный успех, — задумчиво пробормотал я.

— Что делать будем?

— Узнайте, куда направлялся этот офицер, известна ли ему зенитная оборона штаба, что знает об аэродроме с транспортниками, и не собирается ли там в ближайшее время побывать высокий чин вермахта… Мих, отойдем. Сейчас донесение в Центр напишу, и отправишь, время тянуть не будем, скоро этого офицера хватятся.

— Идем, — кивнул тот.

Сняв правую перчатку, я снова подул на пальцы и, надев ее обратно, поднял бинокль и продолжил наблюдение за аэродромом. Погода была мерзкая, на грани, когда еще можно летать, но могут и запретить вылеты. Да еще облака опустились почти до земли. Радовало одно: Центр настаивал на продолжении операции в любом случае.

Было четвертый час, еще пара часов — и стемнеет, а на аэродроме было тихо. За все время наблюдения больше никто не прибыл сюда с желанием вылететь в войска или в тыл, тишь да гладь была на аэродроме. Плохо было то, что экипажи той советской авиа ционной части, с которой мы уже работали, второй час сидят в кабинах своих самолетов, ожидая сигнала к вылету. О своей цели они теперь знают все: что и где расположено, где находятся зенитки.

— Еще двадцать минут, и отдаю приказ на начало операции. Если не удастся никого взять, то хоть штаб уничтожим, аэродром разгромим и самолет захватим, — пробормотал я.

Лежавший рядом на шинели Толик только хмыкнул на мои слова, я их повторял каждые пять минут вот уже полчаса, поднял голову и прислушался.

— Вроде летит кто-то?

Прислушавшись, я расслышал гудение.

— Транспортник, — сразу определил я. — Вот и немцы в небо ракеты запустили, обозначая свой аэро дром. Все, сигналь Михаилу, пусть отправляет сигнал. Хоть груз доставленный возьмем, что бы там ни было.

Толик перевернулся на спину и замахал руками в сторону, где находилась основная группа. В этот момент, пока Михаил передавал в Центр, а те дублировали летунам кодовый сигнал к началу операции, остальные бойцы начали выдвигаться по своим маршрутам. Я, естественно, заранее подробно описал каждому бойцу, что и как ему делать. Ведь дальше они будут, как и на прошлом аэродроме, работать обособленно, так что тут без этого никак.

Снайперы разделились. Из-за того что обе зенитки были расположены в разных местах, а снайперы жестко были ориентированы на уничтожение расчетов, им пришлось также работать обособленно. Гусев и Семен сейчас ползли к небольшому возвышению в ста метрах от стоянки самолетов. Оттуда был отличный вид на полевой стан и особенно на два бронетранспортера, которые могли стать для нас проблемой, а так наши бронебойщики ликвидируют основную проблему.

Толик, прихватив Егорова и еще одного курсанта с «МГ» в руках — ими были вооружены почти все бойцы, трофеи надо использовать с толком, — направился устраивать пулеметную засаду, чтобы работать по домикам и не дать летному и техническому составу оказать сопротивление. В общем, у каждого было расписано, что ему делать. Даже Томская имела приказ следовать со своими санитарными сумками за мной и не отходить ни на шаг. Толик уже убежал, а Виктория как раз подползла и замерла рядом, вжимаясь в промерзшую землю и испуганно поглядывая на заходивший на посадку «юнкерс». Нашим летунам, если считать взлет, добираться сюда около получаса, пятнадцать минут из этого времени уже прошло, так что мы начали готовиться к схватке.

Конечно же, мы работали наудачу, неизвестно, кто в этом транспортнике. Может, он вообще грузовой, и внутри находятся мешки с почтой. Конечно, если бы кто из штаба приехал, чтобы мы могли его опознать и захватить, вызывая наших летунов, было бы проще, а тут действительно работали наудачу.

Когда «юнкерс» заходил на посадку, все замерли. Это не шутка, я заранее предупредил, что летчики хорошо видят землю и не нужно привлекать внимания. Так вот когда самолет коснулся колесами полосы, мы с Викторией продолжили ползти по-пластунски к небольшому бугорку, откуда открывался отличный вид на взлетное поле. Полевой стан был дальше, и по нему будут работать другие, для меня расстояние великовато. На мне стояла задача не дать летунам добраться до самолетов и взлететь.

В это время загрохотали винтовки, застучали пулеметы, и гулко стало бить противотанковое ружье. Видимо, кто-то был обнаружен постами немцев, хотя мы успели определить, где находятся все секреты. В общем, начался бой.

Я вскочил и, пригибаясь, добежал до бугорка, упал за ним, рядом плюхнулась Томская. Высунувшись и выставив ствол, я сделал первый выстрел. Механик, что занимался обслуживанием прилетевшего самолета, завалился набок, второй выстрел — и один из четырех бегущих к своему «юнкерсу» летчиков споткнулся, сделал пару неуверенных шагов и тоже упал. Экипаж до только что севшего самолета не добежал. Троих снял я, последнего у самой двери, пока я судорожно перезаряжался, кто-то из бойцов прикрытия. Силовая группа, которой было поручено взять груз или пассажиров, что могли находиться в самолете, уже справилась со своей задачей и отходила в сторону самолетной стоянки, бежали туда и мы с Томской. Я, конечно, все охватить не мог и следил за этим участком, остальные были на Толике и Михаиле.

В самолете, а это был пассажирский вариант, было трое пассажиров: генерал и два полковника. Вот их-то и взяли наши курсанты. Взяли довольно просто. Когда самолет сел, немцы прямо к трапу подогнали две легковушки из тех, что стояли под навесом, после чего пассажиры расселись в них, генерал в одну, полковники в другую. Что меня привлекло в них, пока я полз к той кочке, так это пузатые портфели.

Ну а курсанты под командованием Монаха просто перехватили их при выезде с полосы на дорогу, расстреляв моторы и водителей, а после просто вытащив за шкирку пассажиров. Те были в шоке и не особо сопротивлялись.

На стане, как я рассмотрел, что-то горело и взрывалось, прикрытие также отходило к стоянке самолетов. Влетев в салон только что севшего самолета, я проверил его с пистолетом в руках, после чего забежал в кабину и, быстро сориентировавшись проверил уровень топлива. До наших долететь хватит, уже хорошо.

Запустив все три прогретых двигателя, я стал наблюдать, как грузятся бойцы. Первыми добежала четверка, что брала пленных и портфели, потом отошло прикрытие от стана, и, наконец, моя группа, навьюченная вещами. Шесть человек несли на себе вещи всей группы. С трудом, но они добрались до самолета и начали грузиться. Змей хромал налегке и осуществлял прикрытие.

— Командир, — влетел в кабину Молчун, который страховал наших у входа в салон, — два бомбардировщика летят в нашу сторону. Оба горят.

Привстав, я выглянул в боковое окошко и рассмотрел, что к нам, снижаясь, шло два «СБ».

— Эти летуны в курсе, что мы тут работаем! — крикнул я ему. Моторы «юнкерса» работали на высоких оборотах, и приходилось повышать голос. — Мы их не сможем взять, у нас и так перегруз. Следи за вот этими двумя датчиками, а я пока запущу моторы другого транспортника.

Выскочив из кабины, я велел Михаилу организовать оборону нашей машины, а Толику помочь летунам после посадки — те явно шли на вынужденную. Что мне не понравилось, так это то, что Томская занималась ранеными, а они были, троих заметил. Потом узнаю, кто и сколько точно. Ладно хоть убитых не было, мне бы об этом сразу доложили, да и если бы ранения были серьезными, тоже.

— Егоров за мной! — крикнул я. Покинув салон, мы побежали к крайнему под маскировочной сеткой самолету.

Дверь была не заперта, поэтому я прошел внутрь, пока Егоров бегал, убирая маскировочную сеть в сторону. Проведя все необходимые манипуляции, я по очереди запустил все три мотора. Хорошая штука этот электрический стартер.

При этом я поглядывал через окна обзора наружу и видел, как сперва плюхнулся, разбрасывая детали фюзеляжа, один «СБ», потом второй. К ним уже бежали шестеро бойцов под предводительством Толика. Одеты они были в обычную форму красноармейцев, так что, думаю, нормально опознаются.

Но это еще было не все. К нам от села, над которым под бешеным обстрелом зениток заходил на бомбардировку очередной клин «СБ», направлялись еще три машины с дымными хвостами. От них серьезно отстав, спешил четвертый, вот у этого еще и хвост горел.

— Серьезная там у немцев защита у штаба, — пробормотал я. На моих глазах в строю бомбардировщиков взорвался один «СБ», серьезно повредив другие.

То, что летуны направлялись к нам, меня не удивляло. Во время связи с Центром я велел передать всем экипажам, что в стороне, по таким-то координатам, будем находиться мы, и в случае серьезного повреждения самолетов можно там совершить посадку и эвакуироваться с нами. Видимо, командование полка качественно донесло это сообщение до всех летчиков, поэтому я не удивился, что самолеты направлялись к нам, удивляли потери. Только в этот раз двое из четверки пошли на вынужденную, два других, поднявшись выше, покинули самолеты и сейчас спускались на парашютах. Ветер их начал уносить в разные стороны. А это все время.

— Одного самолета может и не хватить с такими потерями в технике, — пробормотал я и, покинув этот самолет, велел взъерошенному после беготни с маскировочной сеткой Егорову убирать такую же с соседнего аппарата.

Неподалеку от этой машины лежал на земле Стриж и, используя тело одного из мертвых немцев технической обслуги как бруствер, изредка посылал пулю в сторону стана. Видимо, там были выжившие, и он бил на движение. Молчун тоже работал по стану, но находился чуть дальше.

Когда я запустил двигатели этого самолета, до нас добрались экипажи двух первых «СБ». Выбравшись из салона второго транспортника, я спросил у летунов, что как раз подбегали к первому «юнкерсу» — двое несли на руках товарища:

— Кто пилоты?

Двое, тяжело дыша, подняли руки. Томская в это время подбежала и, велев положить раненого, засуетилась над ним, ножницами разрезая одежду комбинезона и форму под ним.

— Ясно. Кто опытнее?

— Я, — отозвался один из пилотов, в звании капитана.

— Понятно. Вы в тот самолет, что уже загружен, готовьтесь к вылету, остальные в эту машину. Второй транспортник я приготовил для других возможных подбитых членов экипажей вашего полка. Ожидайте их, потом взлетайте. Все, разбегаетесь.

Виктория уже закончила с перевязкой, поэтому, подхватив сумку, побежала следом за мной к нашему «юнкерсу», а оставшиеся экипажи из подбитых «СБ» следом понесли раненого к нашему самолету, место для него было. Одного курсанта я отправил к Толику, тот руководил приемом сбитых, и приказал ему передать, что они полетят следом на другом самолете.

— Взлетаем, — велел я капитану, что уже устроился в кресле пилота. Сел рядом и надел наушники.

— Понял, — кивнул тот. — Дверь закрыта?

— Да, я запер.

— Тогда идем на взлет.

В одном месте полосу перегородили обломки разбившегося «СБ», но капитан загодя определил нужную длину разбега и, после того как шасси оторвались от полосы, радостно крикнул:

— Я на таком аппарате уже летал в тридцать седьмом! Не забыл.

— Молодец, — похлопал я его по плечу. — Но подниматься не нужно. Нам все страшны — и немцы, и наши, сбить могут. На бреющем полетим.

— Понял.

Пока мы, оставив далеко позади захваченный аэро дром, летели в сторону передовой, я расспрашивал капитана, как с их стороны проходила вся эта операция. Вот капитан Головин, командир одной из эскадрилий бомбардировочного полка, недавно переброшенного с Дальнего Востока, и рассказал, как их тут встретили на фронте.

Прибыли к месту дислокации они всего три дня назад, только-только начали изучать обстановку и карты районных действий, как на следующий день после размещения последовал первый приказ: налет на аэродром противника, где расположена штурмовая авиация. Причем по наводке с земли. Проблема была не в том, что они новички на фронте и боевых вылетов еще не совершали, хотя некоторые летчики и воевали раньше, а в том, что их штурманы не могли сориентироваться на местности. Не выучили ее еще. Операция была на грани провала, хорошо, что командир полка подполковник Игнатьев был мужик с головой и отправил связной самолет к соседям, попросив опытного штурмана. И тот вывел точно на аэродром противника весь полк.

Отработали они качественно и потерь не имели, только было одно попадание в левый двигатель борта лейтенанта Архипова, но это еще на подходе было, зенитки потом заткнулись, да и дотянул лейтенант до аэродрома. Этим же вечером полк был собран на импровизированном плацу, и личному составу была объявлена благодарность за отлично проведенную операцию, мол, земля подтвердила такое-то количество уничтоженных самолетов на аэродроме и другой техники. Первый счет полка был открыт.

На следующий день, то есть сегодня, был один утренний налет на колонну противника по заявке из штаба фронта, там армейская разведка в тылу работала, но совершала вылет одна эскадрилья — другая, не Головина. А после обеда вдруг была объявлена боевая тревога, и в течение двух с половиной часов экипажи сидели в самолетах, ожидая приказа на вылет.

— Мы уже думали все, отбой будет. А тут ракета, и на взлет пошла первая эскадрилья, потом моя и следом третья. Полк комполка вел. Жаль, хороший командир был.

— А что с ним?

— Он в головной машине был, прямое попадание в кабину. Я до самой земли наблюдал, как пикирует его «аннушка». Стрелок выбросился с парашютом, а штурман, видно, сгинул вместе с командиром.

— Большие потери?

— Семь я сам видел, да еще те машины, что за мной шли, были подбиты. Серьезная оборона у этого села была. Кстати, а что мы бомбили вместе с гражданскими, все-таки свои люди?

— А вы что, не знаете? — удивился я.

— Нет, до нас довели только то, что там очень серьезная цель и не менее серьезная оборона.

— В селе был штаб немецкой армии, а он по значимости и размеру равняется нашему фронту. То есть, по нашим меркам, вы бомбили штаб фронта.

— Ох, ничего себе, — изумился тот. — Тогда понятно, почему нас на убой бросили. Село то мы с землей сровняли. Я сам видел, как бомбы попали в здание то ли школы, то ли сельсовета, и оно разлетелось на куски. Да и другие там хорошо прошлись. Нет там больше села.

— Это да, — согласился я и, присмотревшись, ткнул пальцем вверх. — Над нами четверка истребителей. Что за машины, не пойму, силуэты незнакомы.

— Что-то знакомое, — тоже посмотрев наверх, пробормотал капитан.

— Может, наши?

— Наши парами не летают, а там две явные пары были, — резонно возразил летчик.

В это время в кабину протиснулся улыбающийся Михаил.

— Ну что там, — спросил я, подавляя нетерпение. Охота же узнать, что за гуся мы взяли с двумя утятами.

— Это командующий двадцатым армейским корпусом генерал Матерна. Возвращается из Берлина после награждения, проведенного лично Гитлером.

— А за что его?

— За окружение наших войск под Киевом.

— Это он рассказал?

— Нет, молчит, только глазами зло стреляет, да и второй полковник такой же. Это один из полковников рассказал.

— Хороший гусь, командир корпуса — это, если по нашим стандартам считать, командующий армии. Получается, мы командарма взяли. Тоже неплохо. Да и про этот корпус я слышал, он нашим войскам под Гродно неслабо навтыкал… Что в портфелях, смотрел?

— Бегло, документы какие-то. Сейчас Монах их изучает.

— Доложишь мне, если что будет интересное.

— Понял, — кивнул Михаил и покинул кабину.

— Я не ошибся, вы в плен генерала взяли? — спросил капитан, как только мой подчиненный вышел.

— Да, взяли тут одного командарма с сопровождением.

— А я думал, мне показалось, что в хвосте сидят немцы, — покачал тот головой.

— Кстати, как там истребители?

— Облака низкие, в них скрылись, — пояснил тот и, бросив еще один взгляд вверх и по бокам, добавил: — Сегодня на нашем направлении из-за испортившейся погоды все полеты были отменены, а наш полк подняли из-за этого немецкого штаба. До сих пор не понимаю, как мы вышли точно на это село. Тут только штурмана соседей благодарить остается.

— Так и отблагодарите.

— Не получится, он на борту комполка был, с ним и сгинул.

— Да, тогда это проблема, — согласился я и, осмотревшись, спросил: — Мы вообще куда летим? Облака сверху да по бокам. Только земля внизу мелькает.

— Представления не имею. Я же говорил, что мы на фронт только прибыли. Не знаю я местных ориентиров, тем более подняться нельзя.

— Великолепно. Летим черт-те знает где.

— Не волнуйся, передовую уже пролетели, я ее видел минут сорок назад.

В это время что-то грохнуло, и самолет изрядно тряхнуло.

— Это что такое? — воскликнул я и стал смотреть на землю вокруг, опознался сразу и тут же заорал: — Поворачивай на хрен, мы над Москвой, нас же сейчас сшибут в момент! Снижайся!

Заметив при крене во время поворота внизу характерные ориентиры, я опознал территорию, где расположена наша база, и велел Головину заходить на посадку в поле рядом с ней. На дорогу не получится, она убита, только шасси поломаем, а поле ровненькое, на нем часто связные самолеты садились. Правда, короткое, но об этом я предупредил.

Потрясло нас изрядно, из салона донеслись крики и мат раненых бойцов, но все же мы сели, уже хорошо.

— Плюхнулись все-таки, — усмехнувшись, я протер ладонью губы и увидел на ней след крови. Во время посадки прикусил губу.

— Вроде без повреждений сели, — глуша двигатели, сказал капитан.

— Михаил! — крикнул я нашего радиста. — Передай в Центр, что это мы плюхнулись рядом с ними. Заблудились. А то там уже, наверное, тревогу подняли.

— Не получится, рации каюк. Извини, не удержал, полетела на пол, когда садились, и лампы побились.

— Просто прекрасно, — вздохнул я и, пройдя из кабины в салон, подошел к открытой двери. Снаружи уже стояли двое — Егоров с пулеметом наперевес и Слон.

— Боец, бегом к базе. Предупреди, что свои тут сели, — велел я Слону, и тот стремглав унесся в сторону нашей части. Он тут все тропинки знает, так что моментом определил, куда нужно бежать.

Мы только начали разгружаться, когда послышался рев моторов, и на дороге, что находилась метрах в трехстах от нас, появилось три машины, набитые бойцами с базы. Следом подкатил броневик, из которого вышла так хорошо мне знакомая фигура Лучинского.

— Заканчивайте тут, а я на доклад, — велел я Михаилу и быстрым шагом направился к своему непосредственному командиру, поправляя на ходу форму и амуницию.

* * *

Шаги в гулком коридоре тюрьмы я услышал еще у лестницы, эхо тут превосходное, да еще охранник, похоже, специально топал погромче. В этот раз шаги стихли у двери в карцер, в котором я находился. Лязгнул замок в двери, и та с жутким, действующим на нервы скрипом отворилась. Снаружи стоял конвоир в обычной форме надзирателя и, поигрывая ключами, буркнул:

— На выход.

Однако я все еще стоял. Неяркий электрический свет довольно болезненно воспринимался моими отвыкшими от света глазами. Подождав еще пару ударов сердца, я заложил руки за спину и вышел из помещения карцера. Оно было крохотным, ни сесть, ни лечь, только стоять и вздрагивать, когда за шиворот падает очередная ледяная капля. Кстати, как и ожидалось, надзиратель был не один, тут не было идиотов лезть ко мне в одиночку. На них была мягкая обувь, поэтому я их и не слышал, только дыхание уловил, волкодавы — сторожевые псы местных дворян, молодые, горячие и готовые к бою. Два бойца местного силового подразделения.

Встав у стены, я почувствовал, как запястий коснулся холодный металл наручников. Застегнув их у меня на руках, конвоир запер карцер и повел меня в сторону лестницы, а бойцы тихо сопровождали нас, немного отстав. М-да-а-а, а я ведь и сам неделю назад даже не предполагал о таких изменениях в своей судьбе.

Ну в чем меня подозревают? Не арестовали с железобетонными доказательствами, а именно подозревают, да и то со слов одного человека, впоследствии лишившего себя жизни. Обвиняли меня, на мой взгляд, в полнейшей чепухе, в убийстве члена Военного Совета фронта. Для местных же это было одно из самых страшных преступлений, которые мог совершить советский человек, преступление в отношении правящей элиты. Причем ладно бы в убийстве подозревали, а еще и надругательстве над телом. Ему отрезали член и сунули в рот, запихав поглубже.

Проблема бы не в том, в чем меня обвиняли, дело в том, что это действительно было делом моих рук. Я не был в состоянии аффекта, как кто-нибудь подумал бы, пытаясь меня хоть так обелить, объясняя это преступление. Нет, я был в твердой памяти, четко осознавал, что делаю и зачем. Это была месть, самая обычная месть за своего человека, своего подчиненного. Я за пару часов спланировал этот акт свершения мести и привел его к исполнению, ну а то, что при этом умерло еще трое, так мне их было не жаль, хотя они и носили такую же форму, как и я, но не стоило им прикрывать все делишки хозяина. Кстати, они этого по-барски ведущего себя Члена так и прозвали.

Шагая по лестнице на верхний этаж — карцер находился в полуподвале тюрьмы для особо опасных преступников на территории Москвы, я быстро проанализировал свою прошлую жизнь и планы на будущее. Да, и они у меня были. А как же. Лично я умирать не собирался, хотя за такое преступление и полагался расстрел. Но это еще доказать надо, арестовали-то меня за другое. Подставили уже реально, более чем уверен в этом.

Так вот, с того памятного рейда, когда мы взяли командующего двадцатого пехотного корпуса, о котором, благодаря Берии, светившемуся от радости за то, что это именно его сотрудники провели такую блестящую операцию, знал уже весь Союз, прошло семь месяцев. Сейчас был конец июня сорок второго года. Полтора года как я в этом мире и в этом теле, а столько событий произошло… Ну вроде первый год я описывал, сейчас поведаю кратко, что было после того рейда.

По политическим мотивам нас сделали героями. Не было никаких фотосессий, как-никак мы были сотрудниками секретного подразделения, но вот газеты потом пару месяцев обмусоливали этот рейд, да еще подогретый новостями битвы под Москвой. В этот раз немцы не дошли до Москвы всего сто километров, когда были отброшены подкопившими силенки армейцами, тут и сибирские дивизии подоспели, но оборона немцев к этому времени была уже взломана, и полнокровные дивизии пошли в наступление. Сибиряки в этой истории отбросили немцев на триста двадцать, а где и триста пятьдесят километров и встали в оборону только из-за растянувшихся коммуникаций. Снабженцы не успевали пополнять наступающие войска всем необходимым.

Моя группа была со мной пять месяцев, и к началу лета ребята разбежались по разным подразделениям. Характеристики я всем выдал вполне приличные. Все ушли, кроме Томской, она была при мне все это время. Егоров сейчас сержант госбезопасности, по армейским меркам лейтенант, дважды орденоносец, сейчас где-то на юге со своей группой по тылам немцев бегает. Гусев и Семен теперь также сержанты нашей службы, но работают они не на фронте, а на базе у Лучинского преподавателями. Гусев готовит специалистов в двух направлениях: наблюдатель и корректировщик. Семен обучает совсем другому. Благодаря ему на базе была открыта школа антиснайперов, оружие у них ПТР с оптическими прицелами. Семен стал противоснайпером еще в декабре прошлого года, когда мы работали по тылам отходивших немецких частей, создавая на перекрестках пробки техники, из засад расстреливая моторы и водителей. Нашим потом мноого брошенной техники досталось. Так вот я тогда на одной из стоянок как бы между делом предположил, как было бы неплохо поставить на ружье оптический прицел и уничтожать вражеских снайперов за дальностью их стрельбы. Семен загорелся этой идеей, порылся в трофеях и модернизировал себе ружье. У него на счету на данный момент восемь официально подтвержденных снайперов противника. Так что Семен преподавал практику на этом направлении. Говорил он мало, но всегда по делу. Так что учил хорошо, несмотря на поврежденное горло. С Гусевым они до сих пор были друзьями-приятелями и постоянно гуляли вместе.

Загорелся этой идей не он один, Молчун и Стриж тоже стали фанатами этого спорта. Так что сейчас их имена были на слуху, и если где-то появлялся какой-то особый снайпер, с которым не справлялись армейские стрелки, командиры отправляли запросы на антиснайпера. Это сейчас их уже подготовлено около пятидесяти, и они есть на всех фронтах, а первое время работали только Молчун и Стриж.

Думаю, пора поговорить о Толике и Томской. Толик погиб в мае этого года. Хотелось бы сказать «погиб геройски», оставшись раненым прикрывать отход всей группы, но нет. Случайная пуля со стороны обстреливаемой нами пехотной колонны, и он истек кровью на руках у Томской. Внутреннее кровотечение, та ничего не успела сделать, хотя и начала операцию под обстрелом.

Мы тогда работали по тылам одного из армейских корпусов, что на Московском направлении в обороне стоял, и, заминировав дорогу, ждали транспортную колонну, но к фронту пошла пехотная колонна пополнения, ну мы и активировали подрыв «монок», отчего половину колонны как языком слизнуло, и прошлись пулеметами по остальным, потом начали отходить. Тогда Толик и словил пулю. Пока эвакуировали его, пока Виктория определяла, что с ним, время было упущено. Это был наш первый рейд после оттепели, когда только-только на ветках появились зеленые свежие листочки. Там мы его и похоронили, в лесу. Как же тогда Виктория убивалась! Было ей от чего.

Еще в ноябре Толик подошел ко мне с серьезным вопросом. Он спросил, нравится ли мне Виктория. Я честно ответил, что как женщина да, но лишь побаловаться, для серьезных отношений не мой тип. К тому же я к тому времени нашел себе девушку, она была из городской библиотеки, и у нас появились постельные отношения. Так что кризис в этом деле у меня спал, и я уже смотрел на женщин, вернее девушек, не как на будущих жертв.

Тот начал приступ крепости, и в конце декабря она пала, так что Новый год мы отмечали с двойным праздником, Толику дали разрешение расписаться с Викторией, и они тогда стали мужем и женой. Вот такие дела. Нас к тому времени сняли с моего бывшего дома и передислоцировали на базу. Там в полуподвале расположили другую службу — чую руку Ремизова. В принципе правильно, главное, мои были пристроены, и голод им не грозил.

Томская после гибели мужа была немного не в себе. Но когда очухалась, я снова стал брать ее в рейды. Скажу честно, я постоянно благодарил судьбу, что мне попался доучившийся спец, а не студент, которого выгнали, как я планировал себе найти в мединституте. Тяжелые раненые у нас были, но, кроме Толика, все дотянули до госпиталей, и все это благодаря Виктории. Орден и медаль она честно заслужила.

Теперь по тому злосчастному дню. К июню сорок второго я был уже младшим лейтенантом госбезопасности, носил по три кубаря в петлицах, четырежды орденоносец и считался Героем Советского Союза. Все награды были у родных. Нам их запрещалось носить. Работал я у Лучинского на базе, руководил кафедрой по подготовке спецов-антидиверсантов — тот его друг-особист из Брянского фронта таки продавил свою идею, и меня поставили ею руководить. В общем, учил и очень редко делал вылазки в тылы немцев. Закончилась та анархия, с которой я привык жить, и начались серые служебные будни. За эти семь месяцев шесть раз всего смог развеяться, но только с хорошо подготовленной группой, курсантов больше не было. Да и вольницу тут мою постепенно прикрыли, и служба моя потекла, как у всех. Надо ли говорить, что мне это не нравилось, а сделать я ничего не мог? Три недели назад пришла заявка от Украинского фронта на группу, разведка фронта никак не могла добыть ценного «языка», и отправили запрос к нам. Мы у армейцев были чем-то вроде палочки-выручалочки. Тогда свободная группа была только моя, так что отправили нас.

А работали мы под видом химиков, связистов и других довольно простых служб, не привлекающих внимания. В этот раз я был лейтенантом-снабженцем, и на Украинский фронт нас отправили также по заданию из наркомата, еще узнать о причинах провала летней кампании и о причинах тяжелых поражений. Мы тогда немецкого полковника-связиста притащили, усталые были, сдали его спецам из разведотдела фронта и расположились отдохнуть. Как эта сволочь Томскую заметил, не знаю, думаю, новую постельную игрушку для него нашел адъютант. Кто она, они, похоже, не знали, подумали, из нового пополнения. Иначе бы даже близко подойти побоялись. Виктория ушла ополоснуться в реке, через три часа я начал беспокоиться.

Отправившись на поиски, я обнаружил ее в кустах камыша, куда она заползла, спрятавшись у озера, рядом с которым расположился штаб фронта. Ноги были в крови, лежала, свернувшись калачиком. Растормошив, я начал ее расспрашивать, ну а та монотонным голосом и перечислила все, что тот с ней делал. Он сперва предложил добровольно стать постельной игрушкой, обещая все блага и то, что та от передовой будет далеко, а когда его послали, разъярился, и произошло насилие. Я отнес Викторию в госпиталь, передал на руки медикам и начал готовить операцию. Никому и ничего я не сообщал. Что такое правящая каста для подобных политработников, я знал прекрасно. Ничего ему не будет, максимум переведут на другой фронт, даже репутация особо не пострадает. Такие делишки прикрывать они умели. Слухи ходили о нем, но до этого момента я думал, что это именно слухи.

Я тут полтора года, но в какую страну попал, начал осознавать только уже будучи в Москве. Столкнувшись с политработниками и теми, кто прикрывался этими красными корочками. Круговая порука была налицо. Любой может быть виновным, но не партийный человек, он непогрешим. Как-то один вор сказал: «Я рецидивист, трижды сидел в тюрьме внутри тюрьмы». Что именно он сказал, я понял немного позже, осознал это как прозрение.

Я воспитан по-другому, и меня не переделаешь. Местная культура мне была чужда. Мне Союз нравился, мне нравились люди, что тут жили, но не правящая элита. На фронте мне встречались политработники, что просто упивались своей властью. Из сотни таких политработников только человек пять были нормальными, настоящими замполитами. Ну ладно, приврал, половина нормальными были. Сейчас-то начали отменять их власть в войсках, убирая двойственность, но до этого даже не описать, что они творили по незнанию, и сваливали все на командиров, оставаясь белыми и чистыми. Отвертеться им удавалось почти всегда. Вот если было серьезное расследование, то да, бывало, и их по этапу отправляли или зеленкой лоб мазали. Но очень редко. Может, мне просто часто попадалась на глаза такая несправедливость, но я еще до Нового года понял, мне с местным государством не по пути, или я его, или оно меня — другого не дано. Второе вернее. Этого бы не хотелось. Вот я и стал готовиться к побегу. Да, я собирался покинуть эту страну. Не сейчас. В конце войны, когда мы будем в Германии, инсценировал бы свою гибель и ушел бы на нейтральные территории. В ту же Швейцарию. Сейчас же бросать боевых товарищей в такое тяжелое время мне совесть не позволяла, но судьба все перевернула с ног на голову, и у меня не оставалось выбора.

Так вот, когда стемнело, я скрытно пробрался к строениям бывшего пионерского лагеря, где и располагался штаб фронта, и, убрав его людей, ликвидировал этого двойного члена. Я не бандеровец или националист, что любят глумиться над пленными и убитыми, но отрезал орудие преступления и запихал его в рот с немалым удовольствием. Виктория того стоила.

Естественно, следователи военной прокуратуры и спецы из нашего наркомата до всего докопались. Единственная причина такого зверского убийства члена Военного Совета фронта была в свершившемся изнасиловании. Они это, кстати, тоже доказали. Опрос Виктории, довольно жесткий, дал результат, та подтвердила, что все мне рассказала. Но на этом все, на следующее утро ее нашли повесившейся. Не думаю, что это кто-то сделал другой.

Томская сломалась, предположу, сама она покончила жизнь самоубийством.

Парни из моей группы ничего не знали и алиби подтвердить не могли, хотя и пытались. Меня тоже по-всякому крутили на признание, дело-то серьезное, все на уши встали, но я твердил одно и то же: купался в озере, пытаясь остудить разгоряченную голову, и планировал, какое письмо отправить Верховному, сообщая о делишках убитого. Те до сих пор так и не смогли доказать, что это был я, но другого свидетеля у них не было, а Томская подтвердила все словесно, ничего не подписывая, а потом уже было поздно. Арестовать меня они не могли, я тоже не простой человек, поэтому подставили по-другому, что позволило им законно заключить меня под стражу.

Месть была совершена шесть дней назад, а позавчера меня доставили в Москву и все эти дни держали в карцере, на воде со странным привкусом — я подозреваю, что мочи, и хлебе.

Мне надо было уйти еще тогда, той же ночью, шанс был. Но я еще не знал, что Виктория через сутки покончит с собой, что друзья и товарищи начнут от меня отворачиваться. Все уже поверили, что я это сделал, а потом было поздно, охраняли меня так, что не вывернешься. Была еще возможность сбежать, угнав самолет, на котором меня перевозили в Москву, мою судьбу должен был решать Верховный суд, но шестеро церберов, охранявших меня, не дали шанса. А сейчас я находился в тюрьме, о которой ничего не знал, и строил план побега. Пока я жив, я буду об этом думать.

Если бы мне дали возможность вернуться в прошлое, я бы не изменил своего решения, та мразь должна была умереть. Я не мог поступить по-другому, иначе я бы перестал уважать себя и даже бы начал презирать. А это все, край, потеря личности, сломался бы, не смог бы перенести это. Да, сейчас я в заключении, но иду с гордо поднятой головой. Так как знал, что я был прав и действительно не мог поступить по-другому. Пусть еще докажут, что это я.

Предположу, что первые дни меня мариновали в карцере, истощая физически, а сейчас будут колоть на признание. Им неважно, я это сделал или нет, есть приказ получить признание, вот они его и выполняли. Без обид, ребята, но вы тут лишь пешки в чужой игре, в принципе, как и я, но ведь некоторые пешки могут быть скрытыми ферзями.

Берия тоже мне помочь не мог — высокие политические игры, у него у самого под задом место зашаталось. Ведь тогда под Москвой после того рейда именно с Политуправлением и вел негласную войну нарком, не только с армейцами. А тут такая возможность, так что политработники крепко за меня взялись и шанса потыкать моего наркома в нагаженное не упустят. Как говорится, я был пешкой, меня все равно заставят сознаться. Наверняка еще и потребуют, чтобы я признался, что действовал по личному приказу Павловича. У того только один выход — если я покончу жизнь самоубийством, так что тут и взятки гладки. Никому говорящий свидетель не нужен. Своре, что грызется там, у Олимпа, у трона Зевса-Сталина, я не нужен. Так что у меня один шанс — бежать, и как можно быстрее.

— Встать, лицом к стене, — приказал надзиратель, когда мы, пройдя две запираемые железные двери, поднялись на первый этаж и остановились у одной из дверей. Окно в коридоре дало мне понять, что сейчас вечер. А то я уже немного потерял счет времени, сидя в карцере. Это было несложно, всего-то дело в том, что постоянно впадаешь в забытье.

Надзиратель заглянул в кабинет и доложил, что задержанный доставлен.

— Заводи, — расслышал я из кабинета.

— Заходи, — велел мне надзиратель.

Пройдя в кабинет, я быстро осмотрелся. В нем было трое, сопровождение осталось снаружи, а на окнах были решетки. Это первое, что я отметил. За столом сидел мужчина в форме следственных органов прокуратуры. Двое других — мордовороты в обычной красноармейской форме без знаков различия, с закатанными по локоть рукавами. Мясники, да я знал, кто это такие.

Все трое были здоровяками, и я со своим хрупким телосложением казался Дюймовочкой среди гигантов. На самом деле телосложение у меня было нормальное, я был невысокий и стройный. Но рядом с этими тремя действительно казался мальчиком-с-пальчик.

— Бить будете? — спросил я, с интересом осмотревшись. Наручники с меня, кстати, так и не сняли, это наводило на правильные мысли. В карцере меня подержали, я ослаб, это действительно было так, теперь можно и к жестким методам дознания перейти. К этому, похоже, все и шло.

— Это от тебя зависит, — сказал следователь и, пододвинув к краю стола лист бумаги, сказал: — Подписывай.

Я продолжал стоять в дверях, не делая шага внутрь комнаты, и с интересом разглядывал мордоворотов.

— Вы знаете, кто я?

— Просветили, — кивнул следователь. — Можешь и не пытаться оказать сопротивление, в этом кабинете мы и не таких ломали. И генералы были, цени. К тому же у тебя наручники, и ты ослаб.

— Вы мало продержали меня в карцере. Двух дней мало, нужно было хотя бы три-четыре, — повернув голову к следователю, сказал я и, когда оба мордоворота сделали ко мне первые шаги, добавил: — А наручники я снял.

Я действительно ослаб в карцере, но не до такой степени, чтобы не справиться с этими здоровяками. Они были сильны, а у одного еще и реакция оказалась неплохая, но с профессиональным диверсантом им было не совладать.

Наручники были неплохие, открываясь, они показывали острую кромку. Именно острием этой кромки я и ударил дважды в гортани здоровяков. Один чуть не увернулся. И пока те зажимали себе горла, захлебываясь кровью, я подскочил к столу следователя, который уже собирался заорать, и нанес точно такой же удар. Теперь уже трое хрипели в кабинете. Говорить они не могли и теперь медленно умирали, чувствуя, как легкие заполняются кровью.

Заперев изнутри дверь, я снова вытянул из-под кожи кусок спицы, которой и вскрыл замок наручников, теперь освободив и правую руку, после чего убрал спицу в карман, а наручники положил на стол.

Один из здоровяков, что лежал у меня под ногами, вдруг схватил меня за штанину и потянул к себе, глядя на меня безумными от страха глазами. Умирать он явно не хотел.

— Это тебе за все твои делишки, — брякнул я и дернул ногой, освобождаясь. Друзей у меня тут не было, и я перешел грань, когда не мог убивать своих. Не всех, но таких запросто, да и то защищаясь, а так постараюсь обойтись без особых убийств. Не трогают меня, я никого не трону.

Я был не в сапогах, а в полуботинках без шнурков и обмоток, поэтому ходить пришлось старательно, чтобы не было шума волочащихся по полу каблуков. Естественно, форму, а я был в своей старой форме, с которой спороли все нашивки, и без ремня, забрызгал кровью. Но шанса поменять одежду не было, ничего не подходило.

Первым делом я обыскал следака, взяв с него немного денег, наручные часы — тот их, похоже, снял и убрал в карман, видимо рассчитывая пустить руки в дело, и боялся встряхнуть. Еще был носовой платок и зажигалка. Замерев, я разглядывал зажигалку.

Она мне была знакома, очень хорошо знакома, даже характерная царапина на донышке была на месте. Я ее уже держал в руках, но дал мне ее тогда политрук сборного отряда, когда я перегонял на сцепке трофейную технику. Именно этой зажигалкой я и сжег тогда свои липовые документы, уничтожая на всякий случай улики.

— Сука, — посмотрев на следователя, с ненавистью сказал я. Как она попала к нему, было не сложно догадаться.

Осмотрев папку с моим личным делом и тот лист, что мне пододвинули, я только скривился и чиркнул зажигалкой, уничтожая все, что мне попало в руки.

Оружия не было ни у следователя, ни у здоровяков. Это было плохо, та тройка сопровождения осталась снаружи, а по-другому из кабинета не выйти, только через дверь. Обыск тел здоровяков ничего не дал, один, кстати, уже отошел, второй был близок к этому, лишь следователь еще держался, булькая легкими.

То, что я уже не совсем в форме, было видно, рывок к здоровякам и последующий к следователю вызвал у меня потемнение в глазах, тяжелое дыхание и крупный пот по всему телу. Но делать нечего, еще ничего не закончилось.

Оружия у следователя действительно не было, но имелась пустая кобура и запасной магазин в кармашке, носил тот, видимо, «ТТ», но сдал его на входе, когда прошел в этот корпус. Штатная процедура, блок-то для особо опасных.

Сняв ремень, я надел его и, застегнув, согнал складки назад и привычно поправил кобуру, переместив ее на правую ягодицу, а не как носил следак, на боку. Тянуть было нельзя, темнело, поэтому взяв в обе руки карандаш и перо, измазанное чернилами, я открыл замок и, толкнув дверь, стремительно вышел в коридор. Надзиратель справа получил карандаш в горло и выбыл из игры, а вот с парнями было сложнее. В момент моего выхода они стояли напротив двери у стены и о чем-то весело общались. На шум в кабинете они не обращали внимания, будучи привычными к этому делу.

На мое появление они сразу отреагировали, пока конвоир, хрипя горлом, сползал на пол коридора — придурок догадался выдернуть стержень карандаша, и сразу атаковали. Я отработал правого, и пока тот, прыгая на правой ноге, выдергивал из левой перо, этим давая дорогу артериальной крови, которую то до этого закупоривала, а я уже был в схватке со вторым. Против меня, даже ослабевшего, тот не тянул. Перекувыркнувшись через меня, он упал на пол под хруст правой руки, которая была у меня в захвате, и я добавил ему в висок. Убивать их я не хотел, но тут был вынужден. Добавив второй раз, уже насмерть, я метнулся к первому бойцу, что пытался зажать рану и уже открыл рот, чтобы крикнуть, и просто вырвал ему гортань.

У этих троих тоже не было при себе оружия. Хрень какая-то. Сняв с них небольшие трофеи, в основном всякую мелочь, а главное, сапоги с одного из бойцов — они мне подошли, а свои ботинки я еще в кабинете оставил, подобрал связку ключей, что лежала у ног надзирателя, и побежал по коридору в сторону выхода.

Следующая дверь была железная и имела глазок. Посмотрев в него, я обнаружил небольшой пустой коридор, а за ним входную дверь. Я ее узнал, именно через нее меня и заводили сюда, но дальше увели в подвал, не через эту дверь, за которой я стоял, а правее был еще один спуск вниз.

Главное было не в том, что коридор был пуст, а в том, что слышался негромкий разговор. Где именно, я определить не мог. Припомнив, что когда меня в него вводили и еще тогда грубо толкнули в спину, я расслышал смех слева и рассмотрел проем в стене, забранный решеткой, а за ним сидел старшина с повязкой дежурного. Уверен, разговаривают именно там.

Вставив ключ в замок, я осторожно повернул его, но тот, гад, слишком громко щелкнул. Быстро открыв дверь, я прошел в коридор и прикрыл ее, после чего повернул направо, подошел к двери и постучал в нее. Да, это и была дежурная.

— Семен, это ты?

— Да, — прохрипел я.

— Заходи, открыто.

Потянув на себя дверь, я действительно убедился, что та открыта. Видя, как расширяются от удивления глаза дежурного — это был незнакомый сержант, я метнулся вперед, пробив ему прямой в голову и одновременно с этим вбивая правый сапог в живот второго сотрудника тюрьмы, что сидел на диванчике. Дежурного я вырубил, а этот был в сознании и кашлял, ползая по дивану. Добавив ему, я присмотрелся. Парень был молодой и почти моей комплекции. Времени было мало, кто его знает, кто сейчас появится, тем более этот выход вел во двор, а он также окружен стенами и охраняется, но мне нужно было сменить одежду.

«И побриться», — подумал я, пощупав щетину на лице.

Быстро скинув с себя грязную и пропахшую потом и кровью форму, я стянул форму с того парня, что лежал на диване, и переоделся, застегнув на поясе ремень с тяжелой кобурой. В стойке мной были обнаружены два «ТТ» и один наган. Наган я оставил.

Поправив фуражку на голове, я взял карманное зеркальце и посмотрелся, после чего плеснул на ладонь воды из графина, умыл чумазое лицо и шею, взял опасную бритву, что нашел в столе, и быстро соскоблил щетину, морщась от скрипа кожи. Еще раз осмотрев свое отражение, я убрал чехол с бритвой в карман, обрызгался мужским одеколоном, отбивая все запахи, удовлетворенно кивнул и, покинув дежурку, направился к двери во двор. Открыл ее я спокойно, вышел наружу, бросая оценивающие взгляды вокруг. На площадке соседнего корпуса лениво прохаживался часовой с карабином на плече, я его не заинтересовал. Больше никого не было, только специализированная «полуторка», автозак, так сказать, и «эмка».

Спустившись с крыльца, я надвинул на глаза фуражку и направился к въездным воротам, которые охранял еще один часовой. Тот приветливо мне кивнул и спросил:

— Ненадолго, товарищ младший сержант?

— Да, сейчас вернусь, — кивнул я.

В рукаве у меня был нож, его я нашел в дежурке, им, видимо, пользовались для вскрытия банок и нарезки хлеба, и готов был ударить им часового, открыть двери и бежать. Но тот сам открыл мне калитку, и я вышел на самую обычную московскую улочку и по тротуару в сгущающейся темноте направился прочь.

Где я находился, уже определил, комендантский час, по-видимому, наступил, его еще не отменили, поэтому я быстрым шагом направился в нужный мне район.

Я не планировал, что вот так все произойдет и я стану изгоем, но давно подготавливал себе возможность для побега. Как я говорил, местная система правления и особенно элита, сменившая на этом посту дворян царской империи, мне очень не нравилась, и я планировал покинуть это государство. А сейчас уже выбора не было — или сгинуть тут, или продолжить жить, но уже в другом государстве. Выбор очевиден, к тому же я к нему стремился.

Два схрона у меня были в Подмосковье, но они мне сейчас недоступны. Просто глупо к ним идти, обнаружат и перехватят, но был один схрон тут, в Москве, к нему я и направился.

Напомню, что у меня была любовница, встречался я с ней редко, только когда был в Москве, но устроить схрон на чердаке ее общежития успел.

Меня просто переполняла радость — я смог, я ушел! Шагая и дыша свежим воздухом, я просто улыбался и был счастлив этим. Свобода! О том, что еще нужно покинуть Союз, а искать меня будут серьезно, я не думал, успел все обдумать еще в карцере, так что действовал по созданному там плану.

Мне повезло, ни одному патрулю я так и не попался, хотя повстречал шесть штук, но успевал свернуть или в подворотню или в какой-нибудь проходной подъезд. Добравшись до нужного района, я подошел к нужному подъезду, у входа кто-то курил и, пройдя в подъезд и включив фонарик, что нашел в дежурке, быстрым шагом направился наверх. Анна, моя девушка, что жила тут, сейчас скорее всего у себя, в комнате на втором этаже. С площадки второго этажа я по железным скобам лестницы поднялся на чердак и, стараясь ступать осторожно, прошел к дальнему углу чердака и, разворошив мусор, достал плотно набитый сидор. Отряхнув его, закинул за спину и направился обратно. Только внизу у меня уже ждали жильцы, видимо из комитета гражданской обороны общежития. Мое появление и шебуршание на чердаке не осталось незамеченным.

— Ой, здравствуйте, — узнала меня девушка, когда осветила фонариком. В ответ я включил свой. — А Анны нет, задержалась сегодня на работе.

— Теперь я это уже знаю, — улыбнулся я.

— Что вы делали на чердаке, товарищ командир? — спросил паренек строгим голосом.

— Услышал шум, решил проверить. Голуби оказались… А к чему эти вопросы?

— Просто узнать, — смутился тот.

— Ладно, у меня увольнительная еще на два часа. Так что спешить нужно обратно в часть. Всего хорошего, — кивнул я.

— До свидания, — ответила девушка.

Я вышел на ночную улицу и поспешил в сторону центральных районов. Они тут не далеко были. Шесть кварталов пройти.

Добрался я до них также благополучно. Шел насторожившись, реагируя на любой шум, так что патрули засекал заранее и обходил их стороной. Добравшись до дома, где жил Ремизов, я посмотрел на окна его квартиры, они были темными. Скользнув в подъезд, я поднялся на второй этаж и постучался. Ответа не было, это означало, что или он задержался, или его срочно вызвали. Например, в связи с побегом одного не в меру шустрого бывшего подчиненного.

Поковырявшись в замке отмычкой, хранившейся в сидоре, я открыл дверь и проник внутрь. Было тихо, поэтому я включил свет и осмотрел комнаты. Квартира была пуста.

Заперев входную дверь, я прошел в ванную и запустил воду, хотелось помыться, а то был грязный, как чушка. Пока ванная наполнялась, я нашел в спальне у Ремизова, который недавно получил майора, писчие принадлежности и оставил ему записку. В ней были извинения за то, что подвел, и то, что я официально считаю себя невиновным и все это наветы Полит управления. Подписался внизу. О сестренках и тетке я не упомянул, но тот и сам догадается присмотреть за ними.

После душа я достал из сидора гражданскую одежду. Там было белье, штаны, рубаха и легкая темная куртка. Кепка тоже была. Не было только обуви, но трофейные сапоги были мне впору, сейчас многие в них ходили. Переодевшись, я посмотрел на паренька, что отображался в зеркале, и, поправив кепку, стал убирать форму в сидор, пригодится. Кроме того, я нормально поел, у майора были приличные запасы. Поел, но брать с собой ничего не стал, у меня в сидоре была фляга — я ее наполнил из-под крана, две банки с консервами и галеты. Запас на всякий случай.

Время было три часа ночи, когда я покинул квартиру Ремизова, так его и не дождавшись, после чего поспешил в сторону железнодорожного вокзала. Мои поиски, скорее всего, уже начались, поэтому стоит покинуть Москву как можно быстрее.

Это же время, наркомат НКВД. Кабинет Берии.

Устало потерев лицо, всесильный нарком посмотрел на двух сотрудников, что присутствовали в кабинете. Майора Ремизова и старшего лейтенанта Абросимова.

— Докладывайте, что удалось выяснить, — велел он.

— Особо выяснить удалось немногое. Там много сотрудников Политуправления, даже зам Мехлиса был. Контролируют они там все плотно. В общем, по собранным материалам мы узнали следующее. Москаль ликвидировал во время допроса трех «мясников», видимо его до этого стандартно мариновали в карцере, потом он ликвидировал конвой, положил всех четко, в своей манере, добрался до дежурного помещения, вырубил, но не убил двух сотрудников. Это подтверждает мое мнение, что лишней крови он не любит. Переоделся в форму одного из дежурных и спокойно покинул территорию тюрьмы, прихватив с собой две единицы оружия, оба «ТТ» и достаточный запас патронов. Часовой у ворот был новенький, всех сотрудников не знал и выпустил его. Сейчас против него возбуждено уголовное дело за преступную халатность на службе. Где сейчас находится Москаль, никому не известно. Ведутся поиски, усилены посты, подняты расквартированные в Москве и Подмосковье части.

— А вы как думаете, где он?

— Думаю, уже покинул Москву или нашел отличное убежище. Евгений — человек чести. Думаю, ему неприятна вся эта ситуация вокруг него, но перед тем как покинуть Москву, предположу, что он оставит весточку или мне, или Лучинскому, у него с нами хорошие отношения.

— Как вы думаете, он мог убить этого члена Военного Совета, что занял должность после Хрущева?

— Мог, — уверенно ответил Ремизов. — В его характере. Когда у него убили зама, он ведь ту пехотную колонну противника не бросил и повис, вцепившись в них зубами. Из шестисот человек, что тогда выдвинулись маршевой колонной от железной дороги, до своих добралось только человек сорок, и то группками и поодиночке. За своих он горло порвет, что не раз делал.

— Признается?

— Вряд ли, если только после работы «мясников», те любого сломать могут, но тут, как видите, он ушел. В этот раз он сдаваться не будет, будут брать — жертв огромное количество будет. Тут очень подходит поговорка про зажатую в угол крысу.

— Сдаваться? Вам, майор, напомнить, как он сдавался? Один убитый, четверо покалеченных.

— Ну, тут они сами виноваты, застрелили его пса, которого Евгений с младых когтей воспитывал. Вот он и свернул шею стрелку и серьезно покалечил и еще четверых бойцов комендантского взвода. Думаю, тут была проведена провокация, чтобы законно взять его под стражу. Кто-то знал его привычки.

— Что он будет делать дальше?

— К немцам на службу не пойдет, у него свои принципы. Или перейдет линию фронта и будет бесчинствовать в тылу, или затаится где. Нам он уже не верит. Бездействие наше ему не понравилось.

— Держите меня в курсе… и, майор, — строго посмотрел нарком в глаза Ремизову, — он не должен попасть в руки следствия живым. Вам это ясно?

— Да, товарищ нарком, — кивнул майор.

Покинув кабинет наркома, Ремизов с Абросимовым прошли в кабинет майора, и они там до утра решали вопросы по поиску сбежавшего Москаля. Тут время шло на часы, кто успеет первым, они, или спецы Политуправления.

Утром, добравшись до своей квартиры, Ремизов сразу определил, что в ней кто-то был. Найдя записку, он прочитал ее и, улыбнувшись, сказал:

— Молодец. Беги, у тебя есть шанс для второй жизни. А о семье не беспокойся, подстрахую.

Через пару секунд записка вспыхнула и сгорела. Улик не осталось.

Как только сцепки загрохотали и эшелон тронулся, я дождался, когда медсестра проверит весь вагон, и, выбравшись из багажной полки, уже нормально лег на верхней полке купе. Подложив под голову сидор, я стал размышлять.

Уйти из Москвы оказалось не трудно. Когда я подобрался в кромешной тьме к вокзалу, то как раз случился очередной налет. Немцы бомбить Москву не бросили, дальности вполне хватало. Многие бросились в бомбоубежище, а тот немногий свет, что был, отключили, соблюдая светомаскировку. В общем, воспользовавшись неразберихой, я добрался до ближайшего эшелона, это оказался санитарный, куда грузили медикаменты, и благополучно проник внутрь через открытое окно. На фронт эти поезда возили медикаменты для госпиталей и медсанбатов, а обратно раненых. Круговорот вот такой.

Не успел я пробраться и спрятаться на одной из багажных полок, как состав тронулся и пошел к фронту, а в мое купе заглянула медсестра, посмотрев, все ли тут было в порядке. Вагон оказался купейный, скорее всего для командиров, в нем находились мешки с бинтами и рулоны с марлей, почти до верха загрузили.

В общем, только-только рассвело, когда поезд пошел к фронту, вот так с ним я и покинул столицу. Вернее, покидаю. Судя по виду за окном, по окраине двигаемся.

Никто не осматривал уходящий состав. Или не успели, или бомбардировка помешала, я слышал грохот разрывов авиабомб. Положив рядом с собой «вальтер» с глушителем, я решил вздремнуть. Всего у меня было три ствола: два «ТТ», я их вынес из тюрьмы с запасом патронов, и в сидоре в схроне лежал «вальтер» с глушителем. Он тоже имел солидный запас патронов. Еще было два ножа: финка и тот кухонный нож, что я вместе с другим оружием вынес из тюрьмы. Финка у меня была закреплена на запястье под курткой. Ножны самодельные, естественно. «Вальтер» лежал рядом, а оба оставшихся пистолета находились в сидоре. Один так и оставался в кобуре, я только ремень сверху накрутил, чтобы хранить удобно было, другой так валялся.

Лежа, я продолжил размышлять. О семье я не беспокоился, мол, родственники врага народа. Не был я им родственником, обеспечены они хорошо, да и Ремизов, думаю, их прикроет. Так что эта тема закрыта, я о них буду помнить, возможно, и тосковать, но родственниками я их не считал ни тогда, ни сейчас, просто близкими людьми. Да и действительно не были они мне родственниками ни в каком виде. К тому же тетя Нина сейчас жила с главврачом, вернее это он к ней переехал, и у них там вроде все серьезно. Так что за них я был спокоен.

Приятно было оставить всех с носом, но еще нужно постараться добраться до фронта и преодолеть передовую. Я даже не знал, куда санитарный поезд идет. Хотя если на Киевском вокзале его формировали, то скорее всего, на Киев, к Брянскому фронту.

Так размышляя, я как-то незаметно задремал. Просыпался я дважды, когда поезд загоняли в тупики, пропуская встречные составы. Где-то после обеда, когда поезд, грохоча колесами по стыкам рельсов, двигался по зеленым бескрайним полям, я достал из сидора небольшую банку рыбных консервов и, вскрыв ее, стал обедать, закусывая галетами. Та диета в карцере не нанесла мне особого урона, но есть хотелось постоянно.

Поев, я опустил окно и выкинул банку, избавившись от улики. Попив воды из фляги, я снова забрался на полку. Только в это раз на багажную и, убедившись, что следов не осталось, снова задремал. Похоже, мы скоро прибудем на место, не хотелось бы, чтобы меня застукали на полке.

Поспать так и не удалось, эшелон то прибавлял скорость, то, наоборот, сбрасывал до скорости пешехода. Мне такие маневры были не совсем понятны. Выглянув в окно, впереди я рассмотрел, что перед паровозом шла дрезина с тремя седоками. В это время машинист дал несколько гудков, как будто те могли уступить дорогу. Как они вообще тут оказались, интересно?

Хм, шанс?

Подхватив вещи, я осторожно вышел в коридор. Похоже, вагон был пуст. Дойдя до двери я проверил — та была заперта. Ну, особо я на нее и не надеялся. Придется так же выходить, как и заходил.

Я открыл окно в ближайшем купе и, выбросив наружу сидор, выскользнул следом. Упал я на спину, перекатом гася скорость, остановился только в кювете. Криков не было. Похоже, никто так и не заметил ни как я попал в вагон, ни как покинул его.

Дождавшись, когда, покачиваясь, пройдет последний вагон, на площадке которого маячил часовой в плащ-палатке, я вставил и, отряхнувшись, пошел к сидору. Он должен был лежать метрах в сорока от того места, где я нырнул в кювет. Пришлось поискать его в густой траве.

Проверив оружие и уместив сидор за спиной, я энергично зашагал по кювету в сторону фронта. Не знаю, сколько осталось до него, но думаю, не так и много. По времени подходило.

Через час, когда левее появилась темная масса леса, я пропустил, прячась в траве, еще один эшелон. В этот раз в открытых теплушках сидели бойцы, слышались игра на гармони и песни. Так вот пропустив его, я направился к лесу. Скоро вечер, нужно подумать о ночевке.

Лес был небольшим и к тому же оказался занятым, на опушке под деревьями расположилась наша истребительная авиачасть. Если уж они тут, то передовая реально близко. Они обычно стояли не дальше тридцати километров от линии фронта.

Устраиваясь в леске, я наблюдал за работой полка. И хотя на аэродроме было всего шестнадцать машин, это был именно полк, понесший потери в людях и технике, но все же полк. То одна тройка, то другая уходили, некоторые возвращались, так что работа на аэродроме кипела неустанно. Погода была отличная, на небе ни облачка, самое время для тяжелой, но нужной работы по защите наших войск от авиации противника. Полк, кстати говоря, был вооружен самолетами Яковлева, «единичками».

Поужинав, я убрал банку с недоеденной тушенкой обратно в сидор — завтра позавтракаю, и, дожевав галету, попил воды. Тут недалеко родник был, дежурные по кухне туда постоянно с ведрами бегали. Когда стемнело, я оставил вещи под елкой, где сделал себе постель, и тихонько обойдя полусонного часового, подобрался к землянкам. Пришлось ждать довольно продолжительное время, пока дежурный выйдет покурить да посетить туалет. Часовой был с другой стороны и не мешал мне в прорубленное в срубе окошко наблюдать за ночной работой штаба. Так что как только дежурный вышел, телефонист отлучился ранее, я проник в штаб и из стопки новеньких карт вытянул себе одну, после чего посмотрел на расстеленную на столе карту, свет керосинки вполне позволял это сделать, и определившись, где я, покинул штаб, буквально на мгновение опередив возвращавшегося дежурного.

Чуть позже у себя в берлоге при свете фонарика я сделал пометки и обозначил линию фронта. Изучив карту местности, я довольно кивнул — до передовой оставалось восемнадцать километров. Если повезет, следующей ночью перейду через нее.

В общем, ночь прошла нормально. Позавтракав, я обошел полк стороной и по дороге направился дальше. Дважды, когда появлялись колонны, я успевал спрятаться в густой траве, а вот в третий раз не успел, меня незамеченной догнала одиночная «полуторка», так как я отвлекся на воздушный бой. Там тройка истребителей, скорее всего с того полка, который я видел, дрались с парой «мессеров». Немцы, к моему удивлению, не отступали, а затягивали бой, используя преимущество своих машин в вертикальном маневре. Почему они тянули время, я понял, когда выше боя заметил еще одну пару с характерными худыми силуэтами. Немцы помощь вызвали, скорее всего близкую.

Это был далеко не первый бой, который я видел, поэтому только досадливо скривился, когда рядом, обдав меня пылью, остановилась «полуторка». Судя по неработающему мотору, подкатили они ко мне по инерции с заглушенным двигателем. Открылась пассажирская дверь, и наружу спрыгнул невысокий старшина-крепыш, что характерно, в старой пограничной фуражке. В кузове находилось еще трое бойцов. Двое следили за боем с не меньшим интересом, что я до этого, а вот третий поглядывал на меня, страхуя старшину. Не то чтобы он меня опасался, скорее всего привычка. Это был патруль, и по виду — опытный патруль.

— Кто такой и куда идешь?

— В Фадеевку, — показал я рукой. — Ее недавно освободили, а у меня там бабушка. Вот, решил проверить, как она.

— Документы есть?

— Конечно есть.

Достав из нагрудного кармана рубахи новенький паспорт, я протянул его старшине. Тот его осмотрел и спросил:

— Недавно получал?

— Месяца нет. В начале июня мне шестнадцать исполнилось. Там же есть дата.

— Да вижу… — кивнул тот, но больше ничего сказать не успел.

Один из бойцов заорал:

— Горит!

Посмотрев вверх, я тоже издал радостный вопль и исполнил танец победы. Оставляя дымный след, один «мессер» начал падать, от него отделился темный комок и раскрылся купол парашюта. Бой, который шел почти над нашими головами, немного сместился в сторону, но все равно было видно, так что мы приветствовали победу наших летчиков. Теперь их было трое на трое.

— Держи, — протянул мне паспорт старшина. — Фадеевка твоя всего в шести километрах от передовой находится. Я в ней не бывал, но вроде часть домов там уцелели. А мы погнали, нужно немецкого летчика брать… Фирсов, заводи!

У меня были в кармане также еще документы от политуправления Брянского фронта, но старшина их не попросил, поэтому я убрал паспорт в карман и попросил подвезти.

— Только до ближайшего перекрестка, мы в другую сторону едем, — подумав, предложил тот.

— Да хоть так, — кивнул я, — спасибо.

Внутренне я даже порадовался, хоть несколько километров проеду, а не буду шарахаться от всех. Нужно было ночью идти. А летуны разошлись, немцы направились к себе, наши к себе. Все как-то буднично и спокойно.

Подвезли меня всего километров на пять, после чего высадив на перекрестке, где находилась регулировщица, покатили дальше, туда, где на поле опустился купол парашюта. Его, кстати, отсюда было видно, как и несколько машин, что остановились неподалеку. Видимо, какие-то тыловики решили взять немца.

До Фадеевки осталось меньше трех километров, так что я, поглядывая вокруг, направился в ту сторону.

Не дошел, естественно, ушел в сторону и разлегся в тени, под деревом пережидая день. Тут до передовой совсем немного осталось, уже слышна ленивая перестрелка. Орудийная, для легкого стрелкового далековато. Метрах в семидесяти левее в глубине поля был виден остов сгоревшего танка без башни, она, видимо, находилась где-то на земле, возможно за корпусом. Трава высокая, но не до такой степени, чтобы скрыть башню. Танк был наш, ранняя модификация «тридцатьчетверки». Чуть дальше от него из земли торчала мятая станина. От меня все там было скрыто травой, но, похоже, прежде чем быть подбитым, он подавил тут противотанковую батарею. Бои тут несколько месяцев назад были серьезные.

Делать было ничего, поэтому я снял с руки трофейные часы, они принадлежали тому следователю, что я наглухо положил в тюрьме, и, достав нож, стал ковырять острием новую дырочку. По тем, что были, часы бултыхались на руке, как бы не упали.

Несмотря на то что буквально в сорока метрах находилась дорога, по которой то и дело проезжали машины, а бывало и колонны, я спокойно уснул и проспал до самого вечера. К вечеру тень сместилось, и я проснулся, когда солнышко начало припекать. Обгореть не получилось, я еще в начале лета несколько раз обгорал, пока не получил темно-бронзовый загар, который не брало никакое солнце.

— Нормально, вовремя, — пробормотал я и, добив остатки галет, запил их водой. Все, ни воды, ни продовольствия у меня не осталось. Осталась одна надежда — на немцев. Своих грабить как-то не хотелось. Это верхушку правящую я не уважал и ненавидел, считая натуральными иждивенцами и пиявками на горбу у простого люда, а простой народ мне ничего не сделал. Именно поэтому я и не стал угонять на аэродроме истребитель, хотя небольшой опыт полета на таком аппарате у меня и был. Не хотел подставлять командиров полка, им за это могло крепко влететь вплоть до следствия по этому делу. А у немцев другое дело, бери, что хочешь, хотят они этого или нет. У меня, кстати, насчет них были неслабые такие планы.

Когда стемнело, я встал и вышел на дорогу. Идти по полям я был не идиот, тут всю весну бои гремели, минное поле на минном поле. Я и так под дерево ушел, внимательно глядя себе под ноги и поглядывая вокруг, нет ли предупреждающих флажков.

Пару раз меня нагоняли грузовики, в колоннах по пять-семь машин. Трижды были встречные. Ездили колоннами, ни разу по одной не видел, кроме того патруля. В чем мне повезло, еще перед закатом на небо наползли тучи, не дождевые, обычные, но луну они скрыли, и стало достаточно темно. Надеюсь, тучи пробудут на небосклоне достаточно долго, чтобы я убрался к немцам глубоко в тыл.

От машин я прятался, замечая их издалека по шуму моторов, так что шел нормально. Оставив по правому боку Фадеевку, я наконец добрался до передовой. Судя по перестуку «максима», изредка влетающим осветительным ракетам и работе немецких «МГ», передовая была рядом. Стрельба не была ночным боем, просто ленивая перестрелка на подозрительное шевеление и предупреждение, что противник не спит. Да и чтобы расчеты и часовые не уснули.

Шел я очень осторожно, однажды засек тыловой секрет наших подразделений и пропустил мимо противотанковое орудие, замаскированное в кустарнике, потом по-пластунски добрался до окопов, не ячеек, а полнопрофильных окопов, и замер на окрик часового. Тот услышал, как зашуршала земля, осыпаясь в траншею, когда я ее одним прыжком преодолел и замер у бруствера уже на ничейной земле. Сидор я снял и нес в руке. Так что он лежал рядом, и когда взлетела очередная осветительная ракета, я только вжался в землю.

— Гузеев, что у тебя там? — услышал я хриплый бас.

— Землю слышал, товарищ сержант. Кому-то из наших на каску посыпалась.

В это время ракета погасла, и я тихо пополз дальше, и когда часовой и разводящий замолчали, так же замер.

— Тихо вроде? — прозвучал голос сержанта. Я уже отполз метров на двадцать от окопов и все еще слышал его хорошо. — Может, показалось?

— Ничего мне не показалось, хорошо я слышал, как земля осыпалась, — возмутился боец громким шепотом. — Снаряды не рвутся, земля не дрожит, с чего это ей сыпаться? Точно потревожил кто-то.

— Сейчас очередная ракета взлетит, и осмотрим ничейную землю.

Это была обманка, рассчитанная на то, что я вскочу и рвану бежать. Я уже определил, что ракеты взлетают с периодичностью пять-десять минут, а прошла всего минута с прошлого пуска, поэтому продолжал лежать, когда голоса стихли, дыша через раз. Сейчас оба бойцов вслушивались в дыхание ночи.

Время утекало, и если сейчас взлетит очередная ракета, то меня несомненно увидят, поэтому нужно было двигаться. Передовая не была изрыта воронками, да и трупного запаха не чувствовалось. Похоже, наши тут сами встали, когда закончился наступательный порыв. В общем, спрятаться негде. Если только в складках местности, но поле тут было ровное, в траве только, так в ней просеки проложены. Пулеметным огнем.

— Тихо, — буркнул сержант.

В это время застрекотал «МГ». Посмотрев вперед, я профессионально определил, что до немцев метров шестьсот. Большое у них тут расстояние. Могут и мины быть.

— Ладно, показалось тебе, но бдительности не теряй, — велел сержант и, по-видимому, ушел, так как часовой пару раз ругнулся себе под нос.

Развязав горловину сидора, я достал финку и, завязав обратно, зацепив лямки локтем, пополз вперед, пробуя землю перед собой лезвием ножа. Пока мин не попадалось.

Все-таки воронки были. Прежде чем взлетела очередная ракета, я скатился в такую. Судя по тому, что я в ней едва помещался, она была от легкой немецкой гаубицы. Глубина едва полметра.

Так медленно и не спеша я преодолевал ничейную землю. До рассвета оставалось всего пару часов, когда я достиг первого края немецких позиций. Тут было тихо, только чуть в стороне, метрах в тридцати, слышался негромкий разговор. Два немца, изредка прерываясь на дежурную стрельбу, обсуждали новую связистку и то, как она полуголая, тряся сиськами, выбегала из палатки их гауптмана, когда прибыл командир полка.

Покачав головой — у всех народов одни и те же разговоры, про баб и спорт, я броском достиг окопов и переметнулся через них, мягко упав на руки. Пистолет у меня был за поясом. Тут, как назло, удача изменила мне, тучи ушли, появилась луна, серебристым светом заливая все вокруг.

Вжимаясь в землю, я замер и быстро огляделся. Буквально в шести метрах от меня в тыл уходил окоп, поэтому я осторожно двинулся к нему и, перевалившись через край, мягко упал на ноги, после чего достал пистолет и, сторожась, направился дальше.

Окоп, изгибаясь, уходил в тыл немецких позиций всего метров на двести и выходил в овраг. Там по склону даже вырублены ступеньки были, чтобы на дно можно было спускаться.

Приметив в овраге ящики, осмотрелся. Часового не было. Это оказались боеприпасы для минометов. Достав из кармана свою единственную гранату, «лимонку», я выдернул кольцо и, придерживая чеку, сунул гранату под один из ящиков. Теперь если его поднять, то чека освободится, граната рванет и… ни хрена не будет. Это только в фильмах гранаты взрываются, и все рядом подрывается со стопроцентным результатом. Поэтому я потратил немного времени, и в те мины, на ящик которых я положил гранату, придавив сверху другим ящиком, вкрутил взрыватели. Вот теперь шанс подорвать батальонный склад боеприпасов был высок.

Оставив склад в покое, я по дну оврага стал уходить в тыл. Вот-вот рассветет, да и так было достаточно хорошо видно, поэтому шел я настороже. В тылу должна быть охрана, как без нее?

Оставив позади стоянку машин, там же были и кухни, две я точно рассмотрел, как и часового, что бродил рядом, продолжил по дну уходить все дальше и дальше.

За позициями немцев, примерно в километре, находился лес. Судя по карте, довольно приличный, овраг до него доходил, но мельчал и был уже по пояс, поэтому пришлось ползти по-пластунски. Когда появился краешек солнца, я был на опушке, и как только кусты скрыли меня, подхватил сидор и метнулся вглубь леса.

Овраг все-таки был заминирован, я обнаружил двадцатиметровую полосу минирования. Снял две противопехотные мины, что отняло у меня минут десять времени. Они сейчас лежали у меня в сидоре как замена гранате.

Углубляясь в лес, я обнаружил тропинку. Хорошо так натоптанную тропинку. Вот бесшумно двигаясь метрах в десяти от нее, я и углублялся дальше в тыл. Тут у немцев войска стоят, может, и не одна полоса обороны, как у наших, стоит поостеречься.

Тропинкой, как я понял, пользовались помощники повара, уже трижды видел, как они пробегали мимо с ведрами. Присев на пару минут, я достал карту и определил, что впереди должно быть озеро.

Так дальше и двигался, поэтому каково же было мое удивление, когда я прошел кустарник и вышел к кустам камыша, за ними был обрыв, и метрах в двух внизу плескалась речка. Дна видно не было, хотя вода была чистой, да и ширина была всего метров пять. Достав еще раз карту, я убедился, что этот ручей, или все же речушка, у меня не отмечен.

— Топографы долбаные, — пробормотал я и, посмотрев на солнце, что поднялось достаточно высоко — был десятый час, — и начал раздеваться. Искупаться хотелось просто до мурашек.

Меня не беспокоило то, что где-то рядом шумели моторами грузовики и совсем близко изредка подавала голос батарея гаубиц — кусты густые, попробуй заметь.

Оттолкнувшись от берега, я солдатиком ухнул в воду. Холодная и бодрящая, она приняла меня в свои объятия с головой. С глубиной я не ошибся, по шею было. Подрабатывая руками, я лег на спину и довольно зажмурился.

Не сразу, но боковым зрением я заметил, что стена камышей на берегу движется. Речка оказалась с характером и имела неслабое течение. Сверху я его не разглядел.

Развернувшись, я хмыкнул — метров на пятьдесят унесло.

— Ганс, так вот кто воду взбаламутил. А ты говоришь, мне показалось… Эй, малец, вылезай. Бить не будем, ком-ком.

Обернувшись, я рассмотрел голову в форменной пилотке вермахта. Тело и остальное скрывали густые камыши. Сделав непонимающее лицо, я направился к нему, тот махал рукой, подзывая.

Приблизившись, я понял, в чем дело. В камышах был прорублен проход и сделан мостик, с которого помощники повара набирали воду. Я их узнал, это они бегали, да и второй невысокий и сутулый немец был тут же. Ведра стояли на берегу на влажной траве.

Быстрый осмотр показал, что у сутулого винтовка за спиной, тот, что поздоровее, и который подзывал меня, никакого оружия, кроме тесака в ножнах на поясе, не имел. Видимо, не опасался бегать в своем тылу без оружия.

— Зачем он тебе, Людвиг? — спросил сутулый.

— Пусть ведра несет, вот смеху будет, голый русский мальчишка с ведрами, — засмеялся тот, подавая мне руку и помогая подняться на мостки.

— Не очень-то он на мальчишку похож, вон, мускулы какие. Наверняка деревенский, у моего сына в шестнадцать такие же были, а он большой сноп на самый верх закидывал. Сил хватало.

— Ничего, донесет, там посмотрим, что с ним сделаем, — потрогав мои мускулы на левой руке, сказал немец Людвиг.

Выхватив из его ножен штык, я коротким замахом перерубил ему горло и метнул тяжелый клинок в сутулого. Тот дернулся, и лезвие вошло ему в плечо. Заорать он не успел. Оскальзываясь на мокрой траве, я уже подбежал и ударил по затылку, вырубая его. Выдернув, я осмотрел штык:

— Отличный клинок, надо сказать.

Думаю, стоит пояснить, откуда я знаю немецкий язык. Не то чтобы я им владел как русским. Понимал все, допрос провести мог, но вот говорил с трудом. Еще тогда, осенью прошлого года, когда понял, что мне с линией партии не по пути, я начал готовиться. Ну, схрон — это понятно, однако я и сам просвещался. Английский я немного знал и стал искать того, кто меня в нем подтянет. На базе осназа одним из курсантов был сын испанских коммунистов, который после войны у них перебрался вместе с родителями в Союз. Он в совершенстве владел испанским, английским и неплохо говорил по-русски, акцент приятный такой был. Я его взял к себе, пулеметчиком тот был неплохим, но жутким раздолбаем. Как мне потом пояснил Лучинский, он воевал в Испании, там все такие. Парень до момента ареста бегал со мной по разным заданиям и все эти семь месяцев учил двум языкам — английскому и испанскому. Так что я обоими владел неплохо, даже теперь и писать умел на обоих, Дмитрий, ранее Диего, меня этому научил.

Но по немецкому одного учителя, чтобы нормально обучить, у меня не было, и за эти семь месяцев их сменилось шестеро, каждый преподавал по-своему. Так что, в принципе, немецкий я знал, хорошо читал и писал, это чтобы документы понимать можно было, и немного говорил. Причина такого плохого знания ясна, я плотно занимался другими языками.

Наклонившись, я вытер лезвие о рукав френча сутулого и, отложив нож в сторону, быстро обыскал раненого. Моим уловом было двадцать три рейхсмарки, спички и другая мелочь. Нашлись и документы: рядовой Ганс Шульберт, 303-й пехотный полк, 162-я пехотная дивизия. Кстати, эта дивизия входила в состав двадцатого армейского корпуса, командующего которого мы взяли в прошлом году.

Обыск второго дал мне еще немного денег, фотокарточку женщины, видимо жены, и початую пачку папирос. Их я прихватил, подойдут для отбивания запаха.

Сложив трофеи в одну общую кучу, я снял пояс и карабин сутулого и зашвырнул их далеко в воду — сейчас мне дальнобойное оружие было не нужно. Наклонившись, я стал приводить сутулого в сознание. Рану я ему закрыл, чтобы кровью не истек, — сунул под френч платок из его кармана.

— Очнулся? — спросил я.

— Д-да, — тихо ответил тот, слегка мутными глазами осмотревшись вокруг.

— Сейчас я буду задавать тебе вопросы, а ты будешь на них отвечать. Что за подразделения находятся в тылу вашего батальона? Есть охранение?

— Гаубичная батарея, — видимо, солдат понял, что лучше не молчать, и отвечал честно. — Минометчики, но они рядом стоят. Дальше авторота, на заброшенном хуторе расположилась. На дороге пост. Это все, что я знаю.

Быстро опросив его, где находится батарея, я добил кашевара, в живых оставлять солдата смысла не было, и, окатившись из ведра, смыл с мостков кровь, прихватил трофеи и рванул к своим вещам.

Следовало поторопиться, скоро эти двух хватятся, и начнутся поиски, подумают, что тут наша разведгруппа прошла. Искать будут серьезно, а этого мне не надо. Одевшись, я сунул трофеи в сидор, куртку снял — слишком жарко было, повесил ее на сидор и рванул к батарее.

Чуть в стороне был мостик — два бревна, переброшенные через речушку. Охранения там не было, поэтому по ним я и прошел и, углубившись в лес, направился дальше.

Батарея из пяти стволов находилась на поляне, как и рассказал сутулый, у них была своя кухня и снабжение. Это хорошо, я почти сутки не ел, только напился воды из речушки и наполнил флягу. Я надеялся тихонько добыть у артиллеристов продовольствия.

Те уже больше часа не стреляли, и искать их пришлось следуя рядом с тропинкой, той самой, что по бревнам пересекала речушку. Как и сообщил сутулый, она вывела к нужной поляне. Правда пришлось пересекать лесную дорогу со свежими колеями, но к счастью, никого не было, и я легко перебрался на другую сторону.

Артиллеристы были на месте, и что странно, похоже, они тут стояли давно. Или наша артиллерия сюда не дотягивалась, что было смешно, или у наших на этом участке не было дальнобойных стволов, чтобы загасить их, отчего немцы чувствовали себя вольготно. Последнее вероятнее.

На опушке поляны стояли палатки, шесть машин, склад с боезапасом, правда, он на другой стороне поляны расположен, у гаубиц совсем небольшой запас был складирован. У одного из грузовиков стояла походная кухня, около нее суетились два немца в передниках, а из трубы шел ароматный дымок.

— Суп гороховый готовят, сволочи, — пробормотал я и присмотрелся к той машине, что стояла у кухни. Уверен, припасы сложены именно там. Но проблема была в том, что этот грузовик стоял на виду, а на поляне было порядка ста немцев. Кто отдыхал, два десятка гоняли мяч у склада боеприпасов, соорудив из пустых ящиков ворота, один расчет занимался своим орудием. Все при деле, и у всех все на глазах, а у меня уже кишка кишке бьет по башке, еще это запах ветерком точно на меня несет.

Вдруг из той палатки, которую я определил как штабную — там антенна рядом была и штабной тяжелый мотоцикл, выскочил связист и заорал, поднимая тревогу. Тут же последовали команды унтеров, отчего через минуту все солдаты были выстроены в две шеренги. Связист доложил о чем-то подошедшим к нему двум офицерам, и те начали ставить задачу остальным солдатам. Какую именно, было и так понятно. Обнаружены два убитых кашевара, поэтому усилить посты и не отходить вглубь леса дальше чем на десять метров, и тем более не ходить одному. Обычная инструкция на подобный случай.

Последствия были видны сразу. Часовых теперь ставили по двое, а их и так вокруг батареи было три позиции плюс два секрета и пулеметная точка. Она на выезде с поляны расположилась. Странно, что тут еще зенитки отсутствовали и бронетранспортеры, одни грузовики да гаубицы. Хотя вроде у штабной палатки мотоцикл стоял, но его от меня как раз эта палатка и закрывала.

Через полчаса снова была поднята тревога, но в этот раз уже началась боевая работа. Видимо, с передовой последовал приказ обстрелять подозрительный квадрат русских, где было замечено шевеление. Кстати, со стороны передовой за несколько минут до этого донесся раскат грома. Уж не заминированный ли мной склад боеприпасов рванул?

Именно этого я и ждал, так как при стрельбе артиллеристы, скажем так, мало что слышат, и можно спокойно работать. Мы так из стрелкового оружия как-то весь личный состав тяжелой гаубичной батареи уничтожили, а потом орудия подорвали. А нас было тогда всего шестнадцать. Поэтому углубившись в лес, я сделал полукруг и, когда последовал третий залп, снял из пистолета двух часовых, после чего метнулся к ним, добил и подбежал к крайним палаткам, разглядывая технику, что стояла рядом. Неподалеку радист из палатки кричал, передавая координаты, командиры орудий его дублировали.

Во время четвертого залпа я оббежал машины, обнаружив, что у борта одной курят двое солдат, по виду водителей, так же уложил обоих, они даже не пикнули, и выскочил к кухне. Проблема в том, что этот грузовик, в отличие от других, стоял к лесу мордой, а не задом, то есть в кузов не попасть так и так, его все видят, но зато рядом стояла кухня, и она была частично скрыта от глаз артиллеристов. Именно сюда я и спешил.

Как оказалось, за кухней еще был длинный деревянный стол и лавки, видимо артиллеристы привезли их с собой. В данный момент помощник расставлял тарелки, а повар стоял у кухни, нарезая хлеб. В это время раздался пятый залп, видимо на передовой какая-то заваруха началась, раз артиллеристы не унимаются и утюжат снарядами наши окопы… Хотя если тот склад боеприпасов рванул, тогда да, могли их напрячь на продолжительную пальбу в отместку.

Что-то я увлекся. В общем, выстрелив в помощника, я надеялся, что его падение не будет обнаружено, и дважды выстрелил в повара, после чего поменял магазин на полный. Подскочив к кухне, скинул сидор, сунул внутрь две буханки, пять банок консервов, что стояли на полке, а также отличный котелок, внутри оказалась кружка. То есть я теперь и сам могу готовить. Кроме этого, на полке стояла миска, в которой был гороховый суп, и в ней торчала ложка.

— Спасибо, — поблагодарил я лежавшего под ногами повара и, накинув лямки сидора, подхватил миску, сунув в карман пяток нарезанных кусков хлеба, и поспешил углубиться в лес. Кстати, две банки консервов были с фруктами и сладким сиропом, видимо десерт для офицеров.

Не знаю, что за люди были повар и его помощник, но готовили они просто превосходно, гороховый суп у меня пошел на ура. Может, это и с голодухи, но мне казалось, что я никогда не ел ничего вкуснее. Да еще пикантности придавало то, что приходилось есть на ходу. Никогда до этого так не делал, ложкой из миски по крайней мере. Чай пил, было такое, но не ел.

Когда я прошел около километра и коркой хлеба подтирал остатки, позади началась стрельба.

— Ну-ну, ищите, — хмыкнул я и направился дальше, лавируя между деревьями. Дочистив миску — она была хорошей, глубокой, я вытер ее платком, все равно мыть было нечем, и убрал в сидор. Тот был полон, но миска влезла. Ну, а ложка ушла в сапог, левый, в правом была финка.

После этого, снова повесив сидор за спину и на ходу поправляя лямки, я направился дальше. Нужно пройти еще несколько километров, потом будет довольно большое озеро на опушке, придется взять правее, чтобы заранее обойти его, а за ним тот самый заброшенный хутор, что заняла авторота. А правее в шести километрах расположился штаб дивизии. Штаб того полка, сквозь позиции батальона которого я пересек линию фронта, еще в обед остался позади, а время подходило уже ближе к вечеру, пятый час шел.

Когда впереди показался просвет между деревьями, явно намекающий на то, что впереди опушка, я присел за деревом и, осмотревшись, осторожно направился дальше. На выходе из леса возможно, да что возможно, точно должны быть секреты. В лесу на меня немцы охотиться не будут, уже не раз обжигались на этом, пытаясь брать разведгруппы и осназ, а вот так на выходе расставив узлы обороны, усиленные пулеметами, перекрестным огнем они легко перекроют выход. Учились, сволочи, бороться с нашими группами. Правда, чтобы перекрыть этот лес, им нужно больше сотни таких узлов, что будет сложно с учетом отсутствия резервов, по словам сутулого помощника повара, подслушавшего это из разговоров командира. Только у командира дивизии был резерв из одной мотопехотной роты, остальные все в окопах. Так что кроме подразделений охраны тыла у дивизии и нечем особо противостоять мне. Разве что еще разведчиков привлечь могут, те тоже отдельным подразделением считались.

По-пластунски добравшись до крайних деревьев опушки, я стал разглядывать, что видно впереди. Я был в некоторой низине, так что особо не насмотришься, озеро слева блестело сероватой гладью, окруженное камышами, колыхающееся травой поле впереди, и вдали среди фруктовых деревьев виднелись строения хутора. У двух не было крыш, да и стены были закопченными. Предполагаю, что тут осенью сорок первого шли бои.

Как определил? Да просто. Левее меня у озера стояло шесть остовов наших грузовиков, один был наполовину в воде. Видать, столкнули. Там было пять «ЗИСов» и одна «полуторка». Все машины сгорели. В траве не видать, наверняка там еще и мусору военного набросано, из брошенного имущества. Это еще не все, на поле темными массами застыли танки. Наши, немецких я не видел. Два «БТ», одна «тридцатьчетверка» с развернутой в бок башней и какой-то четвертый танк — я понять не мог, далековато он был.

Вид для меня был привычный, я не раз видел подбитую на полях технику, которую трофейные команды немцев еще не убрали. А работали, надо сказать, просто как хомяки, собирая все и отправляя ржавый горелый металл в Германию на переработку. Из наших танков немцы делали свои. Мы как-то взяли одну такую команду. Оснащены они были просто великолепно: мощные тягачи, даже пара наших, и остальное оборудование. Даже уничтожать жаль было, я бы себе один такой тягач прибрал, пригодился бы шабашить. Однако почему-то в народном государстве, где все принадлежит народу, ничего этого нет. Хочу я себе машину купить или легально мотоцикл, — кроме кукиша, ничего не смогу пробрести, еще и смотрят, как на идиота, и буржуем называют. Иждивенец-государство. Я еще до Нового года стал так Союз называть, ничуть не погрешив против истины. Именно из-за этого и трофеев мои группы стали приносить мало, только то, что не сдают интендантам. Мои парни были такими же хомяками, как и я, сказывалось тлетворное влияние. В общем, перестали мы носить трофеи, только подарки для командиров. Пусть государство само себя снабжает, а не через нас. Горб у меня слабый, все государство просто не вытяну. Тащили мы только то, что нам самим пригодится или другим группам, тут уж с мешками возвращались. Да и смысл тащить, если все равно отбирают? Да еще мародерами обзывают, но хапают принесенное только так. Я вот этого не понимал, мы, значит, мародеры, а они белые и пушистые? Тогда почему у интендантов и оружие теперь немецкое, и часы из наших трофеев? И не брезгуют носить! Извините, это я так на нервах, заколебали грабежи и оскорбления. Хорошо, что эта страница жизни перевернута, и я начал другую.

Что-то я опять ушел в сторону в размышлениях. Да и пора выбираться из леса. Вставать на ноги я не стал, наверняка на высотках расположились наблюдатели, поэтому следующие пять километров продвигался только на пузе. Так подволакивая за собой сидор, лямки я зацепил изгибом локтя, и полз.

Добравшись до первого танка — это был «БТ-7», он стоял с проржавевшей броней в густой траве, — я лег рядом и, подтянув к себе сидор, развязал горловину. Сейчас поужинаю, и можно прикорнуть часов на пять-шесть. Как раз стемнеет, наблюдатели утратят бдительность, и можно будет где-то в полночь двигаться дальше. По полю стремно, мало ли где мины стоят, по дороге пойду. Ужинать мне не помешал никто, ни немцы, ни скелет в обрывках комбинезона со скалящимся черепом, что лежал рядом. Судя по шлемофону, это был наш танкист.

Вечером, перед темнотой меня разбудил рев моторов, от хутора отделилась колонна машин и ушла в тыл в сопровождении бронетранспортера, от которого и было больше всего шума. Так что, вскочив, я разобрался в обстановке и снова прилег, положив голову на сидор.

Снова провалившись в сон, я проснулся, уже когда высоко на небосклоне была луна. Доев вчерашний ужин, то есть позавтракав, я собрался и прямо по полю направился к дороге, оставляя хутор левее. Стрелки наручных часов показывали полночь. Кстати, надо от них избавляться, новенькие, нашего часового завода. Наблюдательный глаз засечет это в момент. Будут трофеи, перейдем на них, жаль, у тех кашеваров не было часов, а у повара артиллеристов я не догадался посмотреть, торопился.

Если и были наблюдатели, то они меня пропустили, так что пока я шагал по пустой дороге, только один раз попалась встречная тяжелогруженая колонна, да и то не та, что покинула хутор, машин больше было. Я все углублялся и углублялся во вражеский тыл.

Спрятавшись от этой колонны на обочине, я продолжил движение, уходя от передовой. Судя по карте, я удалился от нее километров на двадцать. Где-то под утро я засек на дороге пост фельджандармерии. Я их искал, именно они мне были нужны, так как жандармы были просто неисчерпаемым источником информации.

Скажу честно, заметил бы я их не сразу. У них был хорошо замаскированный пост, но повезло, они остановили три машины и, подсвечивая фонариками, осматривали их. Это позволило мне подобраться ближе и занять позицию метрах в шести от их техники — двух мотоциклов с люлькой. Залег я, по привычке, с подветренной стороны.

Когда три грузовика, досмотренные жандармами, отправились дальше в тыл, то я засек у ног одного из немцев овчарку с характерно торчащими ушами. Этот пес, сидевший у ног хозяина, болью отозвался в сердце. Я вспомнил своего Шмеля.

Тогда, десять дней назад, когда меня пришли брать, он прыгнул на одного из бойцов комендантского взвода, почувствовав, что мне хотят сделать больно, или уловив мои эмоции. Раздалась короткая очередь, и Шмель, скуля, упал на землю. Этим был шокирован не только я, но и бойцы моей группы. Я-то быстро отреагировал, как-то на автомате отметив, что стрелок моментально отлетел с неестественно вывернутой головой, да и другие начали разлетаться в стороны от моих ударов. Скажу честно, если бы Диего тогда не сделал подсечку и, свалив меня с ног, не навалился сверху, меня бы тогда убили, точно говорю. Так что спасибо Димке, спас. Но то, что это была провокация, я уверен на сто процентов, было время подумать и проанализировать. Я влез в этот гадючник, а пострадал мой подросший щенок.

Это сейчас я думаю, что в собаку стреляли специально, пытаясь меня спровоцировать. Что ж, им это удалось, а тогда ни о чем не думал, Шмель мне как родной был, близкий друг, переживал очень. Я сам даже не понимаю, как я тогда в драку полез, на инстинктах все. Убили друга — убей убийцу. Потом Диего подобрался к землянке, где меня держали, — договорился с часовым — и через слуховое окно рассказал, что Шмеля они доставили в госпиталь, но было поздно, похоронили его рядом с Викторией. Моего щенка, который вырос до взрослого пса, любили все за веселый и неунывающий характер, а тут такое напоминание находилось впереди. Я даже не знаю, поднимется ли у меня рука убить пса или нет.

Как только грузовики скрылись, я еще раз пересчитал жандармов, их было пятеро. С учетом собаки и посадочных мест — нормально, столько и должно быть. Встав на колени, я поднял ствол пистолета, увенчанный глушителем, и сделал серию выстрелов. Сперва тихие и непонятные хлопки не насторожили жандармов, хотя двое удивленно закрутили головами, а потом было поздно.

Первым получил пулю высокий немец с автоматом, стоявший на часах, та вошла ему в висок. Дернув головой, он начал заваливаться набок, а я уже перенес огонь на группу из четырех человек, что до этого досматривали машины. Следующим схватил пулю хозяин собаки, стрелял я в корпус: это часовый был достаточно близко, а вот остальные жандармы — метрах в двадцати.

Получив две пули в грудь, немец упал, а пес рванул в мою сторону молнией. Я это отметил краем сознания, так как продолжал стрельбу. Двум следующим немцам я также всадил пули в грудь, а вот четвертому, по виду старшему, именно он проверял документы, в плечо и ногу.

В это время ко мне подскочил пес. Было видно, что его хорошо учили. Взвившись в прыжке, он пытался достать до горла, но я перехватил его в полете левой рукой и опустил рукоятку пистолета на голову, свалив на землю. Тихонько заскулив, тот замер на траве. Пса я надолго вырубил. Убивать его не хотелось, а так только шишкой отделается. Проверив, бьется ли у него сердце, все-таки серьезно ударил, я рванул к подранку. Нужно быстро допросить его и рвать отсюда как можно быстрее.

Жандарм, оказавшийся в звании фельдфебеля, действительно оказался очень осведомленным. Хотя первое время и пытался играть героя, орал и крутился, зачастую теряя сознание, но молчал, сообщая только свои данные и номер части, но все же мне удалось его сломать, и информация потекла рекой. О подразделениях люфтваффе, а меня интересовали именно они, он знал немного, только то, что в этом районе их три. Ну, склад с боепитанием меня не интересовал, а вот две части, истребительная и штурмовая, очень даже. Подразделение, вооруженное «юнкерсами», было далеко, и я о нем послушал вскользь, но вот истребительная часть была рядом, в шести километрах. Именно о ней все и рассказал немец.

До рассвета оставалось часа полтора, а на этой дороге больше постов не было, по крайней мере фельд фебель о них не знал. После допроса немца даже добивать не пришлось, сам помер. Я собрал все трофеи, особенно продовольствие, а у немцев его хватало, два ранца было, они только сегодня в обед заступили на дежурство. Я утащил тела уничтоженного патруля в кусты, туда же откатил один из мотоциклов, предварительно капитально выведя его из строя. После чего надел каску, плащ сверху и, опустив на глаза очки, завел ту машину, в люльку которой сложил все трофеи, включая пулемет и боезапас со второго мотоцикла. Мало ли пригодится. На груди у меня висел один из «МП». Все жандармы были ими вооружены, пять единиц затрофеил. Пригодятся, да и два пулемета и три пистолета тоже были в тему. Мне все сгодится.

Выехав на дорогу, я покатил, набирая скорость, в сторону аэродрома. Дорога была хорошо укатана, так что я довольно продолжительное время держал приличную скорость, километров сорок — пятьдесят в час.

Причина, почему я повернул влево и покатил параллельно передовой, была проста. Я собирался угнать у немцев самолет. А что? Пересекать весь Союз на своих двоих было стремно, а тут хоть половину пути довольно быстро преодолею. С учетом дальности «Шторьха», всего сотню километров до Киева не дотяну, но и четыреста километров — предельная дальность для этого самолета, тоже приличное расстояние. На всех аэродромах у немцев они использовались как связные, поэтому я был уверен, что обнаружу хотя бы один такой у истребителей.

Когда появился краешек поднимающегося солнца, я уже проехал мимо аэродрома, заметив под маскировочными сетями в небольшой рощице хищные силуэты «мессеров». Их было всего шесть, и это означало, что тут полоса подскока охотников, а не полноценный аэродром, но проблема была не в этом, а в том, что «Шторьха» я так и не заметил.

На холме была деревушка. Уверен, летный состав там и жил. Но я объехал ее стороной и обнаружил дальше по пути в паре километров овраг, что пересекал дорогу. Спустившись в него, я свернул и по дну отъехал в сторону и спрятал свое транспортное средство. Все, теперь можно пробежаться и до аэродрома, посмотреть, есть ли там связной самолет. Если нет, то проблема. «Мессер» я, может, и угоню, но вот пилотирование… Все-таки скоростной истребитель. Конечно, в кабине я сидел и даже запускал двигатель, но это были устаревшие машины, захваченные нами в битве на московском направлении. Две единицы я обнаружил в одном из бомбардировочных полков. Тогда была три дня нелетная погода, и мы ждали, когда она стабилизируется, чтобы нас доставили и выбросили на парашютах в немецком тылу. Именно тогда я и заметил два худых силуэта. Командование полка использовало их для разведки, а то в некоторых местах была слишком серьезная зенитная оборона. А на этих наши летчики летали куда хотели. Правда в последний раз их зажала четверка охотников, но они смогли уйти. Так что «мессеры» тогда готовились передать в другую часть, где они еще не примелькались. Вот я и посидел пару раз в кабине такого аппарата, слушая объяснения летчика, что на нем летал, и даже запускал движок.

Проведенная разведка показала, что я не ошибся, «Шторьха» не было. Под деревьями стояли шесть «мессеров» новейшей модели, топливозаправщик, пара машин, палатки и одна автоматическая зенитка. Охрана у этого аэродрома подскока была приличная, поэтому я рассматривал технику издалека, используя бинокль, что затрофеил у фельдфебеля. Он был с приличной кратностью, ближе к десяти, так что рассмотрел я все четко и стал отползать. Мне тут ловить нечего.

Вернувшись к мотоциклу, я снова оделся под немца. Каска, очки, плащ и бляха жандарма делали меня практически невидимым для постов. К тому же до штурмового подразделения люфтваффе ехать было километров двадцать, и на дороге был всего один пост, я знал, где. Уничтоженного мной патруля хватятся ближе к обеду. Именно тогда у них очередной сеанс связи через радиостанцию, что лежала у меня в люльке, так что нужно поторопиться.

Выехав из оврага на дорогу, я покатил дальше. Бак полон, так что хватить должно, остальное по ситуации.

Пост на дороге я объехал стороной по полевой малоезженой дороге, после чего снова вернулся на нормально укатанную. Мне не раз встречались встречные или попутные колонны, которые я нагло обгонял, сигналя, чтобы пропустили. И в этот раз я нормально добрался до пункта назначения.

Как и с истребителями, это подразделение похвастаться большим количеством техники не могло: двенадцать штурмовиков, две зенитки, шесть машин, включая один бензовоз, и все. Ах да, неподалеку от штабной палатки находился тот, который мне и был нужен. Под маскировочной сетью стоял связной самолет, он же разведчик — «Шторьх».

Сам аэродром находился на лугу у большого села, где и было расквартировано это подразделение. Самолеты стояли под маскировочными сетями во фруктовом саду, который находился на окраине села, там же и палатки стояли, и «Шторьх» был. С учетом того что охрана была усилена, мне как-то нужно было угнать этот самолет. Но вот как?

Полчаса назад, когда я подъезжал к селу, мотоцикл спрятать было негде, со всех сторон поля и ни одного деревца, я обнаружил очередной овраг, глубиной метра полтора, и спустил туда своего коня. Достав из люльки большой кусок маскировочной сети, который трофеем достался от жандармов, я замаскировал машину. Сидор оставил там же. Проверил, как на мне сидит гражданская одежда, поправил пистолет сзади за поясом и кепку, после чего вернулся на дорогу и зашагал к селу. С этого места его не видно было, бугор закрывал, но поднявшись на него, разглядел в полутора километрах дальше белые дома села.

Когда до околицы оставалось метров сто, я разглядел пост из сложенных мешков, откуда торчал ствол пулемета. Правда, солдата у поста я разглядел всего одного, он ходил в полной форме с карабином за плечом.

Когда я подошел к посту, ко мне вышел здоровенный немец, видимо до этого он сидел за мешками, я его не видел. На нем, кроме форменных брюк и майки со свастикой, ничего не было, даже обуви, штанины были закатаны до колен.

— Стой, документы, — остановив меня, требовательно протянул он руку. Достав из кармана аусвайс, я протянул его солдату.

Такие трофеи у меня были, в сидоре три разных лежали. Этот, например, ранее принадлежал пареньку — украинскому националисту, собственноручно убиенному мной еще в мае.

Постовой изучил его и, буркнув, что я пропустил время ставить очередную отметку, вернул его мне, махнув рукой, чтобы проходил. Последняя отметка на этом документе была сделана комендатурой, что находилась в двухстах километрах отсюда. Так что все немца удовлетворило, и он вернулся к прежнему занятию — стал начищать сапоги до зеркального блеска. Прикинув размер его ступней и размер сапог, я понял, что чистит он не свои, не налезут они на его ноги.

Я зашел в комендатуру, и скучающий ефрейтор поставил мне отметку в паспорте и на довольно приличном русском поинтересовался, что я тут делаю. Пришлось объяснить, что направляюсь к родным. Тот покивал и вернул аусвайс.

Выйдя на улицу, я осмотрелся. Особо народу не было, детишки мелкие, да и все. Ну, еще на другой стороне улицы у легковой машины с поднятым капотом возился водитель. Стоявшая тут часть не вела боевую работу и отдыхала. Как я уже говорил, этот участок фронта был пока спокоен.

Погуляв по селу, я зашел в небольшой кабак, тут и такое было, и заказал себе еду, расплатившись рейхс марками. После довольно плотного ужина я покинул заведение и направился искать место для постоя. Одна женщина подсказала, где есть удобные места и меня могут принять. Мне подошел третий вариант. Хозяин довольно приличного подворья, в доме которого уже жило несколько немцев из летного состава, разрешил мне за небольшую оплату в немецких марках переночевать у него на сеновале.

Амбар с сеновалом находился в огороде, а тот выходил на фруктовый сад, в котором и стояли самолеты. Именно поэтому мой выбор и пал на это жилье. Странно, что немцы его не оккупировали, хотя с учетом того, сколько было свободных домов в селе, это уже не удивляло.

До самой темноты я рассматривал в щели, как немцы несут службу, как меняются часовые и как отдыхают. Эти, как и артиллеристы, тоже были любителями футбола, даже неплохую группу болельщиков собрали. Там и хозяин моего подворья был, он особо яростно болел. Бились техники против летчиков. Победили техники по очкам, три — два. Судя по расстроенному виду хозяина подворья и тому, как он отсчитывал деньги довольному ефрейтору, то болел он за летчиков и еще и поставил на них.

В общем, когда стемнело, я уже знал, где расположены секреты, часовые, периодичность прихода смены. Мне мешали двое часовых и один секрет. Остальные далеко были.

Посмотрев на небо, я пробормотал:

— Дождь будет.

Это было хорошо, наползающие тучи не только закроют ярко светившую луну, но и шум дождя скроет мою работу. Спать хотелось жутко, но я не мог пропустить тот момент, когда из большой крайней палатки выйдут разводящий со сменой. Именно от этого я и отталкивался.

В одиннадцать ночи, судя по стрелкам у меня на часах, вдруг по дощатой крыше амбара забарабанил дождь, да громко так, видно, что надолго зарядил.

— Охренеть не встать, — пробормотал я и стал спускаться. Дождь скрыл от меня палатку. Так-то разводящий фонариком подсвечивал, а теперь я это не рассмотрю.

Когда я выбрался наружу — хозяин, гад, меня запер, пришлось взламывать заднюю стенку, дождь перешел в оглушающий. Выбравшись наружу, я мгновенно промок до нитки, но, прикрывая рукой пистолет, спрятанный под одеждой, побежал к палатке. Слева часовой был далеко и не мог засечь меня. Успел я вовремя, как раз разводящий возвращался со сменой. Как он выходил, я не засек, видимо, в это время стенку амбара ломал, выбивая доску.

Как только они зашли внутрь, я стал оббегать часовых. У меня было три часа до следующей пересменки. Первым умер часовой слева, потом я снял секрет и еще двух часовых — основного и того, что охранял его, подчасика. Режим повышенной тревоги, похоже, еще не был снят.

После этого я побежал к «Шторьху», но заблудился, дождь вообще не позволял ничего видеть. Вышел к одному из штурмовиков, где сориентировался и направился к штабной палатке. Она была следующей. Сняв часового, я прошел внутрь. Там находилось двое: офицер, что спал на поставленных в ряд стульях, и радист с наушниками на голове. Я выстрелил несколько раз в обоих, после чего собрал летные карты, все, что были, убрал их в планшет офицера и снова вышел под дождь.

Осмотр «Шторьха» показал, что тот полностью заправлен и готов к вылету. Ну, с вылетом как раз проблемы нет, в такой дождь, в принципе, я поднимусь. Но будет сложно, так что нужно было обдумать эту ситуацию. Бросив планшет на сиденье в салоне машины, я побежал к бензовозу. На его боку я заметил несколько канистр. Как и ожидалось, в четырех было моторное масло, еще какое-то, вроде для гидравлики, а еще три были пусты. В эти пустые я самотеком залил топливо и вместе с канистрой масла перетащил их в салон самолета, поставив так, чтобы они не опрокидывались в грузовом отсеке. После этого я убрал опоры из-под колес и попытался сдвинуть самолет. Но не особо крупный аппарат, весивший всего тонну с тем грузом, что уже был в нем, не сдвинулся с места. Раскисающая земля не давала. Почесав затылок, я посмотрел в сторону грузовиков. Не факт, что засекут.

На миг задумавшись, я хмыкнул и рванул к технике, часовой там уже был снят. Меня интересовал стоявший там грузовой мотоцикл на гусеничном ходу. Он-то без проблем попрет «Шторьх», даже в такую погоду. Проблема была одна: шум. Это означало, что самолет и мотоцикл нужно откатить подальше и только там завести. Дороги сейчас пусты, сделаю это без проблем, а там, когда погода нормализуется, можно и свалить подальше.

Сняв грузовой мотоцикл со скорости, я толкнул его, тот с трудом, но все же сдвинулся с места.

— Двоих хватит, упрут, — пробормотал я и побежал в сторону штабной палатки, я там видел парашют. Вскрыв сумку, я вывалил купол парашюта и стал из строп делать буксировочные веревки.

Нет, я не собирался плести буксировочный трос длиной в километр и оттуда утащить самолет незаметно для немцев. В той большой палатке находился десяток немцев, и я решил сделать из них бурлаков, именно для этого резал шелк парашюта. Для кляпов и веревки, чтобы связать и сделать буксировочные снасти. Сперва я навесил буксировочные хомуты на «Шторьх», на четыре-пять человек, должны упереть, потом сбегал к мотоциклу и привязал к нему другой, для двоих. Только после этого достав из-за пояса перезаряженный пистолет, я направился к палатке. Дождь не прекращался, поэтому я подошел к ней незамеченным и, откинув в сторону полог, прошел внутрь. На шести койках отдыхали часовые, еще четверо резались в карты при свете керосиновой лампы, а один что-то писал на листе, кажется письмо домой.

— Руки вверх, — негромко сказал я, и когда двое дернулись к оружию, навскидку выстрелил, свалив обоих. — Я не хочу вас убивать. Если вы мне поможете, то я оставлю вас в живых. Слово чести.

Те, что спали, уже проснулись и настороженно разглядывали меня, лежа на койках.

— Что вы хотите? — негромко спросил унтер.

Я был в плаще одного из часовых и каске, надвинутой на лоб, так что разглядеть они меня не могли.

— Узнаете по ходу дела. Кричать не советую, никто не услышит. Теперь по одному встаем, подходим ко мне, ложимся на живот, раздвигаем широко ноги, руки за спину. Ты первый, — ткнул я стволом в унтера.

За двадцать минут связав всех, я вставил кляпы и вывел их наружу. Мало того что я связал им руки, так еще и между собой, чтобы не было желания сбежать в ночи и под шумом дождя. Подведя эту группу невольных бурлаков к мотоциклу, я отвязал троих и впряг. После чего с волочившимся позади мотоциклом мы направились дальше. Там я по одному впряг остальных и двумя группами, волоча самолет и мотоцикл, мы прошли мимо сада, обошли стороной околицу и пост и, двигаясь рядом с дорогой — если выйдем на нее, то застрянем, — стали удаляться от села. Тревогу пока никто не объявлял.

Я замаялся бегать межу обеими группами. Как только я отходил, те сразу замедляли скорость, так как на траве ноги разъезжались, и они с трудом тащили технику. Но как бы то ни было, мы отошли на два километра, где и был укрыт мой мотоцикл в складках местности. На бугор даже пришлось помогать толкать, у самого сапоги в грязи скользили.

Когда я его завел и подъехал к сидевшим на траве и тяжело дышавшим немцам, над селом взлетели первые осветительные ракеты, на что я презрительно хмыкнул и пробормотал:

— Опомнились, тоже мне.

Перекидав свои вещи и оружие в салон самолета — сидор от воды не пострадал, он в багажном отсеке люльки лежал, — я завел грузовой мотоцикл и, пока он прогревался, отвязал буксировочный трос, связав им ноги немцев. Те уже поняли, что убивать их не будут, и охотно подставляли их мне. Потом я отвязал других, отвел их к той троице, что была уже связана, и также обмотал стропами. Только после этого я перегнал грузовой мотоцикл, поставил его перед носом «Шторьха» и, прицепив буксировочные концы и повредив другой мотоцикл, на котором приехал сюда, дал газу своему новому приобретению. Мотор громко взвыл и, разбрызгивая грязь из-под гусеницы, на довольно приличной скорости двинул по дороге подальше от всполошенного аэродрома. Километров десять в час я точно делал. Позади мотоцикла, накручивая на колеса грязь, буксировался небольшой самолет.

Буксировал мотоцикл самолет хоть и с трудом, но главное, тянул. Бак был полон, да еще одна канистра была в багажном отсеке, так что думаю, до конца ночи я успею достаточно удалиться, хотя бы километров на двадцать. Так что сидя в своем плаще в мокрой одежде и каске — очки я взял свои, мотоциклетные, — я по другой дороге объехал село и направился дальше в немецкий тыл.

Уехал я на довольно приличное расстояние. Бак уже был опустошен, поэтому я залил в него из канистры бензина, повторно взболтнув ее, и направился дальше, но проехал не так много, перегретый движок начал подозрительно стучать и, посмотрев на карту, я свернул по дороге к ближайшему леску. Не доехал, двигатель сдох — заклинило, когда до деревьев осталось меньше километра.

Чувствуя, что вот-вот встану, я свернул на обочину и буквально спустя несколько метров мотоцикл, последний раз дернувшись, окончательно замолчал.

— Черт, — недовольно буркнул я и, выключив зажигание, покинул седло.

Отвязав все буксировочные концы, я подошел к хвосту самолета и, приподняв его, развернул носом к полю. Посмотрев на небосклон — дождь из крупного явно перешел в затяжной, — я определил, что он зарядил надолго. Почесав затылок, я прошел к кабине и забрался в пилотское кресло, после чего провел необходимые манипуляции и запустил двигатель. Тот схватился довольно бодро и загудел, прогреваясь. В принципе, взлететь ночью, в дождь, по раскисшему лугу можно, но не рекомендуется. Да и условия для полета не очень-то и хороши. Закрыв все форточки, отчего стекла тут же запотели, я вышел, кутаясь в плащ, и, обойдя винт, направился в поле, проверяя, какое оно. Прожектор с самолета неплохо его освещал. В принципе, ровное, на сто метров прошел, и ничего, но вода сделала свое дело, шел я, слегка проваливаясь в грязь. Если бы не густая трава, точно бы по щиколотку уходил, а так слегка приминал.

Вернувшись, я снял с мотоцикла небольшую лопатку и стал очищать шасси «Шторьха» от грязи. Закончив с этим, почистил лопату и убрал ее в салон — пригодится, после чего снова сел в промокшее сиденье — вода с плаща текла ручьем — и, протерев сухой тряпочкой стекла и положив ту под руку, дал газу и отпустил тормоза и взлетел буквально с пятидесяти метров. Медленно поднимаясь, я начал понимать разницу между полетом днем и полетом ночью. Мало того что не видно ни зги, так еще и непонятно, как ты летишь. Поэтому приходилось контролировать свой полет, чтобы не свалиться на крыло, а еще ориентироваться по компасу, что я прихватил в штабной палатке со стола.

Чуть больше часа я летел, пока не рассвело и дождь не стих. Когда вышел из грозового фронта, дальше летел уже спокойнее.

В баках оставалось горючего еще километров на сто, так что, снизившись с километровой высоты до ста метров, я продолжил свой полет, поглядывая вокруг. Поля, леса, озера, речки и населенные пункты — вот что я видел под собой. Правда, последние старался облетать стороной.

Карта, что я прихватил в штабе, имела все необходимые пометки, но главное, там были обозначения всех стационарных аэродромов в тылу немцев. Транспортных и боевых. Вот к одному из таких я и направлялся. А что? Выкрал самолет, и горючее таким же способом добуду.

Расстелив карту на коленях и управляя самолетом правой рукой, пальцем другой руки я водил по карте, изредка поглядывая вокруг и пытаясь сориентироваться на местности. А заметив правее железную дорогу и населенный пункт, через который она проходила — там еще была церковь с характерной верхушкой, — радостно ткнул на карте в нужную точку и воскликнул:

— Есть! Вот где я… Хм, до Киева еще километров двести. Недалеко улетел.

Определившись на местности, я, поглядывая на компас, довернул и, еще немного снизившись, направился к нужному аэродрому противника. Горючки мне до него явно не хватит, поэтому я стал искать внизу площадку, чтобы сесть. Мне требовалось не только заправить аппарат, но и сбегать в кустики, а также и поесть — время пять утра как-никак, пора подкрепиться. Да и в сон клонило, вторые сутки на ногах.

Судя по карте, чуть дальше был большой лес, вот к нему я и направлялся, надеясь найти там полянку и сесть на нее, заправиться, поесть и, чем черт не шутит, нормально выспаться, а вечером вылечу дальше по составленному мной маршруту.

До леса я долетел, но на последних каплях бензина. Найдя удобную полянку, я совершил неплохую, можно сказать штатную посадку. На таком типе самолета я летал в третий раз, мы как-то притащили трофеем такой аппарат на базу, и я часто им пользовался, так что налет у меня был. Семь часов всего, теперь девять, но хоть что-то.

Заглушив двигатель — тот уже начал работать с перебоями, я выскочил наружу и рванул в кусты на опушке. Через пару минут выбравшись обратно, я с удовольствием огляделся, посмотрел на чистое голубое, без единого облачка небо и стал раздеваться. Одежда была сырая, поэтому повесив ее сушиться на крыльях, я достал из сидора форму младшего сержанта и надел ее. В сухом было куда лучше.

Похлопав аппарат по борту, я стал разбираться, что же мне досталось. Это был связной двухместный аппарат, с турелью пулемета позади. Модель была «МГ-15». Поискав, я нашел запасные банки с патронами для него. Имелся небольшой грузовой отсек, в котором уже были сложены мои вещи, вот и все. Сам самолет был не новый, на борту, крыльях и днище были видны заделанные пулевые отверстия, а вот двигатель был, видно, менян, новенький, без единого потека масла.

Поправив фуражку, сделал легкую разминку и, приподняв хвост, я развернул самолет. Взлетать лучше по проверенной площадке. Еще раз осмотрев планер и мотор и проверив уровень масла, я полез в салон за канистрами. Весело насвистывая, я поднялся на шасси и, держа в руках над головой канистру с бензином, стал заливать в бак горючее. Пришлось делать это осторожно, воронки у меня не было, ладно хоть горловина была достаточно широкой. Опустошив эту двадцатилитровую канистру, я долил еще десять литров и, закрыв горловину, перешел на другую сторону. На самолете было два бака в крыльях, по сорок литров каждый, горловины с обеих сторон фюзеляжа.

Руки уже устали держать тяжесть на весу, поэтому я опустошил вторую канистру и, давая рукам немного отдохнуть, долил моторного масла. Немного, мотор новый, особо злостно его не потреблял. Потом я залил во второй бак последние двадцать литров из третьей канистры и закрыл горловину. Километров на триста хватит, да и этого было много, до нужного мне аэродрома было пятьдесят семь километров, как я определил по карте. В принципе, посмотрим, дальше еще один аэродром есть, километрах в двухстах, за Киевом, можно и там заправиться.

Вытерев тряпицей канистры и крылья от потеков, я убрал канистры обратно в салон. Теперь он бензином пропахнет… Достал сидор и один из ранцев. Расстелив на траве под крылом плащ, я стал раскладывать на нем припасы.

В это время вдруг заорала сорока в лесу, крик мне был знаком. Так птица орет, когда ее кто-то потревожил. Пододвинув к себе автомат, я настороженно осмотрел опушку. Я был лесным бойцом и по звуку мог определить, что происходит. После посадки лес успокоился, и я тщательно вслушивался в него, так что как только заорала сорока, понял, что ко мне кто-то идет. Люди.

Вскочив на ноги, я метнулся в сторону и, углубляясь в лес, стал заходить неизвестным со спины. В отличие от них, там, где проходил я, лес был тих. В лесу тоже можно вести себя тихо, главное уметь это делать. Через минуту я засек между деревьями движение и направился в ту сторону. То, что неизвестных было пятеро, я уже определил, осталось узнать их принадлежность. В принципе, это могут быть партизаны Лютого, эта местность входит в зону его ответственности. Я, как боевик и командир из Центра, знал, где расположена большая часть партизанских отрядов, некоторые из них даже курировал. Но об отряде Лютого только слышал, самому с ним работать не доводилось.

Неизвестные шли осторожно, сторожась, поглядывая вокруг. Пока они сближались с опушкой, причем лечь и добраться до открытой местности на животе из них, похоже, никто даже не подумал, я их успел рассмотреть. Одеты разнообразно, но у одного старый шлемофон танкиста, такие ни полицаи, ни немцы носить не будут, это точно. Вооружены они тоже были своеобразно. У двоих были винтовки Мосина, у двух других — немецкие карабины, а у старшего, у того, что со шлемофоном, имелся ППШ, причем новый. Видать, недавно получил.

Одеты, как я и говорил, они были разнообразно, в большинстве в гражданскую одежду, но у двоих были элементы советской формы. У одного пилотка со звездочкой, у другого красноармейские шаровары.

К этому времени они добрались до опушки и, держа в руках оружие, стали разглядывать стоявший на поляне небольшой самолет со свастикой на хвосте и крыльях и негромко переговаривались.

Я уже определил, что это партизаны, видимо разведгруппа, и, покравшись ближе, встал в трех метрах от того, что со шлемофоном, и, громко прочистив горло, сказал:

— Вы бы хоть охранение выставили, а то как котят можно передушить.

Как я и ожидал, единственный, кто успел отреагировать, это «танкист». Пока остальные удивленно хлопали глазами, он перевернулся на спину и попытался открыть огонь, но я ногой выбил у него из рук оружие.

— Не балуй, свои, — строго сказал я, поправляя «МП» на боку. Он у меня висел на длинном ремне, так удобнее стрелять от живота.

«Танкист», увидев, что неизвестный, то есть я, в советской форме, улыбнулся и с облегчением выдохнул:

— Испугал, чертяка.

— Ну так старался, — протянув ему руку, ответил я. — Отряд Лютого?

— Ну да, — кивнул тот, вставая и с интересом осматривая меня. — В дозоре мы были, а тут над головами самолет пролетел и скрылся за деревьями. Антоха на дереве сидел. У нас там наблюдательный пункт организован, вот мы и побежали сюда, узнать, что происходит.

— Понятно, я так, в принципе, и думал, — кивнул я и, осмотрев остальных подошедших партизан, спросил: — Не хотите позавтракать трофейными харчами?

— Почему нет, нас наблюдатель разбудил. Только вчера ужинали, — согласился «танкист» и протянул руку: — Старшина Златонюк, раньше мехводом был в четвертой танковой бригаде. Про Катукова слышал?

— Как не слышать, и воевал вместе с ним в сорок первом. На броде одном немецкую часть сшибали. Сшибли, кстати.

— А когда это было?

— В середине октября.

— Не, я раньше в плен попал, потом бежал. Но приятно, что с парнями нашими дрался. Какой батальон?

— Не знаю, но ротный там был капитан Бурда.

— Так я его знаю, в соседнем батальоне служил. Смотри, капитана уже получил, — уйдя в себя и чему-то улыбаясь, пробормотал старшина.

— Товарищи командиры, — сделав уморительную мордочку, сказал паренек примерно моей комплекции. — Может, поедим уже?

Все засмеялись, мимика у того действительно была забавная.

— Ох, Антоха, — покачал головой старшина.

— Идем, я сам чуть не сутки не ел, кишка с кишкой играет и вальс танцует.

Мы прошли к богато разложенному столу и, рассевшись вокруг, стали готовить: кто заметно зачерствевший хлеб резал, кто банки вскрывал, кто еще что нужное делал.

— Откуда аппарат? — спросил старшина, кивнув на самолет.

— От немцев, вестимо, — ответил я и, достав из банки сосиску, постучал ею о край, встряхивая, и положил на кусок хлеба. — Угнал ночью.

— Расскажешь? Ты, кстати, не представился.

— Фамилию говорить не буду, не положено нам. Сержантом зовите. Это мое звание.

— А в петлицах почему тогда младший?

— Не моя гимнастерка, моя в самолете сгорела.

— Уже интересно, — набив полный рот, старшина стал яростно жевать, кивнув в знак готовности выслушать, остальные тоже пододвинулись поближе, ловя каждое слово.

— Значит, так, — начал я вешать лапшу на уши, — как только наш самолет был подбит над передовой, так остальные попрыгали за борт, когда загорелось одно крыло и хвост, а я остался один, с ужасом глядя на измочаленный осколками парашют. А самолет падал… Я ведь в аэроклубе учился на одномоторном самолете, а тут с двумя, он сложнее в управлении. Но прыгнул за штурвал и стал планировать. Покинуть самолет я не мог, парашюта не было, запасного тоже, шанс только один — сесть на вынужденную. Ночь, не видно ничего, смог сесть на разваливающемся самолете, тут просто повезло, честно скажу. Из кабины выскочил, салон горит, ну и, прикрываясь рукой, рванул к двери и наружу, благо она открыта была. Успел только мешок, что у кабины лежал, прихватить, и все. Комбинезон весь в дырах, да и форма тлеет. Так что я отбежал подальше, скинул все и остался в одном исподнем. Залез в мешок, а там форма и гражданская одежда для нашего радиста. Мы с ним одной комплекции. Оружие в салоне осталось, сгорело, в кобуре только пистолет, да глушитель к нему имелся в комплекте. В общем, оделся в гражданку и побыстрее ушел от обломков. В кармане была пачка спецсредства, посыпал следы, чтобы с собаками не нашли. Ну, а дальше долго шел и под самую ночь на пост жандармов наткнулся, и они меня за деревенского приняли…

— Подожди, а почему ты своих искать не пошел? — не понял старшина.

— А куда? Я пока планировал, километров на двадцать от них улетел, к тому же они у передовой самолет покинули, а там немецких войск, как вшей, загоняют.

— Ну ладно своих искать не стал, а зачем тогда в тыл к немцам уходишь?

— Старшина, не знаю, как у вас, а у нас, если жив хотя бы один боец группы, задание должно быть продолжено. Нас в глубине тыла противника должны были выбросить, а сбили-то на передовой. Так что один я остался, а задание нужно выполнить.

— Что за задание и куда летишь, спрашивать не буду, вижу, что не скажешь. Что дальше-то было? Очень уж интересно узнать.

— Ну, дальше просто было. Идти пешком мне быстро надоело, а топать несколько сотен километров желания не было никакого, поэтому я решил узнать у жандармов, где тут ближайший аэродром, немецкий я немного знаю…

Дальше я стал рассказывать, что узнал у жандармов, как затрофеил оружие и мотоцикл, катался к истребителям. Осматривал подходы, потом метнулся к штурмовикам, и как ночью в дождь, используя немцев-бурлаков, угонял самолет. Партизаны катались со смеху, мой погодок Антон даже подавился, из-за чего несколько раз от души получил по спине от соседа.

— …ну, а когда заметил полянку, сразу совершил посадку. Повозился с самолетом, только позавтракать решил, а тут вы, — закончил я рассказ.

— Да уж, я такого за всю войну не слышал, — вытерев слезы, сказал старшина. — Кстати, какой у тебя позывной?

— Это у меня не первая выброска, третья, если точно. «Леший» я.

В осназе появилась традиция, пока первый боевой выход не совершишь, позывной не заработаешь, так что вопрос старшины был с вывертом. Знал он про эту традицию.

— Я так и понял, что ты из осназа, — удовлетворенно кивнул старшина. — То-то так к нам ловко подкрался, как леший прям. Сам-то кто по специальности?

— Снайпер, смежные профессии — подрывник и пилот.

— Я у тебя вот что спросить хотел. Зачем ты тех немцев живыми оставил?

— Я слово дал, а я его держу. Они помогли мне выкрасть самолет, я оставил их в живых. Война войной, а слово держать надо. Потеряешь его — потеряешь себя. Мне это командир нашей базы сказал, я запомнил, хорошо сказано.

— Когда дальше летишь?

— До обеда прикорну, сутки на ногах, и взлечу. Вот только…

— Что? — посмотрел на меня старшина. — Говори, мы своим всегда поможем.

— Задание у меня, а я все потерял. Оружие имеется, частично одежда тоже есть, но нужен еще один комплект. Я бы махнулся на форму, она мне как раз и не нужна.

— Антон? — посмотрел на своего подчиненного старшина.

— Снимать, или в землянку сбегать? У меня там есть запасы, — сразу предложил тот.

— Я в обед полечу, успеешь сбегать, — кивнул я и глянул время. Покосившись на старшину, я снял часы и протянул ему. — Подарок.

— За что? — поинтересовался тот, беря их в руки.

— Новые они, выдать меня могут, у меня запасные есть, с жандармов снял. Кстати, их оружие мне тоже особо не нужно, хватит пулемета в самолете. Так что, считай, те четыре автомата и два «МГ» с боезапасом отдам. Пистолеты, извини, самому нужны.

Антон уже давно убежал, так что остались мы вчетвером. Закончив с завтраком, двое бойцов стали собирать все, что осталось, в трофейный ранец, а мы со старшиной и еще одним бойцом подошли к самолету, и я открыл боковую дверцу со стороны пилота. Протиснувшись в салон, я стал подавать старшине тяжелые стволы пулеметов, банки с боезапасом, автоматы, чехлы с магазинами, гранаты, ранцы и даже три прорезиненных плаща выдал, один оставил себе.

— Картами поделишься? — спросил танкист, наблюдая, как я достаю из сидора трофейные часы, надеваю их на руку и подвожу, определяя время по солнцу. — О, радиостанция, она нам тоже пригодится.

— Местными поделюсь. Не жалко, мне Киевской области нужны, их оставлю.

— То дело, — с удовлетворением кивнул старшина. Он подумал, что я случайно выдал, куда направляюсь.

Бойцы сложили вооружение общей кучей, двое уже примеривали на себя, вешая чехлы с автоматными магазинами и перезаряжая «МП». Не сами, а с разрешения командира.

Потрогав сушившуюся на солнце одежду — поднявшееся солнце уже доставало до нее, я пробормотал:

— Подсохло.

Скинув форму и аккуратно сложив ее кучкой и положив сверху фуражку, я переоделся, взял в руки немного влажные внутри сапоги и, ступая босыми ногами по траве, убрал обувь в салон самолета, заодно повесил портянки сушиться на стойке шасси.

— Леший, — подошел ко мне старшина, — мы уходим, сам понимаешь, служба, но я решил оставить одного бойца, он и сон твой постережет, и поможет с отлетом. Хорошо? Заодно потом доложится, что ты нормально улетел.

— Да я не против, так даже спокойнее будет, — кивнул я.

— И это, я фуражку заберу, хорошо? У нас фуражки командирские только командиры и носят, не Антону же ее отдавать, да и форму — не дорос еще.

— Это ваше дело, мне гражданская одежда нужна, остальное фиолетово.

— Как-как? — заинтересовался тот.

— Это линии жизни, чтобы понятно было. Есть две полосы. Белая — когда в жизни все хорошо, и черная — когда идут одни неудачи. Я иду по своей полосе — по фиолетовой.

— Не уловил, — тряхнул тот головой.

— Мне безразлично, какая у меня полоса, поэтому фиолетово, это синоним понятия «без разницы», «безразлично», «по барабану» и других подобных эпитетов.

— Теперь уловил, — хмыкнул старшина. — Вы, московские ребята, понапридумывали разных словечек, как только сами не запутаетесь в них!

— Да, мы такие… Ладно, время уже седьмой час, прикорну пока.

Со мной остался один боец. Остальные партизаны нагрузились оружием и имуществом, не забыв прихватить мою форму, и ушли, а я, улегшись под крылом самолета, довольно быстро уснул.

— Товарищ сержант, — меня потрясли за плечо, — час дня, вы просили разбудить вас.

Рядом на коленях стоял партизан, что оставался охранять меня. Это был мужчина лет тридцати пяти, в обычной городской одежде и с трофейным карабином за плечом. Он протягивал мне часы, которые я ему дал, чтобы следил за временем.

Взяв их и машинально застегнув на руке — тяжеловаты были по сравнению с подаренными старшине, зато ударостойкие, — принял сидячее положение, облокотившись о стойку, и спросил:

— Одежду принесли?

— Да, товарищ сержант, вот там сложили.

— Хорошо, сейчас приведу себя в порядок и посмотрю, — зевая, я встал на ноги и огляделся. На поляне так ничего и не изменилось.

— Вон в той стороне, метрах в трехстах, ручей есть. Только он в глубоком овраге.

— Ничего, сбегаю и умоюсь. Спасибо, боец.

Достав из салона самолета сапоги, я снял со стойки высохшие портянки и, накрутив их, вбил ноги в сапоги, заправляя штанины, чтобы они были внутри за голенищами, привел себя в порядок и поправил одежду. Я спал в штанах и рубахе. Затем сунул за пояс «вальтер» и побежал в ту сторону, куда указал партизан со странным именем Иоанн. С оврагом он не ошибся. С трудом спустившись, я присел у ручья и, напившись, скинул рубаху и стал умываться, и омыл торс. Я, конечно, под дождем вчера хорошо так вымок, но мытьем это не назовешь.

Когда я вернулся, боец лениво ходил вокруг самолета, поглядывая вокруг. Он только покосился, когда я подошел к самолету. Я осмотрев принесенную одежду. Там были обычные крестьянские штаны, такая же рубаха и куртка, все ношеное, но целое. Короче говоря, теперь можно под крестьянского сынка сойти, а то та одежда, что на мне, скорее горожанину пристала.

— Сейчас поедим, и полечу, время уже подходит.

Мне не нравились тучи, что наползали со стороны, поэтому я заторопился. Как бы это не тот фронт, который я прошел ночью, повернул и в эту сторону двинулся.

Достав из салона ранец, я разложил на плаще еду, и мы действительно довольно быстро поели, время не терпело. После этого я собрался, отряхнул плащ — мало ли пригодится — и, свернув, убрал его за спинку в багажный отсек.

— Ну, бывай, удачи вам, — протянул я руку Иоанну.

— И вам удачи, товарищ сержант.

Проведя все необходимые манипуляции и подкачав бензин ручным насосом, я забрался внутрь и запустил стартер. Выбросив облако густого черного дыма, тот заревел, и винт закрутился, превращаясь в плохо видный круг. Долго я не ждал, буквально через минуту, погазовав, прислушался, как держит обороты, отпустил тормоза и после короткого разбега стал подниматься круто вверх, благодаря встречному ветру. Развернувшись, я покачал крыльями Иоанну, то меня еще видел, и полетел в сторону Киева, планируя обойти его стороной. Попутный ветер помогал мне, так что я перешел на экономичный режим работы. Я все же решил улететь подальше и поискать горючее на другом аэродроме.

Весело насвистывая, я поглядывал вниз. Высота всего сто метров, да и немцы самолет наверняка искали, и если кто заметит меня, может навести истребители. Хотя их тут не должно быть, разве что у Киева, там свои охранные авиационные части.

Так ориентируясь по карте, я и летел, старательно обходя населенные пункты. Однажды пересек полевую дорогу, по которой ехали две подводы с вооруженными людьми в черной форме. За все время нахождения в тылу у противника я в первый раз увидел полицаев. До этого они мне почему-то не попадались. Да и эти, подумав, что я немец, махали мне руками. Поглядывая через открытый проем двери назад, я только усмехался. Жаль, угостить мне их было нечем.

Киев оставался по левому борту, облетел я его километрах в тридцати. Перелетев Днепр, по которому, дымя сгоревшим углем, буксир тянул баржу да шло что-то большое увеселительное, я продолжил путь дальше по землям родной Украины в сторону Польши.

Топлива у меня оставалось еще километров на сто, но нужный аэродром был близко. Он находился в нескольких километрах от Киева, поэтому я стал искать место для посадки. Причем такое, чтобы аппарат можно было спрятать. Хорошо спрятать.

С креном на левый борт я стал забирать в сторону столицы Украины. Еще немного, и будет довольно большой лесной массив, именно к нему я и летел. Меня интересовали тамошние поляны.

Когда поля и овраги под брюхом самолета сменились густыми кронами деревьев, я еще больше снизился, чуть ли не касаясь колесами верхушек. Прошлого урока мне хватило, больше встречаться с партизанами не хотелось, так что маскировка и еще раз маскировка.

Просека, что мелькнула внизу, сразу привлекла мое внимание. Дело в том, что я под собой засек еще и дорогу. А от просеки она была метрах в трехстах. Уже хорошо, на транспорте можно сюда добраться.

Я сделал еще один круг, чтобы тщательнее рассмотреть просеку, и, посчитав ее вполне приемлемой, пошел на посадку. Шасси я не поломал, но потрясло изрядно, поверхность была не такой ровной, как казалось сверху.

Подогнав «Шторьх» к опушке, я развернул его и заглушил мотор. Быстро покинув самолет, я отошел в сторону и замер, вслушиваясь в лес. Тот медленно приходил в себя после моего прибытия и начал звучать вполне обычно. Покрутившись и еще немного послушав, я подошел к одному из деревьев, давно по-малому хотелось сходить, и, справив свои дела, вернулся к машине. Первым делом я ухватился за хвост, приподнял его и, даже постанывая от натуги, поволок машину хвостом вперед под деревья. С трудом, но я загнал «Шторьх» туда и, достав обрывок маскировочной сети, частично скрыл, после чего с клинком кашевара сбегал к кустарнику и нарубил веток. Шесть раз бегал, но замаскировал технику. Было пять часов дня, так что я еще раз обежал поляну, запоминая ее, и, собравшись, направился к дороге. До аэродрома, что мне был нужен, оставалось одиннадцать километров.

Одет я был в крестьянскую одежду, за поясом «вальтер», а за спиной худенький сидор. Такие парнишки часто по дорогам из села в село ходят на подработки, так что внимания они не привлекают. Сапоги разве что выбивались из образа, но в принципе, они могли быть.

Документы у меня были, аусвайс, но выдан он был в Брянске и отмечен там же. Документ настоящий, тоже трофей. Мы тогда банду националистов взяли, вырезали всех, вот и набрали бумаг. А трупы спрятали, притопили в болоте, как говорится, концы в воду.

С расстоянием я немного ошибся, до дороги было с полкилометра. Она была не особо сильно езженная, но колеи набиты были, последний след, как я определил, двухдневный, несколько немецких грузовиков прошло. Два «опеля» и, кажется, что-то из французских трофеев, а до них несколько бронетранспортеров проезжали.

Осмотревшись и запомнив это место, я поправил сидор и побежал по дороге в сторону аэродрома, изредка бросая взгляды на солнце, чтобы определять, в правильную ли сторону идет дорога. Петляла она, как бык нассал, но в принципе, шла в нужную сторону, смещаясь немного левее, чем мне надо. Ничего, дойду до опушки, а там сориентируюсь.

За все время пути мне так никто и не встретился, хотя однажды что-то мелькнуло, и я, вернувшись немного, присел, чтобы посмотреть на отпечатки подошв, что остались на влажной земле. Тут прошли семеро: трое в советских сапогах, двое в немецких, остальные в гражданской обуви. Даже по разнообразию следов можно было понять, что это партизаны, в крайнем случае полицаи. И те, и те носят все, что под руку подвернется, полицаям только форму выдают. Да и то не всем ее хватает. Но я склонялся все же в сторону партизан, полицаи в лес малыми группами соваться не любят, боятся.

— Утром прошли, — пробормотал я и, посмотрев сперва на одну обочину, потом на другую, повернулся и побежал дальше. Мне эти партизаны были не интересны, свои дела были, не менее важные.

Пробежав еще два километра, я заметил впереди просвет, да и редкое полесье вокруг намекало на близкую опушку, поэтому я замедлил скорость и перешел на шаг. Выйдя на опушку, я с интересом посмотрел, как взлетает «юнкерс» — транспортник, и, хмыкнув, вышел на открытую местность и двинулся вдоль опушки по дороге. Мне нужно было ответвление в сторону аэродрома. Оно было, но прошлось пройти еще три километра. Солнце намекало, что скоро окончательно скроется за горизонтом, так что я направился дальше.

Шагая по обочине, я с интересом осматривался. Вокруг буйствовало лето — зелень и природа во всем ее великолепии.

Мой прилет тут, похоже, зафиксирован не был, а если кто и заметил низко летевший самолет, то подумали, что он на здешний аэродром возвращается. На это я и рассчитывал. Так что никакой паники на дороге, встретил всего три грузовика, все ездили поодиночке, один раз мотоцикл пролетел, обрызгав меня водой из лужи, и попались двое конных полицаев. Эти единственные, кто меня остановил и проверил, но изучив аусвайс, спросили лишь, куда иду. Узнав, что в Киев к дяде, который работает в комендатуре, отпустили.

Убирая в карман документы, я наблюдал, как они неспешно удаляются. Остановили они меня прямо на небольшом каменном, еще дореволюционной постройки мосту, имевшем длину всего метров пятнадцать. Охраны не было, поэтому перегнувшись через каменные перила, я рассмотрел внизу у опор нашу «полуторку», что находилась кабиной в воде, а кузовом на крутом берегу. В кузове уже скопилась листва.

— Война войной, а обед по расписанию, — пробормотал я и, сойдя с моста, ушел в сторону и устроился на бережку. Достав банку с тушенкой и галеты, я принялся обедать — время уже подошло, да и желудок-проглот намекал на это.

Мое внимание привлек очередной гул авиационных моторов. К нужному мне аэродрому подлетал еще один самолет, но не «юнкерс», звук моторов не тот, да и силуэт был другой, однако тоже что-то транспортное. Мне кажется, это был трофей из Европы.

Быстро собравшись, я убрал остатки пищи в сидор и, умывшись в речке, поспешил к аэродрому. Был седьмой час, через пару часов стемнеет, а мне еще нужно было прикинуть и спланировать, как увести с аэродрома бочку с бензином. Немцы ведь тоже пользовались ими, не только наши. Бочки мне хватит заправиться и залить в канистры, даже шестьдесят литров останется. Надо подумать, где найти еще канистры, три хотя бы. У немцев все бочки одинаковые, по двести литров. Были бидоны и фляги, но для хранения горючего и перевозки немцы их не использовали, это не танкисты.

Аэродром окружала колючая проволока на столбах, но как оказалась, она была не везде. Или у немцев закончилась проволока, или стащили крестьяне. За воровство расстреливают, так что думаю, что просто закончилась, тем более столбов дальше не было.

Шагая по дороге вдоль ограды, я вдруг обнаружил, что довольно продолжительное время задумчиво разглядываю часового, который лениво прогуливался за нею. Это был полицай с винтовкой за плечом. План созрел мгновенно, слишком уж пропойным было у него лицо.

— Дяденька! — негромко окликнул я его тоненьким голоском, сорвав с головы кепку и нервно крутя ее в руках.

Покосившись на меня, тот осмотрелся и дернул головой, мол, что надо.

— Дяденька, а бензинчику самолетного можно у вас купить? Тятя послал, денежку дал, а нигде нет, сказал, ищи.

Тот заинтересованно поиграл бровями, с интересом рассматривая меня, и спросил негромко:

— Сколько надо?

— Бочку, — ухнул я и, увидев, как у того расширяются глаза, быстро добавил: — И две канистры еще можно.

Тот, немного придя в себя, задумался, явно что-то прикидывая. Наконец он пришел к какому-то выводу и сказал:

— Семьдесят немецких марок. Не оккупационных.

— Много, дяденька, — заныл я, еще сильнее крутя кепку, — у меня только сорок три марки.

— Ладно, тогда бочку без канистр.

— Спасибо, дяденька, — я даже подпрыгнул.

— У меня смена скоро заканчивается. Видишь там дальше кустарник у дороги?

— Да, дяденька, — мельком обернувшись, закивал я. Я мимо него проходил, так что место знал.

— Жди там. Туда все привезу.

— Хорошо, дяденька, — закивал я и, поклонившись ему — часовому это понравилось, сразу заулыбался, и вприпрыжку побежал к кустарнику.

Особо этому прощелыге я не верил, мог и кидок сделать, но такой шанс упускать не хотелось, вот я и разыграл деревенского дурачка. Посмотрим, я тоже особо платить не собирался, у меня карманы не резиновые, еще всю оккупированную Европу пересекать, деньги не раз понадобятся. Да, я уже планировал, как убраться с этой территории. Ждать непобедимую Красную Армию не хотелось, рано ли поздно все равно вычислят, да и жить в постоянной тревоге за себя и близких не хотелось, так что еще пребывая в карцере я решил искать другое гражданство. Хотя вроде я об этом говорил.

Мелькнула мысль свалить в Австралию, но там жарко и крокодилы, поэтому после недолгих раздумий я выбрал вполне благополучную Канаду. К тому же именно туда побегут от войны все бандеровцы и националисты. А там уже буду я, и связи у меня в иммиграционной службе будут, вот там и продолжу охоту. Об Америке я не думал, она мне и в той жизни не нравилась, лживая и подлая страна, мараться не хочу, становясь ее гражданином. А Канада самое то. Вот такие дела. Да, кстати, уходить в Канаду просто так не хотелось, в Европе много банков, которые так и просятся, чтобы их ограбили, ну или тут пробегусь. Буду экспроприировать украденное. А в Канаду буду уходить сперва через Францию, потом пролив, в Великобританию, а там уже разберусь. Язык до Киева доведет. Кстати, до него меньше десяти километров. Можно, конечно, и тут задержаться, но пока лето и хорошая погода, я решил перебраться через Атлантику, устроюсь, получу гражданство, куплю себе дом, то есть обеспечу тыл, и со спокойной душой вернусь сюда. Заодно изучу маршрут. Время еще есть. В общем, пока война, есть шанс не только отомстить бандеровцам за все, но и изрядно поправить свое материальное состояние, причем не мелочевкой. Ха, может, и с Бандерой пересекусь, он вроде жив еще.

В кустах на траве я провалялся где-то около часа, скоро уже стемнеть должно было, а полицая все не было. Кстати, мне было хорошо известно, что немцы хранят авиационное топливо в синих бочках с белой полосой посередине.

Когда послышался скрип тележной оси, перестук копыт и лошадиное всхрапывание, то есть самый обычный шум двигающегося гужевого транспорта, то я насторожился. Привстав на локте, выглянул из небольшого оврага, разглядывая телегу и двух седоков-полицаев. Один и них и был тем часовым. На телеге была большая копна сена.

Выбор полицая для встречи именно в этом месте меня порадовал, дорога спускалась в поросший кустарником овраг, место со всех сторон укрытое и тихое. К тому же эта дорога была малоезженой. Когда я на нее свернул, всего одного мотоциклиста встретил, да меня догнали и обогнали двое велосипедистов.

Встав на ноги, я отряхнул колени и бок от налипшей травы. Тут недавно косили, так что сухие травинки еще встречались.

— Доброго вам вечера, дяденьки, — заулыбался я, снова срывая кепку.

— Вот он, тута, а ты говоришь, сбежит, — довольно крякнул мой знакомый полицай.

— Дяденька, а где бочка? — с детским любопытством поинтересовался я.

— Ты стой на месте, — посоветовал мой знакомый полицай, пока другой снимал с плечами винтовку.

— Ну, я так и думал, — недовольно хмыкнув, я опустил кепку, которая скрывала направленный на них пистолет. Трижды щелкнуло, и довольно звонко хлопнул глушитель, отчего оба полицая упали. Один под колеса телеги, другой, что успел сделать пару шагов, в лужу неподалеку от спуска в овраг.

— Мембраны менять пора, — вздохнул я.

В сидоре у меня кроме запаса патронов был инструмент для чистки, а также замены мембран в глушителе, которые рассчитаны всего на пятьдесят выстрелов. Запасные у меня были. Подойдя к телеге, я стал ворошить сено. Как и ожидалось, никакой бочки внутри не было, даже канистры отсутствовали, классический кидок. Только время зря потратил да этих ухлопал, наверняка теперь тревога поднимется. Нехорошо.

Посмотрев на темнеющее небо, где уже начали загораться звезды, я только горестно вздохнул. Придется самому все устраивать, горючка нужна.

В это время, к моему большому удивлению, застонал тот полицай, с которым я и вел основные переговоры.

— О, да ты живой, как же я так опростоволосился? В сердце ведь стрелял.

Подойдя, я перебросил «вальтер» в левую руку и, присев рядом с ним, одним ударом погрузил палец в раневой канал и начал крутить его, отчего тот проснулся и застонал.

— Очнулся, голубчик? Это хорошо. Теперь мне бы хотелось узнать всю инфраструктуру аэродрома. Причем в подробностях, особенно как охраняется, где секреты и где бочки с бензином стоят. Не томи, излей душу. Черти в аду меньше варить будут.

Тот не стал запираться и, изредка прерываясь на кашель, отчего на губах стала выступать розовая пена, начал рассказывать, отвечая на мои уточняющие вопросы.

— Кстати, — вспомнил я, — а что это за транспортник сегодня вечером у вас сел? Конструкция незнакомая.

— Не знаю. Прибыл какой-то представитель Гитлера из Берлина и привез какого-то бандита. Он под охраной был.

— Кого это, интересно? — пробормотал я себе под нос.

— Тимофей немного понимает немецкий, слышал разговор двух техников, какого-то Бандеру привезли.

— Да-а?.. — подняв брови, протянул я. — Ха, похоже, мне придется задержаться тут у вас… Эй, ты чего глаза закатил?… Сдох, сволочь.

Темнота уже полностью покрыла эти территории, поэтому, обыскав тела полицаев, я погрузил их в телегу и, взяв лошадь под узду, стал спускаться в овраг. Жаль, этот транспорт использовать не получится, приметный, опознают в момент и лошадь, и телегу. Загнав телегу в кусты, я снял уздечку и постромки, после чего ударил лошадь по крупу, прогоняя прочь. Та отбежала в сторону и стала подниматься по склону, где и замерла, а я, нарезав ножом ветки, прикрыл телегу и тела на ней.

— Ну и хрен с тобой, — буркнул я и, посмотрев на поднимающуюся луну — видно все было довольно хорошо, вернулся на дорогу и энергичным шагом направился в сторону аэродрома. Бандера Бандерой, но пути отхода нужно обеспечить, то есть заправиться. Наверняка когда я его грохну — если повезет, конечно, может, кого и из начальства местных оккупационных властей достану, — то шухер будет серьезный, и перекроют все дороги. Пусть вот небо попробуют перекрыть. Взлечу ночью, и поминайте, как звали. Не, все-таки классная штука этот самолет, для диверсантов самое то, попробуй поймай.

Следующее место моей посадки по плану — это тот лес в Волынской области, где я работал «Лешим», неподалеку от Луцка, а чтобы долететь до него, нужна полная заправка, да и запасец иметь было бы неплохо. Дальше Польша, Германия и Швейцария или через Францию в Великобританию, по ситуации. Если повезет, так весь путь по воздуху и проделаю. Мне «Шторьх» все больше и больше нравился.

Добравшись до ограды, я уверенным шагом направился дальше. Удивительно, но факт, не вся ограда охранялась, со стороны взлетной площадки ни забора, ни часовых не было, только два раза за ночь проходил парный патруль, и все.

Обойдя забор, я, пригибаясь, направился дальше, внимательно вглядываясь в ночь. У зданий, где располагались разнообразные службы и казарма, светились неяркие огни, да у крупнокалиберной зенитки, что я обошел, курил солдат из расчета, а так тишь да гладь. Мимо этой зенитки пришлось ползти по-пластунски, благо косили траву тут довольно давно, и она заметно подросла, чтобы прятать меня в траве.

К самолетам, выстроенным в линеечку, я не пошел. Там, конечно, есть топливо, но пересекать бетонную полосу, когда луна на небосклоне позволяла все достаточно хорошо разглядеть, было не просто глупо — преступно. Так и полз я в траве, извиваясь, как змея. Меня интересовал большой навес, укрытый маскировочными сетями, стоявший отдельно. Именно в нем и находились нужные мне бочки и остальное, там же рядком выстроилось три бензовоза. Мысль угнать один из них даже не мелькала, не дадут, сожгут вместе с ним. Ну на фиг такую идею.

Добравшись до склада ГСМ, я осмотрелся и, осторожно откинув край маскировочной сети, забрался под нее, где уже нормально встал на ноги и стал обходить склад, рассматривая, что в нем было. Рассматривал не глазами, темно было, а имеющийся в сидоре фонарик не включишь, увидят, поэтому щупал и трогал. Найдя новенький кусок брезента, который покрывал что-то громоздкое, я залез под него и включил фонарик. Под брезентом оказались двухколесные тачки.

— Милые, да вы мне как раз и нужны, — тихо ахнул я.

До этого я планировал просто укатить бочку старым и проверенным способом, а раз тут тачки, то можно было бы прихватить и побольше. Тут главное жадность подавить, а то я эту тачку не сдвину. Стащив с тачек брезент, я отрезал очень приличный кусок, который собирался взять с собой, и, укрываясь им, стал осматривать бочки и то, что находилось на стеллажах. Первым я отложил ручной бензонасос — хоть им буду заливать горючку в баки, канистрами тяжело и неудобно, а тут длинный шланг и рычаг ручного насоса. Потом, найдя бочку, открыл горловину и принюхался. В нос шибанул знакомый резковатый запах. То, что надо.

Сбегав за тачкой, я осторожно, стараясь не стукать ею по другим вещам на складе, по коридору между стеллажами подкатил к бочкам. Подложил свернутый брезент, чтобы избежать шума, и, наклонив, осторожно уронил выбранную бочку на пол. С третьей попытки закатил бочку в тачку и попробовал катить. Тяжело, конечно, но в принципе, в норме, утащу. После этого я зафиксировал бочку в кузове, чтобы она не каталась, положил рядом бензонасос, длинный шланг и еще три канистры, пустые естественно. Взял бы больше, да не было. Ну, и укрыл все это брезентом. Тачка была новая, ручки впереди были сделаны для двух человек, так что, ухватившись за рукоятку, я перекатил ставшую очень тяжелой тачку к одной из матерчатых стен и, выдернув колышек, выкатил все это наружу, снова зафиксировав маскировочную сеть.

Однако я вернулся через старый свой лаз и, подкравшись к бочкам, сделал сюрприз для тех, кто вой дет на склад. Думаю, полыхнет тут изрядно. Убедившись, что детонатор в бочке и леска натянута, я выбрался назад и вернулся к тачке.

Забросив сидор за спину и поправив лямки, я присел рядом с тачкой на корточки и осмотрелся. Теперь как-то нужно все это утащить, причем незаметно, а ведь ночь была лунная, и спасительных туч не предвиделось. То есть тачку в траве при передвижении не спрячешь, что-то придумать надо. Но вот что?

Задумчиво посмотрев в сторону ряда транспорт ников — чуть дальше находилась боевая часть, я рассмотрел там истребители, предполагаю, это «ночники», но сегодня они не работали, тихо было на аэродроме. Я мстительно улыбнулся. План, и, надо сказать, неплохой план, начал формироваться у меня в голове. Чтобы отвлечь наблюдателей и охрану, нужно сделать что-то этакое, что надолго отвлечет их, а мне позволит исчезнуть с территории аэродрома, причем незаметно. Устраивать пожар с мощным взрывом и огнем не хотелось, пламя осветит весь аэродром и мою тушку, что тащит, вернее будет тащить за собой тачку, так что в момент обнаружат. Значит, что? Правильно, нужно устраивать пожар подальше от склада ГСМ, чтобы я мог спокойно уйти. Тут так и так рванет, хватит и того, что откинут полог и заденут леску. Главное мне быть в это время как можно дальше.

Прокравшись вдоль стены к бензовозам, я осмотрел кабину первой машины. Подойдет, бочка на шасси у нее была полна. Не успел я ничего сделать, хотя палец уже был на кнопке стартера, как у административных зданий поднялась тревога, и от казармы отъехало две машины, набитые людьми. Но направились они не в мою сторону, а к площадке, где под маскировочными сетями стояли истребители. К всеобщей какофонии добавилась сирена воздушной тревоги. Выскользнув из кабины машины и не забыв захлопнуть дверцу, я укрылся за углом склада, наблюдая, как к тому бензовозу, в котором я только что сидел, подбежал водитель и покатил к самолетам. А те уже запускали моторы. Повезло водиле, если бы ко входу на склад побежал, пришлось бы стрелять, я его на прицеле держал. Сгореть заживо я не планировал, а полыхнуло бы тут здорово.

— Да это шанс, — промурлыкал я и, подбежав к тачке, под шум проснувшегося аэродрома покатил ту, дребезжащую металлом о металл, к забору. Обходить весь забор мне не хотелось, а тут всего пятьсот метров до него, преодолею колючку, и будет дорога, на которой я с тем полицаем общался. А в небе уже шумели двигатели советской дальнебомбардировочной авиации. Ну или фронтовой, у них вроде дальности тоже хватает. Какофония скрыла мое передвижение.

До забора я добрался благополучно, наблюдательная вышка была далеко, и оттуда меня не видели, а часового, что тут обычно ходил по тропинке, я не обнаружил, видимо дальше ушел, патрулируя свою зону ответственности. Ножом разрезав проволоку, я раздвинул ее в сторону, в темноте все-таки укололся, и, выкатив тачку на дорогу, вернулся и соединил проем, как будто тут все, так и было, после чего покатил тачку к тому оврагу, где в телеге лежали тела неудачливых компаньонов. На адреналине я нормально дотащил тяжелую тачку и даже спустил ее в овраг, придерживая. Но вот подняться на противоположный склон не смог, только дыхание сбил. Четыре раза пытался, даже до середины не добрался.

— Лошадь, — вспомнил я.

Откатив тачку на обочину, проверил, как там все уложено, и побежал в кустарник, телега была на месте, после чего поднялся по склону. Тут меня ждало разочарование, лошади не было. Оббегав все вокруг, я только потерял время, лошади действительно не было.

В это время на аэродроме вспыхнули огни и забили зенитки. Вот столб света выхватил в ночной мгле советский дальний бомбардировщик, что заходил на аэродром. Прыгнув в овраг, я закрыл голову руками, чувствуя, как трясется земля от разрывов советских авиабомб. Тут меньше километра, легко достать может осколком.

Через десять минут, когда прожекторы погасли, я поднялся на склон и выглянул над краем обрыва, разглядывая хорошо освещенный аэродром немцев. То ли наши так удачно в склад ГСМ попали, то ли моя закладочка сработала. Не знаю.

— Все шито-крыто, — промурлыкал я. — Пусть докажут, что с аэродрома что-то украли.

Вернувшись, я замер у тачки, угрюмо поглядывая вокруг. Надо признать, за ночь я тачку до самолета просто не дотащу, не смогу. Нужно что-то другое придумать. В принципе, можно ее спрятать и уже доставить к «Шторьху» позже, когда проведу акцию в Киеве, взлетать все равно планирую ночью. Но не тут же прятать, рядом с трупами. До них тут метров пятьдесят всего. Вот я и ходил вокруг тачки, поглядывая на нее и склон оврага. Нет, не подниму.

Идея пришла, когда я посмотрел на бочку, что лежала на боку в тачке. Обдумав ее, я вздохнул и пробормотал:

— Ну, раз ничего другого в голову не приходит, попробуем этот способ.

Сняв с тачки брезент и канистры с бензонасосом, я все это в два приема поднял на склон, аккуратно сложил на обочине, после чего, спустившись, поднял ручки тачки и скатил бочку на землю. Закатил наверх уже саму тачку. Только после этого я стал толкать бочку наверх, подпирая ее коленями, чтобы дать отдых руках, так я и поднял на не особо большой и крутой склон тяжеленную бочку. Сорок минут на это понадобилось и полное истощение сил, но я сделал это.

Дав себе полчаса отдыха, я погрузил бочку в тачку. Это было несложно: задний борт упираешь в землю, отчего тачка встает дыбом, и закатываешь внутрь, поднимая. Потом сложил остальные вещи, зафиксировал их и покатил дальше, отдыхая каждый километр. В общем, до леса я не дошел, просто не смог. Даже до моста с той сброшенной в воду «полуторкой» не добрался, а обнаружив слева довольно крупную рощу, свернул в нее и там замаскировал на опушке, загнав тачку в кустарник и завалив нарубленными ветками.

После этого отряхнувшись и приведя себя в порядок, я вышел на дорогу, и при движении отдыхая, даже блаженно улыбаясь, так легко было, направился к Киеву. Программу минимум выполнил, утащил топливо и спрятал его, осталось доделать другое. Мне необходимо было использовать этот шанс добраться до Бандеры. Надеюсь, и другие лидеры националистического движения тоже встретятся у меня на пути, очень надеюсь.

Естественно, ушел я недалеко, километра на три, после чего просто скатился на обочину и, подложив под голову сидор, накрылся полой куртки и спокойно уснул. Я слишком устал.

Разбудили меня припекающие лучи солнца. Повозившись, я сел и сонно осмотрелся. Посмотрел на часы и завел их. Одиннадцатый час дня — м-да, вот это я дал храпака! Похоже, вчерашний день серьезно измотал меня. А ведь снова хотел использовать одного из часовых как бурлака, но благоразумие победило. Если повезет, кражу не сразу заметят, а вот пропажу часового обнаружат быстро.

Достав флягу, я немного попил, после чего плеснул себе на ладонь и умылся, вытер лицо рукавом. После этого убрал сидор за спину и встал, но направился не на дорогу, а в кустики, организм требовал.

Когда я вернулся на дорогу, то обнаружил группу пешеходов, что шла в сторону Киева. По виду, шли на заработки, поэтому, пристроившись с ними, как бы мы вместе и вроде как нет, направился следом. Недолго, шли те не спеша, поэтому, когда нас догнала телега с возом сена, я попросил подвезти меня. Дед-возница кивнул, у него уже сидело двое попутчиков. Так что к столице Украины мы подъехали в полдень, да и то останавливались отдохнуть и напоить коней в речке, но все быстрее, чем пешком.

В Киеве, благополучно преодолев все посты, дед свернул в сторону ближайшего рынка. Остальные попутчики отправилась с ним, а я, распростившись, пошел дальше в центр города. Тут бы пригодилась одежда горожанина, а не та, что была на мне — помятая крестьянская. Но другая осталась в самолете. Я же не предполагал, что мне потребуется посетить Киев.

Купив у уличной торговки пирожки — взял с запасом, другие завернул в холстину и убрал в сидор, — и пережевывая на ходу, я направился дальше. Мне нужен был «язык» и место, где его можно без проблем допросить. Причем «язык» знающий, из канцелярии местного оккупационного правительства, на крайний случай из комендатуры.

Так я и гулял, поглядывая вокруг. Жизнь в городе текла размеренно и спокойно… для оккупантов. Было видно, что немцы чувствовали себя хозяевами. Это было видно по их поведению, а вот жители старались быстро пройти мимо такого завоевателя, в городе чувствовался страх, он буквально витал над ним. Разве что еще полицаи и пособники тоже ходили поглядывая вокруг орлами. А так не очень хорошая ситуация была в столице моего родного в будущем-прошлом государстве.

На площади, где располагалась комендатура, а также и административные учреждения, я встал у большой афиши и, поглядывая на объявления и дожевывая последний пирожок, кстати, с картошкой и луком, заодно приглядывался к тем людям, что выходят из всех привлекших мое внимание зданий.

Меня заинтересовал один гауптман, вышедший из здания комендатуры. Он энергичным шагом направился в сторону одной из улиц. Видимо, ему требовалось дойти куда-то не так далеко, иначе воспользовался бы машиной или в крайнем случае мотоциклом, что стояли у комендатуры. Именно поэтому я и направился за ним следом, поглядывая вокруг. Мало ли.

Тот прошел два перекрестка и свернул на тихую улочку. Там вошел в подъезд многоквартирного трехэтажного здания. Я зашел следом, осмотрелся и прислушался. Подъезд был пуст, но наверху звучали шаги. Подойдя к перилам, я посмотрел наверх и, расслышав, как на третьем этаже скрипнула дверь, улыбнулся. Я знал, куда зашел тот. Тихо перепрыгивая сразу через несколько ступенек, я вознесся туда и осторожно потянул на себя одну из трех квартирных дверей. Та не была заперта, так что я застал гауптмана в прихожей в тот момент, когда он снимал сапоги. Рванув к нему, я увел руку, которой он пытался машинально прикрыться, в сторону и ударил его рукояткой пистолета по голове.

— Юзеф, что у тебя там? Опять вешалку уронил? — услышал я женский голос на немецком языке. Когда в дверном проеме мелькнула тень, я подскочил к нему и, напугав женщину, так же вырубил ее. Она держала в руках миску и взбивала в ней яйца, та упала, и содержимое расплескалось, следом упала женщина.

Убедившись, что оба находятся без сознания, я оббежал квартиру. Больше никого не было, лишь кот умывался, сидя на буфете. Вернувшись, я сунул в рот женщины кляп и связал ей руки за спиной. А вот гаупт мана потащил в комнату, где у них находилась спальня. Там я его также связал и сунул в рот кляп. После чего начал будить. А когда тот очнулся, то последовал довольно жесткий допрос, отчего капитан навсегда остался бы калекой. Добив — оставлять его в живых мы не договаривались, — я осмотрел квартиру, нашел заначки, крупную сумму в рейхсмарках и портфель, набитый награбленным, в основном в золоте, а также еще кое-что по мелочи. Мне все сгодится, трофеи они и есть трофеи, это не мародерство.

Закончив с этим делом, я повесил ставший заметно тяжелее сидор за спину, покинул квартиру и дом. Несколько часов у меня есть, и нужно их использовать, потом нужно покинуть город, другого шанса не будет. В данный момент Бандера находился в здании комендатуры, но он сидел в камере-одиночке. Гауптман пояснил, что его временно доставили из концлагеря по заявке местной оккупационной администрации, у которой возникли некоторые моменты недопонимания в сотрудничестве с местными националистами. Казнили они некоторых лидеров, взяв их на краже, а то, что те зверствовали на местных территориях, администрацию, похоже, волновало мало. Главное, они украли у немцев. Немцы все, что принадлежит местному населению, считали своим, а раз не сдали в общак — значит, воры. Проще говоря, те не поделились трофеями, снятыми с замученных жертв, а у евреев золота мно-о-ого было, вот немцы и обиделись. Серьезно обиделись, почти тысяча националистов, включая лидеров, были расстреляны в Бабьем Яру, там они еще и другие делишки припомнили. Те тоже обиделись, и возникло напряжение, то есть до противостояния еще не дошло, в смысле до того момента, когда начинают рвать глотки друг другу, но немцы поняли, что перегнули палку, и вступили в переговоры. Одним из условий от националистов стал Бандера. Интересно, что будет, если Степку-Говнюка убьют у немцев под защитой? Война? Сейчас, по словам гауптмана, все на грани стоит. Националисты готовы в леса уйти, а их в Киеве и окрестностях ох как много. Правда, там разные партии, часть-то все равно останется верно служить оккупантам, но некоторая часть действительно будет воевать с немцами.

Это было мнение капитана и его руководства. Я же считал по-другому. Националисты утрутся, они всегда утирались, что бы с ними ни делали, но напряжение останется, и будут по-тихому гадить друг другу. Что тоже неплохо.

Я вернулся на площадь и, подведя свои часы — они немного отставали, — сунул руку в карман куртки, где у меня находился «вальтер» с накрученным глушителем. Через дыру наружу выходили ствол и глушитель, скрытые полой. Мне это нужно было, чтобы не оставлять улики, то есть гильзы, они после стрельбы останутся в кармане.

По словам гапутмана, Бандеру должны были в четыре дня отправить на встречу, поэтому встреча была назначена на сегодня в большом ресторане. Пока было полчетвертого, так что я спокойно стоял у афиши, поглядывая на прогуливающихся горожан, и косился в сторону комендатуры. Когда ко входу подкатили две легковые машины и из здания в сопровождении трех офицеров вышел Степан, я только улыбнулся. Тот был в черных выглаженных брюках, в белой рубахе, с курткой в руках и непокрытой головой, начищенные штиблеты буквально блестели, отражая солнечные лучи.

Где находится ресторан, я знал, как и то, на какую улицу свернут машины, поэтому стоял у нужного перекрестка.

Машина, в которую посадили Бандеру, была кабриолетом с убранным верхом, то есть всех пассажиров и Степана было хорошо видно. Двое офицеров стиснули его с боков, сидели они на заднем сиденье. Ну, а когда они проезжали мимо, я, встав на краю тротуара рядом с пожилым мужчиной, трижды нажал на спуск, отчего Степан трижды дернулся. Скорость была небольшая, да и расстояние всего метров пять, так что не промахнулся и, развернувшись, прогулочным шагом направился по площади мимо комендатуры в сторону другой улицы.

То, что их подопечный убит, сопровождающие офицеры, видимо, поняли не сразу. Скорее всего, когда кровь начала растекаться по рубахе — три пули в грудь как-никак, поэтому я услышал сигналы и крики тревоги, когда почти пересек улицу. Некоторые немцы и офицеры насторожились, как и все вокруг, я тоже остановился и удивленно прислушался. Кто-то побежал к машине, кто-то поспешил прочь, я последовал примеру последних. Шел быстрым шагом, но не бежал, бегущий человек привлекает слишком много внимания. Нужно было поторопиться, пока не перекрыли все выезды из города, задерживаться тут я не планировал.

Запрыгнув в трамвай, я оплатил билет и встал в проходе, все сидячие места были заняты. Пересек на трамвае половину города, после чего покинул его и направился дальше. Город, конечно, изменился, то есть изменится в будущем, но в принципе, ориентироваться мне это не мешало.

Заметив впереди знакомую телегу с копной сена, я прибавил шагу, стараясь ее догнать.

— Доброго вечерочка вам, дед Михей, — поздоровался я на украинском с тем дедом, что подбросил меня до города.

— А, Михайло, — натягивая поводья, посмотрел тот на меня. — Нашел, что хотел?

— Нет, дядька с бригадой за городом работают, мы мимо той деревни проехали, вот к ним иду, надеюсь до темноты успеть. Возьмете пассажиром?

— Сидай, чаво уж там.

Запрыгнув на сено, я с удобствами устроился, положив рядом сидор, и стал с интересом крутить головой, разглядывая город, горожан, гостей и оккупантов с их прислужниками, при этом общаясь с любопытным дедом. Достав из сидора пирожки, я угостил его парочкой, да и сам впился в один такой. Вкусный, ароматный, с грибами.

Деду я сказал, что у меня в городе живет дядька-строитель, мол, зазывал к себе в бригаду, вроде как с ним с голоду не помру. «Утка» прошла, да и мне она нужна была, только чтобы попасть в город. Уж больно дед попался любопытный, так что пришлось придумывать отговорку, почему спешно уезжаю. Вроде прошла нормально.

Стуча колесами по неровному покрытию, мы достигли окраины города и поста на въезде.

— Случилось, кажись, что-то, — сказал дед Михей, пристально разглядывая затор у поста. Там уже скопилось около десятка телег. Людей нормально пропускали, документы только проверяли, а вот на телегах шмон устраивали капитальный.

— Да, похоже, что-то случилось, — согласился я, с не меньшим вниманием глядя на работу поста.

— Долго ждать, да и не хотел я вечером ехать, пожалуй, к дочке вернусь, переночую у нее, — сказал дед, но спуститься на землю и развернуть лошадей не успел, сзади нас подперла другая повозка, с полицаями, поэтому дед вернулся, крутя головой. — Хотя можно и сегодня выехать.

Мне показалось, что он серьезно нервничал, хотя по виду этого и не скажешь, балагурил, как и прежде. Нет, не показалось, действительно напряжен. Сам я особо не опасался, шмон был одна видимость: отдали приказ, и они выполняли, поэтому оружие я не стал прятать в телеге. У меня их было два: мой «вальтер» и тот, что я затрофеил у гауптмана. Не осматривали они всех людей, только выборочно.

— Нет, все-таки к дочке вернусь, — громко сказал дед и спрыгнул на землю, беря коней под узду и разворачивая телегу.

— Ну, я тогда пешком, до свиданья, дед Михей, — спрыгнув с телеги и подхватив сидор, сказал я.

— Бывай, — кивнул тот.

Дед отправился назад по улице, он заинтересовал двух полицаев, что ехали за нами, и они поспешили следом, а я легким прогулочным шагом подошел к посту. Здоровенный унтер только мельком осмотрел меня, а стоявший рядом с ним полицай проверил документы.

— В порядке, проходи, — кивнул он и добавил: — В комендатуре не забудь отметиться, еще не просрочил, но время проходит.

— Хорошо, дяденька, — кивнул я и зашагал по дороге вместе с другими путниками, уходя все дальше и дальше от Киева.

Меня не обыскивали. Как я уже говорил, это было выборочное дело, только взрослых мужчин, да и то не всех. Вон, двоих велосипедистов даже не опросили, документы мельком посмотрели да махнули рукой, мол, проезжайте. Странно, вообще-то, перекрыли город, я думал, серьезнее будет. Да и дед этот странный непонятно себя вел, тоже в копилку непонятностей.

До того места, где я спрятал тачку с топливом, оставалось километров двенадцать, так что нужно было поторопиться. Вечерело, поэтому я шел быстрым шагом, удаляясь от столицы. Наконец она скрылась за холмом, но я не снизил скорости. По дороге гоняли туда-сюда машины и мотоциклисты, но в принципе, было спокойно. Видимо, местная администрация не посчитала ликвидацию Бандеры чем-то особо важным, никто он для них был. Да и полицейских, похоже, так и не обнаружили, замаскировал я телегу хорошо, пока вонять не начнут, и не найдут.

Когда стемнело, я преодолел половину расстояния и продолжил шагать дальше, только добил остатки пирожков. Когда впереди мелькнула при серебристом свете луны водная гладь речки, я снизил скорость и, раздумывая, кивнул сам себе и свернул к ней. Хотелось искупаться и смыть с себя пот, а то грязный и пыльный, как чурка.

Когда по мосту, что пересекал речку, проскакал десяток конных — полицаи, похоже, я как раз снимал исподнее, бросая его в воду у берега. Раз решил искупаться, так и постираюсь. Все вещи из карманов я убрал в сидор. Меня, видимо, не заметили и умчались в сторону Киева.

Поплавав в довольно теплой водице, я выбрался на берег, сел на нем, опустив ноги в воду, и стал стирать одежду. В общем, стирка обычная, только без мыла. Выжав одежду, я набросил ее на кустарник, пусть сохнет, и, еще раз искупавшись, лег на берегу, положив голову на сидор, и ненадолго прикрыл глаза, пережидая, пока одежда высохнет. Как я уснул, сам не понимаю, видимо, сказались последние выматывающие дни.

Проснулся я от чириканья птичек, когда солнце уже наполовину показалось из-за горизонта.

— Мать, — выругался я и, обернувшись к кустам, обнаружил, что одежда исчезла, и выругался громче: — Ур-роды!

Подхватив сидор, видимо воры побоялись его тронуть, чтобы не разбудить меня, я нагишом выскочил на дорогу, изрядно испугав женщину, что сидела на телеге, и позабавив возницу.

— Воров не видели? Обокрали, гады.

— Были двое, — натянув поводья, кивнул возница. — Только что видел, за поворот они ушли, деревья скрыли. Если побежишь, то догонишь. У одного сапоги в руке были, хорошие такие. Добротные.

— Спасибо, — кивнул я и нагишом рванул по дороге дальше от столицы Украины, куда указал возница.

В принципе, особо меня не обокрали. Все, что мне необходимо и было ценным, лежало в сидоре, всего лишь одежда пропала. У меня была смена в «Шторьхе», но не было обуви. А сапоги действительно отличные, ни разу меня не подводили.

Шлепая босыми ногами, я бежал по обочине — на самой дороге мелкие камни с острыми кромками, еще не хватало ступни распороть. Когда я добрался до поворота, то действительно рассмотрел двоих мужчин, что торопливо шагали примерно в километре от меня. Я прибавил ходу. В это время меня догнала легковушка и, обгоняя, посигналила, видимо водителя позабавил мой вид. Один из воров мельком обернулся и тронул рукой напарника, они о чем-то переговорили и свернули с дороги в рощу, что росла у дороги.

Добежав до того места, где они свернули, я развязал горловину сидора, привел оружие к бою и, держа вещмешок за горловину и придерживая лямки, чтоб не волочились по земле, по небольшой тропинке спустился в кювет и направился в роще. Как и ожидалось, оба находились там, на опушке. Я немного ошибся, определяя их возраст, молодыми они были. Не шестнадцать, как мне, а где-то по двадцать.

— Я же тебе говорил, надо было по голове его треснуть и мешок забрать, — сказал один в довольно приличной городской одежде.

— Нечем тогда было, а кулаком — еще бы заорал, а тут сам все принес, — ответил второй, усмехаясь. Он же и достал из кармана нож. — Положи мешок под ноги, мы не убийцы.

— Зато я убийца, — ответил я, роняя сидор на траву и поднимая пистолет с наверченным на него глушителем. — Раздевайтесь. Все скидывайте, даже портки, мешки отдельно.

— А мы что, мы ничего, — бросив нож на листву, сразу поднял руки второй.

— Я сказал, раздевайтесь. Быстро!

Те тут же засуетились, расстегивая одежду и бросая ее себе под ноги. Когда они встали передо мной такими же обнаженными, я сказал:

— Так, любовнички, отошли к тем деревьям и сели на корточки, а я пока посмотрю, что за трофеи добыл.

— А почему любовнички? — спросил первый, он поинтеллигентнее выглядел, видимо городской.

— К слову пришлось, — отмахнулся я и, присев у мешков, стал в них рыться под недобрыми взглядами обоих парней. Вывалив содержимое на траву, я стал откладывать то, что мне пригодится, и что нет. Кусок соленого сала, свежий хлеб, вареные яйца, луковицы и перья чеснока без сомнений ушли в сторону — это нужно, потом запасные портянки и другое по мелочи. Убрав все трофеи в оба мешка и оставив на траве то, что мне не нужно, я подошел к своей одежде. Когда я через голову надевал нижнюю рубаху, то расслышал шум со стороны парней. Вскинув руку и глядя одним глазом через отверстие ворота, я свалил сперва одного, потом второго. Не убил, ранил, оба получили по пуле в ногу.

Наконец, просунув голову, я надел нормально рубаху, а то застрял, и, не забыв сапоги, направился к парням, что стонали на траве метрах в десяти от меня. Бежали от меня, а не ко мне.

— Ну что, салабоны, поняли теперь, что воровство до добра не доведет? — спросил я, бросая рядом штаны одного из парней. Они мне не подходили, были слишком большими по размеру, а так хоть перевяжутся. — Я ведь не простой паренек, а боец разведгруппы Красной Армии с позывным «Леший», выполняю во вражеском тылу ответственное задание по ликвидации украинских бандитов. Вчера в Киеве ликвидировал уже одного такого, так что продолжу работу. Мне еще шестерых уничтожить надо. Устал вчера после работы, уснул, а тут вы меня ограбили. Нехорошо, я доложу руководству о ваших делишках. Сам о вас мараться не буду, но когда наши придут сюда, освобождая территории, суд решит, что с вами делать. В петле ли вы будете бултыхаться, или на исправительные работы отправитесь. Скорее всего последнее, вешать будут только тех, кто сотрудничеством с немцами замарался. Когда в этом году территории освобождали, многих пойманных пособников повесили.

Поболтав еще немного, я встал и подхватил мешки парней. Нужную информацию я им слил, а то Бандеру ликвидировали, и никто не знает, кто. Ремизов догадается, он знает, что я пользуюсь позывным «Леший».

Выйдя на дорогу, я поспешил дальше, не особо беспокоясь, что будет с ворами, это уже их проблемы. А то, что они могут дать немцам мое описание, тоже не особо волновало, меня тут через несколько часов не будет, в крайнем случае суток — не знаю, сколько буду волочь эту бочку до самолета. Транспорт, что ли, какой найти или поймать? Подумать надо.

Когда меня догнала знакомая телега, я даже обрадовался и, помахав деду Михею, спросил:

— Нормально выехали?

— Да, сегодня спокойно выпускали, — кивнул тот и, натягивая поводья, велел: — Сидай, подвезу, чего уж там.

— Ага, спасибо, — кивнув, я забросил мешки на сено и залез сам.

— Ты же вроде в деревню шел? Так она позади осталась.

— Да знаю, дядька же в другом месте работает, вот часть их вещей велели перенести. Все, взяли меня в бригаду. Пристроили.

— То дело, — одобрительно кивнул дед и недовольно крякнул, когда дорога повернула и впереди появился передвижной пост. А с ним две телеги и несколько полицаев, что досматривали всех, кто подъезжал к ним. — Опять что-то случилось.

То, что полицаи действовали не по-своему хотению, а по приказу, подтверждало то, что с ними был один немецкий солдат, он, похоже, следил за работой поста.

Дед снизил скорость под моим недоуменным взглядом и продолжил движение, поглядывая по сторонам. Он явно искал возможность объехать пост или развернуться, но все это было слегка подозрительным. Потом он, видимо, что-то рассмотрел среди полицаев и даже стегнул лошадей по крупу, чтобы прибавили скорость, да и повеселел он.

— Здорово, Михей, — поздоровался с возницей кряжистый пожилой полицай лет пятидесяти на вид. — Из города возвращаешься?

— Здорово, Панас, дочку навещал. Сам знаешь, как в городе живется. Хорошо еще, что она в госпиталь устроилась. Если бы не наш огород… Эх…

— Да знаю, — вздохнул тот. — Давай слазь, досматривать будем.

— Слушай, Панас, этот парень мне что-то не нравится. Расспрашивал, вопросы хитрые задавал, как тут живется, не обижают ли власти. По говору явно не местный, — вдруг ткнул в меня пальцем дед.

Я даже рот открыл от такой подставы. Дед, похоже, был с гнильцой.

— Да? — заинтересовался знакомец деда и повернулся ко мне. Двое полицейских, что тоже направились к нам, насторожились.

Понятное дело, давать себя обыскать мне было не с руки, еще на подъезде, когда мы заметили пост, я на всякий случай приготовил оружие и, прямо с телеги вскинув два ствола, открыл огонь на поражение. Стрелял почти в упор. В левой руке у меня был пистолет гауптмана, хлопал он громко, в правой был мой, с глушителем. Кашлял он тоже громковато. Как я уж говорил, мембраны пора менять.

Завалив тройку, что стояла рядом с нашей телегой, я перенес огонь на оставшуюся четверку и немца и положил всех. Тот, что в правой руке, был пуст, а вот трофейный «вальтер» в левой руке еще один патрон имел, поэтому я развернулся к деду-подлецу, что с круглыми от удивления глазами смотрел на меня, и вскинул оружие.

— Подожди… — поднял он руку ладонью ко мне. Именно в нее и вошла последняя пуля и, пройдя насквозь, разнесла ему полчерепа. Подставу я ему не простил.

— Сука, — сплюнул я на него.

Спрыгивая с телеги, я перезарядился и закопался в сене. Меня заинтересовало, что же скрывал этот непонятный дед. У телеги оказалось второе дно. Сняв одну доску, я обнаружил под ней медикаменты, лекарства и перевязочный материал. Все немецкого производства, как было ясно из надписей. В момент находки я сразу понял, что завалил снабженца партизан, стало понятно такое его странное поведение. Ударив по борту телеги, я только простонал:

— Ну твою же мать, а!

В это время из-за поворота показался грузовик, поэтому вытащив из кармана спички, что я забрал у воров и машинально сунул в карман, я поджег сено. Деда уже не вернешь, а вот дочку его, которая наверняка и поспособствовала добыче медикаментов, обезопасить уничтожением улик было можно. Подхватив мешки и сидор, я скатился в кювет и рванул к посадкам, что виднелись неподалеку. Нужно валить, и валить как можно быстрее. Лошади деда, почуяв пожар на телеге, с места взяли в галоп, испуганно ржа, отчего сено на ветру стало сильнее разгораться и разлетаться в разные стороны, а телега серьезно полыхала, пугая лошадей все сильнее и сильнее. Можно считать, улики уничтожены, хотя лошадей, конечно, жалко, надеюсь, кроме испуга, они больше никак не пострадают.

Посадки просматривались насквозь, но, к сожалению, это были единственные деревья в пределах видимости, за которыми реально было спрятаться, да еще в той стороне были видны камыши, как бы не речка там была.

Добежав до посадок, я на миг обернулся. Грузовик уже тормозил у телег, из кабины выскочили водитель и сопровождающий. Кузов, похоже, был пуст. Это заставило меня только зло выругаться. Был шанс добыть машину. Вернуться уже было невозможно, в руках водителя было оружие, он с интересом поглядывал в мою сторону, но не стрелял, а на дороге появились две легковушки.

Водоем оказался не речкой, а озером. Оббежав его, я скрылся в кустарнике и, достав из сидора папиросы, посыпал след табаком. Перца, жалко, не было. Уходил я в сторону, противоположную тому, где находились самолет и тачка с бочкой, проще говоря, уводил возможную погоню. Сделав круг, но так никого и не заметив, я осторожно пересек ту же дорогу, по которой ночью шел в сторону самолета, и пошел уже по другой стороне. То есть сделал классический круг.

Оставив место побоища в трех километрах левее, я по одной из тропинок уходил к аэродрому. К обеду, трижды прячась от конных патрулей жандармов и полиции, я был на месте. На аэродроме служба шла штатно, особой тревоги я не заметил. Вполне возможно, полицейских еще не хватились, а если и хватились, подумали бы, что те в запое. Наверное.

В общем, оставив в стороне то место, где были спрятаны тела, я обошел полукругом тайник с тачкой. Свежих следов не было. Похоже, ее так никто и не нашел, но я все равно проверил окрестности на предмет засад и растяжек. Ни того, ни другого не было.

Убрав в сторону маскировочные ветки, я присел у тачки, сложив рядом мешки, и подтянул тот, где была сложена простая деревенская еда. Через пару минут все было разложено на тряпице, и я принялся за обед. Пока бегал по округе, успел проголодаться.

Так заправляясь своеобразным топливом, которое необходимо моему организму — особенно сало оказалось хорошо, я размышлял о той схватке у поста. Расстроился ли я тому, что убил деда? Потом, после свершившегося акта возмездия, да, кольнула игла сочувствия, но когда нажимал на скобу спуска, нет, считал, что делаю все правильно. Не надо было тому так подставлять меня, осмотрели бы его телегу и отправили дальше, а он захотел подстраховаться, отвести внимание от себя, чтобы обыскивали не так рьяно, вот и получил. Он же не знал, что мы на одной стороне, хоть бы голос подал, пока я пост ликвидировал, а то очнулся, когда уже поздно было. Ладно, это мне тоже уроком будет, в следующий раз… да, блин, что я себя обманываю, и в следующий раз сперва пристрелю, а потом разбираться буду! В этом случае жизнь прожить можно долгую, шансов больше.

Закончив с обедом, я попил из фляги и, сделав еще один глоток, прополоскал полость рта — стоматологов тут нет, приходится беречься, — убрал все в мешок и частично в сидор, после чего побросал вещи в тачку. Кстати, к одному из мешков были привязаны две пары сапог, снятых с воров. Хорошие сапоги, прочные, но велики для меня. У меня вообще сорок первый размер, если по стандартам будущего брать.

Ухватившись за ручки тачки, я с трудом сдвинул ее с места, да еще плотный завтрак давал о себе знать. Плюхнувшись на задницу, я отпустил ручку и, осмотревшись, с недоумением пробормотал:

— Как я вообще ее сюда затащил?

Это действительно было удивительно. На дороге еще ладно, по утрамбованной земле тачка катилась вполне нормально, ходко, но только съедешь с нее, колеса начинали вязнуть. Вот и сейчас, пока тачка стояла, колеса ушли в землю сантиметров на десять, я с трудом их оттуда вытащил, выкатывая тачку из кустов.

Мысль переливать бензин в канистры и так их таскать, как пришла, так и ушла, я с тем количеством патрулей, что начали шнырять по дорогам — дело-то серьезное, пост уничтожен, — не пройду. Раз пробежишься, во второй перехватят. Нет, тут надо все за раз перевезти, по возможности незаметно. Бросить все это и вернуться к самолету мне даже в голову не пришло, свое я не бросаю.

Так сидя, я размышлял, задумчиво поглядывая на бочку, и мысль переносить горючее в канистрах мне уже не казалось такой плохой, как вдруг услышал шум двигателя. К роще, где я находился, свернул тентованный грузовик и, завывая мотором, проехал по малоезженой дороге у опушки и скрылся за поворотом, объезжая рощу. Меня водитель заметить не мог, кустарник скрывал. Скрывшись за рощей, звук мотора вскоре вдруг стих. Странно. Если бы в нем были солдаты, он бы тут остановился, и они бы прочесали все, двух десятков вполне бы хватило, но, похоже, у немцев были тут другие дела.

Быстро сунув в карманы по два магазина, я проверил оружие — нужно будет, когда вернусь к «Шторьху», почистить его, там есть все необходимое, я проверил, как на мне сидит одежда, и поспешил через рощу примерно в ту сторону, где встала машина. Был шанс ее взять, если там не много солдат, и я не хотел этот шанс упустить. Роща, как я уже говорил, была небольшая, так что, чтобы ее пересечь, мне понадобилось чуть больше минуты, да и то я бежал.

Добравшись до опушки и заметив угловатый силуэт машины, я замер, укрывшись за деревьями, и, улегшись на листву, пополз ближе. Добравшись до крайнего дерева, я осторожно выглянул. Увиденное мне не понравилось, но смотрел я с интересом. Роща, оказалось, имела форму подковы, и вот на этой недополяне и расположилась группа людей и «опель-блиц».

У машины с откинутым задним бортом стояло двенадцать человек, которые под дулами винтовок раздевались, бросая всю одежду в общую кучу. Там были молодые мужчины и женщины, даже девушки были. Окружали их шестеро полицаев с винтовками, у борта стоял немецкий унтер и брезгливо за всем этим наблюдал, а у открытой водительской двери на подножке сидел немецкий солдат, видимо водитель, и ножом из банки ел тушенку, тоже поглядывая за представлением. Судя по его виду, это все ему уже было привычно.

Вот один из полицейских, без винтовки, но с большой кобурой на животе, вдруг ухватил одну из женщин за ягодицу — та действительно была довольно молода и красива. Это вызвало гогот остальных полицаев, и они прикладами и пинками погнали евреев, а это были именно они, в сторону. Присмотревшись, я заметил на деревьях в той стороне пулевые отверстия. Похоже, это была не первая партия.

Полицаи находились ко мне спиной. Унтер смотрел в ту же сторону, лишь водитель, что отложил банку с тушенкой, ковырялся в чужих вещах. Он-то первым и заметил меня. Пока до него дошло, что в его сторону бежит деревенский паренек с двумя пистолетами в руках, причем у одного странно удлинен и раздут ствол, я успел сократить расстояние еще на пять метров. И когда тот открыл рот, чтобы поднять тревогу, вскинул пистолет с глушителем и выстрелил, после чего произвел следующие выстрелы в унтера, всадив ему по пуле в каждое плечо. Нужно было поговорить, то есть «язык» требовался.

Полицая поняли, что позади что-то не так, когда вскрикнул унтер, до этого их заглушали крики жертв, которых они готовы были вот-вот расстрелять. Когда двое обернулись, я уже стоял неподалеку от лежавшего у колес грузовика унтера и целился в них. Встал я так, чтобы гражданские не попадали в прицел. То есть чуть сбоку от них. Первыми упали двое обернувшихся, потом тот, что с пистолетом, который продолжал лапать понравившуюся ему женщину — она-то и кричала больше всех, отчего он ей отвешивал оплеухи. Добив остальных, я подошел и произвел контроль.

— Спасибо, спасибо большое, — трясущимися губами поблагодарила меня женщина. На вид ей было лет двадцать пять.

— Да я не знал, что вы внутри, мне машина нужна, — отмахнувшись, честно признался я и тут же напрягся, когда меня кинулись обнимать. Учитывая, что все женщины были обнажены и, надо сказать, имели неплохие формы, было это несколько… неловко. Для меня точно.

Но пришлось перетерпеть поцелуи и слезы женщин — до них, видимо, только сейчас дошло, что все, они живы, не расстреляны, и все их эмоции обратились ко мне.

— Ну все, хватит, — не выдержал я. — Одевайтесь, мало ли кто на шум тут появится.

С этим я лукавил, думаю, все части, что рядом расположены, знают, что тут происходит, и солдат на выстрелы не пришлют. Видно же, что акция не в первый раз проводится.

— Спасибо тебе, — сказал молодой парень. Он единственный, кто успел поднять винтовку одного из полицаев и держал ее в руках, так же сверкая своими причиндалами, как и другие.

— Сочтемся. Можно даже сейчас. Машину я забираю, могу вас до леса докинуть, но и вы мне кое-что поможете в нее загрузить. Как вам?

— Я согласен, — кивнул тот. — Остальные тоже помогут.

— Тогда собирайтесь.

Я ошибся, назвав их евреями, ими были только трое, остальные русские, украинцы и поляки, интернационал. Тот паренек с винтовкой как раз и был поляком. Пока они одевались и собирались, я осмотрел оружие унтера и полицая, после чего выщелкал из магазинов все патроны. С таким темпом стрельбы у меня их скоро дефицит будет. Само оружие я трогать не стал, оно мне ни к чему было, а вот несостоявшиеся жертвы прихватили все. Кстати, унтер еще был вооружен автоматом, только тот не висел у него на плече, а лежал рядом на краю кузова грузовика. Автомат я не стал забирать, его прихватил один из одевшихся мужчин, забрав также магазины. Унтера допросить не получилось. Когда я к нему подошел, то понял, что он мертв. Похоже, одна пуля повредила что-то серьезное.

Застегнув трофейный немецкий китель, я поправил пилотку и, подходя к кабине грузовика, велел:

— Забирайтесь в кузов, выезжаем.

В кузов полезли все, китель унтера был испачкан кровью, поэтому в кабине я был один. Грузовик уже был развернут носом к выезду, так что, запустив еще горячий мотор, я включил первую скорость и, переваливаясь на неровностях, вывел его на тропинку, где переключился на вторую скорость и поехал вдоль опушки к тому кустарнику, где стояла моя тачка.

Добравшись до нужного места, я развернул машину и загнал ее задом в кусты, там был как раз проход. По дороге, с которой было видно машину, проехала легковушка в сопровождении мотоцикла, кажется, там были летуны аэродрома. Они тоже покосились на меня, видно было хорошо, до дороги было метров сто. Подождав, когда они скроются, я покинул кабину и направился к заднему борту, около него уже стоял тот парень-поляк с винтовкой в руках.

— Зови остальных парней, вчетвером мы быстро все погрузим. Чем быстрее это сделаем, тем быстрее уедем.

— Хорошо.

Пока он подзывал товарищей, я перетаскал свои вещи, то есть мешки в кабину.

После этого мы подкатили тачку. Задний борт уже был откинут, и вчетвером с трудом подняли бочку и поставили ее в кузове. Женщины нам немного помогли, хотя и не все еще пришли в себя. Туда же убрали канистры и бензонасос, аккуратно свернув брезент. Его я тоже убрал в кузов. Хорошая штука, особенно в дождь.

Как только мы закончили, я затолкал тачку в кусты, снова ее замаскировав. И пока они садились в кузов, я вернулся в кабину и запустил движок. На медленном ходу, переваливаясь, подъехал к дороге и покатил по ней в сторону большого лесного массива.

За все время пути нам дважды встретились посты и трижды конные патрули, но на мой трофейный грузовик никто не обращал внимания, видимо знали, какой службе он принадлежит и какую функцию выполняет. Дурная у него, похоже, слава была. Честно говоря, я на это и рассчитывал.

Когда мы добрались до леса и поехали вдоль опушки, я перед поворотом на ту дорогу, что шла по лесу рядом с нужной мне просекой, остановился и, не глуша двигатель, подошел к заднему борту, снимая на ходу китель. Подняв брезент, я заглянул внутрь и, натолкнувшись на двенадцать пар глаз, сказал:

— Как и обещал, большой лес. Можете вылезать.

Первыми покинули машину мужчины с винтовками в руках, потом и женщины. У некоторых тоже было оружие и пояса с чехлами. Как только они выбрались, я сказал:

— У меня свои дела, дальше разбегаемся.

— Спасибо тебе большое. Можно узнать имя нашего спасителя? — спросила та женщина.

— Младший лейтенант госбезопасности Евгений Иванов, позывные «Чиж» и «Леший». Я выполнял в Киеве задание, ликвидируя крупного лидера украинского националистического движения Степана Бандеру. Сейчас продолжаю выполнять задание.

Ха, пусть теперь политруки попробуют доказать, что я сволочь и подлец. Что-то ни один из них людей от расстрела не освобождал и не ликвидировал лидеров националистов. Я себе такую славу здесь сделаю, что просто держись. Ну, а когда наши будут освобождать эти территории, устрою шумную «гибель» и переберусь в другое государство.

Поляк прочистил горло и немного хриплым голосом сказал:

— Все равно большое спасибо.

— Расходимся, местность тут открытая. Уходите в лес, тут есть партизаны, по крайней мере следы одной группы я видел. На дороги старайтесь не выходить, с теми людьми, которых не знаете лично, не общайтесь, могут сдать. Ладно, сами разберетесь.

Махнув рукой на прощанье, я вернулся в кабину и врубил первую скорость, дал газу, рывком трогая с места грузовик. Несостоявшиеся жертвы некоторое время смотрели, как я удаляюсь, мне это было видно в боковое зеркало заднего вида, а потом рванули в лес.

Проехав около километра, я заметил нужный мне въезд в лес и повернул на него, продолжая движение уже по лесу. Дорога мне была знакома, именно тут я и бежал к аэродрому двое суток назад. Да уж, сколько событий за это время произошло! Добравшись до нужного места, я остановил машину и заглушил мотор. После этого подошел к заднему борту и, откинув его, поднялся в кузов. Открыв бочку, я стал с помощью шланга заливать бензин в канистры. Самотеком, насос тут был не нужен.

Залив три канистры, я подхватил две и поспешил к схрону со «Шторьхом». Там все было в порядке. Я специально все осмотрел в округе, после этого оставил полные и взял другие, пустые канистры из салона и вернулся к машине. Так за шесть ходок я все перетаскал к самолету, даже заправил его с помощью насоса. Красота: хоть и медленно, но качай ручку, и топливо поступает в баки. Цивилизация! Хорошо, что канистр теперь шесть было, примерно литров семьдесят я в баки закачал и сто двадцать по канистрам, какая-то мелочь осталась в бочке.

Потом я вернулся к грузовику и отогнал его подальше, сведя с дороги вглубь леса, пока тот мордой не уперся в очередное дерево. Бегом вернувшись, я посмотрел на темнеющий небосклон и счастливо выдохнул:

— Успел.

Пока было время, я грузил в салон трофеи, держа под рукой автомат — мало ли… И, убрав маскировку, также убрал масксеть в салон. Проведя все приготовления, я запустил двигатель. Выкатить мне самолет из-под деревьев не удалось, сил не хватило, так что пришлось использовать мотор и винт — так сказать, то, что заставляло самолет двигаться и летать. Вперед толкать не назад, там враскачку это легче шло.

Уже достаточно стемнело, когда я дал газу и после недолгого разгона стал подниматься в ночное небо. Все, на этом киевская эпопея закончилась, следующий город, который я собирался посетить, был Луцк, в котором я провел несколько месяцев жизни после вселения в это тело. Можно сказать, родной город.

То, что поспешил со взлетом, я понял не сразу, а через два часа, на полпути, когда сообразил, что искать место для посадки ночью не очень хорошая идея. Более того, я потерял ориентиры и никак не мог сообразить, где лечу, только компас помогал мне.

— Надо было под утро вылетать, за пару часов до рассвета, — недовольно пробормотал я, поглядывая на расстеленную на коленях карту.

Летел я на пятисотметровой высоте, ночь позволяла это делать, и, включив внутреннее освещение — на потолке была лампочка, — пытался понять, где нахожусь. Внизу была полная темнота, дважды появлялись огни, но это были костры. Кто их развел, поди пойми. Еще виднелись огни какого-то города. То ли Житомира, то ли еще какого.

На самолете был прожектор, но он мог помочь только при непосредственной посадке, а не при поиске удобного места для нее. Доберусь до Волынской области и лесного массива, в котором я столько работал, там сориентируюсь, тем более могу с ходу назвать десяток полян, где можно нормально сесть, но до этого района еще нужно долететь, а я уже начал сомневаться, что мне это удастся. Как я уже говорил, нужно было вылетать под утро. Согласен, тоже в опыт, тем более вон уже понемногу набираюсь практики ночных полетов, до этого ночью я ни разу не летал, а это оказалось куда как сложнее. Не видно ничего, кроме приборов и луны, да и то последнюю могут скрыть облака.

Это, конечно, я сгущаю краски, в принципе, землю можно было разглядеть внизу, и речки серебрились, и населенные пункты виднелись. Поля были посветлее, рощи и леса потемнее, так что в принципе, летел нормально, не шутил в одном: я действительно заблудился и никак не мог понять, где нахожусь.

Когда впереди показался какой-то город, то я взял к нему, пытаясь понять, где оказался.

— Тьфу ты, черт, это же Новоград-Волынский, вон же колокольня характерная!

Потянув штурвал в сторону, я облетел город стороной, но там уже подняли тревогу. Зенитчикам не было известно о пролете тут самолета, значит, враг, и поднялись лучи двух прожекторов, но я уже стелился у земли, уходя в нужную сторону. Где я оказался и куда нужно было лететь, определиться стало не трудно.

От Киева до Луцка лететь было почти четыреста километров, как раз дальность «Шторьха», поэтому я решил заправиться, чтобы был запас. Ночное шоссе под днищем самолета было пусто, поэтому на глаз определив вполне ровный участок, я зашел против ветра и совершил посадку. Заглушив двигатель, я покинул салон и прислушался. Вроде было тихо, после этого я сбегал к обочине, что уже становилось традицией — помечать землю на месте очередной посадки, и, достав первую канистру и бензонасос, стал заправляться. Три с половиной канистры ушло, пока баки не были полны.

Убрав пустые канистры и бензонасос обратно в салон — нет, все-таки классная это штука! — запустил двигатели и после короткого разбега, поднявшись на стометровую высоту, развернулся и полетел в нужную сторону. Ветер был боковым.

Дальше я уже не терялся и, достигнув нужного лесного массива, пофиг, что до Луцка было почти три десятка километров, я нашел одну знакомую мне крохотную поляну в глубине леса и после первого круга пошел на посадку.

То, что в этот раз не повезло, понял, когда коснулся шасси поверхности земли. Проблемой оказалось то, что, похоже, я не первый пытался тут сесть. На поляне имелись обломки самолета, и именно в них я и врезался, снеся одну стойку и погнув другую. Скорость была крохотной, поэтому «Шторьх» уткнулся носом в землю, отчего винт моментально помялся и встал, мотор заглох, потянуло запахом горелого масла и разлитым бензином.

— Хорошо, что я пристегнут был, — прохрипел я, приходя в себя.

Отстегнувшись, я со стоном упал на штурвал и приборную панель. Откинув боковую дверцу, вывалился наружу и отполз в сторону, осматриваясь и ощупывая себя. Поляна имела привычный вид, да и у меня все было на месте. Кроме ушибов, ничего не заработал. С этим повезло, уже хорошо.

Мой самолет стоял почти вертикально, хвост торчал вверх. Осмотрев его, я встал на ноги и, немного пошатываясь, подошел ближе. После чего стал доставать из салона все вещи и складывать их в стороне, даже пулемет с крепления снял и боеприпас достал. Повозившись в вещах, я нашел свой сидор и, достав из него фонарик, потряс. Тот почему-то отказывался работать, однако после еще пары ударов вдруг загорелся.

— Посмотрим, с чем я там столкнулся. Вроде самолет был, хвостовое оперение четко рассмотрел, — пробормотал я и, повесив на плечо «МП», направился к обломкам в центре поляны.

После недолго изучения обломков я сделал такой вывод. При воздушном сражении, проходившем еще в сорок первом году, когда тут шли ожесточенные бои, пилот этого «мессера» был убит, он все еще находился в разбитой кабине, и неуправляемый истребитель, по странному стечению обстоятельств, врезался в землю именно на этой поляне. Вот непруха так непруха. Как я эти обломки не заметил, ума не приложу. Специально ведь круг делал, разглядывая поляну. Наверное, только по той причине, что луна не доставала сюда, и там, где находились обломки «мессера», была кромешная тьма.

Разобравшись с эти делом, я вернулся к своим вещам и перетаскал их к опушке и стал готовить лагерь. «Шторьх» уже не загорится, я его обесточил. Солнце еще не успело подняться, а я, накрывшись плащом, уже спал крепким молодецким сном.

Проснулся сам — просто выспался. Сел, облокотившись о дерево, и, с удовольствием оглядевшись, счастливо вздохнул и пробормотал:

— Лепота!

Самолет, конечно, был разбит, хотя насчет него у меня были определенные планы, чем черт не шутит, может быть, на нем бы и перелетел Ла-Манш, однако я был в том месте, которое знал прекрасно. Меня в этом лесу и корпус найти не сможет, причем в полном составе. У меня тут шесть схронов оборудовано с оружием и две нычки. Пусть попробуют, зубы-то пообломают.

Время близилось к полудню. Попив из фляги, я также умылся, вылив остатки на ладонь, тут ручей рядом, потом схожу снова ее наполню. После утреннего туалета я вышел под открытое небо и, осмотревшись, пошел к «мессеру». Вчера я не исследовал его достаточно хорошо и решил это сделать сейчас. Нет, мне не показалось, кобура у летчика была расстегнута и пуста, значит, я не первый, кто его нашел.

После этого я прогулялся к «Шторьху». Осмотр показал, что его спасет капитальный ремонт, который я провести просто не мог. Самолет мне было жалко до слез, за это время он мне стал почти другом. Вон сколько с его помощью преодолел, порядка тысячи двухсот километров, а это не хухры-мухры, расстояние очень приличное.

Вернувшись к лагерю, я сел на лежанку и, развязав горловину мешка, что лежал рядом, стал доставать съестные припасы. Добивал я те, что взял у воров, консервированную и долго хранящуюся еду старался не трогать — НЗ, как говорится.

После позднего завтрака я задумался. Передвигаться по землям противника по воздуху — это была просто превосходная идея, и если бы не этот несчастный случай, то я бы и дальше им пользовался. Значит, что? Значит, нужно украсть еще один такой самолет. Правда я не знал, есть ли у Луцка немецкий аэродром с аппаратом такого же типа. Выяснить можно, только проведя разведку. Так и сделаю. Основную часть вещей я спрячу тут — закопаю неподалеку от поляны. Зная, где расположены обломки, можно совершить посадку на таком же «Шторьхе» не зацепив их, забрать вещи, горючее тоже пригодится, и можно продолжать полет, добывая по пути топливо.

После завтрака, когда я убрал остатки трапезы в один из мешков, задумался. Судьба могла повернуться так, что я не смогу вернуться сюда. Значит, нужно взять с собой все необходимое, а также деньги и драгоценности, что я взял у того гауптмана из комендатуры Киева. Кстати, я так нормально и не посмотрел, что в том свертке, так глянул просто, увидел блеск золота и решил, что надо брать.

Тогда в шкафу я под бельем обнаружил спрятанный портфель. Видимо, его подготовили, если понадобится срочно уехать, чтобы не искать и, сразу собрав ценные вещи, выехать. В этом портфеле была тугая пачка рейхсмарок, порядка одиннадцати тысяч, а это очень приличные деньги. Причем не оккупационные фантики рейхсмарок, а настоящие из Германии. Дом в Германии стоил порядка восьми тысяч, автомашина от семи до десяти, там от модели зависит. Так что сумма была крупная, и для поездки по Европе мне очень даже пригодится.

Достав из сидора эту пачку, завернутую в большой платок, я еще раз ее пересчитал. Все верно, одиннадцать тысяч триста двадцать пять рейхсмарок плюс еще мелочь у меня в кармане брюк. Потом из сидора я достал кожаный кофр. Небольшой, вроде тех, где женщины держат свою косметику. Подкинув его в руке, я определил вес как два с половиной килограмма. Открыв кофр, я высыпал все содержимое на расстеленный плащ. Первый же брошенный взгляд пояснил, что капитан отбирал в свою коллекцию самое ценное, и что это именно награбленное. Все вещицы были разные, только некоторые имели комплекты, да и то не полные, и все изделия были с драгоценными камнями. Только одна монета с мою ладонь с обеих сторон имела красивый барельеф на церковную тему. Она одна полкило весила. Тяжелая была. Даже по первым прикидкам было ясно, что тут и мне хватит на жизнь, и внукам есть, что оставить.

— Да, проблема, — пробормотал я, разглядывая каждое изделие и убирая его в кофр.

Заперев кофр, я подумал и, завернув все вместе с деньгами в холстину в один сверток, убрал в сидор. Свое имущество я защитить сумею, а сюда действительно мог не вернуться.

После этого я отобрал все то, что беру с собой, плюс два комплекта не засвеченных документов, и только потом, прихватив штыковую лопату, пошел копать схрон. На это мне понадобился почти час, еще полчаса, чтобы перенести все вещи и, накрыв сверху брезентом, прикопать. Лопату я убрал в дупло соседнего дерева.

До темноты оставалось часа два, когда я подхватил сидор и, проверив, как на мне выглядит одежда горожанина — крестьянскую я закопал, зашагал в ту сторону, где находился Луцк, чуть позже перейдя на бег трусцой, а потом и просто на бег, а то до опушки засветло не доберусь.

В лагере, пока было время, я успел разобрать и почистить оба пистолета, переснарядить магазины и наконец поменять мембраны в глушителе. Проверка показала, что тот после ремонта стал работать куда тише, как я и привык.

До наступления темноты я не успел добраться до опушки, нужно было еще километров пять пробежать, но, к сожалению, стемнело. Поэтому, поужинав, я завернулся в куртку и, опять используя туго набитый вещами сидор как подушку, спокойно уснул.

Утром, проснувшись и приведя себя в порядок, я добил остатки крестьянской еды. Больше у меня ничего с собой не было, а трофеи брать я посчитал опрометчивым, их выдают только солдатам вермахта и другим частям, простым людям не продают, и было бы странно, если бы у меня обнаружили эти консервы. Ну, и оружие, золото и деньги. М-да, оружие у меня находилось за поясом, за голенищем сапога и запасной ствол в сидоре, драгоценности и деньги на самом дне, так что пока до них докопаются, у меня будет достаточно времени, чтобы отреагировать. По необходимости, в общем. Не стал я продовольствие брать, не посчитал нужным. Решил в деревне ближайшей прикупить, так оно вернее будет, оккупационные марки у меня были, их охотно брали, так что это не проблема. Так что все свободное место я использовал, чтобы взять необходимые вещи.

Сделав небольшой крюк, чтобы напиться в роднике и наполнить фляжку, я побежал дальше, пока, наконец, не добрался до трассы. Дорога, где я спас милиционера, уже начала зарастать, да и по шоссе через лес тоже не особо часто ездили, поэтому я вышел на дорогу и, поглядывая по сторонам, энергично зашагал дальше. До выхода из леса оставалось пару километров.

Прошел я их спокойно и, выйдя из леса, двинулся дальше по полевой дороге до перекрестка, он недалеко был, а там свернул влево и направился в Луцк. Шел недолго. Где-то минут через сорок меня догнала телега с одиноким возницей. Мельком обернувшись, я скривился. Полицай.

— Кто таков? — первым делом спросил он. Спросил по-русски, между прочим.

— Микола. Микола Приходько, пан начальник, — ответил я на украинском, подобострастно глядя на него.

— Русский знаешь? — спросил он, поморщившись.

«Видать, не здешний, раз украинского не знает», — мелькнула у меня мысль, и, кивнув, я ответил:

— Говорю немного.

— Документ есть?

— Как не быть, пан начальник, — кивнул я и достал аусвайс. Этот уже был ненастоящий, его сварганили спецы у нас в Центре, да и я немного доработал.

— О, из Ровно, я смотрю, — пробормотал он, изу чив документ, и, вернув, спросил: — Куда идешь и по какой надобности?

— В Луцк иду, на подработки.

— Понятно. Садись, подвезу немного.

Много или немного, но половину времени он мне сократил. Пока мы ехали, я рассказывал, как провел ночь на опушке леса с двумя лихими парнями. Те рассказывали про лешего, что чудил тут до войны. Закинутый крючок попал на благодатную почву.

— Слышал, а как же. Было такое дело, тут, говорят, целые отряды лесных братьев пропадали. А сейчас наоборот, те, кто их ловил, в леса ушел, а те, кого ловили, из лесов вышли и ловят первых. Вот такая вот хитрость судьбы.

— Партизаны, что ли? — уточнил я.

— Да какие они партизаны, бандиты и есть. Вон, шестерых полицейских из соседнего села убили, подперли двери поленьями и подожгли. Сгорели. Да стреляют еще из засад. Тут недавно у немцев отряд по явился, лихо работает, повывел немного бандитов, но еще постреливают. Потом у города увидишь виселицы, где они висят, если не сняли, конечно.

— Понятно, — протянул я.

Когда мы доехали до поворота и полицейский, высадив меня, свернул к селу, куда ему нужно было, я только сплюнул и зашагал дальше. По пути я зашел в одну из деревень, где купил полкаравая хлеба и немного домашней еды, в основном вареной картошки. Соль у меня была.

Сама дорога, похоже, у немцев была не особо популярной, за все время пути меня обогнал всего лишь один грузовик, да и то наш «ЗИС», да пара мотоциклистов-одиночек. А так народу хватало, кто к Луцку шел, кто от него. Последние километры я сам пристроился позади довольно большой группы молодежи с узлами и даже чемоданами и с ними дошел до города. Пост у въезда в город меня даже не проверил, как и остальных подростков, так и попал внутрь. Кстати, полицай не соврал, было шесть виселиц, все занятые.

Вошел в город я где-то часа в три дня, спасибо тому полицейскому, пешком позже бы добрался, и, шагая по улицам и поглядывая вокруг, направился на рынок, надеясь, что он еще на месте.

Он даже вполне нормально работал. Прогуливаясь по рядам, я не забывал поглядывать вокруг. Было опасение, что меня могут опознать, но я надвинул кепку на глаза и ходил с поджатыми губами. Это немного изменило черты лица, и в глаза я не бросался.

Заметив у другого входа на рынок продавцов собак, я пробормотал:

— Да быть такого не может!

У входа на том же месте стояла корзина, рядом с которой сидела знакомая немецкая овчарка, а рядом разговаривала с другими продавцами ее хозяйка. Это были мать и старая хозяйка моего Шмеля.

Заглядевшись, я столкнулся с девицей. Извинился перед ней, на всякий случай проверив карманы — все было на месте, и направился к собачнице.

— Здравствуйте.

Та обернулась и, на миг прищурившись, кивнула. Узнала.

— Вы, кажется, у меня уже брали кобелька. В прошлом году, да?

— У вас хорошая память, — кивнул я. — Отличный был пес, ни разу не пожалел, что взял его. Потерял я его. Убили.

— Жалко, — закручинилась та.

— Он погиб, как настоящий пес. Защищая хозяина, то есть меня, — немного успокоил я ее и, присев у корзины, посмотрел на Лейлу, по очереди поглаживая трех щенков. — Я смотрю, вы снова щенков вынесли на продажу? Кто папа?

— Тот же, с соседней улицы. Лейла у меня умница, но с характером, только с ним вяжется.

— Понятно, — пробормотал я, осматривая щенков. Все трое были кобельками. — Девочек нет?

— Было две, но их забрали, парнишки остались.

Давая нюхать свою ладонь, я играл с ними, отслеживая реакцию. Самым игривым оказался тот, что был потемнее. Приподняв его, я открыл щенку пасть и осмотрел. У этого щенка нёбо было темнее, чем у Шмеля, значит, по окрасу он тоже будет темнее. Посмотрев в глаза и не обнаружив мути, я положил его на изгиб локтя и, поглаживая, спросил у хозяйки:

— Этого беру, я уже не могу без четвероногого друга. Он не предаст… Почем?

— Двадцать марок, — сказала та.

— Прилично, я бы даже сказал очень, но согласен, — кивнул я и, достав пачку оккупационных марок, сунул ее хозяйке.

— Тут больше, — посмотрела та на меня большими глазами.

— Это спасибо за Шмеля, купите Лейле чего-нибудь вкусненького. Это будут мои извинения за сына. Он был очень хорошим другом.

Чувствуя, что у меня вот-вот набухнут влагой ресницы, я извинился и направился вглубь рынка, поглаживая щенка и глядя, что продают на прилавках. Тут я услышал, как разговаривают две женщины, и, остановившись, прислушался. Они обсуждали очередной сбор молодежи, которую отвозят на подработки в Германию. Я сперва ушам своим не поверил, тряхнул головой, но нет, не ослышался, именно на подработки, а не в рабство. Правда чуть позже непонятность прояснилась, оказывается, у местной администрации очень хорошо построена реклама в этом деле. Похоже, у них были купленные подростки, которые якобы вернулись из Германии после полугода работ и ходят, сыплют деньгами. Отчего добровольцев было даже с избытком.

— Извините, что подслушал ваш разговор, но я просто не мог пройти мимо. Вы не ошиблись, в Германию отправляют именно на подработки?

— Да, юноша, берут не старше семнадцати лет, — обернулась ко мне одна женщина.

— Но я точно знаю, что отправляются они не на заработки, а в рабство, я три дня назад разговаривал со свидетельницей из-под Ровно, она все подробно и рассказала.

— Как-как? — заинтересовалась вторая.

— Она сбежала от хозяина, тогда из лагеря военнопленных бежало несколько бойцов и взяли ее с собой, они прошли через всю Польшу, повезло им, и тут она уже сама добралась до родной деревни. Забилась в сарай и ни с кем разговаривать не хочет, боится и дрожит. Только мать к себе подпускала. Недавно она немного отошла, и вот что рассказала. Их погрузили в теплушки и как скот повезли в Германию. Народу в теплушках было столько, что даже сидеть не могли, только стоять, спали стоя, облокачиваясь друг на друга. В туалет выходить не давали, делали под себя, не кормили, но воду давали. Когда они прибыли на место, город Мюнхеном называется, их выгнали и под дулами винтовок погнали на речку мыться. Потом на рынок, и там сотрудник местной администрации устроил аукцион, продавая их, как скот, фермерам, да и просто в слуги. Один паренек понимал немецкий и, слушая, переводил остальным. Так что она знает, что там было. Ее с еще тремя девочками продали одному разводчику свиней. За непослушание — плети, за недобрый взгляд — плети, жили в скотнике на соломе и лето и зиму. Сын хозяина ее на второй день изнасиловал, потом других, на жалобы — плети. Пыталась бежать с другой девочкой. Так фермер поднял соседей, и они их нашли. Я ее спину видел, там живого места не было. Так она и работала на них, не платили, да и кормили не особо сытно. Дважды беременела, но не донашивала, из-за побоев сбрасывала. Так этим летом к ним красноармейцы заглянули, убили хозяина и сына, после чего пошли в сторону Польши. Эта девочка ушла с ними, другие остались, боялись расправы. Забили их так, что они даже двигаться без приказа теперь не могут. Та девочка с бойцами не в одну ферму заглянула и видела везде одно и то же. Рабы для них все, кого привозят с Украины и России, бесправные рабы. А те, кто тут ходит и красуется, уверен, там даже и не были.

— Ой-ей-ей, — запричитала одна женщина и вдруг рванула по одному из рядов.

— Дочка у нее сегодня уезжает вместе с другими по списку, — пояснила другая женщина.

По мере моего рассказа, естественно, высосанного из пальца, хотя все-таки доля правды там была, вокруг собралось еще около десяти женщин, что слушали очень внимательно, а когда я закончил, половина быстро исчезла, остальные начали обсуждать мои слова. Сарафанное радио в действии.

Поглаживая щенка, я вышел из этого круга сплетниц и отправился дальше, поглядывая на ряды. Меня привлекла жестяная миска небольшого размера, которую среди другой посуды продавала дородная женщина. У меня миска и ложка были, посуда в сидоре, ложка в сапоге. Ладно, кормить щенка можно с руки, а поить? Так что миска была нужна. Миска — это первое имущество пса. Тот же Шмель штук шесть сменил, пока до конца жизни не остановился на одной, похожей на небольшой тазик.

— Почем?

— В рублях червонец, в марках — одна марка, — ответила та.

Достав из кармана мелочь, я отсчитал одну марку и отдал ей, убрав с прилавка миску в карман брюк. Не в сидор же, тот и так набит так туго, что казалось, ткань вот-вот лопнет.

В сидоре у меня еще оставалась простая крестьянская еда, поэтому купив три пирожка с мясом, сам пообедал да пса покормил, напоив его из свежекупленной миски, а когда тот вдруг закряхтел у меня на сгибе локтя и заскулил, я понял, чего он хочет, и опустил его на землю. Тот побегал вокруг и, присев растопырившись, пустил лужу, но это еще оказалось не все. Пока тот продолжал справлять нужду, я встал с корточек и осмотрелся. Мы находились на одной из тихих улочек, позади шумел рынок, на самой же улочке народу было не особо много, на перекрестке мелькнул мотоцикл. До меня донесся шум мотора, а у одного из домов стояла телега с запряженным конем, но возницы не было видно. В общем, действительно тихая улочка. Я тут бывал, до нашего отдела не так далеко. Наверное, прогуляюсь до него, посмотрю на закопченные стены, если здание, конечно, не восстановили. А на месте армейских конюшен был пустырь, как оказалось, сгорели они, когда тут шли бои.

Услышав позади себя топот ног нескольких бегущих человек, я быстро обернулся, напружинившись, но это оказалось трое подростков, я бы сказал зеркально похожих на меня. Двое были в крестьянской одежде, один в городской, но роднили их со мной туго набитые мешки за спинами. Видимо, они приняли меня за своего, потому что крикнули на бегу:

— Машины уходят с работниками, бежим, а то не успеем!

— Догоняй! — крикнул второй.

Кто это был, я понял сразу, те самые оболваненные детишки, мечтающие, что в Германии их ждет манна небесная. На секунду задумавшись, я подхватил щенка, который уже сделал свои дела и ползал у меня под ногами, принюхиваясь к окружающему миру, и, на ходу сунув его под куртку и придерживая левой рукой, рванул за парнями.

Причина такого моего поступка был проста. Мне нужно было в Германию, и я нашел способ, как законно туда добраться. Более того, меня еще и охранять будут немецкие солдаты. Ну, это они думают, что сопровождают, но на их мнение мне плевать, на месте я уже сориентируюсь. Эта идея пока только формировалась у меня в голове, но мы уже выбежали на центральную улицу. Я их догнал и пристроился позади. Добрались до площади. Там стояло пять грузовиков и несколько мотоциклов, а также была довольно большая толпа народу, преимущественно из молодежи, но хватало и взрослых, наверняка из родственников и просто зевак.

Высокий полицай стоял в открытом кузове одной из машин и, держа в руках несколько листов, зачитывал данные будущих рабов. После каждой фамилии он на несколько секунд замолкал, ожидая, когда этот человек пройдет к машинам. Если того не было, то он продолжал зачитывать. Мы с парнями тоже влились в общую толпу. Вот выкрикнули очередную фамилию, и один из парней, с которыми я добрался сюда, радостно стукнул кулаком в плечо соседа и вышел из толпы, направившись к довольно большой группе подростков. А глашатай продолжал свою работу.

То, что пущенный мной слух действовал, я заметил. Не сразу, но заметил. Одна из женщин ввинтилась в толпу и подобралась к девушке, очень схожей с ней лицом, и, ничего не говоря, ухватила ее за шкирку и потащила к выходу из площади, потом так же тихо увели подростка и еще двух девушек.

В это время выкрикнули очередную фамилию, после чего глашатай замер, глядя на безмолвствовавшую толпу. Никто не вышел, а когда он повторил, я воскликнул, подняв руку:

— Ой, это же я!

Выйдя из толпы, я поспешил к вызванным. Меня никто не остановил и даже не подумал обыскать, даже то, что у меня под курткой тихо сопел щенок, который, похоже, успел задремать, пока я стоял в толпе, так никто и не заметил.

— Молодец, — хлопнул меня тот парень, что прошел первым из нашей группы. Я только кивнул, улыбаясь, а сам мысленно повторял данные того парня, под которыми попал в список: Данила Кравчук из Городища.

Когда глашатай закончил, то снова пробежался по списку, и еще десяток запоздавших парней и девчат пополнили наши ряды. В том числе и те двое, что прибежали со мной. После этого нас стали рассаживать в машины по спискам, я попал в третью. То, что у немцев что-то не так, я понял, когда оказался в кузове. В нем еще оставались посадочные места, да и в других машинах была та же картина. После этого нас перегруппировали и рассадили в четыре грузовика, а пятый, видимо, отправился в гараж. Похоже, он принадлежал местной комендатуре.

Попутчики уже успели проститься с родными, и был отдан приказ к выдвижению. Я сидел на лавке у кабины — эта машина имела крытый кузов — и, поглаживая щенка и покачиваясь в такт движению, размышлял. Правильно ли я поступил? По всем прикидкам, да, меня должны доставить в Германию, если, конечно, нас направляли туда, а не куда-нибудь в Польшу, то есть я изрядно сокращал путь. В том, что в дальнейшем смогу уйти от немцев, я нисколько не сомневался, там по ходу дела и сориентируюсь. Так что это мое решение было в тему. Оно не было импульсивным, подверженным моменту, нет, оно было именно обдуманным. То есть меня все устраивало.

Как оказалось, ехали мы не в Ровно, на железнодорожную станцию, а к самой дороге, похоже так было ближе. Где-то через полтора часа наша колонна подъехала к самой обычной станции, окруженной со всех сторон полями, и последовал приказ высаживаться. После этого грузовики, сразу развернувшись, отъехали в сторону и выстроились в линейку, а мы под охраной шести полицаев и одного офицера, как я понял, из комендатуры, прошли к перрону.

Присев на край перрона и свесив ноги, я посмотрел на рельсы и, покосившись на группу девчат, что сели рядом, только вздохнул.

Все, что мог, я сделал, слух пошел, но этим не повезло. Не будешь же кричать, что их в рабство везут, да и по-тихому не шепнешь, чтобы скрылись в полях. Трава там высокая, обязательно найдется стукач, который все доложит полицаям и немцу. К тому же мне это было невыгодно, планы я менять не собирался. Но все равно жалко было этих оболваненных подростков, которых по прибытии ждут страшные испытания. Неприятные колебания. И сказать надо, на это подталкивает совесть, и нельзя, это твердила моя сущность диверсанта. В конце концов я пришел к компромиссу: сообщу в вагоне, на ходу тоже будет шанс сбежать. А если проявится стукач, то тихонько удавлю.

Сунув руку под куртку, я погладил зашевелившегося щенка и осмотрелся. Над станцией стоял гул от большого количества людей, слышались разговоры, смех и даже крики. Спрыгнув на рельсы, я залез под перрон и, достав щенка, вытащил из кармана его миску, к которой он сразу подошел. Умный щенок, запомнил ее. Из кармана куртки я достал фляжку и налил немного воды, отчего тот стал жадно лакать — два часа не поил его, вот тот и восполнял потерю жидкости.

Я тоже не преминул воспользоваться возможностью и сам попил. Причем жажда мучила конкретно, всю флягу добил. Надо будет пополнить запасы, я видел колодец за станцией у водонапорной башни, там уже толпились подростки.

Поезда за то время, что мы тут находились, проходили дважды, и когда послышался очередной шум, я понял, что это наш, поэтому, сунув щенка обратно под куртку, фляжку и миску по карманам и вернувшись на перрон, направился к колодцу.

— Куда? — преградил мне путь полицай.

— К колодцу, попить хочу, да и воды с собой набрать.

— Пусти его, — разрешил другой полицейский, и первый отступил в сторону, опуская винтовку.

Добежав до колодца, у которого стояло двое парней, я налил из ведра воды и убрал отяжелевшую флягу обратно в куртку. Напившись сам, рванул обратно, по пути заскочив в самый обычный на вид туалет.

У перрона уже стоял эшелон, и к моему удивлению, в нем действительности были теплушки. Моя лапша, развешанная на ушах слушателей в Луцке, превращалась в реальность.

Как я понял, передние теплушки уже были полны, но их не открывали, за этим пристально следили немецкие часовые, нас загоняли в крайние, я попал в предпоследний вагон, после чего нас пересчитали, створку закрыли, и щелкнула щеколда.

В вагон я забрался первым, подсуетился, и пока другие потерянно залезали следом — они думали, их в достаточно комфортабельных условиях повезут, поднялся по перекладинам на верхние нары, тут были хорошо пригнаны доски и не особо дуло. Положив рядом мешок, я улегся с удобствами, уложив щенка на свою кепку между мешком и собой, чтобы его никто не увидел. Однако тот, успев выспаться, попытался выбраться из того импровизированного загона, в который я его убрал. Пришлось развернуться спиной к людям и лицом к стене вагона и немного с ним поиграть. Голову я положил на мешок, так охраняя его, да и мне было удобно. Щенок действительно оказался игривым, так что я отвлекся на некоторое время, во зясь с ним, но изредка поглядывая, как рядом со мной устраиваются два парня. Оба мне были незнакомы. Наверное, ехали в другой машине.

— О, щенок! — воскликнул один из парней, заметив моего мелкого пока друга, когда тот встал на задние лапы и, ухватив передними лапами мою правую руку, игриво покусывал мои пальцы. Вот он и рассмотрел характерные уши. У щенка они уже начали вставать торчком.

— Куда?! — рявкнул я, когда к щенку потянулась грязная пятерня. — Уши не трогай, по холке и спине гладь.

Весть, что здесь есть маленький щенок, мгновенно распространилась по вагону, особого ажиотажа это не вызвало, но легкий интерес был. Действительно, что тут такого? Щенок, он и есть щенок.

Еще когда я забирался в вагон, то успел осмотреться. Были нары трехуровневые, покрытые тонкой прослойкой соломы, но было и свободное место. В углу находилась параша из большого ведра. Кстати, девчат у нас в вагоне не было, иначе бы они затискали щенка, только парни. Нас разделили по половому признаку, уже хорошо.

Когда состав тронулся, я достал из карманов флягу и миску, убрал их в угол к мешку и прикрыл глаза, отдыхая. Щенок немного походил в импровизированном загоне, даже вставал на задние лапы, выглядывая, полакал воды, но потом я уложил его на свою кепку, и он, повозившись, тоже стал подремывать.

В туалет я сходил, когда флягу наполнял у колодца, но некоторые, видимо, не успели этого сделать или не догадались, поэтому бегали к ведру. Хорошо, что оно стоит с другой стороны вагона, удобное место я нашел. Ехали мы спокойно, ни особых таких разговоров, ни попыток выйти в лидеры не было. Все устали от сегодняшнего дня и отдыхали, кто на нарах, кто на полу. Народу в вагоне было человек тридцать, так что, в принципе, места хватало. Но как оказалось, это еще было не все. До темноты мы остановились на еще одной станции, створка вагона отошла, и к нам полезли еще парни. В этот раз набилось достаточно, порядка шестидесяти человек. Стоя, конечно, ехать не пришлось, можно было найти место, чтобы сесть, но все же тесновато стало. Шли переговоры, были угрозы, в одном месте даже до драки дошло, когда сбитая группа новичков выкидывала с нар стариков, но меня эта мышиная возня не волновала. Меня не трогают, и ладно.

Довольно быстро наступила темнота, да и в вагоне не сказать, что было светло, два наличных окошка были заколочены досками, так что когда окончательно стемнело, многие начали устраиваться на ночь. Даже к нам на нары залезли еще двое, пришлось потесниться.

— Еще раз попробуешь меня притиснуть к стене, горло вырву. Ясно? — холодно сказал соседу, который уже дважды пытался сдвинуть меня с места. Тот понял, и всю ночь я проспал нормально, больше не толкали.

Когда я продрал глаза, то вздрогнул. Кепка была пуста. Миска, мешок и фляга лежали на месте, а вот щенка уже не было, а я ведь начал к нему привыкать. Резко обернувшись, я схватил за горло соседа и, сдавливая гортань, тихо спросил:

— Где щенок, гаденыш?

Тот отвечать не мог, только хрипел с расширенными от ужаса глазами, но руку поднять смог и показал дрожавшим пальцем в противоположную сторону вагона. Отшвырнув его в сторону, я перебрался еще через шестерых парней и, спрыгнув на пол, чуть не придавил рыжего паренька. Быстрым шагом направился к небольшой кучке попутчиков, что окружили участок пола и смеялись, что-то выкрикивая.

Подойдя, я заглянул через плечо крайнего. Там мой щенок крутился и визжал, когда в него со всех сторон тыкали пальцами. Молодым ублюдкам доставляло удовольствие мучить моего маленького друга, и они ржали, продолжая свое дело. Я даже пошатнулся, мне показалось, что это Шмель в кругу и издеваются над ним, но быстро пришел в себя и перешел в состояние контролируемого бешенства.

Ухватил того, за спиной которого я стоял, за голову и с хрустом свернул ему шею. После чего проделал ту же процедуру со вторым, и когда освободился проем, протянул руку, подхватил щенка и сунул его себе подмышку, он к этому месту и запаху уже привык, быстро успокоиться, сообразив, что вернулся к хозяину.

— И чья это была идея? — холодно спросил я, поглаживая дрожавшего под моей курткой щенка.

— Ты что сделал, сволочь?! — заорал самый здоровый из восьми подонков, что издевались над животным. Сейчас уже шести.

— Наказал… Так я не слышу ответа, чья была идея мучить моего друга?

— Ах ты!.. — бросился ко мне тот, что стоял справа, но отлетел в сторону, получив мощный удар ногой в живот. Не жилец, я ему нутро порвал. Я таким ударом доски ломаю, не то что хрупкий человеческий организм.

— Парни, вы все равно все умрете. Я не прощаю, когда мучают моих друзей, лучше выдайте мне зачинщика, уйдете легко.

— Бьем! — рявкнул тот здоровяк, и оставшаяся пятерка бросилась на меня. Разом, по команде.

И так было понятно, что идея добраться на этом поезде до Германии проваливалась. Как только эшелон остановится и проверят, что тут происходит, то и возьмут меня под белы рученьки. Так что шанс один, рвать когти, но перед этим…

Щенка я предварительно достал и поставил на ближайшие нижние нары. Тот уже немного пришел в себя и перестал дрожать, но то, что я снова оставил его одного, ему не понравилось, и он заскулил, однако никто из тех, кто находился рядом, к нему не подошел. Более того, еще и отодвинулись.

Когда руки у меня освободились, я сразу встретил атаку малолетних подонков. Уйдя из захвата первого, я вырвал ему гортань, бросив ее в лицо третьему, ударом кулака в грудину остановил сердце второго, взвившись в прыжке, нанес удар ногой третьему, ошеломленному тем, что ему в лицо попало. Носок сапога проломил ему висок.

Встав на ноги, я повернулся к двум оставшимся, здоровяку и второму, тоже крепкому пареньку.

— Да кто ты такой?! — с отчаяньем и заметным испугом спросил здоровяк. Наклонившись, он достал из-за голенища нож, классическую финку. — Не подходи, пырну!

Подняв правую ногу, я тоже достал финку и направился к ним. Они отступали, пытаясь спрятаться за другими попутчиками, но те расходились, пока эти двое не были прижаты к стене вагона у параши. Кстати, полной.

— Не подходи! — завизжал здоровяк, бешено крутя глазами.

Что было странно, остальные попутчики смотрели хоть и с испугом, а некоторые и ужасом, но у всех было одобрение моим действиям, похоже, всех достала эта группа западенцев. А судя по говору, это они и были.

Метнувшись вперед, я рассек горло второму, после чего увел в сторону удар ножом здоровяка, причем так, что тот всадил его себе в ногу, и, работая с быстротой швейной машинки, начал наносить ему удары ножом в живот. После этого ухватив здоровяка за шиворот, я сунул его вниз головой в парашу, пробормотав:

— Это тебе, тварь, за Смельчака.

Да, я успел дать своему щенку имя. Смелый — он вполне заслужил, яростно кидаясь и пытаясь укусить за пальцы тех подонков, что его мучили.

Отпустив его — из параши только пузыри поднимались, я вытер руки и свою финку о его рубаху и убрал ее обратно за голенище. Забрав с нар Смелого, я положил его на изгиб локтя и, поглаживая пальцами, угрюмо осмотрел всех пассажиров. Те даже в стену пытались вжаться, когда я на них смотрел.

— Ну что, рабы, довольны представлением? А ведь подобное вы теперь часто видеть будете. Не верите, так я вам расскажу…

Минут за десять я описал все то же самое, что рассказывал на рынке Луцка, добавив в конце:

— …я как партизан многое знаю о рабстве в Германии. А когда узнал, что у меня сестру забрали, поехал за ней, освобождать. И освобожу, а вы лишь бессловесный скот, смотреть противно.

Оставив их обсуждать услышанное, я вернулся к своим нарам. Вещи мои не трогали, поэтому, забрав мешок, я убрал в карманы флягу и миску и, держа сидор за лямки, подошел к створке. Просунув кончик ножа в щель, я приподнял щеколду и потянул створку в сторону. Выглянув, я осмотрелся. Вокруг были поля, внизу глубокий кювет с покатыми, поросшими травой склонами. Обернувшись, я осмотрел парней и спросил:

— Границу проехали?

— Да, — кивнул один из попутчиков. — Полночи что-то делали и под вагоном возились. Уже часов шесть едем по Польше.

— Это хорошо, спасибо, — кивнул я ему. Выбросив наружу мешок, я подхватил Смелого, тот ползал у меня под ногами у открытой створки, и шагнул следом.

Прыгать было сложно, не в том плане, что крутой склон, а в том, что я опасался подавить щенка, так что приходилось контролировать полет, падение и перекаты, последние особенно. Но мы оба вполне нормально перенесли десантирование и улеглись в траве. На задней площадке последнего вагона мелькнул часовой, что грозил мне кулаком, но я только помахал ему рукой и, проверив, как там Смелый, встал на ноги, ощупал себя одной рукой и направился к мешку. Он был метрах в пятидесяти.

Присев у мешка я достал флягу и миску, налил щенку и, пока тот жадно лакал, сам попил. Кстати, не я один десантировался из вагона. Километрах в полутора было видно, как его покинули еще двое с мешками в руках, может, позже еще кто был, но поезд начал поворачивать, и тот вагон я уже не видел.

— Попил? Писать не будешь? — спросил я у щенка. — Ну как хочешь, а я отолью.

Оставив щенка у миски, пришлось доливать ему, он никак не мог напиться, я отошел в сторону и расстегнул ремень на штанах. Чуть позже ко мне подошел Смелый и, принюхавшись, тоже пустил лужу.

Через минуту проверив оружие и повесив за спину сидор, я подхватил Смелого и, привычно держа его на сгибе руки, побежал по кювету в противоположную нашему движению сторону. То есть в сторону границы. Дело было в том, что когда я выглядывал и десантировался, то видел впереди по ходу нашего движения крыши в окружении фруктовых деревьев — какое-то большое село с церковью. Или костелом, не разглядел. Появляться там не хотелось, поэтому я уходил в противоположную сторону. Чуть позже переберусь через дорогу в противоположный кювет и обойду это село стороной. Потом разберусь, где я, сейчас нужно уйти подальше. Нужно понять, в какой я местности и как двигаться дальше, а сейчас нужно сделать рывок, если меня будут искать. Искать, скорее всего, будут серьезно, мало кому понравится убийство восьми человек, хоть и будущих рабов, но поручат это дело полиции. Пусть ищут.

Перебравшись в другой кювет, я по полю стал уходить в сторону рощи, а когда на дороге появился очередной эшелон, лег в траву и переждал, пока он не пройдет мимо. Я, конечно, отошел от дороги на километр, но рассмотреть меня можно было легко.

Поиграв со Смелым, я снова взял его на изгиб локтя и побежал дальше. Доберемся до деревьев, там и позавтракаем, а то и щенок ворчал и намекающе покусывал меня за палец, да и у меня живот уже петь начал.

Добравшись до деревьев, мы устроились на опушке и, развязав горловину сидора, я достал небольшой сверток с пирожками. Это была единственная пища, что имелась с собой, остальное мы еще в вагоне подъели. Нужно было покопаться в мешках тех парней, наверняка бы еды набрал на неделю, но я торопился как можно быстрее покинуть вагон, кто его знает, может, еще немного, и остановится эшелон на какой-нибудь станции. Попробуй оттуда сбеги.

Поев, я убрал тряпицу обратно и завязал горловину. Посмотрев машинально на часы, сразу определил, что они стоят.

— Блин, завести забыл.

Заведя часы, посмотрел на солнце, подождал минут десять и, определив время, подвел стрелки. Время было десять часов дня, где-то двадцать — двадцать пять минут.

Подхватив щенка, я поспешил покинуть рощу и, выйдя на дорогу, направился по ней, удаляясь от границы вглубь Польши. Я надеялся, что мне кто-нибудь встретится и можно будет узнать, не только где я нахожусь, но и есть ли тут у немцев аэродромы. Мысль снова экспроприировать летный аппарат не отпускала меня. Я уже разленился, и пересекать всю Польшу и Германию на своих двоих мне категорически не хотелось. Зачем, если можно угнать самолет и спокойно по воздуху, где посты не установишь, добраться до того места, до которого мне нужно? Именно поэтому я и шагал по дороге, а не скрываясь по оврагам да лесам. Хотя тут лесов-то особо и не было, поля вокруг, посадки, да и все.

В роще, пока была возможность, я пытался очистить свою одежду от капель крови, которой меня забрызгало тогда в вагоне. Но я не особо преуспел в этом, поэтому когда впереди заблестела гладь речки, не дойдя до моста несколько метров свернул к водной глади. Вот, искупаюсь, заодно и пости раюсь.

У этого автомобильного моста не было охраны, а вот у железнодорожного, что находился километрах в трех вверх по течению, была, я ее рассмотрел, особенно зенитку, поэтому найдя укромное место, спокойно занимался своими делами. Кстати, то село, которое я разглядел, было как раз перед мостом, то есть я его фактически прошел, оставив с левого бока. Неожиданно крупноватое оно оказалось, надо по карте посмотреть — может, смогу сориентироваться?

Пока щенок нарезал круги вокруг мешка, я разделся, выгреб из карманов все вещи, после чего бросил одежду в воду, камнем притопив ее у берега, пусть отмокает. Портянки я тоже замочил.

Оттолкнувшись от глинистого берега, я отплыл на спине метров на пять и стал загребать руками.

— Эх, хорошо, — пробормотал я и, вернувшись к берегу, а то Смелый забеспокоился, глядя на меня и скуля, и стал заниматься стиркой.

Всю кровь не отстирал, больно уж любила она впитываться в ткань, но следы стали едва заметными. Пока одежда сохла на кустах, я продолжил купаться, изредка подплывая и играя со щенком и так успокаивая его. То, что по мосту прошли трое — двое по гражданке, один в форме полицейского — я засек сразу, как и то, что они по тропинке свернули ко мне. Подплыв к берегу, я положил руку на траву рядом с мешком, с интересом наблюдая, как на небольшую полянку в кустарнике, где я и расположился, выходит эта троица.

— Кто таков? — строгим голосом по-польски спросил «синий полицейский». Синяя полиция — название коллаборационистских подразделений польской полиции на оккупированных немцами территориях Польши.

— Путник, иду по заработки, — ответил я ему на суржике.

Тот его, видимо, знал, так как покивал и задал следующий вопрос:

— Ты не с поезда? А то были тут лихие парни, что на ходу его покинули, — спросил тот и мельком посмотрел на щенка. Стало ясно, что мое описание им было получено, и он меня опознал. Вскинув руку с пистолетом, я дважды выстрелил в тех, что по гражданке были одеты, и направил ствол на полицейского, цыкнув зубом:

— Руки от кобуры… Теперь одной рукой расстегиваем… так, двумя пальцами достаем. Там «Вис», как я понял? Достаем, кладем на траву перед собой вместе с запасными магазинами и делаем три шага назад… Молодец, стоим так и дальше с поднятыми руками.

Выбравшись из воды, я убрал оружие в сторону и велел полицейскому лечь. Используя пояса убитых поляков, я связал ему руки и ноги.

— Зачем я тебе? — спросил он на суржике.

— Узнать, где я, и понять, как вы меня нашли, — удивленно повернулся я к нему, заканчивая с обыском тел убитых. Все трофеи я убрал в мешок, да и было их не так много, но тот же «Вис» теперь лежал там.

Допрос поляка длился минут десять, я торопился по той причине, что узнал, как они меня обнаружили. Дело в том, что замеченный мной населенный пункт был не селом, а городом Замосць, или Замость, как его называли еще в царское время. Так вот там была церковь на окраине с высокой колокольней, где сидел наблюдатель с биноклем. Так что меня на дороге сразу рассмотрели, а когда узнали, что поезд покинуло семеро — ага, не я один выпрыгнул! — направили в мою сторону группу на перехват. Мое описание уже было, особенно то, что я слишком трепетно отношусь к своему щенку. Так что когда те оказались на поляне, то сразу меня по Смелому-то и опознали, но было поздно. Этот берег с колокольни не просматривался, но долгая пропажа может насторожить наблюдателя, хотя я считал, что около часа у меня есть, потом уже поднимут тревогу.

По остальным вопросам полицейский отвечал быстро и честно, у нас был договор: я получаю все, что хочу, то есть информацию, он легко уходит из жизни. Пытки поляк боялся, вернее боли, да и умирать не хотел, но тут уж я не мог поступить по-другому, свидетелей не хотел оставлять, особенно тех, которые знали, что меня интересовало.

Аэродрома рядом не было, оборудованные площадки были, но самолетов не было. Примерно в двухстах пятидесяти километрах находилась Варшава. Там аэродромы были, как гражданские, так и военные, и летной техники. Но меня заинтересовало то, что в ста километрах был Люблин, довольно крупный город, там были также и аэродромы. Так что я посчитал, что стоит сперва заглянуть туда.

Ликвидировав жандарма — как и обещал, это было безболезненно, один удар, и все, — я подхватил вещи и, скрываясь в кустах так, чтобы наблюдатель меня не рассмотрел, ушел вниз по речке на полкилометра и, переправившись на другой берег, стал одеваться. Под ногами суетился Смелый, прихватывая меня зубами, он снова успел проголодаться. Надел я только белье, остальное еще сохло, поэтому накинув одежду на мешок, который у меня уже за спиной был, и подхватив в одну руку щенка, а в другую сапоги, босиком направился в сторону Люблина.

Карта Польши, благодаря немецким летчикам, у меня была, но к сожалению, только Польши, а Германии не было. Зато на этой карте были отметки, что у Люблина расположены два аэродрома. Судя по меткам, один военный, второй транспортный. Посмотрим, что там за машины стоят.

Выйдя на дорогу, я пощупал одежду и, сняв ее, быстро оделся, вбил ноги в сапоги, предварительно намотав портянки, и направился дальше быстрым, но не торопливым шагом. Люди мне встречались довольно часто, были пешеходы, проезжали на телегах, конные, и даже один раз машина была. Причем частная. Красный «рено». Я до того удивился, что привстал в траве, разглядывая ее. Но больше всего было велосипедистов. У меня даже мелькнула мысль заиметь себе такой транспорт. Хорошая штука и есть не просит. Кстати, поесть бы не помешало.

Естественно, ото всех я прятался. Так что когда была возможность уйти на параллельную полевую дорогу, то не преминул этим воспользоваться, там действительно было не такое сильное движение, а когда рассмотрел, что меня догоняет большой воз с мешками, который тащили быки, то я даже с дороги сходить не стал.

— Не подвезешь, диду? — спроси я его на суржике.

— Садись, — кивнул тот и продолжил с тем же сонным видом править быками. Щенка я спрятал под куртку. Так что тот его не заметил. Расположившись на мешках, я спросил, куда дед едет.

— Дак к Казимиру на мельницу, зерно вот везу, молоть надо.

— А он далеко? Я просто не знаю, не местный.

— Дык верст шесть осталось, вот за тем лесом аккурат на реке мельница и стоит.

— Водяная, значит?

— Ветряная. Там у реки ветры хорошие. На холме он ее поставил.

— Деду, а где у вас тут поснедать можно купить? Маленько не хватило на дорогу.

— Так у меня можешь, я запасы хорошие взял.

С дедом мы сторговались, и он вполне принял как платежное средство оккупационные марки, они, оказывается, и здесь ходили. Я это узнал, когда нашел их в карманах того патруля с полицейским, так что расплачивался спокойно. Всего я купил цельный каравай хлеба, свежего, утреннего, кусок буженины, кусок пирога с рыбой, соленых огурцов, лука, чеснока и всего того, что берут с собой в путь такие вот возницы. Мне кажется, он мне все продал, что у него было, еще и заработал на этом, цены-то я не знал. Он же мне продал большую ткань, из которой я сделал узел, все равно мешок набит плотно и ничего туда не влезет, а так узел и в руке можно понести.

— Спасибо, диду, — поблагодарил я возницу, спрыгивая с воза, после чего направился прямо, а тот свернул к мельнице. Ее уже было видно, и надо сказать, возов и телег там хватало. Очередь неслабая была.

Щенка я уже покормил, еще на возе во время движения сунул ему разжеванный кусок хлеба с небольшим куском буженины, так что поел тот охотно. Теперь самому нужно было подкрепиться.

Как только мельница исчезла за очередным холмом, я свернул подальше от дороги и, сложив рядом мешок и узел, стал готовить обед. Было часа три дня, как я определил по солнцу, часы это только подтвердили. Кто-то спросит, зачем я ношу часы, если есть солнце. Да, я легко определяю время по солнцу, наработал эту привычку, но ночью и в пасмурную погоду оно не особо помогает, да и минуты отсчитывать или секунды тоже необходим хронометр.

Думаю, полицейского и его помощников уже обнаружили, так что следует поторопиться. От той речки я удалился километров на десять, нужно увеличить это расстояние. Поев и снова накормив и напоив пса, в этот раз он вместе со мной поел пирога с рыбой — вкусный, кстати, оказался, я собрался и, снова подхватив в одну руку щенка, а в другую узел с едой, вышел на дорогу. Сперва навстречу проехали двое велосипедистов, я от них укрылся в траве, не заметили, а потом услышал позади шум мотоциклетного мотора и остался на дороге. Если немцы, затрофею технику и уеду подальше, если местный, попрошу подвезти. Как оказалось, немцы в Польше не особо отбирали технику, вернее отбирали, но далеко не у всех.

Это оказался местный молодой парень, он остановился, когда я поднял руку.

— Что-то случилось? — спросил он, поднимая очки на лоб.

— Не подвезешь? — спросил я его. — Платить есть чем.

— А куда надо? Я в Люблин еду.

— Туда и надо.

— Пять марок?

— Нормально, — кивнул я.

— Вещи в люльку сложи.

— Может, я и сам туда сяду?

— Да садись.

Убрав мешок и узел под ноги, я сел и, пока мотоциклист разгонялся, снял куртку и кепку. Обе были приметными, а так сидит парень в рубахе, попробуй, определи, кто я. Смелого я убрал на колени и прикрыл курткой, так что тот неплохо устроился и изредка тыкался холодным влажным носом мне в руку. Мотоцикла он явно боялся.

Парень оказался местным Шумахером, так как меньше пятидесяти километров в час мы почти и не ехали, только на тех участках, где дорога была не особо хороша. Но я, честно говоря, этому был только рад, так как довольно стремительно уходил из зоны поиска. Естественно, по опросу населения меня вычислят, то, что я двинул к Люблину. И старика того с волами найдут, и этого гонщика. Но пока узнают, где я, пока напрягут полицию у Люблина, меня там уже давно не будет. По крайней мере я так планирую.

Добрались до города мы благополучно, всего один пост был, да и тот нас не остановил, фельджандармы проверяли военные машины. Парень, видимо, об этом знал, в смысле что тут пост стоит, так как загодя скинул скорость и проехал мимо них спокойно, а потом снова стал набирать скорость. Чуть позже мы остановились и заправились. Мотоциклист только тут обнаружил, что я не один. Потом мы продолжили движение.

На подъезде к городу, когда завиднелась окраина, я тронул его за бедро и крикнул:

— Тут меня высади!

— Хорошо! — прокричал тот и стал сбрасывать скорость.

Когда мы остановились на обочине, поляк не стал глушить мотор. Я выбрался из люльки, достал все вещи, посадив Смелого рядом с мешком, и достал из кармана небольшой рулон оккупационных марок — трофеи с жандарма и его помощника. Расплатившись, я проводил отъехавшего мотоциклиста взглядом и, посмотрев на щенка, усмехнулся. Тот, похоже, долго терпел, и как только я поставил его на пыльную придорожную траву, сразу сделал все дела и теперь бегал у мешка, принюхиваясь.

— Правильно, пора поесть, а то на этой тачанке растрясло всего, — согласился я со щенком.

Накинув куртку и кепку, я надел сидор и, подхватив на руки узел и щенка, направился прочь от дороги, двигаясь примерно в километре от крайних домов города. Там слышались паровозные гудки и виднелись дымы предприятий, а меня интересовала роща вдали. Дойду до нее, поужинаю, время шестой час, и можно искать аэродром. Следует поторопиться.

До рощи я дошел нормально, по пути попалась тропинка, ведущая к ней. Так и дошел. Как я понял, тут коров гоняли. На лугу у рощи я действительно обнаружил стадо и пастуха. Тот на меня не обратил внимания, занимался своими делами, так что я спокойно скрылся среди деревьев. После ужина сходил к озеру, по виду вода в нем была чистая, заодно и умылся, а то был пыльным после поездки в люльке.

Вернувшись в лагерь, я достал из сидора карту и изучал карту, одной рукой играя со Смелым, который задорно порыкивал, пытаясь оторвать у меня рукав, и, упираясь лапами, тянул его на себя. Судя по компасу, нужный мне аэродром, то есть военный, находился с другой стороны города. Необходимо было обойти его и пересечь железную дорогу. В город соваться не стоило, на шару если только, никаких документов при мне не было, да и те, которые были, я уничтожил. След, да и выдать они меня могли, а тут я мог играть местного. Для немцев, местные просечь смогут, что говор у меня не здешний.

Свернув карту, я убрал ее в сидор и, потрепав разыгравшегося кобелька по холке, сказал:

— Вижу, что устал и спать хочешь, но до темноты нам нужно добраться до аэродрома. Там уже сориентируемся.

Подхватив Смелого и узел — продовольствие еще оставалось, я направился из рощи в поле. Там была тропинка, что вывела меня на дорогу, вот тут я, оказавшись на открытой местности, был обнаружен двумя велосипедистами. Я сразу опознал в них немцев: серая форма и винтовки за плечами, кто еще это может быть?

— А вот и транспорт, а то на самом деле надоело пешком идти, — пробормотал я, обращаясь к Сме лому. — Ты тихо сиди и не мешай, я сам работать буду.

Я успел пройти метров сто, когда они меня догнали и притормозили.

— Стой, кто такой? — сразу же стал командовать один из них.

Обернувшись к ним, я сразу же выстрелил. Пришлось предварительно переложить узел в ту руку, в которой держал щенка. Блин, как мне не хватает моей повозки, в ней все можно было спрятать и доставать, когда нужно! Универсальная вещь для хранения всякого имущества, необходимого путнику.

Второй немец, в которого и попала моя пуля, молча завалился набок, уронив на себя велосипед. Только звякнул звонок да заблестели на солнце спицы переднего колеса, которое продолжало крутиться. Естественно, стрелял я в младшего по званию, тот, что окрикнул меня, имел лычки ефрейтора. И перед этим я предварительно осмотрелся, вблизи никого не было.

— Не стоит, — по-немецки сказал я, направив ствол оружия на ефрейтора — тот было дернулся снять с плеча карабин. — Сейчас складываете свое оружие и велосипеды на обочине и тащите напарника туда, где трава густая.

Тот сделал все, как я и велел, хотя и прикидывал, как броситься на меня, но на расстояние броска я не подходил, держал дистанцию. Туда же он утащил и велосипеды, а я оружие. Самое примечательное и, я бы сказал, забавное — все это мы проделали на открытой местности, то есть нас было видно из окон некоторых домов, что находились с этой стороны, да еще военный состав как раз выходил со станции Люблина. От железной дороги нас тоже было видно. Однако мне нужно было допросить этого немчика, хотя и следовало уйти отсюда как можно быстрее.

Допрос ефрейтора мне ничего не дал, кроме количества постов в городе и их местонахождения. Он был из комендатуры и в данный момент проводил с напарником обычное патрулирование.

Про аэродром он ничего сказать не смог, то, что там есть самолеты, подтвердил, но какие, не знал, отвечал только, что истребители, но немного.

В общем, ничего интересного я от него не узнал, в патрулировании они с напарником с утра и о побеге из поезда и убийстве ничего не знали. Шлепнув его, я выбрал тот велосипед, что поновее. Меня больше интересовало то, что у него был багажник, куда я убрал узел, предварительно выбросив ранец. После этого сел на велик и покатил к железнодорожному переезду. Смелый был у меня за пазухой. Я застегнул куртку, чтобы он не вывалился.

На переезде мне только навстречу попалась телега. Я покатил дальше, крутя педали. Надо сказать, велосипед оказался неплох, и скорость движения действительно увеличилась.

Добравшись до того района, где раскинулся военный аэродром, я свернул к посадкам. К сожалению, это было единственное место, где можно было укрыться. До наступления темноты осталось чуть больше часа, так что я надеялся, что смогу определить, какая есть техника на стоянке.

Оставив велосипед у одного из деревьев, я положил у переднего колеса сидор, тут же оставил Смелого. Интересно, у него не начнется морская болезнь от того, что я его постоянно ношу, а сам он редко ходит? Пока тот бегал, обнюхивая все вокруг, я достал из сидора бинокль и стал взбираться на одно из деревьев. Причем так, чтобы я был за стволом от вышка с часовым, которая находилась неподалеку.

К сожалению, ефрейтор не соврал, аэродром действительно был военным, но не имел того, что мне надо, легкого самолета вроде «Шторьха». «Мессер» угонять себе дороже. На стоянке я обнаружил шестерку их худых силуэтов, и все, больше никаких самолетов не было. Даже в ангар заглянул, благо ворота были открыты и внутри велись работы. Пусто.

Спустившись, я собрался и покатил дальше, был еще один шанс, последний. Гражданский аэродром. Правда, что там сейчас, я не знал, хотя ефрейтор утверждал, что авиарейсы по Польше все еще совершаются, частная транспортная компания из Берлина работает. Да и другие самолеты там были, мол, стоянка там удобнее. Да и к городу ближе.

До наступления темноты я до другого аэродрома добраться не успел, приходилось то и дело прятаться от неожиданно появившихся многочисленных патрулей, один раз в овраге пришлось пролежать аж полчаса. Видимо, уничтоженный патруль был-таки обнаружен или из окон кто-то рассмотрел, как его уничтожили, и стуканул кому не следует, то есть в комендатуру.

В двух местах я выявил появившихся наблюдателей. М-да, что-то больно серьезно забегали, что у них тут, с сорокового никого не убивали из солдат? Вообще непуганые? Ничего, попугаем.

Когда стемнело, я пешком, толкая велосипед, направился дальше, так как уже успел сориентироваться на местности и знал, куда идти. До аэродрома я добрался, причем незаметно не только для его охраны, но и для себя самого. Когда трава вдруг закончилась и пошел бетон, я понял, что нахожусь на взлетной полосе. Как прошел охрану и ограду, если последняя вообще была, сам не понимаю.

Пришлось сразу замереть и, пригибаясь, уходить в сторону. Немного отойдя от полосы, я замаскировал в траве велосипед и свои вещи, Смелого пришлось оставить тут, бросил на землю кепку. Она имеет мой запах, не уйдет. В чем мне повезло, так это в том, что ночь была безлунна, облака еще вечером наползли на небосклон, но такие легкие, не дождевые, наверное, именно поэтому часовой меня и не засек.

В общем, оставив спрятанные вещи, главное, потом самому найти, я, пригибаясь и изредка прижимаясь к земле и вслушиваясь в ночь, направился в сторону технических и административных зданий. Они находились со стороны города. Стоянку самолетов я прошел спокойно, хотя там и был часовой. Но меня он не заметил, я его стороной обошел, меня интересовали технические помещения, там по определению должен был находиться механик, что дежурил этой ночью, а он знал каждую машину на аэродроме, включая технические характеристики, и заправлены ли они.

Подобравшись к зданиям, стал осматривать ближайшее. Похоже, это был ангар, мне он не нужен, второе тоже оказалось ангаром, а вот следующее явно было административным. Обнаружив, что внутри горит свет, я подошел к нему и заглянул в окно. Строение было одноэтажным, типичная «дежурка» для отдыхающей смены, они и пили чай. Диспетчерская, видимо, находилась в соседнем здании с вышкой, там тоже горел свет, наверняка дежурный сидел, а в этой комнате было трое, все в форме техников. Поди пойми, кто из них механик, а кто просто обслуживающий персонал, то есть управляет аэродромной техникой.

Обойдя здание, я нашел вход, спокойно прошел внутрь и, подойдя к нужной двери, распахнул ее, навел ствол пистолета на троицу, которая изумленно уставилась на меня.

— Доброй ночи, хлопцы, — пожелал я им. — Не дергайтесь и останетесь живы. Может быть.

Поставив на столик стаканы, все трое медленно подняли руки.

— Поляки?

— Да, — кивнут тот, что постарше.

— Ты механик, — с утверждением в голосе сказал я.

— Старший смены, — кивнул он. — К утру пассажирский рейс ожидается из Дрездена через Варшаву.

— О как, значит, не соврал ефрейтор, вы тут действительно живете, как обычно.

— Немцы живут, как им привычно, — поправил меня механик.

— Ха, это точно, — согласился я с ним и, закрыв дверь, прошел в комнату и присел на один из стульев, до троицы было расстояние в три метра, успею среагировать, если что. — Как вас зовут, пан?..

— Ожешко. Казимир Ожешко.

— Хорошо, пан Ожешко, меня интересуют самолеты, что находятся у вас на аэродроме, особенно заправленные и готовые к вылету.

— Так у нас их всего три. Один «юнкерс» транспортный, он что-то доставил по заказу частного предприятия в городе, потом пассажирский «юнкерс» прибыл сегодня днем, утром вылетает обратно, ну и санитарный самолет, приписанный к немецкому госпиталю. Он, конечно, военным принадлежит, но стоит тут, до нас ближе, чем до военного аэродрома.

— Не «Шторьх» ли там, случайно? — заинтересовался я.

— Он самый. Вы, я вижу, разбираетесь в самолетах?

— Скорее в угонах, — задумчиво протянул я, после чего спросил: — Что с ним?

— Он всегда находится в заправленном состоянии и готов к вылету. Находится во втором ангаре.

— Ясно. Значит, так. Вы идете со мной, а вас двоих я попрошу остаться, убивать не буду, но руки-ноги свяжу, благо нарезанных строп заготовил заранее.

Когда я собрался вязать второго, тот вдруг бросился на меня. Оглушать его не стал, просто пристрелил, уйдя в сторону, это стало уроком для двух оставшихся. Оглушив рукояткой пистолета связанного, чтобы он подольше оставался без сознания, я спросил у механика:

— Где летчики свои комбинезоны хранят?

— В соседней комнате, — хрипло ответил механик, глядя, как расплывается лужа под телом убитого.

— Идем.

Прихватив в соседней комнате летный костюм моего размера и парашют, я при механике быстро оделся, надел на голову шлемофон и, закинув через плечо парашют, стволом указал на выход.

— Вперед и без глупостей. Темнота вам не поможет, я на звук хорошо стреляю.

Мы вышли из здания, обошли его и направились к ангару.

— Что случилось? — спросил по-немецки ближайший часовой.

— Звонили из госпиталя, к нам везут тяжелораненого немецкого офицера, велели срочно готовить самолет, — так же ответил на немецком языке механик. Он его знал, оказывается, да еще причину с ходу нашел. Молодец, убивать я его теперь точно не буду.

— Поторопитесь, — велел часовой и вернулся к службе, то есть бдеть.

Мы открыли небольшую дверцу и прошли внутрь ангара, где механик, щелкнув тумблером, включил свет. Посередине действительно стоял мой хороший знакомец «Шторьх», только явно новенький, с более мощным мотором, улучшенной компоновкой для размещения одних носилок и с увеличенным грузовым люком. Аппарат, находившийся в ангаре, мне даже больше понравился, что был у меня до этого. Грузоподъемность килограмм на сто больше была.

— Неплохо, — пробормотал я, разглядывая самолет. Тот стоял носом к створкам ангара, готовый в момент сорваться с места. Осмотревшись, я спросил: — Дополнительный съемный бак есть?

— У нас нет. Канистры есть, вон на стеллажах. Там же бочки с топливом.

— Ясно, хорошо, я тут сам разберусь, руки подставляйте… Хм, может, вам ногу прострелить для достоверности, могут ведь в гестапо затаскать?

— Пожалуй, не стоит, — не согласился тот.

— Ну, было бы предложено.

Связав его и вставив в рот кляп, я открыл грузовой люк самолета, с довольным видом заглянул внутрь и, ухватив за ручки носилки, вытащил их. Мне они ни к чему. После этого я пробежался по ангару, залил в восемь канистр бензину. Еще одну прихватил с маслом и убрал все в салон, туда же и бензонасос сложил, найденный на стеллаже. Там же была сумка с инструментами и мелкими запчастями вроде прокладок и остального, я ее тоже подхватил. После этого я выключил свет, вышел из ангара и поспешил в ту сторону, где был велосипед. Мне мешал только один часовой, тот, что окликнул нас и охранял стоянку самолетов, поэтому сблизившись с ним, снял его двумя выстрелами.

Смелый спал на моей кепке и по-детски всхлипывал во сне, но проснулся, когда я взял его на руки, и мы покатили к ангару. Там я завел велик внутрь и убрал в салон самолета, втиснул еле-еле. Туда же закинул и мешок с узлом. Более этого, я и к часовому сбегал, снял с него пояс и карабин — мало ли пригодится, на этом самолете оружия не было. А дальнобойное может понадобиться.

Когда все мои вещи были разложены в салоне самолета, я снова покинул ангар и побежал к диспетчерской. Мне нужны были карты, а где их еще взять, если не там? Однако, к сожалению, диспетчер мне помочь не смог, у него была одна карта, да и то Польши. Оглушив его и связав, я рванул к транспортникам на стоянке. Во втором «юнкерсе» мне повезло, там в кресле второго пилота лежал планшет со всеми аэродромами Германии, правда не военными. Но и это неплохо, так что, прихватив планшет, я вернулся в ангар.

После этого я надел и застегнул парашют, снова выключил свет в ангаре и открыл створки, откатив их по полозьям в стороны. Получилось довольно шумно. Все, что нужно для запуска самолета, я уже провел, да и колодки убрал из-под колес и, пристегнувшись к креслу, потрепал по шее Смелого, сидевшего в соседнем кресле, и запустил движок. Прогреться я ему дал всего секунд двадцать, лето же, после чего отпустил тормоза и покатился из ангара наружу, потом взял правее и, дав газу, после короткого разбега пошел на взлет. Тревога поднялась на аэродроме, когда я пролетел километра на два. Засверкали лучи прожекторов у зенитки, но было поздно, я уже удалился на приличное расстояние. Пусть ищут.

Естественно, я полетел в сторону Буга, то есть в сторону прежней границы с Союзом, протарахтел над Люблином, но удалившись от него километров на десять, повернул и направился в сторону Германии. Ложный след сделал, теперь летим туда, куда надо. Пусть истребители меня у границы ищут. Второй угон, я уверен, будут расследовать серьезно, так что вычислят немцы, что все это сделал один челов ек, по-любому вычислят.

Летел я пока по той карте, где была Польша, мне нужен был Берлин, вот к нему я и продвигался, старательно обходя населенные пункты, большие по крайней мере, мелочь у меня просто не была обозначена. Курс я держал на Познань, для меня он был одной из точек маршрута. Если повезет, а я на это надеюсь, к рассвету я буду в районе Берлина. До него, если судить по картам, было около семисот пятидесяти километров. Две заправки и часов пять, а если будет встречный ветер, то и шесть полета. Должен, по идее, успеть к рассвету.

До Познани я не долетел около сотни километров. Нужно было заправиться, и я начал искать площадку. Помогавшие мне в угоне самолета тучи теперь мешали с выбором посадки. Но к счастью, появилось окно, и я, рассмотрев под собой пустое шоссе, совершил на него посадку. Привыкаю ночью летать, смотри-ка, хочешь не хочешь научишься. Пока Смелый бегал вокруг самолета, я доставал по очереди канистры и заправлял аппарат, убирая их потом на место. Неожиданно большим оказался расход масла, пришлось доливать, но я думаю, это из-за того, что мотор новый, самолету было всего два месяца, и налета на нем было меньше ста часов.

Потом я бегал, ловил расшалившегося щенка, и чуть позже мы снова поднялись в ночное небо и на высоте пятисот метров направились дальше. Как мы пересекли границу Польши и Германии, я заметил не сразу. Просто определил слева по борту город как Франкфурт. Это он и был. Я снова пошел на посадку, время было второй час ночи, нужно было заправиться и продолжить полет.

В этот раз Смелый так и продолжал спать в кресле, свернувшись калачиком. Я залил топливо в баки, осталось три полных канистры, и снова взлетел. Как и в прошлый раз, посадку я совершал на пустом шоссе — и нет никого, и ровная площадка, асфальтом покрытая. Удобно.

Наконец горизонт начал светлеть, и я рассмотрел впереди в десяти километрах огромный город, столицу Третьего рейха, поэтому снизился и повернул, положив самолет круто на левый борт — рассмотрел в той стороне довольно приличный лесной массив. Надеюсь, в нем есть поляны, на которые я могу благополучно сесть и замаскировать аппарат.

Да, я добрался до Берлина не только потому, что собирался добыть тут топлива, и во Франкфурте есть аэродромы гражданской авиации, нет, я решил заскочить в Берлин по пути к союзникам, чтобы повидаться с Ольгой, с той, которая биологически была мне сестрой, а фактически врагом. Нужно закончить с нашими делами. Из нас двоих должен остаться в живых только один. Я сказал. В общем, раз лечу мимо, то почему не заскочить к ним, раз возможность такая есть? Мне этого сделать никто не мешает. Начальства над головой нет и не предвидится. Хватит, уже один раз подставили, могут вообще до могилы довести. Теперь я сам себе начальник.

Германия. Лес к юго-востоку от Берлина.

Это же время.

— Слышишь мотор? — негромко спросил часового капитан Колясьев, вставая с лапника.

Пять летчиков находились в глубине довольно большого лесного массива. Пять из двенадцати членов экипажа четырехмоторного тяжелого бомбардировщика дальнего действия Пе-8, что совершали налет в сердце нацистской Германии. За последние две недели это был третий налет дальнебомбардировочного полка на Берлин с аэродрома под Ленинградом. Было потеряно две машины от действий истребителей противника, три дня назад подбили и капитана Колясьева. Экипаж покинул горящую машину. Ночь и начавшаяся непогода помогли пяти летчикам, собравшимся вместе, уйти от погони и скрыться в лесу. О судьбе других членов экипажа они ничего не знали.

— Снова нас ищут? — предположил младший лейтенант, стрелок-бомбардир.

— Когда солнце еще не поднялось? Сомневаюсь… Слышишь, стих двигатель.

— Да он и так на малом газу работал, пилот явно не хочет, чтобы его услышали.

— Возможно, — согласился капитан и предположил: — Или он место для посадки ищет. Поляну с малинником помнишь?

— Думаете, садиться собрался?

— Стих, — прислушался капитан. — Похоже, сел. По звуку что-то небольшое. Вроде У-2 или «Шторьха».

— Похоже.

— Давай буди Ефимова, пробежимся до поляны. Посмотрим, кого это к нам принесло.

Разбудив всех летчиков, даже того, у которого нога была в импровизированной шине — именно поэтому они и находились в этом лесу, и оставив с раненым борт-стрелка, с пистолетами в руках побежали к поляне. До нее было недалеко.

— «Шторьх», — тихо сказал капитан, улегшись за одним из деревьев.

— Санитарный вариант, — согласился с ним штурман, капитан Ефимов.

Советские летчики наблюдали, как пилот немецкого самолета, будучи сам в типичном немецком летном костюме, доставал из грузового отсека канистры и, качая ручным насосом, весело насвистывал, заправляя баки. Вот он закончил и убрал канистры обратно, после чего обошел самолет и засвистел, выкрикивая, к изумлению летчиков, по-русски:

— Смелый, куда ты убежал? Ко мне, проказник…

Из кустов выкатился мелкий темный меховой комочек с ярким красным языком в центре и, подпрыгивая, побежал к пилоту.

— Наш, что ли? — удивился Ефимов.

— Похоже, — согласился командир.

В это время пилот, поиграв со щенком, вдруг замер и громко спросил:

— А что это лес так странно себя ведет, как будто на опушке люди спрятались?

На глазах изумленных летчиков он вдруг упал в траву и буквально растворился, хотя та, надо сказать, была не особо высокой. Щенок закрутился вокруг, потом побежал к самолету.

— Куда он делся? — удивленно спросил Колясьев.

— Может, выйдем, попробуем пообщаться? Если не наш, самолет нам точно пригодится.

Тут капитан почувствовал, что его пнули в ногу. Крутанувшись, он обнаружил незнакомца, очень юного паренька, за спиной, с интересом их разглядывающим. В руках у того был «вальтер».

— Вы-то тут что делает? Где фронт, а где мы.

— Ты кто? — прямо спросил Колясьев.

— Младший лейтенант госбезопасности Иванов, осназ НКВД, — спокойно пояснил тот, лениво козырнув. — Но называйте меня Лешим, это мой позывной, да и привык я к нему.

— Слушай, Леший, ты что тут делаешь?

— А вот это уже не ваше дело. Сами-то как тут оказались? — спросил паренек и тут же начал вслух предполагать: — Если бы бежали из плена, не имели бы при себе снаряжение, тем более планшеты и оружие, значит, были сбиты. Но не у Берлина же?

— Как раз у Берлина, — вставая с земли, пояснил Колясьев. — Мы уже в третьем налете участвовали, вот во время него нас и сбили три дня назад.

— Глупо на убой посылать было. Если только для пропаганды, тогда может быть, — на миг задумался паренек и тут же спросил: — А когда начали летать, почему я не слышал?

— Одиннадцать дней назад первый вылет был.

— А, ну тогда понятно, в то время мне действительно не до новостей было… Подождите, если три дня как вас сбили, почему вы тогда тут, а не пробираетесь к нашим? А поиски? Вас же должны искать?.. Блин, так и на мою стоянку могут наткнуться.

— Не могут. Нас дальше сбили, потом непогода… Всю ночь шли и тут укрылись. Они думали, что мы вниз по реке ушли, а мы вверх поднялись, возвращаясь к Берлину. Штурману осколок в ногу попал, в ране находится, и вытащить не можем, орет. Рана гноиться начала. Не транспортабельный он, еле донесли. Десять километров по очереди на закорках тащили.

— Ну, вы, блин, даете, — почесал парнишка висок стволом пистолета и, как будто только сейчас увидев его у себя в руках, убрал его за пояс.

— Сейчас аптечку из самолета возьму и сходим, посмотрим вашего раненого, может, чем помогу… Смелый, ко мне! Ко мне, я сказал!

— Что скажешь? — спросил Ефимов, поглядывая вслед парнишке, который, на ходу подзывая щенка, возвращался к самолету.

— Похоже, не врет явно и из наших он. Лицо что-то мне его знакомо, надо уточнить. Может, встречались где…

Когда паренек вернулся, в руках у него был тряпичный узел, а на плече висела санитарная сумка с красным крестом. Щенок бежал рядом.

— Тут еда, немного, но думаю, вы и этому будете рады. Идем, посмотрим на вашего раненого.

— А самолет? — спросил Ефимов.

— Да куда он денется? — отмахнулся тот. — Потом под деревья откачу и замаскирую.

— Один?

— А что такого? Если хвостом мотать туда-сюда и тянуть, то назад катится, вперед вот трудно, я бы даже сказал невозможно. Одному. Если людей больше, то не трудно.

Объяснение было несколько сумбурным, но летчики его поняли. В лагере паренек, осмотрев рану и неопределенно похмыкав, достал из сумки герметичный пакет и, вскрыв его, извлек шприц. Ввел в него какую-то прозрачную жидкость и стал готовить место для укола.

— Это что? — остановил руку Лешего Колясьев.

— Морфий, иначе ваш парень может помереть от болевого шока. Я не медик, но вижу, ранение серьезное. Тем более элементы комбеза и формы в ране, отчего и загноение идет. Вовремя успели, гангрена еще не началась.

Паренек сделал укол и убрал шприц обратно в пакет и сумку. А потом стал расспрашивать подробности их прыжка, и как уходили от возможной погони. Изредка он трогал рану, а когда штурман перестал реагировать на эти касания, одним движением ухватив крепкими пальцами торчащий осколок, выдернул его, тут же закрыв рану тампоном. После чего стал чистить ее от мусора. Наконец он перевязал рану и, устало вытерев пот на лбу, сказал:

— В первый раз такую операцию провожу.

— Спасибо тебе. От всего сердца спасибо, — посмотрев на розовеющее лицо штурмана, который был без сознания, сказал капитан.

— Да сочтемся, свои же люди.

— Слушай, вот лицо мне твое знакомо, а не могу припомнить, где встречались.

Паренек тоже посмотрел в лицо капитана и задумался на пару секунд. После чего к нему явно пришло озарение, и он щелкнул пальцами:

— Вспомнил. В марте в Кремле на награждении. Вам там орден Ленина вручили, мне Знамя.

— Точно, у тебя Звезда Героя была. Я еще удивился, за что ты ее получил.

— Генерала в плен взяли. Моя группа. В октябре сорок первого — может, слышали?

— Еще бы, — охнул капитан. — Об этом случае все слышали. Так это ты был?

— Мои бойцы, я так, краем поучаствовал. Командовал только. За это мне и командиру группы захвата Звезды дали, остальным тоже не пожалели.

Сел я нормально, специально на подходе убрал обороты мотора до минимального, чтобы звук был приглушен и, найдя поляну с кустарником, как позже оказалось, малинником, совершил посадку. Стало достаточно светло, как раз краешек солнца появился, так что нормально сел. Правда, когда обнаружил, что здесь малинник, даже расстроился. Местные жители могли о нем знать и ходить по ягоды. Хотя вроде это только у нас так делают, тут только с огорода питаются.

В общем, совершив посадку и заглушив мотор, выбрался сам, прислушался к звукам леса и Смельчака спустил. Пока он носился по поляне, тратя энергию, я достал из кабины три оставшихся канистры с бензином и стал заправлять баки. На две трети залил, хватит километров на триста. Мотор проверил. В принципе, расход масла есть, но не выходит из нормы. Убирая канистру с маслом в кабину, вдруг обнаружил, что нет Смелого, и стал звать его. Тот меховым комочком прибежал и стал прыгать под ногами, намекая, что не мешало бы подкрепиться.

Тут я почувствовал, что рядом кто-то есть, причем на опушке, громко обозначил вопрос и сразу упал в небольшую не то колею, не то крохотную складку в земле. Шикнув на Смелого, быстро пополз в сторону. Уйдя за деревья, с трофейным пистолетом наготове зашел неизвестным в тыл и, к своему удивлению, обнаружил наших летчиков. Сомнений не было, я их столько повидал, что не спутаю, к тому же они еще обсуждали, как у меня самолет отобрать. Вот наглецы.

Пнув одного по ноге, он вроде старшим был, я спросил, какого им хрена тут надо, и что они вообще делают так далеко от фронта. Те довольно быстро прояснили мучающий меня вопрос.

Наши придурки-политработники на все готовы пойти, лишь бы громко заявить о себе, это просто парням повезло, что у них такие небольшие потери, уверен, что немцы уже перекинули сюда пару частей из «ночников» и ждут их не дождутся.

Потом летчики пояснили, как их сбили и как они тут оказались, то есть пока поисков в этом районе можно не опасаться, непогода и правильное решение помогли им уйти из зоны поисков. Также показали себя молодцами, что вынесли на себе штурмана, а не бросили его.

Я немного в ранениях понимал, на уровне фельд шера, поэтому посчитал, что смогу помочь, тем более самолет был у меня санитарный. Носилки-то я выкинул, но все остальное было на месте.

Лагерь летчиков оказался недалеко, буквально метрах в пятистах от поляны, так что дошли быстро. Со своими умениями я немного погорячился, рана действительно была серьезная. Убрав окровавленные тряпки, я осмотрел ее. Из раны торчал покрытый кровавой коркой и гноем осколок. Штурман был в сознании, хоть и сильно бледен, и с подозрением, а также некоторой надеждой смотрел за моими действиями. Как он пояснил, его беспокоило, что он мог потерять ногу. Мог, не отрицаю.

Говорить, что рана серьезная, я не стал, как и то, что это уже за гранью моих умений, но все равно нужно было что-то делать, еще сутки-вторые, и пойдет гангрена, а это все. Поэтому я с самоуверенным видом вымыл руки специальным средством, достал шприц и ампулу с морфием. Много решил не колоть, чтобы передозировки не было. После укола я потрогал рану и, заметив, что штурман не реагирует, выдернул осколок, после чего тампоном вытер рану и промочил то, что хлынуло изнутри, и стал ее чистить пинцетом. Убирая обломки кости — осколок еще и кость сломал, — а также обрывки ткани и остальное, я промыл рану специальным средством, перевязал, и снова наложил лубки. Скажу честно, операция меня изрядно вымотала, делал все на глаз, просто по логике.

Когда я закончил, капитан Колясьев, командир экипажа, искренне поблагодарил меня, было видно, что он переживал за своего человека, и вдруг спросил, не знакомы ли мы. Мне его лицо тоже было знакомо, но вот портила картинку царапина на пол-лица. Немного подумав, я его вспомнил, нас вместе награждали в Кремле в этом году. Его вроде за то, что разбомбил какой-то важный железнодорожный узел в Польше, отчего там транспортная артерия встала аж на неделю, что затруднило снабжение одной из групп армий. Он меня тоже вспомнил.

— Держи, — протянул я осколок очнувшемуся штурману. — Сохрани, он тебя чуть жизни не лишил.

Штурман взял тяжелый кусок металла и, не обращая внимания на кровь и грязь, которыми тот был покрыт, с любопытством осмотрел его.

— Что делать будем? — спросил я у летчиков и тут же пояснил: — У меня свое задание, но и вас я бросить не могу, по совести обязан помочь. Раненого срочно в госпиталь нужно, мое грубое вмешательство может привести к еще худшим последствиям. Я, конечно, рану почистил, осколок убрал, это даст ему необходимое время. Но все же лучше показать его квалифицированному специалисту.

— Ты предлагаешь нам сделать носилки и уходить? — спросил Колясьев.

— Нет, есть другая идея. Скажите, а вы транспортным «юнкерсом» управлять сможете?

— Конечно, — кивнул тот, с интересом посмотрев на меня. — А у тебя что, и «юнкерс» есть?

— У немцев есть, — покачал я головой. — Тут главное, чтобы дальности хватило.

Я поглаживал Смелого, сидевшего на моих скрещенных ногах.

— Хватит, — уверенно кивнул несколько удивленный капитан. — До линии фронта, если будут полные баки, точно доберемся.

— Подожди, Леший, ты что, у немцев хочешь самолет угнать? — спросил донельзя удивленный командир тоже в звании капитана, с фамилией Ефимов.

— Два раза угонял, почему сейчас не могу? — пожал я плечами. — «Юнкерс», конечно, угнать куда сложнее, чем тот же «Шторьх», но в принципе, попытаться можно. Тут важно найти площадку рядом, чтобы можно было сесть, передать машину и самому умотать на своем самолете.

— Если самолет пригонишь, с нами не полетишь? — спросил Колясьев.

— Нет, у меня еще дела в Германии. У вас как с продовольствием?

— Да как раз сейчас и никак. В первый день, когда в лес углублялись, дождь еще лил стеной, мы с кабаном столкнулись, и Миша, то есть капитан Ефимов, его застрелил. Но сейчас все, запас к концу подошел, да и портиться начало.

— Кабанчик? Рядом с Берлином? — поднял я брови. — Да вы везунчики.

— А что не так? — не понял тот, да и другие летчики были в недоумении, не понимая причин моего веселья.

— Да меня когда читать и писать по-немецки учили, то пользовались мы журналами и книгами, что приносили из поиска. Так вот там был журнал охотничьей ассоциации Берлина за этот год, и председатель этой ассоциации авторитетно заявил, что кабанов и лосей в лесах в окрестностях Берлина не осталось, мол, повывели их охотники. Вот я и удивился несколько. Ладно. Время тянуть не будем, рассвело уже. Значит, так, вы сейчас мне поможете откатить под деревья и замаскировать самолет, потом я переоденусь в гражданскую одежду и скатаюсь, вам продовольствия куплю.

— В смысле скатаешься? — не понял капитан.

— Да у меня велосипед в салоне лежит, — отмахнулся я. — Так вот, двину я в Берлин, до него пятнадцать километров…

— А почему в Берлин? Не проще у местных купить? — снова влез Колясьев.

— Товарищ капитан, вот сразу видно, что вы ничего не понимаете в разведке, и даже не имеете представления, как нужно вести себя на вражеской территории. После того как вас начали искать, вдруг появляется в селе молодой парень и на плохом немецком пытается купить еды. Причем на несколько человек. Да я даже не успею сказать, что мне надо, как подхватят под локти и отведут в комендатуру. Нет, Берлин и только Берлин. Там еще и машину можно напрокат взять. Ладно, это мои дела, вечером я должен вернуться, пусть один ожидает меня на опушке в определенном месте. Когда я буду подъезжать, дважды мигну фарами. Вы ожидайте меня здесь и заодно ищите место, где может сесть и взлететь «юнкерс». Не в лесу, а на опушке в поле, этот лес я частично облетел, нет тут больших полян. Так что когда я вернусь вечером с продовольствием, чтобы место было найдено. И еще, самолет я ночью угонять буду, так что в назначенный день нужно будет зажечь костры, чтобы подсветить мне посадку.

— То есть угонять самолет ты будешь не сейчас?

— Не сегодня точно. У меня задание, и если я угоню транспортник, то оно будет на грани провала, а тут и свое задание выполню, и самолет угоню, два в одном, понимаете?

— Понимать понимаем, но как бы не было поздно, — ответил капитан и покосился на штурмана.

— Три дня максимум, если раньше успею, то раньше. На подлете я обозначу себя ракетой. Ладно, вечером все подробно обговорим. Время тянуть не будем, идем, мне аппарат поможете под деревья откатить. Кстати, у меня там немецкий карабин с боезапасом в кабине лежит, тоже вам отдам, он мне ни к чему. Так, из хозяйственности у часового прихватил. Ну все, идем.

— Может, поедим? — предложил капитан, приподняв мой узел.

— Да там еды и на завтрак не хватит, не буду вас объедать. В Берлине позавтракаю. А вот вам до вечера придется попоститься, но обещаю к тому времени пирогов привезти.

Мы встали и вчетвером направились обратно к самолету, в этот раз Смелого я нес на руках.

— Подожди, если ты по-немецки плохо говоришь, то как ты в Берлине сможешь общаться? — догнал меня Колясьев. Видимо, у него было много вопросов, вот первый и прорвался.

— Так и буду. Это немецкий я плохо знаю, испанский даже очень хорошо. Представлюсь испанским эмигрантом, что прибыл поступать в вуз, вот и все. Да еще в комендатуру зайду и скажу, что у меня все документы украли на вокзале и попрошу выдать замену. Так что я еще и временный документ получу, причем настоящий.

— И думаешь, они поверят и дадут?

— Тут от умения работать языком зависит. Тем более проверять они будут дня два, а справку сразу выдадут. А когда поймут, что никакой испанец с такими данными в Германию не въезжал, будет уже поздно, ни вас, ни меня тут не будет.

— Да-а-а, сразу видно, что в разведывательной работе я ничего не понимаю. Мне бы такое даже в голову не пришло.

— Это точно, у меня хорошие учителя были. Но вообще-то это не разведывательная работа. Я не разведчик, а диверсант, моя задача — уничтожение, а не сбор разведданных.

Мы вернулись на поляну, где я достал из салона карабин и вместе с боезапасом передал пареньку в звании младшего лейтенанта, после чего мы откатили самолет под деревья и поставили так, чтобы он был носом к взлетной площадке и сразу мог разогнаться и взлетать. Потом я побегал по лесу, нарезал веток и замаскировал его.

— Товарищ капитан, — окликнул я Колясьева.

— Что? — обернулся он ко мне.

Троица летунов находилась рядом с самолетом и разглядывала немецкий карабин. Похоже, они его видели впервые.

— Я сейчас переоденусь, костюм освободится. Он немецкий, любой опознает. Когда будете искать площадку для посадки «юнкерса», пусть в нем кто-нибудь выйдет на открытую местность, так внимания не привлечет. Это все лучше, чем ваши комбезы и уж тем более форма.

— Понял, хорошо.

После этого я снял комбез, оставшись в гражданской одежде, снова надел сапоги и, прихватив свой сидор, рванул вглубь леса. Там я его спрятал, прихватив только пачку рейхсмарок, тысячи три взял, должно хватить, и, вернувшись, вытащил из салона самолета велосипед. После этого мы все обговорили и направились к опушке с младшим лейтенантом, оказавшимся бомбардиром, то есть тем, кто бомбы скидывает. Там я повторно обговорил с лейтенантом сигналы опознавания и, подтвердив примерное время своего прибытия, потрепал по голове Смелого, который сидел в корзинке багажника.

Когда я скатился по тропинке с небольшого холма и выехал на дорогу, сидевший позади меня Смелый заскулил, ему такая поездка не понравилась. Пришлось убирать его на привычное место под куртку. У меня была мысль оставить его с летчиками, но она как пришла, так и ушла. Я уже свыкся со щенком, который заменил мне Шмеля, терять четвероногого друга я не хотел категорически. Тем более как ширма он был идеален. Разве будут советские разведчики со щенками ходить? Конечно нет, так что для маскировки он мне тоже был нужен.

Дорога была грунтовая, посыпанная щебнем, только вот трясло изрядно, хотя я старался катиться по утрамбованной колее, но все равно было не очень удобно ехать, да и щенок под курткой недовольно ворчал. Так что когда мы выбрались на вполне приличную дорогу, хоть и не покрытую асфальтом, и дальше покатили по обочине, то довольны были оба. Я рассматривал поля, с которых начали убирать урожай местные земледельцы, фермы и населенные пункты. В них я не заезжал, а спокойно катил в сторону Берлина. В одном месте был пост со шлагбаумом, пришлось остановиться по требовательному взмаху сотрудника военной полиции, но свезло, убирать никого не пришлось, благо их всего трое было с мотоциклом, что стоял у будки. Появилась большая колонна военных грузовиков, и они переключились на нее, махнув мне, чтобы проезжал. У жандармов с поста я подозрений не вызвал: одет в крестьянское, вполне в тему, из расстегнутой куртки торчит голова щенка, который с любопытством осматривается. Так что я покатил дальше, разглядывая колонну грузовиков, двигавшуюся навстречу. Это были явно зенитчики. За машинами буксировались тяжелые зенитки, крытые брезентом.

Наконец впереди показалась окраина столицы Третьего рейха, и я, не сбавляя скорости, продолжил крутить педали. Даже устал. Отвык, да и не ездил я особо в этом теле на велосипеде.

Естественно, прямо я не поехал, а как появился съезд, свернул и покатил по второстепенной дороге. Уверен, на основной дороге на въезде в город тоже пост будет, лучше объеду его стороной. Как и в Москве, у немцев в Берлине такие посты стояли только на главных дорогах, а так и по другим можно спокойно в столицу попасть, что я и сделал. Когда я въехал в город, то Смелого убрал в корзину, он мне для маскировки был нужен, и углубился в улочки Берлина.

Первое, что мне бросилось в глаза, это то, что на горожанах не было сапог. Были они у военных и у полицейских, а вот у простых граждан — ботинки и штиблеты. Не носили они сапоги, а значит, это привлекало внимание. Да и одежду надо бы сменить, это на Украине ее можно было посчитать городской, а тут в такой только крестьяне ходили. Ладно хоть не однотипную носили, а кому как в голову придет, не то спалился бы. Про национальную одежду баварцев я уж и не говорю.

Углубившись в улицы города, я на ходу искал глазами вывеску, где продают одежду. Нужно было переодеться и слиться с местными. Заметив необходимую вывеску и спрыгнув с велосипеда, я покатил его к нужному магазину. Поставив велик у входа, чтоб из окна было видно, я подхватил из корзины щенка — молодец, сколько ехали, а даже не пытался выпрыгнуть, вернее сначала пытался, но я не давал, а потом тот и сам привык.

— Доброе утро, молодой человек, что вас привело к нам? — подошел ко мне пожилой продавец.

Осмотревшись, я понял, что это не только магазин готовой одежды, но еще и ателье.

— Мне бы два комплекта одежды. Дорожной и костюм, в котором не стыдно было бы заявиться на праздничный ужин.

— Я смотрю, вы не местный, никак не пойму по акценту, откуда вы.

— Испания, Барселона. Приехал к вам учиться на врача, но был ограблен и лишился всего, даже одежду испортили. Вот, добрые фермеры уступили мне свою. Совсем не дорого.

— Так уж и не дорого, — усмехнулся в усы продавец. — А деньги-то есть?

— Да, деньги у меня в сапоге были. Бандиты отобрали у меня все вещи и документы, теперь надо в комендатуре их восстанавливать. Но не идти же в таком виде, хочу приобрести одежду.

— А полиция что?

— Сказала, что будут искать, что еще они скажут?

— Это точно. Ну, пройдите, молодой человек, сюда, проведем примерку… О, а щенок у вас откуда?

— Фермер подарил, я не стал отказываться. Пусть будет.

— Видно, вы ему понравились, раз он сделал вам такой подарок, — ответил портной и перешел на деловой тон: — Ну что ж, давайте приступим.

Через сорок минут я вышел из магазина с небольшим чемоданом в руках, где было два костюма — один для выхода в свет, другой дорожный. На соседней улице, по словам портного, был обувной магазин, именно туда я и направился. Там купил новенькие штиблеты для праздничного костюма и полуботинки на высокой шнуровке для дорожного костюма. Прямо на месте переоделся в этот костюм и надел обувь, а одежду, что снял с себя, завернул в довольно толстую бумагу, выданную продавцом, и убрал в чемодан. В ближайшем кафе я прямо под открытым небом спокойно позавтракал и покормил Смелого, что сидел у меня под ногами. Чаевые официанту понравились, только не понравилась лужа, которую пустил щенок с невозмутимым видом, но ему пришлось смириться — знака, что с собаками нельзя, в кафе не было.

Примерно в одиннадцать часов утра я после плотного завтрака подкатил к комендатуре и, прихватив с собой щенка и чемодан, прошел в здание. Дежурный никак не мог разобрать мой ужасный немецкий, тем более я специально его еще коверкал и переходил на эмоциональный испанский, но наконец он вычленил главные слова: кража, студент и Испания, — и отправил меня в один из кабинетов. Сидевший там офицер тоже не сразу меня понял, но все же догадался позвонить и позвать другого сотрудника, который знал испанский. На это я и рассчитывал. Переводчик испанский знал, но на том же уровне, что я немецкий. Но мы смогли поговорить, и офицеру перевели все, что я говорю. Назвался я Диего Альваресом. Тот записал мои данные и, после нескольких звонков, выдал мне временную справку об утере документов и посоветовал поскорее их восстановить. Ага, прям разбежался, мне этого листка за глаза хватит, чтобы крутить свои дела в Берлине.

Покинув здание комендатуры, я сел на велосипед, и мы покатили. Нужно было устроиться в гостинице, где можно оставить велосипед. Чемодан пришлось подвесить за ручку на руль. Так я и ехал.

Найдя небольшую гостиницу, я снял на четыре дня номер, оставил в нем чемодан и принял душ. Велосипед я отогнал во внутренний дворик гостиницы. Прихватив щенка, я неспешным шагом направился гулять по улицам. У портье я уточнил, где поблизости можно арендовать машину. Добравшись до конторы, я узнал у сотрудника, что легковых машин не осталось — конец лета, выходные, все за городом на пикнике. Но был один пикап в наличии. Он меня устроил, и я, показав сотруднику документы, оставил залог аж в полторы тысяч марок и выехал на машине со стоянки. Бак был полон, так что я особо не беспокоился. Естественно, мужчину заинтересовал мой временно выданный документ и отсутствие прав, но его устроило объяснение об ограблении и подсунутая купюра в пятьдесят марок, так что оформил тот меня, как полагается, и, выдав ключи, выпустил со стоянки. Наверняка стуканет, но пока дойдет до гестапо, меня уже тут не будет. Хотя они вроде быстро работали.

Первым делом я остановился у киоска и купил пачку свежих газет, а также карту города. Определил, где нахожусь, нашел улицу, где стоял дом, так сказать, моих родственников, туда и поехал. По пути заглянул в свою гостиницу и забрал велосипед, убрав его в кузов.

Мой серый пикап не особо привлекал внимание, так что, добравшись до нужной улицы, я медленно прокатился мимо особняка, принадлежавшего графине. Подивившись его размерам, я свернул на ближайшем перекрестке. Улицу и особняк я осмотрел, прикинул, как в него попасть, так что теперь можно и летчиками заняться.

После проведенной разведки мы со Смелым доехали до магазина, где продавали охотничье снаряжение, и закупились там самым необходимым. Я взял котелок на пять литров, чайник, посуду, палатку четырехместную, несколько одеял, точнее десять штук, и остального по мелочи и убрал все это в кузов. Но это еще не все, меня заинтересовала вешалка с охотничьими костюмами и обувью. Вот тут уж развернулся, взял себе неплохой костюм с множеством карманов и комбинезон пятнистой камуфляжной раскраски, а также две пары полуботинок на толстой подошве. Самое то.

Потом мы поехали к гражданскому аэродрому, предварительно заехав в два ресторана и кафе, где я сделал заказы по приготовлению блюд с собой, это было обычное дело для тех, кто собирался на пикник. Рестораны даже корзины напрокат выдавали, или их можно было выкупить. Я выкупил. Оставив аванс в этих общепитах, я покатил на аэродром.

Аэродром находился в пригороде, и я внимательно его осмотрел, трижды меняя точки наблюдения, пока, наконец, план угона самолета у меня не сформировался в окончательном варианте. Будет трудно, но возможно. Заехав в кассы, я узнал, когда будет следующий пассажирский рейс, сделал бронь на два билета и направился обратно в город. Провернуть одному захват пассажирского воздушного судна не получится, нужен хоть один помощник. Пусть это будет Колясьев. Кстати, надо будет заехать ему костюм купить, причем приличный, и тогда можно работать.

Заехав в два продовольственных магазина, я купил крупы, муку и все остальное, включая специи, чай и молотый кофе. Потом заскочил в магазин готовой одежды и взял недорогой костюм, примерно по размеру Колясьева, заехал во все точки общепита и, забрав приготовленные блюда, сложил их в машину. Почти все ушло в кабину — в открытом кузове запылится.

Я покатил к выезду, жуя на ходу кусок еще горячего пирога. Смелый на коврике под ногами также ел кусок пирога, изредка фыркая. Не любил он при движении есть, как я понял.

Проехал я по тем же улицам и покинул город так же, как и въехал, миновав пост стороной. После этого я вернулся на дорогу и покатил к лесу. Про пост на дороге я тоже помнил и загодя свернул на полевую дорогу. Доехать не успел. И Смелый начал скулить, да и я посчитал, что пора остановиться. Пока щенок на обочине делал свои дела, я уже отлил и спокойно ожидал, рассматривая работников, что трудились на поле местного землевладельца. Это были военнопленные. В основном французы и британцы, но было шестеро в знакомой форме цвета хаки. То есть красноармейцы. Вот их я и разглядывал, прикидывая в уме, как их избавить, изморенных, от плена и рабства. По всем прикидкам, в мой план они никак не вписывались. Нужно подумать, может, что придет в голову.

Погоняв заигравшегося щенка вокруг машины, я вернул того в салон, и мы поехали дальше. Наконец появился съезд на нужную дорогу, что вела к лесу, и дальше я покатил по ней. Через пять километров я свернул и помигал фарами в сторону опушки, после чего прямо по траве поднялся на склон и покатил к опушке. Дороги к ней не было, только тропинка была.

Когда я подъехал ближе, ко мне из-за деревьев вышел Ефимов с карабином на плече. Видимо, его была очередь дежурить. Когда я заглушил мотор и открыл дверь, чтобы выйти, тот сказал:

— Что-то рано, мы тебя позже ждали. Четвертый час всего.

— Успел раньше все дела запланированные сделать. Давай разгружаться, — махнул я рукой.

— Ого, солидно, — заглянув в салон и кузов, удивился тот.

— Бери корзины с продовольствием, а я остальное прихвачу, надеюсь, за один раз все утащим.

— Машину бы убрать надо, с дороги видно.

— Сейчас разгрузим и уберу.

— Вот под деревья загони, там уже не видно будет.

— Да, туда можно, — посмотрев, куда указал капитан, согласно кивнул я.

Мы разгрузили пикап, и пока щенок играл с Ефимовым, прыгая вокруг него и не даваясь, я завел машину и загнал ее под деревья. Тут они росли не особо густо, так что почти на пятьдесят метров угнал. Главное потом обратно выгнать. После этого мы подхватили все вещи и нагруженные, как мулы — половина была навешана на велосипед, который я толкал, — направились вглубь леса. Смелому пришлось бежать рядом, мне просто некуда было его взять, но ничего, пусть побегает, ему это даже полезно.

— Нашли площадку? — спросил я на ходу капитана.

— Да, довольно приличное и ровное поле. Только далековато оно отсюда.

— Капитан его видел?

— Сам выбирал, в твоем летном комбинезоне ходил.

— Это хорошо. Как у вас вообще?

— Штурман вроде ничего, бледность ушла, румянец появился. Остальные бдят, площадку-то нашли.

— Это хорошо, что нашли. Планы у меня немного поменялись, поэтому акцию я проведу сегодня, сегодня же и самолет буду угонять. Но это сейчас на месте расскажу. Капитана я забираю, он самолет поднимать будет и сюда перегонять.

— Интересно, что вы делать будете.

— Это уже нас двоих касается. На вас — обеспечить этой ночью освещение посадочной полосы. Я вам моторного масла дам, есть у меня запас, нарвете тряпки, сделаете факелы и ими подожжете костры. Веток сухих в лесу нарубите. Ну, там дальше понятно, садитесь и улетаете, а я дальше по своим делам уберусь.

— Разберемся, — уверенно кивнул капитан.

Мы добрались, наконец, до лагеря и приступили к ужину, я тоже проголодался. Еды было наготовлено много, дня на три-четыре, да еще крупы и остального, я не планировал проводить акцию сегодня, а вот пришлось. Да, в принципе, я и рассчитывал, что это все мне достанется.

Когда мы поели, я взял из стопки верхнюю газету и, показав на первую страницу, сообщил:

— Все, парни, не ищут вас. По предположению гарнизона Берлина, который и занимался вашими поисками, вы погибли в самолете, не успев выпрыгнуть. Видать, хорошо вы свои парашюты спрятали, не нашли их.

— А с остальными что? — подался вперед Колясьев. — Их поймали?

— Двоих. Трое были убиты при сопротивлении, — ответил я и сменил тему: — У нас мало времени, нужно собираться. Переодевайтесь, а я пока к самолету сбегаю, велосипед в салон уберу.

— Почему акция будет проведена сегодня? — поинтересовался Ефимов.

— Потому что одна из моих целей в данный момент устраивает прием у себя в доме, и мне нужно сегодня вечером его навестить. Причем быстро, в Варшаву вечером вылетает пассажирский рейс, на котором мы должны быть.

— Ты хочешь угнать самолет с пассажирами? — сразу все понял капитан.

— Угонять его будете вы, а если меня спросят, скажу, что впервые слышу об этом, — засмеялся я. — Да не волнуйтесь вы так, сядем на выбранной вами площадке, выгоним пинками, и летите, куда вздумается. Война все спишет, тут главное без жертв обойтись, если это вас так волнует. Кстати, раз вы все равно улетаете, то я заберу палатку, посуду и крупу с другим продовольствием, вам того, что в корзинах, дня на три хватит.

— Да, и спасибо за вино, — отсалютовав бутылкой, поблагодарил Ефимов.

— О, а оно откуда? Я не заказывал… Может, как подарок положили в ресторане?

— Все равно спасибо.

— Вы особо не увлекайтесь, — попросил я, вставая.

— Даже не тронем. Вот вернемся к нашим и торжественно разопьем.

— Ну и ладушки.

Пока Колясьев переодевался в гражданку, я навесил на велосипед вещи и продовольствие, после чего покатил его к самолету.

Там убрал все в салон, пришлось из него кое-что повытаскивать, чтобы все компактно уложить. После этого я сбегал за мешком к схрону и убрал его в самолет, последним в салон пошел велосипед.

И со шлангом и двумя канистрами я вернулся в лагерь.

— А это зачем? — удивился вышедший из кустов капитан. Он уже переоделся в костюм, который ему был вполне впору, только вместо обуви были командирские сапоги. Они блестели, видимо капитан этим и занимался, натирал до блеска.

— Баки у вас будут полные. Поделитесь, — пояснил я. — Все, уходим.

Оставшиеся в лагере летчики были строго проинструктированы, что им делать, так что мы отправились обратно к машине. Парням нужно было до темноты перебазироваться на опушку, где находится подобранное поле, мне его уже осматривать не надо, все равно капитан будет сажать, пускай сами готовят, ну а у нас работа полегче — пригнать самолет.

Добравшись до машины, мы заняли сиденья в кабине. Я передал на руки капитану Смелого, и пока тот с ним играл, задом вывел машину из леса и, развернувшись, начал осторожно спускаться с холма. Вы ехав на дорогу, мы покатили к столице.

— Слушай, лейтенант, а там ведь вроде наши? — когда мы проехали треть расстояния, указал капитан на работающих в поле под охраной военнопленных.

— Наши, — нехотя подтвердил я. — Шестеро было, сейчас трое осталось. Я уже думал, как им помочь. По всем прикидкам никак. Не вписываются они в нашу операцию. Так что парням придется ждать, когда мы дойдем досюда и будем брать Берлин.

— Когда это еще будет…

— В сорок пятом… по моим прикидкам.

— Да тут кто как прикидывает, — вздохнул капитан.

Чуть позже мы свернули на второстепенную дорогу. Колясьева удовлетворило мое пояснение про пост на дороге. Так же мы проехали пост и на въезде в город. Капитан с интересом осматривал Берлин, было видно, что его интересовало всё. Обнаружив в бардачке карту города, он указал на нее и спросил:

— Она тебе нужна? Я могу взять ее?

— Берите, — пожал я плечами.

— Вот за это спасибо, — обрадовался тот и убрал карту во внутренний карман пиджака.

— Сейчас до гостиницы доедем, там у меня в номере душ, примете, а то от вас лесом пахнет и костром. Подозрительно. И старайтесь не говорить, лучше вообще глухонемого изображайте, мычите и трясите в непонимание головой. Я так уже делал, срабатывало.

— Понял, — кивнул тот.

Мы подъехали к гостинице и, заперев машину, прошли в мой номер. Портье поинтересовался, кто мой спутник, я ответил, что коллега, мол, он ненадолго, мы идем на день рождения к знакомому. Пока капитан плескался в душе, я переоделся в довольно дорогой парадный костюм и проверил, как пола пиджака закрывает пистолет за поясом. Пришлось делать петельку, чтобы он держался.

— Готовы? — спросил я, когда капитан вышел посвежевший из ванной комнаты. Сам я уже был собран и сидел на кровати, ожидая, когда тот закончит. Разговаривали мы вполголоса, чтобы нельзя было подслушать. Тихо общались.

— Мы торопимся?

— В принципе, да.

— Сейчас-то хоть объяснишь, что мы будем делать?

— Ну, вы ничего особого. Будете сидеть в машине с заведенным мотором и ожидать меня. А вот у меня задача посерьезнее. Сегодня адмирал Канарис, начальник абвера — это служба военной разведки и контрразведки Германии, устраивает бал. И мне нужно его навестить и при возможности нейтрализовать.

— То есть убить?

— Можно и так сказать.

— Да, для такой работы неудивительно, что послали такого специалиста, как ты, — присвистнув, пробормотал капитан, надевая костюм.

— Не надо повышать мою самооценку, она и так достаточно высока. Задача по его ликвидации ставилась по другим причинам. Он курирует проект союза с британцами против нас. А так как он ключевая фигура в переговорах, то есть на нем все и держится, то его физическое устранение особо важно. Нет его, нет переговоров, — ложь легко срывалась с языка, так что лапшу я вешал капитану на уши конкретно.

— Потом на аэродром?

— Почти. По пути заглянем в один особнячок, навестим мою знакомую, — усмехнулся я и погладил подбежавшего щенка.

— Тогда идем.

Капитан закончил причесываться у зеркала, и мы, покинув гостиницу, вышли на улицу и сели в машину. Чемодан с вещами я прихватить не забыл, так как не собирался возвращаться, хотя номер был оплачен еще на три дня. А через десять минут мы подъехали к улице, на которую сворачивали лимузины и другие машины представительского класса.

— Ждите меня тут, — велел я капитану и, проверив пистолет, вышел из машины.

Пройдя на нужную улицу, я неспешным шагом направился к особняку. Около него хватало людей. Были репортеры, гости и просто зеваки. Тут на моих глазах к входу подъехала очередная машина, это был белый «мерседес» с открытым верхом и из нее выпорхнула девушка. Пока лакей отгонял машину на парковку, та направилась к дверям, постукивая каблучками о брусчатку. Догнав ее со спины — пиджак у меня был снят и переброшен через руку — и ткнув ей стволом глушителя в спину, я негромко сказал:

— Оп-па, сразу двух зайцев. Здравствуй, Ольга, здравствуй, сестричка. Как там плечо? Не болит после моей пули?

Content

Владимир Поселягин
Осназовец