Александр Андреевич Проханов

Алюминиевое лицо. Замковый камень

Сборник (Издается в авторской редакции)

Алюминиевое лицо

Роман

Глава 1

Петр Степанович Зеркальцев, сорока лет, высокий, легкий. Одет небрежно, в дорогом, чуть помятом пиджаке. На плечи наброшен шелковый французский шарф. Лицо продолговатое, смуглое, с темными, гладко зачесанными волосами, с едва заметной, играющей в уголках губ иронией, которая исчезает в широкой заученной улыбке, если его узнают и кланяются из толпы. Глаза серые, внимательные, зоркие, со светлыми металлическими точками, в которых мгновенно фокусируется окружающий мир, превращаясь из разноцветного хаоса в точно сконструированный образ. Этот образ укрощенного и осмысленного мира откладывается в памяти, как в лаборатории, где собираются драгоценные пробы для будущих исследований. Или превращается в короткий, изящный, исполненный тонкой иронии и глубокого содержания репортаж. В режиме онлайн он направляет этот репортаж в эфир радиостанции, где подвизается в качестве модного обозревателя автосалонов, эксперта автомобильных новинок. Слывет законодателем вкуса и моды, сотрудничая с представителями фирм, немало содействуя распродажам.

Таким изящным, легкомысленным, источая улыбки, он вошел в павильон автосалона – огромное лучистое пространство, наполненное миллиардами сверкающих корпускул. Словно космические пылинки переливались крохотными спектрами, кружились, танцевали, складывались в прозрачные узоры и вновь рассыпались, опадая из купола невесомой росой.

В вышине под сводом, как ослепительное хрустальное солнце, вращался автомобиль – последняя модель «ситроена», весь из стекла, в бесчисленных переливах и блесках. Вдруг становился золотым, окруженный нимбами. Превращался в винно-красный, словно бокал наполняли терпким вином. Начинал светиться нежно-фиолетовым, как аметист. Наливался темной синевой, становясь похожим на свисавшую из неба гроздь сирени.

Хрустальный автомобиль был небесным светилом, был центром мироздания, вокруг которого вращалось множество фантастических космических тел.

Зеркальцев восхищенно воздел глаза, погружая взор в прозрачную глубину светила, где шла непрерывная реакция, извержение таинственных энергий. Несколько секунд посвятил молитвенному созерцанию, отдавая жертвенную дань божеству. Он, огнепоклонник, был в храме, в котором чувствовал себя жрецом и исповедником.

Автомобили были повсюду, неповторимых цветов, размеров и форм. Иные стояли на подиумах, напоминавших алтари, и машина, приподнятая над землей, казалась языческим кумиром, своей красотой, пленительной пластикой, брызгами света собиравшим вокруг себя обожателей и поклонников. Глаза, устремленные к ней, наркотически переливались перламутром, а губы беззвучно шептали молитвы и заклинания.

Зеркальцев испытывал сладость галлюцинаций, которые возникают у курильщиков кальяна, когда в чудесном дурмане предметы меняют свои очертания, начинают парить в воздухе, рождая неземную восхитительную музыку.

У фиолетового «шевроле», на гнутом стуле сидел виолончелист с длинными седыми волосами, водил смычком, закрыв тяжелые желтоватые веки. Автомобиль вращался на подиуме, словно танцевал под музыку лунатический танец.

Он издали узнавал марки машин, замечая малейшие изменения дизайна, пропорций, размеров, отличавших машину от своей недавней предшественницы. И восторгался, с замирающим сердцем охотника и коллекционера, устремлялся к экземпляру, доселе неведомому, поражавшему своей пленительной новизной.

Автомобильные заводы на всех континентах неутомимо, жарко, страстно, сливаясь в единую техносферу, производили машины. Непрерывно видоизменяли, помещали в потоки рыночного спроса, отдавали на откуп прихотям и капризам моды, насыщали множеством микроскопических вкраплений, которые, накапливаясь, приводили к созданию новой модели. Здесь, как и в природе, действовал неумолимый закон эволюции, рождавшей новые жизнеспособные виды, обрекая на исчезновение не вписавшиеся в эволюцию организмы.

Он проходил мимо семейства «ниссан», обменявшись приветствиями с дилером, с которым познакомился на автосалоне в Париже. Похлопал по капоту черный внедорожник, словно это был живой жеребец. Этим похлопыванием выразил уважение к могущественному концерну и его представителю, маленькому изящному японцу.

Автомобили с их металлической начинкой, механическими рычагами, клапанами, подшипниками и осями облекались художником в форму, роднящую их с произведениями живой природы. Одни напоминали морские раковины. Другие – подводные цветы. Третьи – хищных и стремительных рыб. Четвертые – экзотических птиц. Были машины свирепые и оскаленные, как тигры и леопарды. Были набрякшие и тяжеловесные, как быки. Красная спортивная «феррари», волнистая, прижатая к земле, напоминала гибкую лисицу, которая стремительно стелется, повторяя телом волнообразный рельеф.

Зеркальцева отвлекали посетители салона, которые узнавали его. Одни пожимали руку, другие просили автограф, третьи напоминали о недавнем выступлении по радио, где он рекламировал последнюю модель «вольво»-внедорожника. Он всем улыбался, оставлял в блокнотах свою легкомысленную летящую роспись, тайно сетуя, что его отвлекают от сладостного созерцания.

Автомобиль – вместилище огня, коллекция сплавов, сгустки электроники, каскады колес и сцеплений – неодушевленная искусно сконструированная система, неявно, таинственным сходством повторяла человека. Несла в себе его образ, как футляр от скрипки повторяет образ музыкального инструмента, обнимает своим сафьяном и бархатом музыку, притихшую в струнах и гулком полированном дереве. Были автомобили – дерзкие юноши и прелестные девушки. Солидные мужчины и светские львицы. Циничные презрительные политики и жестокие, брутальные дельцы с набухшими от пистолетов подмышками. В каждой машине – в овалах капота и кузова, выпуклостях крыльев, в изящных сужениях или тяжеловесных выпуклостях – мерещились женские груди и хрупкие щиколотки или мужские бицепсы и тяжелые волевые подбородки.

Зеркальцев, испытывая род сладострастия, смотрел, как девушка открывает мощную дверцу внедорожника, переносит в салон свою обнаженную ногу, протягивает в смуглую глубину свою гибкую руку – и машина начинает светиться от этих нежных прикосновений. Как на картине Серова «Похищение Европы», где глазированный бык несет на спине обворожительную хрупкую женщину.

– Петр Степанович, извините ради бога, – остановил его высокий седой мужчина с властным холеным лицом и тяжелым золотым перстнем на пухлом пальце. – Моей дочке исполнилось восемнадцать. Хочу ей сделать подарок. Какую бы вы модель посоветовали?

Он оглянулся на юную барышню с зелеными глазами, в которых сверкали шальные искры веселья, и вся она трепетала от радостного нетерпения, осматривая бессчетные автомобили. Среди них была та, на которой она промчится перед завороженными обожателями, увлекая за собой стремительный рой их скоростных спортивных автомобилей.

– Пожалуй, вашей прелестной дочери подойдет «ламборджини-дьябло» с емкостью двигателя шесть литров и способностью за первые пять секунд набирать скорость сто двадцать километров в час. – Зеркальцев благосклонно и радушно улыбнулся, кивая в даль салона, где, вишневая, с серебряным блеском, вращалась на подиуме машина, напоминая фантастический цветок.

Отец и дочь, кланяясь, словно получив благословение духовника, устремились на сочный цвет спелой вишни.

Зеркальцев продолжал любоваться изделиями, красота которых объяснялась совершенством конструкции. Дизайнер лишь изящным прикосновением руки вписал машину в поток бытия, как дельфин вписывается в плеск морской волны, ястреб парит в восходящих воздушных струях. Все машины, неподвижные или плавно кружащие, несли в себе остановленный сгусток энергии, готовый превратиться в рывок, могучий бросок, хищное вторжение. Бамперы, решетки радиаторов, хрустальные фары, независимо от моделей, были готовы прокалывать, вгрызаться, бить, вонзаться, совершая разрушение и переустройство мира, в который они были нацелены. Прогрызать в городах новые проспекты и улицы. Растирать в пыль мешающие особнячки и уютные дворики. Рассекать пустые необжитые пространства скоростными трассами.

Рваться под землю туннелями. Взмывать в небеса бетонными многоярусными эстакадами. Каждое поколение машин необратимо меняло мир, рождая новую красоту. Архитектурные стили и веяния моды. Формы причесок и туфель. Ароматы духов и музыкальные ритмы. Отношения мужчины и женщины, народа и власти, природы и техники. Он, Зеркальцев, испытывал на себе это непрерывное воздействие, словно каждая новая модель наносила по нему едва ощутимый удар, меняя его психику, образ и философию жизни. Как молоточек ювелира, ударяя в драгоценную подковку, создает изысканное изделие.

– Петр Степанович, – остановил его посетитель салона, явившийся не выбрать себе новую модную марку, а насладиться восхитительным видом, блеском, тихим, как поцелуй, чмоканьем дверцы, сладким запахом лака, пьянящим ароматом свежих покрышек. Был меломаном, приходящим в консерваторию услышать прежнюю музыку в новом исполнении. – Правда ли, Петр Степанович, что «Вольво» предлагает вам обкатать новую модель вседорожника и вы собираетесь совершить путешествие в Псков? Вы говорили об этом в вашей недавней передаче.

– Я подтверждаю это. – Зеркальцев расписывался маленькой серебряной ручкой в подставленном блокноте.

– Я наслаждаюсь вашей аудиокнигой, где вы рассказываете о своем путешествии на «хонде» от Аляски до мыса Горн. Как все ярко и содержательно! Можно надеяться, что после Пскова появится аудиокнига?

– Вы предвосхитили мои намерения. – Зеркальцев улыбнулся обожателю и проследовал дальше.

Автомобили были целомудренно свежими, дивно непорочными, какими бывают бабочки, только что вылетевшие из кокона, еще не побитые дождями, не исклеванные птицами, не потерявшие пыльцу от столкновения с листьями и стеблями. У каждого автомобиля было свое загадочное будущее, своя неповторимая судьба, которую, как гадалка, пытался угадать Зеркальцев. Одних ожидали дорожные катастрофы, когда смятый и ободранный кузов таит в себе забрызганные кровью сиденья и части истерзанной человеческой плоти. По другим, дырявя металл и осыпая стекла, пройдется автоматная очередь, доставая в глубине салона беспомощную жертву. Третьи будут угнаны и разобраны на узлы и детали, как это делают торговцы человеческими органами. Четвертым суждено прожить долгий век, обветшать, износиться, покрыться чешуей и лишайниками старости и попасть на кладбище автомобилей, где нашли успокоение некогда гремевшие и сиявшие марки.

Так, двигаясь мимо «пежо» и «мерседесов», «тойот» и «фольксвагенов», отыскивая в каждой машине ее мерцающую хрупкую линию жизни, Зеркальцев подошел к экспозиции «Вольво», где десяток первоклассных машин, от грузовиков и автобусов до спортивных и представительских седанов, демонстрировали совершенство европейской автостроительной культуры. Здесь он отыскал автомобиль, интересовавший его больше остальных. Модель «Вольво-ХС90», лакированный смугло-алый красавец с хромированным улыбкой радиатором, упитанным плотным багажником и чуть выпуклыми настороженно сверкавшими фарами. Именно эту модель предложил ему обкатать и отрекламировать знаменитый концерн, выбрасывая на русский рынок новинку. Именно на подобном внедорожнике завтра утром, когда над Москвой прольется малиновая струйка зари, он рванет на северо-запад в неведомый ему город Красавин, влекущий своей русской таинственной древностью.

У машины стоял дилер, хорошо знакомый Зеркальцеву по прежним салонам и переговорам, сопровождавшим поездку в Красавин. Невысокий, с рыжими глазами резвой кошки, в позе официанта, ждущего клиента, чтобы угодить ему великолепным набором блюд. Владимир Лифшиц долгие годы жил в Стокгольме, являясь посредником между шведским концерном и русским автомобильным рынком, где шведы высаживали десанты не только партиями готовых автомобилей, но и целыми заводами, на которых танцующие роботы, брызгая огнями, мерцая окулярами, размахивая стальными клешнями, сваривали элементы кузова.

– Объясни, дружище, почему ты решил гнать машину в захолустный Красавин, а не куда-нибудь на Байкал или в уральские степи? Я, между нами, сомневаюсь в правильности твоего выбора.

– Разве я когда-нибудь вызывал нарекания заказчика? – Зеркальцев погладил лакированное крыло машины, и ему показалось, что оно слабо дрогнуло от его ласкового прикосновения. – Во-первых, Красавин и русский северо-запад – то место, где шли варяги, то есть шведы. Во-вторых, соединение обворожительной архитектуры Красавина, напоминающей беленые русские печки, с безукоризненным дизайном ХС60 даст желаемый контраст, на котором я хочу обосновать свою рекламную кампанию. И наконец, сегодняшняя русская жизнь такова, что за пределами Москвы она не менее загадочна, чем жизнь племен в сельве Амазонки. Я хочу показать моим соотечественникам Россию, от которой они отказались и которую можно вновь обрести с помощью ХС60.

– Не мне тебя учить. Не сомневаюсь, ты и на этот раз будешь великолепен. Кстати, вице-президент приглашает тебя пообедать после твоего возвращения.

– Намекни ему, что я не в восторге от скандинавской кухни и предпочитаю китайскую.

Они расстались дружелюбно, и Зеркальцев заметил, как в рыжих глазах Лифшица мерцает множество разноцветных точек-отражений автомобилей.

Он еще покружил по салону. С тонкой иронией наблюдал, как молодой человек садится в «бентли» платинового цвета. Машина не отражала света, а поглощала его, светилась мертвенной голубоватой белизной, как осенняя луна. Молодой человек был красив, голубоглаз, с белокурыми кудрями и следами порока на еще свежем лице. Был из сыновей высокопоставленных чиновников, которые дарят своим отпрыскам баснословно дорогие машины, спасая их от тюрьмы, когда распаленный вином, одурманенный наркотиком баловень сшибает на переходе беременную женщину и уносится прочь, оставляя умирать свою жертву, разгоняя до двухсот километров свой ревущий слиток платины.

По соседству в БМВ цвета золотого самородка садился смуглый, азиатского вида красавец, позируя фотографу глянцевого журнала, в котором должна была появиться статья о настоящем мужчине, носящем часы стоимостью в полмиллиона долларов.

Зеркальцев бегло осмотрел экзотические экземпляры – «роллс-ройс», обтянутый кожей африканского носорога, «феррари» со стеклянным капотом, под которым мерцал драгоценными сочленениями мощный двигатель. Это были извращения гениального разума, который, казалось, уставал рождать совершенные формы.

Теперь наступило время, когда на радио ожидали его репортаж и миллионы слушателей внимали с нетерпением.

Зеркальцев остановился неподалеку от перламутрового «рено». Достал телефон. Связался с редакцией и, оказавшись в эфире, стал импровизировать:

– Вы слышите этот легкий струящийся звук, напоминающий шелест змеи на камне? Это шелестят голубые шелка светской дамы, которая садится в салон «хитачи» цвета лазури. Вы слышите это чудное мелодичное позвякивание? Это господин, по виду президент банка, задевает золотым браслетом за руль, садясь в «мерседес». Но, разумеется, не эти ВИП-персоны и выбранные ими автомобили являются хитами салона. Автомобиль стремится избавиться от диктатуры бензина. Силится сбросить с себя бремя все дорожающей нефти. Если вы едете где-нибудь в землях Южной Германии и видите желтые до горизонта поля рапса, не заблуждайтесь. Здесь выращивают не корм для коров, а готовят пищу для автомобилей. Несколько малолитражек, представленных на салоне, уже работают на биотопливе, и, если дело пойдет дальше, мы увидим машину, работающую на цветочной пыльце и калориях пролетающих мимо бабочек…

Посетители салона останавливались на почтительном расстоянии, старались его услышать. Не приближались, понимая, что присутствуют при священнодействии своего любимца. Зеркальцеву нужны были эти обожающие взгляды. Они были той цветочной пыльцой, что питала его энергией.

– Мы видим здесь опытный образец «опеля», который на аккумуляторах может проехать сто пятьдесят километров, то есть на нем вы можете день кружить по Москве между офисами, магазинами и загородным коттеджем, а вечером подключить свою машину к розетке, как мобильный телефон, чтобы восполнить заряд. Вы увидите перспективный образец «фиата» со стеклянной крышей, под которой расположены солнечные батареи. Безоблачное небо Средиземноморья – неисчерпаемый резервуар энергии для вашего автомобиля, а солнце есть бесплатная заправка, которая плывет у вас над головой.

Он рассказывал о новинках, которые предлагает рынок России. О машинах представительского класса, о «народных автомобилях», об их достоинствах, новациях в управлении, о системах безопасности, о множестве почти незаметных вкраплений, которые делают езду комфортней и увлекательней. Отдельно он поведал о новых материалах, которые вытесняют металл, вдвое облегчают машину, позволяют увеличить мощность двигателя. Космические технологии спустились из космоса на Землю, превращая автомобиль в чудо техники, не уступающее будущим марсианским аппаратам.

– А теперь о моем личном пристрастии. О любви с первого взгляда. О любви, в которой вам гарантирована взаимность. «Вольво-ХС6О» – машина для свободного человека. Машина для интеллектуала, желающего постичь суть вещей. Машина для поэта, стремящегося написать поэму о бытии. Для тех, у кого высшими ценностями являются воля и красота, независимость и познание. Именно на этом автомобиле я отправляюсь завтра в удивительный край русских озер и рек, белоснежных храмов и седых крепостей, в дивный Красавин. В моем странствии я буду регулярно рассказывать вам, как «Вольво-ХС6О» позволяет мне прикоснуться к русским святыням. Как знать, не ожидает ли меня впереди Чудо, как это бывало с русскими странниками и богомольцами, отправлявшимися на поиски земного рая. «Вольво-ХС6О» – это тот автомобиль, который доставит вас в Русский рай!

Зеркальцев видел, как взволновала обожателей его последняя фраза. Женщина, внимавшая всем его тирадам, начала было аплодировать. Но ее муж схватил ее за руки, и эти холеные, усыпанные кольцами руки затрепетали, как пленная птица, в его смуглых ладонях.

Вдруг стало ярче и разноцветней. Хрустальный «ситроен» под сводом стал ослепительным, в нем бушевали сгустки золотого, алого, изумрудного. Казалось, под куполом бьет могучий бурлящий фонтан, орошая мир драгоценным эликсиром бессмертия.

Глава 2

Популярная радиостанция, с которой сотрудничал Зеркальцев, называлась «Триумф-1». И именно сегодня работники и многочисленные гости станции собрались на корпоративную вечеринку, которая протекала в ресторане «Прага». Сразу после салона, выпустив в эфир репортаж, Зеркальцев отправился на вечеринку, предвкушая особый род общения, состоящего из множества мимолетных необязательных встреч, каждая из которых соединяла его с сообществом ему подобных. Они могли быть едва знакомы, могли испытывать отчуждение, но принадлежали к единой среде, которая давала им чувство уверенности, иногда могущества, укрывала от опасностей, питала энергиями.

И одновременно подчиняла неписаным законам и правилам, посылая команды корпоративного поведения.

Он приехал в «Прагу», когда вечеринка преодолела первый бурный момент, нетерпеливая толпа, блистая нарядами, возбужденно устремилась к столам, где наливали крепкие и легкие напитки, были расставлены блюда с аппетитными бутербродами, нарезками мяса и рыбы, и в хромированных чанах, стоящих на спиртовках, благоухали мясные яства. Все уже утолили первый голод, выпили по одному-другому бокалу вина. Все сообщество двинулось в медленном вязком кружении, создавая несколько встречных потоков, которые сталкивались, огибали друг друга, создавали медленные протуберанцы, прихотливые завихрения. Залипали, стискивались и снова вязко текли по ресторанным залам, мерцая бокалами, восклицая, озаряясь улыбками, схватываясь на несколько минут в необременительных встречах.

Зеркальцев, держа бокал с белым итальянским вином, попал в маленький остановивший его водоворот, в котором собралась для скоротечного общения небольшая группа гостей. В ее центре находился известный писатель – бунтарь и политический деятель, создатель левой радикальной партии. Партия выходила на демонстрации, устраивала дебоши и митинги, попадала под удары милицейских дубинок, тревожа выходками тучных обывателей и питая сюжетами книги своего вожака. Казалось, когда иссякала тема его очередной книги, он задумывал новую авантюру, бросал на ее осуществление своих сторонников, которые яркими скандалами давали пищу новым художественным замыслам. Книга еще не была написана, а ее главы уже кипели уличными демонстрациями, вспышками милицейских машин, арестами и пресс-конференциями.

Недавно вождь объявил о намерении баллотироваться в Президенты России, и этому был посвящен протекавший среди собеседников разговор.

– Но мне кажется, это с вашей стороны скорее способ привлечь внимание, нежели серьезное политическое намерение. Неужели вы полагаете, что у вас есть шансы? – спрашивал щеголеватый, с хитрым лисьим лицом политолог, известный своей фрондирующей позицией.

Писатель, скрывая свое пренебрежение к умеренному, ничем не рискующему оппозиционеру, отвечал:

– Птица истории садится в руки к тому, кто раскрывает ей навстречу свои ладони. У Ленина, казалось, не было никаких шансов, но именно он оказался в Кремле.

Писатель был невысок, сухощав, элегантен, в вельветовом пиджаке, с бантом. У него была длинная узкая бородка, седеющие усы, на стареющем лице блестели маленькие очки. Создавая свой образ борца, он умышленно придал себе сходство с Троцким – та же пламенная революционность, дружба с европейскими «левыми», привнесение в политику элементов искусства.

Зеркальцев был равнодушен к политическим взглядам писателя. Ему нравился дизайн, в который тот облек свою деятельность. Он ценил красоту и отвагу его поступков и книг, в которых тот утонченно копировал опыт своих русских и европейских предшественников. Коснувшись бокалом рюмки вождя, Зеркальцев покинул кружок собеседников, унося в бокале затихающий звон. И его повлекло по залу.

Еще одна беседующая группа зацепилась за выступ стены и держалась там, омываемая потоком, который стремился ее оторвать. Высокая тяжеловесная женщина с тяжелым лошадиным крупом, могучими свисающими к животу грудями, с гривой черных, начинавших седеть волос, говорила резким и властным голосом:

– Пусть они не мешают нам строить наше теократическое государство. Еврейский мир консолидирован вокруг Израиля, который уже сегодня является пастырем всех народов.

Проповедь женщины была обращена к старичку с розовым черепом и голубыми младенческими глазами, который слыл видным еврейским правозащитником и не давал покоя мелким прорывавшимся в прессу антисемитам. Тут же присутствовал именитый адвокат с мягкими верблюжьими губами, из которых нередко излетали обвинения в адрес «русских фашистов», и журналист с жилистым смуглым лицом библейского странника. Сама же женщина была ведущей радиопрограммы, непримиримой к власти.

– Если они не прекратят наступать на права евреев в России, если они забыли уроки холокоста, мы их сметем, а их главарей выставим в клетках на обозрение мира.

Ее тяжелое, с отвисшими щеками лицо хранило следы былой красоты, черные влажные глаза все еще мерцали женственностью. Но теперь она была не пленительной возлюбленной, не матерью многодетной еврейской семьи, а прародительницей народа, от которой произошли колена могущественного племени.

Ее лоно, прикрытое тканью, все еще продолжало извергать неукротимых жестоковыйных сыновей.

Такой она виделась Зеркальцеву, который был равнодушен к «еврейскому вопросу» и лишь любовался дизайном, в который тот был облечен. Младенческие смеющиеся глаза старика с картины «Сюзанна и старцы». Фиолетовые, как баклажаны, губы адвоката. Тяжелая, как вымя, грудь прародительницы, на которой висели крупные костяные бусы, быть может, из костей поверженных врагов.

В окружении молодых, празднично одетых женщин, журналисток модных изданий, разглагольствовал невысокий, с круглым животиком, круглой остриженной головой политолог, близкий к кремлевским верхам. Его маленькие маслянистые глазки настороженно поблескивали, зорко просеивали текущую мимо толпу, словно ожидали внезапную опасность, которая заставит его юркнуть, спрятаться, спастись в недалеком, надежном укрытии. Зеркальцев усмехнулся, обнаружив сходство политолога с раком-отшельником, который выползает из раковины среди нарядных актиний, высматривая добычу маленькими чуткими глазками. И едва скользнет тень невидимой рыбы, сразу прячется в раковину, оставляя перед створками крохотный вихрь песчинок.

– Теперь уже мало кто сомневается в конфликте, существующем между президентом и премьер-министром. Президент Арнольдов и премьер Хлебопеков все еще стараются казаться сиамскими близнецами. Но уже навис скальпель, готовый их рассечь. Этим скальпелем будут предстоящие президентские выборы, где они столкнутся, как два непримиримых антагониста.

Журналистки с обожанием влюбленных учениц внимали суждениям политолога, который приоткрывал волнующую всех кремлевскую тайну.

У одной журналистки была красивая голая спина с подвижными лопатками, на которых остановил свой взгляд Зеркальцев. Другая под струящимся шелком приподняла бедро, отчего в разрезе платья открылась сильная стройная нога.

– Но кто победит в этой борьбе? У кого больше шансов?

– Я думаю, они будут сражаться, как два джентльмена. Но есть группы, которые могут вбросить в общество чудовищный компромат, который решит исход выборов.

– О каком компромате вы говорите?

– Вы хотите от меня невозможного, – таинственно улыбнулся политолог, и его маслянистые черные глазки тревожно забегали.

Зеркальцев был далек от политики. Его не занимали кремлевские интриги, на которые столь падко было журналистское сообщество. Его увлекали автомобили и тот восхитительный мир, в котором они мчались среди мировых столиц, по сияющим автострадам, мимо египетских пирамид, парижских дворцов, небоскребов Манхэттена. Он не погружался в темные уродливые глубины бытия, воспринимая мир эстетически. Его восхищали модные платья журналисток, чуткие лопатки на голой женской спине, красивый изгиб ноги.

Ему нравился образ подводного царства, в котором среди разноцветных актиний лежит перламутровая раковина, и в ней мерцают настороженные глазки обитателя морских пучин.

Вечеринка продолжалась, подчиняясь таинственным законам, по которым движутся облака, струятся воды, зарождаются и исчезают водовороты и завихрения. Бармены неутомимо наливали в бокалы вино. Официанты вносили новые дышащие паром чаны. Играла музыка, и несколько меланхолических пар танцевало под зеркальным шаром, среди бегущих зайчиков света. Зеркальцев прислонился спиной к мраморной стене, попивал из бокала, наблюдая бесконечные, проходящие мимо вереницы.

Известный телевизионный ведущий, академик телевидения, старожил экрана, законодатель телевизионной моды, бравирующий своим американским происхождением, утонченно иронизирующий по поводу русской действительности. Он мягко пробирался в толпе, с его лица не сходила улыбка, адресованная всем сразу, и каждый, на кого падал свет этой улыбки, считал себя счастливцем. Мэтр был лысый, с бугристым черепом и лисьим ртом. От него исходила странная желтизна, и он напомнил Зеркальцеву фонарь с желтым отражением в черной воде канала.

Дама неопределенных лет с лицом юной барышни – результат многочисленных искусных подтяжек – сияла васильковыми глазами, под цвет которых было подобрано нежно-голубое платье. Она была вдовой известного демократа. В знак памяти об усопшем деятеле она получила от президента должность сенатора экзотической республики. Предпочитала рядиться в розовое и голубое и в таком весеннем виде позировала у могилы супруга, являя странный вид вдовства. В ее цветастости и свежести была яркость искусственного цветка, которым украшают жестяной могильный венок.

Чуть прихрамывая, в помятом костюме, с коричневым морщинистым лицом, прошел профессор экономической академии, светило либеральной экономики, постоянно укорявший правительство за неверный экономический курс. Его любила либеральная общественность, его шелестящий голос часто звучал в эфире радиостанции. Он делал экономические прогнозы, которые порой не сбывались. Зеркальцеву он напомнил кожаную стоптанную туфлю с торчащим наружу язычком, на которой мягко отпечатались все мозоли, искривления и выпуклости уставшей ходить ноги.

Так он стоял у стены, обмениваясь взглядами и поклонами, делая маленькие глотки итальянского вина, забавляясь игрой, в которой наделял проходивших гостей сходством с предметами, рыбами и животными. И когда мимо провели под руку грузную, с распухшими ногами революционерку, несгибаемо ненавидящую органы государственной безопасности, Зеркальцев сравнил ее с истлевшим сундуком, который выкопали из земли и на котором виднелось клепаное, опоясывающее крышку железо.

– Петр, дорогой, я знала, что тебя здесь увижу! – К нему на шею бросилась красивая белокурая женщина с холеным загорелым лицом, в которой он узнал свою бывшую жену Светлану. За ней возвышался ее нынешний муж, бельгиец с белесой щетиной, напоминавший добрую большую собаку. – Я слышала, что ты весной был в Бельгии. Так почему же к нам не заехал? – Она щебетала, счастливо переводя глаза с него на своего мужа, который протянул Зеркальцеву большую теплую руку с обручальным кольцом.

– Я участвовал в автопробеге Гамбург – Брюссель – Париж, и у меня просто не было времени вас навестить, – ответил Зеркальцев, с удовольствием рассматривая тонкое лицо в весеннем средиземноморском загаре, которое когда-то любил, а теперь просто любовался утонченным носом, воздетыми бровями и маленьким пунцовым ртом, как на суздальской иконе. – Как Алеша? Он мне давно не звонил. – И, спросив, удивился равнодушию, с которым спрашивал о сыне. Тот учился в Монсе под Брюсселем в университете, по окончании которого собирался работать в фирме отчима, продвигать на рынок какие-то лазерные технологии.

– С Алешей все хорошо, – отмахнулась она от вопроса. – Мы с Ксавье ездили весной в Ниццу, а оттуда морем на Капри, а оттуда в Испанию. Было изумительно.

Ксавье благодушно улыбался, и Зеркальцев подумал, что Светлана нашла человека, которого посадила на тонкий, короткий поводок и будет выгуливать всю оставшуюся жизнь.

– Давайте завтра пообедаем втроем, – предложила она. Ей захотелось оказаться в обществе двух мужчин, которым она в разное время дарила свою любовь.

– Увы, не могу, – ответил Зеркальцев. – Завтра, чуть свет, в дорогу.

– Ну, когда-нибудь в другой раз. – Она поцеловала его в щеку и вместе с мужем исчезла в толпе, о нем забывая.

А он не давал воли чувствам и воспоминаниям, довольствуясь дизайном, в который были облачены их эфемерные, почти не существующие отношения.

На него налетел страстный, пылкий радиожурналист, источавший вокруг себя прозрачный розовый жар.

– Петр, я слышал, ты отправляешься в Красавин. Уточни, пожалуйста, одну вещь. В Интернете промелькнула сплетня, что будто бы жена премьера Хлебопекова, Алла, постриглась монахиней в каком-то тамошнем монастыре. Должно быть, сплетня. Но Аллу давно никто не видел, а с тех пор как Хлебопеков закрутил роман с питерской балериной, стали поговаривать, что он развелся с Аллой. Можешь проверить сплетню?

– Ты же знаешь, что меня интересуют только автомобили. В данном случае «Вольво-ХС90». Если бы среди автомобилей случались бракоразводные процессы, я бы этим занялся.

– Ну, как знаешь. А все-таки возьми на заметку. – И он покатился дальше, пышный, пылкий шар, окруженный розовым заревом.

Зеркальцев пожал плечами, словно испытал легкий озноб. Решил, что вечеринка себя исчерпала, двинулся к выходу.

Его остановило прикосновение женской руки. Эта белая, легкая, с длинными пальцами и перламутровыми ногтями рука легла ему на рукав, и он мгновение любовался ею, прежде чем перевел взгляд на близкое, матово-жемчужное лицо с серыми, затуманенными от вина глазами.

– Ты уже уходишь? Возьми меня с собой. – Это была Алина, ведущая популярной программы, в которой именитые журналисты, писатели и политологи блистали своим интеллектом и осведомленностью в хитросплетениях политики. У Зеркальцева был с нею скоротечный, легкомысленный роман, когда уносились из вечерней Москвы в загородную гостиницу, и он помнил листопад под осенним фонарем, ее серебристый воздетый локоть, и как упал и разбился бокал. Она шла босая в ванную, осторожно поднимая ноги, как большая белая птица. – Ты не хочешь провести со мной вечер?

Зеркальцев взял ее теплую руку, поцеловал душистые пальцы и отпустил, позволяя потоку подхватить ее и увлечь в ленивом водовороте, из которого блеснули на него разочарованные глаза Алины.

Уже на выходе ему воспрепятствовала колыхнувшаяся толпа. Все устремились к хозяину торжества, руководителю радиостанции, властителю дум и кумиру либеральной интеллигенции. Невысокий, с огромной широколобой головой, с пышной гривой алюминиевых волос, он выступал, как сказочный маг, перед которым расступалась толпа, к которому тянулись руки с бокалами, обожающие взгляды. В его пышной шевелюре блестел каждый волосок, в котором бежали струйки алюминиевого света. Голова, как антенна, рассылала в мир радиоволны, и на каждого, кто внимал радиостанции, ложился едва заметный алюминиевый отсвет.

Зеркальцев порадовался родившейся метафоре, покинул ресторан, очутившись среди горячей ночной Москвы, блиставшей бесчисленными огнями. Он был без машины и решил вкусить редкое изысканное наслаждение – прогулку по ночной Москве.

Его сразу же захватило зрелище Нового Арбата. Среди голубоватых, едва различимых фасадов, казавшихся игрой туманных лучей, двигались два встречных потока. Один, из шевелящихся, сочных рубинов, удалялся, слипался, казался текущей магмой, живой материей, извергавшейся из незримого кратера. Лицу становилось жарко, словно дышала печь, полная алых углей. Навстречу, влажно сверкающие, прозрачно хрустальные, плыли огни, струилась бриллиантовая река, словно бессчетные глаза брызгали лучами, переливались, таинственно колыхались, подчиняясь загадочному, пробегавшему по реке волнению. Среди этих рубинов и бриллиантов слабо угадывались очертания машин, лакированные дверцы и стекла. Две неведомые формы жизни, обильные, пульсирующие, не существующие на Земле, создавали пугающее и сладкое ощущение инопланетной реальности. Именно это свойство ночной Москвы ценил Зеркальцев, подверженный наркотическому воздействию московской ночи, когда душа, пьянея от космических видений, переселялась в восхитительные миры.

Храм Христа Спасителя светился лунным, мертвенно-голубым светом, словно луна приблизилась и встала среди московских фонарей и деревьев. На ее млечно-синей поверхности лежали серые тени безводных морей и кратеров. Купол казался полярной шапкой из золотого снега, который таял, стекал золотыми потоками. Тени на лунной поверхности перемещались, меняли очертания, словно луна была живой, думала, чувствовала. Зеркальцеву казалось, что его мозг начинает воспринимать эти чувства и думы, в нем оживают дремлющие, запечатанные участки, и он вспоминает утробные сны, когда находился в чреве матери и душа еще помнила миры, из которых прилетела на Землю.

Кремль был розовым заревом, окруженным тьмой. Это зарево летело во Вселенной, в нем таилось послание, излетевшее из божественных уст. Оно было направлено в неодушевленные области мироздания, при встрече с которыми засверкают галактики, вспыхнут бессчетные солнца и на оживших планетах расцветут волшебные, небывалые формы жизни.

Храм Василия Блаженного казался чудовищным и прекрасным сооружением космического архитектора. Межпланетной станцией со множеством пристыкованных отсеков, каждый из которых прилетел из бесконечно удаленных миров, где жизнь была явлена в виде думающих кактусов, мыслящих раковин, чувствующих цветов, огненных шаров и пучков разноцветных лучей. Зеркальцев видел, как переливается одна жизнь в другую, происходит соитие, вращаются в темноте и страстно пульсируют тростки и щупальца. И вдруг бесшумно взрывается весь огненный осьминог, из него извергается голубая плазма, и множество разноцветных капель опадает в безжизненный мрак. То ли космическая катастрофа, то ли оплодотворение одной из неживых Вселенных.

Он был пьян без вина. Надышался цветных дурманов. Накурился сладких дымов. Каждый шаг по ночной Москве, каждый переулок и улица вливали в него глоток эликсира, от которого расширялись глаза, восхищенно вспыхивало сердце. И хотелось пить и пить этот чудодейственный наркотик из ночных мерцаний и радуг.

Река, как из черной слюды, переливается, блещет, отражает огни, как крутящиеся золотые веретена. По набережным струятся непрерывные стеклянные бусы, вспыхивают, гаснут, и река глотает икринки света, дрожит, взбухает. Словно из глубин всплывают загадочные рыбы, неведомые существа. Зеркальцеву казалось, что всплывают из глубин его сознания невнятные страхи, неназванные пороки, несовершенные грехи, и от этого жутко и сладко.

Он шел по набережной. Каменные мосты казались невесомыми, повисшими над водой облаками. Железные мосты были прозрачными и переливались, как радуги. Хрустальные мосты были наполнены восхитительными фиолетовыми переливами, казались стеклянными бабочками.

Зеркальцев шел мимо особняков, жилых домов, кристаллических строений, не узнавая их, не понимая, в какой части Москвы он находится, словно оказался в призрачном городе, в приснившемся царстве. То вдруг испытывал слезную нежность, то ликующее восхищение, то мимолетное сладострастие, то беспричинную тревогу. Это был город, построенный на другой планете. Город его пьяных видений. Его младенческих снов.

Этот город строил колдун. Его возвел чародей. В нем правил волшебник, который вовлекал Зеркальцева в свои владения, лишал воли, памяти, прежних пристрастий, вел, как лунатика, среди золотых паутинок, серебряных деревьев, лучистых спектров.

Одни дома были похожи на воздушные шары из разноцветных полос. Медленно уплывали ввысь, оставляя волнистый след. Другие напоминали фантастические светящиеся грибы, из которых летели мерцающие споры. Множество прозрачных стеблей тянулись в черное небо, и в них текли разноцветные соки, брызгая в черноту нежной росой. То высилась глыба голубого льда с заключенным в нее источником света. То красный кристалл самоцвета с лучистыми гранями. И над крышами зданий в черном небе вдруг загорались рекламы, алые, зеленые, голубые, как гигантские махаоны, прилетевшие в Москву из Вселенной.

Он вышел на площадь, по которой скользили огни. Высотное здание, увенчанное хрустальным шпилем, нежно розовело и казалось прозрачным. Он поднял глаза и в черном небе увидел бегущую строку из красных огненных букв. Он сумел прочитать лишь завершение строки: «… и умирать царевна будет больно». Строка утекла и растаяла, оставив розовое облачко.

Он изумился. Небо, где проструилась надпись, было пустым, без рекламных конструкций, без электронного табло, на котором могли загораться буквы. И само содержание надписи показалось странным. Вдруг вспомнились недавние, услышанные на вечеринке слова о жене премьера, которую насильно постригли в монахини. Наркотическое опьянение мгновенно прошло.

Он стоял на Смоленской площади у высотного здания, стараясь понять, откуда взялась в пустоте таинственная надпись. Быть может, кто-то начертал ее лазерным лучом на невидимых облаках.

Глава 3

Ранним утром, когда воздух был серым и голуби неохотно просыпались в капителях колонн и лепнине старинных фасадов, Зеркальцев вышел из своего дома на Чистых прудах. У подъезда, как черный слиток, стоял внедорожник «Вольво-ХС90». Казалось, в его лакированной оболочке еще таится отблеск недавней московской ночи с сиянием огней, пылающими рекламами, озаренными ресторанами и ночными клубами. Навстречу Зеркальцеву шагнул молодой человек, представитель фирмы, пригнавший машину.

– Прошу. – Он передал Зеркальцеву ключ, и тот ощутил на ладони литую приятную тяжесть. – Все системы проверены. Позвольте пожелать вам счастливой дороги. Надеюсь, вы получите удовольствие от машины, – и ушел, исчезая в тенистом переулке.

Машина дышала красотой и силой. Ее мягкие овалы, округлые формы, упругие шины, хрустальные, чуть раскосые фары – все говорило о скорости, мощи, неукротимом движении. И эта остановленная быстрота, этот укрощенный порыв взволновали Зеркальцева. Он почувствовал свое родство с машиной, сочетался с ней таинственными узами. Очеловечивал ее, наделял своими чертами, давал свое имя. Переносил свою душу в совершенный механизм, могучий двигатель, хрупкую электронику.

Кинул на заднее сиденье дорожный саквояж с костюмом, сменой белья и обуви. Положил осторожно портативную японскую видеокамеру. Повернул ключ в гнезде, услышав легкий стрекозиный шелест ожившего двигателя. Счастливо и молниеносно оглядел загоревшиеся циферблаты. И тронул автомобиль, прочитав бессловесную молитву о благополучии странствующих.

Москва была пустой. Одиноко мигали на перекрестках желтые светофоры. На бульварах редкие таджики в оранжевых фартуках косили газоны. На клумбах в сумерках пламенели цветы. Машина, пружиня на колесах, сдерживала свой порыв, двигаясь в узких улицах. Добралась до Ленинградского проспекта и дала волю своему шестицилиндровому двигателю, с легким шелестом обгоняя попутные автомобили. Вырвалась на кольцевую дорогу, на которой уже зарождался утренний поток. Свернула на Новорижское шоссе и, преодолевая гравитацию гигантского города, сбрасывая с себя окраины, как сбрасывают с плеч шубу, ринулась в светлеющие пространства, в которых разгоралась заря.

Зеркальцев вел машину, чувствуя абсолютную с ней гармонию, когда она откликалась не на повороты руля, не на слабые прикосновения рук, а на его мысль, на легкий поворот его зрачков. Машина видела его глазами, дышала его грудью, откликалась на мир его мыслью. Он испытывал удивительную свободу, счастливую легкость, сладостную необремененность. Город, от которого он удалялся, был прошлым, которое его отпускало. Бесчисленные встречи, знакомства, любовные приключения, обязательства перед журналами и радиостанциями, неотложные дела и неотменяемые свидания – все это отлетало, освобождало его. Будущее, в которое он стремился, еще не захватило его новыми знакомствами, обязательствами, коллизиями, которые впутают его в новую сеть отношений, – это будущее еще не настало, было зарей, струящимся асфальтом, травяным проносящимся полем.

И от этого легкость, свобода, почти невесомость счастливого помолодевшего тела, подхваченного восхитительным полетом.

Городки и селения попадались все реже, и их вид был все беднее, несчастнее. Зеркальцев испытывал больное недоумение, его эстетическое чувство страдало, строения были уродливыми, закопченными, неухоженными, и он старался их быстрее проехать. Снова вырваться в поля, алые опушки, синие от цветов бугры, золотые и сизые бурьяны на невспаханных полях, которые казались первобытной богатырской степью.

Несколько раз он останавливался, и тогда струящиеся, как разноцветный шелк, поля и размытые темно-зеленые леса превращались в сочные фиолетовые соцветья люпина, в муравейник с шевелящимся мерцающим скопищем, в иголку сосны, которую он надкусывал, чувствуя горький смоляной аромат.

Вскоре селения совсем пропали, и по сторонам шоссе потянулся сплошной угрюмый, на долгие километры лес. Иногда на обочины выходили одинокие люди в косматых одеждах, поставив перед собой ведра с грибами и баночки с ягодами. В одном месте стоял прилавок, и на нем были вывешены лисьи и волчьи шкуры, красовались головы медведей, оскаленных волков, рогатых оленей. И было странное чувство, что люди, некогда населявшие города и села, одичали, ушли в леса и теперь живут в шалашах и землянках, кормясь грибами и ягодами, занимаясь бортничеством и звероловством.

Шоссе было почти свободным от легковых автомобилей. Лишь мчались в обе стороны громадные гудящие фуры, напоминавшие стада бизонов, и шоссе было продавлено их тяжелыми колесами.

Пустыня лесов и полей, отсутствие селений и признаков человеческой жизни придавали пространствам инопланетный характер. И среди этого безлюдья, на двух столбах, по обе стороны дороги промелькнули два напыщенных портрета. Президент Арнольдов и премьер Хлебопеков, глядящие один на другого надменно, с яростными презирающими глазами, похожие на бойцовых петухов.

Настало время выйти на связь с Москвой и передать в эфир свой первый репортаж.

Он увидел проселок, взбегавший на холм. Свернул, достиг вершины, по которой бежали волны зеленой травы, качались нежные колокольчики и ромашки. Поодаль виднелись развалины какой-то деревни, просевшие крыши, зиявшие черные окна. Он достал телефон и вышел на связь. В Москве ему были рады. Некоторое время он слышал музыку и слова ведущего, который возвещал о его появлении в эфире. И он, оглядывая близкие травы, далекие синие леса, высокие летние облака, стал вещать:

– На этот раз меня окружают не ажурные конструкции автосалона, а русские летние травы. Не роскошные модели знаменитых автоконцернов, а полевые цветы, на одном из которых шевелится шмель. Сюда, в эти русские просторы, меня домчал великолепный «Вольво-ХС90». Не стану расхваливать все удобства этой уникальной машины. Скажу, когда вы в нее садитесь, у вас возникает ощущение, что вы оказались в утробе матери, которое вы когда-то покинули. Набирая за первую секунду сто километров в час, я позволял себе развивать скорость в сто тридцать километров, благо не встретил ни одного поста ГАИ. Но красота и таинственная прелесть этой поездки не только в качестве великолепного автомобиля. Благодаря «Вольво-ХС90» вы моментально переноситесь из технотронной цивилизации, из мира рафинированного интеллектуализма и изысканных гедонистических наслаждений в первобытную доисторическую Русь, населенную неведомыми племенами, которые ходят в шкурах, изъясняются на языке, лишенном согласных, ударяются оземь, превращаясь в волков, оленей, медведей. Таковы мои первые впечатления о России сокровенной. До встречи. С вами был Петр Зеркальцев.

Он прятал телефон, когда услышал за спиной легкий шорох. Оглянулся. На него смотрело маленькое, мохнатое существо с одним глазом, красным, как рубин. На существе были лохмотья, ноги обуты в рваные резиновые сапоги. Оно странно хрюкнуло и побежало, захромало, покатилось, исчезая в кустах. И там, где оно только что было, летели зеленые волны травы, качались полевые цветы.

Зеркальцев испытал большое изумление. Стал спускаться с холма туда, где сверкала его машина.

Он одолел половину пути и завернул в кемпинг, окруженный подступившим лесом. Бензоколонка. Небольшая, затейливо построенная гостиница. Кафе. Стоянка для автомобилей, на которой громоздилась одинокая фура. На брезенте был ярко нарисован оранжевый беркут. Кривой клюв, злобно нахохленный загривок, распушенные перья. У фуры расхаживал дальнобойщик в зеленом комбинезоне, другой возился в кабине.

Зеркальцев поставил машину перед входом в кафе и пообедал, отметив добротность борща и пельменей, свежесть ржаного хлеба и чистоту помещения, в котором отсутствовала обычная для таких заведений безвкусица.

Вышел из кафе. Увидел дальнобойщика, который осматривал его машину, любовался, восхищенно качал головой. Он был крепок, в ладно сидящем комбинезоне, русоволосый, с открытым красивым лицом, какие красовались на советских плакатах, изображавших летчиков, шахтеров, танкистов. Он поднял на Зеркальцева ясные голубые глаза и сказал:

– Машина – просто класс. Поцеловать хочется. Только что по радио слушал про «Вольво-ХС90», и вот тебе, пожалуйста!

– Про нее и слушали, – сказал Зеркальцев, с удовольствием рассматривая крупные правильные черты, добродушную улыбку, золотистые брови, все открытое, доброе, с наивным восхищением лицо.

– Так это вы говорили по радио? Это вы Петр Зеркальцев? Точно, ваш голос! – изумленно ахнул дальнобойщик. – Я по голосу вас узнал!

– Вы правы, от голоса трудно избавиться. – Зеркальцеву было приятно, что его узнают даже в такой глухомани, даже те замкнутые и необщительные тяжеловозы, которым, казалось, были чужды его изысканные аристократические репортажи.

– Я мужикам расскажу, что самого Зеркальцева встретил. За ручку держал. – Дальнобойщик протянул свою широкую теплую ладонь и сильно сжал пальцы Зеркальцева. – А на счет этих лесных оборотней – это вы точно сказали. Здесь сплошь колдуны живут.

– Да это я пошутил. Вы должны были почувствовать иронию.

– Да нет, точно. Вы у них ведро грибов покупаете, в мешок ссыпаете. Домой приезжаете, а там камни. Банку с ягодами берете, дома достаете, а там песок.

– Вот уж не думал, что в моей шутке есть доля правды. – Зеркальцев усмехнулся, глядя в синие глаза дальнобойщика, стараясь угадать, ни разыгрывают ли его. Но лицо дальнобойщика было искренним, заговорщицким, в нем появилась суеверная робость.

– Вообще эти места недобрые. Вы поедете, километров через тридцать начнутся места нехорошие.

– Чем нехорошие?

– Во-первых, связь пропадает. Вышки стоят, а связи нет. Будто рации и телефоны глушат.

– Может быть, холмы? Или какие-нибудь другие экраны?

– Именно другие. Аномалия. Не только связь пропадает, но и машины.

– Как так, машины?

– Бесследно. Из пункта «А» выбывает, а в пункт «Б» не прибывает. Ни следов аварии, ни следов нападения – ничего! Будто машину подхватывают и уносят на небо.

– Были такие случаи?

– Этой весной «форд фокус» пропал. В прошлом году «жигули» пятой модели. А в позапрошлом колесный трактор. Думали, бандиты на запчасти разбирают. Ну ладно, «форд» или, к примеру, «Вольво-ХС90». А кому нужен жигуленок помятый или трактор «Беларусь» с допотопных времен? Тут дело в другом. – Дальнобойщик оглянулся, не подслушивают ли их, перешел на шепот. – В это место НЛО прилетают. Забирают машины для исследований. Один раз чуть меня ни забрали.

– Это как же? – Зеркальцев видел, что дальнобойщик не шутит. Мучительно сдвинул брови, потускнел, ссутулился, словно над ним нависла невидимая тяжесть, давит его к земле.

– Осенью ехал. Уже темно было, ближний свет врубил. Думаю, дотяну до кемпинга, здесь переночую. Вдруг вижу, передо мной по шоссе шар скачет, белый, как ртуть, и брызги огня летят. Думаю, шаровая молния, как бы не сожгла. Торможу, и она тормозит. Встаю, и она останавливается. И все время скачет, вверх-вниз, вверх-вниз. Двинул на нее, а она отскакивает. И что интересно, двигатель тягу теряет. Дави не дави на газ, еле плетусь. Потом шар как прянет, полыхнул и ушел вверх. И сразу тяга вернулась. Доехал, переночевал.

Утром машину оглядываю. Никаких повреждений. Только зеркало все в мелких трещинках, как в паутинках. И на брезенте вроде копотью беркут нарисован. Я потом ребят попросил, они мне краской беркута нарисовали.

Зеркальцев посмотрел на фуру – оранжевая злобная птица нацелила крючковатый клюв, распушила перья.

– Да, интересные здесь места, – задумчиво произнес Зеркальцев, залезая в машину.

– Уж вы аккуратней, – напутствовал его дальнобойщик. – А я мужикам скажу, с самим Петром Зеркальцевым беседовал. – И снова на Зеркальцева смотрело открытое лицо Валерия Чкалова, и за окном внедорожника проплыла оранжевая хищная птица.

Он проехал десяток километров, думая, как в следующем, вечернем, репортаже расскажет о странных и забавных поверьях, что бытуют среди дальнобойщиков, верящих в колдунов и пришельцев. Потом он с благодарностью подумал о ХС90, который успешно справлялся с продавленной в асфальте колеей. Казалось, толстые шины сами избегают опасных углублений, плотно льнут к полотну, упруго шелестят по шоссе. Он взял телефон, собираясь позвонить на радиостанцию, но обнаружил, что связь пропала. В телефоне беспомощно пульсировала зеленая колбочка, стараясь отыскать сеть. Зеркальцев вдруг испытал необъяснимую тоску, сердечную пустоту, душевную тяжесть. Их природа странно коренилась в темном, обступившем шоссе осиннике, в узкой полосе открытого неба, где неожиданно скопились тучи, в каком-то промелькнувшем у обочины ворохе хвороста. Ему казалось, что на грудь его легла холодная щупальца со множеством присосок, пьет его кровь и тепло, и он теряет силы, задыхается и вот-вот может выпустить руль.

Впереди над осинником возвышалась одинокая ель, мертвая, обугленная, с обломанными ветвями. Вид этого черного мертвого дерева, воздетого к небу, вызвал в нем смертельную немощь, невыразимую печаль. Словно здесь, у этого черного дерева, оборвется его жизнь, и он знал об этом с самого детства. С того серого морозного дня, когда мальчиком вышел на ледяной бесснежный двор с бетонным фонтаном, и его детская душа уже знала все о будущей смерти, и об этой дороге, и об этом островерхом обугленном дереве.

Ему показалось, что шоссе перед ним свернулось в спираль и машина стала ввинчиваться в эту спираль, поворачивалась колесами вверх, втискивалась в узкую горловину, где сжималось в точку пространство и время. Сама превратилась в точку, а потом расширилась, пролетев сквозь игольное ушко, возвращалась в свет, в шелест асфальта, в струящееся голубое шоссе. И пока он пролетал сквозь таинственную горловину, что-то изменилось кругом, словно он попал в иное измерение, с иными законами, иной протяженностью пространства и времени. Синева небес казалась гуще. В зеленых деревьях появились странные изумрудные оттенки. А в голубом асфальте шоссе возникли лиловатые струи.

Он почти потерял сознание, пролетая мимо ели. И по мере того как от нее удалялся, возвращались силы, разум его светлел, и он не мог понять, что с ним сталось, почему так подействовало на него это гиблое место.

* * *

Он не сразу заметил в зеркале догнавшую его машину, висящую на хвосте. Это был серебристый «мерседес-бенц» М-класса, цвета «Снежная королева». Зеркальцев не хотел находиться в соседстве с другой машиной, нарушавшей его одиночество, отвлекавшей от рассеянных, сладостно неопределенных мыслей, которые сопутствуют плавному мельканью деревьев, полян, облаков. Он прибавил газ, «вольво» тихо вздохнул и ушел вперед, оставив позади «мерседес», который скрылся за поворотом дороги. И опять было блаженное одиночество, синий асфальт, редкие фуры – встречные, которые проносились, как тяжеловесные боевые слоны, и попутные, которые деликатно мигали поворотниками, приглашая проехать вперед.

Он не сразу заметил, что серебристый «мерседес» снова повис на хвосте. Не обгоняет, а упорно, назойливо и нагло преследует, словно чувствует, что неприятен Зеркальцеву, и испытывает от этого удовольствие. Зеркальцев рванул вперед, набирая скорость, допустимую на шоссе с продавленной колеей, выпуклыми заплатками асфальта и кривизной поворотов. «Мерседес», переливаясь серебристым инеем, не отставал, назойливо преследовал.

Зеркальцев видел лицо водителя, круглое, щекастое, с коротким бобриком, его пухлые, расплывшиеся в улыбке губы. Решил прекратить гонку. Сбросил скорость, заставляя преследователя плестись за собой. Видел, как того раздражает это медленное продвижение. «Мерседес» несколько раз зло вспыхнул фарами. Стал резко обходить Зеркальцева. Когда на мгновение машины поравнялись, Зеркальцев увидел обращенное к нему толстогубое лицо, высунутый язык и кулак с оттопыренным, направленным вниз большим пальцем – жест, которым в Древнем Риме обрекали гладиаторов на смерть.

«Мерседес», сердито моргая оранжевым поворотником, ушел вперед. И Зеркальцев, видя это нервное моргание, удалявшийся сгусток серебра и скорости, возмущенный высунутым языком и вульгарным жестом, испытал пьянящее воодушевление, жаркое негодование, страстный порыв догнать, опередить, наказать наглого соперника. Утопил педаль газа, чувствуя, как шумно, мощно взыграла машина, страстно толкнулась вперед, упруго помчалась, настигая серебряный слиток. «Мерседес», боясь не вписаться в поворот, чуть замедлил скорость, и Зеркальцев, поравнявшись, давя на газ, стал медленно его обходить. Не удержался и показал толстощекому водителю язык. Ушел вперед, слыша, как ревет ветер, лес струится сплошной зеленой волной, полоса открытого неба вдруг начинает приближаться, словно машина взлетает с палубы авианосца.

Лихое, счастливое безумье, слепое бесстрашие, победное одоление, сосущий холодок смерти испытывал Зеркальцев, напрягая в машине все ее стальные сухожилья, накачивая огнем ее цилиндры, заставляя стрелку спидометра трепетать у предельной отметки.

«Мерседес» отстал, а потом стал медленно приближаться. Пространство между машинами растягивалось и сжималось, как резина. Зеркальцев, чувствуя мускулами каждое углубление дороги, угадывая налетающую, смертельно опасную кривизну, видел лицо настигавшего его соперника. Оно было расплющено, как у космонавта, – раздавленные ускорением губы, выпученные глаза, вывернутые ноздри. Соперник, как и Зеркальцев, был одержим безумным стремлением, слепой страстью, смертельным восторгом. Их сердца дышали одним и тем же ощущением бездны, их души испытывали одно и то же гибельное восхищение.

«Мерседес» М-класса медленно надвигался, готовясь к обгону. Занял соседнюю полосу. Зеркальцев видел, как впереди навстречу показалась фура. Увеличиваясь, колыхала тяжелой тушей, блестела солнечными стеклами. «Мерседес» пошел на обгон, медленно продвигаясь вдоль «Вольво-ХС90», поравнялся с ним, ноздря в ноздрю, трепетал, как серебряная комета. Фура стремительно приближалась, и Зеркальцев понимал, что это приближается смерть «мерседеса». Обезумевший, опьяневший от страсти водитель не может прервать гонку, не может отстать, не может уступить дорогу свирепому чудищу, которое через две секунды ударит литым бампером, превращая «мерседес» в огненный взрыв, расплескивая по обочинам брызги серебра и крови. И чувствуя судорогу, сковавшую водителя «мерседеса», повинуясь не разуму, а внеразумному побуждению, он ударил по тормозам. Резко отстал, освободив пространство для обреченной машины, которая вильнула перед носом фуры, занимая место на освободившейся полосе.

Зеркальцев видел ужаснувшееся лицо дальнобойщика, почувствовал шлепок ветра, пропуская мимо огромный, как дом, грузовик. «Мерседес» ушел вперед, но скоро затормозил и встал на обочине. Из него стал вылезать водитель, делая знаки Зеркальцеву. Но тот, все еще чувствуя дуновение прошумевшей мимо смерти, не остановился и ушел вперед. Ехал час, успокаиваясь, не понимая, какое безумие взыграло в нем и ввергло в эту смертоносную гонку.

Перед Красавином он еще раз вышел в эфир с коротким ироничным репортажем, в котором поведал о странностях дороги, где появляются НЛО и время загадочным образом отбрасывается на два часа назад.

Он въехал в Красавин засветло и подкатил к небольшой элитной гостинице, где ему был забронирован номер. Рядом с гостиницей находилась великолепная белоснежная церковь, и, отгоняя машину на стоянку, он окончательно забыл о превратностях дороги. Любовался белой церковью с нежно-серебристой головой, похожей на стройного отрока.

Глава 4

Он уже собирался войти в гостиницу, на фасаде которой красовалось ее название «Милорд» и входная дверь крутилась, как стеклянная карусель. Шумно, лихо, с крутым разворотом и свирепым торможением подкатил знакомый Зеркальцеву «мерседес-бенц» М-класса. Из него, не закрывая дверцу, выпрыгнул водитель – круглая, с бобриком голова, щекастое толстогубое лицо. Кинулся к Зеркальцеву и, хватая его за руки, кланяясь, боясь, что Зеркальцев уйдет, заговорил:

– Я дурак, лихач чертов! Вы меня, дурака, простите! Хотите, по башке побейте! Вы мне жизнь подарили! Не тормозни вы тогда, я бы сейчас был котлетой и на мне мухи сидели! Я ваш должник по гроб! Что хотите, просите! – Он тряс Зеркальцеву руки, возбужденный, ярко синея глазами, боясь, что Зеркальцев не выслушает его и уйдет. – Хотите, прямо здесь по башке меня побейте!

– Оба мы заслуживаем, чтобы нас по башке побили. – Зеркальцеву нравился этот возбужденный, искренний, кающийся человек, лицо которого, еще недавно расплющенное ускорением, дико пузырилось в стекле. – Это я начал дурацкую гонку, которая нам обоим едва не стоила жизни.

– Вы спасли мне жизнь. Я ваш должник до могилы. Позвольте представиться. Степов Иван Лукич.

– Зеркальцев Петр Степанович.

– Да знаю, знаю! Я ведь вас по радио слушал. Поэтому догнал, хотелось поговорить. С самим Зеркальцевым! А вместо этого чуть вас не угробил и себе башку не снес! Сейчас пойду в церковь и Николаю Чудотворцу свечу поставлю.

– И за меня поставьте. – Зеркальцев направился было к дверям, где в поклоне ожидал его швейцар с эполетами, похожий на фельдмаршала.

– Я вас так не отпущу. Вы отдыхайте с дороги. А вечером спускайтесь сюда в ресторан. Буду вас ждать с друзьями. Здесь кухня наилучшая. Креветки с Курил. Оленина с Ямала. Мидии из Франции. Здесь, в «Милорде», самые лучшие люди встречаются. Дайте слово, что придете отужинать.

Зеркальцев хотел было отказаться. Но таким умоляющим, искренним, простодушным было лицо Степова, так сияли восхищением его синие глаза, так по-мальчишески пламенели оттопыренные уши, что Зеркальцев согласился:

– Обещаю, приду.

Видел, как Степов заскочил в машину и рванул с места. Нещадно погнал, должно быть, в церковь ставить свечу Николаю Угоднику.

Зеркальцев оглядел великолепный комфортабельный номер с видом на белый храм. На церкви лежала полоса янтарного, еще горячего солнца. И он подумал, что непременно посетит храм и один из своих репортажей передаст, стоя среди горящих свечей, многоцветных фресок, поведает слушателям о Святой Руси.

Долго, с наслаждением стоял под душем, пеня на голове ароматный шампунь. Растирался махровым полотенцем. И упал в прохладную чистую постель, чувствуя, как все плывет, качается, струится асфальт, несутся деревья и в серебристых металлических лучах пролетает стремительная комета.

Он проснулся в сумерках, отдохнувший и бодрый после сна. Церковь за окном слабо светилась в густой синеве, словно излучала обратно свет, поглощенный в течение дня. Раздался звонок, и радостный голос нового знакомца, Степова, произнес:

– Петр Степанович, стол накрыт, гости прибыли. Ждем вас на ужин.

– Иду, – ответил Зеркальцев и подумал, что будущее, которое еще утром казалось неолицетворенным, туманилось полями, розовой зарей, лесными далями, теперь обретает имена, голоса, затягивает его в непредсказуемые отношения.

Ресторанный зал был пустым, уставлен просторно стоящими столами. В золотистой полутьме блестел фарфор, мерцал хрусталь. Метрдотель бросился ему навстречу и повел к единственному занятому столу, на котором горели свечи, озаряя лица сидящих. Степов шумно вскочил, кинулся навстречу Зеркальцеву, обнял его, как старинного знакомого:

– Петр Степанович, дорогой, как здорово, что вы пришли! Позвольте, представлю вам моих самых близких друзей, очень уважаемых людей. Макарцев Василий Егорович, председатель Союза православных братств. Наш, как говорится, богослов. И Голосевич Кирилл Федотович, предводитель дворянского собрания. Я же, не успел вам до конца представиться, – руковожу Театральным обществом, собравшим любителей и покровителей сценических муз. – Степов совершил рукой волнообразное движение у сердца, видимо изображая вдохновение, сопутствующее актерскому мастерству. – Вас же, дорогой Петр Степанович, представлять не надо. Все мы ездим на хороших машинах, все мы слушаем радио, и вы для нас высочайший авторитет!

На представления Степова поднялись – православный деятель Макарцев, в узком сюртуке, длинноволосый, с прямым пробором, с благообразной ухоженной бородой и запавшими мерцающими настороженно глазами. Он напоминал священника, хотя и без рясы, в шелковом, вольно повязанном галстуке, с дорогим перстнем на холеной руке. И Голосевич, дворянский предводитель, с великолепными усами и бачками, выпуклыми голубыми глазами под грозно взлетевшими бровями, с румяным ртом и рубашкой апаш, из-под которой на груди выглядывали курчавые волосы. В петлице пиджака красовалась маленькая эмблема – золотой двуглавый орел. У Голосевича был странно-серебристый цвет лица, и он чем-то напоминал царя Александра Второго.

– Для нас большая честь – принимать вас в нашем Красавине, – басовито и торжественно произнес Голосевич. – Наш друг Степов Иван Лукич рассказал нам, что вы, если так можно выразиться, вытащили его с того света.

– У кого-то из вас в роду был праведник, – произнес Макарцев, привычно, легким взмахом, осеняя себя крестным знамением. – Значит, вы оба Богу угодны.

После того как знакомство состоялось, Зеркальцев уселся за стол. Смотрел, как официант грациозно наполняет рюмки искрящейся водкой, а по его, Зеркальцева, указанию льет в бокал золотистое сухое вино.

Еда была отменной. Королевские креветки, запеченные в тесте, сладко хрустели. Лепестки оленьего мяса, смугло-красные, таяли во рту. Белая и красная рыба, балыки и соленья, были самые свежие. Свечи горели среди хрусталя и фарфора, и по лицам скользили таинственные тени.

– Что же вас интересует, любезный Петр Степанович, в наших краях? – спросил Макарцев, когда был произнесен первый тост за знакомство. – Нам бы хотелось помочь вам, по нашим скромным возможностям. Сделать ваше пребывание в Красавине приятным и полезным.

Зеркальцев не собирался обременять себя новыми знакомствами и отношениями. Его поездка в Красавин будет быстротечной и поверхностной. Будет посвящена не городу, а рекламе автомобиля, который еще великолепней и современней станет смотреться на фоне старинных храмов. «И на фоне этих императорских усов и благолепного прямого пробора», – усмехнулся он.

– Благодарю за любезность. Перед поездкой сюда я бегло ознакомился с достопримечательностями вашего чудесного края. Хочу, например, побывать в Тимофеевой пустыни, где подвизался какой-то прорицатель. Хочу побывать у святого источника, где получают исцеление немощные и где якобы растет волшебное дерево. Хочу побывать в лесном скиту Спас-Камень, куда, говорят, почти нет дороги, а я на своем ХС90 постараюсь пробраться. Завтра утром, должно быть, поеду в Тимофееву пустынь и оттуда отправлю первый свой репортаж.

Он дружелюбно посмотрел на новых знакомцев, которые воспринимались им как забавная неожиданность и приятно сочетались с чудесными на вкус лепестками оленины, янтарно-белой осетриной и великолепным итальянским вином.

Услышав о его намерении, Макарцев покрестил себе грудь с шелковым галстуком, а Голосевич отложил вилку с воздетым на нее ломтем красной рыбы.

– Место это, Петр Степанович, поистине святое, делающее наш край в некотором роде духовным центром России, – произнес Макарцев. Его глаза еще больше провалились в глубь глазниц и оттуда страстно и иконописно мерцали. – Старец Тимофей, о котором вы упомянули, страстотерпец, умученный жидами, является адамантом духа и чудесной розой в мученическом венце наших русских святых.

Макарцев перекрестился, твердо ударив щепотью лоб у основания пробора. Голосевич и Степов осенили себя, и все трое некоторое время молчали, словно читали неслышную молитву.

– Почему до сих пор мы так мало слышали о чудесном старце? – с наигранным изумлением и едва заметной иронией спросил Зеркальцев, наслаждаясь дизайном их разговора, столь отличного от недавних московских анекдотов и сплетен.

– Старец Тимофей. Царство Небесное, – перекрестился Макарцев, – лежал на одре двадцать лет, и к нему за помощью приходили люди аж из Сибири. Все его вопрошали, и никто не уходил без ответа. К нему приехал на исповедь последний государь император Николай Александрович. Старец воскликнул: «Не ты, а икона твоя явилась!» – и упал без чувств. Когда через три дня очнулся, на теле его были раны, как от пуль. Господь открыл Тимофею, что царь будет застрелен из револьверов и причислен к лику святых.

Зеркальцев думал, как завтра сочетает в своем репортаже рассказ об автомобиле с пророчествами старца, которые привнесут в его сообщение экзотическую прелесть.

– Тимофей говорил про царя, что он пойдет туда, где картошку хранят, а вернется в свинце, в железе, в огне и в сере. Это значит, пойдет в подвал, и убьют его свинцовыми пулями, разрубят железным топором, кинут в костер, окунут в серную кислоту.

Макарцев перекрестился, его губы шевелились в бороде, глаза источали черный болезненный блеск, словно он считывал толкования с невидимой книги и эти толкования раскрывал ему чей-то вещий, неслышный голос.

– Он говорил, явится в России зверь, цветом ржавый, во рту камни, убьет царя, а когда исчахнет, ляжет под камень, который у Белого моря. Это он Ленина предсказал, который был рыжий, как ржавчина, картавил, будто рот голышами набит, а когда умер, его положили в мавзолей из карельского гранита.

Зеркальцев испытал легкое помрачение. Словно в его разуме, отражавшем блистающий, великолепный и нарядный мир, шевельнулось что-то темное, каменное, казавшееся спящим и несуществующим. Эти каменные мертвые глыбы колыхнулись, открывая ход в запечатанные глубины рассудка, из которых повеяло реликтовым холодом.

– После ржавого зверя явится зверь, по роду занятий кузнец. Станет на деревянные колеса железные обода надевать. Имя себе возьмет из Дамаска, и на лбу его число «пять». Это о Сталине пророчество, который имя себе взял от дамасской стали. На лбу у него пятиконечная звезда. На деревянную Россию стал железные обода надевать – строил заводы и армию и всех, как кузнец, заковал в кандалы.

От волхвов, от староверов, от пещерных скрытников, от путаных писаний веяло в этих дремучих толкованиях. Зеркальцев пробовал относиться к ним иронично. Допускал, что его увлекают в занятную, стилизованную под древние сказания игру. Но каменные пласты, спавшие в его рассудке, шевелились, древние дуновения выносили на поверхность проснувшиеся страхи и воспоминания, и сидящий перед ним Макарцев все больше овладевал его волей и разумом.

– На зверя кузнечных дел нападет зверь с обличьем волка. Впереди себя пустит ломаный крест, и этот крест станет Россию сечь и рубить, от нее пол-земли оставит и половину народа. Кузнечный зверь ломаный крест перехватит, концы выправит и направит против волка. И тот отступит, откуда вышел, забьется под землю и там исчахнет, оставит после себя один клык. Понимаете, о чем речь? – строго вопросил Макарцев, деля лоб надвое глубокой складкой.

– Не понимаю, – подавленно ответил Зеркальцев.

– Зверь в волчьем обличье есть Гитлер, потому как его резиденция зовется Вольфшанце. Ломаный крест – свастика, которая станет покорять Россию и русский народ. Сталин вернет на церкви православный крест и волка прогонит, который уйдет в подземелье, в бункер, где и застрелится. От него останется один зуб, который привезут на обозрение Сталину.

Зеркальцеву казалось, его погрузили в темный тягучий вар, из которого он силится освободиться, но вар не отпускает его, тянет за ним бесформенные липкие щупальца.

– Еще старец Тимофей предсказывал, что будут в России явлены некоторые другие звери, схожие с полевыми мышами, кротами и белками, от которых вред, но несильный. Покуда не явятся два зверя, видом драконы. У одного зверя на лбу улитка наподобие слизняка. Другой зверь беспалый, с бычьим сердцем, именем цареубийца. Они промеж себя станут биться, так что пол-России отломится, а в той, что останется, червь проснется. Это про что, разумеете? Горбачев, которому на лоб улитка прилипла. Ельцин, у которого сердце разбухло и который Дом Ипатьева разорил, значит, царя по второму разу убил. Они, драконы эти, Россию разломали, а в той, что осталась, все гниет, то есть червь ее точит.

Зеркальцев старался сбросить с себя наваждение. Был намерен встать, рассмеяться, покинуть мрачное застолье староверов. Вернуться в легкомысленный, изящный и сверкающий мир, в котором мчатся по автострадам великолепные автомобили, переступают порог его гостиничного номера красивые женщины, мелькают за стеклами машины то египетские пирамиды, то бульвары Парижа. Но застолье не отпускало. Смотрели из костяных углублений мерцающие глаза Макарцева, и странно серебрилось лицо Голосевича, напоминая маску царя.

– Еще пророчествовал старец Тимофей. В той России, что останется, явлены будут два зверя. Один обличьем лев, но невелик, размером с кошку. Другой имеет образ каравая, но в нем гвоздь запечен. Один зверь из другого вышел, но пуповину разгрызть не может. И станут оба зверя пуповину грызть и друг друга ломать, так что остальную Россию на мелкие куски изломают и канут. И в последнем ломте, что останется от России, явлена будет заря, она же невеста Христова. И она приведет царя с серебряным лицом, который опять соберет Россию в великое царство. Догадались, о чем пророчество? – Макарцев пронзил Зеркальцева черным огненным взглядом, который отозвался в сердце болью и смертельным предчувствием. Он не хотел услышать толкование прорицателя. Какой-то темный непроглядный туннель уводил в пугающие глубины, из которых дул ледяной железный сквозняк. Зеркальцев хотел подняться и уйти. Но мерцающий, черный взгляд Макарцева умертвил волю, и он глухо и беспомощно произнес:

– Нет, не знаю, в чем смысл пророчества.

– Два зверя – это наш президент Лев Данилович Арнольдов и премьер Евгений Ростиславович Хлебопеков. Президент Арнольдов – обличьем лев, потому что зовут его Лев Данилович. А премьер имеет образ каравая, потому что Хлебопеков. Но внутри гвоздь запечен, потому что имеет железный стержень чекиста.

Один из другого вышел, потому что Хлебопеков Арнольдову власть подарил, то есть родил его сам, и они грызутся и никак свою связь не могут порвать. И это их соперничество погубит Россию, которая вся в пыль изотрется, и останется от нее малый ломтик. Это наша земля красавинская. Теперь догадались?

– А кто такая заря, невеста Христова? – словно во сне, спросил Зеркальцев, чувствуя, как что-то таинственное и мучительное приближается, готово открыться ему. Какое-то недавнее воспоминание, тревожное полузабытое видение. – Кто такая заря?

– Вот этого не можем понять. Христова невеста – так называют монахинь. Но что за монахиня и почему заря – нет ответа.

Та недавняя вечеринка в ресторане «Прага». И писатель-бунтарь, что-то говоривший о волшебной птице истории. И еврейская воительница, вещавшая о теократическом государстве евреев. И осторожный политолог с глазками рака-отшельника, намекавший на жестокую схватку в Кремле. И пылающий, как шар, приятель, налетевший подобно шаровой молнии и что-то сообщивший о пострижении жены премьера. И все это связано с его поездкой в Красавин и каким-то образом переплетается с дремучими и пугающими толкованиями. Он не мог понять, в чем связь. Из черного туннеля дул ледяной сквозняк, пахнущий железом и серой, и это был запах его, Зеркальцева, смерти.

– А царь с серебряным лицом? – пролепетал Зеркальцев, чувствуя, как безумие подступает к нему, и этот черный туннель ведет в глубины его рассудка и оттуда, из разъятых пластов подсознания, дует сквозняк его неизбежной смерти.

– Вот царь. – Макарцев указал на Голосевича, чье лицо с выпуклыми голубыми глазами казалось серебряной маской, озаренной свечами.

Зеркальцев попытался подняться. Но в ресторанный зал вошли двое, породив волнение среди официантов. Метрдотель, согнувшись от подобострастия в скрипичный ключ, проводил посетителей к дальнему столу. Зажег свечи, и Зеркальцев издали разглядел высокого худощавого человека, гибко опустившегося на стул, и другого, коренастого, плечистого, с абсолютно голой костяной головой, казавшейся огромным белым яйцом.

– Вот кто пожаловал! – Степов оглянулся на вошедших. – Это Сергей Леонидович Лагунец, генерал ФСБ, наш самый главный чекист. А с ним Корнеев, по прозвищу Корней, деликатных дел мастер. Когда органы правопорядка бессильны, Корней помогает. У нас в Красавине два года назад последнего вора в законе убили. Теперь у нас тихо.

Те, что вошли, делали официанту заказ, рассматривая тяжелые карты меню. Один из них, тот, что был сухощав и высок, поднялся и подошел:

– Добрый вечер, господа!

Его лицо было смуглым, почти черным, как у горнолыжника. Его тонкая гибкая фигура говорила о поворотах и виражах горной трассы, и от него веяло свежестью альпийских лугов.

– Присядьте к нам на минуту, Леонид Сергеевич. – Степов подвигал стул. – Познакомьтесь с нашим уважаемым гостем.

– Да я уж знаю. Потому и подошел. – Чекист улыбнулся, и на его темном аскетическом, с запавшими щеками лице сверкнула ослепительная белозубая улыбка, обворожительная и открытая. – Лагунец, – пожимал он руку Зеркальцеву. И тот, очарованный улыбкой, отрешился от наваждения, вновь почувствовал себя в мире, где в цене хорошие автомобили, дорогие курорты, милые анекдоты и сплетни, которые позволяют себе на отдыхе обеспеченные и благополучные люди. – Мне не нужно вас представлять, Петр Степанович. Ваша слава летит впереди вас со скоростью радиоволны. Мне сообщили о вашем приезде. – Лагунец присел на стул. – Надеюсь, мои земляки сделают ваше пребывание в Красавине приятным. Если у вас возникнут какие-нибудь осложнения, обращайтесь прямо ко мне. – Он извлек из кармана визитную карточку с крохотной эмблемой щита и меча и протянул Зеркальцеву.

– Благодарю, – ответил Зеркальцев. – Мы интересно беседуем. Я получаю первые представления о вашем замечательном и таинственном крае.

– Какие уж тайны? Захолустье, тишь да гладь. Ни тебе террористов, ни шпионов, ни громких убийств. Не представляю, что вас, звезду эфира, могло привлечь в нашу забытую Богом губернию.

– Ну, как же? – Зеркальцев вновь ощутил в себе легкость, легкомыслие и веселье. – Весь Интернет гудит о том, что где-то в ваших красавинских обителях томится загадочная монахиня, царская жена, которую грозный царь насильно постриг. Вот я и решил проверить.

Он сказал и почувствовал, как пахнуло на него ледяным железом, словно блеснул лежащий на морозе колун и что-то глухое, чудовищное дохнуло из подземелья.

– Все столичные сплетники, – рассмеялся Лагунец. – Новости в стиле фэнтези. Мы вам искренне рады, Петр Степанович. Добро пожаловать в Красавин. – Он опять белоснежно улыбнулся и вернулся к своему столу, за которым возвышалась белая скорлупа загадочного яйца.

А Зеркальцеву померещилось, что в сумерках ресторанного зала протекла неоновая строка: «… и умирать царевна будет больно». И наваждение вдруг снова вернулось.

На него смотрело серебристое лицо с выпуклыми голубыми глазами, белокурыми усами и бачками, и это лицо несло черты династического сходства.

– Вы царь? – тихо, с шелестящим выдохом спросил он Голосевича.

– Еще нет, но буду, – ответил Голосевич твердо и спокойно, как если бы уже пережил это ошеломляющее, настигшее его известие.

– Вы будете царем? – переспросил Зеркальцев, словно боялся спугнуть посетившее его безумие, в котором было что-то тяжелое, беспросветное, но и сладостное, увлекательное, таившее в себе мучительное продолжение.

– Я обречен им быть, – ответил Голосевич. – Мне это предрекли, и я к этому готовлюсь.

– Как готовитесь? – Чувство, которое испытывал Зеркальцев, напоминало наркоз, порождавший звуковые и зрительные галлюцинации. Серебристое лицо Александра Второго, пророчества загадочного старца, неоновая строка, вторично проплывшая в пустоте, как неясное предостережение, белое яйцо неведомой птицы. Он находился под таинственным воздействием, был облучен, быть может, крохотным разноцветным лучиком, излетавшим из хрустальной рюмочки.

– Я сначала сомневался, – продолжал Голосевич. – Но потом заказал исследование, касавшееся моей родословной. Десятки ученых и архивариусов изучали летописи, церковные книги, царские грамоты и свидетельства. Они составили мое генеалогическое древо, и выяснилось, что во мне течет одновременно кровь Рюриковичей, Гедиминовичей и Романовых. Самые тонкие, удаленные от ствола веточки переплелись и напитали меня соками трех династий.

Мне этого показалось мало. За большие деньги мне удалось из лондонской лаборатории добыть генетические пробы останков последнего императора, подтверждавшие подлинность екатеринбургской находки. Ген последнего Романова и мой ген полностью совпадают. И это развеяло последние сомнения. После этого я стал готовиться к воцарению.

Зеркальцев перестал сопротивляться. Перестал подвергать сомнению достоверность услышанного. Перестал искать в себе признаки безумия, подозревать в новых знакомцах шутников, желающих его разыграть. Он просто попал в иную реальность, в иную землю, в иную историю, в которой действовали другие законы, царили другие истины, обитали другие люди. На шоссе, ведущем в Красавин, он попал в аномальную зону, где отсутствовала связь, искривлялись магнитные линии, менялись местами полюса, и время меняло свой вектор. Он попал в страну иных измерений и должен вкусить сладость этих аномалий, как вкушают экзотическое блюдо.

– Как же вы готовитесь к своему воцарению?

– Я должен создать сословие дворян и слой аристократов. Я должен иметь опору, которая позволит мне выполнить предназначение. Мое предназначение – вновь собрать Российскую империю из осколков, на которые она распадется.

– Где вы возьмете дворян и аристократов? Их потомки во Франции забыли русский язык.

– Как сказал Иван Грозный в переписке с князем Курбским: «Из камней созижду рабов моих»! Дворянское собрание, которое я возглавляю, выдает дворянские дипломы лучшим гражданам Красавина. Предварительно мы исследуем родословную гражданина и, как правило, обнаруживаем предков-дворян. И неудивительно, лучшие люди не могут не быть дворянами. – Голосевич посмотрел на Макарцева и Степова, и те кивнули, подтверждая свое дворянское происхождение. – Но главное, чему я посвящаю все свободное время, – это написание манифеста новой русской монархии. Быть может, вам, Петр Степанович, будет интересно узнать основные положения манифеста.

– Конечно, конечно, – поспешно ответил Зеркальцев, глядя в близкое серебряное лицо, на котором легкие вмятины и выпуклости напомнили ему старинный серебряный кофейник, оставшийся от покойной бабушки.

– Тогда, если позволите, я завтра после обеда приеду за вами и ознакомлю вас с моей деятельностью.

– А Христова невеста, заря, монахиня, которая возвестит о вашем пришествии, кто она?

– Не знаю, – ответил Голосевич.

Мысль Зеркальцева совершала какой-то мучительный поиск, словно отыскивала что-то, находившееся в неосвещенной области памяти. Вечеринка в «Праге», и журналист, похожий на пылающий шар, и какая-то незначительная, малозанятная сплетня. Шоссе, струящееся среди цветущих полей, дальнобойщик с лицом сталинского героя, оранжевый беркут на кузове фуры. Генерал ФСБ с куршавельским загаром и голливудской улыбкой, отмахнувшийся от назойливой сплетни. Мысль ныряла в глубины памяти, возвращалась в реальность, где горели свечи, серебрилось лицо с усами и поодаль стоял чуткий официант, перекинувший через локоть салфетку.

Мысль острым клювиком ударила в невидимую точку, и полутемное пространство памяти осветилось.

– Постойте, я, кажется, понял. Угадал толкование старца! Христова невеста – монахиня! Заря, она алого цвета! Жену премьера Хлебопекова зовут Алла! Ее постригли в монахини! Она где-то здесь, в Красавине! Вы согласны?

Сидящие за столом ошеломленно молчали. Никто из них не поддержал разговор. Ужин как-то скомкано завершился.

Зеркальцев с крыльца гостиницы «Милорд» смотрел, как отъезжают тяжеловесные джипы, увозя его недавних знакомцев. С каждым была охрана. Степов сменил «мерседес» М-класса на огромный, как фургон, «Лендкруизер-105».

Глава 5

Утренняя церковь была в желтом горячем солнце. Желтки сочно горели на белизне. Был виден фасад, обращенный к гостинице, нежный, лепной, как русская печь. И хотелось посмотреть на другие стены, полюбоваться на врата, но деревья плотно обступали церковь, и лишь трепетала вокруг серебристая листва.

Зеркальцев у окна чувствовал свежесть листвы, вкусный запах воды, оросившей цветы на клумбе. Был силен и бодр, устремлен в разгоравшийся день. Его ХС90 был вымыт, стоял во всей красе, освещенный солнцем. В темной глубине покрытия, как в стекле, мерцали смуглые малиновые искры, и машина, металлическая, лакированная, была похожа на тяжелый, напоенный светом георгин. Он подошел к автомобилю и легко погладил крыло, как будто это было бедро женщины, и машина отозвалась едва ощутимым трепетом. Он заглянул в хрустальные фары, и они преданно, страстно брызнули отраженным светом. Ударил носком по шине, и она упруго, весело прозвенела. Машина ждала его, была живой, откликалась на его ласку. Безмолвно уверяла в своей преданности, надежности. Торопила в дорогу, была готова мчаться, счастливо напрягать свои мускулы, окружая себя вихрями света.

Он собирался посетить Тимофееву пустынь, о которой вчера услышал столько путаных и дремучих историй. Теперь, поутру, они казались забавным фольклором, которым решили его потешить новые знакомцы. Он не хотел погружаться в мутную тьму иносказаний. Не хотел открывать для себя угрюмое глубинное содержание жизни. Он давно научился скользить по ее поверхности, как фигурист скользит по серебристому сизому льду, оставляя на нем изящные вензеля и узоры, не думая, что под хрупким льдом таится черная бездна, в которую может рухнуть изящный легкомысленный конькобежец.

Он отыскал на карте в окрестностях Красавина село Тимофеево и соседствующий с ним монастырь и пустился в дорогу.

После ликующей красоты цветущих лугов и красных сосновых боров село показалось унылым, разоренным и выморочным. При въезде стоял телеграфный покосившийся столб с оборванными проводами, и на нем косо, как съехавшая набок папаха, чернело пустое гнездо аистов. Дома стояли облупленные, неухоженные, с кривыми заборами, некоторые окна были заколочены. Черным обугленным остовом топорщилась сгоревшая изба. Виднелись разрушенные хозяйственные постройки. Куда-то тащилась старая женщина, волоча на спине большой мешок. По пыльной улице, вихляя смятыми колесами, катил велосипедист в резиновых сапогах. Какие-то старухи судачили у автобусной остановки. Лаяла грязная собака. Зеркальцев постарался скорей проехать унылое селение, благо сразу за ним возвышалась белая монастырская стена с воротами, напоминавшими два распростертых ангельских крыла. Он поставил машину у монастыря на обочине и вошел в ворота.

Ему показалось, что он ступил в другой мир, в котором звук, цвет, объем подчиняются иным, непознанным законам, создавая иллюзию знакомых предметов и образов. Стена окружала пространство белым овалом, в котором царил ровный изумрудный цвет подстриженной травы, выстилавшей монастырь огромным газоном. Среди этого газона стоял белый пятиглавый храм с золотыми крестами. Поодаль тянулись двухэтажные, очень белые и нарядные палаты. Несколько небольших, как теремки, строений сверкали белизной на зеленой траве. И все горело, сияло под солнцем, но это сияние было странно неподвижным, остановившимся, не радостным, а пугающим. Все пространство внутри монастырской стены казалось околдованным, с остановившимся светом и звуком. Воздух был недвижный, стеклянный, в нем, словно запаянные, остановились и замерли запахи цветов, которые краснели на клумбе, но ни один из них не шевелился от ветра. Ветер, упавший на поверхность маленького круглого пруда, выдавил на нем серебряный отпечаток, и этот отпечаток был неподвижен, как драгоценная отливка. Лучи, летевшие с крестов, казалось, замерли, не долетая до глаз. С колокольни, где темнел колокол, оторвался гулкий округлый звук и висел в воздухе, не улетая. Не было слышно птиц, кузнечиков, не летали бабочки, не появлялись люди. В белых палатах пряталась жизнь, но ее усыпили, и ей было не дано себя обнаружить.

Зеркальцев медленно шел, как зачарованный, и остекленевший воздух чуть слышно звенел у лица, и в нем, как в хрупкой слюде, возникала слабая радуга.

Он обошел монастырь, приближаясь к палатам с затворенными дверями. К хозяйственным постройкам, перед которыми стояла зеленая копна сена и ворох яркой рыжей соломы. Постоял на мостике, перекинутом через пруд, по которому, казалось, давно не ступала нога человека. Остановившись перед цветочной клумбой, достал телефон, связался с радиостанцией и начал передавать свой репортаж:

– Смею вас уверить, друзья, что «Вольво-ХС90» является не только машиной пространств, но и машиной времени. Другими словами, он способен перенести вас из одного исторического времени в другое. Наш незабвенный Гоголь обращался к своим читателям: «Нужно проездиться по России», и тогда ты, москвич или петербуржец, поймешь народ, среди которого тебе было суждено родиться. И читатели отправлялись в странствие, пользуясь таким несовершенным средством передвижения, как рессорная бричка. ХС90 – бричка наших дней, – сгусток хайтеков, комфорта и скорости, а также прибора, скрытого в конструкции автомобиля, способного перемещать вас по времени в обе стороны. И тогда вы, как я сейчас, окажетесь в таинственном месте, именуемом Тимофеева пустынь, и вам покажется, что вы перелистываете рисунки Билибина, где сказочные терема, придорожные камни, вещие прорицатели, и заколдованные обители, в которых спящая царевна лежит в хрустальном гробу с пунцовым румянцем на устах. Кто разбудит заколдованную царевну? Кто поднимет ее из хрустального гроба? Может быть, вы, примчавшиеся сюда на машине времени ХС90?

Он захлопнул телефон и почувствовал, что за спиной его кто-то стоит.

Оглянулся. На него смотрели жгучие, почти ненавидящие глаза женщины, чьи брови были стиснуты и морщили переносицу. Женщина была в черном подряснике. Ее осиную талию стягивал кожаный поясок. Темный, туго повязанный платок делал лицо узким, бледным, с тонкими злыми губами. Утонченный нос белел хрящами. Такими же белыми были острые костяшки пальцев, которые она сжимала в кулаки, выступавшие из темных рукавов. Она стояла напряженная, готовая к прыжку и удару, обученная боевым искусствам, готовая сокрушить незваного пришельца.

– Здравствуйте. Не заметил, как вы подошли, – неуверенно улыбаясь, произнес Зеркальцев.

– Что вы здесь делаете? – резко и отрывисто спросила монахиня.

– Залюбовался вашей чудесной обителью и решил позвонить в Москву, поделиться впечатлениями. – Он показал лежащий на ладони мобильный телефон. – А вы, как я понимаю, здесь обитаете.

– Я настоятельница монастыря мать Фекла, – тем же резким, металлическим голосом ответила монахиня. – Вы журналист? Хотите снимать? Необходимо разрешение на проведение съемки.

– Нет, нет, я не буду снимать. Я просто приехал взглянуть. Я столько наслышан о вашей обители. Но меня удивляет, мать Фекла, почему здесь так пустынно и тихо? Казалось бы, такие великолепные обширные палаты. В них могут уместиться сто или даже двести человек. Где они все?

– У сестер нет времени праздно бродить по монастырю. У каждой свое послушание. Одни молятся, другие пишут иконы, третьи, златошвеи, ткут плащаницы и ризы. У нас скотный двор, мы держим коров, и сестры ухаживают за ними.

Все это было сказано четко, с отчуждением к собеседнику, словно монахиня своим металлическим голосом отсекала дальнейшие расспросы. Нечто военное, казенное чудилось Зеркальцеву в ее ответах, словно она произносила заученные формулировки устава.

– Но почему же совсем не видно прихожан, паломников? Ведь обычно в монастырях много пришлого народа, – продолжал выспрашивать Зеркальцев, которого не останавливала, но побуждала очевидная неприязнь монахини.

– Мы стоим в стороне от больших дорог. Народ приходит по большим праздникам. В День преподобного Тимофея болящего к нам съезжаются тысячи людей.

Эта узколицая монахиня с белыми костяшками пальцев, злыми губами и яростным отторгающим взглядом напоминала надзирательницу женской колонии. В ней чувствовалась жестокая властность, черствая бессердечность, склонность к насилию над теми, кто подпадал под ее безраздельную власть.

– Я слышал о старце Тимофее, о его прорицаниях, многие из которых остаются неразгаданными. Как может смертный человек видеть все наперед?

– Старцу Тимофею через молитву открывалось будущее. Он был слепым, но видел на век вперед. Что для других запечатано, для него раскрыто. Он предсказал свою кончину, но не многие тогда поняли.

– Как предсказал кончину?

– Он сказал: «Умру среди двух сосен. На похороны придут молоток да пила. Где был верх, станет низ, а где был низ, станет верх».

– Как же это понять?

– Здесь, в обители, укрылись белые офицеры, за которыми гнались красные. Старец Тимофей дал им приют. Красные ворвались, всех белых офицеров расстреляли. А старца Тимофея распяли. Сделали из двух сосен крест. Прибили гвоздями вниз головой и у стены монастырской поставили. Вот и вышло, что он умер между двух сосен – крестовин, их концы опиливали пилой, а гвозди в ладони вгоняли молотком. И висел он вниз головой. Так сбылось пророчество.

Лицо монахини не умягчилось, а исполнилось страданием, которое снова неуловимым движением бровей и губ снова сменилось жестокостью.

Зеркальцев вдруг увидел, что у монастырской стены, в кустах цветущих роз прячутся люди в камуфляже. Один из них держал рацию с хлыстиком дрожащей антенны. Два других прятались в розах. Мать Фекла перехватила удивленный взгляд Зеркальцева:

– В храме рака с мощами старца Тимофея. Красавинские дарители украсили ее золотом и драгоценными каменьями. Держим охрану, чтобы воры, не равен час, не напали. – И она тем же страстным, отвергающим взглядом посмотрела на Зеркальцева, словно подозревала в нем вора.

Зеркальцев, окруженный ее едкой неприязнью, уже собирался уйти, как вдруг распахнулись двери соседнего, белого, как терем, здания и на крыльцо вышел высокий полный священник.

У него было широкое, щекастое, малиновое лицо с рыжей кольчатой бородой. Густые рыжие волосы были собраны на затылке в пучок и перехвачены тесьмой. Тело тучное, с выступавшим под рясой животом, на котором блестел золотой крест. Маленькие синие глазки зорко и весело смотрели из-под рыжих бровей.

– Здравствуйте, Петр Степанович. – Священник тяжело и грузно ступал, по мере приближения складывал руки лодочкой, готовясь благословить Зеркальцева. Но, видя, что тот не подходит под благословение, взялся руками за крест. Золотое распятие в его толстых пальцах кинуло в глаза Зеркальцева солнечный зайчик, что и было своеобразным благословением.

– Откуда вы меня знаете? – изумился Зеркальцев, чувствуя, как одна странность этого загадочного места сменяется другой.

– Наш попечитель Василий Егорович Макарцев предупредил меня, что вы собираетесь быть. Вот я и ждал вашего приезда.

Зеркальцев не помнил того, что сообщил вчерашним знакомцам о намерении утром отправиться в пустынь. Да разве все можно было упомнить в тех фантастических разговорах, которые велись в застолье при свете свечей?

– Да, да, я говорил Василию Егоровичу. Я столько вчера услышал о старце Тимофее, что не мог не побывать здесь. Вот мы познакомились с матерью Феклой. Она рассказала мне много удивительного.

Игуменья потупила свои жгучие глаза, словно смиряла себя в присутствии духовника, но тонкие губы ее продолжали змеиться.

– У нас в Красавине, Петр Степанович, существует общество ревнителей старца Тимофея. Мы собираем все сведения, которые его касаются. Свидетельства глубоких стариков, которые слышали предания от своих родителей. Публикации в старых церковных журналах. Сохранившиеся дневники и мемуары его современников. Удивительная, скажу я вам, личность, сопоставимая с библейскими пророками, Исайей или Иеремией. Он обладал духовной дальнозоркостью и облекал свои пророчества в притчи. Если его загадки и иносказания дать для расшифровки ученым, то можно заново написать историю XX века и предугадать события века нынешнего. Чего стоит его учение о тьме тьмущей, вратах адовых и Удерживающем.

– Что за учение? – спросил Зеркальцев, чувствуя, как возвращается к нему вчерашнее лунатическое оцепенение, которому способствовало загадочное место, где воздух казался стеклянным и в нем, словно в льдине, остановились звуки колокола, отпечаток ветра на воде, летящие с крестов лучи.

– Он учил об агнце, стоящем у зимних врат, которыми затворялся ад, запертый крест на крест. О железном ковчеге, на котором приплывет зверь и заколет агнца у основания храма. И адский огонь выйдет из врат в виде другого зверя, у которого голова человечья, а тулово лошадиное и на груди туз бубеный. И будет зверь скакать по России и иссечет тысячи народа.

– Что это значит? – спросил Зеркальцев, которому казалось, что он вдыхает дурман, и отец Антон колышется перед ним, не касаясь земли.

– Он говорил об агнце, царе Николае Александровиче, живущем в Зимнем дворце и христианской властью удерживающем адские силы, не давая им прорваться наружу. Железный ковчег – это крейсер «Аврора», который прислал Ленин. Убил царя – агнца, и там, где состоялось убийство, возведен Храм на крови. Зверь, у которого голова человечья, а тулово лошадиное, – это красные конные армии, и их предводитель «туз бубеный», он же Буденный. И революция, и Гражданская война – это адский огонь, пожравший Россию.

Зеркальцеву казалось, что его напоили отваром из пьяных грибов и они с отцом Антоном оторвались от земли и парят на уровне колокольни, где колокол с церковно-славянской надписью, голубь с красными лапками и стеклянное зернышко четок.

– За кольцами железных схваток, где зацветающая рожь, там у коней сгорели гривы и вскрикнул мертвый офицер, он был поэт, на штык воздетый, среди черемух голубых, и долго шли по льду солдаты, и в трубках теплился дымок…

Это говорил отец Антон, паря над колокольней и декламируя какой-то несусветный стих, начертанный старославянскими буквами по ободу медного колокола.

– Не буду изъясняться иносказаниями, к которым прибегал старец Тимофей. – Отец Антон снова оказался на земле, сложив на животе пухлые руки. – Изложу его теорию обычным языком. Из растворенных врат адовых, когда был убит Удерживающий царь Николай, вырвались адские силы, и сын стал убивать отца, брат брата, жгли иконы, сбрасывали колокола, и люди поедали людей. Иосиф Сталин вновь запечатал врата ада, наложил на них каленое железо, повесил пятиконечный замок, употребив страшное зло, чтобы одолеть зло еще большее, непомерное. Он, Удерживающий, оковал Россию железными обручами, построил множество городов и заводов, вновь открыл православные церкви и победил Гитлера. Но после его смерти длань Удерживающего стала ослабевать, и при Горбачеве вновь отворились врата ада. На Русь вырвалось все адское скопище, все легионы тьмы тьмущей и стали губить народ. И сегодня они добивают Россию. Евгений Ростиславович Хлебопеков хотел было затворить врата адовы, да у него не хватило духа. Он отошел от врат, опаленный адским огнем, и бесовские силы мечутся по России, добивая ее вконец. Но грядет новый Удерживающий, родом из Красавина, который на последних минутах, перед тем как России пасть, захлопнет врата адовы и запечатает их огненной печатью.

Отец Антон произнес эти слова рокочущим басом, словно с амвона, поднял с груди золотой крест и поцеловал, а мать Фекла приблизилась к нему и припала тонкими губами к распятию.

– Удерживающий – это царь с серебряным лицом? – как во сне произнес Зеркальцев.

– Да, Кирилл Федотович Голосевич.

– И его представит народу невеста Христова, заря алая?

– Да, но кто такая эта заря, пока не известно.

– Я, кажется, знаю кто. – Зеркальцев стал смотреть вокруг на зеленые стриженые лужайки с белыми палатами и часовнями, словно старался отыскать среди них какой-то слабый таинственный знак, подтверждающий его догадку.

Но отец Антон тронул его за плечо:

– Хотите посмотреть храм? Приложиться к раке преподобного Тимофея? Когда к нам в обитель приезжал Кирилл Ростиславович Хлебопеков, он приложился к раке и долго рыдал. Видно, что-то ему старец сказал. Мать Фекла, отвори-ка нам храм.

Игуменья полезла куда-то в складки подрясника, и там зазвенело множество больших и малых ключей, и эта связка ключей вновь сделала ее похожей на надзирательницу, предполагала множество запертых дверей, за которыми молча томились узницы.

Они вошли в просторный прохладный храм. Высокие белые столбы, широкие стены, округлый купол были лишены росписи, и воздух в храме казался густым, голубоватым, как в синий морозный день. Небольшой сусальный иконостас, пышный и сочный, казался нарядным бантом, и лики Спасителя, Богородицы, ангелов и угодников были нарядны и радостны. В стороне, под невысоким навесом, который покоился на витых золоченых опорах, находилась рака. Деревянный саркофаг из дорогого вишневого дерева, окованный золотом и усыпанный драгоценными камнями, каждый из которых – изумруд, сапфир, аметист, рубин – источал цветные лучи, и среди них одинокой дивной звездой мерцал голубой бриллиант. Подле раки, у стены, стояли два черных, тронутых тлением бревна, окованных золотом, и Зеркальцев догадался, что это были крестовины, на которых распяли старца.

Отец Антон перекрестился на пороге храма, с трудом сгибая тучный стан. А мать Фекла легко подлетела к раке, упала лицом на самоцветы и замерла, окруженная драгоценными лучами. Затем обняла окованные золотом бревна и долго, истово их целовала.

– Не хотите, Петр Степанович, приложиться к раке? Преподобный Тимофей и после смерти своей принимает исповеди и отпускает грехи.

Зеркальцев был неверующим. Изредка посещал храмы не для молитвы, а для того, чтобы полюбоваться красивой трогательной декорацией с лампадами, свечами, крашеными яйцами, дородными басовитыми батюшками. Он хотел было отказаться от предложения отца Антона, но вдруг испытал исходящее от раки притяжение, неодолимое влечение. Словно из-под деревянной крышки раздавался тихий, требовательный голос: «Подойди!» И он, повинуясь этому зову, двинулся, будто его вели под руки незримые силы. Подвели к раке и наклонили, приближая его лицо к самоцветам.

Он не противился, лишь изумлялся этим незримым повелениям и этим невесомым силам, которые могли быть ангелами или волнами света, пульсирующими в драгоценных камнях. Под деревянной крышкой саркофага находились не ржавые бренные кости с мослами и дырами в беззубом черепе, а нечто живое, дивное, дышащее, обращенное прямо к нему, к его дрогнувшему сердцу. Он прижался лбом к раке, там, где переливался голубой бриллиант. И вдруг почувствовал, что готов разрыдаться. Теплые слезы подступали к глазам, а в груди появлялась такая слезная боль и печаль, и любовь, и непонимание своей странной случайно жизни, и знание о ней всего наперед с того тусклого зимнего утра, когда мальчиком вышел на морозный бесснежный двор, и бетонный фонтан, кирпичная стена, летящая в небе галка. Этот миг остановился в нем и замер, чтобы сохраниться на время всей его жизни, вплоть до грядущей старости и неизбежной смерти, которая притаилась в бетонном фонтане, кирпичной стене, летящей над крышами птице.

Он, беспомощный, смертный, неведающий, предавал себя во власть этому дышащему голубому бриллианту, который знал о нем все, любил, обещал спасение.

Рыдания подступили к сердцу и остановились там, не умея вырваться на свободу. Зеркальцев оторвал лицо от раки и шел, шатаясь. И его снова бережно вели под руки незримые духи, словно выводили раненого из боя.

Они покинули храм и двигались к монастырским воротам.

– Скажите, отец Антон, почему рыдал над ракой Евгений Ростиславович Хлебопеков?

– Это ведомо только ему и преподобному Тимофею. Должно быть, Евгений Ростиславович каялся в каком-то страшном грехе, а где покаяние, там и слезы.

Они подходили к воротам. Зеркальцев вдруг ощутил разящую острую боль, которая прилетела к нему от белых монастырских палат с ровными рядами темных окон. Словно из одного окна понеслась к нему мольба, зов о помощи, смертельная тоска и отчаяние. Он оглянулся. Все окна были темны, одинаковы. За ними ничего не было видно. Только застыл в пруду солнечный отпечаток ветра и остановились в стеклянном воздухе запахи травы и цветов.

– Мы еще непременно встретимся, Петр Степанович, – произнес на прощание отец Антон, порываясь благословить Зеркальцева, но останавливая свой порыв.

Игуменья жгуче и неприязненно смотрела ему вслед. Ворота за ним затворились, и он успел разглядеть охранника в камуфляже.

Глава 6

Зеркальцев уселся в машину и повернул обратно в Красавин, в тягостном недоумении, чувствуя в душе ожог от неведомого больного прикосновения. Проезжая мимо села Тимофеево, он, еще не зная зачем, остановил машину у покосившегося столба с пустым гнездом аиста. Великолепный автомобиль, детище последних достижений европейской цивилизации, сверкая надменной красотой, остановился среди гниющих домов, заваленных мусором улиц, и в его хрустальных фарах сквозила презрительная отчужденность.

Зеркальцев двинулся в глубь села и у покосившегося забора увидел на лавочке старушку, в платочке, в замызганной кофте. Сидела на солнышке, моргая подслеповатыми глазками. Охотно поклонилась Зеркальцеву в ответ на его приветствие.

– А можно к вам присесть? Я человек добрый, вас не обижу.

– А мы уже Богом обижены, нам ни добрый, ни злой не страшен. Садись, коли охота, – ответила старушка.

Сидели, привыкая друг к другу. Зеркальцев смотрел на косматое, сложенное из сучьев гнездо.

– Что же аисты не живут?

– Прошлый год пьяный Витька Дубасов из ружья аистиху застрелил. Аист полетал, поплакал. Витька в него дробью пальнул. Он и улетел. Должно, навсегда.

Улица уходила вдаль, измятая колеями, в которые был навален мусор, блестели консервные банки, валялись разорванные автомобильные камеры и покрышки. Сбоку, в рытвине, на ободах, стоял ржавый грузовик, из которого вырвали и унесли все, что поддавалось изъятию.

– И как же вы тут живете-можете? Какие у вас сельские новости? – продолжал расспрашивать Зеркальцев.

– Какие у нас тут новости? Анька-продавщица уехала в город, и третий день ее нету. Магазин на запоре. Мужики без водки маются. Грозят магазин разгромить, вот и все наши новости. А ты сам-то откуда будешь?

– Приезжал в монастырь. Преподобному Тимофею поклониться. Очень красивое место.

– Неладное место, так вам скажу. Непонятное для людей это место.

– А что не понятно?

– Видели, какие там хоромы построены? Как в санатории, на курорте. Сто али двести человек можно принять. А там до недавнего всего шесть монахинь жило, да и тех месяц назад на автобус погрузили и отправили в скит Спас-Камень. А туда, в скит, почитай, дороги нету, зимой трактор – и тот не пройдет. А у них монашка, мать Антония, почитай, девяносто лет. Ей врача не вызвать, туда к ней помощь не пробьется. Помрет без помощи.

– А если монахинь вывезли, кто ж там теперь живет?

– Да разное говорят. – Старушка приложила к блеклым губам уголок платка, словно запрещала себе говорить. – Там же теперь охрана поставлена. Просто так не войдешь.

– Чего же они охраняют такое? – допытывался Зеркальцев, полагая, что старушке трудно дастся обет молчания.

– Говорят, там шпионов секретных готовят. Приготовят и на шарах ночью в Эстонию запускают. Бабы за грибами ходили и в лесу шар нашли, на деревьях, а в нем мертвый человек, в мундире и в шапке стеклянной. Может, так, а может, не так.

– А что еще говорят?

– Говорят, там луч поставили, которым самолеты сбивают. Сама видала. Вышла ночью, а оттуда, из-за стены, луч голубой в небо, так и сверкает, так и сверкает! – Старушка провела рукой, показывая направление луча, а Зеркальцев подумал, что, быть может, так сверкает в ночи голубой бриллиант на раке преподобного старца. – Еще говорят, – правда, нет? Чеченку поймали и сюда привезли. Рыжая, красивая и вся в кольцах. На ней пояс, шахедский али какой. Будто бы всю Москву хотела взорвать, так ее сюда спрятали, допытываются, чтоб она товарищев своих указала.

Бабуся говорила так, словно у нее в запасе было множество версий, многие из которых принадлежали ей самой. Зеркальцев среди вымыслов старался уловить намек на правду.

– А еще говорят, что там такую машину поставили, которая на людей наводит порчу. Человек все чувства теряет, одна тоска. Работать не может, в семье жить не может, никаких дел не делает. Только унывает, пьет водку, а потом вешается. У нас в селе с весны двое удавились. Вот такая машина.

В глубине села раздались унылые, щемящие удары, звук которых порождал тревогу.

– Что такое? – спросил Зеркальцев.

– В рельсу бьют. На сход зовут. Может, и впрямь станут магазин разорять?

Зеркальцев поднялся и пошел по улице навстречу дребезжащим унылым ударам.

Он миновал магазин оранжево-злого цвета, чтобы его можно было отыскать в любую погоду, даже ночью. Дверь магазина была заперта на тяжелый засов с несколькими увесистыми замками.

К дому грязно-синего цвета, с немытыми, расколотыми стеклами и жестяной вывеской, на которой сквозь ржавчину проступало слово «Правление», собирался народ. Тут же на столбе висело било. Мальчик с опухшим немытым лицом самозабвенно бил в обрезок рельса металлическим шкворнем, и каждый удар вызывал в нем сладостное содрогание, и глаза его восхищенно блестели. На крыльце правления стоял плечистый, дюжего роста человек в белой выстиранной неглаженой рубашке, с небритым почернелым лицом, набыченным лбом, из-под которого воспаленно смотрели глаза. Он водил ими по собиравшемуся люду, словно считал, сколько еще осталось живых в этом разоренном селе, над которым пронеслась то ли война, то ли чума.

К правлению недружно, неохотно стекался народ. Хромые и увечные мужики, тощие, с заостренными кадыками, с испитыми, заросшими щетиной лицами.

Бабы, кто как одеты, сморщенные, измученные, с тоскливыми злыми глазами, вставали поодаль от мужиков, то ли боялись их, то ли испытывали к ним отвращение. Опираясь на палки, ковыляли старики в валенках и ушанках, несмотря на жаркое летнее солнце.

Подошла молодая простоволосая женщина, кормившая голой грудью младенца, который был замотан в какое-то цветное тряпье. Сельский дурачок со слюнявым ртом и идиотской улыбкой держал в руке надкусанный огурец. Несколько детей, чумазых и крикливых, носились кругами, досаждая взрослым. Металлические звуки летели вдоль пыльной улицы, проникали в дома, будили, тревожили, выманивали наружу сонных обитателей. Несколько шелудивых собак тянулось за своими хозяевами. И все это множество медленно, неохотно стягивалось к правлению, на ступенях которого топтался человек в неглаженой белой рубашке с ожесточенным и пылающим взглядом.

– Граждане села Тимофеево! – с трудом, задыхаясь, хватая себя за горло, словно оттягивал удушающую петлю, заговорил человек. – К вам обращаюсь я, Василий Миронович Мерзляков, председатель колхоза «Алая заря», в котором когда-то вы все состояли. Прежде чем вас позвать, я не спал две недели, выпил шесть литров водки и вбил гвоздь в косяк двери, чтобы удавиться. Но я вогнал этот гвоздь по шляпку, постирал и надел белую рубаху, как моряк с «Варяга», и говорю вам: «Хорош! Кончай пить! Кончай матушку Россию пропивать! Кто мы с вами такие, русские люди или пьянь паршивая!»

Зеркальцев был изумлен. Его поразили слова председателя, в которых сверкнула истина. Монахиня, заря алая, которую должны насильно постричь, чтобы она предвосхитила царя, была не монахиней вовсе, не женой премьера Хлебопекова, а сельхозартелью, которую суждено возродить, чтобы у людей вновь появился «царь в голове». Эта отгадка была ослепительной, освобождала его от угрюмой мнительности, снимала бремя страхов и подозрений. Старец Тимофей, даже мертвый, из раки, молился за народ свой, спасая его от напасти.

– Вы помните, какой был у нас колхоз? Стадо – шестьсот голов. Угодий – две тысячи га. Рожь чистая, ни одного василечка. Подсолнух – земля золотая, в Красавине медом пахло. Как пахать – двадцать тракторов, один за одним, земля гудит. Жать – десять комбайнов кругами, как эскадрилья. На улице детишки смеются, как колокольчики. За зиму десять свадеб сыграем. Заработки – телевизоры, холодильники покупали, коврами дома занавесили. Целый посад новых коттеджей построили. Неужто забыли?

Казалось, председатель сам с трудом вспоминал эти золотые поля и красные комбайны, извлекая их из-под черных глыб нынешних напастей. Люди слушали молча, недвижно, не шевелили руками и шеями. Казалось, их закопали по плечи, и торчали только одни окаменелые немигающие головы.

– Что же с нами случилось такое, люди добрые? Кто нас разбомбил, что от нашего добра головешки остались? Кто наши скотные дворы и амбары взорвал, из какого танка? Кто коров до одной перебил и козы не оставил? Кто поля сорняком засеял и теперь ни одного колоса ржаного не сыскать? Кто наши трактора и комбайны расплющил? Какой червяк в нашем селе поселился и точит, точит каждый дом, каждую душу? Сколько от нас народу ушло и по городам полотерами работают? Сколько в тюрьму село и там от туберкулеза чахнут? Сколько в петлю влезло и дуло в рот засунуло? Сколько от водки сгорело и с ума посходило? Бабы наши, как мужики, пьют, и дети от них уроды родятся. Когда последний раз гармонь на селе заиграла? Когда в дому «горько» кричали? Что, люди добрые, неужто нам конец? Неужто России конец?

Он хрипел от боли, словно в него проникал страшный отточенный кол, и глаза выкатывались из орбит. Он причинял боль себе и хотел причинить ее стоящим вокруг людям. Но те словно не чувствовали боли. Казалось, помятые пиджаки и линялые юбки были напялены на деревянных истуканов, которые не испытывали страданий.

– Братья, сестры, мы русские люди! Как нас ни гнуть, мы все выстоим! Как Россию ни гнули, она все стоит! Мы Мамая отбили, ливонца отбили, поляка отбили, Наполеона на штык посадили, Гитлеру башку отвернули. Мы всегда побеждали и теперь победим! Убьем червяка, который к нам в дом пролез. Обольем бензином и спалим, как личинку чертову! Пить бросим, дома свои приберем, землю вспашем. Одолеем червя. Может, отсюда, из Тимофеева, вся Россия начнет подниматься. Кто-то же должен начать. Вот мы и начнем, а, люди добрые?

Он звал, умолял, вдохновлял. Искал такие слова, которые пробуравят их костяные омертвелые головы, просочатся сквозь тупую коросту туда, где еще оставалась живая неомертвелая ткань, в сокровенные глубины, в которых чуть билось последнее живое чувство. Зеркальцев видел, как люди начинали шевелиться. По некоторым пробегала больная судорога, словно они выходили из комы. Черные обугленные лица начинали светлеть, будто под пеплом открывалась живая народившаяся кожа. Сутулые начинали поводить плечами. Сгорбленные распрямлялись. Кто-то пытался сказать, но слова застревали в горле, словно губы забыли, как их выговаривать.

Зеркальцев чувствовал, как слова председателя коснулись его. Проникли сквозь тонкий блестящий доспех, которым он себя окружил, не позволяя треволнениям мира проникать под защитную оболочку, делающую его жизнь изящной, благополучной и легкой. Он вдруг ощутил себя частью этого сельского схода, куда призвало его унылое железное било. Он был из того же народа, был для них братом, одной с ними беды и доли. И тому тощему, с расцарапанным лицом мужику в синей рубахе был он братом. И тому однорукому, в камуфляже, инвалиду с опухшим от пьянства лицом. И той простоволосой женщине, совавшей в кулек тряпья воспаленный синий сосок.

«Это мой народ!» – думал он, сострадая и одновременно восхищаясь этим новым для себя переживанием. Оно пробило легкий сверкающий слой его поверхностных представлений и открыло бездну, сладкую, пугающую, драгоценную, в которой все они – молодые и старые, бедные и богатые, счастливые и горемыки, еще живые и уже мертвые, – все они были братьями. Были единым народом.

– Что я вам скажу, дорогие мои! – Председатель услышал отклик своим мольбам и упованиям. – Все у нас заладится, вот вам крест! Возьму кредит в банке, сговорился с добрыми людьми. Купим коров красной голландской породы, с надоями под семь тысяч литров. Купим трактор, семян, горючку. За эти пятнадцать лет земля-матушка отдохнула. Центнеров под пятьдесят соберем. Отстроим коровник, начнем капитал вкладывать в технику, в молочный завод, в коптильню. Я все просчитал, каждую копейку.

За три года поднимем хозяйство, не хуже прежнего. Как наши отцы после войны страну поднимали. Из пепла да прямо в космос! Только захотеть, всем собраться. Друг дружке руки протянуть! А я вам свои протягиваю!

Председатель вытянул с крыльца свои длинные, вылезавшие из рукавов руки с огромными черными ладонями, пропитанными железом и смазкой. И люди потянулись к этим ладоням, словно хотели их все разом пожать.

Мужик с расцарапанным лицом в замызганной синей рубахе по-петушиному подпрыгнул, хлопнул себя по бокам руками, словно хотел взлететь:

– Мироныч, пойдем за тобой! Надоело водку жрать! Анька из города вернется, чтоб водку из магазина долой! Если водку на прилавке увижу, сам разобью о ступени к ядреной маме! А кто ее, суку, станет с земли хлебать, тому бутылкой по башке! – И он сжал в воздухе кулак, разбитый в кровь то ли в паденье, то ли в пьяной драке.

– Надо мужиков, которые баранку крутить умеют, надо их из города обратно домой зазывать. – Инвалид в камуфляже тряхнул пустым рукавом. – Ежели бы мне какой-никакой грузовичок или трактор доверили, я бы с ним одной рукой управлялся. Чай не бэтээр!

– Вы наших мужиков из тюрем верните! – прокричала тонколицая, с кудряшками женщина на длинных ногах, обутых в калоши. – Сам, Мироныч, поезжай в колонию, поговори с начальством. «Так и так, освобождайте досрочно. Им работа в колхозе есть, воровать не будут». А мы, бабы, за ними присмотрим.

– Надо из города учительницу Клавдию Петровну вернуть. Обустроить ее здесь по-людски. Двойной оклад положить. Куда ж с детишками без школы? – Это выкрикнула молодая женщина в сбитом набок платке и в грязном фартуке, которые мешали разглядеть в ней красавицу.

– Люди, Мироныч дело говорит! Надоело по-скотски жить! Пока он кредит возьмет и трактор купит, давай село приберем. Мусор с улиц сгребем, заборы поправим, деревца у правления посадим! Вон монастырь рядом, как царский дворец, в золоте и камнях дорогих, а у нас собаки дохлые на дороге!

– Правильно! Руководи, Мироныч! Ты наш председатель! Русские победят!

Воодушевление царило в народе. Словно пали злые чары и отступило колдовство, превращавшее людей в истуканов. Все двигались, гомонили, смеялись, толкали друг друга под бока, кричали на ухо глухим старикам, втолковывали древней, притащившейся на костыле старухе. Бог весть откуда появился красный флаг с серпом и молотом, его повесили над крыльцом правления, и он трепетал над головой председателя. Появилась гармошка. Маленький мужичок в кепке молодцевато раздвигал малиновые меха, перебирал кнопки, и уже две бабы затопотали, повизгивая, выкрикивая птичьими голосами озорную частушку.

И уже расходились по дворам, выносили метлы, лопаты, вилы. Начинали грести мусор, обмениваясь зычными насмешливыми окриками.

«Мой народ!» – думал Зеркальцев, испытывая счастливое волнение. Медленно пошел вдоль села, туда, где высились какие-то руины, громоздился ворох разбитой сельскохозяйственной техники и открывалась зеленая пустошь.

Там, за селом, на некошеном лугу, лежали неотесанные бревна, так и не пущенные в дело. Сосновая кора слабо краснела, от нее веяло теплом. Зеркальцев лег на бревна, вытянулся вдоль теплого ствола и лежал, слыша далекие переливы гармони.

«Как хорошо, – думал он, – что великолепный автомобиль ХС90 примчал меня в это русское захолустье, столь не похожее на холеные европейские города, роскошные автострады, туристические красоты, среди которых в сотый раз просверкает Парфенон, Кельнский собор, венецианский Гранд-канал. А вместо этого – разоренная Родина, при взгляде на которую хочется плакать. Измученный, погибающий народ, который сражается со своим несчастьем». И это его, Зеркальцева, народ, его, Зеркальцева, несчастье. И от этого мир, казавшийся сверкающей гладкой поверхностью, по которой так упоительно скользить, вдруг превратился в таинственный непознанный объем с провалами и ослепительными пиками, и в этот объем помещалась его, Зеркальцева, жизнь, готовая рухнуть в провалы или вознестись к сверкающим вершинам.

Он вдруг впервые за долгие годы стал думать о своей далекой родне, жившей в саратовских степях, торговавшей хлебом, гонявшей вверх по Волге тяжелые барки с зерном. О своем прадеде, что построил на волжском берегу церковь и открыл в побережных селах школы и библиотеки. Он помнил об этом прадеде смутные подробности, о которых рассказывала ему мать. Но ее уже не было на свете. И эта невозможность поговорить с ней, утерянная навсегда сладость видеть ее дорогое лицо причинили ему мгновенную боль, которая сменилась умилением и печалью.

Он думал о своих новых знакомцах, которые поначалу показались ему провинциальными безумцами, но потом обнаружили в себе народную сказочность, давно исчезнувшую в циничных и меркантильных москвичах, но сохранившуюся в краю монастырей, паломников и народных мудрецов.

Он слушал далекую гармонь. Сладкий ветер летел над лугом. Теплые сосновые бревна пахли смолой. И он уснул, окруженный тайной, которая лишь на первый взгляд казалась темной и пугающей, но хранила в себе ослепительную красоту.

Он проснулся, когда солнце перешло на другую сторону неба. Все казалось иным. Ветер дул с другой стороны. Тени от бревен лежали иначе. Гармонь в селе то умолкала, то одиноко и дико взвизгивала. И оттуда, где стояли дома и открывалась улица, тянуло каким-то бесцветным угаром.

Зеркальцев, испытывая дурные предчувствия, двинулся на этот угар, который сочился больными удушающими струями.

Сначала он увидел брошенную лопату и метлу и носилки, до половины наполненные мусором. Потом ему навстречу попался человек, пьяный, с растрепанными волосами и слепо раскрытыми, побелевшими глазами. Он шатался, шарахался из стороны в сторону. Упал, попробовал подняться. Снова упал и пополз на четвереньках, по-собачьи, рыча и поскуливая.

У ограды дома спорили два мужика, остервенелые, красные, ненавидящие. Толкали друг друга в грудь кулаками, пока один не хрястнул другого в лицо, выбивая из носа красные брызги, и они сцепились в комок, грызли друг друга, рвали рубахи, бессвязно крича и охая.

Из проулка вывернул сельский дурачок. Слюнявый рот был растянут в идиотской улыбке, синие, слезящиеся глаза смотрели блаженно вдаль. Он прижимал к груди недопитую бутылку. Останавливался, запрокидывал небритую шею и сладостно вливал в себя водку, захлебываясь, постанывая и икая.

Из дома выбежала босая, в разорванной кофте женщина, пьяно споткнулась, кинулась по улице, голося:

– Ой, мамочки родные, за что он меня топором! Отымите топор у зверя!

Вслед ей вышел из калитки мужик в рубашке навыпуск, с мутными злыми глазами:

– Бежи, бежи, сука! Вернешься, все одно зарублю!

Село хрипело, шевелилось, звякало. Открывались и захлопывались окна. Стучали двери. Люди выбегали из домов и снова вбегали, словно торопились совершить какое-то неотложное дело. У тех, кто вбегал, в руках блестели бутылки. У тех, кто выбегал, лица были сосредоточенные, одержимые страстью, обращены все в одну сторону, где находилась одна для всех желанная цель.

Зеркальцев, испытывая страх и страдание, шел по селу, чувствуя, что на село совершено нападение. Жители, собравшиеся на сход, захотели освободиться от гнета, сбросить захватчиков, подняли восстание. Но захватчики кинули на подавление бунта карателей, и восстание было жестоко подавлено, в селе шла расправа.

У крыльца правления, где еще недавно толпился сход, теперь было пусто. Одиноко и дико трепетал красный флаг с серпом и молотом, и в этом трепете бессмысленного флага был ужас подавленного восстания, безнадежность сопротивления.

«Мой народ! – думал он отрешенно. – Мой народ!»

Магазин, ярко-оранжевый и зловещий, был открыт, и казалось, сход переместился внутрь магазина. За прилавком орудовала дородная грудастая продавщица с высокой крашеной прической. Ловко ставила на прилавок бутылки, шлепала пакетики с плавленым сыром, сгребала деньги. С ней нервно шутили, торопили, заискивали, а она улыбалась большим ртом с золотыми зубами, поигрывала в руках блестевшими бутылками.

У магазина, на земле, спиной к столбу сидел инвалид в камуфляже. Перед ним в траве валялась пустая бутылка. Он закрыл глаза и покачивался. Его одутловатое лицо было воспалено, словно обгорело на солнце. И это был афганский загар, и он, раненный, прислонился к скале, и где-то летел, все не мог долететь спасительный вертолет.

У магазина стоял мужик с расцарапанным лицом, в синей рубахе, тот, кто предлагал запретить продажу водки, грозил переколотить бутылки с проклятым зельем. Его лицо набрякло, царапины вскрылись и сочились кровью. Он держал в руке тонкий грязный стакан, полный на треть. Безумно смотрел в глубь стакана, высматривая в нем что-то ненавистное и смертоносное. Скалил желтые зубы:

– Пущай, говорю, эта чеченка к нам придет и взорвет нас к ядрене матери! Пущай они луч свой гребаный на нас направят и сожгут, как говно собачье!

Он углядел в стакане ненавистную точку, источник своих страданий, удаленный центр, из которого неслась погибель. Сжал стакан, напрягая в запястье жилы. Стакан хрустнул, осколки впились в ладонь. Водка и кровь смешались, розовые струи полились на землю. А он жутко скалился, сжимал осколки, давил невидимую гадину, не давая ей ускользнуть.

Тут же мял гармонь маленький мужичок в кепке. Он разваливал на стороны малиновые меха, которые издавали звероподобный рык. Ждал, когда звук утихнет в малиновом чреве инструмента. С силой сжимал гармонь, извлекая рыдающий звон, дожидаясь, когда он умолкнет. И по его мелкому, с воробьиным клювиком лицу бежали обильные слезы.

За магазином, в крапиве, Зеркальцев увидел председателя. Тот сидел, заломив руки за спину, словно его кто-то скрутил веревкой. Мотал набрякшей шеей. Хрипел, выговаривая:

– Пусти! Пусти!

Но путы его не пускали. Он напоминал связанного бунтаря, которого готовились выдать карателям.

Какая-то баба визгливо набежала на Зеркальцева:

– Ты опять пришел детей моих забирать? Уйди, гад! Я их лучше в избе запру и спалю заживо, чем тебе, живодеру, отдам!

Старуха замахнулась на него клюкой:

– Ты зачем монашек увез? Бери и меня вези! Мучай нас, мучай, а мы за Христа пострадаем!

Мальчишка кинул в него пустой бутылкой, промахнулся, и упавшая бутылка разбилась. Другой запустил в него камнем. Зеркальцев прибавил шагу, еще и еще. Мальчишки за ним бежали, кидали камнями, кричали:

– Мент! Мент!

Зеркальцев побежал туда, где у столба с пустым гнездом стоял его «Вольво-ХС90». Открыл дверцу, кинулся на сиденье и пустил машину, услышав, как камень звонко ударил в корпус. Мчался по шоссе, чувствуя, как душат его рыдания. Горячие комья слез подкатывались к горлу и останавливались, душили его. И чтобы не задохнуться, он жал на газ, слыша, как ревет вокруг растерзанный воздух.

Глава 7

Зеркальцев вернулся в отель «Милорд» в изнеможении. Отогнал автомобиль на стоянку и рассматривал вмятину, оставленную камнем на полированном кузове. Изысканное изделие европейской цивилизации, рассчитанное на благородного и утонченного пользователя, столкнулось с диким русским камнем, орудием ненависти, беды и беспомощности. Он, Зеркальцев, отождествив себя с бедствующим народом, был одним из тех, кто выпустил этот камень. Выпустил в самого себя, который в глазах народа являлся виновником народных несчастий и бед. И следовало выбирать между тем Зеркальцевым, который, повязанный путами, сидел в крапиве вместе с пьяным председателем. И тем, который, элегантный и легкомысленный, двигался с микрофоном среди сверкающих автомобильных салонов и своим чарующим баритоном услаждал слух ценителей комфорта и благополучия.

В номере он долго смывал с себя ядовитую угарную пыльцу. Старался успокоиться, глядя на фасад церкви, с которой ушло солнце, и стена, напоенная за день лучами, теперь медленно их отдавала. Церковь светилась нежно-голубым серебром, и иностранцы, должно быть финны или немцы, фотографировались на фоне прекрасной стены.

Он передал репортаж в Москву, приглашая счастливых обладателей ХС90 в увлекательное странствие по неизвестной России, которая любителям экзотики должна показаться такой же фантастической и загадочной, как экваториальная Африка.

Раздался звонок. Звонил Василий Егорович Макарцев, глава православного братства:

– Любезный Петр Степанович, отец Антон сообщил мне о вашем визите в обитель. Я знаю, вы прикладывались к мощам преподобного. Старец Тимофей и после смерти исповедует и отпускает грехи.

– Я, кажется, вчера во время ужина допустил бестактность. Позволил себе толковать пророчество старца о невесте Христовой и заре. Зачем-то приплел сюда жену премьера Хлебопекова Аллу, которую якобы должны постричь в монахини. А ведь «Алая заря» – не более чем бывший колхоз, который сегодня утонул в вине. Примите мои извинения.

– Полноте. Вы просто стремились разгадать шифрограмму, оставленную нам старцем. А ведь эта шифрограмма разгадана. Старец пророчествовал, что царь грядет к нему, старцу, от зари и будет встречен Христовой невестой. Это значит, что царь с серебряным лицом будет помазан в Тимофеевой обители рядом с ракой преподобного. Поедет царь в монастырь мимо бывшего колхоза «Алая заря» и будет встречен монахинями, невестами Христовыми.

– Вчера я не мог об этом догадаться.

– Я звоню вам по просьбе Кирилла Федотовича Голосевича. Завтра утром он приедет к вам и просил вас подарить ему малую толику времени. Сам же он сейчас занят делом, в которое вас посвятит.

– Буду рад увидеть Кирилла Федотовича, – ответил Зеркальцев, не в силах отказаться от продолжения знакомства, которое погружало его в загадочную и влекущую мглу. Перед тем как лечь спать, он долго смотрел на церковь. В сумерках она казалась серебристым облаком, в котором светилась и брезжила обращенная к нему благая весть.

Глава 8

Утром он позавтракал омлетом и фруктами в окружении шумных благожелательных иностранцев, которых уже поджидали туристические автобусы, похожие на огромные чемоданы.

Он прошел сквозь стеклянную карусель, вышел на парадное крыльцо, любуясь ослепительной белой церковью, на которой нежно голубел хрупкий изящный орнамент, словно по солнечному снегу пробежала бойкая птичка. Хотел обойти церковь и заглянуть внутрь, где в этот час должна была начинаться утренняя служба. Но к гостинице мягко подкатил «Лендровер-3», и из него легко и упруго выпрыгнул Кирилл Федотович Голосевич – его великолепные усы, курчавые бачки, брови вразлет и голубые, слегка водянистые глаза на странно серебристом лице.

– Как я рад, как я рад! – Он обнял Зеркальцева, словно старинного друга, источая радушие, запах вкусного одеколона и едва уловимый аромат салона с его тонкими благовониями. – Вам не надо садиться в ваш великолепный ХС90. Сегодня я ваш шофер. Прошу. – И он повлек Зеркальцева в свою машину, усаживая на сиденье среди мягкой кожи, благоухающих лаков, разноцветных циферблатов, напоминающих подводное царство с мерцающими рыбами. – Вчера, я знаю, вы побывали в Тимофеевой пустыни. Что вы там почувствовали? – Не давая Зеркальцеву ответить, продолжал: – Сегодня я покажу вам нечто, без чего впечатления от пустыни будут не полны.

И он тронул машину, за которой незаметно пристроился второй джип с охраной. Они катили по утреннему городу с торопящимися людьми, суетливыми автомобилями, среди старинных домов и белых церквей, похожих на лепные изделия, на которых, казалось, еще сохранились отпечатки пальцев тех, кто вылепил их из сдобного теста.

– Господь окружает нас символами, которые нам, с нашим замутненным сознанием, не дано отгадать. Но мудрецы и пророки улавливают эти символы, придают им форму иносказаний, которые доступны толкователям. Старец Тимофей был подобен библейским пророкам, которым Бог открывал запечатанные для смертных истины, а пророки создавали из них притчи и предсказания.

– Куда мы едем?

– На рынок.

– Зачем?

– Я покажу вам городской рынок, который принадлежит мне.

– Вы – будущий царь и владелец рынка? – Зеркальцев с изумлением смотрел на царственное лицо, которому могли соответствовать янтарная комната Зимнего дворца, парки и фонтаны Петергофа, блеск кавалергардского полка на Марсовом поле, но никак не рыночные лотки и прилавки с пучками редиски и банками солений.

– В городе его называют «Царский рынок». Старец Тимофей предсказал: «Из торжища воздвигнется царствие его». Этот рынок подтверждает пророчество старца и в каком-то смысле является прообразом будущей Российской империи.

Они остановились перед зданием рынка, который напоминал огромный застекленный корабль, остроносый, с иллюминаторами, рубкой и мачтами, где реяли штандарты с двуглавыми орлами, скачущими Георгиями, побиваемыми змеями.

– Я умышленно придал ему форму ковчега, куда собрал представителей всех населявших Российскую империю народов. Когда завершится смута, когда отхлынут воды поглотившего Россию потопа, эти спасенные представители, эти сбреженные твари выйдут из ковчега и вернутся в свои земли как наместники царя.

Они покинули машину, прошли сквозь толпу, клубящуюся, как у всякого рынка. Кошелки, мешки, домашние сумки, тележки, оторванные капустные листы, раздавленный на асфальте абрикос, плутоватые глаза кавказца, согбенная, интеллигентного вида старушка, несущая в авоське два яблочка.

Вошли под своды рынка. И оказались в зеленоватом, как морская вода, пространстве, среди гула, какой бывает в витиеватой морской раковине. Среди множества цветов и запахов, пряных, приторно сладких, уксусно-едких. Среди разноголосицы многоликого разноплеменного люда, который стоял за мраморными прилавками, плюхая гири на чаши весов. Или медленно брел вдоль рядов, осматривая снедь, поддевая на палец комочки кислой капусты, наклоняясь лицом к медовым баклагам, вожделенно поглядывая на румяные плоды из восточного райского сада.

То здесь, то там за прилавками попадались продавцы, облаченные в национальные костюмы, и это придавало рынку сходство с фестивалем народных ремесел и танцев. Зеркальцев ожидал услышать мелодию Камаринского или гопака, или лезгинки.

– Вот здесь у меня торгуют великороссы, – повел рукой Голосевич, указывая на ряды.

Маленький бойкий мужичок с золотистой бородкой, красный от напряжения, подтаскивал к прилавку очередной мешок картошки, ссыпал в ведро звонкие клубни, переваливал ведро в подставленную кошелку, принимал деньги, засовывая их в какую-то дыру в грязном фартуке. Аккуратная синеглазая старушка выложила на прилавок пучки бело-розовой, промытой редиски, сине-зеленые перья лука с влажными сахарными головками, кудрявые пучки петрушки, золотистые зонтики укропа. Тут же стоял сурового вида мужчина в русской домотканой рубашке с алой вышивкой, перепоясанный шелковым кушачком. Перед ним лежали горстки оранжевых лисичек, фиолетовые и золотые сыроежки, смуглые, с седыми ножками подберезовики и отдельно белые грибы, крепкие, с бархатными шляпками, маслянисто тугими ножками. И все это богатство благоухало, влажно сияло; к коричневой шляпке боровика прилипла иголка сосны.

– Это Анатолий Гаврилович Моченых. – Голосевич представил Зеркальцеву мужчину в русской рубашке. – Он будет царским наместником в самых дальних восточных пределах империи. Старец Тимофей предрекал: «И пойдет, ведя за собой тень свою, и поставит чертог свой у соленого креста». Анатолий Гаврилович, как мы толкуем предсказание старца?

Анатолий Гаврилович потеребил поясок, насупил густые хмурые брови и твердо произнес:

– Сие значит, что я пойду на восток, навстречу солнцу, отбрасывая за спину тень свою. Дойду до Тихого океана, до соленой воды, где кончается православное царство, и там, на Курилах, поставлю чертог наместника русского царя.

Зеркальцев всматривался в суровое лицо землепроходца, видел, как играет солнце на шляпке розовой сыроежки, и его снова охватывало вязкое тягучее недоумение, – не разыгрывают ли его? Ни погружают ли его разум во тьму, откуда нет выхода? Ни купить ли ему у Анатолия Гавриловича горстку подберезовиков и лисичек, добраться до своего ХС90 и метнуться подобру-поздорову в Москву?

Они двигались по рынку, вдоль прилавков. На аккуратных тряпицах было разложено свиное сало.

Чистейшее, как снег, отороченное янтарной кожицей. Розовое, как лепестки пиона, с тонкими коричневыми жилками. Посыпанное красноватым зернистым перцем. Благоухающее чесноком. Распластанное и распахнутое, как книга. Свернутое в рулон, как манускрипт. Тут же на прилавке стояла отрубленная поросячья голова с опаленными белыми бровями, остекленелыми глазами и игривыми кустиками укропа, торчащими из запекшихся ноздрей. За прилавком стоял украинец с запорожскими усами, стриженный под горшок, в рубахе навыпуск, в синих шелковых шароварах. На поясе его висела люлька. Он грыз семечки, и влажная шелуха прилипла к пшеничным усам.

– А это Остап Тарасович Разрубикачан, – представил запорожца Голосевич. – Он будет царским наместником в Малороссии. Старец Тимофей пророчествовал: «И станет город рыкающий городом поющим». Остап Тарасович, как мы с вами толкуем пророчество?

– А як же его яще трактовати? Город Львив, зверей рыкающих, откуда западенцы брэшуть. Брэхать перестануть, и буде там мистный хор народной песни. А як еще?

Он почесал поросячью голову меж обгорелых ушей, и из ноздри, где торчал укроп, вытекла розоватая капля.

Зеркальцев понимал, что его вовлекли в театральное действо. Что реальная жизнь превращается в странную болезненную игру. Но его рассудок не противился этому вовлечению. Безумие, в которое его вовлекали, было желанным, засасывало в сладостную смерть, в запретную, но неодолимую бездну.

Перед ними на прилавке лежали горы творога, влажного, жирного, отекавшего млечной влагой. В деревянных чашках желтело свежесбитое масло. В горшочках густо, с застывшим завитком, белела сметана. В крынках стояло свежее и томленое молоко с коричневой пенкой. Перед всем этим млечным богатством стоял длиннолицый, с тонким носом, белорус в соломенной шляпе и шитой народной рубахе.

– А это Олесь Васильевич Гривка, – представлял продавца Голосевич. – И здесь поставлено согласно пророчествам старца Тимофея. Он же предрек: «Пойдешь туда, где рог звезду пробил, и станешь стопой в твердыне храбрых». Что же это значит, Олесь Васильевич?

– А значит это, Кирилл Федотович, что я буду послан в Беларусь, в Беловежскую пущу, где водятся рогатые зубры и где была разбита красная звезда Советского Союза. Но я приду в Брест, где находится твердыня храбрых Брестская крепость, и там будет место наместника царя.

Зеркальцев понимал, что мир, в котором он пребывал, не был нагромождением случайностей. Не являл собой результат хаотических сочетаний. Этот мир был предсказан в загадочной сказочной форме, разгадан и осуществлен по заранее начертанному плану. Те же места, где иногда возникали сбои и начинал клубиться непредвиденный хаос, были местами не точно угаданных предсказаний, ошибочно сконструированных форм.

Они шли вдоль рыбных рядов. В длинных деревянных корытах, наполненных дробленым льдом, лежали огромные семги, сине-серебряные, как зеркала, с изумрудными глазами и белыми зубастыми ртами. Продавщица в бусах, с радужным воротником, немолодая, с увядающим, все еще красивым лицом, держала рыбину. Отточенным ножом отрезала сочные хрустящие ломти, нежно-алые, с сахарным позвонком. Темный завиток волос выбился из-под платка, и женщина поправила его, посмотрев в серебряную рыбину, как в зеркало.

Тут же стоял аквариум с водой, и там, в полутьме, плавали остроносые осетры с костяными зубчатыми спинами.

– А это – молдаване, которые торгуют норвежской семгой. Софья, тебя выберу я, в обход многих мужчин, и назначу наместницей царя в краю садов и виноградников. Не о тебе ли было пророчество святого русского старца? «Пойдешь туда, где три Рима сошлись».

– Обо мне, Кирилл Федотович. Молдавия – то место, где три Рима сошлись. Мы происходим от Первого Рима. Вера у нас православная, византийская, от Второго Рима. А правила нами Москва, Третий Рим. – И женщина отделила от рыбины еще один алый ломоть, в котором позвонок переливался, как перламутровая жемчужина.

«Какая мощь в этом старце Тимофее, – думал Зеркальцев. – Какая космическая русская сила! В нем слились все русские потоки, все времена, все христианские и языческие верования. И Андрей Рублев, и наскальный рисунок, и святой Сергий, и Толстой, и Циолковский, и „Купанье красного коня“. И перелет Чкалова через полюс, и Сталинградская битва, и молоканские секты, и русские полярные ветры, и полярные звезды, и блеск весенних снегов, и золотая от одуванчиков земля! И пуля, летящая в затылок невинному узнику, и крик роженицы, и стихи Александра Блока про девушку из церковного хора. Сгусток волшебной силы, позволявшей считывать будущее, которое звенело в его крови, мерцало на кромках солнечных облаков, душило его во сне, кипело, как расплавленный металл, застывало золотыми слитками его иносказаний и притч. Как он выглядел, этот русский божественный старец? Какое у него было лицо, пальцы рук, звук его голоса? Не дано узнать. Только окованные золотом крестовины и голубой бриллиант на раке святого!»

Рынок и впрямь казался ковчегом среди бушующих вод, на котором собрались спасенные от потопления народы, взявшие с собой плоды земные. Сквозь иллюминаторы било косое солнце, освещая горы персиков, виноградные гроздья, пирамиды изюма, румяные яблоки, среди которых стояли дружелюбные, с фиолетовой щетиной азербайджанцы в каракулевых шапочках, ласковыми взглядами подманивая покупателей. И с ними было связано прорицание старца, возвещавшее присоединение Кавказа к русской короне.

Узбек в стеганом синем халате и тюбетейке отрезал от дыни медово-желтый полумесяц, который сочился соком, привлекая назойливых ос. Узбек осторожно, кончиком ножа, стряхивал осу с дыни. И о нем говорил старец, предсказывая возвращение России в Туркестан, к лазурным изразцам Самарканда, благоухающим барханам Каракумов, зеленой воде Туркменского канала.

Киргиз в войлочной шляпе предлагал покупателям грецкие орехи. Туркмен в косматой шапке укладывал на фаянсовое блюдо ломти баранины для шашлыка. Чуть поодаль стоял якут в меховой душегрейке с радужными вставками у ворота, перед ним высилась курчавая сизая гора каких-то стеблей.

– Что это? – рассеянно спросил Зеркальцев.

– Ягель, – лаконично ответил Голосевич.

Вдоль рядов, поддерживая порядок, расхаживала охрана. Несколько казаков в лампасах, фуражках и кителях старого покроя, увешанные крестами, медалями, знаками отличия времен японской и германской войн. Они поигрывали нагайками и рыкали на бестолковых покупателей. А также чеченцы в узких сапогах, бурках и папахах, с серебряными кинжалами.

Среди рынка возвышалась огромная сырая плаха, измочаленная топором. Мясник в оранжевом липком фартуке держал огромный сияющий топор и рубил опрокинутую на плаху говяжью тушу. Летели белые костяные осколки, сочные кровавые брызги. Ломти мяса с перерубленными белыми ребрами падали на прилавок. Мясник был невысок и могуч. У него не было шеи. Его розовые студенистые щеки сваливались на плечи, словно две дрожащие медузы. Его глазки заплыли жиром. Крохотный лоб прикрывали мелкие рыжие волосики.

– Это наш латыш Раймонд. О нем старец Тимофей возвестил: «Оставит секиру, и будут руки его в смоле». Что значит – бросит свое ремесло мясника и вернется на берег Балтики, где много янтаря. Он будет мой наместник в Остзейских землях. Раймонд, – обратился Голосевич к остзейцу, – о чем я тебя попрошу. Приготовь два куска вырезки, да получше. Хочу одарить толкователей.

– Да, хозяин, – ответил мясник, продолжая рубить. И при каждом ударе топора плескали его желеобразные щеки.

– Это мясо жертвенного тельца, над которым прочитана очистительная молитва, – сказал Голосевич.

Зеркальцев увидел на прилавке завернутые в бумагу куски мяса с проступившими красными кляксами. На свертках фломастером были сделаны надписи: «Статский советник», «Канцлер», «Лейб-медик», «Камергер». Мясник отрубил два красных шматка, завернул в бумагу, фломастером надписал: «Алевтина Первая» и «Алевтина Вторая».

Зеркальцев не успел расспросить, что значили эти надписи, как вдруг увидел среди покупателей мать Феклу. В черном подряснике и тесном черном платке, она шла вдоль рядов, а за ней следовал невысокий сутулый человечек с пучком волос, стянутым в хвост на затылке. Он держал кошелку, куда мать Фекла складывала купленную снедь.

Голосевич ласково разговаривал с алтайцем в шаманском облачении, с клыками волка на шее. Алтаец продавал панты изюбря, резко повышающие мужские способности, и Голосевич надкусывал розовую губчатую сердцевину. Зеркальцев незаметно скользнул в сторону и устремился вслед за матерью Феклой, хоронясь за спинами покупателей.

Он видел, как монахиня подошла к рыбным рядам, наклонялась к замороженным рыбинам, ткнула острым пальцем в серебристый семужий бок. Молдаванка ножом отрезала два алых ломтя, положила в прозрачный пакет, и спутник матери Феклы спрятал рыбу на дне кошелки.

Монахиня подошла к фруктовым рядам, высматривала, вдыхала запах сладких соков. Указала азербайджанцу на смугло-алые персики, лиловую гроздь винограда. Кивнула узбеку на небольшую золотистую дыню. Все это исчезло в кошелке.

Зеркальцев гадал, кому могли предназначаться деликатесы. Кому-то знатному, привыкшему к изысканным блюдам. Быть может, той загадочной затворнице, чей умоляющий взгляд пронзил его на зеленой лужайке обители?

Монахиня перешла к прилавку, где в баклагах отекали вязкими струями переполненные соты, золотились банки с медом, пахло сладкой липой, благоухало лугами. Зеркальцев потянулся на эти пьянящие ароматы. Мать Фекла резко обернулась, и он увидел близко ее узкое бледное лицо, пылающие гневом глаза.

– Господь наказывает тайных соглядатаев! – Повернулась и пошла, увлекая за собой спутника с кошелкой. А Зеркальцев, смущенный, отправился искать Голосевича.

Он нашел его в центре рынка, где располагался небольшой бетонный бассейн с трубкой, из которой сочилась вода. В этом бассейне продавцы могли вымыть пучки редиски, так что они сверкали своими алыми головками. Ополоснуть огненные кавказские помидоры. Нанести влажный глянец на полосатые азиатские арбузы.

Голосевич увидел Зеркальцева и патетически произнес:

– Как пророчествовал старец Тимофей: «И народы будут пить из ладоней его».

Он воздел руку. По рынку разнеслись удары колокола с невидимой звонницы. И на эти гулы стали сбегаться продавцы, облаченные в народные костюмы. И русский землепроходец в расшитой рубахе навыпуск. И запорожец в синих шелковых шароварах. И белорусский пастух в соломенной шляпе. И туркмен в косматой папахе. И узбек в халате и тюбетейке. И алтаец в шкурах шамана. И казак в лампасах с витой нагайкой. И чеченец с газырями и серебряным кинжалом. Все они окружили бассейн, из которого забила пышная струя. И вся эта живописная группа напоминала фонтан «Дружба народов», в центр которого вошел Голосевич, «царь с серебряным лицом». Подставил ладони под падающую струю. Стал брызгать вокруг. И все, кто стоял, ловили губами сверкающие брызги, глотали, благодарно кланялись тому, кто утолял их жажду и тоску по великой стране, по восхитительной империи.

Глава 9

Голосевич не отпускал Зеркальцева, увлекал его за собой. Два охранника, захватив с рынка кульки с мясом, проводили их в машину, и Голосевич, уверенно крутя баранку, провез его через город и остановился у старинного дома на берегу реки Красавы. Это был деловой центр Голосевича, где бухгалтеры на компьютерах подсчитывали рыночную выручку, молодые клерки заключали контракты с поставщиками, велись деловые переговоры, звонили телефоны, шелестели принтеры и ксероксы, лежали на столиках в приемных глянцевые журналы.

Голосевич провел Зеркальцева сквозь людную, деловую часть резиденции и пропустил сквозь двойные бесшумные двери. Они оказались в обширной комнате, стены которой были оббиты мягкой, поглощавшей звук кожей. Окон не было. Посредине стоял круглый стол, за которым, напротив друг друга, сидели две женщины. Немолодые, страшно изможденные, с распущенными седыми волосами. Они могли показаться сестрами – такие одинаковые, синеватые были вены на их худых голых шеях, нервные длинные пальцы с белыми костяшками, запавшие, блуждающие, искрящиеся, как у кошек, глаза. Они чем-то напоминали средневековых колдуний, прошедших сквозь застенки инквизиции и ждущих сожжения.

У стен стояли стеллажи, заваленные рулонами рукописей, пергаментными книгами, потрепанными «сонниками», справочниками лекарственных трав. А также словарями, сборниками аллегорий, учебниками тайноведения, среди которых выделялись Библия, каббала, свод русских сказок, собрание частушек, загадок и поговорок.

– Прошу, Петр Степанович, познакомьтесь. Алевтина Первая и Алевтина Вторая. Их интуиции и способности разгадывать тайное нет равных. Обе занимаются толкованиями прорицаний старца Тимофея. Многие из этих прорицаний стали понятны и определяют ход наших действий. Но еще много предсказаний остаются нераскрытыми, и это замедляет осуществление наших замыслов.

Обе женщины раздраженно, с неприязнью и голодным блеском в глазах, слушали Голосевича. Затем та из них, что звалась Алевтиной Первой, сдавленным, с истерическими нотками голосом произнесла:

– Мы второй день тщетно стараемся дать толкование двенадцатой строке из седьмой главы великопостных посланий старца – о «черных водах». И каждый раз выходит, что вам, Кирилл Федотович, следует поехать в Иерусалим и в новогоднюю ночь утопиться в колодце.

– «И грядет царь по черным водам лбом вперед, и будет царь встречен лещом с тарелкой, снискавшим благоразумие», – произнесла Алевтина Вторая, и глаза на изможденном лице загорелись, как у колдуньи. – Мы полагали, речь идет о Черной речке, что течет за Тимофеевой пустынью, и о гранитных валунах, то есть лбах, через которые вам надлежит перебраться во время вашего венценосного вступления в обитель. Мы специально поехали на Черную речку, но она впадает в болото, и там нет никаких гранитных лбов.

– Думаю, что нам придется прибегнуть либо к глубокому гипнозу, либо к выходу в ноосферу. Но мы слишком измождены, не спим третьи сутки и, уйдя в ноосферу, можем оттуда не вернуться, – сказала Алевтина Первая.

– Нет уж, мои родные. Пока не дадите толкование, я вас отсюда не выпушу. Я вам привез жертвенное мясо, над которым была прочитана молитва очищения. Оно восстановит ваши силы. Давайте покажем Петру Степановичу наши возможности, не ударим в грязь лицом.

Обе женщины зло сверкнули глазами на Зеркальцева, и Алевтина Первая вдруг откинулась на спинку стула, закрыла глаза, уронила вниз бессильные руки, и лицо ее стало бледным до синевы.

– Сейчас она станет выходить в ноосферу, – шепнул Зеркальцеву Голосевич. – Это опасней, чем выход в открытый космос без скафандра.

Алевтина Первая на глазах начинала таять. Грудь ее становилась плоской, проваливался живот, на щеках появлялись впадины, запястья истончались так, что становились видны кости. Казалось, из нее исчезает плоть, испаряется кровь. Она становилась тонкая, как пергамент. Как отпечаток папоротника на камне.

Зеркальцеву было страшно видеть это происходящее на глазах усыхание человека, словно его растворяла в себе невидимая кислота. На плоском, сером лице, с нарисованными губами, бровями и закрытыми веками, оставалась лишь небольшая выпуклость носа с двумя недышащими ноздрями. И эти ноздри вдруг стали дышать, издавать тихий свист, расширяться. Они становились все больше, раздувались, расширялись. В них шумел и свистел вдыхаемый воздух, словно работал насос. Этот воздух поступал в Алевтину Первую, и она начинала набухать, как набухает подсоединенный к насосу надувной крокодил. У нее появились груди, сначала как у девочки-подростка, потом как у молодой кормящей матери, потом они достигли огромных размеров, словно их накачали силиконом, и сквозь платье продавливались громадные набухшие соски. Живот превратился в напряженный, распирающий платье шар, на котором выступал набрякший пупок. Бедра расширились, так что затрещало платье, и в распавшемся шве стала видна воспаленная, с синими жилками, плоть. Лицо вначале вернуло себе прежние формы. Потом стало раздуваться, багроветь. Щеки страшно распухли, сошлись на переносице и скрыли глаза. Губы сделались похожи на две фиолетовые жирные гусеницы. А ноздри стали похожи на две громадных свистящих дыры, и казалось, если в них заглянуть, можно увидеть багровое сердце, коричневую печень, красную матку и фиолетовый сгусток кишок.

Зеркальцев чувствовал, что в нее врывается не только воздух атмосферы, серебристые облака стратосферы, заряженные частички ионосферы, но и невидимая субстанция ноосферы, содержащей в себе все идеи и мысли, все открытия и прозрения, все переживания и чувства, посещавшие когда-то человечество за века его существования на Земле. Прах людей истлел, а чувства и мысли превратились в бесплотную субстанцию, окружив землю незримым вращением.

Было видно, что Алевтина Первая, став огромной, как кит, процеживает сквозь себя планктон ноосферы, стараясь выудить из нее толкование. Зеркальцеву чудилось, что сквозь ее ноздри проносятся исчезнувшие рукописи Шекспира, уравнения Пуанкаре, пьяные сны Гогена, крики узников Лубянки, последние слова Джордано Бруно, долетевшие из костра, любовные стоны Марии Антуанетты и ритуальные песни исчезнувшего африканского племени.

Искомый ответ не приходил. Казалось, Алевтина Первая лопнет, как аэростат, и из нее вырвутся на свободу проглоченные ею «Титаник» и библиотека Ивана Грозного, алфавит майя и секрет атомной бомбы. И на стуле останется только разорванный влажный чехол.

Но вдруг где-то в глубине живота Алевтины Первой раздался металлический звук, похожий на лязг прицепляемого к составу вагона. Воздух стал покидать ее легкие. Тело, избавляясь от избыточного давления и переполнявших его знаний, стало уменьшаться, обретать прежний вид. Теперь на стуле сидела усталая, в полном изнеможении женщина с седыми космами.

– Как это было ужасно! В следующий раз я уйду в ноосферу и уже не вернусь оттуда. Не все мне удалось отгадать. Но первая часть пророчества: «И грядет царь по черным водам лбом вперед» – означает, что царю, то есть вам, надлежит поплыть этой ночью по озеру Лобное, в которое впадает наша Красава. Но куда поплыть, к какому «лещу с тарелкой», этого я не узнала. Остаток толкования был затемнен промчавшейся мимо меня сталинской Конституцией 1937 года. Теперь пусть поработает Алевтина Вторая. – И женщина тут же заснула, восполняя невероятные нервные траты.

– Да, да! – возбужденно подхватил Голосевич. – Что значит окончание фразы: «И будет царь встречен лещом с тарелкой, снискавшим благоразумие»? Потрудись-ка ты, Алевтина Вторая.

– Я не могу прямо сейчас выйти в ноосферу. Алевтина Первая подняла там такие вихри, что среди них Чижика-Пыжика не найдешь, не то что леща. Я попробую расширить сознание с помощью настойки из священных листьев.

– Что за священные листья? – спросил у Голосевича Зеркальцев, предчувствуя продолжение невероятных зрелищ.

– У священного источника в окрестностях Красавина растет священное дерево, из листвы которого создаются отвары, способные расширять сознание не хуже грибов амазонской сельвы. Говорят, этот отвар выпил математик Фоменко, создавая свое новое летосчисление. А также наш нынешний президент Лев Данилович Арнольдов, задумав изменить часовые пояса.

Между тем Алевтина Вторая достала из шкафчика графинчик с желтоватым напитком. На дне графинчика лежало несколько распаренных древесных листов. Она нацедила в рюмочку настой. Выпила, запрокинув жилистую шею. Замерла, сморщив лицо и сжав глаза, давая настою впитаться в ее щуплое тело. Села на стул и, забросив за плечи седые волосы, свободно откинулась, как если бы собиралась слушать музыку. И музыка, слышная ей одной, зазвучала.

Ее сухие бесцветные губы порозовели, стали наполняться соком, словно она проглотила сладкую землянику. На них появилась, заиграла улыбка, она стала поворачивать голову влево и вправо, словно уклонялась от чьих-то поцелуев. Ее грудь задышала сильнее, стала подниматься и опускаться, и под серой тканью вдруг обозначились соски, словно их касалась чья-то нежная, ласковая рука. Было видно, что она испытывает наслаждение. Невидимая рука оглаживала ей бедра, живот, гладила колени и щиколотки. Легкая дрожь пробегала по всему ее телу, и она тихо смеялась, мнимо сопротивлялась ласкам, и было видно, как молодеет ее лицо, темнеют седые волосы, возвращается гибкость и плавность ее иссохшему телу.

Зеркальцев не знал природы ее наслаждения. Там, куда увлек ее разбуженный разум, она встретилась с невидимым прекрасным любовником и в его объятьях обретала всеведенье. Она сбросила туфли и то вытягивала ноги до сухого потрескивания щиколоток, то резко поднимала колени, сжимала их, не позволяя чьей-то настойчивой и ловкой руке касаться ее живота.

Наконец она сдалась, раскинула руки, блаженно улыбаясь, покусывая губы, безвольно отдавая себя во власть неотразимого искусителя. Дрогнула, жалобно и громко вздохнула, принимая в свою плоть жаркую жадную силу, которая вторгалась в нее, сотрясала, мучила и сладко терзала. Она билась, кричала, кусала губы, начинала безумно хохотать, жутко, по-кошачьи визжать, рвала на себе волосы, изгибалась. А невидимый сладострастник бил ее, кусал соски, рвал пальцами рот, вторгался в нее со звериной жестокой яростью. Он с силой перевернул ее в кресле, ягодицами вверх, и она сотрясалась от толчков, ударяясь лбом в спинку кресла. Он заставлял ее стоять на одной ноге, и она в своем крике была похожа на дикую цаплю. Он сажал ее на себя, и она скакала, как амазонка с растрепанными губами и незатихающим криком, ударяя пятками, понукая невидимого жеребца. Наконец она упала навзничь, придавленная к полу невероятной тяжестью, издала длинный протяжный затихающий стон, который унесся и затих в глубине незримого туннеля. Лежала бездыханная, с приоткрытыми губами, на которых выступили капельки крови.

– Боже мой, какое блаженство! Как не хотелось мне к вам возвращаться! – пролепетала Алевтина Вторая.

– Ну что, ну что? Удалось? – торопил ее Голосевич.

– Не все. Слишком быстро все завершилось.

– Что удалось узнать?

– «И будет царь встречен лещом с тарелкой». Только это. О «благоразумии» ничего не узнала.

– Так что такое «лещ» и «тарелка»?

– На берегу озера Лобное есть рыбацкая деревня Блюды. Рыбаки славились уловами леща. Значит, царь будет встречен рыбаками из деревни Блюды. Это и есть «лещ с тарелкой». Но большее узнать не сумела.

Между тем Алевтина Первая постепенно пришла в себя. Ее плоское, как чехол, тело обрело некоторый объем.

– Неполное толкование чревато ошибкой, порой смертельной. Придется прибегнуть к последнему средству.

– Какому? – робко спросил Зеркальцев.

– Придется вызвать дух старца Тимофея и спросить у него напрямую.

– Потрудитесь во славу Империи, – торопил их Голосевич, и его царственное лицо светилось, как столовое серебро.

Обе женщины придвинули кресла к столу. Вытянули руки и сцепили их сухими длинными пальцами. Замерли, худые, остроносые, с пепельными распущенными волосами. Напрягли свои узкие плечи, длинные, перевитые венами шеи, тонкие, в натянутых жилах запястья. Их стиснутые пальцы побелели от напряжения. Подбородки заострились, и на них выступили голубоватые косточки. Лица начинали дрожать, тощие тела трепетали, губы дергались в судороге. Дрожь становилась сильнее, и больная вибрация передавалась в окружающее пространство. Дрожал стол, книжные полки, фолианты и свитки. Плескался настой волшебных листьев в графинчике.

Зеркальцев чувствовал, как дрожит и сотрясается воздух, словно у его лица работал отбойный молоток.

Вибрация сотрясала его тело, отслаивала от костей мускулы. Глаза плескались в глазницах. Зубы стучали. Казалось, сердце колотится о ребра. Мозг под сводом черепа хлюпал, колыхался, и одно полушарие смешивалось с другим. Вся его плоть, все кровяные тельца, все живые клетки дико плясали, покидали свои места, и эта сотрясенная плоть звучала, голосила, выталкивала из себя глубинные, запрессованные в нее видения и образы.

Вдруг возникла африканская женщина в пестрых одеждах, несущая на голове корзину с фруктами. Он видел ее мельком в Дакаре, когда мчался в автопробеге, и ни разу о ней не вспомнил. Но теперь вибрация освободила запрессованный в память образ. Промелькнуло дерево, увитое гирляндами, словно бриллиантовыми каплями, в сиреневом тумане Елисейских Полей. Мама, расчесывающая перед зеркалом свои чудесные каштановые волосы. Красные, в белых крапинах мухоморы, которые видел в детстве в лесу на даче. Начинали мелькать картины, которые не могли принадлежать его памяти. Какие-то орудия на больших деревянных колесах с железными ободами, и солдаты в старинных мундирах, надрываясь, проталкивают пушки сквозь топь. Какая-то тихая синяя речка, на берегу зеленые копна сена, и на одной копне яркий красный платок.

Эти зрелища принадлежали кому-то из его неведомых предков, излетели из генетической памяти, которую сотрясала вибрация.

Между тем Алевтина Первая и Алевтина Вторая от сотрясений утратили четкость своих очертаний.

Их контуры казались размытыми. Лица напоминали чашки, в которых плескался кисель. Глаза, языки, губы – все скакало и кружилось отдельно, будто бурлил и вращался миксер. По стиснутым рукам пробегали электрические разряды, запястья были перевиты молниями, которые уходили в рукава платьев, и там, под тканью, окружали их худые тела струящейся плазмой, как изоляторы высоковольтных линий. В воздухе пахло озоном.

Вибрация, которую они создавали, распространялась за пределы комнаты. Сотрясала город, рябила поверхность реки, создавала в тучах крутящиеся вихри. Женщины трясением своих тел будоражили Вселенную. Планеты тряслись на своих орбитах, готовые с них соскочить. Кометы меня свои траектории, задирая хвосты, как огромные испуганные кошки. Тонкие миры, прозрачные, как слюда, крошились, и сквозь них просились растревоженные духи. Гармония потустороннего мира, где после смерти находили успокоения души, была сотрясена, и души летели во все стороны, как семена одуванчика, на который пахнул ветер.

Зеркальцев увидел, как над столом, где в стиснутых руках бились ослепительные молнии, стало собираться облако дыма, будто испепелялся воздух, опадая легким фиолетовым прахом. И в этом фиолетовом дыму, сначала неясный, как тень, а потом все отчетливей, стал возникать старец. Он был похож на мучеников, которых изображают на фресках, – босой, в белых подштанниках, со сложенными на груди руками. Его борода была белоснежна, на лице сияли детские голубые глаза, и он казался человеком, которого внезапно разбудили во время послеобеденного сна и подняли с мягкого душистого сенника.

Толковательницы испускали последние силы, создавая вокруг старца дымный кокон, в котором удерживался вызванный из иного мира дух. Так в термоядерном реакторе магнитная ловушка удерживает пучок плазмы, не давая ему улетучиться.

– Скажи, что значит «снискавшим благоразумие»? – возопила Алевтина Первая, и этот вопль из вибрирующего горла прозвучал, как многократно повторяемое эхо.

– Что значит «снискавшим благоразумие»? – вторила ей Алевтина Вторая, и слова многократно подскакивали, как галька, пущенная по поверхности воды.

Старец колебался, как водоросль. Беззвучно, по-рыбьи открывал рот и исчез, словно весь вытек в невидимую щель.

Толковательницы разжали руки и упали без чувств лицами на дымящийся стол. В комнате царил ералаш. Все предметы были сдвинуты с места. У Голосевича в двух местах был прожжен пиджак. Зеркальцев видел, как из его рукава сочится струйка дыма.

– Ну что? Ну что? – теребил он толковательниц. Схватив за волосы, возил их лицами по столу.

Наконец Алевтина Первая пришла в себя и пролепетала:

– Ты знаешь, что рыбаки в деревне Блюды давно уже не ловят рыбу, а превратились в разбойников, которые нападают на проплывающие мимо лодки, захватывают яхты, требуя за них выкуп, как сомалийские пираты. Когда царь приплывет по ночному озеру к деревне Блюды, пираты превратятся в «разбойников благоразумных» и с песнопениями встретят своего царя. Вот что поведал старец.

– И еще он сказал, – добавила Алевтина Вторая, смахивая с головы клочья обгорелых волос. – Что нужно ехать в деревню Блюды этой ночью, дабы сбылось пророчество.

– Еду сегодня же! – воскликнул Голосевич. – Вы потрудились на славу. Вам нужно восстановить утраченные силы. Охрана! – Он громко хлопнул в ладоши.

В комнату вошел дюжий охранник и плюхнул на стол перед толковательницами два свертка с мясом. Бумага от сырости продырявилась, и наружу вылезло алое сочное мясо.

– Над этим мясом жертвенного тельца прочитана очистительная молитва. – Голосевич гладил толковательниц по облысевшим головам. – Какое у вас на очереди толкование?

– Что «умирать царевне будет больно». Но смысл его ускользает от понимания. Старец отказывается нам помогать. Здесь нужен девственник-юноша, который вдохнет в нас новые силы. – И обе толковательницы посмотрели на Зеркальцева желтыми злыми глазами, какие бывают у похотливых кошек.

Зеркальцев испытывал сладостное безумие, словно надышался эфира. Явь, в которую он был погружен, казалась бредом, и он плыл в его перламутровых прозрачных волнах.

Глава 10

Все, что происходило с ним в Красавине, напоминало расплывчатый сон, когда в кровь попадают дурман болотных цветов, отвар из пьяных грибов, ядовитые цветные лучи из магического фонаря. Он старался понять, где проходит грань, отделяющая сон и явь. Где кончается реальность и начинается сказка. Где рассудок теряет свои закономерности и погружается в помрачение. Ему казалось, он помнит момент, когда искривилось пространство и время, и он, подхваченный винтообразным вращением, покинул реальность. По спирали ввинтился в узкую горловину на трассе, где стояла одинокая обгорелая ель. Вынырнув по другую сторону реальности, очутившись в потустороннем мире таинственных старцев, безумных кликуш, венценосных владельцев рынка, загадочных пленниц, несущих свой крест в заточении. И если сесть в великолепный салон ХС90, помчаться обратно по трассе, достичь обгорелой ели, то можно вновь совершить винтообразный рывок. Выскочить из заколдованного пространства, вернуться в привычную, неопасную реальность автомобильных салонов, московских вечеринок, необременительных скоротечных романов. И на зеркально-черном корпусе автомобиля исчезнет вмятина от дикого камня, пущенного злобным ребенком.

Так думал Зеркальцев, оставаясь во власти неведомых чар, продолжая свои отношения с новыми знакомцами – обитателями потустороннего мира.

Вечером он уже находился на берегу реки Красавы, у деревянной пристани, к которой была причалена огромная яхта Голосевича, белая, с просторной палубой и хрустальной рубкой, над которой развевались два флага – Андреевский и черно-золотой, имперский.

– Мы должны сегодня же ночью пересечь «черные воды» Лобненского озера. Достичь деревни Блюды, где обитает «лещ с тарелкой». И обратить местных пиратов и бандитов в «разбойников благоразумных», готовых присягнуть «царю с серебряным лицом». Я – Удерживающий. Мне надлежит запечатать зло, замкнуть врата адовы. Преобразить разбойников в праведников.

Так говорил Голосевич, проводя Зеркальцева по трапу на борт яхты, и его лицо в вечернем свете мерцало таинственным серебром.

На палубе был накрыт стол на двоих. Зеркальцев с Голосевичем заняли места за столом, и им был предложен ужин. Холодное мясо, вяленое, копченое, посыпанное перцем и специями. «От жертвенного тельца с молитвой очищения», – говорил Голосевич, накладывая Зеркальцеву на тарелку. Рыба во всех видах – жареная, варенная в соусах, тонкого засола и копчения. «Из нашего озера Лобное, „по черной воде“ которого нам предстоит проплыть». Огурцы, помидоры, грибы, душистые огородные травы. «Все с торжища, из которого воздвигнется царство».

Яхта мягко отчалила и, бархатно рокоча могучим двигателем, уже плыла по Красаве, среди темно-зеленых берегов, на которых в сумерках белели церкви и золотые фонари отражались струящимися веретенами.

Дул прохладный ветер с невидимого озера. Телохранители Голосевича принесли два теплых пледа и заботливо укутали восседавших за столом собеседников. Зеркальцев отпивал из бокала итальянское вино, смотрел на белевшие в темноте церкви, и ему казалось, обнаженные купальщицы вышли на берег в прекрасной наготе, готовы погрузиться в студеные воды.

– Вот вы давеча, Петр Степанович, оригинально истолковали пророчество старца о заре и невесте Христовой, которая встретит царя с серебряным лицом. Что, дескать, царь проедет в монастырь к монахиням через бывший колхоз «Алая заря». В разговоре с Василием Егоровичем Макарцевым вы поспешили отказаться от своего толкования. А напрасно. И такое толкование возможно. Пророчества старца Тимофея даны нам в виде притч и иносказаний, и чем возвышенней и духовнее толкователь, тем ближе к истине само толкование. Вы видели сегодня, какого труда и духовного подвига стоили Алевтине Первой и Алевтине Второй их толкования. Каждая в силу своих духовных возможностей поднималась на определенный этаж ноосферы и отыскивала там смысл притчи. Но на более высоких этажах ноосферы таится иное, более полное толкование, иной раз отрицающее смысл предыдущего. Все толкования верны, и мы выбираем то, которое под силу нашему разумению. Толкование становится жизнью, отражающей уровень нашего понимания. Существует множество вариантов толкований и соответственно множество вариантов самой жизни. Не удивляйтесь, что помимо этой окружающей нас реальности, – Голосевич повел рукой по сумрачным берегам, сине-зеленой ночной волне, бегущей за яхтой, по тонкой мачте, на которой горел хрустальный огонь, – помимо этой реальности существует совсем иная, соответствующая иному толкованию.

Зеркальцев снова чувствовал, что мир, его окружавший, колеблется, зыбкий, неполный, до конца не воплощенный, и где-то рядом, невидимые, существуют другие миры, и он сам существует в этих мирах, и невозможно понять, который из этих миров подлинный и в котором из этих миров он, Зеркальцев, подлинный. И от этой мнимости и зыбкости мира кружилась голова, и в ней сочились тихие струйки безумия.

– Тогда, позволю спросить, как толковать пророчество о заре и Христовой невесте? – спросил Зеркальцев, сопротивляясь этому сладкому бреду.

– Мы трактуем это так, что царь с серебряным лицом явится в сияющем утреннем блеске молодого русского царства, и вместе с ним во всей вселенской полноте возродится православная церковь, эта истинная невеста Христова. Так трактует пророчество старца отец Антон, с которым вы вчера познакомились в обители.

Берега Красавы раздвинулись, растворились во тьме, и теперь яхту окружала сплошная темная вода, отливавшая за кормой таинственной синевой. Двигатель мощно и бархатно рокотал. Дрожал в вышине хрустальный огонь. Зеркальцеву чудились внизу, на нижней палубе, где находились каюты, приглушенная музыка, женские голоса, но все это, возможно, существовало в параллельной реальности, посылавшей о себе тайную весть.

– Когда вы посещали Тимофееву пустынь, вам, возможно, показалась странным царящая в ней пустота.

Действительно, великолепные, недавно возведенные кельи пустуют. Несколько монахинь, в них обитавших, переехали в лесной отдаленный скит Спас-Камень. Я развею ваше недоумение. Мы собираемся превратить Тимофееву пустынь в мощный духовный центр, откуда новое русское царство станет влиять на все мировые процессы. Если говорить языком современных политологов, мы собираемся из этой обители управлять мировой историей.

– Это как же? – спросил Зеркальцев, почти без интереса, не собираясь сопротивляться любому известию, которое сейчас прозвучит. Сладкие струйки безумия скользили в его голове, словно кто-то ласковый, женственный расчесывал его волосы, повергая в лунатическое сновидение.

– Мы заняты поиском девушек, наделенных даром толкования. Женская интуиция тоньше и возвышенней, чем мужская. Женщине удается проникнуть на более высокие этажи ноосферы. Мы отыскиваем этих одаренных девственниц, готовим их к пострижению в монахини. Соберем их всех в Тимофеевой пустыни и обучим искусству толкований. Мать Фекла, с которой вы познакомились, наставница будущих толковательниц, настоятельница будущего монастыря, который станет центром управления историей.

– Как же вы будете управлять историей? – Зеркальцев смотрел на серебряное сияние, исходящее от лица Голосевича, и волшебный ковчег нес его по черной воде лбом вперед, и все это было уже предсказано, и его, Зеркальцева, жизнь, и грядущая смерть, – все уже было исчислено неведомым старцем, который знал о мире все, от начала до скончания.

– Пророчества старца обладают свойством сбываться. Толковательницы своей русской женственностью и мистической прозорливостью станут предсказывать будущее, обрекая его на воплощение. Они станут протачивать русло еще не воплощенной истории. Мы станем контролировать этот процесс. Здесь, в Тимофеевой пустыни, будет ткаться половик истории руками русских монахинь, получивших дар толкований. Этот духовный центр нового русского царства будет могущественней, чем Шаолинь, величественней, чем священный город Кум, благодатней, чем Ватикан. Здесь будет духовная столица будущей России и, быть может, всего мира. Пусть царский дворец пребывает в Москве, пусть там собираются на свои заседания министры. Духовной столицей России станет Красавин. И нам не понадобится генеральный штаб и могучая армия, не понадобятся финансы и углеводороды. Мы будем господствовать на финансовых рынках, устанавливать цены на нефть, формировать мировые союзы, развивать научные школы, меняющие лицо планеты. Мы станем управлять историей не только в интересах России, но и всего человечества. «Все животы окормятся на моем огороде», – пророчествовал старец, предрекая своей обители вселенское значение.

Зеркальцев видел – белее снега стены священной обители. Сияют золотые кресты. В белоснежных палатах юные схимницы, облаченные в черное, единым дыханием и страстью возносятся в лазурную высь. Вычерпывают драгоценные истины. Невесомые силы несутся во все стороны света, управляя жизнью народов. Воздвигают и сокрушают царства, созидают и низвергают вождей. Отводят человечество от последней черты, посылая людям голубую путеводную звезду, что бриллиантом сверкает на раке священного старца.

Яхта плыла по ночному озеру. Синяя заря медленно и неохотно угасала над бескрайней водой. В небе туманились влажные звезды, по которым летел хрустальный огонь. Тихо рокотал двигатель. Из нижних кают долетали музыка и женские голоса. И все это было чудесно, и все это было предсказано, и он, Зеркальцев, был воплощением чьей-то любящей и всесильной воли.

– Как вы узнали, что станете царем? – спросил Зеркальцев, ожидая в ответе увидеть продолжение сна.

– Это было давно, еще при Советах. Мне было четырнадцать лет, и меня вместе с одноклассниками готовились принять в комсомол. Везде были развешаны красные флаги, висели портреты вождей. Пионеры были в галстуках, а мы готовились произнести клятву и получить комсомольские значки. И надо же такому случиться, мой одноклассник, симпатичный еврейчик Арон, показывает мне серебряный царский рубль. Весьма большая монета. На одной стороне профиль царя Николая, а на другой – двуглавый орел. Я взял у Арона рубль и стал рассматривать, вглядывался в лицо государя императора. И тут, как назло, подходит комсомольский вожак и говорит: «Покажи, что это у тебя?» Уж не знаю, что со мной сталось, но я быстро сунул рубль в рот и проглотил, чуть при этом не подавился. «Что это было?» – спросил вожак. «Шоколадка». И тут я почувствовал, что во мне появилась какая-то сладость и теплота, а Арон воскликнул: «Да у тебя лицо серебряное!» С этих пор я почувствовал себя избранным, знал, что меня ожидает великое будущее. Уже позже я познакомился с пророчеством старца: «Что будет снаружи, станет внутри. А что будет внутри, выйдет наружу». Это значит, что снаружи был профиль государя императора и он стал моим внутренним содержанием. А серебро, которое я проглотил и которое содержалось у меня внутри, проступило наружу на моем лице. Вот так и сбылось пророчество старца.

– Но столько у старца пророчеств. Кто их запомнил? Кто их до наших дней сохранил?

– Прадедушка Ивана Лукича Степова, того, кто нас познакомил, был келейником старца Тимофея. Он записывал за ним пророчества. Старец пророчествовал днем и ночью, даже во сне, и келейник все его предсказания записывал в тетрадь. Когда старец погиб мученической смертью, келейник чудом спасся и унес с собой вещую тетрадь. Сберег ее в страшные годы пятилеток и войны. Завещал ее сыну, а тот – своему, пока наконец тетрадка не попала в руки нашего друга – Ивана Лукича. Он эту тетрадку держит у себя в имении в специальной бронированной комнате, которая под током и сигнализацией. Кто без кода попробует войти в комнату, тот подвергнется таким психическим воздействиям, что сойдет с ума и жизнь ему покажется бредом. Иногда Иван Лукич заходит в комнату и списывает одно-другое пророчество и дает на разгадывание обеим Алевтинам. Но главное разгадывание начнется, когда в обители соберутся вещие девственницы и начнется в полном смысле созидание истории. К тому времени я уже стану царем.

Голосевич умолк, и лицо его казалось серебряной монетой с отчеканенным царским ликом.

Яхта плыла по озеру, под туманными звездами, и Зеркальцеву казалось, что это уже было когда-то, все это он уже пережил, будучи эмбрионом, вызревая в темной материнской утробе, питаясь соками и невнятными видениями бесчисленных прежних жизней.

Впереди тьма сгустилась, и эта сгустившаяся тьма была берегом, к которому приближалась яхта. Капитан, покинув рубку, приблизился и доложил:

– Прибыли, Кирилл Федотович, точно по расчетному времени. Деревня Блюды по курсу. Прикажете причалить либо бросим якорь поодаль?

– Бросим якорь поодаль, – приказал Голосевич. – Разбойникам предстоит преображение, а пока они чистой воды пираты.

Яхта замедлила ход, двигатель стих, загремела якорная цепь, и настала тишина, среди которой струились черно-синие воды, переливались влажные звезды, и хрустальный фонарь на мачте казался лучистым небесным светилом.

Дюжий охранник наклонился к Голосевичу:

– Прикажете начинать, Кирилл Федотович?

– Начинайте. И да сбудется пророчество старца. Вот ты и встретил меня, лещ с тарелкой.

Стол, за которым они сидели, был удален с палубы. Кресла отодвинуты в сторону, так что освободилось пространство, на котором матросы устанавливали какие-то устройства и приспособления.

И вдруг в тишине, в мерцающей тьме раздался колокольный звон. Он несся из невидимого репродуктора, словно над яхтой была воздвигнута огромная звонница, и в ней гремели, звенели, сладко пели, грозно ухали, чисто переливались бесчисленные колокола. Гулкие и дробные удары, обгоняя друг друга, летели в ночь, ударяли о воды, отражались от неба, катились к берегу. Казалось, заколыхался весь ночной окрестный мир, расступалась озерная глубина, и стал подниматься сокровенный град, возвещавший о чуде. Мир вокруг волновался, кругами ходили огромные вспыхивающие рыбы. Летели из небес крылатые дива. Выходили из лесов на берег лесные звери. Пробуждались в домах сонные люди. И все тянулись на звоны, предвещавшие чье-то чудное явление, величественное воцарение. Зеркальцев восхищался и ужасался этим ночным русским звонам, от грозных ударов у него сладко замирало сердце, а от бесчисленных переливов из глаз бежали счастливые слезы.

Он услышал легкий свист, в нескольких местах палубы зажглись раскаленные гнезда, и из них вверх прянули золотые ручьи, волнистые ленты, жаркие струи. Ударялись о небо, и в черноте над озером расцветали желтые лилии, алые пионы, малиновые георгины, серебряные орхидеи. Казалось, ангелы небесные держат в руках тонкие стебли, передают друг другу цветы, лепестки опадают, гаснут на черной воде.

На палубе зашипели алые жаровни, и в небо взметнулись рубиновые брызги, словно бесчисленные огненные семена засевали небо, и оно расцветало пышными клумбами, красными, изумрудными, голубыми. Словно цвел сад небесный. Радужные шары отражались в озере, высвечивали воду до дна, и в разноцветной воде ходили кругами рыбы, золотилась их чешуя, метались золотые хвосты, круглились рубиновые глаза.

На тонких золотых паутинках взлетали ракеты, превращались в стеклянные шары, облака светящейся пыльцы, стремительные спирали, которые носились в небе, выписывая затейливые иероглифы, и казалось, множество комет гонялись одна за другой, распушив перламутровые хвосты.

Было светло как днем. Виднелся берег с разноцветной водой и черными лодками. Прибрежная деревня с тесными избами, огородами и деревьями. Из домов, разбуженный колоколами и фейерверком, валил народ. Заспанные мужики в рубахах навыпуск. Простоволосые женщины, иные босиком. Ребятишки, ликующие, воздевающие руки к небесным букетам. Народ скапливался у воды, глазел на яхту. Ребятишки забредали в воду, ловили разноцветные отражения, хватали ускользавших золотых и серебряных рыбин.

Слезы счастья, которые катились из глаз Зеркальцева, были красными, зелеными, синими, и ему хотелось устремиться вслед за ракетами в небо, туда, где «Млечный Путь расцвел нежданно садом ослепительных планет», предвещая преображение мира, рождения в нем благодатного слова, появления чудесного небожителя.

И словно сбывалось его предчувствие – от палубы взмыл крутящийся серебристый клубок. Ударился в небесах о невидимую преграду. Будто разбился стеклянный сосуд, и из него во все стороны полетела серебристая дымка, вспыхивающая блестящая пыльца. В небе над озером возникло серебристое облако, и на нем проступило, из теней и света, лицо Голосевича, царя с серебряным лицом. Некоторое время мерцало, колебалось, а потом растворилось среди звезд и туманов.

На мачте зажегся яркий, как белая плазма, прожектор, превратив палубу в голубой чистый лед. На флагштоке, рядом с Андреевским стягом, взвился черно-золотой имперский стяг и шитый серебром штандарт с крестом и царской короной. В громкоговорителе грянул бравурный марш одного из императорских гвардейских полков. Зеркальцев не мог вспомнить, какого именно. И ему открылась природа женских голосов и смеха, которые иногда раздавались из нижних кают. На палубу бодро, улыбаясь и сияя свежими прекрасными лицами, выскочили четыре девушки, все стройные, легкие, в коротких юбках и сафьяновых сапожках, в гусарских ментиках, блестя киверами, вспыхивая обнаженными наголо саблями. Под звуки марша они стали маршировать, выделывая сложное, замысловатое дефиле, похожее на грациозный танец. То выбрасывали вперед свои прекрасные молодые ноги. То поднимали до подбородка розовые колени. То разом наклонялись, так что из-под коротких юбок становились видны их прелестные ягодицы. То садились на шпагат. То делали мостики, открывая свои батистовые полупрозрачные трусики. Вдруг начинали рубиться саблями, осыпая с клинков огни. То сбрасывали ментики, оставаясь в одних коротких топиках, блестя лучистыми бриллиантиками в пупках. Одна из девушек с васильковыми глазами и темными выгнутыми бровями, пролетая мимо Зеркальцева, послала ему воздушный поцелуй. И он среди озерной свежести ощутил теплый порыв душистого ветра, поднятого ее пролетающим телом, увидел, как блеснули перламутровые ноготки на ее серебристых руках.

Марш затих, и девушки, подобрав с палубы ментики, упорхнули в нижние каюты.

– Теперь мой выход, – торжественно произнес Голосевич.

На палубе в аметистовом круге света появилось кресло, резное, с позолотой, напоминавшее трон. Голосевич, величественно и мягко ступая, приблизился и встал, опершись о трон, словно позировал придворному портретисту XIX века. На нем вместо пиджака ладно сидел военный мундир и на плечах блестели эполеты. Охранник поднес и набросил ему на плечи горностаевую мантию, и белый мех с черными хвостиками стеклянно заволновался, растекаясь по палубе. Второй охранник поднес ему мегафон, и Голосевич направил его туда, где в сумерках, под погасшим небом столпились жители деревни Блюды.

– Мои верные подданные, – певуче и задушевно начал Голосевич, выдувая из мегафона идущие от сердца слова. – Да сбудется предсказание святого старца Тимофея, и вы, «лещ с тарелкой», встретили своего государя, «царя с серебряным лицом». Это я, ваш царь, приплыл к вам «по черной воде лбом вперед»…

Зеркальцев различал толпу на берегу, белые рубахи мужиков, голые ноги баб, поднятых колоколами из постелей. Ребятишки сновали у воды, черпая ее, словно надеялись ухватить погасшие цветные отражения.

– Вам послан судьбой дар первыми встретить своего государя и оказать ему верноподданные почести. За что вы будете отмечены особыми наградами и знаками империи. И первое, что я сделаю, заняв столь долгие годы пустующий трон, – подпишу указ о полном вашем прощении и прекращении всех уголовных дел, заведенных на вас за ваши разбои и пиратские нападения…

Толпа молча слушала, ловила прилетавшие через пространство воды округлые рокочущие звуки. Зеркальцев понимал, что является свидетелем неповторимого действа, которое позже войдет во все хрестоматии, описывающие воцарение нового русского монарха. Порывался достать телефон, чтобы связаться с родной радиостанцией и вести прямой репортаж о торжественном церемониале.

– Старец предвещал, что на «леща с тарелкой», то есть на вас, снизойдет благоразумие. То есть вы из пиратов и душегубов превратитесь в «разбойников благоразумных», коих есть царствие небесное и особое положение в империи. Отныне дарую вам право взимать пошлины с каждой проплывающей мимо ладьи, каждого торгового или военного корабля, с каждого паруса и весла, каждого парового котла либо дизельного двигателя. А на сим месте повелеваю воздвигнуть часовню, знаменующую нашу встречу. Деньги на построение часовни изыщите привычным для вас способом.

Зеркальцев увидел на берегу красноватую вспышку, услышал гулкий хлопок, и что-то больно хлестнуло его по руке. Он ухватился за ткань пиджака и извлек смятую свинцовую дробинку. Снова вспыхнуло и стукнуло в нескольких местах, дробь хлестнула по палубе, и Голосевич охнул, сбросил мантию и быстро отступил из аметистового пятна.

– Стреляют, изверги! В царя своего стреляют! Цареубийцы!

Зеркальцев видел, как на берегу в разных местах воспламенились красные ветряные факелы. Держащие их мужики запрыгивали в лодки, запускали моторы. И вот уже несколько лодок мчалось к яхте, красные комья огня отражались в воде, и были видны заостренные носы моторок, угрюмые лица мужиков, буруны воды, красной, как клюквенный сок.

– Запускай двигатель! Уходим! – крикнул капитану Голосевич. Капитан и сам, без приказа, поднимал якорную цепь, запускал двигатель. Яхта с места рванула, мощно пошла вперед. Но ее нагоняли моторки, охватывали с обоих бортов, брали в кольцо. Жутко трепетали факелы, роняя в воду расплавленную смолу. Били из лодок двустволки, осыпая яхту мелкой и крупной дробью.

Зеркальцев стоял у борта, вцепившись в поручень, с упоением наблюдая погоню. Ветер рвал ему волосы, у висков свистела дробь. Остроносые моторки скакали на бурунах, и были видны лица стрелков, поднимавших стволы, ловкие руки пиратов, готовивших абордажную снасть.

«Чудесно! Хорошо! Мой народ! И я, и я вместе с ним!» – Он набирал номер радиостанции, готовясь выйти в эфир.

Охранники выскочили на палубу с помповыми ружьями. С обоих бортов стреляли по лодкам.

Факел, вырванный выстрелом, полетел над водой, угасая в волнах, и было видно, как вильнула, взвилась подбитая моторка, и озеро шипело и гасло, утягивая в глубину преследователей.

Другая моторка приблизилась к яхте. Пират раскручивает над головой канатик с колючим якорьком. Но грохнуло помповое ружье, полетела на палубу гильза, а моторка с факелом пошла в сторону по широкой дуге, лишившись рулевого.

– Друзья мои, друзья мои! – Зеркальцев вел репортаж из центра сражения, видя, как скачут лодки, реют красные гривы факелов, гильзы прыгают по палубе, и вокруг ревут моторы, грохочут выстрелы, свистит картечь. – Друзья мои, уверяю вас, что «Вольво-ХС90» – это не только комфорт, дорогие отели, пирамиды или Парфенон за окном. ХС90 – это наша Святая Русь, разбойная, богомольная, сказочная. Это «лещ с тарелкой», который лупит по вам из дробовиков, и вы благодарны ему за это. За его удаль, за его лихость, за его стрельбу, и молите его: «Ну, попади, попади, лещ ты эдакий! Прямо в лоб, выставив который, я прибыл к вам по черной воде! Не страшно, не больно!» Да и какой русский не любит быстрой стрельбы. Вот, слышите, выстрел.

Это еще одна лодка прекратила погоню, закрутилась на месте в диком танце, расплескивая огненную смолу. Вы слышите этот свист? Это картечь пролетела мимо моего уха, и выпустил ее не сомалийский пират, не грабитель Карибского моря, а разбойник благоразумный, то есть я сам, то есть вы сами, ибо все мы разбойники благоразумные и все мы ждем не дождемся, когда будет явлен царь с серебряным лицом!

Он был в восторге, ему хотелось рыдать, хотелось, чтобы заряд свинца вошел ему в грудь и остановился в его любящем, всем и все прощающем сердце. Ибо хрупкий хитин, в котором заключалась его прежняя жизнь, был рассечен. Свободный, восторженный, любящий, он познал наконец самого себя. Познал ненаглядную Русь, с которой не сравнится ни одна земля мира.

– Заклинаю вас, друзья, заклинаю! Садитесь на «Вольво-ХС90», врубайте первую и гоните на северо-запад в восхитительный город Красавин!

Еще несколько минут продолжалась погоня. Раненый охранник, упав на колено, бил вдогонку улетающей лодке. И скоро красные огоньки факелов растаяли вдали. Яхта мощно ревела, рыла винтами озеро, шла вперед, неся в темноте хрустальный огонь.

– Вы не ранены? – Голосевич, укрывшись во время сражения в рубке, теперь заботливо осматривал Зеркальцева. – Видите, какая вышла накладка. Этим сукиным детям не дано было преобразиться, не дано было стать «разбойниками благоразумными». Видно, толкование было неполным. Алевтины слишком изнурены предшествующими толкованиями и на этот раз не сумели полностью прочитать пророчество старца. Надо им увеличить паек жертвенного мяса, дважды прочитав над ним молитву очищения. – Он оглаживал пиджак Зеркальцева, обнаружив в нем два отверстия, оставленные утиной дробью. – Сейчас вам следует, Петр Степанович, отдохнуть. Спускайтесь в каюту и отрешитесь от переживаний.

Подошедший матрос повел Зеркальцева вниз по лестнице в каюту. Зеркальцев с наслаждением лег в мягкую постель, подле круглого, слабо синевшего иллюминатора. Дверь каюты защелкнулась.

Он лежал в темноте под черно-синим иллюминатором, слыша глухое бархатное дрожание корпуса и ровный шум пролетавшей за бортом воды. Его возбуждение улеглось, мысли перестали скакать, подобно взлетающим на волнах моторкам. Он чувствовал себя вовлеченным в загадочный, бог весть когда начавшийся процесс, перед которым был бессилен, и никак не мог на него влиять. В своей прежней жизни, изящной, точной, тщательно выстроенной, он был хозяином и творцом событий, которые им подбирались и складывались в образ жизни, где самым ценным был комфорт, изысканные наслаждения, коллекция впечатлений, доставлявших удовольствие. Он отсеивал события и связи, которые не укладывались в этот образ жизни, тщательно оберегал его от грубых и агрессивных вторжений. Но недавно, с какого-то неуловимого момента, малого, забытого впечатления он вдруг оказался во власти безымянных всесильных воздействий, которые навязали ему свой ритм, повлекли в свою сторону, лишили его возможности управлять собственной жизнью. И он, лежа в каюте, пытался уловить тот момент, вспомнить то ускользающе малое событие.

Быть может, это случилось по дороге, на цветущей горе, где он собирался передать свой первый репортаж, и мимо прошуршало по траве странное существо, лохматый остроносый зверек с рубиновым глазом, и от вида человекоподобного, поросшего шерстью зверька дрогнуло сердце?

Или чуть позже, когда он разговаривал с красивым дальнобойщиком и на брезенте фуры был нарисован огромный прыгающий заяц?

Или у той обгорелой ели, когда пространство над шоссе свернулось в спираль и он ввинтился в узкую горловину, как в ствол с винтовой нарезкой, и вылетел в иное пространство и время?

Или раньше, в наркотической Москве, среди разноцветных грибов и прозрачных стеблей, перламутровых планет и лучистых лун в черноте проплыла загадочная надпись, словно ее начертали лазером по черному небу?

Или еще раньше, на шумной вечеринке, когда на него накатился полный, круглый, горячий, как шар, приятель и на ходу сообщил новость о загадочной, появившейся в Красавине монахине?

И он лежал, отыскивая ту точку, где сломался привычный для него строй жизни и он попал во власть таинственных сил, которые в сказках и мифах зовутся судьбой или роком.

Щелкнула дверь каюты. Образовалась полоса света, и в ней на мгновение возник гусарский ментик, легкие босые ноги и молодое девичье лицо с голубыми глазами и взлетевшими бровями. Он узнал плясунью, что послала ему в танце воздушный поцелуй. То же душистое дуновение долетело до него. Дверь закрылась, и он слышал, как прошуршал и упал на пол шитый золотом ментик. В сумраке каюты засветилось, заструилось обнаженное девичье тело, и среди этой белизны замерцал бриллиантик пупка, приближаясь к глазам Зеркальцева.

– Ты кто? – спросил он.

– Я Вера, – произнесла она, и в губах ее замерцал, загораясь и исчезая, второй бриллиантик. – Меня прислал к вам Кирилл Федотович. Это его для вас подарок.

– Поистине царский подарок, – ответил Зеркальцев и подумал, что появление девушки тоже было предсказано старцем. «И реченное слово обернется бриллиантом».

– Могу я отвлечь вас от горестных раздумий? – спросила Вера, держа на языке, как карамельку, крохотную лучистую звездочку.

– «И будет послана ему в пути звезда утешения».

Девушка привычно, с ловкостью санитарки, совлекла с Зеркальцева одежды, пронзенные дробью, пропитанные порохом, окропленные черной озерной водой.

– Слава богу, заряды этих пиратов вас не задели. Вы просто немного устали, и вам следует забыться.

У нее были маленькие острые груди, легкие нежные руки, крепкие колени, подвижный живот с каплей бриллианта в пупке. Она сжала его круглыми пятками, села на него, покачиваясь, как в седле. Он чувствовал ее теплую, влажную плоть. Она была похожа на лесную проворную птицу, скользящую вдоль ствола и проникающую чутким клювиком во все трещинки, впадинки и чешуйки. Ее острый сладкий язык облизал ему губы, и она оставила у него во рту драгоценную звездочку. Лучистый кристаллик таял во рту, как ломтик льда, и волшебные лучи разлетались в крови, рождая пьянящий звон. Девушка воздевала руки, отбрасывала за плечи плещущие волосы, поворачивалась в разные стороны, словно танцевала в седле огненный танец. Ему было сладко, дивно, в нем переливались изумрудные, голубые, малиновые лучи, в глазах трепетали крохотные спектры, танцевали невесомые радуги. И танцующая девушка меняла свое обличье. Становилась тяжеловесной матроной с литыми грудями и коричневыми сосками, чьи грузные бедра источали жар. Черноволосой, с жемчужным телом красавицей, чьи перламутровые ногти больно раздирали ему грудь. Пухленькой деревенской красоткой с румяными щеками и пунцовыми губками, которые она облизывала смешливым языком, и на ее полном животе волновалась упитанная складка.

Теперь над ним склонилась его жена в тот первый их вечер, когда вернулись с мороза в натопленный дом, и он жадно срывал с нее шубу, пахнущий холодом свитер, шелковую, шелестящую искрами сорочку.

Жена превратилась в африканку с пухлыми губами, фиолетовым чудным телом, и он гладил ее длинные козьи груди, густой каракуль лобка. Ее сменила немолодая, накрашенная проститутка, к которой он нырнул в ее душную, пахнущую духами каморку, и огромная постель была прикрыта стеганным лоскутным одеялом.

Женщины сменяли одна другую, и он знал, что это одна и та же женщина, менявшая маску, вовлекавшая его в восхитительный карнавал, в опасную погоню. В свете красных факелов сверкают стеклянные буруны, раздаются громкие выстрелы, скачут по палубе гильзы, лодки рывками отворачивают в сторону и исчезают во тьме. И в этой погоне, в этой страсти, в этих развеянных волосах и метущихся огнях, в этих пролетающих лодках и плещущих грудях что-то приближается к нему. Что-то самое важное и восхитительное, составляющее смысл его жизни, определяющее момент его смерти и указывающее тот тончайший луч, ту жемчужную радугу, куда умчится душа после смерти.

Полыхнуло в каюте, смывая все видения, унося непроявленную тайну. Девушка упала ему на грудь, и он чувствовал, как дрожит ее тело, как не могут успокоиться обнимавшие его руки. Он нашел ее губы и передал обратно лучистую звездочку, почувствовав, как в нем самом воцарилась блаженная темнота.

– Вера, царский подарок. – Он гладил ее маленькое атласное тело, которым она к нему прижималась. – Ты чья?

– Я мамина, папина.

– А кто твоя мама?

– Уборщица. Магазин убирает.

– А папа?

– Шофер. На грузовике в монастырь продукты возит.

– В какой монастырь?

– В Тимофееву пустынь.

Зеркальцев был поражен. Он был уловлен. Вокруг него невидимым циркулем провели магические круги, и на каждом была отмечена связанная с монастырем тайна.

– А он может меня отвезти в монастырь?

– А что тут особенного-то? Вы и сами на машине доедете.

– Нет, мне нужно тайно. Чтобы меня никто не заметил. Ни мать Фекла, ни отец Антон. Поговори с отцом.

– Поговорю.

– Я ему заплачу. Дай мне его телефон.

Он протянул в темноту руку, нащупал среди сброшенной одежды мобильник. Протянул девушке, и та, ударяя ноготками по светящимся жемчужинам, набила телефон отца.

И Зеркальцев, лежа в темной каюте, в несущейся по черному озеру яхте, вновь почувствовал острую боль, словно его настиг чей-то умоляющий зов, чей-то молчаливый, несущийся из заточения взгляд.

– Как зовут отца?

– Кузьма Трофимович.

Яхта между тем уже покинула озеро, плыла в темных, без огней, берегах Красавы. Причалила к пристани, где Голосевича поджидало несколько автомобилей.

– Надеюсь, Петр Степанович, вас не разочаровала прогулка? Наши толковательницы Алевтины разгадают финал пророчества, и мы повторим наше плаванье «по черной воде лбом вперед». Завтра утром в гостиницу за вами приедет Василий Егорович Макарцев и расскажет о дальнейших планах.

Он укатил на тяжелом упругом джипе, а Зеркальцев, чувствуя себя в центре магических колец, поглаживал в кармане телефон с драгоценным номером шофера, Кузьмы Трофимовича.

Глава 11

Едва Зеркальцев позавтракал в ресторане отеля великолепным омлетом с ветчиной, свежевыжатым апельсиновым соком и чудесным душистым кофе, как в вестибюле его перехватил предводитель православного братства Василий Егорович Макарцев. Он был одет в легкий белый костюм с малиновым шелковым бантом, что делало его похожим на художника Никоса Сафронова. Он был торжествен, строг и обращался с Зеркальцевым, как опекун, который блюл интересы неопытного и не слишком расторопного подопечного.

– Вы вчера совершили неосмотрительное и опасное путешествие. Я сделал Кириллу Федотовичу Голосевичу внушение. Нельзя доверять толкованиям, совершенным впопыхах и через силу. Надо проверять, проверять и еще раз проверять. Неверное толкование может дать ход трагическим вариантам истории. Многие смерти и катаклизмы, включая убийство эрцгерцога Фердинанда и гибель «Титаника», были следствием неверных и скороспелых истолкований. Надеюсь, вы готовы? Тогда я забираю вас с собой.

– Я хотел бы отдохнуть от вчерашних злоключений, – робко возразил Зеркальцев.

– Злоключения есть результат неверных толкований, – назидательно повторил Макарцев. – Сегодня состоится важнейшее мероприятие. Мы присваиваем титул князя самому уважаемому члену нашего сообщества. После этого посвящения в нашем городе появится святейший князь, что упрочит весь монархический проект, который близок к своему завершению.

– Кто же сей уважаемый господин, кто сподобился этого вельможного титула?

– Да вы его знаете. Это глава красавинского ФСБ, генерал Леонид Сергеевич Лагунец. Он, кстати, тоже сделал Кириллу Федотовичу выговор за вчерашний вояж. – Макарцев взял Зеркальцева под локоть и повел, продолжая говорить на ходу: – По пути мы заедем на одно мое предприятие, которое я сегодня запускаю и которое согласился освятить наш уважаемый батюшка, отец Антон. Думаю, он уже на месте.

На разном от него удалении вращались концентрические окружности, загадочные кольца Сатурна, и каждое содержало в себе тайну, влекущую и губительную, и он не мог вырваться за пределы магических кругов. Был пленником странной реальности, в которой перемещался, как в жидком стекле.

Так чувствовал он, садясь в свой ХС90, направляя машину вслед черному джипу.

Они выехали за город, где струились железнодорожные пути, и оказались перед металлической призмой производственного сооружения с четкой пластикой стен. Оно напоминало современный автомобильный завод, или цех, производящий электронику, или склад дорогой продукции. Перед входом стояла охрана. Над закрытыми воротами красовалась неоновая надпись: «Оазис» и переливалась стеклянная бычья голова, в которой драгоценно дрожало солнце. Им навстречу из «лендровера» вышел отец Антон, казавшийся еще величественней и огромней, румяный, с рыжей бородой, синими острыми глазками и пухлыми могучими руками, в которых сиял крест. Макарцев радостно, развевая полы пиджака, припал к кресту, а Зеркальцев издали поклонился батюшке в черном облачении, отдавая дань его сану.

– Ну что, братие, совершим обряд освящения, прочтем очистительную молитву, да и отправимся чествовать светлейшего князя Леонида Сергеевича.

Из «лендровера» вышел шофер в подряснике и темной скуфейке, по виду церковный служка. Он постелил на черный капот машины алую бархатную скатерть. Поставил на нее золоченую чашу. Налил из фляги воды. Прилепил к краю чаши зажженную свечку. Положил возле чаши кропило, похожее на малярную кисть. Раскрыл тяжелую книгу, прилежно полистав страницы.

Отец Антон, сгибая могучий торс, поклонился, осенил себя крестом и гулко, с рокочущими руладами, произнес: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа, и ныне и присно, аминь!»

Зеркальцев испытал странное оптическое переживание. Призматическое строение, пустота высокого голубого неба, стеклянная бычья голова с жидким солнцем, черный капот машины с алой скатертью и золоченой чашей казались заключенными в прозрачный голубоватый кристалл. Сквозь этот кристалл проходили не только лучи света, но и волны звука, и казалось, запахи, и даже вкусовые ощущения, оставшиеся от выпитого апельсинового сока. И все это, проходя сквозь кристалл, преломлялось, меняло свое направление, переносило сознание в соседний параллельный мир, в котором присутствовали все явления изначального мира, но поменяв свою последовательность, свой порядок и смысл, создавая затейливое отражение исходного мира.

– И солнце, на траве росистой гроздь ромашек, цветных вьюнков, в жужжащей толкотне шмелей и пчел, когда из белой тучки вдруг брызнет дождь, и все сверканье неба падет на лица, множеством улыбок откликнутся лесные уголки, где в наглухо застегнутой рубашке висит орех, а в сойке столько сини, что хватит всем в скитах иконописцам, и капельку смолы на кончик хвои воздень и понеси, как солнечный фонарик, на дальний берег речки, где отпечаток девственной стопы, и рой стрекоз шуршащих, темно-синих, которых ветер выдул из трубочки речного тростника, и ты желанный гость реки и леса, и спутник легкой тени, в которую облекшись, клен стоит, так стань же сойкой, ветром и ромашкой, а ночью стань негаснущей звездой, – гудел нараспев отец Антон, слегка покачиваясь, как это делают поэты, погружаясь в бред собственных песнопений.

Зеркальцев чувствовал плоскость голубого кристалла, в котором преломлялся мир, рассыпаясь по другую сторону волшебными звуками молитвы. Эта молитва трогала такие глубины его души, к которым не прикасался долгие годы. С тех пор как лежал на краю теплого душистого луга, держа травинку, по которой ползла красная божья коровка, раскрывала свою коробочку, выпускала хрупкие крылышки и улетала. И где-то рядом была мама, и было умиление, и нежность к молчаливому божьему существу, улетевшему на небо, и благодарность кому-то, кто подарил ему этот теплый день, высокое солнце, душистый луг и тонкую, в его детских пальцах, травинку.

– И в синих сумрачных овсах танцуют бурые медведи, и ухо лося ловит шум, случившийся за много верст, то пролетел зеленый жук и уронил себя в цветок, и мигом падают лягушки на глубину зеленых вод, и на круги от их падений взирает многомудрый сыч, моргая золотом очей, о чем молчит в лесу трава, помятая шальным копытом, и в лунке, выбитой в земле, скопилась сладкая вода, не вздумай припадать к воде, не вздумай пить из лунки темной, тотчас ветвистые рога утяжелят твой лоб звериный, и шерсть дышащие бока покроет бархатом лиловым, и глаз раскроется огромный, в который ночь вольет вино, плеснув из звездного ковша, и ты вздохнешь дыханьем зверя, ловя в холодных тростниках родные запахи лосихи, и захрустит в ночи болото, и вскрикнет златоглазый сыч.

Отец Антон читал молитву, которая, проникая сквозь грань кристалла, сохраняла свой благоговейный смысл, но облекалась в другие слова, вызывавшие у Зеркальцева чувство блаженства, преклонение перед всякой жизнью, обожание всякого дыхания, обожествление всякой души, залетевшей в этот прекрасный священный мир.

– Ты стань подобен бересте, заметь мелькнувшую пылинку, накрой ладонью лучик солнца и не спугни с цветка пчелу, целуй подсолнух, как икону, грибу лесному поклонись, у муравья проси прощенья, и будешь муравьем прощен, и лисы на твоем пороге совьются в золотые кольца, и ласточка совьет гнездо в гнезде могучего орла, медведь обнимет лань лесную, и волки на твои колени положат головы свои, тогда возьми свою суму и босиком ступай по травам – и будешь пастырем святым, во ржи лиловым васильком.

Зеркальцев испытывал такую нежность, такую благодарность к этой сказочной молитве, которую когда-то читал в своих детских растрепанных книжках, и мама приносила с мороза скользкую голубую сосульку, и она таяла в стакане на его детском столе.

– Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь. – Отец Антон взял кропило и этим движением рассыпал кристалл, вернул все лучи и звуки и запахи в реальный мир, в котором блестело призматическое сооружение с неоновой надписью: «Оазис» и стеклянной бычьей головой. Отец Антон окунул кропило в чашу и стал брызгать вокруг, создавая в воздухе вихри солнечных капель, сверкающие колеса из множества радужных брызг.

Завершил обряд освящения. Служка в скуфейке убрал с капота джипа алую скатерть и чашу.

– Ну что, отцы, отправимся чествовать князя? – спросил священник.

– Я бы хотел, отец Антон, показать вам мое новое производство, которое может служить отличным примером модернизации.

– Покажите его Петру Степановичу, а я, с вашего позволения, отправлюсь в дворянское собрание. Там и встретимся. – И он укатил на машине, которая была построена с учетом его тяжеловесной могучей фигуры.

Они приблизились к воротам строения. Охрана отдала честь. Стальная створка ворот покатилась в сторону, и они оказались в замкнутом высоком пространстве без окон, озаренном ровным матовым светом.

И первое, что увидел Зеркальцев, были яркие, из нержавеющей стали отсеки, соединенные между собой, как вагонетки. В каждой вагонетке стояла корова – молодая, с шелковистой глазированной шерстью и нежным розовым выменем, или старая, с костяным хребтом, стертыми боками и отвисшим истрепанным выменем. Черные, с белыми пятнами, белесые, с темными крапинками, рыжие. Все стояли головой в одну сторону, и у каждой из глаз текли слезы.

– Это мое новшество, вклад в модернизацию, которая будет сопутствовать восстановлению монархии в России. – Макарцев повел рукой поверх коровьих голов. – Напрасно думают, что монархия предполагает остановку прогресса. Такого мясокомбината вы не увидите на всем северо-западе, включая страны Балтии. Все оборудование изготовлено немецкими и японскими концернами, теми, что поставляют роботы для сборки вашего «Вольво-ХС90». Здесь вы не увидите человека, а только роботы, фотоэлементы, автоматику и телемеханику. В полном смысле – бесчеловечное производство. – Он усмехнулся и прикрыл ладонью какой-то лучик, пересекавший пространство и ударявший в темную линзочку. И вдруг все зашумело, задвигалось. Из стальных бортов вагонеток ударили струи воды, завращались огромные косматые щетки, какие бывают на автомойках. Они шлифовали коровьи бока, ныряли под брюхом, прохаживались вдоль спин и голов. Коровы порывались прыгать, но со всех сторон их окружали косматые вихри. Щетки исчезли, и вагонетки наполнились белой перламутровой пеной, пузырящейся и бурлящей. Коровы выглядывали из пены, как женщины из джакузи, водили огромными слезными глазами.

Внезапно пена сошла, и влажные, стеклянные от воды животные стояли среди белой стали, упираясь в мокрый пол промытыми копытами.

К передней вагонетке двумя бесшумными рывками приблизился кронштейн, состоящий из железных мускулов, с толстым резиновым кабелем. В маленькой хищной голове торчал медный штырь, похожий на клюв, и горело рубиновое жаркое око. Зеркальцева испугало появление этой металлической птицы, отточенный медный клюв, нацеленный в близкий коровий лоб с белым шерстяным пятном, беспощадный рубиновый глаз, озирающий жертву. Жилистая железная шея нанесла удар, медь коснулась коровьего лба, и вся корова окуталась голубой пульсирующей молнией, словно вырвались из-под кожи синие вены. На рогах загорелась золотая корона, из-под копыт брызнули красные искры, и корова молча осела, под ней раскрылся пол вагонетки, и она соскользнула в блестящий металлический желоб и понеслась вниз, как несутся с ледяных горок на веселых зимних аттракционах.

Вагонетки сдвинулись, и следующая корова оказалась под медным клювом. Рубиновый глаз переливался, в нем пульсировали алые ободки. Удар. В коровьей голове взорвался шар электричества, прокатился по телу, взрывая по пути сердце, легкие, печень. Вырвался из-под копыт электрической кометой, и корова рухнула в открывшуюся под ногами дыру, помчалась, скользя боками, по желобу из нержавеющей стали.

Зеркальцеву стало дурно. Ему казалось, жилистая костлявая шея тянется к его голове, медный штырь выбирает на его темени точку, чтобы вонзить в нее молнию, и страшный взрыв выбьет у него из орбит глаза, изорвет в куски сердце, и его последняя мысль будет сожжена слепящим электричеством.

Вагонетки подвигались одна за другой. Коров убивали током, и они уносились в бездну, виляя тяжелыми бедрами, нелепо оголяя безволосые ляжки, колыхая розовым выменем.

– Пойдемте дальше, мой друг. – Макарцев поддержал Зеркальцева под локоть. – Как предсказывал старец Тимофей: «Поражен не громом, но молнией, не от людей исходящей».

Они спустились на этаж ниже, в овальное, облицованное кафелем помещение. Вдоль стен сияло белое стальное русло, отражавшее свет ослепительных люстр, делавших помещение похожим на огромную операционную. Из потолка, сквозь разъятый люк, рушилось по скользкому склону тело коровы. Его хватала на лету могучая, с бицепсом и стальными жилами рука. Сжимала, окольцовывала по ребрам двумя блестящими пальцами, грудная клетка трещала, а разметанные в стороны ноги дергались судорогой. Рука поворачивалась, опрокидывала корову вниз головой. Робот выталкивал из себя белое лезвие и делал на горле коровы глубокий надрез. Из растворенного горла начинала хлестать черная кровь, била в стальное русло, текла красным жарким ручьем, над которым качалась рогатая, с выпученными глазами голова, брызгая звенящей гущей. Робот ударил корову в сердце заостренным цилиндром. Поршень вогнал в сосуды сжатый воздух, и кровь под давлением побежала быстрее, сцеживаясь, надувая на горле розовые пузыри.

Зеркальцеву стало дурно. Запах горячей крови, ее нестерпимо-алый цвет, блеск белой стали, проплывавшая мимо голова с высунутым языком и живых синим глазом – он покачнулся, но Макарцев ловко его подхватил и прижал к ноздрям ватку, пропитанную нашатырем.

– Не стыдитесь своего обморока, – произнес он. – Когда к нам в Красавин приезжал премьер Евгений Ростиславович Хлебопеков, человек незаурядного мужества, он тоже здесь потерял сознание.

Коровы шумно падали с неба, но их подхватывали стальные руки, вертели, взрезали горло, и свисавшие из неба коровы, окольцованные сталью, текли над стальным желобом, орошая его красным ливнем.

Роботы вскакивали, словно скрывались в окопах. Набрасывались на туши, выхватывая из пазов лезвия, пилы, острые кусачки. Опиливали рога, отрезали уши, отсекали копыта, откусывали мягкие губы. Все это падало в отдельные ящики, которые двигались по транспортеру вслед за коровами, над красными языками крови. Зеркальцев с ужасом смотрел, как наполняют контейнер шерстяные уши, как влажно кровоточат мягкие губы, и безгубая, оскаленная голова с черенками отпиленных рогов раскачивалась, как маятник.

– У нас безотходное производство, – гордясь робототехникой, произнес Макарцев. – Мы не теряем ни кровинки, ни слезинки.

Тонкая рука с отточенной стальной ладонью, напоминавшей совочек, потянулась к коровьей голове. Вонзилась в глазницу. Слегка повернулась в ней и вытащила наружу лиловый стекловидный глаз с набухшим белком и красными корешками сосудов. Стряхнула глаз в ящик, где уже блестело, круглилось с застывшим выражением ужаса множество выдранных глаз. Безглазая голова с дырами, наполненными кровью, скалилась, лишенная губ, фарфоровыми зубами.

Роботы вскакивали, падали, кружились на месте, обнимая коров, словно танцевали с ними вальс. Они страстно припадали к умерщвленным животным. Целовали их. Раздвигали промежности. Просовывали железные пальцы во все влажные кровоточащие дыры. Утомленно, насытившись страдающей плотью, отлипали, падали навзничь, пока следующая туша ни приближалась, и роботы, как усталые палачи, вновь поднимались, принимаясь за дело.

Зеркальцев понимал, что его привели сюда не случайно. Ему преподают беспощадный урок, который должен избавить его от иллюзий и заблуждений. Ему открывают простую изначальную истину, что мир зиждется на коровьих слезах. Материнская любовь к ненаглядному чаду. Церковная проповедь. Божественная симфония и бесподобный стих.

Возвышенная мысль и утонченное чувство. Все зиждется на коровьих слезах, которые текут из этих фиолетовых вырванных глаз, и один из них, промахнувшись мимо ящика, упал в стальной желоб, и его сносит в красном потоке. Его готовят к чему-то, что после зрелища этой бойни уже не покажется невозможным, безнравственным и ужасным, а лишь следствием и продолжением этого жуткого вальса, в котором кружатся оскаленные хохочущие коровьи головы.

Теперь коровы плыли по воздуху, не касаясь земли, похожие на фантастических воинов в ритуальных масках. Обрубки передних ног напоминали факелы с красными клубками огня.

Робот, похожий на горбуна, приблизился к туше и с подобострастным поклоном привратника провел чем-то легким по коровьей груди, словно стряхивал пылинки, а потом по плечам, будто сбивал с воротника нападавший снег. Отскочил, как проворный слуга, уступая место могучему камердинеру. Тот наложил железные длани на коровьи плечи, с силой потянул вниз, и коровья шкура стала с треском слезать. Сползала, как шуба, и ее подхватывал другой робот, встряхивал, надевал на распялку, и пятнистая черно-белая шкура поплыла вслед за красной, а та догоняла белесую в темных крапинах. Шкуры, как снятые шубы, плыли в невидимый гардероб, а раздетые догола коровы обнажали свое истинное строение из синеватых жил, лиловых хрящей, красных сухожилий и мускулов и жемчужно-белых ребер, окутанных едва заметным розовым паром.

Зеркальцев оглушенно хотел понять, как это связано с цветущими лугами, летучими дождями, звенящими подойниками. С добротой простых русских женщин и всем чудесным крестьянским укладом, о котором читал у Бунина и Есенина, находя у них ответы на свои невнятные, непродуманные вопросы о смысле бытия, о божественной природе человека, о сущности богоизбранной России.

На пути проплывавшей туши поднялся робот, похожий на могучую гориллу, коротконогий, длиннорукий, с блестящей фрезой на узколобой голове. Боднул головой тушу, погрузил в мясо блестящие зубцы, повел вниз от горла до паха, словно жадно обнюхивал, оставляя в туше темную щель. Двупалые руки просунулись в щель, ровным мощным усилием стали ее раздвигать, и туша затрещала, стала раскрываться, как платяной шкаф. И в этом шкафу висели большое красное сердце, голубые кишки, черная глянцевитая печень, прозрачные, как кружевные сорочки, легкие. Рука с крючком погрузилась в шкаф и стала вытряхивать из него содержимое – все пиджаки и кофты, все шляпы и галстуки, все сорочки, манишки и блузки. Все это подхватывалось конвейером и уносилось. Красный раскрытый шкаф с черно-алым пустым нутром медленно плыл на цепях, а стальная горилла раздваивала его на две половины, красные, с сизыми и перламутровыми сухожилиями, с каркасом розовых ребер.

Зеркальцев чувствовал, как его одежда пропиталась кровавым туманом. Как в легкие ему попадает множество кровяных телец, которые, как крохотные угольки, вызывают жжение. Ему казалось, что его обложили пластами липкого парного мяса, плюхнули на лицо тяжелую глянцевитую печень. Ему казалось, он понимает, откуда в мир приходят революции, свирепо истребляющие народы. В чем истинная причина Сталинградской битвы, где перемалывались миллионы молодых свежих жизней. Откуда взялись Катынь и Бутовские расстрельные рвы. Над всей земной жизнью высоко в небесах, там, где должен быть Бог, проплывает на блестящих цепях багровая коровья туша, роняя в мир бессчетные кровяные тельца.

Громадная операционная опустела. Сиял забрызганный кровью кафель. Блестел стальной белый желоб с комочками свернувшейся крови. Пахло парным мясом и утробным зловонием. Казалось, здесь только что проходило сражение хищных динозавров, напавших на медлительного игуанодона и сожравших всю его плоть.

Все роботы улеглись в свои футляры и ниши, были похожи на стальные скелеты, заключенные в саркофаги.

Макарцев в белом костюме с малиновым артистическим бантом стоял у маленького электронного пульта с мигавшими кнопками. Это он легким нажатием кнопки уложил в гробы все множество стальных чудовищ. И он же, нажав другую кнопку, был способен воздвигнуть из гробов все режущее, чавкающее, хлюпающее скопище, мерцающее множеством раскаленных глаз.

– Вы давеча, Петр Степанович, побывали в Тимофеевой пустыни, и у вас возникла странная мысль, что в сей обители содержится силой жена нашего премьера Евгения Ростиславовича Хлебопекова. Но вы благодаря своему уму и здравому смыслу тут же отвергли эту нелепую мысль. И впредь гоните ее. А ежели возникнет какое сомнение, обращайтесь к отцу Антону, истинному духовидцу и пастырю. И уж на худой конец, ко мне, немного преуспевшему в толковании пророчеств.

Макарцев держал палец возле мигающей кнопки, и Зеркальцеву казалось, что он вот-вот ее нажмет. И тогда из футляров с лязгом и скрежетом вскочит вся свирепая стальная стая и станет рвать его, клевать, выдергивать из него живые органы, распиливать череп, вычерпывать мозг, и его обезглавленное четвертованное тело уплывет на цепях в туманную даль операционной.

– А теперь, любезный Петр Степанович, нас ждут в дворянском собрании. Воздадим должное светлейшему князю Леониду Сергеевичу Лагунцу.

На выходе из помещения услужливый охранник преподнес Зеркальцеву небольшую баночку, в каких продают пиво. На баночке была нарисована красивая коровья голова и красовалась надпись «Оазис».

– Это сувенир, Петр Степанович, – пояснил Макарцев. – Здесь содержится воздух, оставшийся после разделки изделия. Если угодно, коровья душа. Я вам говорил, что у нас безотходное производство.

Глава 12

Дворянское собрание, куда приехали Зеркальцев и Макарцев, располагалось в здании, где в советское время размещался Дворец пионеров. Здание было отремонтировано, его планировка изменена, введены элементы интерьера, говорившие о новом предназначении. Два каменных льва украшали ворота. Крыльцо с колоннадой было устроено так, что на него могли въезжать дорогие машины. На фронтоне красовалась геральдическая восьмиконечная звезда с монограммой. Внутри здания были залы, гостиные, каминные, хранилище древних книг, богатые буфеты. На потолке был плафон с масляным изображением царственной персоны в горностаевой мантии, принимающей корону от ангелов. Серебристое лицо царя удивительным образом напоминало лицо Кирилла Федотовича Голосевича.

В просторном зале с плафоном и ионическими колоннами было людно. Вдоль стен стояли столы с закусками, официанты разливали вино, крепкие напитки. Собравшиеся соединялись в небольшие группы, чинно жевали, чокались, исподволь поглядывая на белые с позолотой двери, из которых ожидалось появление Лагунца.

На пороге их встретил оживленный и торжественный Иван Лукич Степов, и Макарцев передал Зеркальцева на его попечение. Сам же заторопился и исчез за позолоченной дверью.

– Как я вам рад, дорогой Петр Степанович! – искренне приветствовал его Степов. – Не правда ли, знакомство с нашим городом доставляет вам удовольствие? Здесь, на торжественную церемонию, собрались лучшие люди Красавина, можно сказать, элита, а еще правильнее – гвардия, на которую будет опираться новый русский монарх. Кропотливыми усилиями, тщательным отбором мы создаем новое русское дворянство, среди которого уже есть несколько титулованных особ, а также тех, кому доверены высшие посты при дворе. Пойдемте, дорогой Петр Степанович, я вас познакомлю.

В стороне, держа тарелку с ломтями семги и толстый стакан с виски, стоял господин, тяжелого сложения, мрачного вида, в черном застегнутом пиджаке. Издалека на руке, сжимавшей стакан, был виден золотой увесистый перстень.

– Это начальник таможни Евлампиев. Он же барон фон Мек, будущий канцлер двора. – Он подвел Зеркальцева к барону. – Желаю здравствовать, Евграф Тимофеевич, – приветствовал его Степов. – Позвольте представить гостя нашего города – Петра Степановича Зеркальцева.

Барон просопел сквозь темные волосатые ноздри, оттопырил палец с перстнем в знак приветствия и спросил:

– В чем изволите держать сбережения? На счетах или в ценных бумагах?

– В портмоне, – нашелся с ответом Зеркальцев, и его ответ был принят за хорошую шутку.

– Как поживают Елена Григорьевна и ваши симпатичные мальчики? – поинтересовался Степов.

– Жена говорит, что в Лондоне климат ни к черту. Рвется в Дубай. А парни – молодцы, заканчивают стервецы Оксфорд.

Отводя от барона Зеркальцева, Степов пояснял:

– Здесь, в России, предстоит великая смута, быть может, гражданская война. Есть негласный указ государя – всех жен и детей отправить за границу. Пусть дети получат хорошее образование. Нам нужна образованная аристократия.

Через зал торопился высокий худой господин с вдохновенным лицом и утиным носом, что делало его похожим на летящую утку. В лацкан его пиджака была вколота булавка с крупным изумрудом.

– Это начальник областного ЖКХ, Корюшкин Геннадий Фомич, очень богатый человек. Ему присвоили титул виконта, и он, признаться, немного ревнует к барону фон Мек. – Степов остановил виконта и представил Зеркальцева.

– А вы, случайно, не родственник Зиновию Аркадьевичу Зеркальцеву из Минэкономразвития? – радостно всполошился виконт. – У нас есть общий интерес по линии «Дойчебанка».

– Как детишки, Геннадий Фомич? – поинтересовался Степов.

– Один шельмец бросил Сорбонну. «Хочу, – говорит, – стать человеком мира и поехать в Непал». А другой – молодец, заканчивает академию гостиничного бизнеса.

– Замечательно, Геннадий Фомич, мы как раз собираемся строить в Красавине ВИП-отель для августейших особ.

Еще одному вельможному гостю был представлен Зеркальцев. Крупный, упитанный, с властным холеным лицом и крепким военным подбородком, господин оказался генералом МВД, Лизуном, руководителем областного масштаба. Ему недавно был присвоен титул графа, и его грудь украшала осьмиконечная, усыпанная сапфирами звезда, подобная той, что красовалась на фронтоне дома.

– Остап Трофимович, как прошло ваше африканское сафари? – приветствовал его Степов. – Говорят, вы убили льва?

– Это мой третий лев, – с достоинством ответил граф. – Я жду, когда мне пришлют чучело, и я подарю его дворянскому собранию. Кстати, Иван Лукич, вы говорили, что можете организовать мне встречу с представителем «Бритиш петролеум».

– Он приезжает на следующей неделе. Мы постреляем в заказнике косуль.

Степов подводил Зеркальцева то к одному, то к другому гостю. Здесь были заместители губернатора, отвечающие за дороги, газификацию, капитальное строительство. Были банкиры, владельцы строительных фирм и владельцы бензоколонок. Был прокурор, областной судья, председатель Следственного комитета. Были сухощавые, приземистые дельцы, с золотыми цепями на шеях и запястьях, которых Степов называл «конкретными товарищами». Все они были дворяне, все обладали титулами, придворными должностями, такими как камергер, тайный советник, церемониймейстер двора. И все были прекрасно осведомлены о котировках, брендах, баррелях, индексах Доу-Джона, а также ценах на аренду навигационных спутников Глонасс.

Зеркальцевым были замечены две Алевтины в одинаковых, мышиного цвета, платьях, в синих колготках, на высоких стучащих каблуках. Они пили шампанское, и на их пергаментных щеках горели красные пятнышки.

Зеркальцев чувствовал спаянность собравшихся в зале, неразрывность, какие случаются между людьми, заключившими между собой незыблемый договор, скрепленный общим интересом, общей тайной, быть может, сообща пролитой кровью.

Бравурно, звонко, торжественно зазвучал невидимый рояль. Белая, с золотыми вавилонами дверь распахнулась, и из нее в зал шагнул Голосевич в военном мундире, эполетах и высоких ботфортах, на которых позванивали шпоры. Следом решительно и властно выступал отец Антон в черной шелковой рясе, с золотым крестом, рыжебородый, синеглазый и мощный. Макарцев, шагнув, придержал белую золоченую створку, пропуская генерала ФСБ Лагунца. Он был в коротком военном сюртуке, белых лосинах с рельефными клубнями между ног, с короткой серебряной шпагой на золотой цепочке. Следом за ним шагал человек с костяным лицом и лысым бугристым черепом. Зеркальцев вспомнил, что видел его в ресторане «Милорд» при первом свидании с генералом.

Все сначала колыхнулись к ним, а потом распались, уступая дорогу, салютуя наполненными бокалами. К отцу Антону образовалась очередь желающих получить благословение. Он давал целовать свою пухлую, усыпанную перстнями руку, а графа Лизуна не подпустил к руке, а расцеловал троекратно.

Отец Антон обвел всех синими проникновенными глазами и, дождавшись тишины, заговорил:

– Братья и сестры, близок час, когда по воле Господа нашего Иисуса Христа, во исполнение предначертаний нашего святого старца Тимофея явлен будет России царь с серебряным лицом, что положит долгожданный конец нашему нестроению, вновь соберет по частицам расколотую чашу Российской империи, и мы эту чашу, полную русских слез и молитв и праведной русской крови, поднесем Господу со словами: «Вот тебе, Господи, наш русский потир», да станем пить из него, как пили до нас наши предки…

Зеркальцеву было знакомо воздействие этого рокочущего, магического голоса, от которого мир превращался в кристалл и все явления этого мира преломлялись в кристаллической грани, выходили по ее другую сторону в иную реальность. Но он крепился, не позволял себе превратиться в луч и уйти из этого мира.

– Вы – сыны Господни и слуги государевы, которых создали чудесные силы русской истории, и вам надлежит окружить новый русский трон и исполнить работу слуг государевых по утверждению нового Русского царства. Но должен среди вас явиться муж, сердцем крепок, умом ясен, дланью бестрепетен, что станет вершить государеву волю во всей ее полноте, не внимая жалобным воплям караемых, слезам делающих зло, клевещущим на царя и на царства. Оттого мы явились сюда на наш Священный собор, чтобы избрать из своей среды светлейшего князя. Он станет оком государевым, опорой трона, грозой врагам, защитой верных. И да не сдуют злые ветры ни единой серебряной пылинки с августейшего лица…

Зал дворянского собрания превратился в голубой кристалл, и сквозь его прозрачную грань понеслись световые лучи и звуковые волны. Зеркальцев превратился в крохотный спектр там, где луч погружался в синеватую плоскость, выпорхнул перламутровой радугой там, где луч излетал из плоскости.

– Где собор цветком чертополоха, под снежной шапкой, в голубых сосульках, невнятной надписью, как золотым пером, писца безвестного на черной бахроме, там топоры уставшие на плахах, там кружево душистого корсета, там пятипалая багровая звезда среди могил бездонной глубины.

Зеркальцев невероятным усилием вырвал себя из голубой преисподней, как вырывают иглу из сердца. И снова было дворянское собрание, ионические колонны, близкое, напудренное серебром лицо Голосевича.

– А теперь, братья и сестры, начнем обряд посвящения.

Степов покинул Зеркальцева и через минуту возник возле Лагунца, облаченный в голубой шелковый плащ. К нему присоединился Макарцев в таком же струящемся голубом плаще. В руках у них оказались старинные мечи, которые вдруг оделись прозрачно-голубым пламенем, словно политые спиртом. Пламя не гасло, и казалось, мечи излучают мистическую лазурь. Оба меча скрестились над головой Лагунца. Его сухощавое лицо с куршавельским загаром казалось сосредоточенным и жестоким. Клубни под белой кожей лосин, казалось, набухли и дышали неукротимой силой. Он придерживал короткую серебряную шпагу, чувствуя над головой священную лазурь.

Рядом появился верный соратник, агент по особым поручениям Корней, с костяным лошадиным лицом и голым черепом. Он был в длинном бархатном пиджаке, из-под которого извлек молоток, хромированный, блестящий, на длинной ручке из красного дерева. Он дохнул на блестящий металл молотка, как это делает человек, протирающий очки, и несколько раз провел по инструменту бархатным пологом пиджака. Передал молоток Лагунцу.

– У живота подушка, в мыслях молоток, – произнес Корней загадочную фразу, которая отозвалась в Зеркальцеве беспокойством и больным предчувствием.

Отец Антон взмахнул рукавами облачения, похожими на широкие черные крылья.

– Пусть разобьются вдребезги замыслы врагов, умышляющих зло против царства, как кувшин разбивается от удара пресветлого князя!

Появился глиняный кувшин, который поднесли Лагунцу, и он решительным ударом сокрушил глину кувшина, рассыпал ее на мелкие осколки, как рассыплет в прах все заговоры и козни врагов трона.

– Пусть незыблемы будут скрепы, соединяющие в нашем царстве все сословия, вся звания, все народности. Пусть крепкая длань пресветлого князя удерживает в целостности великое царство!

Лагунцу поднесли две доски и большой кованый гвоздь. Несколькими точными сильными ударами он вогнал гвоздь, сколотив наглухо обе доски.

– Пусть вдохновит на подвиги сердца подданных государя нашего и высечет из их сердец искры любви и служения!

Лагунцу поднесли большой кусок кремня, и тот стал бить в него молотком, высекая искры. Было видно, как напрягаются под военным сюртуком мускулы, и клубни трепещут и сотрясаются при каждом ударе.

Все отступили, и вперед вышел Голосевич, царь с серебряным лицом. Он был торжественно красив, голубые глаза навыкате смотрели милостиво и слегка печально. Он держал в руках алую, в шелковых разводах, ленту, которую надел на Лагунца, когда тот верноподданно склонил перед царем голову. Расправил ленту и нацепил на нее осьмиконечную золотую звезду, усыпанную алмазами. В центре звезды, среди лучей и блесков, виднелось изображение старца Тимофея, каким увидел его Зеркальцев во время полета в ноосферу.

– Тебе, светлейший князь, даруем мы высшую награду Империи, Звезду Тимофея первой степени, – произнес Голосевич.

И тогда на сухощавом аскетическом лице Лагунца появилась ослепительная улыбка, но не та, что очаровала Зеркальцева при их первом знакомстве. Теперь эта улыбка напоминала грозный оскал, беспощадную непреклонность, фанатичную веру, отчего Зеркальцеву стало худо. И в нем проснулся реликтовый ужас, унаследованный от изнасилованных и истребленных предков.

Церемония между тем продолжалась. Мечи, охваченные голубым огнем, исчезли. На огромном серебряном блюде слуги внесли испеченную румяную звезду, подобную той, что красовалась на ленте Лагунца.

Тесто звезды было поделено на множество ломтей, и каждый из присутствующих брал ломтик и жевал, запивая из чаши с вином, которую ему подносил слуга. Звезда была осьмиконечной просфорой, из которой брали частицы, сочетаясь в мистическое братство. Зеркальцев тоже отведал звезды. Сжевал остроконечный зажаренный ломтик. Тесто было нежное, пресное, чуть сладковатое. Вино из золотой чаши было похоже на теплый церковный кагор.

Сердцевина звезды с изображением старца досталась князю, и Лагунец тщательно пережевал тесто с тисненым образом святого, погружая этот образ в самую свою сердцевину.

– Господа. – Лагунец перестал жевать и некоторое время еще молчал, прислушиваясь к тому, как материальный, запечатленный на тесте образ превращается у него под сердцем в чистую духовность. – Господа, воцарение государя императора на престол, как предсказывал святой праведник и пророк, – это дело Божье, и ничто не может ему воспрепятствовать. Но удержать государя на троне, начать работу по воссозданию великой русской Империи – это дело рук людских, наших с вами рук, господа. – Он вытянул и показал свои сильные напряженные ладони. – Я обещаю, господа, что посвящу имперскому делу всю свою энергию, отдам этому делу всю мою ненависть и любовь.

Верный помощник, исполнитель ответственных поручений достал из бархатного пиджака молоток и поцеловал блестящий набалдашник.

– Предупреждаю господ либералов и социалистов всех мастей, сторонников парламентаризма и так называемого социального равенства – или вы присягнете престолу, или вас ждут работы по сооружению второй очереди Беломоро-Балтийского канала. Даю слово князя!

Корней благоговейно поцеловал молоток, как целуют крест.

– Сразу же, в день воцарения, мы начнем воссоединять былые имперские земли на западе, юге и востоке. Уже отработаны имперские технологии на нашем городском рынке, и этот драгоценный опыт мы распространим на другие рынки, которые станут поставлять проверенные кадры имперских строителей. Слово князя!

Корней поцеловал молоток, и Зеркальцеву послышалось, как он пробормотал: «У живота подушка, в мыслях молоток».

– Наш извечный враг Европа, особенно англосаксы, станут противодействовать нашему возрождению. Мы предвосхитили их коварные планы. Во всех европейских столицах, особенно в Лондоне, созданы колонии русских людей, состоящие из наших жен и детей. Мы организуем в глубоком тылу противника центры нашего сопротивления и внесем хаос в их экономическую и культурную жизнь. Уж поверьте, мы это сделаем!

Корней нежно поцеловал молоток, как если бы это был душистый цветок.

– Нам предстоит провести модернизацию страны, и пусть нас не уверяют, что монархия предполагает архаические формы хозяйствования. Посетите высокотехнологичное предприятие «Оазис», построенное нашим собратом Василием Егоровичем Макарцевым, и вы поймете, что такое модернизация в сочетании с православной монархией.

Корней что-то нашептывал в молоток, какой-то языческий заговор или молитву фетишиста, и Зеркальцеву показалось, что у молотка открылись глаза, растворился небольшой алый рот, и Корней поцеловал молоток в губы.

– Нам не нужно будет содержать сильной армии, мы не станем тратить национальные богатства на разработку новых типов вооружения, изнывать на переговорах по сокращению ракет и боеголовок. Мы располагаем оружием, недоступным противнику. Мы разработали технологию управления истории в интересах государства Российского. Бог даровал России сокровище – святого старца Тимофея и его пророчества. Создавая духовную академию толкователей на базе Тимофеевой пустыни, собирая в стены обители девственниц с мистическим даром толкования, мы сможем истолковывать пророчества и притчи старца в интересах России. Без войн и дорогостоящих подрывных операций поворачивать ход истории в нашу пользу.

Все взоры устремились на Алевтину Первую и Алевтину Вторую. Обе женщины разрумянились от выпитого шампанского и с легким отвращением посмотрели на Корнея, который продолжал тупо целовать молоток.

– Но есть еще один величайший проект по объединению вокруг православного престола всего христианского мира, что наконец положит предел богопротивной усобице братьев во Христе. Но об этом проекте вам расскажет отец Антон, главный богослов и догматик, когда все мы отправимся на святой источник, чтобы совершить обряд омовения.

Князь завершил свою речь, и Корней последний раз поцеловал молоток и спрятал под полой бархатного пиджака.

Когда церемония уже завершалась, в зал вбежал запыхавшийся, неряшливо одетый коротышка со съехавшим набок галстуком, с нестираным воротником. Он сунулся к одному, другому столу в поисках бутербродов. Схватил оставшийся огрызок колбасы, слил в один бокал остатки вина из трех соседних, стал жадно жевать, запивая.

– Кто сей господин? – спросил Зеркальцев у Степова, который снова окружил его своим вниманием.

– А это губернатор. Придурок. Его поставили «конкретные товарищи», для протокола. Бывший десантник. По праздникам с парашютом прыгает и все на голову приземляется.

Зеркальцев перехватил удалявшегося агента Корнея:

– Скажите, Корней, почему вы все время повторяете: «У живота подушка, в мыслях молоток»?

Корней помолчал, раздумывая, следует ли ему отвечать.

– Пророчество старца. Толкование не найдено, – и отошел, неся у сердца магический инструмент, игравший в имперских ритуалах важную, но непонятную Зеркальцеву роль.

Когда все толпились у выхода, чтобы занять место в машинах и отправиться на святой источник, Зеркальцева остановил Лагунец:

– Всего несколько слов, Петр Степанович. Я заметил, что вы отведали частичку звезды. Это в некотором роде сблизило вас с нами, включило вас в наше дворянское братство. Мне кажется, мы бы могли сблизиться еще больше.

– Право, не знаю, Леонид Сергеевич. Если честно признаться, я машинально проглотил ломтик звезды. Просто хотелось попробовать. Да и какой, посудите сами, я дворянин? Мы, Зеркальцевы, из мещанского сословия.

– Это не может быть препятствием. Современная генетика и молекулярная биология исследует человека на уровне гена. И в каждом есть частичка, роднящая его с царем Давидом, Навуходоносором или королем инков. Так что мы легко обнаружим в вас признаки дворянства. Сделаем вас потомственным дворянином и для начала присвоим титул маркиза. Пусть это не слишком по-русски. Но в Империи все титулы звучат звонко.

– Уж не знаю, Леонид Сергеевич.

– Я не настаиваю, Петр Степанович. Никакого насилия. Просто Империи нужны будут талантливые пропагандисты и властители дум. А вам нет равных. Приблизившись к трону, вы получите доступ к тайнам, к которым вы теперь, кажется, безуспешно стремитесь.

Лагунец улыбнулся своей чарующей улыбкой и, придерживая легкую шпагу, сверкая звездой, направился к выходу.

Глава 13

Огромная вереница роскошных автомобилей покинула Красавин и растянулась по шоссе, ведущему к святому источнику. Городская знать расположилась в «ауди», «мерседесах», «бентли», «шевроле», и за каждым автомобилем представительского класса двигался джип, полный верной охраны. Святой источник бил из горы и бежал по склону, сочно сверкая на солнце. Там, где он истекал из горы, была устроена купальня и над ней возведена надкладезная часовня. Перед часовней росла одинокая большая береза. Весь склон горы был усеян людьми. Странники, богомольцы, убогие, калеки, батюшки из отдаленных приходов, монахи из нищих обителей, группы слепцов, безрукие и безногие солдаты, беременные женщины. Одни отдыхали на горе, другие пили из ручья, третьи, стыдливо обнажаясь, входили в купель. Читали молитвы, пели, обменивались новостями и слухами. И все были потревожены накатившей армадой автомобилей. Гора зачернела лаком, заблестела стеклами. Вальяжные господа покидали салоны. Дюжие охранники теснили народ, отгоняли попрошаек. Очищали пространство между простолюдинами и наехавшей аристократией.

Зеркальцев, покинув машину, ходил среди народа, всматриваясь в усталые, смуглые от пекущего солнца лица, и на всех была тень усталости, смирения и какой-то безнадежной готовности ждать то ли чуда, которое никак не наступало, то ли собственной смерти, за которой не нужно было далеко ходить.

Под березой, укрываясь в ее бледной тени, сидели богомольцы, и Зеркальцев присел на теплую землю, по которой скользила розовая сетчатая тень. На него не обратили внимания, приняли за странника, утомленного долгой дорогой. Ствол березы был старый, в наростах и вмятинах. На коре темнела заплывшая надпись: «Адам плюс Ева равняется», и после знака равенства было вырезано сердце, пронзенное стрелой. И Зеркальцев подумал, что эта береза и есть Древо познания Добра и Зла, тянет корнями воду из священной горы, преображая ее в просторную, накрывающую все мироздание крону. Он сидел в тени вещего дерева, прислушиваясь к людской молве, и молва была о скорбях, тех, что случились, и тех, коим еще суждено случиться.

– А в Почаевской лавре есть один старец по имени Амвросий, так он говорит, что есть такое слово, вроде заговора, что если его кто знает и скажет, то от этого слова разом все самолеты попадают, – говорил немолодой русый бородач с загорелой шеей и открывавшейся за воротом рубахи влажной белизной. Он расшнуровал свои большие стоптанные ботинки, но не снимал, стесняясь сидящих рядом женщин.

– А у нас на приходе есть один человек, который бывал на Афоне. И монахи говорят, будет большая война. Всех против всех, и опять в России большая кровь прольется. – Худощавая тонконосая женщина повязывала косынку, из-под которой виднелись влажные после омовения волосы. – Россия всему миру упрек, потому что в ней Христос проживает.

– Говорят, в Москве, в Кремле, двое живут с собачьими головами. Не отличишь, одной породы. То один выходит на телевизор и лает, то другой. А отличие в тени. У одного тень красная, вроде кумача, а у другого травяная, зеленая, – произнес старичок с синими наивными глазками, тщетно пытавшийся сглодать пустыми деснами корочку хлеба. Не изглодал, только обмусолил и спрятал корочку в холщовую сумку.

– Говорят, с севера большой лед идет. Скоро все подо льдом замерзнем. Говорят, американцы такое устройство придумали, что оно на Россию лед гонит, – строго сказал мужчина в поношенном военном кителе без погон, с оборванными пуговицами.

– Молись жарче, лед и растает, – тихо сказала старушка, круглая и мягкая, как шерстяной клубочек, и перекрестилась со вздохом.

Зеркальцев слушал вести, гулявшие по Руси, передаваемые из уст в уста, и эти вести отзывались в нем тихой печалью и необъяснимой любовью.

«Мой народ», – думал он, чувствуя таинственное родство с этими русскими странниками, явившимися к Древу познания Добра и Зла, чтобы укрепиться в своей вере, напитаться от древа неписаной мудрости, которая позволит жить среди огней и пожаров еще тысячу лет.

Он вдруг почувствовал приближение рыданий. Горячие удушающие слезы рвались из него, поднимались от сердца к губам, на которых зрело, дрожало, росло какое-то невнятное, неведомое ему прежде слово. Словно в нем нарождался другой человек, пробивался наружу сквозь ветхую, отжившую свой срок оболочку. Или этот человек пребывал в нем всегда, дремал, не желал просыпаться, усыпляемый его безбедной, легкомысленной и счастливой жизнью. И вдруг проснулся среди этих измученных русских людей, которые были ему братья и сестры. И он боялся, чтобы рыдания не вырвались из него бурлящими слезами, не испугали собравшийся под деревом люд.

Чуть в стороне, едва накрытая тенью, сидела немолодая, исхудалая женщина с черными нечесаными волосами, похожая на цыганку. Ее огненные, фиолетовые глаза без белков жарко и жадно горели, словно она хотела вмешаться в разговор паломников, но удерживала себя, и только искусанные губы ее дрожали, и по телу пробегала больная судорога.

– А вы, люди добрые, о хорошем мечтайте, – ласково произнес маленький, с лысой головой человек, глядя сквозь очки добрыми воловьими глазами. – Вы в таком месте сидите, что вас Бог слышит, и вы ему не жалуйтесь, а говорите спасибо. «Дескать, спасибо Тебе, Боже, за все». Вы под этим деревом сидите, которое Бог для вас посадил. У него листочки целебные. Вы листочки-то, которые опали, подбирайте, а после вместо чаю заваривайте, и они вам помогут. – Старичок взял с земли опавший сухой березовый листик и спрятал его в карман. – У нас в районе человек был, раком болел. Все врачи от него отказались. Даже резать не стали. Он от этой березы осенью, когда листопад, листьев набрал и стал отвар пить. Приходит к врачам. «Ба, а где же рак твой?» Чисто. Как у младенца. – Старичок подобрал еще один листик, прижал к губам и вдохнул, и на лице его изобразилось блаженство, будто он нюхал садовую розу. – А еще один случай был. Один ученик задумал в институт поступать. А ему иностранный язык не давался. Не было таланта у него к языкам. Он этих листочков поел – и сразу десяти языкам обучился. Какую книгу ему ни дадут – китайскую, али французскую, али немецкую – с налету читает и на русский пересказывает. – Старичок спрятал драгоценный листик в карман. – А теперь о себе скажу. У меня горе случилось. Дочка, зять и двое внучат на машине разбились. Я жить не хотел, руки на себя два раза накладывал, пока мне один добрый человек не подсказал, чтоб я от этой березы листков набрал и пил вместо чая. И что бы вы думали? Горе мое прошло, и стал я жить, как во сне, и все, что болело, перестало болеть, и все, что стращало и мучило, стало как понарошку. Я и теперь, как во сне, живу. И вы мне снитесь, и всех-то я вас люблю.

Зеркальцев видел, как все, кто сидел под березой, стали оглядываться, подбирать опавшие от жары листочки и прятать кто куда мог. Зеркальцев подобрал два сморщенных ржавых листика и сунул в карман.

Черноволосая, с горящими глазами женщина трепетала от какого-то сжигавшего ее страдания. Боялась растворить рот, чтобы не полыхнуло пламя. Сжимала дрожащие, в запекшейся крови губы.

Между тем светлейший князь Лагунец совершал погружение в купель. На глазах всего люда, не испытывая смущения, он совлек с себя шелковую ленту, сюртук, рубашку, лосины, обнажив во всей наготе свое рельефное атлетическое тело. Кинулся в ледяную купель, трижды погружаясь, страстно выдыхая: «Во имя Отца!.. И Сына!.. И Святого Духа!..» Стеклянный, блестящий, отекая водой, вышел из купели и сразу попал в объятия охранника, который погрузил его в белое махровое покрывало и стал яростно растирать, после чего Лагунец предстал медно-красным, как статуя, поигрывая мускулами.

Все остальные потянулись к купели. Голосевич погружался царственно, стараясь не замочить своего серебряного лица. Макарцев мелко, зябко крестился, а Степов долго топтался на мокрых ступенях, стыдливо прикрывая пах ладошками. Кто ухал в купель с криком ужаса и радости. Кто, постанывая, постепенно погружался в студеный источник. Некоторые лишь ополаскивали лицо, плескали за ворот рубахи. «Конкретные товарищи» разделись донага, одинаковые, как братья, волосатые, кривоногие, с толстыми золотыми цепями и невероятными наколками, изображавшими драконов, рогатых зверей и похожих на Вельзевула чудовищ. Отец Антон неодобрительно рассматривал эти богопротивные фрески.

Волосатые братья плавали в купели, брызгались, фыркали, хохотали. Когда к краю купальни подошел рассеянный, нерешительный губернатор, братья ухватили его за брюки, стащили в воду и стали топить, отчего губернатор визжал, охал, захлебывался, пока его, полуживого, липкого, не вытащили на сушу. Он быстро очухался и, забавляя людей, стал изображать мокрую собаку, смешно тряся загривком и дергая ногой.

Когда омовение завершилось, отец Антон поднялся на ступени часовни, обратился лицом к народу, усеявшему склон горы. Стал сзывать его своим густым, колокольным басом, на который отзывались люди и начинали стекаться к пастырю. Зеркальцев испытал знакомое раздвоение, словно пространство вокруг расслоилось и он одной своей частью оставался на горе, у сверкающего ручья, рокочущего басом проповедника, толпы богомольцев, а другой своей частью перенесся в соседнее пространство, отделенное от первого прозрачной голубой плоскостью.

– Братья и сестры, дай вам Бог исцеления от ваших недугов и хворей, пусть пошлет утешения в ваших печалях и духовных скорбях. Но вот что скажу вам, дети мои. Многие печали, случившиеся в нашем народе и в других народах многострадальной земли, проистекли от того, что Диавол своими хитросплетениями отнял у нас главное наше сокровище – единство во Христе. Он затмил наш разум и показал в кривом зеркале каждому народу своего Христа как Христа истинного, а Христа, которому поклоняется другой народ, объявил Христом ложным, а народ тот – богоотступным народом…

Зеркальцеву казалось, что в воздухе звучат иные стихи и напевы: «Мне матушка своей печальной сказкой, где кот Баюн и стайка сыроежек, когда сосулька синяя в стекле, и так чудесен звук ночной капели, и в старой бочке черная вода с листом клиновым, я теперь один, ни матушки, ни мхов в еловой роще, ни красной шляпки милой сыроежки, а только дым необозримых снов, и только снег на розовом надгробье, где имя чудное мне птица просвистала, когда же мы опять соединимся, когда в листве возникнет промежуток, и я скользну на солнечном луче».

– Но вот воцаряется русский царь, и Диавол будет посрамлен, – грозно и настойчиво проповедовал отец Антон. – И его кривое зеркало будет разбито, и в лучах славы над всеми народами воссияет единый Бог, сладчайший Иисус. О чем было предсказано нашим преподобным старцем Тимофеем, который изрек: «Ищи встречу за облаком, и два вина будут, как одно, и два хлеба будут, как один, и прославлен патриарх, на огне прилетевший». Что значит сие предсказание? Какой ответ дают нам глубокие толкования?

При этих словах две Алевтины, совершившие омовение, не совлекая с себя облачений, с проступавшими сквозь мокрые платья пупками и сосками, надменно посмотрели на именитых сограждан, чье могущество содержалось в кошельках, а не в сияющей ноосфере.

Зеркальцев же ничего этого не видел, пребывая за синей прозрачной стеной, в потусторонней реальности, где певуче звучало: «Когда на елке свечка затрещала и замерцал стеклянный дирижабль, тогда в долинах раздались тамтамы, и мне навстречу вышла африканка, она мне подарила плод румяный, тот самый, что висел на детской елке, и я узнал его по аромату, по капельке запекшегося воска, и я отнес его обратно к елке, и мама мне сказала, где ты был, но потянулись белые дороги, и им конца и края не видать, и этот путник, что в снегах растаял, чей след пропал за белым горизонтом, чье имя навсегда тобой забыто, тот путник – это я, вкусивший плод».

То было там, по другую сторону прозрачного голубого стекла. Здесь же, на горе, бежал священный ручей. На одном его берегу толпился народ – богомольцы, калеки, утомленные странники. На другой стороне стояли вельможи – камергеры, тайные советники, церемониймейстеры, лейб-медики, чиновники Тайной канцелярии. Отец Антон продолжал свою проповедь:

– Так что это значит: «Ищи встречи за облаком» и «патриарх, на огне прилетевший»? Что значит «два вина будут, как одно, и два хлеба будут, как один»? А это значит, дети мои, что надлежит совершиться чуду, и будет положен конец расколу, который разрывал нашу Христову веру на католическую и православную. Встретятся наконец наш Святейший Патриарх и папа римский, и они отслужат общую литургию, и вино, привезенное из Ватикана, сольется в чаше с вином, привезенным из Тимофеевой пустыни. А хлебные просфоры, испеченные в соборе Святого Петра, соединятся с просфорами, испеченными в Тимофеевой пустыни.

Народ на другом берегу ручья слушал напряженно и молча. Люди пытались уразуметь необычные слова, от которых им становилось страшно. Зеркальцев видел, как черноволосая женщина с чернильной тьмой в глазах кусает губы, ее худые плечи дергаются, и по всему ее изможденному телу пробегают волны страдания.

– И где бы вы думали, дети мои, совершится встреча двух церковных предстоятелей, Святейшего Патриарха и папы римского? А совершится она на космической орбите, на космической станции, куда уже доставлены аналои, подсвечники, лампады и где уже все готово к совместному богослужению. Святейший Патриарх и папа римский еще год назад были записаны, один – в отряд космонавтов, другой – в отряд астронавтов. Они прошли тренировку на центрифугах и отлично выдержали перегрузки. Они одновременно полетят с Байконура и мыса Кеннеди, встретятся на орбите и отслужат совместную литургию, которая будет транслироваться по всей Земле. Вот что такое «ищи встречи за облаком» и «патриарх, на огне прилетевший». И должен я перед вами открыться, дети мои, что и я, грешный, по благословению Патриарха, был зачислен в отряд космонавтов и буду сопутствовать Святейшему в его космическом полете.

С этими словами отец Антон ловким движением сбросил с себя шелковую черную рясу, и все увидели, что под облачением таился скафандр космонавта, серебристо-белый, эластичный, не подверженный космическому излучению, с трубками поддува, с карманами, из которых торчали инструменты, необходимые для работы в открытом космосе. И на груди скафандра, на серебристой ткани был изображен собор Святого Петра с латинской надписью «Ватикан» и русский храм с церковно-славянской надписью «Тимофеева пустынь».

Толпа ахнула, обомлела. Отец Антон воздел руки, как это делает ныряльщик, словно хотел нырнуть в лазурь бесконечного космоса.

Тишина продолжалась мгновение, и вдруг раздался истошный, нечеловеческий вопль. Это кричала женщина с чернильными глазами. Ее рот изрыгал длинный тоскующий вой, какой издает волчица, потерявшая своих волчат:

– Дьявол, дьявол! Католик засланный! Патриарха нам подменили! В русских церквях на латинском языке служите! Русское Рождество на католическое поменяли! Еврейскую Пасху вместо православной празднуете! Монахов ожените! Мужик с мужиком под венец пойдут! Из Тимофеевой пустыни матушек выслали! В скиту их в огне спалите! Мученицу, заступницу за веру православную, к Тимофею привезли! На цепи держите! Ядом поите! В Кремле зверь сидит, русский народ гложет! Из русских костей башню строит! Ты, ты! – Она ткнула пальцем в Зеркальцева. – Поезжай в Спас-Камень монашек спасать! Ты к Тимофею ступай и мученицу, заступницу за русскую веру и русский народ, из цепей спаси! На тебя Бог указал! Ничего не бойся! В Царствии Небесном принят будешь!

Она голосила, билась, и народ по ту сторону ручья надвинулся, встал стеной. Нищие, погорельцы, безногие солдаты, паломники, богомольцы из бедных приходов, все униженные и оскорбленные, пришедшие искать чуда к святому источнику, наступали на тех, кто принес беду, морил их и мучил, обманывал и наказывал. Казалось, минута – и народ с воем перейдет ручей, набросится на своих мучителей. Но из вельможной толпы выступил генерал Лагунец и властно приказал:

– Взять кликушу. Положить на лед. Пусть остынет.

Специальный агент Корней с десятком дюжих охранников перескочили ручей, вырвали из толпы кликушу, поволокли за волосы по земле к машине. А та все кричала Зеркальцеву:

– Ступай к Тимофею! Спаси заступницу, зарю, невесту Христову!

Отец Антон торопливо надевал облачение. Все рассаживались по машинам. Вереница тронулась, покидая священную гору, на которой взрастало Древо познания Добра и Зла, роняло сухие листики в ладошки богомольцев.

Глава 14

Зеркальцев был поражен. Народ, с которым он вдруг ощутил свою кровную связь, этот народ уже знал о нем, уповал на него, видел в нем заступника и спасителя. Возлагал на него миссию, о которой Зеркальцев не догадывался. Быть может, его изначальные побуждения, его легкомысленное путешествие были бессознательным откликом на этот народный зов. Вся сказочная путаница, все нелепые хитросплетения, все, похожие на сны происшествия, предвещали этот народный зов, эту миссию, которую на него возложил народ. Спираль, что закрутила его в эти нелепые, неправдоподобные отношения, была его линия жизни, от которой ему невозможно уклониться. Надлежит исполнить предназначение, о котором прокричала кликуша. Черноволосая женщина, едва он присел под дерево, угадала в нем избранника. Кусала губы, чтобы не закричать прежде времени. Содрогалась всем своим изможденным телом, чтобы не выдать своего прозрения. И что должен он теперь совершить? Какую затворницу выручать из каменных палат Тимофеевой пустыни, что находится под бдительным присмотром охраны, недремлющим оком матери Феклы?

Он мучился, не находил ответа, двигаясь на своем ХС90 в растянутой колонне автомобилей.

Они давно уже оставили шоссе, миновали проселок и выехали в открытое, поросшее бурьяном поле, забытое богом, в стороне от редких деревень. В этом чистом поле был разбит лагерь. Стояли два шатра, один ржаво-красный, другой зеленый. Над шатрами развевались флаги. Тут же были сколочены трибуны, и легкой прозрачной сеткой было огорожено пространство. Все это чем-то напоминало место, где проводились рыцарские турниры. Стража в костюмах швейцарских гвардейцев. Слуги в кафтанах, разносящие прохладительные напитки. Машины остановились поодаль, и все общество проследовало к шатрам, где их повели на трибуны, усаживая на заранее отведенное место.

Зеркальцев спохватился, что наступило время, когда он должен послать репортаж. Отошел в сторону, чтобы не мешал шум толпы, достал телефон и вышел в эфир:

– Друзья, вы, следящие за моей одиссеей, поверьте, что мой драгоценный ХС90 за эти короткие дни столько раз превращался в ковер-самолет, Ноев ковчег, в верблюда пустыни, в серого волка, на котором я, Иван-царевич, мчался по заколдованному царству. Быть может, сейчас он превратится в боевую колесницу, подобную тем, на которых Ахилл сражался с Гектором. Я только что присутствовал при посвящении в князья местного генерала ФСБ, а под Древом познания Добра и Зла собирал листья, способные навеять нашему несчастному народу «сон золотой». Не знаю, по чьему велению и чьему предсказанию мне надлежит совершить сказочный подвиг и спасти спящую царевну, околдованную злым чародеем, а для этого придется поцеловать ее в уста, хотя я не знаю, где царевна и где ее хрустальный гроб. Когда ложатся куколки в гробы, в свои осенние, из нитей саркофаги, и их заносят зимние сугробы, и в черном небе жуткая звезда горит во льдах кромешной русской ночи, что снится куколкам, лежащим во гробах, им снятся шелковые платья и уборы, в лугах подруг счастливый хоровод, и слипшийся от влаги колокольчик, и капля меда в крохотном бокале, тот чудный мед, что в юности я пил, покуда не зажглась заря глухая и на закат не двинулись полки, тогда лежал я на лафете черном, и рана не давала мне уснуть, и бомбардир усталый после схватки пел горестную песню о траве, которую в бою помяли кони.

Зеркальцев спрятал телефон и рассеянно побрел к шатрам. Его перехватил и увлек к трибуне Иван Лукич Степов:

– Ну, куда же вы пропали, дорогой Петр Степанович? Князь спрашивал о вас, велел опекать вас, как самого желанного гостя. – Они уселись на дощатые, покрытые коврами лавки, и все вельможи были на местах, у некоторых виднелись бинокли и театральные лорнеты. – Помнится, я говорил вам, Петр Степанович, что являюсь председателем театрального общества и поощряю всяческого рода спектакли, представления и прочие городские увеселения? Сейчас мы присутствуем на одном подобном увеселении, быть может, слегка жестоком, но уж сделайте скидку на наше жестокосердное время. Одним словом, нам предстоит увидеть собачий бой, устроителем которого в некотором роде являюсь я.

– Вот как? – рассеянно спросил Зеркальцев, стараясь вспомнить, какой была последняя фраза, посланная им в эфир. – Я полагал, что в Красавине в чести иные забавы.

– Вы правы, Петр Степанович, мы все ценим истинное искусство, настоящее актерское мастерство. – Степов изобразил рукой всплеск возле сердца, означающий актерское вдохновение. – Завтра в моем домашнем театре мы даем пьесу моего собственного сочинения, которую будут играть лучшие дарования города. Приглашаю вас, вы не будете разочарованы. Однако то, что вы сейчас увидите, не является простым собачьим боем, отвратительной и свирепой грызней, невыносимой для изысканного чувства. Этот бой, если угодно, имеет магический смысл. Вы помните, старец Тимофей предсказал, что два зверя сойдутся в беспощадной схватке, изгрызут друг друга и вместо них взойдет на престол царь с серебряным лицом? В некотором роде мы воспроизводим смертельную схватку двух зверей, премьера Евгения Ростиславовича Хлебопекова и Льва Даниловича Арнольдова, нашего президента. Мы как бы торопим события, ускоряем ход истории, приближаем их взаимоуничтожение и воцарение среброликого царя.

– Странно, что премьер и президент стали непримиримыми врагами. Казалось, их связывает нежная дружба. – Зеркальцев все не мог вспомнить последней фразы, которую послал в эфир, и она шелестела в нем, как попавшая в паутину стрекоза.

– Быть может, и была нежная дружба. Говорят, когда Евгений Ростиславович Хлебопеков был президентом, Лев Данилович Арнольдов ногти у него на ногах подстригал. Поэтому и стал преемником. Именно эти самые ногти Льву Даниловичу покоя теперь не дают.

Боится, если Евгений Ростиславович станет опять президентом, то придется ему опять ногти стричь. А он уж отвык. Вот они и бьются насмерть. Как пророчил старец Тимофей: «И будет коготь его на нем, и не усомнится».

– А правда, – спросил Зеркальцев, отчаявшись вспомнить ускользнувшую из памяти фразу, которая растаяла в дыму забвения, оставив по себе легкую боль, – правда, что в вашей усадьбе находится «бронированная комната», где содержатся записи вашего родственника, служившего у старца Тимофея?

– Правда. Комната тщательно охраняется, чтобы пророчества старца, которые еще предстоит разгадать, не попали в руки врагов России. Иначе враг может дать такие толкования, что России будет нанесен немалый вред.

Они умолкли. Пространство между шатрами, окруженное прозрачной металлической сеткой, было пустым. Бурьян был тщательно выкошен. На скамьях расселись зрители, принимая от слуг бокалы с охлажденными фруктовыми соками. Зеркальцев видел Лагунца, который вновь надел свою княжескую ленту. Голосевич серебрился своим царственным лицом. Отец Антон солидно разглаживал рыжую бороду. Макарцев что-то втолковывал графу из МВД, который слушал его с упрямым несогласием.

Внезапно в небе послышался стрекот. Над полем появился тихоходный биплан, который стал совершать круги. От самолета отделился темный комочек, полетел к земле, над ним раскрылся полосатый парашют, и все наставили бинокли и лорнеты на парашютиста.

– Это опять наш губернатор дурит, – неодобрительно заметил Степов. – Видать, «конкретные товарищи» велели ему народ позабавить. А ведь он каждый раз головой вниз приземляется. Сколько можно?

Опасения Степова оправдались. Парашютист приземлился на голову. Его поволокло по бурьянам, и он лежал без движения под пузырящимся куполом. К нему поспешили на помощь, распутали стропы, стали приводить в чувство, пока наконец он не поднялся и, хромая, не пошел к трибунам.

На площадку вышел герольд в клетчатых чулках, коротком плаще и малиновом берете. Поднес к губам золотистый горн, и поле огласилось боевыми медными звуками, от которых затрепетали сердца. Из красного шатра вышел жокей, похожий на хоккеиста, в кожаных гетрах, наколенниках, решетчатой маске. На длинном поводке за ним следовала собака – белый бультерьер цвета морской свинки, криволапый, с набрякшими мускулами, обрезанными ушами, в которых розовело нутро. В его костяной голове смотрели исподлобья свирепые, налитые кровью глаза. Губы свисали черной бородавчатой бахромой, среди которой иногда появлялись мокрый красный язык и острые, как сабли, клыки. Бультерьер хмуро и зло оглядел толпу, которая приветствовала его свистом и аплодисментами.

– Этот пес символизирует премьера Евгения Ростиславовича Хлебопекова, – пояснял Степов. – Многие из присутствующих делают на него ставку. Другие же, напротив, уповают на победу Льва Даниловича Арнольдова.

– А вы? – спросил Зеркальцев.

– Я верю предсказаниям старца.

Между тем растворился зеленый шатер и из него появился второй жокей, держа на поводке вторую собаку. Это был бультерьер грязно-серого цвета, покрытый черными кляксами, как камуфляжем. Его шея набухла от мышц. Толстые короткие лапы упруго поддерживали кургузое тело, похожее на авиабомбу. Глаза с вывороченными веками налились красным, как два стакана крови. Он часто дышал, и казалось, из слюнявой пасти излетает лиловый огонь.

Его приветствовали ревом и свистом. Было видно, что у него немало сторонников, как, впрочем, и у реального Льва Даниловича Арнольдова, сумевшего своими либеральными обещаниями склонить на свою сторону значительную часть общества. Зеркальцева поразило, что у обоих псов семенники набухли так, что напоминали клубни под лосинами светлейшего князя.

Псы увидали друг друга, жутко оскалились, издавая рокот танковых двигателей. Жокеи спустили их с поводков, отскочили. И собаки, толкаемые ненавистью, ринулись навстречу друг другу.

Они столкнулись, как сталкиваются лоб в лоб два грузовика. Захрустели кости, затрещала лопнувшая кожа. Клыки стучали, как отбойные молотки. Из царапин и ран хлестала кровь. Это первое столкновение было подобно предвыборным дебатам. Арнольдов защищал права человека, призывал реформировать судебную систему. А Хлебопеков обещал усилить армию и добиться подотчетности губернаторов. Позиции второго казались сильнее. Арнольдов не выдержал натиска и побежал, огрызаясь, сбрасывая со спины наседавшего Хлебопекова. Покрывая друг друга ранами, они не оставляли полемики. Волоча клок содранной кожи, истекая кровью, Арнольдов продолжал настаивать на правовом государстве и десталинизации. Хлебопеков, с перекусанной лапой, хромая, гнался за врагом, обещая запустить «Булаву» и реанимировать группу «Любэ». Они поднялись на задние лапы, и казалось, обнимают друг друга, как в добрые времена, когда Хлебопеков передавал свое президентство испытанному и верному другу, не догадываясь о вероломстве последнего. Но их объятия были объятиями смерти. Они одновременно вонзили клыки в сонные артерии друг друга и стали сжимать челюсти, мощные, как медвежьи капканы.

Было видно, что в ход пошли последние аргументы. Арнольдов был готов выкатить на бывшего друга страшный изобличительный компромат. Хлебопеков, приготовив домашнюю заготовку, был готов предъявить публике огрызки ногтей, который стриг ему Арнольдов. Но силы их покидали. Глаза мутнели, становились оловянными, и скоро оба, бездыханные, упали на скошенный луг. Жокеи пытались разъять их окаменелые челюсти, пытались спасти их жизни. Но обе собаки в агонии дергали задними лапами, и из-под обоих текла мутная жижа.

Трибуны ревели. Через сетку летели стодолларовые купюры. Отец Антон, разгоряченный, как юноша, кинул на луг часы стоимостью в сто тысяч долларов. Начальник таможни швырнул золотой перстень. Обе Алевтины перекинули на луг свои туфли на высоких каблуках от Трусарди.

Бой был закончен. Мертвых собак, не разнимая, связали кожаным ремнем.

– На кого у нас вешают всех собак? – с хохотом прокричал Лагунец.

– На губернатора! – отвечали «конкретные товарищи» с золотыми цепями.

Мертвых псов навьючили на бедного губернатора, и тот, прихрамывая, через силу, повлек животных в соседний овраг.

Общество покидало трибуны, благо рядом в поле уже горели костры, дымились мангалы, и из жертвенного мяса, над которым была прочитана молитва очищения, готовили шашлыки.

Недалеко от Зеркальцева двое «конкретных» пили водку и сгладывали куски сочного мяса прямо с шампуров, которые им подносил услужливый губернатор.

– Такой хороший был с утра день. Ни одного трупа. А тут на тебе, сразу два, – говорил первый, принимая от губернатора шампур.

– Да ведь трупы не человечьи, собачьи, – отвечал второй, погружая зубы в коричневое мясо.

– А мне собак больше, чем людей, жаль, – сказал первый и выпил водку. На его шампуре оставался еще один несъеденный кусок, и он вернул шампур губернатору. – На, подкрепись. Чтобы лучше черепушка срасталась.

Губернатор поклонился и стал откусывать от мяса маленькие кусочки, продолжая благодарно кланяться.

Зеркальцев заметил, что по его расцарапанному лицу сочится кровь.

– Позвольте, – произнес он, достал чистый носовой платок и бережно отер кровь с лица губернатора. И в ответ на него глянуло измученное, печальное, затравленное лицо несвободного человека, тронутого почти до слез оказанным вниманием.

Когда шашлыки были съедены и общество собиралось в обратный путь, к Зеркальцеву подошел Лагунец, приобнял его:

– Как вы понимаете, не стоит до конца отождествлять собак с первыми лицами государства. Но вы могли почувствовать, какая сила таится в пророчествах старца. Кстати, хотел вас спросить. Вы разве знакомы с той безумной женщиной, которая что-то выкрикивала у святого источника?

– Первый раз ее вижу.

– Вы, кажется, сидели с ней рядом.

– Просто присел в тень дерева.

– Понимаю. Надеюсь, вы не придаете значения ее истерической выходке? Не кинетесь кого-то спасать?

– Да я и не знаю кого. Не понял, что она от меня хотела, – солгал Зеркальцев, тут же испытав чувство вины перед женщиной, которую жестоко тащили за волосы.

– Вот и хорошо. Мало ли что можно услышать среди этих оборванцев, не имеющих ни кола ни двора. Не забывайте, что вы в некотором роде уже состоите в нашем дворянском братстве. Ведь вы причастились кусочком звезды, и теперь она горит у вас в глазах.

– А что сделали с этой женщиной?

– Ее замотали в простыню и положили на лед. «Когда ложатся куколки в гробы, в свои осенние, из нитей саркофаги». – Лагунец обворожительно улыбнулся и пошел к машине, где его поджидала охрана. А Зеркальцев с тоской и страхом представил, как в леднике, на огромных брусках льда, лежит закутанная в саван женщина, и ее черные глаза стекленеют, меркнут, и в них блестят черные льдинки.

Глава 15

Он вернулся в отель «Милорд», когда на город опустился синий вечер и церковный фасад белел сквозь голубую мглу, напоминая обнаженную купальщицу, которая в сумерках, боясь посторонних глаз, ступает в темную воду. Его вдруг охватило страстное желание немедленно уехать из города. Паническое, безрассудное, связанное с животным предчувствием грозящей ему опасности. Надо пошвырять в саквояж свои вещи, повесить через плечо кинокамеру, которой он так и не воспользовался, и, не медля, мчаться прочь из этого заколдованного места, из этой зыбкой реальности, в которую его затянуло, лишило рассудка, окружило первобытными страхами, впутало в какие-то дикие неправдоподобные знакомства. И он никакого отношения не имеет к этому спившемуся, озлобленному народу, который потерял смысл и находится в плену диких предрассудков, средневековых вымыслов, ничего общего не имеющих с его блистательной жизнью, роскошными автомобилями, обворожительными и доступными женщинами, славой красноречивого и удачливого журналиста. Так думал он, бегая по номеру, хватая скомканные рубашки.

Вдруг почувствовал легкий озноб, словно включили кондиционер. Озноб усилился, и он стал искать источник холода. Он вдруг ощутил ужасный, цепенящий холод, как если бы в одной рубашке выскочил в лютую морозную ночь. Его трясло, в нем колотились кости, сердце, печень, легкие примерзали к ребрам, схватывало дыхание, и весь он был объят предсмертным ужасом. Он кинулся в постель и навьючил на себя все одеяла. Потом вскочил и, напустив в ванную горячей воды, лег в нее, мечтая согреться. Вода жгла кожу, но внутри оставалась нерастаявшая льдина, кровь больше не бежала по жилам, а остановилась красным льдом.

Он вдруг понял, что этот холод передается ему от женщины, лежащей на льду. Она этим холодом не пускает его из Красавина, удерживает, заставляет исполнить завет. Его жизнь, его дух, его кровь были связаны с этой безымянной кликушей, призывавшей его спасти народ, выручить из темницы мученицу, ради которой она сама стала мученицей.

Зеркальцев вышел из ванной, полез в мини-бар, достал несколько бутылочек с водкой, коньяком, виски. Отвинчивая и ломая крышечки, он опустошил все бутылки и только тогда почувствовал облегчение. Колотун его отпустил. Вернулись тепло и дыхание. Он лег в постель и лежал, стараясь через расстояние передать замерзающей женщине свое тепло. Знал, что она его чувствует, в ее черных глазах тают слезинки.

Он остался в Красавине. Ночь была тревожной, во сне он слышал какие-то звоны, над ним летал маленький трескучий биплан, качался полосатый парашют, и висящий на стропах человек силился ему что-то сказать.

Он проснулся рано, когда церковь была в малиновых пятнах солнца. Не дожидаясь завтрака в ресторане, пошел к своему «Вольво-ХС90» и направился в Спас-Камень.

Путь был не близок. Сначала укатанное, насыщенное автомобилями шоссе. Затем усыпанный гравием грейдер, который сменился сухим, пыльным проселком, давно не знавшим дождей. Показался красный сосновый лес, перед лесом, окруженное бором, разлилось озеро, голубое, в солнечной ряби, с белыми лилиями. Проезжая по берегу, он захотел остановиться и окунуться в озерную синеву, вдохнуть сырую свежесть белого цветка, поцеловать его желтую сердцевину. Но он проехал мимо, ибо слышал зов, сопровождавший его в дороге.

Въехал в бор, и лесная дорога была ненаезженной, промятой, с неровными колеями, в которых чернела вода и росли синие лесные цветы. Машина подскакивала, расплескивала воду, иногда ударяла днищем об ухабы. Он постоянно менял передачи, выбирая оптимальный режим, хвалил машину, называл ее ласковыми именами, обещал на обратном пути обмыть ее озерной водой. Продвигался медленно, окруженный красными сосновыми стволами, и через некоторое время ему померещилось, что пахнуло гарью. Запах гари исчез, но вскоре усилился, и воздух впереди стал синим от дымки, в которой краснели смоляные стволы. Вершины деревьев казались накаленными, пропитанными скипидаром, смолой, муравьиным спиртом, и чудилось, что в хвое таится сиреневое пламя, и если дунет ветер, то лес вспыхнет разом с оглушающим треком.

Ему дорогу перебежали две косули. Остановились, золотистые, с тонкими рожками и тревожными глазами, а потом скачками, повторяя движения друг друга, исчезли в деревьях. В другом месте он увидел тетерку, она бежала, быстро перебирая розовыми лапами, тряся изумрудной грудью, и скрылась в кустах. Животные уходили от опасности, спасались от огня, который был невидим, но гулял где-то в стороне по лесу, пугая зверей и птиц.

У него не было сомнения, что он поступает правильно, пробираясь в глубь леса, хотя в этой неведомой глубине гнездилась беда, и он пробирался в самый центр беды. Туда направлял его неслышный зов кликуши, там были шесть монахинь, и среди них немощная схимница, которых он был обязан спасти.

Уже по сторонам сквозь стволы был виден огонь. Уже, как свечки, горели можжевеловые кусты, пуская вверх узкое прозрачное пламя. Дымилась под колесами трава, и в одном месте поперек дороги лежал корявый, горевший сук, через который с хрустом пролетела машина.

Он выскочил на поляну, окруженную пламенем. Сосняк горел, колыхая красные шары огня, в которых спекалась хвоя. Несколько деревянных строений горело, из-под крыш валил дым, из окон рвались рыжие языки. Останавливая машину на узкой, не захваченной огнем полосе, покидая кабину, он шарахающимся взглядом облетел пожар. Успел увидеть маленький, с красным блестящим отражением пруд, лежащую у воды старушку в черном заостренном балахоне с белыми письменами и крестами, рубленую, с круглыми венцами часовню, от которой валил дым и пар. Несколько монахинь в черном метались с ведрами, поливая стены часовни. Они мчались к пруду, черпали красную, отражавшую огонь воду, пробегали мимо лежащей старушки, налетали на часовню и плескали из ведер воду, которая ударялась о бревна, и те окутывались паром. Вода из ведер вылетала красная и блестящая, казалась жидким огнем, поджигавшим часовню. В воздухе пролетали над часовней и падали на крышу завитки горящей хвои, пепел, пылающие сосновые веточки. Женщины заслоняли локтями лица, защищались от летящих угольков и обжигающих чешуек. Надрывно бежали к пруду, поскальзывались и падали на истоптанной глине.

– Бросайте свои ведра! К машине! Сгорите все! – Зеркальцев преградил путь женщине, бегущей с пустым ведром к пруду. Но та увернулась, как шальная, посмотрела на него круглыми, как у птицы, глазами, гибко наклонилась над прудом:

– Нельзя уйти! Часовня сгорит! В ней Державная Божья Матерь! Сгорит икона, и Россия сгорит! – зачерпнула воду и, изгибаясь, засеменила.

– Так берите икону, и уезжаем!

– Нельзя, ее в стене кованые гвозди держат! – крикнула она, оглядываясь. Подскочила к часовне и плеснула красную, как кисель, воду на дымящие венцы. А к пруду уже бежала другая.

Зеркальцев, не понимая, стоял, слыша вокруг рев лесного пожара, закрывая глаза от раскаленных летящих частичек. Старушка в облачении схимницы лежала на берегу, белели на балахоне кресты и надпись, круглился безглазый череп с костями, и Зеркальцеву сначала показалось, что старушка мертва. Но она моргала бледными, с остатками синевы глазами и что-то шептала. Быть может, ей казалось, что наступил конец света и сгорают земля и небо.

– Надо уходить, немедленно! – Он крикнул другой монахине, подбегавшей к пруду. – Дорогу горячим лесом завалит – и нам всем хана!

– В часовне Державная Божья Матерь стоит! Она сгорит, и Россия сгорит! – ответила женщина, черпая из пруда воду, казавшуюся огнем, и побежала к часовне, роняя из ведра красные капли.

Он стоял ошалело, не понимая, что происходит. И вдруг сквозь воющий огненный ветер, треск шипящей смолы понял, что в часовне находится икона, которая, по представленьям монахинь, олицетворяет судьбу России, и они, спасая икону, спасают Россию и не уйдут отсюда живыми, если иконе суждено сгореть. Здесь, в глухом, забытом людьми скиту, вершится судьба России. Пять слабосильных женщин спасают огромную страну, ее города, реки, ее народ, ее судьбу, которая оборвется, если огонь проникнет в часовню. И эта мысль, которая в первую секунду показалась безумной, вдруг обнаружила свой громадный смысл, свою ослепительную истину, открывшуюся ему, Зеркальцеву, на этой горящей поляне.

Он увидел в пруду полузатопленное мятое ведро. Схватил его и, огибая, схимницу, помчался к часовне, плеснул воду на резной наличник, вокруг которого клубился дымок. Монахини почти не заметили его, приняли его появление как должное, усмотрели в нем еще одного работника, посланного Богом им в помощь и поддержку.

Они бегали от пруда к часовне. Машина стояла поодаль, отражая черным лаком близкий красный пожар, и он чувствовал, как накаляются сталь и стекла, как нагревается в баке бензин, как близок момент, когда грохнет взрыв и ХС90 оттолкнется от земли всеми четырьмя колесами и замрет в громадном клубке огня. Но он продолжал бежать к пруду, падал, черпал дырявым ведром воду, нес к часовне бьющую из дырки струю, плескал и снова бежал. Он не испытывал страха, а небывалый предсмертный восторг, какой, должно быть, испытывает бегущий в атаку пехотинец, зная, что смерть не страшна, а есть нечто более важное и громадное, чем твоя смерть. Он знал, что от него зависит судьба страны, которой он безразличен и для которой безвестен. И тем сильнее был его восторг, тем больше он обожал этих женщин, которые вместе с ним готовы умереть ради вековечной красоты и любви.

Он вдруг увидел у входа в часовню топор. Схватился было за железное острие, но обжегся. Перехватил топорище и вскочил в часовню. Она была полна дыма. Сквозь узкое оконце рвались дымные синие лучи. И в этих лучах на стене, окруженная рушниками, стояла икона. На алом троне в золотом венце восседала Богородица, держа на коленях младенца, в руках которого красовались скипетр и держава.

Зеркальцев на мгновение замер, пораженный красотой и величием сгоравшей в огне иконы, словно сгорала и навеки исчезала великая страна, которую не смогли уберечь все ратники, святые и полководцы, все цари и вожди, и он, Зеркальцев, один сможет выхватить ее из огня.

Он сдернул окружавшие икону рушники. Увидел вбитые в стену кованые гвозди с плоскими шляпками, удерживающие края иконы. Поддел топором один гвоздь, который заскрипел, не отпуская икону. Собрал все свои, отпущенные ему для продолжения силы и, рыча, отодвинул гвоздь. Сначала один, потом другой. Схватил тяжелую доску, отломал от стены и, держа у груди, вышел из часовни. Монахини опустили ведра, упали на колени, словно было явлено чудо.

– Быстро в машину! – кричал он из-за иконы. – Бабку, бабку заберите у пруда!

Казалось, бушующее в лесу чудовище заметило, что они ускользают, и не хотело их отпускать. Огненный сквозняк подул по вершинам, отламывая горящие макушки и швыряя их на поляну. Рогатые и когтистые твари, охваченные пламенем, летели на людей, вонзали острия в черные рясы, хватали зубьями за волосы, впивались присосками к обожженному телу. Монахини выпутывались из чудовищных объятий, а Зеркальцев шел, неся икону, и казалось, сама Богородица отшвыривает прочь комья огня.

Они разместились в горячем салоне. Три женщины на заднем сиденье, и им на колени положили схимницу и косо, неловко поставили икону. Еще две устроились на правом переднем сиденье. Зеркальцев запустил двигатель, развернулся, оставляя за спиной поляну, на которой пылали строения и над часовней извивалось пламя.

Двинулся по дороге. Кругом горело. В дверцы машины ударялись, словно хотели открыть, пылающие сучья. На капот, заслоняя стекло, упала горящая ветка. Колеса катили по огню, и Зеркальцев чувствовал, как спустило прогоревшее колесо и машину волокло на голом ободе. Он боялся, что на дорогу, преграждая путь, упадет пылающий ствол – и тогда они погибли. Он умолял свой ненаглядный ХС90 продержаться, не сдаться, не покориться огню, удержать от взрыва бензин, сохранить оставшиеся три колеса, сберечь чуткую электронику, не позволить перегретому мотору закипеть и заклиниться. Он вел свой вседорожник, как танкист вел свою горящую тэ-тридцатьчетверку, продавливая лесной грунт, давая красных, струящихся по дороге змей.

Монашки молились, пели блеклыми однообразными голосами: «Святый Боже, святый Крепкий, святый Бессмертный, помилуй нас!»

Они выбрались из зоны пожара, миновали дымящуюся, с острыми, без вершин, стволами гарь. По лесной дороге достигли опушки, где в рытвинах застряли пожарная машина и две скорые помощи с врачами в белых халатах. Зеркальцев в изнеможении остановил машину. Монахини выбрались, в мокрых порванных рясах. Бережно извлекли и положили на траву икону. Вынесли схимницу и положили рядом с иконой. Старушка все так же моргала голубенькими глазками, и на черном балахоне белой краской была начертана Голгофа.

Зеркальцев видел, как врачи осматривают монахинь, достают какие-то склянки, вату. Не прощаясь, завел мотор и, ковыляя на трех колесах, повел свой изуродованный «вольво» прочь от леса.

Он остановился на берегу озера и вышел. Осмотрел свою многострадальную машину. Она была неузнаваема, утратила весь свой аристократический лоск, великолепный блеск, горделивую осанку. Ее оболочка была покрыта налетом копоти, на дверях были глубокие царапины, краска растрескалась, и наружу выступило окисленное железо. Крыша была промята, и он вспомнил удар упавшего дерева. Резина колес была оплавлена, а на правом переднем драный, с проволокой корд едва висел на голом ободе. От машины истекал легкий туман, она вся еще дымилась, страдала, теряла свое вещество, источала зловоние сгоревшей резины, краски и пластика. Он чувствовал себя виноватым перед машиной. Она, как преданное существо, умирала, погибала, надрывалась через силу, но выручила его.

Он приблизился, провел ладонью по шершавому корпусу, который пока еще не остыл. И заметил на своей руке кровавую ссадину – нанес ее топором, когда раздвигал кованый гвоздь. Увидел на закопченных руках ожоги. Такие же ожоги были на лице и на шее, куда попадали горящие частицы. Волосы с одной стороны обгорели, и от одежды, как и от автомобиля, пахло паленой краской, дымом и едким железом.

Он поднял машину на домкрат. Извлек запасное колесо и сменил обгоревшее, упрятав помятый обод в нишу на дне багажника.

Подумал, он ли спас икону из огня, или икона своей чудодейственной силой спасла его? Он ли на лесной поляне, среди ревущего пламени спасал Россию, или она спасала его от духовной пустоты, сердечной окаменелости, от забвения высоких и божественных истин?

Вдруг почувствовал, как рвутся из него рыдания, неудержимо, неостановимо, с горячим слезным клекотом, с бурным содроганием. Он упал на землю и, рыдая, стал кататься, прижимался лицом к высохшим травам, не понимая, что происходит в этом летнем поле, в синем небе, в этом солнечном мире, в котором было ему суждено появиться и в котором столько боли, и ужаса, и непонимания, и безответной любви, и невыносимого страдания, и такого же невыносимого сострадания. Он рыдал, пока хватало слез, а когда слезы кончились, тихо выл, сотрясаясь всем телом, видя у заплаканных глаз крохотный желтый цветочек. Затих и лежал возле колес обгорелой машины, без чувств и без мыслей.

Встал, подошел к озеру, сбросил комом одежду. Упал грудью в прохладную воду, которая обняла его, остудила ожоги, омыла копоть и гарь. Тихо плыл среди белых лилий, припадая к ним губами, целовал лепестки, чувствуя их свежий озерный запах. Видел в каждом цветке золотую сердцевину, словно маленький образ Богородицы.

Вернулся в отель к вечеру. Под изумленными взглядами привратников поставил измызганную машину на стоянку. В номере достал телефон и набрал номер, который дала ему на яхте танцовщица Вера.

Ему ответил тихий, не слишком любезный голос.

– Простите, что отвлекаю. Ваш номер мне дала ваша дочь Вера. Мы познакомились с ней на яхте.

– Потаскуха, – ответил голос.

– Не в этом дело. Она сказала, что вы можете тайно отвезти меня в монастырь. В Тимофееву пустынь.

– Зачем это вам?

– Мне нужно. Я вам заплачу.

– Сколько?

– Вы сколько хотите? Пятьсот долларов хватит?

– Мало.

– Тогда тысячу. Завтра меня отвезете.

– Завтра нельзя. Я езжу туда через день. Завтра не мой черед.

– Хорошо, послезавтра. Как встретимся?

– Ждите утром в восемь часов на краю Тимофеева. Там, где столб с аистиным гнездом. Деньги с собой.

– Конечно.

Он улегся в постель. У него не было сил посылать репортаж в Москву. Он связался с радиостанцией и отменил передачу. Ночью ему снились горящие деревья, на которых сидели птицы, красная вода, плещущая на черный балахон с белым крестом, и огромный кованый гвоздь, под который он не мог засунуть топор.

Глава 16

– Боже мой, Петр Степанович, что случилось с вашей машиной? – С этими словами Степов появился на пороге его утреннего номера.

– Пошел вчера прогуляться по городу, оставил машину. А какие-то хулиганы облили бензином и подожгли.

– Этого мы так не оставим. В нашем городе все под контролем. Найдем мерзавцев, взыщем ущерб, а потом положим на лед. Кстати, в сегодняшних газетах пишут о пожаре, который случился в скиту Спас-Камень. Так бы и сгорели монахини, если бы не смельчак, прорвавшийся сквозь огонь на машине. Теперь его ищут, чтобы выдать награду. Бывают же благородные люди.

Он тараторил, оглядывал номер, весело смотрел на стоящие у дверей туфли, в грязи и пепле, выдававшие Зеркальцева с головой.

– Я послан всем нашим обществом, всем нашим кругом и лично Леонидом Сергеевичем Лагунцом звать вас на театральное представление, которое состоится сегодня после обеда у меня в усадьбе. Вы сможете познакомиться с истинными дарованиями Красавина. А главное, почувствуете выдающийся дар режиссера Леонида Сергеевича Лагунца.

– Мало того, что он генерал ФСБ и светлейший князь, он еще и режиссер?

– Ничего удивительного, Петр Степанович. Все эти роли включают в себя одна другую. Вы убедитесь в этом.

– О чем же пьеса?

– О старце Тимофее и его предначертаниях. Этим спектаклем, как и позавчерашним боем животных, мы ускоряем исторические события. Торопим день, когда на русский престол воссядет царь с серебряным лицом и начнется новый период русской истории.

– Непременно буду, – ответил Зеркальцев, желая избавиться от Степова и побыть одному. Тут же вспомнил, что в чертогах Степова находится загадочная бронированная комната, где содержатся манускрипты с предсказаниями вещего старца. И как знать, не удастся ли ему отыскать потайную дверь.

Загородная усадьба Степова напоминала готический замок, мусульманскую мечеть и античный храм, окруженные английским парком с газонами, клумбами и фонтанами. В стороне у пруда виднелось бревенчатое строение в старорусском стиле. Гости перед началом спектакля расхаживали по аллеям, пили вино. Живо обсуждали случившийся в скиту пожар и чудесное спасение монахинь.

– Мне доподлинно известно, что это был грузовичок «газель», а в нем какой-то шальной старичок. Он и забрал монахинь.

– Да не говорите вы ерунду! Это был питерский автогонщик на внедорожнике, совершавший ралли «Сибирь – Швеция». Вот и повезло монашкам.

– Да бросьте вы! Это был наш, красавинский, сынок прокурора. Ему батюшка «альфа-ромео» купил, после того как завершился суд над растратчиками.

– Дорогой Петр Степанович. – Генерал Лагунец сочувственно взял под руку Зеркальцева. – Мы обязательно, обязательно разыщем тех, кто облил бензином вашу машину. Взыщем с них по полной стоимости. Мне кажется, я уже напал на след негодяев. – И Зеркальцеву показалось, что глаза его смеялись.

Среди гостей Зеркальцев заметил губернатора. Маленький, неряшливый, в затертом пиджачке. Его опекали двое в золотых цепях, и он издали подавал Зеркальцеву знаки, заводил глаза, мотал головой, давая знать, что хочет поговорить с ним. Но двое «конкретных» топтались рядом, не позволяя приблизиться.

До начала спектакля еще оставалось время, не все гости съехались, и Зеркальцев, хоронясь за деревьями, удалился от фланирующих гостей, приблизился к строениям и незаметно нырнул в стрельчатую дубовую дверь, ведущую в здание, напоминавшее готический собор. Где-то здесь, среди переходов, закоулков, лестничных маршей, должна была находиться бронированная комната, где содержались еще не истолкованные пророчества старца Тимофея, неосуществленное будущее, которым старались овладеть его новые знакомцы, таинственные маги и богословы, вершители русской истории.

Было безлюдно, ковры гасили звук шагов. Переходя из комнаты в комнату, он вдруг оказался в просторном зале. В нем не было окон. Повсюду разливался мягкий матовый свет. По стенам висели картины. Это были великолепные копии всемирно известных мастеров, и Зеркальцев с упоением стал разглядывать знакомые картины, которые видел в Третьяковке, Русском музее и Эрмитаже, в Уффици, на Прадо, в Лувре. Но первое благоговейное впечатление от встречи с шедеврами сменилось беспокойством, странной тревогой, приступами бессознательного страха. Он переходил от картины к картине, и это чувство усиливалось. Он вдруг понял его природу.

Известная картина Пикассо «Девушка на шаре» имела знакомый розово-серый колорит, передававший зной испанских предгорий. Все так же сидел вполоборота плечистый негр, паслась в отдалении белая лошадь, круглился сизый шар, но девочки на нем не было. И это отсутствие девочки поражало, как малая, случившаяся в мире катастрофа, как аномалия его собственного сознания, будто ему удалили крохотный участок мозга. Он даже попытался в поисках девочки заглянуть за край рамы, но вовремя остановился, сочтя это проявлением безумия.

Прекрасная копия Леонардо да Винчи «Тайная вечеря» в золотой раме пленяла красочными облачениями апостолов, их одухотворенными лицами. Но уже издали возникало чувство ирреального, как если бы в полдень, при полном освещении, на небе отсутствовало солнце. В застолье были апостолы, был отшатнувшийся Иуда, была чаша, но не было Христа. Это ошеломляло. Фреска Леонардо была не просто живописной картиной, а картиной мира, которая складывалась у Зеркальцева на протяжении всей жизни. Была константой, позволявшей ему понимать, где верх, а где низ, где восток, а где запад. Теперь же эта константа исчезла, он находился в невесомости, где стирается разница между верхом и низом. Его разум в отсутствии гравитации, казался бульоном, плещущим в недрах черепа. И это было безумием, рождало ужас.

Он поскорее отошел от картины, надеясь успокоиться у знакомого с детства полотна, к которому мама приводила его в Третьяковке. Это была картина Васнецова «Три богатыря», рождавшая чувство уверенности, детской просветленности, благодарности за само появление на свет, где столько белого московского снега, молодая мама, три сказочных, таких родных и знакомых витязя. Но, подойдя к картине, Зеркальцев испытал все то же беспокойство, будто в мире случилась громадная перемена, поменялись местами магнитные полюса, или перестал дуть ветер и наступило полное затишье, или падающий со стола стакан остановился и повис в воздухе. Богатыри были все те же – те же шлемы, кольчуги, гривы коней. Но стояли они в ином порядке. В центре Алеша Попович, слева от него Илья Муромец, справа Добрыня Никитич. Это порождало в сознании хаос.

Будто были перепутаны буквы в алфавите, нарушена очередность цифр в таблице исчисления, поменялись местами ноты до и ля в музыкальной гамме.

Зеркальцев чувствовал, что сходит с ума. Мир, данный ему в восприятии, был все тот же, но в него повсюду была внесена едва заметная порча. И эта порча была внесена в его разум. Будто из мозга иссекли крохотные фрагменты, и в открывшиеся скважины сочилась космическая тьма, бездонный ужас, мучительное помрачение.

Зеркальцев схватился за голову и выбежал из зала в противоположную дверь, где оказался в полной темноте.

Стоял, приходя в себя, догадываясь, что помрачение было частью защитной системы, заслонявшей бронированную комнату от незваного вторжения.

Вдруг почувствовал запах. Так пахнут металлургические заводы – окисленным металлом, газом, сгоревшим углем. Но к запаху примешивался сладкий аромат тропических растений. И он вспомнил сернистый дым, истекающий из красно-ржавого вулкана Масая, над которым вились зеленые попугайчики и с криком кидались в кратер. Исчезали в дыму и потом появлялись, притихшие, пьяные от сладких ядов земли, и долина у подножия вулкана была белая от цветущих олеандров.

Ему вдруг страстно захотелось побывать на черном вулканическом склоне, в кусках лавы, сквозь которые прорастали жирные плоские лепешки кактусов.

Но налетел другой запах, сладковато-кислый, ванильный, с горечью персиковых косточек. Зеркальцев сразу узнал этот запах. Так пахли корешки книг в библиотеке деда, где стояли переплетенные, склеенные подшивки «Весов», «Апполона», «Золотого руна». И так захотелось оказаться в этой библиотеке, увидеть землистое, с мундштуком в узких губах, любимое лицо деда, услышать его сухой едкий смех!

И новый восхитительный запах – енотовый материнский воротник, когда она являлась с работы и вносила в своем воротнике запах морозного переулка, вечернего снега и тонких, только ей принадлежащих духов. И ему вдруг захотелось побежать прочь из этой темной комнаты, туда, где горят в переулке синие фонари и он, мальчик, кидается в прихожую на материнский звонок.

И новый запах – цветущей акации и сладковатого бензина, и он стоит у бензоколонки в окрестностях Ниццы, далекое море блещет лазурью, а из фиолетового «ситроена» поднимается загорелая женщина, и так гибко и чудесно напряглась ее смуглая тонкая щиколотка.

Запахи наплывали один за другим, и каждый волновал его так, что срывал с места и заставлял мчаться туда, где он пережил мгновение счастья. И это было ухищрением тех, кто создавал систему защиты вокруг бронированной комнаты, отвлекая от нее незваного гостя.

До него долетали запахи духов его прежних любовниц. Женщины являлись ему в своей пленительной красоте, и он вспомнил, как лежал в изнеможении в постели, дверь в ванную была приоткрыта, и он видел, как женщина ополаскивает плечи, грудь, живот, расставленные бедра, и испытывал к ней такую нежность, такую благодарность.

Он чувствовал запах морского йода и видел черную лодку, плывшую по отражению красного солнца, и рыбаки выволакивали на песок тяжелую сеть, полную водорослей, среди которых в сумерках сверкали синеватые рыбы. Он вдыхал зловонье мексиканского рынка, где колдуньи продавали приворотные зелья, засушенные обезьяньи лапки и маленькие сморщенные человечьи головки, из которых были извлечены черепные кости. И сразу же его охватывали ароматы роз в Ширазе, которые садовник поливал тонкой струйкой воды, и бабочка, боясь сверкающей влаги, все хотела и не могла присесть на желтую розу.

Эти запахи кружили голову, рождали переживания, заставлявшие его искать исчезнувшее прошлое, и это прошлое, иллюзорное и одновременно реальное, рождало в нем сладкое сумасшествие, отравляло его беспомощный разум.

Словно накурившись наркотика, он на ощупь отыскал дверь и перешел в соседнее помещение.

Здесь его ждало потрясение.

Он оказался в ослепительном зеркальном пространстве. Тысячи зеркал, больших и малых, складывались в затейливые узоры и орнаменты, покрывали стены, потолки и полы. Пылали люстры, разлетались во все стороны радужные лучи. Ему показалось, что он вошел внутрь бриллианта, окруженный отражениями и радугами. Это была мечеть, украшенная колдовским зеркальным орнаментом. Куда бы он ни смотрел, он видел себя. Каждое зеркало, большое и малое, несло его отражение, передавало это отражение другим зеркалам, а те третьим, которые расплескивали его во все стороны бесконечной вселенной. Зеркала выхватывали его образ, вычерпывали его сущность, измельчали, дробили, превращали в корпускулу, в квант света, в световую волну, в едва заметную радугу.

В этом прекрасном бриллианте происходило его умерщвление. Его измельчали на крупицы, и этими крупицами, как порами, засевалась вселенная. И из них рождались планеты и луны, загорались светила и солнца, неслись метеоры и космические сияния.

Его разум не выдерживал этих превращений. Не выдерживал ослепительного света, который имел неземную природу. Ему хотелось кричать, бить зеркала, отнять у них свой образ, укутаться с головой, спрятаться в утробе матери, превратившись в слепой эмбрион.

Испытывая ужас, ударяясь о зеркала, он чудом отыскал дверь и выбежал в театральное фойе, полное зрителей.

Театр размещался в античном строении, напоминавшем Парфенон. Здесь, под колоннами, среди важной, фланирующей публики он снова заметил губернатора. Тот устремился было навстречу, но один из «конкретных» поймал его за фалду и насильно сунул в рот бутерброд с колбасой.

Прозвенел звонок, и публика наполнила зал.

Зал был невелик, ряды возвышались один над другим, сцена была просторна, без занавеса, удалялась в туманную глубину.

Среди зрителей многие уже были знакомы Зеркальцеву. Камергеры, тайные советники, придворные, лейб-медики чинно восседали, играли лорнетами. И конечно же, здесь находились Степов, Макарцев, отец Антон и «царь с серебряным лицом» Голосевич. Режиссер спектакля, светлейший князь Лагунец, помещался в особой «режиссерской» ложе со специальным оборудованием, позволявшим управлять ходом спектакля, а значит, и ходом самой истории, как пояснил Зеркальцеву Степов.

Зеркальцев был очень взволнован, мозг, переживший сложное воздействие, страдал, не мог сосредоточиться. Зеркальцев стал искать в карманах успокоительные таблетки и нащупал сухие листочки, которые два дня назад подобрал, сидя в тени Древа познания Добра и Зла.

Машинально положил листочки в рот, разжевал, ощутив вкус сушеной малины. И вдруг все вокруг поплыло, стало нежно-голубым и объемным, словно он видел мир сквозь прозрачную линзу. И спектакль, который он начал смотреть, казался ему галлюцинацией.

Замковый камень

Очерки

Симфония Пятой Империи

Дивизия идет через болото

Сегодняшняя Россия напоминает дивизию, которая идет через болото. Кругом непролазная топь, войскам предстоит выйти на твердую землю и развернуть свое наступление. Танки тонут в липком месиве, уходят под воду, пуская тяжелые пузыри. Орудия увязают в кислой едкой жиже. Солдаты тащат на себе тяжелые стволы, толкают руками колеса, надрываются, выдирая лафеты из этой топи. Кто-то проваливается в трясину и падает в пучину. Одного удалось спасти, а другой так бесследно и ушел под зеленую ряску.

В этой лязгающей, хрипящей надрывной дивизии командир – единственный, кто удерживает солдат от паники, придает своими скупыми, холодными командами уверенность, заставляя через силу, через страх, через ужас, через надрыв продвигаться войска. На его голове бинт с кровавым ржавым пятном. Вот он приказал музыкантам играть походный марш. И музыканты, искусанные комарами, распухшими губами дуют в свои жуткие медные трубы, колотят в барабаны, лупят в медные истошные тарелки.

Среди дивизии – знаменосец: утомленный, седой, с зачехленным знаменем, которое пока не время раскрывать. Оно все изрезано и иссечено пулями и осколками, закопченное, грязное. Он держит знамя, боясь выпустить из своих окостенелых ослабевших рук. Дивизия движется через эти топи, проталкивает грузовики с боеприпасами, обозы, фургоны с красными крестами, в которых стонут раненые. И с каждой верстой все меньше остается воинов и солдат. Но вперед, вперед, вперед, только вперед!

По сторонам булькает и чавкает таинственное, злое, жестокое болото. Из-под зеленых кочек вдруг выглянет какой-нибудь жуткий домовой, вскрикнет злобная ведьма, взлетит болотная – перепончатая, с тяжелым черным клювом – птица. Духи болот пугают, глумятся, визжат, хохочут. Сверху, сквозь тощие, едва живые елки и сосны, налетает вражеская авиация, бомбит колонну в болоте. Повсюду взрывы, обрубки ног, рук, изрезанные, израненные тела. Вперед! Вперед!

Дивизия пройдет этот страшный участок своего боевого пути, выйдет на твердь, и машины, «гремя огнем, сверкая блеском стали, пойдут в свой яростный поход». И достигнут своей цели. И одержат победу.

Россия – это дивизия, двигающаяся через болото, и русская победа будет неизбежно одержана, несмотря на все жертвы, на все великие, непосильные для других народов труды и лишения.

Каким будет образ этой победы? Ее невозможно очертить и написать в кабинетах, политологических центрах, мастерских художников. Образ победы родится там, где идет сражение, где ведется бой, где совершаются подвиги, чудеса. Среди великих предательств, среди великих обманов, среди великих молитвенных подвигов и свершений – там будет одержана эта победа, и мы узнаем, какие черты она примет.

Ясно, что русская победа – это постоянная для каждого русского поколения, для каждой русской эпохи мечта об идеальном бытии, об идеальной райской жизни, о совершенном обществе, о братстве, о любви, которые должны объединять людей. Это заповедная мечта о высшей божественной справедливости, которая существовала среди праведников древних времен, среди «красных» героев, кидавшихся под фашистские танки. Мечта, которая живет и сегодня среди поруганного униженного народа.

Русская победа будет связана с восстановлением великого евразийского пространства, в котором сольются в единую семью, в единый хор все исконно живущие здесь народы, вернутся в лоно общей евразийской империи – империи нового типа. Империи, где не будет ни властвующего господствующего народа, ни одной-единственной доминирующей среди этих пространств столицы. А будет хор народов, созвездие столиц, союз свободных государств, соединивших свои ресурсы, свои культуры, свои пространства, свои ветры, свои реки, своих пророков и своих героев.

Русская победа связана с неизбежным, стремительным и могучим развитием, когда Россия вновь будет строить сверхсовременные заводы, создавать невиданные технологии, управлять процессами природы, человеческой психикой, человеческим разумом. Когда жизнь человека будет продлена вплоть до бесконечности. Когда медицина, а также этика, а также религия, а также социальные науки будут посвящены только одному – преодолению кошмара смерти, кошмара бренности, кошмара тления. Когда идея пасхального воскресения станет идеологией великого государства.

Как обрести эту победу? Конечно, ее обретение связано с боями, с трудами, с непрерывным упорным деланием, с преодолением в себе великой усталости, великого недоверия, великого уныния. И это преодоление, это преображение должно охватить как каждого отдельного человека, включая предводителя и командира, так и весь народ в целом.

Каким будет это русское будущее? Какие картины рисует нам воображение? Мы можем позволить лишь беглые, исполненные надежд и молитв эскизы, соединенные в симфоническую картину победного русского будущего. Но это потом, не сейчас. А сейчас – болото, чудовищные коряги, страшные нетопыри, хлюпающие и высовывающие свои чудовищные алые языки из-под каждой кочки, из-под каждого утопшего дерева. Грузовики, которые на руках выносят на себе бойцы. Колеса орудий, которые вязнут в этой тине. Танки, которые хрустят гатью, толкаемые своим экипажем. Вперед! Вперед! Вперед!

«И последние станут первыми»

Я вырос в сердцевине «Красной Империи». В раннем детстве, перед самым концом войны, мать повела меня в парк Культуры, на «трофейную выставку», где стояли фашистские «тигры» с ужасными пробоинами в башнях от советских самоходок КВ-16. Я тронул пальцем оплавленную броню. Ребенком я прошел с майской демонстрацией по Красной площади и сквозь букеты цветов, воздушные шары и транспаранты видел на мавзолее Сталина. Отроком, в форточке, полной синего мартовского воздуха, я восхищался армадами реактивных самолетов, летящих на московский парад, что и побудило меня стать инженером-авиатором. Позднее мне довелось повидать грандиозные стройки в тайге, атомные города в пустыне, нефтяные фонтаны Самотлора, первый хлеб целины, вздыбленную гору, в недрах которой взорвался ядерный заряд. Я описал «ядерную триаду» СССР – уходил на атомной лодке в Атлантику, летал на стратегическом бомбардировщике, мчался под звездами на тягаче, за которым, словно железный кокон, колыхалась мобильная ракетная установка. Мне довелось побывать на всех локальных войнах, в которых участвовал Советский Союз, – Афганистан, Никарагуа, Кампучия, Ангола, Мозамбик, Эфиопия, Ближний Восток. В одном Афганистане побывал пятнадцать раз. Я пережил чувство триумфа, гордость за мою великую Империю, когда «Буран», облетев Землю, опустился на Байконуре и я трогал его остывающие, опаленные крылья, вдыхал странный запах «космической гари».

Я пугался, чувствуя первые толчки разрушения – поскрипывание корпуса, не выдерживающего давления, признаки первых трещин, побежавших по монолиту Империи. Видел, как, развернув знамена, покидала Афганистан 40-я армия под улюлюканье «демократов», называвших солдат «палачами», а академик Сахаров с трибуны съезда изрек чудовищную ложь о советских вертолетчиках, что расстреляли находившихся в окружении десантников, дабы те не попали в плен. Я был в Чернобыле на десятый день катастрофы. Летая над Четвертым блоком, глотая ядовитый воздух, пытался разглядеть в развороченном чреве реактора истинный лик беды.

Этот лик я разглядывал в Карабахе, Абхазии и Приднестровье, везде, где ломали ребра Империи.

Я поддержал ГКЧП, надеясь, что Комитет удержит падающую государственность. После провала был поражен тем, что камергеры «Красной Империи» – велеречивые партийцы, могучие генералы, всесильные директора, вкрадчивые разведчики улетучились как дым и никто не вышел защитить страну. 7 ноября девяносто первого года я один, надев ордена, «прошел парадом» по пустой Красной площади, повторяя марш двух мистических «красных» парадов 1941 и 1945 годов.

В девяносто третьем я был с баррикадниками. У Останкина кинул камень в корму сбесившегося бэтээра, стрелявшего в безоружных людей. После гибели СССР я жил, как после смерти, в дурмане, в непрерывных страданиях. Я чувствовал себя космонавтом в открытом Космосе без скафандра, сгорал от жестокой радиации.

Я не умер. В окружавшей меня реальности, наполненной демонами, гнусной бессмыслицей, разрушительным хаосом, что-то случилось. Так среди январских стальных морозов падает с кровли робкая капля. Так среди полярной тьмы на секунду блеснет первый луч. «Бог приходит к нам без звона», – утверждают мистики. Ангел Империи снизошел на Россию. Состоялось зачатие во сне. Завязался хрупкий бутон. Зародился эмбрион новой русской государственности. Новой Империи.

Когда совершилось чудо зачатия? Когда среди смерти зародилась новая жизнь? В чем обнаружила себя дивная завязь?

В девяносто третьем на баррикадах Дома Советов под огнем стреляющих танков гибли последние защитники советского строя, арьергардный отряд воинов «Красной Империи». Кровавые танки Ельцина, сметая баррикады, превращая в пожарище дворец в центре Москвы – цитадель «красно-коричневых», – разметали остатки советской эпохи, обломки рухнувшего СССР. И открылся простор для создания новой государственности. Защитники баррикад были первыми бойцами новой империи, авангардом новой государственности. «И последние станут первыми». Их мученическая смерть, священная кровь окропили на прощание уходящий Советский Союз. И одновременно освятили эмбрион нового государства Российского. Не Ельцина, не Гайдара с Немцовым – государства русских патриотов, которые сразу же, после пожарища, составили большинство в Государственной Думе. Знак таинственно состоявшейся завязи.

Первая Чеченская война, куда я попал во время штурма Грозного, была поражением несчастной, бесхозной армии, за которой не было государства, а только стреляющие кинескопы либеральных мерзавцев, извергающие ненависть и хулу. Но среди поражения и уныния явил свое чудо русский святой Евгений Родионов. Положил свою отсеченную голову на мученический алтарь за Россию. Если бы не было этой сокровенной России, не могла состояться и жертва. Мученик Евгений указал святым перстом в те невидимые ясли, где явился дивный младенец.

Вторая Чеченская, которую помню по взятию Аргуна, была победной войной возникающего государства. Шаманов и Трошев – первые генералы вновь обретенной Империи.

Гибель «Курска» стала всенародной бедой, сплотила народ, который в несчастье впервые за десятилетия ощутил себя единым народом. Переосмыслил несчастную гибель лодки, как триумф русского духа и стоицизма, сделал подводников мучениками за Отечество.

«Беслан», по замыслам террористов, должен был снести вихрем детских смертей непрочное государство. Превратить его в кровавое месиво дерущихся территорий. Государство устояло, омытое детской кровью.

С тех пор я наблюдаю все новые и новые признаки рождения Империи. Спускается на воду подводная лодка «Лада». Летит из-под воды сверхракета «Булава». Вращаются агрегаты вновь возведенной Бурейской ГЭС. Первые приметы дела вместо бездельных казино, игральных домов и ночных клубов. И главное – Америка все более внятно ненавидит Россию. А это добрый знак – Империя родилась.

За истекшие пятнадцать лет Россия недосчиталась 10 миллионов сограждан. Все это – солдаты, павшие от врагов государства. Герои, погибшие в боях за новую имперскую Россию.

Зачатие во сне

Еще «правит бал сатана». На государственных телеканалах хулят Россию. Называют русскую историю «кровавой бессмыслицей». Еще в фаворе либеральные кумиры, растлители, ненавистники государства, трубадуры Америки. Все разрушители «Красной Империи», предатели и ренегаты в почете. По-прежнему в народе тоска, уныние, пьянство. С огромной наркотической иглы «Останкино» впрыскиваются в вены поверженной страны дурные наркотики, погружая Родину в галлюциногенные сны.

Однако мистика русской истории такова, что после «великого взрыва», растерзавшего пространства, начинается странное, на ощупь собирание расколотого континента. Оторванные конечности, отсеченная голова, разбросанные внутренности начинают искать друг друга. Сближаются, собираются. Орошенные «мертвой водой», скрепляются в единое тело. Окропленные «живой водой», наполняются дыханием и биением. Империя, на которой демократы и либералы поставили жирный крест, начинает таинственно возрождаться. Среди воровства, чиновничьего свинства, безумства правителей и либеральных кликуш складывается таинственный централизм, «имперский субъект», исполненный геополитического смысла. «Империя углеводородов», «централизм газовой и нефтяной трубы», геополитика Газпрома, который становится столицей России, ее генштабом, правительством.

Газпром собирает Русь. Сливает компании. Соединяет трубы. Тянет стальные щупальца к терминалам Находки и Петербурга. Прокладывает трассы в Китай и по дну Балтийского моря. Эта стальная дратва сшивает кромки бывших советских республик. Вопреки сбесившимся «суверенным» президентам Грузии, Украины, Молдовы, свинчивается распавшийся геополитический механизм Евразии, в котором по-прежнему центральным узлом остается Россия. Спасибо Ивану Грозному, присоединившему к Москве Поволжье. Спасибо Ермаку, присоединившему Сибирь. Спасибо Арсеньеву, изучавшему «дебри уссурийского края».

Чтобы строить нефтепроводы и насосные станции, нужна мощная металлургия и механические заводы. Чтобы управлять энергетикой гигантских пространств, нужна электроника, связь, информатика. Чтобы защищать стальные, на тысячу километров, жгуты, нужны мобильные подразделения армии. Чтобы охранять нефтепроводы, проложенные по дну Черного и Балтийского морей, нужен мощный флот. Чтобы сберечь от завистников гигантскую чашу нефти, которой является Россия, нужны ракеты «Булава» и «Тополь». Чтобы бороться за рынки сбыта, нужна дипломатия Горчакова и Молотова. Чтобы осознать новые имперские сущности, место империи среди динамичного противоречивого мира, нужны наука, философия, историческое видение, концептуальное мышление – новый «Проект Будущего». Россия и ее народ после пятнадцати лет безделья получают новую работу. «Домашнее задание» по курсу русской империи.

Советский Союз в 1980-х годах напоминал дремлющую беременную женщину, в которой развивался невидимый миру плод. Дивный младенец, именуемый будущей «русской цивилизацией». Были накоплены гигантские богатства, удивительные технологии, бесценные концепции, которые должны были превратить страну в абсолютно новое, постсоветское, духовно-технократическое общество, самое эффективное в мире. СССР был убит для того, чтобы с матерью умертвить нерожденного ребенка. Кинжал пробил материнское тело и вонзился в плод. Либерал-демократы вспороли живот беременной женщины и зарезали дитя.

Но они просчитались. Множество технологий из умерщвленных КБ и институтов, из лабораторий и научных центров было сохранено и укрыто. Перенесено в «катакомбы». Спрятано в невидимых миру хранилищах. Ждут своего часа, охраняемые весталками, сберегающими священный «огонь развития».

Государство, как только ощутит себя таковым, обратится к ученым и инженерам за новациями. «Катакомбники» выйдут на свет, неся в руках свитки своих учений и фантастических теорий, записи экспериментов, опытные образцы установок, которые, запущенные в серии, создадут новую авиацию и транспорт, новое топливо и энергетику, новые типы городов и селений. Знания о человеке расширят его творящие способности, отбросят скудоумие, приземленность, вновь ориентируют на познание, научное, духовное, религиозное.

Первой империей была Киевская Русь. Второй – Московское царство Рюриковичей. Третьей – «белое царство» Романовых. Четвертой – «красный» Советский Союз. Мы свидетели зарождения Пятой Империи. Она еще не видна. Ее зачатие почти никто не заметил. Кругом все те же карканья, клекот и хрип. Но священное зачатие состоялось. Так будем следить, как в снегах и зорях взращивается эмбрион.

Империя Полярной звезды

Между Украиной и Россией длится непрестанная склока. Захватывают маяки. Роют канаву через крымский перешеек. Грозят увеличить аренду за базирование Черноморского флота. Повышают цены на газ до «европейского уровня». Воруют газ из трубы. Высылают «москалей» из Киева. Бранят «хохлов» в Москве. Грозятся создать «ракетный щит» Украины. Налагают запрет на поставку украинских курей и бычков. Смешной и довольно гнусный базар, в котором укореняется риторика холодной войны, смазанная патокой о «дружбе славянских народов», о «стратегическом партнерстве», о «братстве» и «бескорыстной любви».

В этом пестром и затейливом ворохе маскируются две встречные тенденции, создающие долговременный, не поддающийся урегулированию конфликт. Первая тенденция – Украина, выпавшая из гнезда СССР, стремится что есть мочи стать суверенным, самодостаточным, национальным государством. Вторая тенденция – после пятнадцатилетнего обморока затоптанная либеральными башмаками Россия вновь начинает осознавать себя империей, втягивает гравитацией своего континента отвалившиеся «дурные» окраины. Две эти тенденции сталкиваются, как океанская и речная вода, создавая бурлящий слой непрерывных противоречий.

Украине мешает стать полноценным национальным государством мощный русский компонент населения в Крыму и Левобережье, тяготеющий к России, а также экономическая ущербность и недостаточность этого «огрызка» СССР. Помогает – протекторат Америки и Европы, стремящихся «отцепить» Украину от России, и воля киевского руководства, сделавшего национальный, «европейский» выбор.

«Имперскость» России сдерживают остаточные элементы либерализма в элитах и кремлевском руководстве, несформулированность «имперской доктрины», недостаток воли и блокирующее влияние Америки, лишающей Россию части своего суверенитета. При этом «нефтегазовая русская империя» никогда не смирится с установлением кордона от Балтики до Черного моря, в котором Украина играет ведущую роль, контролируя поставку российских углеводородов в Европу. Россия не откажется от баз Черноморского флота, без которого невозможно влиять на Кавказ, препятствовать антирусским плацдармам, защищать нефтяную коммуникацию «Голубой поток» из Новороссийска в Турцию.

Этот тлеющий, похожий на гниение конфликт будет длиться как угодно долго, вплоть до «глобального обвала», предполагающего смещение центров влияния и новый «передел мира».

Этот обвал неизбежен и может наступить внезапно, например, с началом американских бомбардировок Ирана. Катастрофа нефтяного рынка опрокинет экономики Европы и Штатов. Долларовая пирамида рухнет, обвалив финансовые рынки ведущих держав. «Мусульманский взрыв» сотрясет Европу, раздавит Израиль, превращая Ближний Восток в кровавую рану. Америка, не способная вести войну на три фронта – в Афганистане, Ираке и Иране, откатится на свой континент, оставляя «бесхозными» зоны недавнего влияния. Россия стряхнет с себя гегемонизм одряхлевшей Америки и вернется в эти зоны «геополитического запустения». Сотрясенный мир станет выстраивать новые «параллелограммы сил», в которых у России обнаружится мощная составляющая. В этом параллелограмме не найдется места Украине, Грузии и Молдове, и они растворятся в основной составляющей. Здесь таится «имперский шанс» России, развитие ее имперской судьбы.

Однако не следует полагать, что Газпром один, своими стальными щупальцами, способен реализовать новый вариант русской геополитической империи. Он задействует в «имперской работе» лишь малую часть российского населения, необходимого для обслуживания «трубы». «Золотой газпромовский миллион» не выдержит давления ста десяти миллионов, оставшихся за пределами «злачной корпорации».

России предстоит задействовать весь находящийся в ее распоряжении ресурс населения и пространств.

Контролируя седьмую часть суши, Россия в состоянии установить быстродействующие коммуникации между Америкой, Европой и Азией. Способна «торговать» пространствами. Создать «экономику пространств». Новые транспортные технологии, оставляя в стороне традиционные виды транспорта: водный, автомобильный, железнодорожный, воздушный, – так называемые «струнные дороги» повлекут за собой грандиозное строительство. Будут способствовать дешевому и скоростному транзиту международных грузов, а также перевозке самого дорогого ресурса XXI века – пресной, пригодной для питья воды. Этот ресурс уже сегодня дороже нефти. Русский Байкал, Онежское озеро, озера Таймыра – драгоценность России, источник ее экономического чуда. Вода и лед, питьевая влага и холод – вот что составит экономическое могущество России к середине века. Геополитическая империя России, пятая по счету, введет в обращение дремлющие веками, безлюдные, промороженные насквозь территории, которые, не понимая зачем, движимые божественной волей, пристегивали к Москве первопроходцы Ермака и Дежнева. В то время, когда дотошная Европа конструировала швейцарские часы и музыкальные машины, русские строили Империю «часовых поясов», «сочиняли музыку безграничных пространств». Шли на Полярную звезду, влекомые ее мистическими лучами. Полярная звезда для России – ее Вифлеемская звезда, ведущая народ к Рождеству.

Поцелуй икону России

Вьется над Россией черный Ворон Уныния. Хрипло каркает в тумане. Скребет душу. Под сенью его мертвенных крыл, в сиплых звуках изнуряющего крика угасает русская душа, чахнет разум, меркнут исполненные веры глаза. Каждый порознь и весь народ вместе погружаются в зыбкую трясину безнадежности, тоскливой печали, когда нет сил бороться с несчастьем, отпадает охота чинить крышу над головой, молотить хлеб, растить ребенка. Уныние и тоска превратили недавно громадную, исполненную могущества страну в пустырь, по которому бродят согбенные, беззащитные люди, не умеющие постоять за себя. Поэтому и почитается уныние тягчайшим грехом, что отнимает у человека веру в разумность бытия, промыслительность судьбы, в бесконечность и бессмертие среди небесных звезд и светил.

Но, кажется, кончается беспросветность русской жизни. Среди длящихся кошмаров и разорений, грязи и глупости начинает брезжить надежда. Из-под асфальта ельцинизма, разламывая черную корку, начинает выбиваться свежий росток новой русской государственности – слабый намек на развитие, на Пятую Империю, когда вновь силятся срастись переломы русских пространств, вывихи русского миросознания. Пробьется ли росток? Завяжется ли бутон? Раскроется ли цветок государства Российского? Или вновь на живой упрямый стебель вывалят раскаленную гору гудрона, пройдутся тяжким катком?

Чтобы заветный цветок Пятой Империи распустил свои огненные лепестки, у садовников, то есть у «государственников», должен сложиться «Образ Будущего». Должна возникнуть деятельная элита, обнаружиться технология новой государственности. Все это предполагает энергию, пассионарность, озарение душ. Требует приобщение к той загадочной преображающей силе, что делает народ несокрушимым, увеличивает среди народа число героев, провидцев, творцов. У народа открываются «чакры», соединяющие его с Божеством, позволяющие пить волшебную прану, расширяющие его способности беспредельно.

Именно это позволило русским создать невиданное государство между трех океанов. Стать обладателями несметных богатств земли. Защитить эти богатства от жесточайших врагов. Одержать мистическую Победу сорок пятого года. Заглянуть за горизонты и осмыслить «русскую цивилизацию», как прообраз Рая Земного.

Сегодня незримые сосуды, соединяющие народ с «горним миром», закупорены тромбами. Каналы связи, через которые к народу доносится «благая весть», забиты шумами и помехами. Народ отсечен от животворных энергий Космоса. Ему не дают припасть иссохшими устами к «Чаше Небесной». Целое сонмище черных магов сторожит пути, связывающие Россию с областью света и силы. То заставляют рыдать, истязая ужасами и катастрофами, которыми рябит телевидение. То вдувают ей в легкие «веселящий газ», принуждая хохотать до истерики. Обомлевшая от кошмаров, одуревшая от щекотки, опоенная наркотиками, оглупленная лжепророчествами, Россия не способна на великие деяния.

Вырвать народную душу из этой «пыточной камеры», открыть пути, связывающие народ с Божеством, – насущная задача тех, кто собирается строить Пятую Империю.

Так трубочисты, черные от сажи, ныряют в засоренные дымоходы, пробивают путь кислороду, добиваются тяги, чтоб в очаге запылал огонь.

Кто в сегодняшней унылой России черпает из небесных источников живительную воду и изливает ее на утомленный народ? В каких местах изнуренной страны бьют пассионарные ключи, не дающие исчахнуть народу-великану?

Шумят редкие стройки, такие как Бурейская ГЭС, где люди, занятые «Общим делом», погружены в созидание. Возникают монастыри и обители в лесных чащобах и на пустынных островах, где монахи-отшельники, иноки-нестяжатели вымаливают для России святой доли. Рота спецназа, военное братство, жертвенная и отважная, добывает в горах Кавказа русскую славу. Политики и борцы, не боясь кандалов, не страшась дубин и тюремных камер, служат высокой идее. Писатели и художники, не на потребу богача, не из лести к властителю, пишут картины и книги о мистической сокровенной России.

Еще остались на Руси святые места, «священные точки», к которым прикоснулся Перст Божий. Поля великих сражений, надгробья святых, заповедные рощи, где можно надышаться небесным озоном.

Брат, посети эти места, где в хрустальном воздухе небо сочеталось с землей, где Бог целует Россию.

«Авангардная» оппозиция

Власть обогнала оппозицию на несколько «световых лет». Вороватые чиновники, инородные, сжирающие Родину, они тем не менее владеют общественным сознанием. Заняты актуальным делом – трогают своими немытыми пальцами бесчисленные раны, покрывающие Россию. Тушат пожары. Ликвидируют аварии. Бомбят чеченские и дагестанские села. Бодаются с Украиной и Грузией. Затевают «национальные проекты». Устраивают для народа игрища. Финансируют сериалы. Вешают ордена на грудь наиболее дееспособных граждан.

Оппозиция, оттесненная от центров влияния, издалека пытается кинуть во власть камушки своих упреков – «повышайте пенсии», «прибавьте зарплату», «верните в страну стабилизационный фонд», «устраните засилье азербайджанцев в Москве», «не троньте Ленина в Мавзолее».

Коммунисты все прощаются с «красным покойником» СССР. Их идеология – тихие всхлипы в щепотку, галстуки на шеи пионерам. Партия «Родина» стремится использовать «энергию русского национального сопротивления», но получает удары кувалдой в лоб. Ее снимают с выборов, отлучают от телеэфира. Рот заклеивают скотчем, руки связывают административной веревкой, на лоб клеят жуткую надпись – «русский фашизм». Либеральная оппозиция – сплошное недоразумение, общипанный, сиплый попугай. Со специфическим «грассе» бормочет о гражданском обществе, коррумпированных судах, правах человека, в то время как страна уходит на дно. Еще немного, и там, где плыл дредноут «Россия», останется плавающий мусор и несколько дохлых правозащитников.

Патриотам – в партиях и за их пределами, во власти и в корпорациях, в культуре и в церкви – необходимо резко из арьергарда перейти в авангард. Из прошлого – в будущее. Предъявлять претензии не из прошлого, а из будущего. Чиновники не знают будущего, боятся будущего, ждут от будущего катастрофу и возмездие. Планируют не будущее страны, а свое собственное – места на Лазурном берегу или в Швейцарских Альпах, куда сбегут в час катастрофы, прихватив чемоданы с алмазами. Катастрофическое будущее оставляется народу, лишенному интеллектуалов, провидцев, отважных спасателей, ярких управленцев, «кризисных менеджеров», лидеров времен катастрофы. Россия должна и может овладеть будущим. Кто владеет будущим, тот владеет настоящим.

Катастрофическое будущее не предполагает гибель России и исчезновение народа. Оно лишь требует формулы возрождения и идеологии спасения. Формулой возрождения является философия Пятой Империи, ростки которой пробиваются сквозь пустырь ельцинизма. Идеологией спасения является «Религия русской Победы», мобилизующая великий народ в час страшных испытаний, соединяющая людей огненной верой, превращая поражение в победу.

Кончается «катакомбный период» русской мысли. Дают о себе знать «жрецы», пережившие час ужасного побоища, когда враг громил лаборатории и космодромы, топил подводные лодки и сжигал космические станции, вывозил в Америку секретную документацию и ученых. Они, «жрецы», спасали великие технологии, прятали великие секреты и проекты, сберегали научные школы и направления. Так уносят из пылающего храма не успевшие сгореть чудотворные иконы. Так обматывают вокруг израненного тела полковое знамя, сохраняя священный ген полка. «Русская цивилизация», которую стремился погубить противник, была спасена. Унесена по частям из гибнущего «наутилуса СССР». Хранилась в катакомбах. Настало время вновь собирать иконостас, ставить в резные рамы образа и намоленные доски.

Геополитика Пятой Империи. Экономика Пятой Империи. Технологии Пятой Империи. Армия Пятой Империи. Национальная политика Пятой Империи. Культура Пятой Империи. Философия Пятой Империи. Элита Пятой Империи. Таков иконостас идей – «праздники» «апостолы» и «пророки», которые воссияют в восстановленном храме.

Уныние, что царит в нашем измученном народе, будет преодолено вспышкой пассионарной веры и творчества. Ощущение безнадежности, от которой чахнут умы и души, сменится интенсивной работой коллективного сознания, когда отдельные светочи, сойдясь, начинают накапливать «критическую массу» идей, привлекая своей гравитацией все новые умы. Сверкнет прозрение, явится новый старец Филофей – обнародует краткую, как боевой приказ, мистическую, как молитва, ипостасную доктрину Пятой Империи. В этой доктрине просияет Киевская Русь со Святой Софией, Московское царство с колокольней Ивана Великого, Петербургская империя с Александрийским столпом, «красный» Советский Союз с Мамаевым курганом и челноком «Буран». И в этом тысячелетнем сиянии возникнет мужественный и прекрасный лик Пятой Империи.

Пусть философию исторического авангарда воспримут патриоты, радеющие за Россию.

Не расплескать священную чашу истории

Континент единой русской истории расколот на отдельные части. Глыбы сталкиваются, тектонические платформы крушат друг друга. Кромки скрипят и трескаются, и над всем пространством российской истории, как над полем битвы, стоят дым и грохот. Нынешний, «либеральный» фрагмент сражается с «красным», советским. Науськивает на него «белый», романовский. В тыл никонианской, петровской России ударяют старообрядцы, Нил Сорский. В православную Русь Владимира Красное Солнышко тщатся кольнуть языческая Русь Святослава, волхвы-богомыслы, жрецы Перуна. И все вместе обрушиваются на «либералов-западников», предательски посягнувших на святоотеческую красоту и праведность. Русское историческое время переломано, как хребет. Из него выбиты связующие позвонки. Все огромное туловище государства зыбко колеблется, валится на бок, не в силах воздвигнуть могучую стать.

Хрупкий драгоценный кристаллик новой русской государственности, бриллиантик Пятой Империи, взращивается среди кромешной схватки эпох. Ему не хватает света, – отсутствует «фокус», сквозь который проходят лучи минувших времен. Не хватает волшебной дудки, в которую дуют таинственные творящие силы, веют мистические ветры, собирая рассыпанные корпускулы власти, разрозненные частицы исторического времени. Ослабленный схватками, замутненный вихрями битвы, таинственный дух истории продолжает дышать из глубины веков. Каждая из четырех минувших империй источает свои незримые лучи. В этом магическом ветре, в пучках лучистой энергии бриллиант наращивает грани, излучает драгоценные спектры. Превращается в лучистую звезду, готовую вновь воссиять на русском небосклоне.

Как способствовать взрастанию кристалла? Как обустроить «лабораторию актуальной истории», где синтезируется алмаз? Как поступали великие «алхимики власти», искушенные «маги истории», сотворяя новый «субъект» государства?

Сталин, укрощая огненный большевизм, ввел «белую» имперскость в «красный» контекст, поместил «допетровских» Александра Невского и Дмитрия Донского рядом с офицерами в царских золотых эполетах, с красной звездой на груди – и случилась Победа. Франко сложил в общую могилу кости фашистов и республиканцев, отслужил поминальную мессу, подарил стране долгожданное единство. Дэн Сяопин соединил революционный маоизм с «либеральным рынком», а их обоих – с незыблемой китайской традицией, сообщив Китаю гигантский рывок в будущее. Япония сочетала «самурайскую этику» и «дух микадо» с программным обеспечением и вырвалась в мировые лидеры. Путин выхватил из всепожирающего пожара «демократии» слова и музыку советского гимна, красное знамя Победы и ввел их в число государственных символов, но этого, увы, оказалось абсолютно недостаточно – не направило взрыв катастрофы в «фокус» развития.

Сегодня над русской историей вьются демоны смуты. Не дают срастись переломам, мешают зарубцеваться ранам. Чуть заметят, что утихает столкновение эпох, складывается рассыпанная фреска, – сразу налетают, долбят костяными носами, хлещут нетопыриными перепонками. Целые стаи журналистов посвятили свою жизнь замарыванию «красной истории», исполнены лютого антисталинизма, что делает их похожими на химер собора Парижской Богоматери. Депутат, кочующий из партии в партию, из одной мутной идеологии в другую, везде оставляет непотребную массу высказываний – специализируется на «выносе Ленина из Мавзолея». Политический шоумен, словно его укусила либеральная муха, неутомимо брызжет антисоветизмом, покрывается испариной ненависти. Их задача – не позволить срастись становому хребту русской истории. Их миссия – дробить и выклевывать хрупкие позвонки, что силятся соединить обрубки ствола. Помешать отдельным историческим эпохам успокоиться в едином объеме русской «метаистории». Что ж, такова их «антиисторическая роль» – замедлить рождение младенца, затормозить взрастание кристалла Пятой Империи.

«Метаистория» – материнское лоно, откуда чередой исходили Киевская Русь, Московское царство, Петербургская империя, красное государство Советов. Чрево, где теперь созревает дивный эмбрион Пятой Империи. «Кто более матери-истории ценен?» Несомненно, все периоды, ибо все они – ее дети. Мы, живущие на переломе эпох, не оказываем предпочтения ни одной из уже исчезнувших, но испытываем к истории Родины сыновнее чувство, «священное благоговение». Не видим недостатков нашей матери. Благодарны ей за рождение. Находимся в поле ее материнского бережения.

Красная площадь Москвы – каменная икона русской «метаистории». В кремлевских соборах стоят надгробия русских князей и царей. В кремлевской стене покоится прах красных героев и мучеников. У Александровского сада дышит поминальный огонь войны, и он же – лампада Победы. Есть алая пустая стена, обращенная к реке. Она ждет святых и подвижников нового времени. Там место Евгению Родионову, отдавшему жизнь за Россию. Священным мученикам подводной лодки «Курск». Рыцарям Шестой воздушно-десантной роты. Красная площадь, словно священная чаша, собирает в себя божественный напиток, скрепляющий землю и небо, прошлое и будущее. В ней – энергия «метаистории», вскармливающая новое диво бессмертной России.

Государство добывается в великих трудах. Народ каждый раз формулирует «русскую идею» в непомерном напряжении сил, в неповторимом историческом творчестве. Под страшным давлением времени, в огненной вспышке прозрения рождается долгожданный алмаз – новая русская государственность. Плод Русской Победы.

Философия общего дела

Новое государство рождается не в одном отдельном сознании. Не в уме царя или жреца. Не в масонской ложе или иезуитском ордене. «Советский проект», или проект «Израиль», или «Третий Рейх», или «Соединенные Штаты Америки» – зародились не в лабораториях РСДРП, не в сионистских клубах, не в мюнхенских пивных, не на посиделках отцов-основателей. Вначале был Вихрь, и слово было у Вихря, и словом был Вихрь. Та загадочная турбулентность, что искривляет поток истории, образует едва уловимую воронку, взвихривает прямолинейное время. Эта воронка разрастается, увеличивает скорость, перемещается в пространстве, вовлекая в себя людские судьбы – страсти, ненависти, религиозные чаяния. Вихрь становится средоточием социальных энергий, в недрах которых появляется вождь. Или жрец. Или великий заговорщик. Возникает первый эскиз государства. Первый набросок будущей великой страны. История становится осмысленной. Воодушевленные люди приступают к строительству. Среди них появляется некто, кто формулирует суть проекта: «Москва – Третий Рим», «Россия – дом Богородицы», «СССР – красный рай на земле». Эта формула становится понятной народу, объединяет в общее делание. Дает название всенародному «Общему делу».

Строительство государства – всепоглощающее «Общее дело». Смысл и содержание истории. Объединяет все сословия, все поколения, все векторы индивидуальных и групповых интересов в их жестоких, часто смертельных конфликтах, направляя в историческое творчество.

Сегодняшняя Россия больна унынием, охвачена распадом, отпадением «частей» от «целого». Лишена экономических, культурных, психологических центров. Энтропия распространяется по огромным пространствам между трех океанов, превращая кристалл государства в кисель безвластия, музыку империи в какофонию смуты. Лишь несколько раз за последние пятнадцать лет народ ощущал свое единство. Во время Второй Чеченской войны, когда вокруг побеждающей армии соединились упования и надежды ослабевшего, разгромленного народа. Во время вселенской беды – гибели лодки «Курск», когда все сердца сжимала одна тоска, общая боль, единое сострадание. Во время теракта в Беслане, когда в потрясенном народном сознании сверкнула мысль о всенародной мобилизации. Да еще во время Олимпийских игр, в коллективном «болении», в единодушном обожании или разочаровании.

Четыре национальных проекта, с которыми выступила власть, не являются консолидирующими. Не носят признаков «Общего дела». Народ принимает даяние власти с удовольствием и внутренним скептицизмом. Принимает «подачку», оставаясь отчужденным от власти «народом-иждивенцем». Он не заработал благо в поте лица своего, а принял как милостыню, стоя босиком на паперти.

Газпром, затевая свои трубопроводы в Китай или по дну Балтийского моря, остается в глазах народа корпорацией-эгоистом. «Стройки века» не являются всенародными стройками, а лишь грандиозными затеями посторонней народу корпорации с пайщиками Черномырдиным и Вяхиревым.

И никакие балаганные «Дни города» или «Праздники независимости» не восполнят тоски по братскому пиру или тризне, артельному делу или боевому походу.

Наш народ не забыл грандиозный советский опыт. Освоение целины. Создание «нефтяной цивилизации». Космический порыв. Соперничество с США. Рывок в будущее.

Пятая Империя, пройдя первичную стадию вихря, постепенно овладевает сознанием. Переходит в фазу «проекта». Нуждается в «фокусе», когда общественное сознание концентрируется на всенародной задаче, вовлекает в эту задачу все новые и новые народные массы, следит за исполнением этой задачи, замечает своих героев и мучеников, противников и врагов. «Общее дело», материальное и духовное, – лишь оно одно «свинтит» сегодняшнюю разрозненную Россию в развивающееся государство. Спасет беззащитную «русскую цивилизацию».

Этим «Общим делом» будет само осознание Пятой Империи, общенародный разговор о ней, включенность в эту идею философов и художников, богомыслов и социальных инженеров. «Общим делом» станет осознание угроз – военных, политических, цивилизационных, – всего того, что чутко задевает народное сознание. Этим «Делом» будут названы экономические и промышленные проекты, спасающие банковскую систему России от внешнего поглощения, сберегающие отечественную промышленность от разрушительных внешних воздействий. И конечно же «Общим делом» станет коллективный труд на «общероссийской стройплощадке». Десяток великих общенациональных строек – создание могучих электростанций, или возрождение русской авиации, или реставрация Севморпути с флотом атомных ледоколов и «полярной цивилизацией» России. Эти стройки вовлекут в себя громадные массы «бездельного» народа. Загрузят его «имперской работой». Поставят сверхзадачу развития. Снимут множество угнетающих, «расщепляющих» проблем, таких как национальная рознь, межсословная распря, неверие в будущее. Пусть в каждой области, в каждом районе и околотке возникнет свое региональное «Общее дело», связывающее интересы и энергии местного населения.

Эти деяния должны интерпретироваться как главное содержание народной жизни. Выйти на первый план в телепередачах и национальных дискуссиях, оттеснив на дальнюю периферию «мастеров чернухи» и истерических «смехачей». И тогда каждая запущенная турбина, каждый взлетевший самолет или построенный город вольет в народную душу квант животворной энергии.

«Общее дело», в котором есть место инженеру и пастырю, художнику и педагогу, воину и лидеру партии, своим высшим назначением имеет создание Государства Российского, гаранта выживания и развития. Охранителя священной «русской цивилизации».

Великий мистик Николай Федоров объяснял «Общее дело» как высшую цель объединенного человечества, побеждающего энтропию, одолевающего смерть, обретающего бессмертие.

Бог целует Россию в уста

Страну продолжают мучить «скинхедами». Выдавливают из «расцарапанных» русских, кабардинских, еврейских душ капли отравленного национального чувства. Опытные «жрецы эфира», «колдуны телевидения», зловещие «маги власти» вскрывают тайные хранилища национальной энергии. Вламываются в обитель, где у каждого народа живет свой ангел-хранитель. Превращают ангела в демона, наводняя жизнь жутью и ненавистью. После каждой передачи о «русском фашизме» обессиленные люди напоминают дистрофиков концлагерей. Ими можно управлять – гнать на бойню, толкать к избирательным урнам, обирать до нитки.

Три страшных катастрофы перенесла Россия в XX веке. Революция и Гражданская бойня. Кровопролитная гекатомба Второй мировой. Истребление Советского Союза. Во всех катастрофах больше иных народов претерпели русские. Избиение русских в сотни раз превосходит любой холокост. Порождает в русском народе океан национальной тоски и протеста, толкающие к восстанию. Нынешние лукавые «законники» хотят бороться с радикальными всплесками национальной энергии с помощью «нюрнбергских законов», судебных приговоров и тюрем. Это все равно что детским совочком строить на океанском берегу песочную изгородь перед лицом гигантской волны, которая сносит города, страны, целые континенты. Национальная энергия имеет космическую природу, как магнетизм, гравитация, ядерное излучение, огонь вулканов. Народы – реакторы, в которых глухо идет «национальный процесс» – либо распад, либо синтез.

Троцкистские «комиссары в пыльных шлемах», желая подавить центры русской энергетики, уничтожали самые «энергоемкие» национальные группы – вырезали казачество, кроваво «вырубили» церковь, распяли национальную интеллигенцию, забивая до смерти «русских фашистов», подобных поэтам Васильеву и Клюеву, «антисемиту» Есенину. Сталин, устранив троцких и блюмкиных, стал взращивать русских пассионариев, необходимых для строительства национальной «Красной Империи». Сотворял гениальных ученых, несравненных летчиков, неутомимых строителей, вдохновенных художников. Эти пассионарные герои создали индустрию, выиграли войну, восстановили разрушенный СССР.

Специалисты по национальной политике знают, что национальная энергия может питать двигатель разрушения или двигатель созидания. Катастрофу или историческое творчество. Великолепное топливо для того и другого. «Общее дело», которое возникает при создании Пятой Империи, гигантское задание по возведению нового государства Российского, потребует океана национальной энергии. Заставит конструкторов и творцов этого великого «ковчега» вскрыть «чакры», из которых народ изливает таинственную прану, сотворяющую миры. Эта прана омоет, оросит волшебной силой стоящий на стапелях остов будущей великой Империи. «Чакра» – то место, где человеческая душа соприкасается с небом. Куда человека, в момент сотворения, поцеловал Господь.

Как вскрываются эти «чакры» у сегодняшнего, впавшего в уныние народа?

Вначале гасятся в информационном поле «генераторы тьмы». Выскребаются «чернильные каракатицы». Блокируются устройства, подавляющие пассионарность народа. Пресекаются «чернуха» телевидения, информационная катастрофика, животный материализм, делающий человека вместилищем страха и похоти. Отключаются капельницы «масс-медиа», сквозь которые в центры духовных восприятий вливаются отравы и яды.

Очнувшемуся от наркотического сна народу показывают ослепительный бриллиант общенациональной мечты, волшебный кристалл «общенародного дела», обращаясь к самым сокровенным глубинам национального чувства и памяти. Этот бриллиант чудесными лучами проникает в подсознание, рождает великие воспоминания, вызывает самые светлые и творческие образы, выплескивая их наружу, где они не проливаются наземь, не пропадают в втуне, а наполняют чашу «Общего дела». Превращаются в работу, итоги которой становятся видны всему народу – вдохновляют, пробуждают тех, кто еще спит или дремлет.

Пассионарность есть чудо, превращающее покоренный народ в Народ-Победитель, бездеятельный и усталый люд в общество созидателей, бездуховное и аморфное скопище в организованную нацию. Идея великого Государства. Идея светоносного мессианства. Идея красоты и блага. Идея вселенской любви и безграничного познания. Именно это побуждает народ строить дворцы и храмы, запускать «марсианские проекты», рожать детей, благоговеть перед цветком и звездой небесной. Таким станет преображенный народ Пятой Империи. Сегодня, среди всеобщего уныния и злой заколдованности, пассионарные люди – большая редкость. Они – бесценное сокровище, которое не сумели украсть у русских воры и тати. Они – те сокровенные лампады, где хранится «святой огонь». От этих лампад и светочей разгорится великий светильник национальной Победы. Воссияет нимб Пятой Империи. Здесь особая миссия у проповедников, поэтов, трибунов. Они объясняют народу смысл вселенской работы, ее неизбежность и красоту, необходимость великой жертвенности и подвижничества. Ибо эти жертвенность и подвижничество – в самой природе матерей и отцов, сберегающих ненаглядных детей, в самой сущности народа, соединяющие великие русские пространства с великим русским небом – с космосом Пятой Империи.

Имперская национальная политика в том, чтобы национальные энергии населяющих Россию народов не сталкивались в противоречиях, не порождали хаос и разрушение, а сливались в «Общем деле», как симфоническое единство. Хор, великолепный ковер, где слышен каждый звук, где каждая нить – как луч света в радуге. Национальная воля есть сила, останавливающая Солнце, убыстряющая вращение Земли, сдвигающая горы, выносящая народ из бездны поражения к вершине Победы.

Русский офицер-подводник на гибнущей лодке «Курск», задыхаясь от тьмы и ужаса, послал нам, живущим, заветные слова: «Не надо отчаиваться».

Станем повторять эти слова, как молитву. Начертаем их золотом на корпусе гигантского корабля – ковчега Пятой Империи.

Россия – страна героев

Великие дела и свершения народы сотворяют, ведомые «элитами». Группы пассионариев, одержимые мечтой, осмысленной целью или грандиозной, им вмененной задачей, ведут народ на «общее дело» – на войну, освоение океанов и материков, утверждение новой веры и новой цивилизации. Элиты увлекают народ в «общее дело», расходуют в этом «деле» свою пассионарную энергию, часто погибают. Но им на смену воспроизводятся сонмы новых пассионариев, заступая их место, возглавляя все новые отряды «работников» на ниве разрастающегося «общего дела». Пассионарные элиты возникают на огненной кромке, где народ встречается с «общим делом». Исчезновение сверхзадачи, приостановка великой работы, утрата «общего дела» ведут к перерождению элиты, к ее разложению. Превращают элиту в «антиэлиту», в сословие паразитов и трутней.

Дружины Рюриковичей брали Царьград, создали Киевскую Русь от Балтики до Черного моря, распространили христианство до Урала, построили «цивилизацию городов» – Гардарик, а потом погубили свою Первую империю, передравшись из-за наделов. Легли под копыта несметной монгольской конницы.

Московское царство создавалось союзом княжеской аристократии и духовенства, воплощением которого стал Пересвет, воин-монах, погибший на копье Челубея. Из его пробитого сердца выросла Вторая империя на Семи Холмах. Рухнула при Иване Грозном, когда в элитах зародилась «великая смута» и молодые дворяне Басмановы и Скуратовы кидали на плаху бояр Морозовых и Оболенских.

Петр из «потешных полков» взрастил покорителей Нарвы, победителей Полтавы, строителей Петербурга, ученых, корабелов и навигаторов. «Птенцы гнезда Петрова» через поколение, в век Екатерины, явили миру гигантскую цветущую страну величиной с континент – Третью империю Романовых. Страна превратилась в прах, когда элита дворян окончательно выродилась, отучневшая церковь до конца «оскоромилась» и вместе они отдали Помазанника в руки палачей.

Революционная элита «ленинцев», выиграв схватку за власть, превращала Россию в «армию красной пехоты», направляла в пожар мировой революции – чтобы «землю в Гренаде крестьянам отдать». Сталин уничтожил под корень «ленинскую гвардию», сплотил народ вокруг «общего дела» – построения Четвертой империи. Создал блестящую элиту стахановцев, маршалов, космонавтов. Построил на пепелище невиданное государство «труда и творчества». Последнее поколение переродившейся сталинской элиты, алчное, перекормленное и убогое, со своим бессмысленным лидером Горбачевым, потеряло страну.

Нынешняя, доставшаяся от Горбачева и Ельцина элита является «антиэлитой». Грабит и добивает Родину. Не мыслит себя частью России. Держит за рубежом награбленные состояния. Переселила в Америку, Англию и Израиль свои семьи. Равнодушна к погибающему народу. Служит инструментом Запада, подавляя поверженную Россию.

Любая элита, обладая властью, получает больше благ – имеет доступ к богатству, образованию, всем родам деятельности. Поглощает больше «калорий». Но расходует эти «калории» в государственном делании, в служении, совершенствуя страну, культуру, все общественные уклады. В час смертельной для государства опасности первая кидается в бой, закрывает грудью «черную дыру» катастрофы.

Генерал Раевский вывел двух юных сыновей на Чертов мост в Альпах под наполеоновскую картечь. «Золотая молодежь» Петербурга легла костьми на Бородинском поле. Сталинская элита посылала своих сыновей в пекло Великой Отечественной, где погибали сотни юношей из привилегированных семей, в том числе и сын Сталина. Молодые английские аристократы, снобы Оксфорда и Кембриджа, садились за штурвалы истребителей и сгорали над Ла-Маншем, отражая удары люфтваффе. Курсанты бразильского аристократического военного колледжа составили заговор, поклявшись посвятить себя служению Родине, – получив крупные назначения в армии, взяли власть, возглавили страну, повели Бразилию к процветанию.

Современная элита России жирует на русских костях. Развратничает в Куршавеле. Сходится в Жуковке и Барвихе на тусовки с «золочеными лобками». Коллекционирует все мерзости жизни. Брызжет русофобией и поклоняется западу. Ни один из «кумиров общества» не послал своего сына в Чечню.

Где взрастает новая элита страны – садовники Пятой Империи?

Их надо искать в национальном бизнесе, который, вопреки произволу чиновников, использует сверхсовременные технологии, строит предприятия в городах и селах, восстанавливая рухнувшую экономику. Эта элита появляется в патриотических партиях, провозглашающих «проекты сбережения народа». Армия и ФСБ, проливающие кровь за Отечество, пестуют генералов и маршалов будущего. В крупных государствообразующих корпорациях, стремясь к стратегическим целям, обладая ответственностью и кругозором, газовики, энергетики, железнодорожники становятся «государственниками». В культуре, где сильны патриотические веяния, возникают писатели-державники, режиссеры – певцы страны, художники – носители имперского сознания. Церковь все смелее осеняет крестом все созидательные тенденции общества. Наука, «вырабатывающая концепцию развития», рождает молодую когорту ученых-патриотов. Сама власть, обремененная наследием прошлого, нерешительная, «повязанная» Семьей и Америкой, несет в себе тенденции возрождения, обнаруживает в противоречивой политике зерна державности.

Соединение трех компонентов – «общего дела», пассионарных энергий и патриотической, оснащенной знаниями и верой элиты – обеспечит России историческую победу. Станет залогом триумфального шествия Пятой Империи.

Экономика Пятой Империи

Плановую экономику СССР «реформировала» туча экономистов – Абалкин, Аганбегян, Шмелев, Бунич, Явлинский, Гайдар – множество комаров-толкунов, вылетевших из теплого болота «перестройки». «Ускорение». «Кооперативы». «Акционерные общества». «Биржи». «Коммерческие банки». «Ваучеры». «Залоговые аукционы». «Сплошная приватизация». В результате исчезло с земли второе по мощи народное хозяйство и образовался странный урод. Загадочный липкий моллюск. Фиолетовая раковая опухоль, сжирающая энергию страны, выпивающая до костей соки народа, перегоняющая в другие цивилизации витальные силы некогда великого государства. Возникла «экономика смерти», сделавшая народ дистрофиком, обогатившая горстку рвачей и преступников, исключающая в России любое развитие. У этой «экономики» исчезли теоретики. Только министры-либералы сучат осторожно лапками, плетя паутины хозяйственных интриг. Да из темноты академического бункера нет-нет да и блеснут жуткие глаза Гайдара. При этой «опухольной экономике» невозможно строительство Пятой Империи. Невозможно сохранение популяции. Невозможно отстаивание территорий.

Среди экономистов-государственников, при всем разнообразии их теорий, можно выделить несколько формул, обязательных для сбережения народа и территории, для реализации «планов развития», синонимом которых является Пятая Империя.

Финансовые реки, неудержимо текущие из России на Запад, следует развернуть обратно в Россию. Заставить эти потоки раскручивать внутри страны «турбину развития». Орошать чахнущую промышленность. Питать образование и науку. Крепить оборону. Спасать гибнущее население.

Необходимо перейти от «углеводородной экономики» Газпрома к полноценной экономике высоких технологий, преображая рухнувшую, безнадежно устаревшую техносферу.

Восстановить города и дороги, создать новое поколение ракет и самолетов, вернуть народу бесплатные медицину и образование. Увеличить ВВП в десятки раз, возвращая России искусственно остановленное «развитие».

Изменить модель включения России в мировой рынок, уходя от жалкой роли сырьевого придатка и экономического донора развитых стран. Включиться в мировое хозяйство с выгодой для страны, с пользой для большинства ее населения, имеющего опыт доминирования в схватке мировых систем.

В преддверии экономической катастрофы Запада, обвала мировых рынков, крушения глобальных финансов создать «резервную» экономику, неуязвимую для идущей с Запада «ударной волны». Сформировать штаб «кризисного управления», способный руководить страной в условиях «экономических землетрясений», спасать фрагменты народного хозяйства, зависящие от мировой конъюнктуры.

Использовать полную изношенность «промышленности советского образца» для воссоздания техносферы с «белого листа». Внедрять новейшие технологии, сбереженные в недрах военно-промышленного комплекса, а также те, что отвергает Запад в силу инерции его громадных, сложившихся производств. Что обеспечит России прорыв в развитии, сделает ее страной передовой науки и техники.

Формировать «экономику будущего», используя футурологические прозрения, рисующие «Образ Будущего». Технологии, «расширяющие» способности человека. Социальные организации будущего. Мир генной инженерии. Экологическое сознание. «Проектность» всех форм человеческой деятельности. Управление климатом, социальными процессами, самой историей.

Привлечь для создания «новой экономики» теоретиков-государственников, носителей авангардных идей, сложившихся за пределами «монетаристской школы». Выстраивать многоукладную экономику Пятой Империи, используя особую «концептуальную культуру», «технологию управления и взращивания», исключающие волюнтаризм и хаотизацию экономической жизни.

Внедрение «экономики развития» не предполагает «мобилизационный проект», не уповает на революционное перераспределение собственности. Имеющиеся экономические уклады – мелкий, средний и крупный бизнес – в условиях переориентированных финансовых потоков обеспечат внедрение новаций, быстрый рост ВВП, улучшение жизни народа. Лишь военно-промышленный комплекс частично вернется к «мобилизационной модели». Обеспечит государству достаточное количество ракет, спутников, других боевых средств, необходимых для защиты национального богатства России. Того, что уже сегодня политики Запада тщатся объявить «интернациональной собственностью».

«Экономика развития» станет использовать несомненные преимущества России, такие как пространство, климат, ископаемое сырье, уникальные запасы пресной воды. «Экономика пространств» сохранит ведущую роль России в условиях мирового рынка, будет направлена не на изоляцию, а на вхождение России в мировой контекст.

Преодоление стагнации, переход от «дремлющих форм» к экономическому взлету свойственны многим странам, управляемым патриотическими элитами. Америка после Великой депрессии. СССР после Гражданской войны и разрушений Великой Отечественной. Япония и Германия после капитуляции. Китай, оплодотворенный идеями Дэн Сяопина. Такое преодоление связано с «Общим делом», с гигантским «общенациональным заданием», открывающим в народе «чакры» созидательной энергии.

Все это лишь самые общие взгляды на преображение страны, на экономику Пятой Империи, которая, при своем воплощении, даст нескончаемые формы творческой деятельности. Отстранит от хозяйствования алчных трутней и жестоких насильников, «виртуозов коррупции» и «магов финансовых пирамид». Откроет путь созидателям и творцам. Садовникам Пятой Империи.

Вихри русских пространств

Четыре русские империи рождались из таинственных вихрей. Из пучка лучей и небесных радуг. Из одинокого подвига и сокровенной молитвы. Первый имперский вихрь возник на днепровской круче, раскрутился от Балтики до Черного моря, окаменел в белоснежной Софии Киевской. Второй вихрь затуманил семь московских холмов, долетел до Тихого океана и отвердел в колокольне Ивана Великого. Третий вихрь взбурлил необъятные пространства от Нарвы до Бухары, от Германии до Индии и, одевшись в гранит, встал на Дворцовой площади Александрийским столпом. Четвертый вихрь разметал свистящую огненно-красную спираль по всем континентам и замер, превратившись в совершенный кристалл мавзолея.

Все русские империи были «империями обороны», отбивали от границ нашествия, перемещали линии защиты от московских рвов до Великой Китайской стены. Имперская политика русских не искала драгоценных шелков и самоцветов Персии, пряностей и благовоний Индии, золота ацтеков. Русские терпеливо и осмысленно выкладывали мозаику присоединенных земель. Успокаивали толчею враждующих царств. Создавали великолепную архитектуру континента, наполняя энергиями примиренных народов «Чашу имперских пространств». Эта «Чаша» через каждые триста лет раскалывалась загадочным взрывом, разлеталась вдребезги, расплескивая огненный смерч геополитической катастрофы. И вновь, повинуясь загадочному магнетизму, сдвигала расколотые кромки, склеивала «священный сосуд империи».

Сегодняшняя, обломанная по краям Россия не жизнеспособна. Выстроенный от Балтики до Черного моря кордон блокирует потоки русского газа в Европу. Аэродромы и ракетные установки НАТО приблизились к жизненным центрам страны. Весь периметр государства превращен в плацдармы террористической и «революционной» экспансии, грозящей испепелить остатки России. Осиротевшие, отколотые от «матки» земли превратились в «страны-уроды», безумствуют, терзают друг друга. Порождают непрерывные «короткие замыкания», бессмысленные траты населяющих их народов. Русские расколоты и не могут дотянуться до тридцати миллионов отторгнутых единородцев. Другие народы, утратив имперский центр, оказались в «исторической пустоте» и панически стремятся в былую империю, наводняя Россию ожесточенными толпами. Отсеченные конечности империи извиваются, кровоточат, тянутся друг к другу, пытаясь срастись. Им мешает Америка, «четвертовавшая» Советский Союз. И робость нынешней российской власти, у которой недостает воли к имперскому строительству.

Кавказ напоминает кость, по которой проехал танк, – крошево микротерриторий. Грузия – незастывающий студень из гнилой теплой рыбы. Украина похожа на ухо, из которого растет нога. Это чудо «геополитической генной инженерии» тщится вырастить крылья, а прорезываются одни рога. В Эстонии – Нарва, в которой говорят по-русски и славят Петра. Северный Казахстан не желает становиться китайской провинцией, дико пялит сквозь мертвую степь багровые огни русских заводов и домен. Молдова навсегда потеряла индустриальное Приднестровье и превратилась в жбан с прокисшим вином. Беларусь одной ногой стоит в России, и ей не дают переставить вторую ногу.

«Обрезанная» империя не примирится со своим вынужденным поражением. Не для того цари и вожди пробивали коридоры к морям, строили порты и крепости на побережьях трех океанов, чтобы эти коридоры были замусорены геополитическим хламом, завалены опилками рассеченных пространств. Рано или поздно, но Россия укротит бешенство спущенных с поводка территорий. Она примет осатаневшие пространства в свои имперские объятия и нежно, как дитятю, прижмет к груди. Пространства вмиг успокоятся, перестанут плакать, начнут сосать родную имперскую сиську.

Для возвращения пространств не нужно посылать на Устюрт экспедиционные корпуса, а в Прибалтику – танковые армии. Будем учиться у Запада. Им разработана технология «оранжевых революций», которые, как низовой пожар, искусно запускаются у российских границ. Пустим «встречный пал». Стоит кинуть в Грузию ягодкой бузины, как начнется распад Грузии на десяток крохотных, урчащих друг на друга провинций. Они сами вольются в Россию, как планктон вливается в зев кита. Украину от распада удерживает Москва, в которой доминируют робкие, напуганные Бжезинским политики.

Но на Америку уже легла смертельная тень. Суперимперия США накануне обвала и краха. И скоро ей будет не до Европы. Предстоит новый передел мира, смещение центров силы. В результате глобальной встряски все вывернутые суставы Евразии станут на место. И великие русские пространства сложатся в великолепный, между трех океанов, храм, где евразийские народы, каждый со своим богом, красотой и миросознанием, будут служить «имперскую обедню». Обретут имперское «общее дело», сотворяя мир не по лекалам Хантингтона, а по божественным контурам океанских побережий, горных хребтов, великих рек, среди которых сияют «намоленные» центры священной географии Евразии. Мистические водопои, из которых равноправные народы Империи пьют благодатную прану.

Сегодня Россия проявляет первые признаки традиционной имперской политики. Реализует нефтегазовый централизм. Использует экономику как средство политического действия. Отказывается от грузинской и молдавской винной бурды. Стягивает распавшуюся экономику самой России скрепами нефтепроводов и трасс. Выдавливает из дипломатической элиты звездно-полосатых козыревцев, осторожно взращивая горчаковцев и молотовцев. Империя – симфония пространств, драгоценный ковер культур, многоязыкий хор молитвенных песнопений. Это и есть Россия.

Сияющий меч державы

Гибель «красной страны» напоминала отлив, когда великие воды уходят в земную расщелину, обнажая мокрое дно, на котором шевелятся умирающие морские чудовища. «Советы» стремительно покидали континенты, оставляли рубежи обороны, бежали из океанов, выпадали из Космоса. Империя сжималась не под натиском неприятельских орд, не под гулы враждебных армад, а под хохот мстительных карликов, под улюлюканье лилипутов, выпускавших мыльные пузыри «общечеловеческих ценностей», которыми побивались великие армии, побеждавшие под Сталинградом и Берлином. Меч империи был сломан и перекован на стальные сейфы олигархов. Армия сплющивалась до размеров «потешных полков», артиллерия приближалась к убойной силе Царь-пушки, флот превращался в петровский ботик на Плещеевом озере.

Медленно, из титана и стали, выковывается оружие Пятой Империи. Государство, как отрок, силится поднять острие. Щупает им зыбкую почву, мерит глубину вод, силится достать небо. Судьба российского государства в его очередной, «пятой» ипостаси неотделима от судьбы русской армии.

Уже прозвучали из уст крупнейших политиков Запада слова об «интернационализации» российских ресурсов. Войны будущего будут вестись за нефтяные поля Западной и Восточной Сибири, за пресную воду Байкала и Онежского озера, за пространства русской Евразии, позволяющей в сжатые сроки перебрасывать нефть с Таймыра в Китай, товары из Токио в Берлин. «Оружие сдерживания» – атомные подводные лодки класса «Борей», вооруженные баллистической «Булавой» с изменяемой траекторией, уже наполняются электроникой на стапелях Северодвинска. Полки ракетно-ядерных комплексов «Тополь-М» идут на смену стареющей в шахтах «Сатане». «Стратеги» Ту-160, тяжело подымаясь на крыло, снова коптят небо над полюсом.

«Нефтегазовый централизм» проталкивает трубы в Европу и Азию, стелет их по черноморскому и балтийскому дну. Новые классы фрегатов и корветов, «кораблей ближнего боя», призваны охранять подводную трубу от недовольных соседей, стремящихся поместить Россию в «санитарный кордон». Орбитальные группировки возьмут под контроль трубопроводы, оповещая о возможных диверсиях и захватах, подымая мобильные части, оснащенные сверхсовременной связью, электроникой «поля боя», транспортными вертолетами, сбрасывающими десант на головы террористам.

Зыбкие, еще не свинченные в «геополитическую машину» пространства России – объект дестабилизации. Зоны возможных внутренних смут и конфликтов – бурлящий Кавказ, прилегающие к неспокойной Украине и Крыму южнорусские области, юг Урала, геополитически соединенный с северным, населенным русскими Казахстаном, Приморье, засеваемое китайскими семенами. Там, если разгорятся внутрироссийские «локальные войны», пригодится новый штурмовик Су-34, беспилотные авиаразведчики, новые бэтээры и боевые машины пехоты, а также «умные бомбы», часами висящие над затаившимся противником, падающие на него, если тот моргнет глазом.

Подобное оружие станет отвечать супостату, применяющему традиционные формы давления или насилия. Но враг обладает оружием, неизвестным в недавних и давних войнах. «Генная инженерия», «биотехнологии» – новые отрасли знаний, куда западные корпорации, в том числе и военные, вкачивают громадные деньги. На секретных полигонах проходит испытание «этническое оружие» – бактериальные штаммы, реагирующие на комбинацию генов, отвечающих за расовые и национальные признаки. Такое оружие выборочно среагирует на славян или татар, подвергнет народы полному истреблению. Евгеника 1930-х годов, породившая в США массовую стерилизацию «неполноценных», «расовая чистка» гитлеровской Германии, построившей газовые камеры и крематории, не идет в сравнение с этой «фашистской бомбой». Биты скинхедов Петербурга или Воронежа – безвредные палки рядом с этим чудовищным вооружением, с которыми предстоит столкнуться России.

В оборонном ведомстве Пятой Империи не должны забывать, что Четвертая империя – СССР – была разрушена не атомными взрывами, не вторжением миллионных группировок, а «организационным оружием». Особой «культурой», созданной западными концептуалистами, которая разлагает противника – насаждает в нем «агентов влияния», трансформирует «смыслы», внедряет ложные ценности, инкрустирует «раковые клетки» чужеродных организаций, создает фальшивые цели развития, демонизирует национальных лидеров, подрывает фундаментальные основы «русской цивилизации». Овладеть этой культурой, противодействовать «организационному оружию» противника смогут не генералы в лампасах, не отважные танкисты и пилоты, а командиры «концептуальных войск», рафинированные интеллектуалы со знанием антропологии, социальной психологии, богословия и культуры.

Оружием Пятой Империи, наряду со сталью, ураном, ракетным топливом, электромагнитной волной и суперкомпьютером, станет светоносный Дух, Непреклонная Воля, Служение Родине, что и является воплощенным «общим делом», в котором защита России есть мистическое счастье и героическая доля гражданина. «Религия русской Победы» – исповедальная энергия армии Пятой Империи. «Символ веры» новой военной аристократии, кадровой элиты страны.

Александр Блок в поэме «Возмездие» говорит: «Кто меч скует?» – «Не знавший страха».

Бесстрашие героев Пятой Империи – политиков, полководцев, корабелов, авиастроителей, бойцов спецназа, «певцов во стане русских воинов» – скует и заточит меч, чье лезвие вновь просверкает среди трех океанов.

Горчаковы Пятой Империи

Из робкой, вкрадчивой дипломатии Ивана Калиты произросла грозная, экспансивная дипломатия Ивана Третьего. Воин и дипломат, святой Александр Невский ездил унижаться в Орду, отражая атаки ливонцев на русский Новгород. Воин и дипломат, святой Дмитрий Донской разгромил Орду, нанеся ей смертельный, «куликовский» удар. Осторожная дипломатия Литвинова, сберегавшего хрупкий росток «красной государственности», сменилась агрессивной дипломатией Молотова, когда СССР по производству стали и электроэнергии, по насыщению армии пушками и танками приблизился к уровню мировых держав. Дипломатия Шеварднадзе была искусством капитуляции, искусством «сдачи крепостей», когда гигантский «субъект» советской государственности был умерщвлен легким уколом в мозг.

Красная Четвертая империя взращивала свой «субъект» среди разоренного мира – истерзанной Европы, дремлющего Китая, полупервобытного исламского мира, отделенной океанами Америки. Использовала историческую передышку перед возникновением могучего Третьего рейха. Младенец Пятой Империи взрастает среди грозных и хищных колоссов, которые из всех углов мира заглядывают в русскую люльку, угрюмо, с недоверием рассматривают будущего богатыря, едва удерживаясь, чтобы не ткнуть в пульсирующий «родничок» на белесой головке.

«Русский проект» – еще эскиз, еще невнятный набросок – складывается среди мощных, энергично реализуемых мировых проектов – «Американский», «Китайский», «Европейский», «Исламский», «Еврейский». Эти проекты, как скалы, обступили хрупкую русскую государственность, грозят ее стиснуть и раздавить.

Искусство дипломатии Пятой Империи состоит в умелом лавировании среди гигантов. В использовании их противоречий, конфликтов, столкновений геополитических интересов. Не ссорясь ни с кем, умело поддерживая слабейшего, укрепляя его позиции своим дружеским соучастием, Россия может добиваться равновесия мира, не позволяя ни одной из сторон доминировать. Тем самым выигрывать историческое время, позволяя младенцу вырасти в крепкого юношу. Россия среди мировых акционеров должна играть роль «золотой акции», без которой невозможно принять ни одно решение. Будучи маломощной, она в состоянии эффективно влиять на мировую политическую биржу.

Российская дипломатия борется за рынки углеводородов и оружия, что обеспечивает стране экономическое развитие. Отсюда поддержка ядерной программы Ирана и продажа ему зенитных комплексов «Искандер». Военные контракты с Алжиром. Поставки подводных лодок и самолетов Китаю и Индии. Экзотический приезд в Москву делегации хамас. Частые визиты Ким Чен Ира. Русская «золотая акция» укрепляет позицию этих стран в их явных и неявных противоречиях с Западом.

Российская дипломатия содействует приобретению Россией западных технологий и инвестиций, что побуждает Россию поддерживать Европу и Америку по многим ключевым вопросам. Россия сдержана в оценке американской агрессии в Ираке. Смотрит сквозь пальцы на «косовский узел». Терпелива к назойливой критике Европейского союза. «Тянет волокиту» на переговорах с Японией по поводу «северных территорий». Русская «золотая акция» тонко играет в конфликте США и Европы.

Страны СНГ – это оторванные конечности империи, которые обречены на гниение вне имперского тела. Все они – не склеенная, бессмысленная горсть дурных пространств и разделенных народов, среди которых не приживутся больные молекулы мнимой государственности. Кланы Казахстана раздирают страну на несколько фрагментов, из которых самый живой и промышленно развитый тяготеет к России. Единство Украины подвешено на косе Юлии Тимошенко, на этом синтетическом, выбеленном перекисью жгуте. Молдова – жалкий придаток русского Приднестровья. Грузия – то малое, что осталось после отделения Абхазии и Южной Осетии. Половина Прибалтики говорит по-русски и считает Нарву и Дерпт трофеями Петра Первого. Только слабость нынешней России и кажущееся могущество Америки мешают Империи запустить процесс распада новообразований. Превращенные в пыль, они будут втянуты могучим пылесосом Империи.

Россия не торопится к реконструкции имперских пространств. Терпеливо ждет, когда сойдет «великий оползень» американской катастрофы и «боинги» с арабскими террористами покажутся невинными ласточками в сравнении с летящими на Америку смерчами. Уже теперь США не могут контролировать процессы в Латинской Америке, которая, как они полагали, находится у них в мошонке. Тем более в «час американской беды» они не смогут дотянуться до территорий, где Алма-Ата – русский город, и Кушка – русский город, и Севастополь – русский город, и сквозь грязную замазку и известь, нашлепанную малярами «окаянных лет», все ярче и ослепительней проступает фреска Великой Державы.

Дипломатия Пятой Империи – это газ, орбитальные группировки, русский язык и та, проверенная Западом, культура «оргоружия», что не раз завершалась «революциями роз и гвоздик». У нас в России другие цветы – колокольчики и ромашки.

Нимбы русской культуры

Цивилизация – скала со множеством уступов и впадин. Культуры – древо на скале. Империя – мужественный и суровый лик. Культура – золотой нимб вокруг имперской главы. Культура не устает ткать непрерывную пряжу истории. Делает непресекаемым опыт народа. Погружает каждое новое поколение в океан предшествующего опыта. В культуре, как в драгоценной копилке, хранятся знания, добытые народом в войнах, переселениях, революциях, в общении с природой, с бездонным Космосом. Запечатлеваются чудеса и откровения, мифы о героях и предателях. Отслеживается проделанная народом историческая траектория. Предрекается путь в грядущее, со всеми поворотами и срывами в бездну. Культура, обращенная к отдельному человеку, открывает в его сознании колодцы, из которых плещет животворящая влага древних эпох. Она же создает над головой невидимый коридор в небеса, откуда переселяются в душу мистические духи. Эти добываемые энергии культура переносит в народный уклад, в живую ткань общественного бытия, как растения превращает лучи солнца в ядра хлорофилла, в плоть древесных колец. Власть использует эти преображенные энергии – тратит их в политике, в государственном строительстве, в обороне, являет в деяниях царей и вождей.

Чем мощнее культура, тем легче народ переносит исторические потрясения, тем раньше он распознает их среди гулов истории. Успевает к ним приготовиться, встречает во всеоружии.

От Первой империи киевских и новгородских князей нам досталось эпическое Слово о полку Игореве. От Второй империи Московского царства к нам донеслась «Задонщина». Третья империя Романовых одарила нас Пушкиным и Лермонтовым, Толстым и Достоевским, Серебряным веком, где уже звучали «пророчества конца». Четвертая империя Сталина оставила нам Маяковского и Мандельштама, Шолохова и Булгакова, Бондарева и Солженицына. Певцы и хулители империи, ее кумиры и жертвы священнодействовали вокруг жертвенников и светильников, расставленных все той же империей.

В полноценной культуре прочные корни связывают народ с глубинной почвой, пронизывают пласты многих эпох, питают народ всей совокупностью пережитой истории. Цветы с пламенными лепестками и чувственными тычинками, которыми культура касается Небывалого, быть может, Несбыточного, привносят в народную жизнь таинство Бесконечного и Бессмертного.

Культура империи не делится на «утверждающую» и «отвергающую». Схватка этих двух направлений, иногда смертельная, происходит в координатах империи. Описывает ее рост и увядание, ее космогонические циклы. Культура не может без империи, ибо империя есть бытие, с которым повенчана культура, иногда терновым венцом.

Культурная классика – сбережение богатств, заповедный «алмазный фонд». Авангард же – это алмаз на острие турбобура, которым культура вторгается в Неизвестное и, быть может, Губительное. Искрит, крошится, ломается, добывая в невероятных трудах драгоценные крохи, давая безымянному имя. Сводит богов на землю.

Сухаревская башня и Башня Татлина высятся над одной и той же крепостной стеной – необъятной русской культурой. С этих башен, а также с колоколен, с лобных мест, с эшафотов и амвонов, во все века, то невнятно и косноязычно, то громогласно и пламенно, художники возглашали сокровенные знания о русском Инобытии. Об «альтернативной истории». О заповеданных человечеству справедливости, любви, богооткровенной истине, замутненной в реальной истории ненавистью, стяжательством, святотатством. Всемирность русской культуры обнаруживается в этой проповеди, обращенной ко всему миру, ко всем, ищущим правды континентам.

Четвертая империя запечатлела свое рождение в книгах – «Разлом», «Как закалялась сталь», «Оптимистическая трагедия», «Тихий Дон». Провожали Четвертую империю на исторический погост тоже книги – «Печальный детектив», «Дети Арбата», «Белые одежды», «Пожар». Книги – повивальные бабки, и книги – плачи.

Пятую Империю выкликают и высвистывают из будущего тоже книги. Целая «имперская литература», от высоколобой до ширпотреба, где предчувствуется нарождение «царства». Но нет еще книги, которая оповестила бы о «зачатии» и «рождестве». Эта книга еще впереди. Уже пришли в литературу волхвы, ведомые Вифлеемской звездой. Уже приближаются к яслям, видят сквозь дощатые стены дивный луч. Наберемся терпения – художник уже среди нас.

Романы и поэмы, как лейки, из которых художники станут поливать саженцы Пятой Империи. Русский язык – священный. На нем империя говорит с миром и сама с собой.

Бережно, с благоговением, открываем любой сегодняшний текст, даже самый скандальный. Видим драгоценную буквицу, перевитую цветами и листьями, волшебными ягодами и плодами. С этой буквицы начинается летопись новых Временных лет, – «откуда пошла есть» Пятая Империя Духа.

Россия – миру спасение

Мир живет ожиданием конца. Тайный дефект толкает мир к завершению. Не войны, с применением «расовых бомб». Не бред биосферы, насылающей на города ядовитых птиц, бешеных животных, тлетворных рыб. Не обреченность «бакса» – этой золоченой оси, вокруг которой кружит шар земной. Не тысячи «боингов» с яростными бородачами, летящие на Манхэттен. Не галлюциногенная культура, радужной слизью выстилающая глаза, души, опоенный бессилием мозг, в котором колеблются жуткие призраки и уродливые химеры. Но все это вместе превращает человечество в миллиардное стадо, которое, издавая вопли боли и ужаса, молясь и ненавидя, вкалывая на бегу в почернелую вену сладкий наркотик, мчится к пропасти, гонимое чудовищным Пастырем – тем, что пасет людское стадо «жезлом железным». «Конец света» описывается сегодня блокбастерами, аналитикой экологов и демографов, секретными докладами разведок, которые изучают «маги» современной цивилизации на тайных советах, «при гаснущих свечах».

В этот гибнущий и обреченный мир, в это «античеловечество» встраивают Россию. Она сопротивляется, обливается слезами, мычит, похожая на корову, которую на аркане тащат на бойню. Десять миллионов русских, на которые уменьшился народ современной России за минувшие «либеральные годы», – это упирающаяся, не покорившаяся часть населения, не пожелавшая встраиваться в «конец света».

Россия издревле чуяла дефект западного мира, раковую клетку, внесенную в тело Запада. Чуралась, шарахалась Запада. Выбирала иную веру, иное бытие, «иное царство». Россия всегда была «не от мира сего». Была возможностью, сберегаемой природой «на пожарный случай» для заблудшего человечества. Была хранительницей «иной истории», иного пути, на который Господь Бог желал бы увлечь «помраченных сынов Адама». Россия – страна «Иного». Стратегический резерв человечества, которое, обезумев, бежит на сполохи разноцветного фонаря, висящего над пропастью.

Первая империя приняла веру от Византии, от «Востока». От той греческой духовной стихии, что уповала «на сердце», на мистику Диониса, отвергала Рим, западный разум, плотскую пластику Аполлона. Вторая империя еще дальше оттолкнулась от Запада – словами старца Филофея перенесла центр мира в Москву, в Третий Рим, больше не почитая Запад вместилищем истории. Третья империя деяниями Никона возжелала стать вселенским монастырем, «страной-иноком». Отвернуться от мира. Превратиться в космодром, куда опустится корабль Нового Иерусалима, сойдет Господь в своем Втором пришествии, для чего под Москвой были выложены «посадочные огни», сотворена Русская Палестина с топонимикой Святой Земли. Старообрядцы, отвергая Петра-«западника», тысячами улетали из пылающих костров в мир иной, в рай, в Россию Горнюю. Славянофилы, в современных понятиях гегельянства, создали философию российской исключительности, противопоставили Россию гибнущему Западу. Четвертая империя Сталина была полной асимметрией Западу. Агрессивной альтернативой. В своем научно-технократическом пафосе, в космическом рывке таила веру в Разум, побеждающий энтропию мира. Опровергала третий закон термодинамики. Готовилась «зажигать погасшие звезды», оживлять умершие углы мироздания.

Рождение Пятой Империи совершается в мире, где люди управляют геном, разум вторгается в галактики молекулярного строения человека, в «генетический космос». Претендует на сотворение нового человека, на оживление мертвеца, на синтез «живого» из «мертвого». Крупнейшие корпорации мира вкладывают миллиарды в биотехнологии. Строятся секретные лаборатории и научные центры. Весь опыт мировых наук, философских теорий, теологических знаний подверстывается под грандиозную задачу – сотворение «живого». Словно Бог передает человеку одну из своих сокровенных способностей – творение жизни.

«Идеология жизнетворчества», еще не воплощенная, стоит на распутье. Использовать ли «магические знания» генной инженерии для попрания мира и перечеркивания рода людского – для создания человека-раба, человека-функции, человека-безропотного слуги, обслуживающего бессмертного супермена с неограниченными познаниями и неотъемлемой властью, что превращает человечество в жуткую пирамиду с горсткой «небожителей» на вершине и сонмищем однофункциональных рабов. Или же одухотворить «сокровенную биологию» Добром и Любовью, нацелить на одоление энтропии и смерти, на воскрешение умерших, на возвращение погибшим поколениям бессмертной плоти. То есть идти туда, куда указал великий русский космист Николай Федоров, назвав «Общим делом» сбережение жизни, возвращение бытия умершим, воскрешение из праха мертвых. Он предрекал миру «Пасху воскрешения».

Федоровская идея – абсолютно русская, «иная», «не западная». Однако в ней снимается вековечное противостояние России остальному миру, – для прорыва в бессмертие необходим ресурс всего человечества, подвиг всех ныне живущих «детей» для воскрешения всех, некогда почивших «отцов». Единение не силой, а любовью, сближение не принуждением, а Верой и Добром. Запад вольет в это «Общее дело» свой разум, свои технологии, свой уникальный конструктивизм. Россия, как ни одна страна мира, исполненная скорбями, страданиями, испившая чашу вселенской боли, а потому любящая и святая, привнесет во вселенское делание Любовь. Тем самым будет использован «русский резерв» человечества, что был приберегаем природой на «крайний случай». На случай «края», к которому приблизился мир.

Так ли Россия убережет человечество от близкой погибели, или «слово и дело» ее будет обнаружено в иных измерениях, покажет близкое будущее. Будущее Пятой Империи, созревающей в бурях XXI века. В этом сокровенный смысл «русского глобализма». Это объясняет, почему русское сознание причисляет себя к «иному». Объясняет, почему у России столько духовных врагов. Это «иное», «божественное» драгоценной радугой просияет в кристалле Пятой Империи.

Станем изучать сокровенную кристаллографию.

«Возлюби врага своего»

Враг всегда есть. Он ждет, когда ты подрастешь. Когда ты зацветешь. Когда достигнешь «молочно-восковой спелости». Тогда он срежет тебя косой под корень. Если ты не станешь вихрем. Не станешь тенью. Не станешь алмазом. Всем тем, что неподвластно косе.

У Пятой Империи в период ее младенчества враг – Америка. Разгромив Советский Союз с помощью «организационного оружия», она разместила на разгромленных территориях свои оккупационные силы и никуда не ушла. Все так же могущественны ее «агенты влияния», занимая ключевые позиции в бизнесе, политике, информации и культуре. Все так же стойки запущенные в общественное сознание мифы, восхваляющие «либерализм» и хулящие любые формы традиционного для России «централизма». По-прежнему американский образ жизни навязывается как самый привлекательный и желанный. Кумиры американской истории, кино, шоу-бизнеса преподносятся как лучшие представители человечества. «Информационные пушки» подавляют стремление русских осуществить свое национальное возрождение, отождествляя его с «русским фашизмом». По-прежнему ресурсы России – ископаемые, финансы, знания – работают на Америку, и любая попытка воссоздания исконных пространств расценивается как «имперскость» и подавляется. «Отдел кадров», расположенный в Вашингтоне, тщательно следит за расстановкой американских протеже на ключевые посты Российского государства. Любое, пусть самое малое отклонение России от вектора американской политики вызывает окрик, возвращающий Россию в «американское стойло». Россия нужна Америке как источник дешевого сырья – сейчас нефти, а завтра пресной воды. Как ресурс идей и открытий, на которые неисчерпаем русский интеллект. Как «пушечное мясо» в войне цивилизаций – так называют американцы столкновение исламского мира и Запада. И как послушный Вашингтону жандарм, контролирующий самый неудобный участок земного шара, населенный народом, склонным к «инакомыслию», к вере в «инобытие», – во все века русские стремились осуществить альтернативную историю, вывести человечество на иную путеводную цель, что для Запада страшнее петровских полков под Нарвой и жуковских дивизий под Берлином.

Как одолеть врага, не имея «сталинского потенциала» – мощной централистской структуры, мобилизованного общества, пламенной идеологии, громадной армии и молодой, авангардной индустрии? Только созданием «контроружия», способного нейтрализовать и вытеснить из России «организационное оружие» Америки, что не подразумевает боевых столкновений, «армий вторжения» или воздушных боев над Москвой.

Постепенно вытеснять «либералов» – «симпатизантов заморской империи» – с их позиций в ключевых областях. Обкладывать их «национально ориентированными» кадрами, не создавая ощущения «чисток», сдвигая «либералов» на периферию политики, экономики и культуры, выращивая среди них талантливых «заместителей» – кадровую элиту Империи, превращая «либерализм» в заповедник имени Андрея Сахарова и Елены Боннэр. Взять под контроль ведущие электронные СМИ, не меняя их руководство, обладающее огромными навыками «информационных войн». Использовать эти навыки для формирования патриотического сознания на примерах отечественной истории, литературы, музыки, столь богатых образами воинов, ученых, поэтов, составляющих «иконостас русской славы». Главным пожеланием к СМИ является предложение немедленно прекратить сталкивание лбами различных исторических эпох. Соединить разорванную русскую историю в непрерывный поток, в лучистую энергию исторического творчества, направив его на взращивание хрупкого кристалла Пятой Империи. Образ, который будет создан в «идеологических лабораториях» радио и телевидения и транслирован в общество, – это «сын Отечества», военный, конструктор, священник, художник, рабочий, крестьянин. Причем «человек труда» должен вновь вернуться в центр общественного поклонения, вытеснив оттуда сутенера, дурашливого депутата, биржевого маклера, диск-жокея или гламурную деву. Что и произойдет с восстановлением великого памятника Мухиной «Рабочий и колхозница», созданного из нержавеющей стали.

«Внешний враг», проникший вовнутрь в виде «либерального агента» Америки, имеет мощнейший слой поддержки в виде аморального, аполитичного, насквозь коррумпированного чиновничества, изъедающего, как тля, бутон Пятой Империи. В борьбе с тлей не обойтись без токсинов. В борьбе с коррупцией не обойтись без «опричников», которые во времена Ивана Грозного, привязав к седлу метлу и собачью голову, скакали по Руси, искореняя крамолу. Разбить собачьи головы коррупционеров – значит сохранить гигантские ресурсы для взращивания Имперского Древа. Развернув экономические потоки, утекающие сквозь помпу либеральной экономики на Запад, обратив их на пользу России, лидеры Новой Империи получат в свое распоряжение неисчерпаемый ресурс финансов, материалов, технологий, которые остановят деградацию народа, помогут совершить долгожданный «русский прорыв» – создание Пятой Империи.

Врагов нельзя ненавидеть, их нужно любить. Благодарить за преподнесенные уроки. За испытанную горечь поражения. Любить врагов нужно по-пушкински, по-петровски. После полтавской победы Петр собрал в шатре пленных шведов, разгромивших его под Нарвой, и поил шампанским. «И за учителей своих заздравный кубок подымает».

Вслед за «Булавой» готовится к испытанию еще один межконтинентальный ракетный комплекс под названием «Кубок гнева».

Народ и империя едины

Жизнь страны, как и геном человека, характеризуется миллиардом параметров, где каждый важен. Неучтенный, он делает картину неполной. Однако среди всех параметров существуют три основных, по которым можно судить, благоденствует ли страна или катится вниз. Численность населения – угасает или нарастает? Пространства, заселенные народом, – расширяются или сжимаются? Развитие – происходит усиление цивилизации или ее деградация? Все три параметра связаны один с другим. Являются священной «Троицей» государства. Метафизическим «триединством» страны.

Сегодня все три параметра описывают «русскую катастрофу». Народ «выпаривается» под жгучими лучами «реформ». Обмелевшие, обезлюдевшие территории отваливаются одна от другой, продолжая процесс «большого советского распада». Развитие остановлено – не строятся города, не прокладываются дороги, не создаются машины, не совершаются открытия и изобретения, не пишутся богооткровенные книги. С гибелью Четвертой империи СССР сломалась ось, соединявшая народ, территорию и развитие.

Уменьшение популяции в современной России объясняют бедностью населения и вакханалией убийств, захлестнувших страну. Женщины не рожают, боясь остаться без кормильца, без средств к существованию, без крова над головой, без детских пособий. Мужчины убивают друг друга в драках, гибнут в автокатастрофах, на войнах, в бандитских перестрелках, в «ядовитых» попойках, мрут в наркопритонах и в ременной петле.

Однако глубинной причиной, уменьшающей численность населения, является подорванность жизненных сил, вселенская тоска и растерянность. Сиротство великого народа, оказавшегося вне государства. Хитин Четвертой империи, в котором вызревала «русская цивилизация», раскололся, и незащищенная, сокровенная суть, питавшая народную жизнь, стала сжиматься, создавая атмосферу тоски и погибели.

Народ тоскует по «имперской работе». Народ «разгрузили», уволили, выставили за ворота великого завода, именуемого «Империей». И теперь безработный народ слоняется без дела по бесхозным пространствам, среди остановленных «имперских машин», и мрет от тоски. «Четыре национальных проекта», призванных поддержать народ в его деградации, – есть пособия по безработице, лишь усиливающие чувство беспомощности. Чувство, которое народ глушит в игорных домах и пивнушках, погружаясь в галлюцинации невозвратных воспоминаний.

Пятая Империя начнет свою демографическую политику, свою «Программу сбережения народа», объявив о приеме на «имперскую работу». Не «облегчит» народную жизнь, а нагрузит ее новым государственным деланием – тем долгожданным «Общим делом», которое будет понято народом, как воссоздание Дома, сотворение нового гнезда, нового хитина, куда укроется беззащитная первооснова народной жизни. Это «Общее дело» сообщит народу долгожданный прилив энергии, раскроет сомкнутые и увядшие «чакры», оросит народ животворной пассионарной энергией, которая вернет разочарованным женщинам ту Вечную Женственность, что является основой материнства и продления рода, а безвольным и праздным мужчинам – ту Героическую Мужественность, что делает бездельника и труса строителем, воином и творцом. «Имперская работа» разбудит вековечный русский психотип Народа-Государственника, воскресит в народе представление о себе самом, как о Народе-Строителе, Народе-Воине, Народе-Творце.

Пятая Империя объявит русский народ «разделенным народом», возвращая соотечественникам за пределами изуродованной России веру в то, что они не брошены, не оставлены в плену отступившим воинством. Их видят, помнят, станут вызволять из плена. Это вернет русским по обе стороны временно проведенных «демаркационных линий» чувство общности, «соборности». Русские в Крыму, в Харькове, в Семипалатинске, в Приднестровье и в Нарве станут не обреченным арьергардом убегающих, разгромленных армий Четвертой империи, а сражающимся авангардом атакующей Пятой Империи – гвардией «имперских пространств».

Смысл национальной идеологии Пятой Империи в том, что «разделенным» будет назван не только русский народ, но и все населявшие Советский Союз народы. Азербайджанцы, грузины, армяне, узбеки, таджики, украинцы, белорусы – все многоцветное, многоязыкое множество, что составляло гигантскую деятельную и творящую артель, занятую на «великой имперской стройке», где всяк другому был брат, товарищ, помощник. Трудились вместе на одном стапеле, лежали в одном окопе, летели в одном космическом корабле. Обнимались друг с другом в час единых торжеств. Рыдали вместе в минуту горя. Счастье единения, о котором вспоминают все люди, составлявшие единый имперский народ, есть живительный клей, что склеит переломы и трещины евразийских пространств.

«Межнациональная рознь», «ксенофобия» – вымученные определения либеральных политологов и политиков, не понимающих причины национальной и социальной тоски, охватившей народы. Тоски, которая пройдет, как туман гниющих желтых болот под восходящим солнцем Пятой Империи.

Байкал и Волга – русские боги

В русском языке «Родина» и «Природа» имеют один корень. Русская история протекала среди природы. Русские армии сражались на просторных полях – Куликовском, Бородинском, Прохоровском. На обширных озерах – Чудском и Ладожском. Битва за Волгу была битвой за «русскую цивилизацию». Землепроходцы, создававшие империю, двигались у полярных льдов, у раскаленных пустынь, в дебрях Уссурийского края. Офицер Генерального штаба Пржевальский назвал своим именем дикую азиатскую лошадь. Другой офицер, Семенов, взял в свою фамилию название хребта Тянь-Шань. Русская литература – непрерывная песнь о природе, восторженные псалмы, исполненные религиозного чувства. Тургенев и Бунин, Тютчев и Есенин – «святые русской природы», которая для России является второй, после православия, религией. А русские монастыри и храмы, сияющие среди лесов и полей, – лишь продолжение природы в благословенных творениях рук человеческих. Недаром на молитву Преподобного Серафима Саровского сходились лесные звери и святой нередко изображается вместе с медведем. Русский язык обрел такое количество бриллиантовых граней, музыкальных оттенков, цветовых переливов благодаря тому, что «народ-языкотворец» учился на этом языке говорить с природой, с тем восхитительным райским миром, который был создан Господом, чтобы в нем поселить человека.

Философия «русского космизма» взывает к слиянию с природой, но не тем первобытным образом, когда сбросивший одежды человек покидает дом, забывает об электричестве и телефоне, и босой, издавая языческие клики, идет по снегу, превращаясь постепенно в «снежного человека». Русская натурфилософия уповает на триединство «Человек – Природа – Машина». Одухотворенная Человеком Машина становится частью Природы, и вместо краха биосферы с последующим крахом техносферы и ноосферы возникает гармония этих сфер. Земля окружена ими, как нимбами. Такова суть учений философов Федорова и Вернадского, смысл сокровенного творчества писателя Платонова, скульптора Цаплина, архитектора Мельникова, художника Петрова-Водкина, музыканта Прокофьева. Все они чувствуют землю живой, матерью-кормилицей, святой прародительницей. Слепому потреблению природы противопоставляют благоговение перед ней. Видят в ней мастерскую и храм.

«Священная география» России изобилует намоленными местами, где светится воздух и на аэрофотокартах разлито сияние. В этих местах издревле ставили монастыри и церкви, а до них – священные языческие капища. В этих местах землю и Космос соединяют таинственные волноводы, через которые проливается божественная прана. Здесь из неба проложены невидимые световоды, через которые текут волшебные лучи. В этих местах совершаются чудеса и знамения, люди исцеляются от смертельных болезней, лютые враги братаются, и зло далеко обходит священные ключи, озера, холмы, на которых царствует благодать. Если в этих местах основать интернаты для детей-сирот, то из них вырастут великие воины и поэты, целители и государственники.

Сегодняшняя земная цивилизация, управляемая алчными потребителями, бездуховными владыками, финансовыми ростовщиками и «либеральными» сатанистами, умерщвляет Матерь-Природу. Отравляет ручьи и дожди, наполняет ядами ветры и морские течения, вырубает леса и убивает животных, истощает черноземы и выводит в лабораториях микроскопических уродов-убийц, распространяющих страшные болезни. Машину натравливают на Природу, а их обоих, в виде смертоносной техники и тлетворных «боевых» вирусов, – на человека. В результате стенают все. Истошно орет исполненный апокалиптических ужасов Человек. Восстают обезумевшие машины, повергая человечество в техногенные катастрофы. Земля, обремененная богооставленным человечеством, откликается землетрясениями, цунами, изменением климата, которое грозит потопом и светопреставлением.

Пятая Империя – экологически чистый продукт. В основу ее развития будет положен культ Природы, Машины и Человека, над каждым из которых будет витать свой Ангел, – как на иконе Андрея Рублева. Культ воды, воздуха, земли, минерала, космического созвездия и микроскопического гена, в котором заключена тайна творения. В каждом из них есть самосознание, душа. Каждый шепчет: «Не убий!» Натурфилософия Пятой Империи вольется в государственные уложения и юридические кодексы, в основе которых будет заложен принцип: «Никто не будет убит». Но всяк, если исповедовать «евангелие Федорова», будет воскрешен силой любви и творчества.

Обожествленными в Пятой Империи станут Байкал, Волга, Лена, Енисей, Обь. Россия входит в эру Водолея, и это созвездие сверкает в небе Пятой Империи.

Имперский проект

У врага есть «оргоружие». У России есть противоречия. Сегодняшняя Россия изрезана противоречиями, как старый пень – трещинами и морщинами. В каждую из трещин враг поместит микрозаряд, и вся громада беспомощной и бессмысленной страны разлетится в прах. В секретных докладах американской разведки уже отмечен год окончательного распада России – 2020-й. Вот перечень трещин, куда вонзятся клинья «организационного оружия» противника. Национальные распри, угрюмо захватывающие народы России. Религиозные конфликты, расслаивающие конфессии. Социальная пропасть, расчленяющая богатых и бедных. Конфликт нищих регионов и обкормленных территорий, среди которых Москва, пресыщенная великолепием и богатством, подобная блуднице вавилонской, вызывает ненависть у всей остальной России. Борьба идеологий – «белого патриотизма», «красного патриотизма», «либерализма» – изнурительная схватка отживших идей. Множество «укладов», субкультур, наполняющих общественную жизнь разноцветным ядовитым раствором, в котором тонут «смыслы».

Только Пятая Империя – ее драгоценный, зреющий кристалл – способна соединить разъятую плоть государства, одухотворить бездушного истукана, наполнить смыслом пустой сосуд истории.

«Общее дело» – традиционное имперское делание – соединит разрозненные, противоречивые суммы, превратит их в животворящую гармонию. Народы, как и впредь, объединятся в строительстве своего государства, в возведении городов и заводов, в создании машин и великих проектов, суть которых в сотворении общего Дома, где нет «имперского народа» и его сателлитов, а каждый народ драгоценен, выполняет ему одному посильную работу. Наделен неповторимым умением и знанием. Сберегает и украшает завещанные праотцами земли, складывая из них великолепное пространство Империи. «Национальные элиты», составленные из особо отличившихся в имперской работе героев, сложатся в кадровый костяк государства, неразделимый по национальному признаку.

Национальные культуры, во всей неповторимой красе и бездонности, соткутся в драгоценный имперский ковер, где каждый рисунок, каждая блестящая нить вплетены в бесконечный орнамент, в игру и переливы расцветок. Культура империи – как огромный букет, где благоухает каждый цветок.

Партии, изъедающие друг друга пустыми упреками, утратившие связь с живой историей, превратившиеся в часть шоу-бизнеса, найдут в Империи отзвук своих чаяний. Их объединит идея великой страны, в которой, как архетипы, будут жить все предшествующие четыре субъекта. «Пятый» драгоценный кристалл в своих гранях сбережет отраженье Новгородской республики, образ Московского царства, дерзновение Петровской империи, прорыв Сталинской «красной» державы, не отринув мучительной для России эры «либеральных» исканий. Партия Пятой Империи вольет в себя энергии ныне существующих партий, вернув им высшую цель.

Олигархические структуры, компрадорские корпорации, миллиардеры из списка «Форбс», страшно провинившиеся перед Россией, являются главным объектом социальной ненависти. На них народ возлагает вину за свои бедствия, за истощение сил и бедность, за бесплодие женщин и отсутствие подлинного государства. Они предали Россию во имя роскошных яхт, личных «боингов», частных футбольных клубов. «Революция „Челси“» будет запущена Западом в этот зияющий раскол, грозящий России необратимыми потрясениями, которые несет в себе народный бунт. Этот заряд «оргоружия» сдетонирует все прочие противоречия, и вместо России возникнет пепелище среди трех океанов, «черная дыра» мироздания.

Пятая Империя превратит олигархические корпорации в «локомотивы» национального развития. Избегая экспроприации, не разрушая блестяще налаженный менеджмент, государство переориентирует финансовые потоки корпораций на созидание России: вместо «Челси» – «силиконовая долина» под Москвой. Вместо дурацких «яиц Фаберже» – кардиологические центры и университеты. Вместо километров Лазурного Берега и замков в предместьях Лондона – источники «альтернативной энергии» и проект освоения океанского дна. Пятая Империя предпочтет революции эволюцию, используя не гильотину и кирпичную стенку, а налоговое законодательство, философию «Общего дела», где есть место сегодняшнему бедняку и миллиардеру.

Москва очистит себя от бесчисленных казино и притонов, гей-парадов и вакханалий. Вернет себе образ «Святого града», станет каменной иконой Пятой Империи.

Пятая Империя далека от жестокого централизма предшествующих имперских формаций. Она – многоукладна, полифонична, полицентрична. Она – «сетевая Империя», имеет множество центров, бесчисленность связей. Распространяется вширь, привнося свою сущность в каждый поселок и околоток. Но и стремится ввысь, наращивая «вертикаль власти», – не с помощью дурного администрирования и подавления, а с помощью концептуальных представлений об управлении сверхсложными, сверххрупкими объектами, к которым принадлежит общество. Централизм Пятой Империи будет таков, что любая боль, любое напряжение, как угодно далеко удаленные от Центра, неразрешимые в условиях «местной сети», будут замечены, гармонизированы инструментами концептуального управления.

Лидер Пятой Империи, ее некоронованный император, – духовный вождь, моральный арбитр, просветитель и отец нации. Великой интуицией, сверхслухом и сверхзрением угадывает сокровенные чаяния народа, переводит их в коллективное действие, в желанное «Общее дело». Другой своей сущностью он обращен к безмолвным повелениям истории, угадывает ее неизреченные команды, усматривает таинственные замыслы. Предлагает народу проекты, созданные в Небесном Конструкторском Бюро. Император Пятой Империи – великий конструктор истории.

Религия русской победы

Победа 1945 года – это организация армии и оборонной промышленности, сломивших силу вермахта. Это мобилизационные возможности партии и государства, превратившие СССР в военный лагерь, превозмогший хваленый германский «орднунг». Это величие русского духа, где языческо-крестьянское, мистическо-православное и огненно-советское сплавились перед смертельной угрозой полного испепеления народа, который отбил атаку «нибелунгов» в черных эсэсовских мундирах. Это таланты советских полководцев, умения беззаветных офицеров, непревзойденный героизм солдат, сломивших немецкий Генеральный штаб и лучшего солдата Европы – немца. Это нечеловеческая воля генералиссимуса Сталина, победившего в духовном и метафизическом поединке Гитлера, который согнул Европу, как кочергу. Сталин же выпрямил эту кочергу, а потом согнул в нужную ему сторону.

Победа осуществила великий синтез советского общества, которое до войны выглядело как расколотое, наполненное противоречиями, во многом неустойчивое. В огненный фокус слились все объединенные в Союз народы, ощутившие СССР своей Родиной, сражавшиеся не просто за родную деревню, хутор, кишлак, но за всю страну в целом, смотревшие на эту войну как на судьбоносное «Общее дело», что вызвало к жизни океан пассионарной энергии – «мистическое топливо» Победы. Народ, роптавший под гнетом жестокой и своевольной власти, понесший от этой власти великие ущемления и траты, соединился с самой этой властью, ставшей наконец в ходе войны истинной национальной элитой, – народ признал большевистскую власть как единственную, что была способна выиграть войну. Соединились утекшее за границу, после поражения в Гражданской войне, «белое воинство» и кровоточащая Красная армия, когда Деникин предлагал Сталину направить белых добровольцев на фронт, чем прекращалась распря двух исторических эпох, совершалось «примирение на крови» двух периодов русской истории. Узники ГУЛАГа, просившиеся на фронт, соединились с конвоирами, писавшими рапорты о своем желании воевать с фашистами, – стиралась разница между узником и охранником, жертвой и палачом, что возможно только в самые высшие и смертельно-опасные для народа мгновения.

Победа в Великой Отечественной подтвердила, что «русская цивилизация» сбереглась. После 1917 года, когда Третья империя Романовых необратимо рухнула, рассыпалась на сотни осколков, не оставляя русскому народу места в истории, – «русская цивилизация» оделась в красные ризы Четвертой империи Сталина и выжила, утвердилась. Стала ведущей планетарной силой. Предложила человечеству альтернативную, «победную историю».

О чем думал генералиссимус, стоя на мавзолее, глядя, как рушатся к кристаллической «раке» Ленина знамена «Великой Германии»? Едва ли он был исполнен гордыни победителя, переигравшего Гитлера. Вряд ли вкушал сладость мирового «гегемона», перед которым трепетали народы. Всю войну, покуда немцы рвались на восток, погибали в котлах несчастные армии, пылали города и заводы, и вся Россия до Волги превратилась в «братскую могилу», он мучился вопросом – так ли действовал, жестоко сокрушая оппозицию Троцкого и Бухарина? Правильно ли выбрал путь ускоренной индустриализации, согнав миллионы крестьян с земли, бросив их на строительство сталелитейных, авиационных, танковых заводов? Оправдал ли себя ужасный ГУЛАГ, где зэки мыли колымское золото, добывали норильский никель, строили в мерзлоте и пустыне дороги? Нужна ли была кровопролитная и скоротечная финская? Прав ли был, заключив пакт о ненападении с фюрером? Верно ли создавал новую элиту «творцов и героев», заставляя дух оторваться от бренной земли, устремляться к «горним высотам»? Тогда, на Великом Параде, под вялый шелест простреленных и обугленных немецких знамен, он думал, что действовал правильно. Все жертвы искупала Победа. «Русская цивилизация» не погибла. Тост в честь русского народа складывался на устах генералиссимуса.

Победа 1945 года была Победой «русской цивилизации». После трех сокрушительных поражений, после распада трех предшествующих империй она восторжествовала в четвертый раз. «Русская Победа» – загадочное свойство русской истории. Чудо, каждый раз подымающее народ из праха. Она есть тайна нашего пребывания в мире. Икона, к которой мы припадаем, одухотворенные на великие, непосильные иным народам свершения. Является вероучением. Религией Русской Победы.

Сегодня мы живем на пепелище сталинской Четвертой империи. Русскому народу, России сулят исчезновение. Политологи-маловеры «поют отходную». Но чуткому к «музыке сфер» слуху доносятся аккорды новой, Пятой Империи, едва различимые, забиваемые грохотом высокомерных цивилизаций. Но таинственное зачатие состоялось, обещая будущее венчание на царство. Нам вновь предстоит совершить невероятное – заложить на верфях ковчег новой русской государственности. Поразить воображение человечества своим богоносным порывом.

Страна, которую мы собираемся строить, Империя, которую начнем возводить, станет ответом угасающему, погрязшему в преступлениях и безумствах миру, где человечество выстраивается в жестокую пирамиду, у подножия которой толпятся угнетенные, ослепшие от несчастья миллиарды, а на вершине царствует горстка всесильных гномов. Мир, который мы будем творить, станет альтернативой существующему. В нем будут торжествовать справедливость, творчество и познание, устремляющие человечество от «бренной земли к горнему свету». К духовному и материальному Космосу, куда не долетели космонавты Четвертой империи, но долетят космонавты Пятой. Мы увлечем человечество в заповеданное великим Федоровым «Общее дело» – соединим науку и технику с высшей этикой и Богопознанием. Одолев смерть, отпразднуем вселенскую Пасху бессмертия.

Император Полярной звезды

Вначале была туманность. Затем был вихрь. В вихре возник кристалл. Его окружало сияние. Свечение мира заметили пастухи, звездочеты, странствующие волхвы. Они оповестили людей о таинственном, идущем с севера свете. Весть достигла многих, но никто не решался принять свет на себя. Затем явился один, который принял свет на себя. Назвал свет «своим». Дал ему имя – империя. Так возник император. Его увидели все. Одни потянулись с мечами, чтобы убить его. Другие – с непробиваемыми щитами, чтобы его защитить. Возникли сражения, походы, великие храмы, светоносные тексты, богооткровенные деяния. Началась история.

Молодой Александр, сын македонского царя Филиппа, собрал генералов в крохотной комнате, где негде было яблоку упасть, и возвестил о начале похода. В этой тесной комнате возникла великая, на полмира, империя. Молодой Бонапарт вышел к батареям и дал приказ расстрелять Тулон из картечи. Глядел, как дуют из орудий свистящие вихри, и из этих огненных смерчей родилась Империя. Сталин, в тулупе, окутанный инеем, смотрел, как в мерзлых цветах желтеет лицо вождя, и туманный, стоцветный, раскручивается волчок Василия Блаженного. И из этого взгляда, раскрутившего стоцветный вихрь, возникла империя.

Человек был выбран судьбой. Один среди миллиардов, двигался в громадном потоке, омываемый слабой, крохотной струйкой. Возник турбулентный вихрь. Превратил поток в бурю, раздвинул воды, напитал неприметную струйку могучей силой. Эта сила вынесла человека на вершину власти в гибнущей разоренной стране. Власть далась ему даром. Для ее обретения он не совершал дворцовых переворотов. Не интриговал годами, таясь в «коридорах власти», дожидаясь урочного часа. Не рисковал жизнью. Не устранял соперников с помощью кинжала и яда. Он был счастливчик, избранник судьбы.

Ему везло. Доведенный до отчаяния народ, ненавидящий власть, терпел его, не подымая восстания. В двух внутренних кровавых войнах, развязанных дерзкими горцами, он победил, почти не имея войск. Надменные богачи, подкупавшие чиновников и судей, владея армией наемных убийц, «правящие бал» в государстве, не трогали его, полагая, что президентская власть мнима.

Он же незримо, используя властолюбие и алчность богачей, сталкивал их, и они, подобно паукам, «поедали» друг друга. Внешний враг, чья сила была непомерна, чьи боевые эскадры бороздили океаны и Космос, чьи наместники управляли планетой, – внешний враг не видел в нем конкурента. Терпел его. Дважды продлевая срок его президентства, «выдавая ярлык на правление». Страна, которой он управлял, будучи разоренной и поверженной, обладала несметными запасами недр. Торгуя «дарами природы», он сумел скопить для страны запасы денег и золота. Его репутации не повредили ни страшные аварии, уносившие на морское дно корабли и подводные лодки, ни злодеяния террористов, окропивших страну детской кровью.

Будучи прозорливым, обладая «мистическим опытом», он задумывался о своей судьбе. О своей «богоизбранности». Бог зачем-то, сберегая его силы, заслоняя от напастей охраняющей дланью, возводил его по ступеням власти, открывал горизонты. Словно готовил к чему-то. Ждал от него решения. Огромного, ему одному вмененного поступка.

Какого поступка ждал от него Господь? Может, хотел, чтобы он, испив «чашу власти», удалился на покой, вкушая до скончания дней сладость безбедной жизни? Или, отойдя от изнурительных забот государства, включился в мировую карусель элитных клубов, престижных постов, увлекательных саммитов и презентаций? Но разве для этого Господь вел его по кромке пропасти, каждый раз зажигая перед ним лучистый фонарь над бездной? Разве для этого терпел его многострадальный великий народ, обреченный на сиротство, погибающий в непонимании и муке?

Президент задумывался о своем предназначении. Гадал о поступке, которого ждал от него Господь.

Чтобы не ошибиться в выборе, не обмануться прельщением, он отправился в одно из священных мест России, где, как говорило поверье, Господь Бог коснулся устами земли. Там из неба на землю проливаются священные силы, питая жизнь своей благодатью. Это место – под Псковом, у Старого Изборска, где бьют из горы Славенские ключи – питают череду прохладных дивных озер, вдоль которых на холмах и в долинах белеют чудесные храмы и где среди разноцветных камней ходил сам Пантелеймон Целитель. На этих священных местах совершалась русская история. Здесь зарождалась Первая империя Киева и Новгорода, когда к городищу причалил свой челн Трувор, сподвижник Рюрика, сев на княжение в Изборске. Здесь, в Мирожском монастыре, старец Филофей изрек формулу Второй империи – Московского царства, – нарек его Римом. Здесь Петр Великий, император Третьей империи, воюя со шведом, обложил стены псковского детинца земляными валами и «фортециями». Здесь, в сражениях под Псковом и Нарвой, молодая Красная армия одержала победу над немцами, положив начало Четвертой империи, а в годы Великой войны «красный герой» Матросов лег грудью на пулемет фашиста. Здесь же, в десантной дивизии, возведен воинский памятник героем Шестой роты, отдавшей жизнь за Россию, что осветило рождение Пятой Империи.

Президент, оставив в стороне охрану, сидел один, у немолкнущих Славенских ключей, в брызгах которых играла прозрачная радуга. Из озера, из далеких цветущих полей, из Труворова городища с крохотной белой церковью подымался едва различимый столп света. Президент сидел и слушал таинственную, к нему обращенную молвь.

Пасхальный свет русской истории

Хотел бы поделиться размышлениями о нашей русской истории, о таинственной синусоиде, которая в ней пульсирует. Я хотел бы поговорить об империи, которую понимаю как фантастический синтез, симфонию и гармонию великих пространств, населяющих эти пространства народов, культур, верований, векторов развития. Все эти потенциалы, жившие до поры до времени отдельно, соединяются в сложное, не арифметическое и даже не алгебраическое единство, и образуют таинственный восхитительный синтез, что позволяет ансамблю народов и пространств добиваться гигантских результатов в развитии человечества в целом. Русская история – это история Российских империй; их уже было четыре, сегодня – время формирования очередной, Пятой Империи.

Первая империя – империя Киевско-Новгородская: Софии Новгородской, Софии Киевской. С огромными территориями, населенными славянскими племенами, угро-финнами, кипчаками, жителями Великой степи, норманнами, греками. Эти огромные пространства дышали, двигались. По ним перемещались народы, товары, идеи. За время своего существования, начиная от языческой Руси, кончая Русью крещеной, в недрах этой империи создавались поразительные шедевры, удивительные памятники архитектуры, образцы величайшей духовной мудрости: это Русская правда, летописи. Совершались великие деяния и сражения, появлялись святые, а также мудрейшие правители.

И эта поразительная по гармонии, совершенству и силе империя вдруг стала валиться на бок, рушиться, дробиться, искрить, разлагаться на отдельные уделы, княжества, когда каждый удел и каждое княжество восставало против соседа, а также против своего главного киевского и новгородского престола. И вся гармоничная территория погрузилась в какой-то момент в смуту, во тьму и легла под татарской конницей, которая растоптала ее. Империю спалили, сожгли. И сожгли не просто города, не просто посады, а испепелили молодую раннюю русскую цивилизацию таким образом, что эта цивилизация погибла, казалось бы, окончательно и бесповоротно. Молодой русской идее, русской цивилизации на самом ее взлете, думалось, положен предел.

Но в черной дыре, куда канула Первая русская империя, таинственными и волшебными силами стало зарождаться нечто, воскресившее империю в новом качестве, на других территориях – на семи московских холмах. И возникло сначала Московское государство, потом Великое княжество Московское, затем Московское царство, которое по существу было империей: оно, приняв множество языцев, распростерлось при Иване Четвертом до Тихого океана и объединилось со множеством больших и малых, доселе не ведомых ни миру, ни России народов. И в недрах этой империи, так же как и в предшествующей, свершаются великие деяния, создаются грандиозные памятники архитектуры: колокольня Ивана Великого, собор Василия Блаженного, фрески Рублева.

Появились поразительные философы, среди которых самым значительным был старец Филофей, подвизавшийся в XVI веке в псковском Свято-Елеазаровском монастыре. Оттуда, с берегов льдистого Псковского озера, он направил в Москву великому князю Василию Третьему свои постулаты, свою философскую доктрину о Москве – Третьем Риме. Он говорил, что задача великого князя, задача Москвы состоит не столько в том, чтобы набивать мошну, укреплять границы, выстраивать города и дороги, а в том, чтобы всю силу и мощь государства направить на сбережение православия, то есть на сбережение философско-религиозной концепции.

И эта Вторая империя также, в силу роковых и во многом не ясных до сих пор обстоятельств, стала дробиться, измельчаться, дряхлеть, наполнилась смутой, восстаниями. На ее границах появились поляки, появились запорожские сечевики-казаки. Внутри возникли заговоры, смуты. И эта могучая империя рухнула. Причем рухнула в крови, в драме, в колоссальной междоусобице.

Русская цивилизация уже во второй раз исчезла почти полностью, потому что великие соседние государства, такие как Польско-Литовское, уже возникавшая на юге Османская империя, Запад всасывали обломки этой империи. И мы должны были потеряться, исчезнуть, раствориться в других народах, других религиях и других имперских центрах, которые образовались в то время и своим мощным магнетизмом всасывали в себя обломки Московского царства.

И вновь из тьмы, неурядицы, из этого безумия, когда бессмысленно разрушались и источались великое историческое время и опыт народный, мерцающим светляком возникает нечто новое.

Возникла Третья империя. После собора и избрания на престол Михаила Романова родилась романовская династия. Эта империя длилась 300 лет. 300 лет потрясающего царствования, грандиозных достижений. Чего только не было совершено и содеяно за эти годы! Какие построены города Петром Первым! Какие созданы памятники! Весь Петербург был наполнен блистательными произведениями зодчества. «Могучая кучка» наших музыкантов создавала музыку, не похожую ни на что: ни на итальянскую оперу, ни на грохочущие симфонии Северной Германии. Всплеск такой народности, такой красоты и силы! И конечно, солнце, солнце нашей поэзии – Пушкин, который явился вершиной Третьей империи. А победа под Бородином, а присоединение Средней Азии, а славные походы Скобелева в Бухару и Хиву, и на Балканы?! Это была поразительная пора. Такого могущества, пожалуй, не достигало ни одно государство Европы: ни Англия кичливая, ни Франция пылко галльская.

И опять. Какой-то злокозненный рок. Эта мощь: эта армия, флот, эти анфилады побед, эта череда великих деятелей, мужей, всемогущие императоры и самодержцы – все стало падать, разлагаться, разрушаться. В русскую жизнь ворвались тенденции плюрализма, которые теперь мы называем либеральными, демократическими. Империя перестала отвечать чаяниям просвещенного общества, интеллигенция восстала против трона, возникли клубы, требование свобод, заговоры, тенденции…

Эта непобедимая империя в феврале семнадцатого года тоже рухнула, в своем падении расколовшись на множество кусков, частей. От нее отвалился Кавказ, отпали Средняя Азия, Украина, Сибирь, Дальний Восток. Казалось бы, русская цивилизация, скопившая в себе такое количество красоты, силы, достоинства и могущества, опять исчезла, ее унесло, страшным историческим сквозняком выхватило из русского контекста.

И только мощная, кровавая, сильная, жестокая и великая длань Сталина вырвала за волосы гибнущую, утонувшую в Гражданской войне в крови и междоусобице русскую цивилизацию из кровавого болота и поставила на твердую почву. Эта цивилизация обросла заводами, самолетами, танковыми полками, командирами, новой литературой, новой культурой. И сорок первый год сталинская цивилизация встретила способной отразить страшный удар западных фашистских сил. Она ценой невероятных усилий и таинственной мощи победила в самой страшной войне 1941–1945 годов, одержав не военную победу, хотя, конечно, это была грандиозная военная победа. Не геополитическую победу, хотя, конечно, русские танки вышли почти к Рейну, а русская армия вторглась в глубину Китая и стояла во Внутренней Монголии. Это была победа религиозная, мистическая. Недаром современная православная церковь отмечает Победу как религиозный праздник. Потому что совершилось нечто необычное: ценою тридцатимиллионного жертвоприношения советских людей были исправлены пути к Господу, выпрямлена земная ось, которая начинала гнуться, и человечество уже врывалось совершенно в другую историю, другое направление, другой поток. И как две тысячи лет назад Христос принес себя на крест, и Господь пожертвовал Своим любимым Сыном, то есть Самим Собой, потому что только благодаря такой жертве земля и народы земли избежали содомского затмения и содомской гибели, так нечто подобное произошло в сорок пятом году.

И эта империя, которая водрузила свой красный флаг над Рейхстагом, а потом перенесла его на космическую орбиту, империя, которая, казалось, развивается стремительнее остальных стран мира, демонстрирует другой тип человечества, другой путь, в девяносто первом году превращается в прах, в труху: в ее жизнь ворвалась грозная, стремительная, едкая, кислотная либеральная энергия. На наших глазах в период горбачевской перестройки разрушался ее сталинский монолит, ее коммунистический, казалось бы, неприступный бастион.

Время перестройки – это время, когда осуществлялась спецоперация – тщательно продуманная, хорошо ангажированная – по уничтожению империи. В уничтожении империи и заключалась философия перестройки. Это теперь начинают понимать, хотя и не до конца. Многие считают, что перестройка – это благое начинание Горбачева, желавшего улучшить нашу жизнь, дать ей больше свободы, больше пространства, раскупорить те мешки, в которых была закрыта в Советском Союзе национальная энергия. И что эта якобы благая цель преследовала другую цель – сброса с российской метрополии окраин, которые, как предполагали референты Горбачева, Яковлев, Шеварднадзе и другие политологи и конструкторы перестройки, были нерентабельны.

Но, расставшись с этими окраинами, мы расстались и с Украиной, с Белоруссией, с Великим Казахстаном, наполненным русскими городами, заводами, русским населением, несметными богатствами недр. И опять оказались по существу в черной дыре. Подобно синусоиде, русская история взлетает на вершины могущества в свой имперский период, а потом в русскую жизнь врывается игра свободных сил. И это, если говорить не очень точным, но современным языком, либеральные тенденции, стремящиеся децентрализовать империю. Империя разрушается. Мы попадаем в огромный исторический перерыв, в огромную черную дыру, где останавливается русское время. Но потом оно вновь возникает, вновь устремляется вперед. И возникает следующая арка синусоиды, кажется, только для того, чтобы опять все упало, разрушилось и кануло в небытие.

Это последнее пережитое нами трагическое низвержение времен перестройки девяносто первого года, когда ГКЧП был последним аккордом этой спецоперации. ГКЧП – таинственный проект, зашифрованный, о котором никто никогда не сказал правды. Это конструкция, которая завершала перестройку и передавала власть из реального горбачевского имперского центра региональному ельцинскому. А все остальное было сброшено с русских плеч. И вместе с этим сброшено 30 миллионов русских, оставшихся за пределами России, что сделало русский народ разделенным, – это одна из величайших трагедий народа.

Когда Россия осталась без Украины и Белоруссии, казалось, что разложение продолжается и сбросом окраин русская история не ограничится. Россия начала сбрасывать с себя Кавказ, Поволжье, Татарстан, Чувашию, Якутию, сбрасывать Урал, где губернатор Россель стал печатать свою валюту, и всерьез стали поговаривать об Уральской республике. Россия начала сбрасывать Сибирь и Дальний Восток, которые абсолютно не нуждались в центре. И весь массив территорий стал дышать, двигаться, скрежетать и рассыпаться. Тогда казалось, что русской государственности, а вместе с ней и русской цивилизации, пришел очередной конец, очередная пустота.

И я, участник этих событий, всех смут времен перестройки, участник событий девяносто первого года (моими друзьями были гэкачеписты), участник катастрофы девяносто третьего года – я находился с баррикадниками у Дома Советов, – испытывал панику. Мне казалось, что вместе с моими друзьями я выбран судьбой и Господом для того, чтобы видеть смерть моей Родины, необратимую смерть моего государства и моего народа.

Но постепенно, через величайшее уныние и, может быть, затмение, мне вдруг стал открываться тот факт, что русское государство не погибло, что оно переживает страшную рану, трагически кровоточит, но не мертво. Были факты, которые убеждали меня, что государство есть. В безумных девяностых, когда царствовал порок, когда демоны хохотали над тем, что сотворили с Россией, с русским государством, когда везде были обман, стяжательство, слабоумие, гедонизм, потребление, в эти периоды были и симптомы того, что русское государство сохранилось и после девяносто первого года.

Баррикадники, которые погибали у Дома Советов, казалось, погибали за Советский Союз. Это был последний арьергардный бой, который народ не дал в девяносто первом либералам и демократам, а с опозданием в полтора года дал его у стен Дома Советов во время восстания девяносто третьего года. И тогда баррикадники, погибавшие под танками и пулеметами Ельцина, казались последними солдатами Четвертой победоносной сталинской империи.

Но когда восстание было подавлено, когда была принята кровавая ельцинская конституция девяносто третьего года и демократы, торжествуя свою победу, провели первые думские выборы (я помню ночной зал избиркома, где они у мониторов подводили итоги выборов после свержения, сокрушения красной конституции Российской Федерации), вдруг выяснилось, что на выборах в Думу побеждают русские патриоты, государственники. Тогда побеждал Жириновский. Вслед за ним шли зюгановцы – КПРФ. У либералов оказалось с гулькин нос, победы у них не было. И либерал Юрий Карякин воскликнул: «Россия, ты одурела!» Действительно, произошло нечто не укладывающееся в разуме: народ, который был расстрелян из танков, был запуган, скован симптомом страха вековечного, опять выбрал государство, выбрал русский патриотизм.

Тогда я понял, что баррикадники, которые погибли и были последними охранителями и солдатами Четвертой красной империи, были и первыми – провозвестниками следующего русского государства. Таким образом сбылась формула священного писания: «И последние станут первыми».

А посмотрите дальше. Чеченские войны: сначала Первая, потом Вторая. Кромешная Первая чеченская, которая кончилась предательским хасавюртовским миром. И Вторая победоносная война, беспощадная, когда мы вынуждены были российский город Грозный посыпать вакуумными бомбами. Но она, эта война, показала, что государство у нас есть. В Первую чеченскую это было не вполне очевидно. Тогда наша армия: несчастная, окровавленная, во многом беспомощная, собранная по ниткам из разных разоренных гарнизонов, шла в наступление, но ее предал Черномырдин, который остановил победоносное наступление армии в горах. Из кинескопов демократов и либералов нашим солдатам и офицерам стреляли в спину. Положение было ужасным. Но произошло невероятное.

Почти мальчик, отрок Евгений Родионов, что служил на одной из застав, попал в плен к чеченским полевым командирам. И они этому юноше предложили жизнь в обмен на то, чтобы он отказался от своего нательного креста, от идеи русской, от служения русской армии, от России и перешел в их ряды. Некоторые так и делали: спасая свою жизнь, брали гранатометы и стреляли в своих вчерашних товарищей.

Евгений Родионов отказался. И ему отрезали голову. Матушка его, Любовь Васильевна Родионова, поехала в грохочущую залпами и боями Чечню, проникала сквозь заслоны и заставы. Нашла место захоронения сына, договорилась с чеченцами, которые его убили, отдала последнее – и вывезла обезглавленное тело сына в Подольск. Потом вернулась, отыскала голову сына и везла ее домой в сумке.

По существу, Евгений Родионов, кому сегодня ставятся алтари, пишутся иконы, который еще не канонизирован, но, несомненно, по истечении времени станет русским святым, явился в самое ужасное время примером того, что государство есть. Потому что, если нет ничего: нет России, нет армии, если нет русской истории, русского народа, а лишь пакость, мерзость, струпья, ради этого подвиги не совершают. И Евгений своей тонкой, наивной, детской, но, видимо, богооткровенной душой понял, что есть более высокие ценности, чем его жизнь.

А если эти ценности есть, если нашелся молодой человек, отдавший за них жизнь, – значит, страна жива.

Потом я понял, что у страны есть два блистательных полководца: Трошев и Шаманов. Это полководцы победы. Если у народа и страны есть святой и есть полководцы, значит, государство есть, держава есть, это предпосылки того, что империя будет возрождаться, что она дышит.

И наконец, последнее, что меня поразило, что убедило меня в том, что есть государство и есть государствообразующий народ, есть целостность духовная, которая делает людей народом, – это гибель лодки «Курск». Та страшная беда говорила о том, что рушатся последние опоры великой советской оборонной техносферы и здесь ничего быть не может. Если атомные лодки идут ко дну, то нас ожидают бесконечные чернобыли, мы должны отказаться от своего прошлого, от своего настоящего.

Но вместо того, чтобы эта космическая беда разобщила народ, чтобы все бросились врассыпную, каждый хватался за свою соломинку, свершилось прямо противоположное: гибель «Курска» объединила вокруг себя весь народ независимо от того, кто они – левые или правые, красные или белые, православные или неверующие, мусульмане или атеисты, богачи или нищие, бомжи, которых к тому времени было немало. Это горе сплотило людей, показав, что народ есть, он соединяется в общее чувство, общее дело, свойственное нашему сознанию.

Русская цивилизация периодически восходит на крест и умирает. И некоторое время пребывает во гробе. Но потом каждый раз каменная плита надгробия сдвигается таинственными силами, и русская цивилизация воскресает. В этом ее пасхальный смысл – ее постоянное пасхальное возрождение.

Наступил момент, когда наше сохраненное, измученное, истерзанное государство стало выбирать свой путь, который и до сих пор выбирает. Каково оно, это государство?

Ельцин и иже с ним, предпринимая акт по сбросу имперских окраин, выделяя из этого огромного массива собственно всю сегодняшнюю Россию, обрезая страну по ее периметру, говорили, что Россия теперь – национальное государство. Хватит имперскости, имперскость нерентабельна, мы – национальное государство, большинство населения – русские люди: около 85 % – русские, остальные – инородцы. По мировой классификации страна с таким процентом основного населения считается национальным государством. А все остальные народы, мол, являются некоей примесью, которую можно и не учитывать.

Но выяснилось, что русская, казалось бы, чисто арифметическая доминанта не делает государство прочным. Государство по-прежнему дрожит, оно по-прежнему киселеобразно, из него по-прежнему пытаются вырваться другие аггломерации, оно несостоятельно.

И Путин в 2000-х годах, придя к власти, не говоря об этом вслух, переосмыслил доставшуюся ему в управление Россию: переосмыслил ее как империю. Он отказался от формулы национального государства, стал признавать нынешнюю Россию империей. Ослабленной, обрезанной, оскопленной, уменьшенной на одну треть, но империей. Об этом он сказал только недавно, а все эти годы – слишком долго – молчал.

В одной из опубликованных статей, на мой взгляд самой интересной и достойной, посвященной национальным вопросам, он писал, что мы потерпели крах национального государства, что Россия – не национальное государство. Он не сказал, что Россия – империя. Слово «империя» – немодное в политологических кругах, оно шокирует многих. Но я уже сказал, что понимаю под империей. Это не кулак, не золотой трон, откуда управляют народами. Это – симфония, сложнейшее единство, сложнейший гармонический организм. И Путин сказал: да, Россия – это не национальное государство.

А что это такое? Дочитывайте – империя. Этим самым он впервые, пускай не прямо, пускай иносказательно отрекся от Ельцина, перечеркнул ельцинизм и наконец отрубил пуповину, которая соединяет его с ельцинизмом.

Сегодняшнее государство очень противоречиво. Оно хочет понять: кто оно. Одни, особенно либеральные круги, говорят, что это – национальное государство, и оно вписывается в контекст европейских национальных государств. И мы таким образом вступаем в братскую семью европейских национальных государств. Другие, подобные мне, утверждают: нет, Россия по-прежнему империя, и у нее есть тенденции наращивать свою имперскость, возвращать в свое лоно пространства и народы, что искусственно, насильственно оторваны от нее.

В такой момент на поверхность очень остро выступает национальный вопрос. Русский вопрос именно. Он всегда был очень острым. И эта острота пугала власть. В минуты кризиса, особенно в период войн, катастроф, русский вопрос обозначался, и русский фактор использовался – русский народ поднимали на защиту своего богоданного государства.

А потом русская тема опять казалась опасной, ненужной, ее топтали, зашифровывали. И все девяностые годы, когда у власти стояли либералы и либеральная идеология господствовала в умах, на телевидении, слово «русский» стало синонимом фашизма. Тогда фашистом, красно-коричневым называли победившего фашизм великого писателя-фронтовика Юрия Васильевича Бондарева. Фашистами называли Василия Ивановича Белова, Распутина, вашего покорного слугу. Всякое проявление русскости топталось и демонизировалось.

И сегодня русский вопрос проявляется очень остро, является главным, по существу самым радикальным вопросом нынешней реальности. От того, как решится этот вопрос, зависит судьба страны, потому что русский человек сегодня переживает огромное несчастье, чудовищную катастрофу. 30 миллионов русских выдавлены за пределы сегодняшней России, русские – разделенный народ. Против русских развязан геноцид, они вымирают со скоростью по миллиону в год. У русских отнимают их великую имперскую работу: закрыты заводы, станции, разорена деревня. Вы не услышите на телевидении русской песни, русского спектакля, правильного русского слова. Везде кривляются шуты, клоуны, ярко раскрашенные обезьяны, которые позволяют себе чудовищную русофобию. И на эту русофобию не найдется хлыста, не найдется меча.

На фоне этого русского страдания появились новые формы русского национализма, традиционно не свойственные русским, но очень острые, яркие. Наполненная страдающими искренними людьми плеяда националистов говорит: русский народ устал, русский народ уменьшается, у русских больше нет сил удерживать великие пространства, на русских накинулась огромная беда. Хватит кормить Кавказ. Надо кормить не Кавказ, а русские губернии. Россия – для русских.

Возникает острейшая неприязнь ко всему нерусскому, всему имперскому, что, по мнению этих националистов, угнетает русское развитие, сбрасывает со счетов нынешнюю муку и драму русского человека. Они говорят: да, пускай уменьшатся территории, пускай мы отдадим Кавказ. Нам не нужны татары, не нужны те анклавы, в которых компактно живут нерусские. Мы, отступая, сохраним свою силу, мощь, сбережем русский этнос, русский народ. У нас еще будет возможность выступить на авансцену как объединенный, усиленный, спасенный народ.

Эта философия, что прорастает и в которой много искреннего, больного, чрезвычайно опасна и несправедлива. Давайте сбросим Кавказ, отдалимся от Татарстана и вырежем из России те территории Тюменской губернии, которые населены татарами. Сконцентрируемся на землях Вологодской или Липецкой губернии. Но если этими территориями будут управлять Абрамовичи, Лисины: олигархи, люди, для которых Россия является местом для отработки технологий обогащения, – положение русских людей и в этих абсолютно русских губерниях будет трагическим и ужасным. И там будут продолжаться геноцид и вымирание.

Смысл русской победы, русского авангарда не в том, чтобы отступать, пятиться, отдавать территории и гасить в себе имперскость, а, наоборот, наращивать это наступление, наращивать атаку вперед, в грядущее. Потому что смысл русскости не только в том, чтобы носить косоворотку, чтобы жить в избе с резными ставнями, петь дивные русские песни или зачитываться русской поэзией и классикой. Не только в этом.

А что такое русскость? Где тот глубинный код, который русского человека делает неповторимым и отличает от всех остальных народов мира?

На земле есть два мессианских народа. Евреи – мессианский народ. Ветхий Завет рассказывает о миссии евреев, которым Господь отдал землю, сделал богоизбранным народом и поручил им объединить все человечество, чтобы оно вслед за евреями шло к великой богооткровенной цели. На протяжении всей своей ветхозаветной и более поздней истории евреи выходили за пределы этой миссии, бунтовали. Первый бунт был сразу после того, как Моисей ушел на гору Синай получить от Господа скрижали, где зафиксирована эта миссия. Когда его не было в лагере, евреи построили памятник золотому тельцу, золотому кумиру, и вместо того, чтобы поклоняться вселенскому высшему Богу, они взялись за делание денег. И они, по мнению многих сегодняшних еврейских идеологов, мыслителей, потеряли свою миссию. Они свою энергию, богооткровенную возможность потратили на то, чтобы создать банки, валютные и фондовые рынки.

Они своей финансовой меркантильной политикой затолкали человечество в огромный тупик, в ту страшную ловушку, из которой человечество пытается выбраться, бьется, опять падает. Кризисы, войны, вероятность Третьей мировой войны, которая назревает на Ближнем Востоке… Еврейское мессианство превратилось в мессианство с обратным знаком. Евреи проиграли битву за мессианскую историю, к великому сожалению, великой трагедии тех еврейских мыслителей, которые думают о еврейской судьбе и еврейской мировой миссии.

И второй народ мессианский – это русский народ. Русский народ создан Богом на земле для того, чтобы исполнить миссию. Конечно, задачей русского народа было освоение пространств, русским выпали на долю ужасные территории: лед, неудобица, Заполярье, скудные земли, где не колосится хлеб. Русские шли на северо-запад, самый неухоженный земной район, обрабатывая его и вводя в цивилизацию. Безусловно, миссия по введению в цивилизацию неудобных ломтей планеты – это огромная человеческая задача.

Но не в этом русская миссия, о которой говорили на протяжении многих веков великие русские философы, религиозные подвижники и мыслители. Они видели русскую миссию в том, что русский народ не удовлетворен реальной земной жизнью, основанной на потреблении, на деньгах, на благополучии, на устроении, на пользовании одним человеком трудов другого человека. Русские живут загадочной мечтой о райской жизни, о райском идеальном бытии, считают, что отношения между людьми должны быть построены на божественных принципах, что человек человеку Бог, что впереди у человечества огромное светоносное будущее. И мы, русские, идем к этому будущему, иногда пренебрегая тем, что лежит у нас под ногами, пренебрегая сиюминутным ради грядущего, может быть, никогда не достижимого.

Старец Филофей первым это стихийное ощущение, живущее в русском народе, в русской церкви – прежде всего, перевел в образ Москвы – Третьего Рима. Когда царь или великий князь должен стоять на страже евангельских заповедей. То есть евангельская заповедь, евангельские смыслы становятся содержанием государственной политики. И стрельцы, которые точат свои бердыши, и собиратели налогов, что ездят по деревням, и открыватели земель, оказывается, служат одному: чтобы на землю пришел рай. Это фантастическая божественная евангельская мечта, провозглашенная старцем Феилофеем, была умонепостижима в ту пору.

И другой пример, который пленяет воображение и ошеломляет своей огромностью. Патриарх Никон, который жил в XVII веке, вдруг возмечтал (или уверовал, или ему подсказало таинственное чувство, или во сне явился ангел), что второе пришествие Христа (а все тогда ждали конца света, ждали, что Христос именно тогда второй раз явится на землю) произойдет в России, под Москвой. Именно Россия – желанная страна для Христа. «Всю тебя, земля родная, в рабском виде Царь Небесный исходил, благословляя» – как писал Тютчев.

И Никон, человек XVII века, послал разведчиков – архитекторов, землемеров, богословов – в Святую землю, в Иерусалим. Велел изучить топографию, топонимику этих земель и привезти чертежи. Он под Москвой по существу учредил Святую землю, построил Ново-Иерусалимский монастырь, где есть Храм Гроба Господня, есть гора Фавор, есть Иордан – это река Истра, есть Генисаретское озеро, Гефсиманский сад, есть Крестный путь. Он совершил поразительные вещи: это все равно что перенести земную ось. Он перенес топонимику Святой земли под Москву, веруя, что именно Россия – то райское благодатное место, куда явится Христос и установит на земле царство Божье.

И третий грандиозный пример – это сталинский красный Советский Союз. Когда была поставлена необычайная задача создать другую землю, другое небо, другой народ, другие ценности, основать жизнь людей на идее справедливости. Не на идее богатства, не на идее превосходства талантливого над бездарным, богатого над бедным, сильного над слабым, а создать царство справедливости. По существу это и есть идеальный утопический вариант бытия, который стал содержанием не какого-нибудь отдельного кружка, страты или секты, а содержанием всей громадной красной страны.

Такое поразительное русское мессианство и делает нас русскими людьми, делает нас народом мессианским, является основным содержанием глубокого внутреннего русского кода. Недаром на этот код все двадцать лет направлены электронные пушки. Не случайно Гайдар и Чубайс говорили, что придется совершить тяжелую работу по перекодированию народа. Что русские – это народ тупиковый. Что русские – народ-раб. Что вся русская история – это плахи, кнуты и кандалы. Либералы говорили: нам не нужен такой народ, с таким народом не построишь просвещенное общество и цивилизованное государство.

Все эти грозные годы шла перекодировка русских людей. Это похоже на проведение трансплантации или лоботомии. С помощью телевизионного скальпеля из сознания русского человека вынимались глубинные святыни и закладывались паллиативы. И заливалось это все силиконом, пластмассой.

Во многом преуспели эти люди. Но не до конца. Потому что этот код оказался глубинным. Он заложен в генетику русского человека, откуда все время выплескивался и продолжает выплескиваться. Этот поразительный имперский фактор, имперская составляющая русского мессианства сегодня стала реализоваться в так называемом евразийском союзе.

Что такое евразийский союз? Звучит очень скучно, бесцветно, неубедительно. Но по существу, евразийский союз так, как он был сформулирован, есть имперское образование, восстановление евразийской империи. Потому что Евразия – та территория, на которой всегда возникали империи – под той или иной эмблематикой. Там возникла империя Чингисхана, потом была империя Орды. Там зарождались иранские империи. Там появились все четыре русские великие империи. И опять Евразия начинает стягивать свои пространства. Помимо, может быть, воли людей и элит начинает создаваться евразийское государство.

Для того чтобы таинственный кристалл нового государства, еще очень слабый, очень неверный с неясным количеством граней, с непонятными оптическими отблесками, взрастал, он должен быть помещен в поток исторической энергии. Так взращиваются кристаллы новых веществ, новых соединений, без которых невозможна современная электроника, – они помещаются в поток энергии. И чтобы кристалл новой государственности взращивался, он должен быть помещен в поток исторической энергии. Историческая энергия не измеряется метрометрами. Нет такой константы в физике – историческая энергия. Есть тепловая, электромагнитная, гравитационная, но нет исторической. А историческая энергия – это энергия, которая выстраивает человечество, создает и разрушает царства, которая создает великие пути, великие личности, великие культуры. Историческая энергия – это данность, которую пока еще не удается измерить: нет стрелки, что пульсирует под воздействием исторических потоков.

Сейчас волновод, световод русской истории рассечен во многих местах. Черные дыры, которые отделяют одну империю от другой, не дают этому потоку достигнуть сегодняшнего кристалла, омыть его, чтобы он вспыхнул и стал разрастаться. Поэтому задача современных русских философов, историков, метафизиков – создать такие концепции, взгляды, смыслы, которые соединяли бы волновод русской истории, так или иначе объясняли его непрерывность, боролись против концепций, разделяющих Россию на языческую и православную, старообрядческую и никонианскую, московскую, допетровскую и петровскую, романовскую и сталинскую, поздне-советскую и нынешнюю. Это огромная мировоззренческая задача. Она не менее важна, чем задача открытия новых элементов, создания новых мегамашин для путешествий в звездное пространство.

Друзья мои и газеты – мы на протяжении всей своей истории кроме прочих дел занимаемся соединением и сочетанием русских времен и русских энергий, в том числе соединения белого и красного, досоветского и советского. Такая мировоззренческая задача, которая требует объяснений, подходов, дискуссий, оправданий и открытий, мучительна. Мы с самого начала хотели прекратить гражданскую войну, которая обескровила наш народ и по-прежнему бушует в умах и сердцах. Мы хотели, говоря пафосно, ссыпать в одну могилу белые и красные кости, отслужить над ними поминальный покаянный молебен. И мы занимались этим конструированием, но первое время занимались им неверно и неточно.

Например, хотели в эту могилу ссыпать кости красных конников Буденного и белых офицеров-деникинцев. Но у нас ничего не получалось мировоззренчески, потому что эти кости продолжали рубиться, скрежетать и в могилах. Контакт Фрунзе, Буденного и Деникина не удавался – кости не срастались. Постепенно возникло странное ощущение, пришло странное открытие.

Оказывается, стык двух этих эпох: романовской и советской, православно-белой и красно-сталинской – возможен. Этот стык, как ни парадоксально и нелепо на первый взгляд, происходит на линии Николай Второй и Иосиф Сталин.

Николай Второй – трагический царь, был не просто последним монархом – он был последним монархистом. Потому что от него как от монарха, как монархиста отказались все. Отказалась либеральная интеллигенция, которая шельмовала его, мечтала по существу, чтобы его уничтожили, казнили. Отказалась армия, которой он командовал, предали генералы: генерал Алексеев, генерал Рузский. Его предали члены царского дома, которые в период Февральской революции бегали по Петербургу с красными бантами и присягали Временному правительству. Его предала церковь: из всего Синода по существу только два иерарха поддержали царя и были готовы принять его как патриарха церковного. Что, по-видимому, спасло бы ему жизнь. И он был последний монарх и монархист, теряющий империю, пространство, теряющий классику имперского строительства.

Сталин был первый красный монарх. Потому что он, этот первый империалист нового времени, создал абсолютный аналог романовской империи. Он соединил пространства так, как их начертала судьба великого русского государства на востоке, на юге, на западе. Он разгромил, усмирил и жестоко покарал антиимперские силы, живущие в советском обществе. Репрессии, казни, несправедливость во многом были связаны именно с тем, что он подавлял энергии, которые бушевали в пору гражданских войн в России. Он вернул в русскую культуру русскую имперскую классику. До этого Россия была полна революционным авангардом. Пушкина сбрасывали с корабля современности. Русский стих, русский романс, русские песни считались белогвардейскими, преступными. За них можно было получить комиссарскую пулю. Он вернул Пушкина: отпраздновал в 1937 году годовщину смерти поэта как общенациональный, почти советский, праздник, и Пушкин стал чуть ли не советским поэтом в ту пору. А ведь вся русская классическая культура даже атеиста Чехова или отлученного от церкви Толстого была культурой, основанной на православных ценностях. Оттуда, из православных монастырских представлений о добре и зле, о красоте, о народе вышла великая русская классика. Эта имперская культура была Сталиным восстановлена.

Он вернул из лагерей священников и открыл приходы, возродил православие. При нем православные иерархи были приняты в Кремле, он с ними совещался. Они стали инструментом его политики.

Но не только. Это была и форма мировоззренческого преображения. И главное, он, Сталин, вместе с народом со своей партией – партией меченосцев, как он ее называл, одержал мистическую Русскую победу. Смысл этой победы абсолютно религиозен. Эта победа приравнивается к пришествию Христа и жертве христовой. Эта мистическая победа соединила обескровленный, дымящийся Советский Союз и генералиссимуса, который принимал в сорок пятом году парад победы, смотрел, как штандарты Гитлера рушатся к Мавзолею, с небесами, соединила его с тем, что мы называем эмпиреей. Сталина победа как бы помазала. Он стал помазанником. Недаром говорят, что Сталин – некоронованный красный монарх, что по существу новый русский царь – это был Сталин. Потому что энергия победы распространилась на весь изнуренный народ и преобразила его. Не случайно после победы, когда еще дымилась земля, когда на койках страдали смертельно раненные, рыдали вдовы, когда ветер еще гнал по России пепел сожженных деревень, Сталин приказал сажать сады. Оружием послевоенным, которое запустил Сталин, была не только ядерная бомба, которую он построил, защитив нас от ядерного удара американцев, а были сады. А сад – это евангельский райский символ. На пепелищах, где земля скрежетала от железа, от осколков, расцветали сады. Мичуринское движение «Сады до горизонта»… Помню еще ребенком эти фильмы: огромные пространства, засеянные садами. И таким образом стык белого и красного, XIX и XX веков, проходит через эти фигуры: через святость царя-мученика и через еще не совершенную, но, вполне возможно, будущую святость Иосифа. Потому что в православии очень сильно движение православных сталинистов. В духовенстве много тех, кто рассматривает красного Сталина примерно так, как я его трактую.

Возвращаясь к строительству новой империи, которую Путин возвестил в виде Евразийского союза, хочу сказать, что эта империя будет построена. В своем строительстве она будет видоизменяться непрерывно. Будет преодолевать на своем пути огромные препятствия. Будет то сжиматься, то расширяться, пульсировать, и она будет построена вовсе не на Таможенном союзе, хотя он будет функционировать. И не только на экономическом пространстве, о котором говорят наши экономически мыслящие лидеры, не только на оборонном союзе – ОДКБ. Она должна быть построена на новой идеологии. Только идеология соединит народ – не штыки, не меркантилизм. Должна быть такая идея внутри этого союза, которая окажется ослепительней, целостней и вековечней, чем идея справедливости, соединявшая советские народы. Идея социальной справедливости советского периода не выдержала напряжения времени. Она была только социальной, объясняла поведение человека с человеком. А идея новой грядущей справедливости будет носить универсальный характер. Это будет справедливость, которая объясняет и определяет отношения не только человека с человеком. Но и человека с государством. Человека с машиной. Человека с природой. Когда не будет чудовищных избиений, которым сегодня подвергается русская природа, и та не будет откликаться на насилия чудовищными пожарами, что недавно полыхали по России. Или ледяными дождями, которые согнули вековечные сосны до земли. Эта справедливость будет божественной. Справедливость, о которой говорят священные тексты. И не только православные, не только тексты Нового Завета, но и мусульманский Коран. Такая идея, такая ослепительная звезда преображения и будет Русской победой XXI века.

Мы одержали потрясающую победу в XX веке. Но затем у нас отняли и победу, и Родину, и империю. А сегодня и завтра русским людям, которые поникли, которым отчаянно, у которых нет хлеба на пропитание, а сыновья спиваются, предстоит воскреснуть, опять почувствовать себя русским мессианским народом, предстоит включиться в идею преображения нашей земли, соединения отторгнутых от нас братьев, народов, пространств и одержать великую победу XXI века.

Есть мнение, что победы нужно добиваться. Что победа является результатом огромных усилий и жертв.

Это правда. Но есть и другой взгляд. Не отрицающий первый. Что победа, в данном случае победа XXI века, уже одержана. Она одержана где-то там, впереди, в грядущем. Одержанная в грядущем, она является магнитом, который вытягивает на себя всю сегодняшнюю реальность. Так, победа сорок пятого года, по-видимому, была одержана задолго до сорок пятого года. Может, когда в лютую январскую стужу над гробом Ленина стоял Сталин. Его полушубок покрывался инеем, а он чувствовал, что эта победа одержана. И одержанная в сорок пятом году победа вытягивала на себя всю историю СССР. Все заводы, все испытания оружия, кромешные труды, гулаговские чудовищные насилия и смерти. И одновременно создание поколения героев. Молодых людей, которые летали в небо, покоряли Северный Ледовитый океан, создавали новую цивилизацию Советов. Именно эти герои победили в сорок пятом году. Почти все это поколение было выбито, может, осталась треть от него. И эта треть восстановила СССР и полетела в космос.

Повторяю: грядущая русская победа неизбежна. Пасхальное воскрешение России неотвратимо, ибо об этом свидетельствует весь бесконечный русский путь, озаренный пасхальным светом.

Замковый камень государства Российского

Ясный сокол и черный ворон

По некоторым сведениям, дочь Ельцина Татьяна Юмашева покинула Россию и переселилась в Австрию, на свою виллу, предпочитая, чтобы Россия забыла о ней. И на реке русского времени о ней не осталось и следа. Разгром «болотного движения», подавление реванша, которым взбесившийся класс тщетно старался восстановить ельцинизм, – еще один пример того, что время Ельцина окончательно завершилось. И тяжкая плита на Новодевичьем кладбище перестала шевелиться и застыла навек.

Чем он был, ельцинизм? Кем являлся Борис Ельцин в русской истории? Какую миссию поручило ему провидение?

Появление Ельцина и его правление подчиняются фундаментальному закону русской истории, согласно которому русское время – это череда империй, возникающих как могучий энергетический взрыв, достигающий невиданного расцвета, цветения культурных и военных побед, украшенный образами великих правителей и духовидцев. Достигнув расцвета, империя рушится в бездну, превращается в прах. И в черной дыре исчезает всякая надежда на воскрешение русской цивилизации.

Однако является чудо, необъяснимое историческими закономерностями. Из черной бездны вновь зарождается облик новой империи в ее цветении и могуществе. До той поры, пока вновь не разверзнется бездна и не поглотит в своей пене восхитительное государство.

Кажется, что в русском небе несется светоносный творящий дух, божественный гений, светлый ангел. Он наполняет русскую жизнь, сотворяя из нее великолепную имперскую сущность. Но потом этому ангелу света становится тесно в пространстве империи, он начинает задыхаться и меркнуть. И в конце концов покидает тесный омертвелый объем.

На смену ему является тень разрушения, дух погибели, гений тьмы. Он влетает в пространство русской истории, совершает в нем чудовищные разрушения, превращая великое царство в пепел. Извечная борьба двух сил, двух духов – света и тьмы, ангела и демона – придает пульсирующий характер русской истории. Превращает ее в синусоиду, которая изображает процесс возникновения и крушения империи. В древней мифологии противоборство этих стремлений облачается в символическую схватку двух птиц – ясного сокола и черного ворона, излюбленный мотив русских сказок и народных песен.

Тьма, накрывшая Советский Союз своей тенью, в конце 80-х годов искала человека, в которого могла бы вселиться. И нашла Бориса Ельцина, вселилась в него как чудовищная сила, историческая миссия, призванная уничтожить Советский Союз и завершить очередной имперский цикл. Превратить в пепел Четвертую империю – империю Сталина.

Метафизики, изучающие биографию Ельцина, не пройдут мимо разрушения им Ипатьевского дома в Екатеринбурге. Этим актом Ельцин воспроизводит цареубийство. Символически второй раз казнит царя и его семью. Приобщает себя к той чудовищной силе, которая убила империю Романовых, завершив это убийство зверской казнью в Ипатьевском доме. Таким образом, Ельцин дважды участвует в разрушении великих империй: символически – Третьей империи Романовых и явно, всей своей звериной мощью, – Четвертой империи Сталина.

Адольф Гитлер, таинственный оккультист, мировой демон, составляя план «Барбаросса», использовал опыт не только своих генералов, но и оккультных магов из «Аненербе». По плану «Барбаросса», следовало уничтожить Советский Союз с его коммунистической идеологией, с его государственными и партийными структурами. Пространство «Красной Империи» надлежало рассечь на куски, оставить русским самую неудобную, необжитую часть. Русский народ, уменьшенный вдвое, обрекался на животное существование без промышленности и армии, без культурных ценностей и памятников, теряя черты нации, превращаясь в этнографический субъект.

Этому чудовищному мистическому плану не дано было осуществиться: сталинские танки Т-34 станцевали на имперской канцелярии волшебный хоровод, отслужили свою божественную литургию, изгнав гитлеризм из истории.

Но таинственными силами асимметричного мироздания, в котором исторический луч искривляется, пробегает неисчислимое пространство и возвращается в исходную точку, согласно загадочной метафизике истории гитлеризм воплотился в Борисе Ельцине. Адольф Гитлер воскрес в партийном вожде. И тот выполнил план «Барбаросса» во всей его жуткой полноте: уничтожил Советский Союз. Испепелил красную идеологию. Убил партийную и государственную организации. Рассек на множество частей территорию. Уменьшил численность русских, отнял у них армию, индустрию, науку, отсек от культуры, выдавил из истории.

Эта страшная миссия досталась Борису Ельцину, в которого вселилась чудовищная ревущая сила. Было видно, как эта сила разрушает его. Как он мычит от боли, как страдает и сходит с ума. Вот он жутко, в облачении шамана, бьет в бубен. Вот стучит деревянными ложками по голому черепу Акаева. Вот уродливо жестикулирует, приплясывая, дирижирует немецким оркестром, и под музыку «Калинки-малинки» убегают из Германии некогда победоносные сталинские войска.

Вот он стоит на танке у Белого дома. И больше нет человека, а только жуткий кентавр с туловом танка и с чудовищной волей громить, стрелять, разрушать. Зловещая демоническая сила, заключенная в Ельцине, совершила свою страшную миссию и напоследок вырвала ему сердце. Он ушел, как бич Божий, оставив после себя руины великого царства.

Может показаться, что конец ельцинизма совпадает с началом правления Путина. Но это не так. Острый взгляд метафизика отметит поразительное явление девяносто третьего года. Тогда танки, стреляющие по Дому Советов, знаменуя победу либералов, одновременно своими залпами готовили гибель либерализму. Создавали мир, в котором не оказалось места либеральному мифу. Создавали сегодняшние реалии, в которых либералы отброшены на обочину. Мир, который так же напоминает либерализм, как вороненый ствол напоминает ветку цветущей мимозы.

Принятая под аккомпанемент танковых выстрелов Конституция, которая, по мнению либеральных создателей, должна была закрепить в России либеральное направление, эта конституция положила начало патриотическому наступлению. Патриоты захватили Думу сразу же после первых выборов. От этого волосы дыбом вставали на головах либералов. И один из них воскликнул: «Россия, ты одурела!»

Черный демон, испепелив государство, стал удаляться. Ему на смену, еще невидимый, из бесконечно отдаленной лазури стал приближаться гений света.

Черный ворон, изодранный ясным соколом, падает ниц, роняя свои грязные перья.

Ельцин – это пропасть русской истории, это черная дыра русского времени, когда остановились русские часы. Но стало светать, начала зарождаться Пятая Империя, и заработали солнечные часы русского времени.

Зачатие во сне

Как солнце на рассвете мучительно проникает в холодный камень скалы, как весна своей робкой капелью на одно лишь мгновение растопит зимние льды, так хрупко и почти незаметно среди смуты русского времени, в черной дыре вдруг слабо сверкнет светоносный дух, промчится и скроется ясный сокол русской истории.

Путина на замену Ельцина выбирали скрупулезно и тщательно. Отсевая многих негодных, его просматривали сквозь множество светофильтров. Исследовали его генезис, изучали поведение в спецслужбах, в период перестройки, в гиблые дни ГКЧП, в придворном окружении Собчака. Его изучали олигархи, сам Ельцин, члены его семьи, референты за океаном, управляющие российской политикой.

Остановились на Путине, полагая, что он является идеальным продолжателем дела Ельцина, лоскутком из ельцинского пиджака. Будет послушной преданной марионеткой в руках олигархов и заморских правителей. Три раза Березовский предлагал Путину стать президентом России. И три раза Путин отказывался. Трижды тайный гений государства Российского стучался в дверь Путину. И тот трижды его не пускал. Пока, наконец, не открыл дверь. Дух, невидимый миру, влетел и отождествил себя с Путиным.

Государства не было, а была гигантская скользкая лужа, расплывшаяся между трех океанов, мертвая бесхребетная медуза, истлевавшая на отмели. Длилась черная ночь, в которой сгинула русская цивилизация. Но в этой ночи состоялось зачатие. Дух явился, вселился в русское время. В лице Путина обрел своего носителя, свил гнездо в его сердце. Этот дух пробивал себе дорогу в истории взрывами московских домов, Второй чеченской войной, страшными боями в горах. Тогда Путин, напрягая все силы народа и армии, перечеркивал хасавюртовский мир. Закупорил страшную пробоину, в которую утекала последняя энергия раненой полумертвой страны.

Победа во Второй чеченской была первой победой нового государства Российского, где тайный дух впервые себя обнаружил. Победоносец Путин прилетел на истребителе в усмиренный Грозный и среди развалин и темных воронок, среди горящих нефтепроводов и не просевших могил принял парад победы. Там, на этом параде, состоялось венчание Путина на царство. Не в Успенском соборе среди песнопений и патриарших благословений, а под жесткими взглядами воинов, у которых не зажили еще ожоги и раны.

Во время чеченских войн у России появились свои новые святые и полководцы.

Евгений Родионов принял смертную муку, но не предал веру и Родину, стал русским святым. Воины Шестой воздушной-десантной роты, что легла костьми на пути врага, были ротой свято-мучеников. Шаманов и Трошев были победоносными полководцами. А если у народа есть святые и полководцы, значит, у народа есть государство.

Мы помним, как Путин на празднике спецслужб в окружении офицеров разведки перед телевизионными камерами произнес: «Считайте, что задание Центра выполнено, внедрение в банду состоялось». Все посмеивались над этой рискованной и не слишком удачной шуткой. Но это было публичное признание в том, что он утвердился в своей роли русского государственника, что им начата работа по воссозданию государства среди черной враждебной тьмы.

Эта тьма продолжала действовать, присылала своих страшных гонцов, громоздила катастрофы и беды. Взорвался «Курск» – символ красной империи, советский «Наутилус». И его крушение должно было подтвердить испепеление русской цивилизации, отнять у народа последнюю надежду на воскрешение Родины. Но горе сплотило народ вокруг трагической лодки. Там, в черном холодном корпусе, среди ледяного рассола, ядовитого дыма, плавающих в воде мертвецов последний моряк, умирая, послал на волю записку. Он писал: «Не надо отчаиваться». Он утешал не только любимых и близких. Он утешал весь народ, умоляя его не терять надежды – надежды на то, что великое государство восстанет.

Путин прилетел на север на военно-морскую базу, где собрались рыдающие вдовы и матери. Он стоял среди этих слез и рыданий: бледный, немой. Он сознательно поместил себя в этот жуткий очаг страданий, безутешного горя. Он терпел невыносимую боль. Обретал с этой болью стоицизм и незыблемость. Это был ритуал, на котором он отождествлял себя с народом во всех его несчастьях и горестях, во всех грядущих победах. Именно тогда, среди женских рыданий он понял, что Россия для него – это судьба. И лишь позднее, на Валдайском форуме, произнес это вслух.

Конец камнепада

Путин закрепился во власти, как хрупкий вьюнок, который цепляется за стену одним-единственным усиком, и казалось, вот-вот оборвется. Ибо стена, за которую тот зацепился, продолжала сотрясаться, и из нее выпадали громадные камни. Камнепад, связанный с крушением СССР, продолжался.

Путина, как овцу, пасли жестокие пастыри, которые привели его в Кремль. Его стерегли овчарки, которые дышали у него за спиной. Еврейские олигархи, захватившие львиную долю советской собственности, создавшие могущественные банки, установившие связи с политическими, финансовыми и военными центрами Америки, окружали Путина, как конвоиры окружают пленного. Он был пленный президент. И бегство из плена предполагало уничтожение конвоиров.

Разгром олигархов был моментальной спецоперацией, смертельно опасной и блистательно выполненной. Сброс олигархического окружения, изгнание Березовского и Гусинского, суд и осуждение Ходорковского означали смену элит, в которой Путин развязывал себе руки для строительства государства. Упомянутые олигархи, исповедники парламентской республики, сторонники конфедерации, предлагавшие расчленить Россию на группы государств, вели страну к распаду, предотвратить который Путин сумел в кровопролитной чеченской войне.

Устранение олигархов напоминало расправу Сталина со своими политическими врагами в 1920-1930-х годах. Когда разгром представителей ленинской гвардии расчистил Сталину путь к строительству имперского государства. Элитный вакуум после разгрома олигархов был восполнен Путиным за счет офицеров ФСБ – организации орденского типа, которая после развала СССР сохраняла свою корпоративную метафизическую сущность, ибо орден госбезопасности присягал на служение государству. И новая, призванная Путиным элита, прошедшая деформацию и порчу 1990-х годов, глубинно оставалась орденом государственного служения.

Исследуя быстротечную смену элит, приходим к выводу, что Путин не является преемником Ельцина. Но является преемником Сталина. Все та же виртуозно проведенная схватка с космополитической партийной средой и замена ее Орденом меченосцев – партией нового типа.

Впрочем, партия, которая была создана Путиным, – партия «Единая Россия», не являлась партией большого проекта, не являлась штабом интеллектуальных стратегий. Это была техническая партия, служившая одной-единственной цели: воспроизведению власти в каждом выборном цикле. И партия добросовестно выполняла эту роль, была и остается эффективным инструментом, контролирующим парламент, не позволяя парламенту посягать на путинский централизм.

Второй инструмент власти, который Путин поставил под свой контроль, – центральное телевидение. Олигархи были в изгнании. Но принадлежавшие им телевизионные каналы продолжали их политику, которая носила ярко выраженный антипутинский характер. Переход трех каналов под контроль государства сделал путинскую власть прочной, как устойчивый треножник. Опиралась эта власть на чиновников родом из ФСБ, на правящую партию, воспроизводившую власть через парламентские выборы, и на телевизионные кинескопы, контролирующие общественное сознание. Такая власть была способна покончить с парадом суверенитетов, которым Ельцин наградил национальные республики, и тот и после распада СССР продолжал трагический распад России.

Разгром чеченского сепаратизма стал уроком для сепаратистов Поволжья, якутских националистов и некоторых регионов России, для кого идеалом государственного устройства была конфедерация.

Развитие Газпрома, превращение его в государствообразующую, имперообразующую структуру является грандиозным достижением Путина, с помощью которого он, разбросав трубы по всей Евразии, соединил Европу, Белоруссию, Украину, республики Средней Азии. И это стянутое стальными трубами пространство стало первым прообразом будущего великого государства. Газпром – цивилизационное достижение путинской России, основа благополучия в условиях, когда все остальные формы промышленного производства были уничтожены реформой Гайдара. Газпром, его централизм, стал антидотом либеральных ядов, спас страну, заложил основы будущей евразийской государственности. Газпром – это стальной бутон, из которого со временем распустится цветок пятой русской империи.

Камнепад продолжался. Но стена, из которой выпадали камни, уцелела. Свод государства, расшатанный либеральной бурей, обрел свой замковый камень. Имя замкового камня – Путин.

«Двух столетий позвонки…»

Исследователи русской политики задаются вопросом: есть ли у Путина проект? Являются ли действия Путина с момента его воцарения и до наших дней последовательной реализацией стратегического плана, с которым он шел во власть? Который существовал в его сознании как логично развивающийся проект, как осознанный путь, ведущий его из пункта А в пункт Б? Где пункт А – это разоренная разгромленная Россия, доставшаяся ему от Ельцина, а пункт Б – процветающее могучее государство, воплощающее традиционные черты русской цивилизации.

На первый взгляд, действия Путина могут показаться рефлекторными: это моментальные ответы на сиюминутные трудности или катастрофы. Однако действия эти последовательны, логически выстроены. Первичный хаос, в котором почти не обнаруживается черт государства, неуклонно преобразуется в жесткий кристалл. И в его структуре уже видны черты государственного устройства России. Но является ли эта стройная последовательность, тщательно намеченная череда целей планом Путина? Он ли хозяин и творец плана? Или сам является частью этого плана, осуществление которого началось задолго до избрания Путина президентом?

Метафизика русской истории говорит нам, что с приходом Путина в Кремль обнаружили себя синусоида русского возрождения, выход России из черной дыры, обретение исторического времени, в котором разгромленная Россия вновь проявляет себя как государство. Дух, что вновь влетел в русскую историю, свет, который вновь пронзил темную ночь крушения, этот божественный дух нес в себе проект очередного русского возрождения. Уже существовал изначальный замысел, по которому творец выстраивал государство Российское: от краеугольных камней фундамента до купола, куда был заложен замковый камень, имя которому – Путин.

Русское возрождение как воля провидения предполагало неизбежность русской победы. Той удаленной поры, когда русская государственность будет воплощена во всей своей духовной и материальной полноте. Эта грядущая русская победа, словно путеводная звезда, светит нынешнему поколению людей в сумерках русской истории. Эта победа, как магнит, вытягивает на себя все нынешние деяния и свершения, объясняя их мнимую случайность и непоследовательность, соединяя их в ослепительный фокус грядущего торжества.

Путин движется на мерцающий блеск этой удаленной звезды. Так космический аппарат, оснащенный приборами звездной навигации, захватывает в свой тайный зрачок мерцание удаленной звезды, сверяя с ней свое продвижение в космосе – в космосе русской истории.

Решив десяток проблем насущного государственного строительства, Путин поставил перед страной метаисторическую задачу.

Россия Ельцина являла собой обрубок, отсеченный от древа, черенок без корней и листьев с сухими почками, которые не питались могучими соками русской истории. Россия Ельцина, отсекая себя от советской истории, не умея прилепиться к истории Романовых, стремилась укорениться в заморской цивилизации Запада. Однако черенок не прививался. Соки, которыми Европа и Америка поили Россию, превращались в яды. Черенок отторгался, становился сухим стебельком.

Историческая задача Путина заключалась в том, чтобы срастить черенок ельцинской России с могучим древом всего предшествующего русского времени. Соединить рассеченный световод, чтобы историческая энергия с древних времен протекала сквозь все исторические периоды России. Сквозь киевско-новгородский, московский, петербургский, сквозь огненную красную эру, питала хрупкий кристаллик новоявленного государства Российского. Антисоветизм ельцинского периода надлежало преодолеть не на уровне экономической и политической практики, а в метаисторической плоскости, где действуют не законы и социальные конструкции, а символы и образы.

Такими символами и образами являлись Государственный гимн и Государственный флаг России. Утверждая новый гимн России, который своей музыкой и словами напоминал гимн СССР, Путин на уровне образов и исторических метафор соединял два рассеченных периода.

Музыка своими бестелесными кодами переносила энергию великого красного времени в историю новой России, одухотворяла этой победной энергией скудный бездуховный объем скороспело создаваемого государства.

Путин вернул красное знамя Победы, эту священную хоругвь СССР, в число государственных символов новой России. Россия стала правопреемницей великой Победы, ее вселенских мистических смыслов. И через это знамя соединилась с той мессианской задачей, ради которой был создан русский народ, ради которой народ сложил мессианскую русскую цивилизацию, ориентированную на райские небесные смыслы.

Трехцветный Государственный флаг, который Ельцин извлек из архивов русской истории, флаг, вызывавший отторжение у травмированных народов России, стал наполняться новыми смыслами. Когда, закопченный, пробитый пулями, этот трехцветный флаг взвился над дворцом Дудаева в Грозном во время первой чеченской кампании, он стал флагом победы, добытой великой кровью, которую проливал народ, создавая свое государство. Так Путин ответил на вопрос, заключенный в стихах поэта:

«Век мой, зверь мой, кто сумеет

Заглянуть в твои зрачки

И своею кровью склеит

Двух столетий позвонки?»

Животворящие реки

Соединив современное государство Российское с минувшими временами, Путин предпринял непомерные усилия, чтобы соединить его с небом. Строительство церквей, восстановление разрушенных приходов, устроение новых обителей, возрождение русских святынь стало для Путина насущным делом. Ибо черный бездуховный ландшафт, сложившийся в России после девяносто первого года, где господствовали нигилизм, злоба, бессмыслица меркантильных афер, этот ландшафт был абсолютно непригоден для будущего развития. Любой завод, построенный на этом ландшафте, любая лаборатория или университет мгновенно погружались в пучину ядовитого уклада. Воссоздание монастырей и церквей – это работа по созданию гигантской индустрии очистных сооружений, перерабатывающих черные зловонные отходы девяностых годов. Это строительство духовных фильтров, сквозь которые пропускается отравленная духовная среда обездоленного и обезумевшего народа.

Огромные заводы, о которых Путин говорил на закрытых совещаниях, цивилизационный рывок, что должна была совершить Россия после десятилетий отставания, невозможны без духовного очищения и духовной мобилизации, ради чего и возводились алтари. Каждый алтарь, каждый храм, каждый молитвенник, каждый насельник монастыря или скита, обращающий свои молитвы к Господу, прокладывает этими молитвами коридоры сквозь земную тьму в Фаворскую лазурь. Строит каналы, по которым высшая благодать стекает с небес на землю, орошая земную жизнь: семьи и школы, заводы и гарнизоны, министерства и банки. Над каждым алтарем, каждым молитвенником поднимается столб невидимого света, рассекающего тьму.

Церковное строительство, предпринятое Путиным, является гигантской духовной индустрией, великим проектом, о котором не говорят политики и экономисты. Среди русских лесов и озер, среди поруганных и обнищавших селений возникли дивные монастыри, красота которых сравнима с памятниками мировой архитектуры. Макарьевский монастырь на Волге под Нижним Новгородом, построенный по законам золотого сечения, прекрасен, как Парфенон. Толгский монастырь под Ярославлем с фресками Страшного суда не уступает по красоте произведениям итальянского Ренессанса. А Кирилло-Белозерский у студеных вологодских вод! А Ферапонтов с божественными фресками Дионисия! А Тихвинский монастырь с его русской готикой! А великолепный Боголюбский с могучей лучезарной святостью! А Дивеево с его огромными храмами, которые парят, не касаясь земли! А Оптина пустынь, где дышит дух божественных старцев!

Монастыри, возрожденные при Путине, – это духовные крепости, заслоняющие Россию от тьмы духовной, которой не дано пересечь границы, очерченные монастырскими стенами.

Незримый духовный покров, который сияет над каждым алтарем, над каждым церковным куполом, сильнее противоракетной обороны, подобен Покрову Богородицы – небесной заступницы России.

Алтари, где дышит живое Евангелие, привносят в порченое бытие, в оглохший и ослепший мир идею божественной справедливости. Той, которой так не хватает русскому государству и по сей день. Справедливости, без которой государство, его вожди и правители оказываются отсеченными от божественных замыслов, от райских смыслов, ради которых и созданы русская цивилизация, русский народ и русский человек, выполняющий всем народом и каждой отдельной жизнью великую заповедь построения справедливого, по небесным чертежам, бытия.

Все перечисленные действия Путина лишены случайности, рефлекторности. Совершаются не на потребу минуты. Они носят стратегический характер, свидетельствуют о том, что Путин обладает стратегическим замыслом. Мысленно прочертил весь путь из точки А в точку Б: из точки распада и тьмы в точку цветения и победы.

Но этот план не мог сложиться в сознании одного человека, будь он непревзойденным стратегом или неповторимым лидером. Такой план может быть только навеян. Дан человеку как откровение. Привнесен в его судьбу светотворящим духом, который выстраивает государство Российское после очередного крушения, выбирает для этого строительства личность вождя и правителя.

Путин – человек с мистическим опытом. Его мучила и продолжает мучить тайна, которая сделала его, незаметного офицера спецслужб, правителем величайшего в мире государства. Поместила в самый центр грандиозной космической русской цивилизации. Почему дана ему эта власть? Почему ему выпали эти судьба и доля? Что и какой ценой надлежит ему совершить? Эти вопросы он задает себе постоянно. Именно эти вопросы он задает монахам, духовидцам и богооткровенным старцам, каким являлся Иоанн Крестьянкин, что подвизался в Псковско-Печерском монастыре – дивной обители, напоминающей горку расписных пасхальных яиц, лежащих на фарфоровой белой тарелке. Путин бывал у старца, долго беседовал с ним. О чем? Это осталось тайной, которую унес с собой старец, погребенный в глухой пещере.

Келейница Иоанна Крестьянкина говорила, что, когда Путин покинул старца, тот, оставаясь в келье, плакал. И нельзя было понять, что значили эти прозрачные обильные слезы: скорбь или радость? Как нельзя понять, чего больше в русской судьбе: горемычных скорбей или ликующей радости.

Маскарад

Восемь лет кряду Путин провел во власти. И за это время липкая лужа между трех океанов, именуемая ельцинским национальным государством, затвердела, подморозилась, в ней появилась структура, появились все признаки, делающие антропомассу народом, а бесформенное социальное скопление – государством. Теперь, когда государство существовало, когда им можно было управлять, двигать им в потоках русского времени, оставалось начать развитие. Устремить Россию вперед, преодолеть чудовищное отставание, перевести страну на новый цивилизационный уровень. Были необходимы новые заводы, новые научные и культурные школы, новая этика, определяющая отношения между собой человека и человека, человека и государства, мегамашины индустрии и природы.

За восьмилетку у Путина скопились деньги – гигантский объем нефтедолларов, который поставлял в казну Газпром, этот имперский доильный аппарат, сквозь стальные соски которого двигались на Запад нефть и газ, а в казну – нефтедоллары.

Этому развитию не суждено было состояться. Истек второй срок пребывания Путина во власти. Идти на третий срок и, продолжая оставаться в Кремле, пустить маховик развития было невозможно. Этому препятствовала Конституция, принятая на крови мучеников девяносто третьего года. Деидеологизированная, детище демократов, она тем не менее оставалась столпом государства, пилить который было безумием. Патриоты, содействовавшие Путину в его государственных устремлениях, уповавшие на развитие, требовали от него остаться на третий срок, нарушив несовершенное конституционное уложение. Партия третьего срока воздействовала на Путина посулами, угрозами, предсказаниями катастроф.

Однако он не внял проповедникам из партии третьего срока. Он сберег конституцию ценой ощутимых личных потерь и сберег государство. Сокол русской истории, летящий в небе исторического русского времени, остановился, превратился в пустельгу, трепещущую на одном месте своими зыбкими крыльями. Часы русского времени встали. Кремлевские куранты замерли. Был дан ход операции «Маска» – остроумной, рискованной, быстротечной, но единственно возможной.

Путин сложил с себя президентские полномочия и стал премьер-министром, отдал свою власть Медведеву. Преемнику, которого тщательно выбирал, проверял и исследовал, подвергал утонченным унизительным тестам, всматривался сквозь множество светофильтров. Так когда-то Березовский, Чубайс и Ельцин тестировали самого Путина. То тестирование оказалось неудачным.

Теперь такой же риск сопутствовал операции «Маска». Когда не избранный, а назначенный президент Медведев был только ширмой для властного Путина, был маской-домино в мучительном и опасном карнавале. Где одни неторопливо надевали карнавальные маски, а другие их тут же сбрасывали. Карнавал продолжался четыре года, и это были самые опасные годы в истории новой России и в судьбе Владимира Путина.

Случился чудовищный, не предсказанный алхимиками и звездочетами Высшей школы экономики кризис. Кризис сметал остатки промышленности, хрупкие, наспех возведенные сооружения новой экономики и индустрии. Банковская система проваливалась в пропасть, и, чтобы ее спасти, Путин истратил весь запас накопленных нефтедолларов, огромное, тщательно сберегаемое богатство, которое предназначалось для развития. Эти деньги одной своей частью ушли в песок кризиса, другой были разворованы банкирами и оказались за пределами России, а третьей спасли банковскую систему, весь экономический уклад. И Россия, пройдя сквозь мели и рифы кризиса, уцелела.

Случилась краткосрочная российско-грузинская война. Все еще слабая, измотанная кризисом Россия провела свою армию сквозь Рокский туннель и вырвалась в Закавказье. Русские самолеты подавили грузинскую ПВО, создаваемую усилиями натовских и израильских офицеров. Русские танки появились на окраине Тбилиси. Русские пограничники заняли позиции на границе между Грузией и Абхазией, Грузией и Южной Осетией. Это была первая авангардная имперская война новой России, война Пятой Империи. Россия вырвалась из геополитической ловушки, куда ее затолкал Ельцин, пронзила Кавказский хребет и вышла на оперативный простор Закавказья.

Этим был брошен вызов НАТО, дерзкий и исполненный рисков. Американский флот вошел в Черное море, и пронатовская Украина заблокировала выход из Севастопольской бухты. Русские корабли прорывались под прицелом украинских орудий. Крым стал местом противостояния России и Украины. Алгоритм конфликта был таков, что в результате могла вспыхнуть региональная, а быть может, мировая война. Путин пошел на этот конфликт, демонстрируя имперскую волю и державную интуицию.

Медведев, формально исполнявший должность Верховного главнокомандующего, транслировал военные указы Путина, был все той же маской с чертами грозного полководца. Патриотическое сообщество отрицательно относится к Медведеву, считает его марионеткой, унизительно исполняющей чужую властную волю. Медведев, собравший вокруг себя либеральные круги, дал им надежду на либеральный реванш, на возвращение ельцинских девяностых. Он прославился пустопорожними заявлениями типа «Свобода лучше, чем несвобода», никчемными уложениями, касающимися зимнего и летнего времени или часовых поясов.

Но такое отношение к Медведеву несправедливо. Он оказался честен по отношению к своему суверену, не предал его, хотя для этого было множество конституционных возможностей. Не поддался давлению окружавшей его демократической элиты и американских советников, не пошел на второй срок. Он не подписал указ, увольняющий Путина из премьер-министров. Не нарушил тайных обязательств, которые дал Путину, принимая от него карнавальную маску. В этом заслуга Медведева, хранившего Российское государство в течение отпущенных ему четырех лет. Он, как весталка, берег священный огонь русской государственности. Принял на себя все негодование сначала патриотов, которые подозревали его в либеральных симпатиях. А потом и либералов, которых он обманул и привел в тупик.

Однако в эти четыре медведевских года накопилось и много грозных опасностей для государства Российского. Во время кризиса, когда разорялись люди, нищали целые регионы, бедствовали все классы, как грибы появлялась плеяда миллиардеров, взрастая на деньгах, которые когда-то предназначались для развития. Элита, которую Путин привел к власти, замещая ею ельцинских ставленников, полагая, что она станет Орденом меченосцев, эта элита переродилась, утратила вкус к преобразованию, из гвардии развития превратилась в маркитантов, мародеров, сколотивших свои богатства на дымящихся полях сражений.

Восстание ягнят

Это была плата за стабильность, которой добился Путин за четырехлетний период маскарада, стабильность, которая превратилась в застой. Россия топталась на месте. Русское время остановилось, золотые стрелки на циферблате курантов не двигались, творящий историю дух тосковал, томился в этом закупоренном времени. Казалось, вот-вот улетит из России.

Возвращение Путина во власть, его третий президентский срок были отмечены грозным ревом, который издавало русское время, прорвав плотину и устремившись вперед, протачивая русло русской истории. Историческая остановка не прошла даром. Дух стал покидать дремлющего Путина. Остановившийся в небе сокол русской истории стал снижаться и был готов разбиться о землю.

Этой паузой воспользовался дух тьмы, который, как тень, стелился все эти годы, не смея взлететь, не находя для себя вместилища. Теперь вместилище было найдено. Креативный класс повалил на Болотную площадь. Лидеры Болотной, их митинги, стихотворные шествия и театральные манифестации были вызовом Путину. Болотная площадь требовала отстранения Путина. Вместе с ним устраняя и государство, построенное по его образу и подобию. Этот креативный городской класс, населявший офисы крупных корпораций и банков, пиар-конторы и арены шоу-бизнеса, этот офисный планктон возник и развился в недрах первой олигархической волны, кормился из рук могущественных миллиардеров, воспроизводил их идеологию, их взгляд на мир. Стихийно и бессознательно выражал их политическую волю.

Олигархи первой – семейной – волны, посрамленные и униженные Путиным, отстраненные от власти, травмированные примерами Березовского и Ходорковского, брали реванш. Восстание Болотной было олигархическим реваншем, который обрел черты оранжевой революции. Болотная площадь с ее флешмобами, неуклонным наращиванием человеческой массы, с ее использованием предвыборной ситуации, с ее лозунгами о нечестных выборах, с ее риторикой о правах человека, была типичным классическим проявлением «оранжевой революции», учебники которой написаны в западных политологических центрах и реализованы на всех континентах. «Революция толпы» в Сербии, в Грузии, на Украине, кровавая революция в Киргизии, «арабская весна» – все это были национально окрашенные варианты «оранжевой революции». Той самой, которая впервые была осуществлена в Советском Союзе в девяносто первом году.

Срез Путина, а вместе с ним срез путинского централизма, всех централизованных усилий, направленных на возведение государства, вот в чем цель олигархического реванша, а также стратегия Болотной, за которой стояли модераторы из военно-политических центров Америки и Европы.

Отрока, в образе которого явило себя молодое государство Российское, надлежало убить, пока он не превратился в могучего многомудрого мужа. Болотная, наращивая свою массу, взвинчивая свои требования, угрожала Путину смертью, травмируя его психику и парализуя волю, готова была идти на Кремль и сбрасывать ненавистного лидера с колокольни Ивана Великого.

Технологиям Болотной площади Путин противопоставил технологию Поклонной горы. Эта технология сводилась к тому, чтобы открыть народу весь предстоящий кошмар. Когда усилиями болотных бунтарей будет срезано государство Российское, вновь в стране воцарится хаос, кровавое месиво, как всегда, когда разрушалось слабое государство, будь то московская смута XVI века, или Февральская революция в конце XIX, или кошмар девяносто первого года.

Народ, повинуясь глубинным инстинктам самосохранения, на этот раз не искусился посулами смутьянов и пришел на Поклонную гору своей трехсоттысячной мощью. Бушевала Болотная, ревела Поклонная, и это был рев духовной битвы. И вновь в метаисторическом небе слетелись две яростные птицы: ясный сокол русской истории и ее черный ворон. И битва двух мистических птиц, двух исторических вариантов отзывалась на земле грохотом мегафонов, стуком полицейских щитов, черными лавами людских потоков, заливавших московские улицы.

Победила Поклонная. И снова яростный сокол расклевал в небесах черную птицу. Русло истории не утонуло в зыбком болоте, оно скатилось с Поклонной горы и устремилось вдаль. Стальная дивизия Путина прошла через болото. Вышла на твердую землю и рванулась вперед.

С Болотной площадью поступили тоньше, чем китайцы поступили с площадью Тяньаньмэнь. Одних лидеров Болотной, переступивших черту закона, арестовали. Других перессорили между собой. Третьих скупили. Четвертым, склонившим повинные выи, дали мелкие должности в иерархии государственной власти.

Путин, президент, победивший на выборах, промчался по весенней Москве сквозь Триумфальную арку, мимо сверкающих фонтанов и пламенеющих клумб. И когда в Кремлевском дворце он присягал на Конституции, из высокого окна упал на него тончайший аметистовый луч, словно это был перст Божий, указующий ему путь. Четырехлетняя дремотная пауза не прошла для Путина даром. Он сформулировал и перед выборами обнародовал концепцию русской цивилизации, что вырывала Россию из навязанной в девяносто первом году западной модели. А также заявил, что национальное государство Ельцина провалилось. Чеченские войны, парад суверенитетов, разгул сепаратизма в национальных республиках убедили Путина в несостоятельности ельцинской концепции национального государства. А если нынешняя Россия – не национальное государство, то она по-прежнему империя, оскопленная, потерявшая великие пространства, отторгнувшая от себя народы, но все же империя. Со всей присущей империи сложностью, со всей ее симфонической красотой и мессианской евразийской задачей.

Овцы Болотной площади послушно отправились в стойло, хотя среди них затесалась злобная овечка Долли, синтезированная в западных лабораториях, у которой нет-нет да и вспыхнут глаза золотым волчьим блеском.

Алтари и заводы

Креативный класс, вскормленный Путиным, предал своего кормильца. И это напоминало отцеубийство. Либеральные элиты, сплотившиеся вокруг Медведева, не желали возвращения Путина. Выйдя на Болотную, объявили ему смертный приговор, тем самым подписали смертный приговор себе. Безопасность правления обеспечивалась сменой элит. Зреющее под спудом развитие не могло опираться на либеральную фронду и требовало новой элиты – гвардии развития.

После подавления «болотного бунта» началось замещение элит. Уже работал в оборонно-промышленном комплексе Дмитрий Рогозин – свежий пассионарный управленец, носитель государственно-патриотического мировоззрения. Академик Сергей Глазьев, проповедник нового экономического курса. Игорь Холманских, перешедший с тагильского танкового конвейера в полномочные представители президента – по Уральскому федеральному округу. Эти люди иного качества, государственно-патриотической идеологии составили обойму новой путинской элиты, стали первой опорой новой конструкции. Это были первые ласточки той весны, которая медленно, но неуклонно приближалась и имя которой – развитие.

Путинский план модернизации России включал в себя строительство монастырей и огромных оборонных комплексов. Духовное оружие сочеталось с оружием поля боя, святость алтарей привносилась в святость оружия. Второй индустриализации сопутствовала вторая христианизация России.

Был ли Путин автором этого грандиозного проекта, или он сам стал частью его? Вселенский дух, перелетевший черную пропасть девяностых годов, вновь в державном блеске создавал государство Российское.

Возникший Изборский клуб был неявным детищем Путина и начинал замещать собой множество либеральных клубов, облепивших Кремль, как лесные опята. Изборский клуб стал собранием государственно-патриотической интеллигенции, интеллектуалов разных направлений: красных и белых, атеистов, православных и мусульман, оружейников и писателей, журналистов и священников. Их объединяла приверженность государству Российскому, исповедование государственной идеи, гарантирующей существование русской цивилизации.

Патриотические интеллигенты, после девяносто первого года находившиеся в маргинальной тени, стали возвращаться в центр духовной жизни страны, вытесняя из этого центра либералов. Именно на Изборский клуб была возложена задача создать идеологию нового государства Российского. Именно Изборский клуб в условиях мировой идеологической борьбы, когда в схватку вступали грандиозные мировоззренческие модели, должен был создать модель новой русской идеологии, используя эту модель как оружие в схватке глобальных идей. Тема оружия стала сверхактуальной для Путина в его третий президентский срок: оружие поля боя, оружие идеологической борьбы.

К этому времени отчетливо обозначились угрозы, обступившие Россию. Началась демонизация Путина в западных средствах информации. Были возможны рецидивы «оранжевой революции». И с помощью патриотических интеллектуалов Путин стремился создать средства отпора – организационное оружие, парализующее действия врага с помощью информационных, гуманитарных и магических технологий, оружие, которое сметает государства и лидеров без единого выстрела.

Обострились военные угрозы по всему периметру российской границы.

В Европе у русских границ американцы готовились разместить системы противоракетной обороны, сводящие на нет российские ракетно-ядерные силы. Это делало Россию беззащитной перед возможным ударом НАТО.

Арктика с ее огромными ресурсами стала объектом соперничества. Мировые державы потянулись в полярный район, строя военные корабли арктического класса.

Ближний Восток кипел локальными войнами, хаотизировался, и этот управляемый хаос двигался в подбрюшье России, в республики Средней Азии: Казахстан, Узбекистан, Туркмению, которую ожидала судьба растерзанной революцией Киргизии.

Создание новых типов вооружений, модернизация оборонных заводов, преодоление огромного отставания в военной области, рывок, позволяющий в кратчайшие сроки преодолеть это отставание, – такова была доктрина Путина, для реализации которой выделены триллионы рублей.

Деньги хлынули в оборонно-промышленный комплекс. Новые боевые самолеты, ракетные системы, ядерные заряды, корабли и танки стали наполнять аэродромы, стартовые позиции и военно-морские базы. Русское оружие получило новый облик. Оборонное сознание стало частью новой идеологии государства Российского.

Русское оружие XXI века – ядерное, электронное, реактивное – несет в себе глубинные черты русского оружия древности. В ракетных системах «Искандер» и подводных лодках класса «Борей» таинственно светится сталь меча и кольчуги, в которых Дмитрий Донской выехал на Куликово поле. В самолете Су-34 и в ракете «Булава» тайно звенит доспех Александра Невского времен Ледовой сечи. Оружие русских святых князей, поднятое на защиту Святой Руси, есть святое оружие. Это святое оружие, пронесенное русским народом сквозь Бородинское сражение и Сталинградскую битву, и теперь остается святым. Дух, который несется в русской истории, перелетая через черные дыры безвременья, находит свое воплощение в русском оружии. Оно в своей святости соединяет рассеченное русское время. Является тем таинственным световодом, в котором несется русская святость, передаваемая из рук в руки куликовским лучником, смоленским стрельцом, бородинским кавалергардом, сталинградским танкистом, гранатометчиком двух чеченских кампаний.

Красная площадь – каменная икона России. И когда по брусчатке проходит военный парад – идут танки Т-90 в сопровождении «панцирей», шеренги военных под грохот победных маршей, они совершают богослужение в храме русской истории, священную литургию на алтаре государства Российского.

Явление Атлантиды

После девяносто первого года Россия напоминала баржу без двигателя, без радара, без сигнальных огней. Пустую посудину, взятую на буксир американским авианосцем. Капитан баржи, не просыхая, валялся в трюме. А на носу, как уродливая статуя, лупоглазая, с лунатической улыбкой, стоял министр иностранных дел Козырев, глядя, как американские матросы бросают на баржу окурки «Мальборо».

У ельцинской России не было своей внешней политики. Она воспринимала внешнюю политику Америки как свою собственную, подчиняла себя любым капризам Госдепа. Который бомбил Югославию. Принимал в НАТО государства Восточной Европы. Вышвыривал русских из арабских стран. Строил чудовищную башню однополярного мира. Путин выцарапывал пленную Россию из лапищ американского гризли. Выкалывал из ледяной толщи, куда ее вморозил Ельцин. Навешивал на баржу двигатели, навигационные приборы. Менял экипаж. Управляя ослабевшей неполноценной Россией, Путин осуществлял сложнейшие, едва заметные маневры, выводя страну на простор международной политики.

Америка была победителем, все пушки ее были направлены на Россию. И под прицелом этих пушек Россия отплывала от Америки, отсекала канаты, привязывающие ее к авианосцам. Используя соперничество Америки и Китая, конфликты Америки с Китаем, неявный антагонизм Америки и Западной Европы, Путин лавировал среди этих конфликтов, обретал все большую степень свободы, делал внешнюю политику России суверенной, преследующей национальные интересы.

В итоге одностороннее разоружение России, предпринятое Ельциным, было остановлено. Были очерчены контуры стратегической безопасности. Переговоры по ПРО зашли в тупик. И Россия вернула себе ракетно-ядерный суверенитет и включилась в гонку космических вооружений, демонстрируя высшую степень своей национальной независимости.

Помогая американцам в Афганистане, бок о бок сражаясь вместе с Америкой против мирового терроризма, борясь с распространением ядерного оружия и наркотиков, Россия вступила с США во множество конфликтов, невидимых схваток: торговых, политических и культурных. Выиграла под носом у американцев грузино-российскую войну. Вернулась на арабский Восток. Укрепляет отношения с Китаем, которые неизбежно завершатся заключением военно-стратегического союза.

Сложился и продолжает укрупняться антизападный и антиамериканский блок, в который кроме России входят Индия, Китай, Иран, страны Латинской Америки. Россия со времен СССР пользуется советскими технологиями, консолидируя с их помощью третий мир.

Америка отвечает Путину ненавистью в средствах массовой информации, «списком Магнитского», усилением подрывной деятельности в Средней Азии и на Кавказе.

Путин применил против Америки организационное оружие, имя которому – Сноуден. Ошеломляющий информационный удар, разрушающий американскую мифологию – доктрину прав человека, с помощью которой американцы начинают все «оранжевые» революции, включая и ту, что была развязана на Болотной.

К числу блистательных побед Путина стоит отнести острую рискованную игру вокруг химического оружия Сирии. Сирия – этот ближневосточный форпост России – избежала американского воздушного удара. Эта сирийская победа сделала Путина одним из самых популярных политиков в исламском мире.

Колоссальным и поистине имперским выглядит путинский евразийский союз, этот эскиз, начертанный Путиным на мольберте между трех океанов. После распада великого советского царства, разрушения грандиозной евразийской геополитической архитектуры, отсеченные пространства вновь зашевелились, потянулись друг к другу. Разбросанные по евразийским лесам, горам и пустыням камни стали вновь собираться, складываться в великую крепость: военный союз ОДКБ, единое экономическое пространство, таможенный союз, куда вслед за Россией, Казахстаном и Белоруссией начинают тянуться Армения, Киргизия, Таджикистан.

Это великое путинское начинание с грандиозной, до конца не сформулированной перспективой.

Жестокая схватка за Украину – еще одно направление путинской внешней политики. Успех этой схватки, вопреки всем промедлениям и срывам, предрешен. Метафизика русского мира сильней европейской гравитации. Русская история сильней западных технологий. Фатум русской победы монтирует создание великой евразийской империи, включение в нее Украины – драгоценной благородной страны, из которой свет православия полыхнул на огромные русские пространства. Из золотой апсиды Софии Киевской, где в молитве воздела руки божественная Одигитрия, из этого золотого яйца выпорхнула птица первой русской империи, что закрепляет за Украиной имперское первородство.

Внешняя политика Путина характеризуется двумя речами, произнесенными в разные периоды его правления. Знаменитая мюнхенская речь, в которой он объявил о безусловном суверенитете России, о завершении того периода, когда Запад вмешивался в ее внутренние дела. И валдайская речь, в которой Путин указал на духовную катастрофу Европы, на попрание европейцами фундаментальных человеческих ценностей, о пренебрежении великими христианскими традициями, об угрозе того, что Европа с ее однополыми браками, пропагандой педофилии и гомосексуализма, инфернальной культурой превращается в Содом. И Россия ставит на пути этого Содома преграду в виде божественных заповедей.

Произнеся эту речь, Путин стал проповедником традиционных религиозных ценностей всего человечества, неформальным лидером всех стран, исповедующих монотеизм. Стал вождем человечества, отрицающего нашествие ада. Русское мессианство, в недрах которого дышат райские смыслы, получило свое подтверждение в путинской внешней политике. Россия еще не сформулировала свою вселенскую духовную доктрину, которая придет на смену инфернальному либерализму. Такая модель вызревает в недрах русской цивилизации. И мир с нетерпением ждет это новое слово жизни, произнесенное с русского амвона.

После девяносто первого года Россия, как Атлантида, погрузилась в черную бездну. И казалось, что в этом месте океан мировой истории будет пустовать, ничем не напоминая существование великого континента. Но вот в туманах и гарях среди таинственного блеска вод, среди мерцания звезд Атлантида стала всплывать. И над этой всплывающей русской Атлантидой драгоценно и хрустально сверкает звезда. Светило русской Победы.

И не счесть врагов…

У государства Российского и у Путина – одни и те же враги. Тождество между Путиным и современным государством приводит к тому, что могучие силы, враждебные русскому возрождению, воздействуют на Путина своей явной мощью и таинственной оккультной энергией. Путин – замковый камень Российского государства. И весь свод этого государства давит на Путина, и он своими ребрами удерживает чудовищное давление свода.

Порой Путин является нам в образе изящного шутника, милого собеседника или мягкого управленца. И вы не слышите хруста ребер, лопающихся сосудов, не видите ужасных переживаний, мук, дурных предчувствий и реальных бед, падающих на Россию, как метеориты. Путин живет в гигантском поле неприязни и ненависти тех, для кого он олицетворяет возрождение русского государства.

Кто они, эти враги России и Путина? Те либеральные слои и управляющие ими кланы, которые вскипятили Болотную площадь и требовали смены политического курса, смены Путина, смены государства Российского. Это те компрадорские олигархи, что рассматривают Россию как громадный рудник, громадное нефтяное поле, выкачивая ее недра, питая этими недрами цивилизацию Запада, которая давно стала для них Родиной. Это те либералы, которые стремятся расчленить Россию так, как они расчленили Советский Союз. Это они требуют отчуждения от России арктических территорий, передачу их под юрисдикцию мировых структур. Это они не видят ничего дурного в том, чтобы рассечь Россию по Уральскому хребту и получить две страны, говорящие на одном языке. Это они, симпатизируя любым формам сепаратизма, в том числе и кавказскому, воспевали во время двух чеченских войн подвиги чеченских боевиков.

Врагами страны и Путина является новая волна русских националистов, требующих сбросить Кавказ, создать «Россию для русских» и, как крайнее проявление этих воззрений, образовать «республику Русь». Врагами Путина и государства являются могучие финансово-экономические кланы, ведущие борьбу за доминирование. И в каждом таком клане гнездится «преемник» Путина, поглядывающий в сторону Кремля нетерпеливыми алчными глазами.

Губернаторы, тоскующие по вольнице, отягощенные контролем центра, имеющие в своих регионах огромные власть и влияние, тайно мечтающие о конфедерации, ждущие ослабления федерального центра. Силовики, когда-то призванные Путиным во власть, его опора и гвардия, перестали быть опорой путинского централизма, отяжелели от нажитых состояний, разбились на кланы, встроились в олигархические структуры, готовые схватиться в беспощадной борьбе за ресурсы и финансовые потоки. Террористы, наносящие удары по устоям государственной власти, рассматривающие Путина как главную опору этой власти, приговорившие его к смерти, готовящие против него покушения. Неправительственные организации, которые, как больная сыпь, усеяли тело России. И каждая ведет идеологическую или политическую разведку, влияет на выборный процесс в регионах, готовит прозападные кадры, насыщая ими органы власти, живет за счет невидимых денег, питающих эту злую грибницу – пятую колонну Запада.

И конечно, Запад. Европейский, неутомимый в своей либеральной экспансии, созидающий в России культуру распада, нигилизма, тотального либерализма с его содомией, наполненный однополыми браками, богохульством и святотатством. И безусловно, Америка, обложившая Россию кольцом военных баз, конструирующая все новые и новые образцы сверхточного космического оружия, способного испепелить Россию.

Путин является объектом мощнейших психологических воздействий, цель которых – сломать его волю, отсечь его дух от источников высших сил, перекрыть каналы, которые питают его мировоззрение, его мессианское чувство. Черные прожектора ненависти бьют в него со страниц либеральных отечественных и заморских газет, радиостанций и телеэкранов. Оккультисты, колдуны и звездочеты спецслужб составляют гороскопы, сулящие Путину гибель.

Это они подожгли Манеж в день первого переизбрания Путина. И либеральный НТВ целый день показывал картинку: горят небеса, и по Красной площади, красной от пожара, шагает Путин, словно восходит на костер. Это они в день рождения Путина убили журналистку Политковскую. Этот удар смерти был направлен на Путина, в самое ядро его личности, которое у человека в дни рождения теряет защиту. Именно поэтому во всех монастырях дни и ночи молятся о здравии президента, накрывая его молитвенным покровом, заслоняя от черных стрел оккультных стрелков.

Если ослабеет и начнет крошиться замковый камень, если он выпадет из свода, вся Россия, набитая противоречиями, изъеденная группировками и кланами, разрываемая на части националистами, превратится в кровавое месиво. Так выстроена государственная власть в России, так выстроен путинский централизм, что только личность Путина гарантирует сегодня России ее безопасность. И это стоит Путину нечеловеческих, невыносимых нагрузок.

Единственный способ разгрузить Путина, снять чудовищное напряжение с замкового камня – это немедленно начать развитие. Ввергнуть остановившуюся Россию в поток преобразований, превратить в громадную стройплощадку, а народ России – в единую артель, где каждому народу, каждому человеку будет отведено свое место, отпущена своя неповторимая работа, созидающая новое государство.

Этот вихрь развития, эта устремленность в будущее создадут в России новое общество, выдвинут на передний план новых лидеров, мобилизуют гвардию развития, позволят ударить по врагам развития, соединят народы государства российского в общем деле, укажут им желанную и понятную перспективу.

Такое развитие послужит преображению. Разбудит спящий народ, прервет его лунатический сон. Вернет ему громадную работу по созданию государства, созданию русской цивилизации, ту работу, которая и сотворила русский мир и русский народ.

Религия победы

Русская история космична. В ней присутствует закон, описывающий жизнь Вселенной.

Основные периоды русской истории – это серия больших взрывов, в результате которых возникает Вселенная. Потом она остывает и гаснет, превращаясь в ничто до следующего Большого взрыва. Русская история пульсирует, как пульсирует Вселенная. В русскую историю таинственным образом заложена притча о земной жизни Христа, который явился в мир как свет, озарил сумеречную природу и помраченного человека, добился ослепительной вспышки при въезде в Иерусалим, а потом взошел на Голгофу и умер. Три дня немоты и смерти с последующим ослепительным воскрешением.

Русская история движима духом – святым духом русской победы. Россия и ее народ задуманы Господом как носители света, преодолевающего тьму, устремленного к райским смыслам. И все без исключения периоды русской истории, какими бы темными они ни казались, окрашены святостью. Святая Русь – это не отдельный краткосрочный период русской истории. Вся история России – это история Святой Руси. В самые кромешные времена Святая Русь никуда не исчезала. Потому не правы те, кто считает советский период русской истории, сталинскую Четвертую империю бездуховной и безбожной. Красный сталинский период полон грандиозным мистическим содержанием, имя которому – великая Победа.

Великая победа священна и празднуется церковью как религиозный праздник. Победа сорок пятого – не просто военная, политическая, идеологическая победа. Не просто геополитическое торжество. Это победа космогонических светлых сил над духами тьмы.

Советская Россия одержала победу ценой жизни тридцати миллионов своих сыновей и дочерей, совершила Христов подвиг. Она, как и Христос, исправила согнутую и поверженную земную ось, устремила стопы человечества по тому пути, который был задуман Господом при сотворении мира. Священная победа сорок пятого года была одержана священным народом, священной армией, священными командирами рот, батальонов, полков, командующими армий и фронтов, Верховным главнокомандующим генералиссимусом Иосифом Сталиным.

Сталину после революции и Гражданской войны достался изнуренный окровавленный народ, согбенный под тяжестью рухнувшего на него изнасилованного государства. Народ-великан согнулся, уменьшился, превратился в народ-лилипут. И этих испуганных бездеятельных лилипутов Сталин вновь превратил в великанов. За годы преобразований накануне войны он создал расу великанов – тех гигантов, которые выиграли великую войну и полетели в космос.

В Сталинграде на Мамаевом кургане высятся бетонные статуи этих людей-великанов. Одни из них уже убиты. Другие, унося убитых товарищей, продолжают стрелять, двигаются могучей поступью от стен Сталинграда к стенам Берлина и выше, в небеса, где расцветают райские сады и сияют нимбы бессмертия.

Святая Русь, озаренная подвигами Бориса и Глеба, преподобного Сергия Радонежского, святыми князьями Александром Невским и Дмитрием Донским, эта святая Русь сияла огненными хоругвями в эпоху Сталинграда. Военные герои сталинского пантеона: Зоя Космодемьянская, 28 героев-панфиловцев, Талалихин и Гастелло, молодогвардейцы и Карбышев – это герои великой войны, священно-мученики мистической победы.

Русская история состоит из ослепительных вершин и чудовищных «черных дыр». В каждой из этих дыр русская цивилизация исчезает бесследно, без всякой надежды на воскрешение. Но, повинуясь пасхальным законам, она воскресает, чтобы снова светить во тьме. Переход через «черную дыру» необъясним исторической логикой, не является предметом научного исследования.

Переход из одной русской эры в другую, восстание из «черных дыр» объясняется чудом. Чудо – это главный двигатель русской истории. Святые и праведники – это те пристани, к которым причаливает божественное чудо. У края пропасти, в которую скатывалась Русь, всегда возникали святые, появлялись чудотворные иконы. Святые, держа в руках божественный образ, ходили по невидимому мосту, сотканному из Фаворского света, через темную пучину шли на другой русский берег, где их встречали другие святые. Икона Владимирской Божьей Матери, Казанская Богородица, Божья Матерь Тихвинская, икона Державной Богоматери – это те волшебные корабли, на которых Россия переплывала бушующие океаны тьмы. Евгений Родионов, солдат-мученик – первый святой наших дней. Это он в период русского безвременья свидетельствовал о воскрешении государства Российского.

Историю России нельзя понимать вне религиозного сознания. Верующий во Христа человек понимает природу России и русского народа как проявление Христовой воли. Россия не может исчезнуть, как не может исчезнуть Христос. Россия не может проиграть исторической битвы, как не может проиграть ее Христос. Религия русской победы – это безусловная вера в грядущее неизбежное цветение России. Религия русской победы есть идеология государства Российского. Все периоды русской истории, периоды государства Российского полны множеством имен подвижников и героев. Их трудами возводилось и сберегалось царство.

И всегда среди этого сонма существовал один, чье имя было начертано на стенах возводимого русского храма. Первая Киевско-Новгородская русская империя озарена именем Владимира Святого. Вторая империя – Московское царство – была создана радениями великого царя Ивана Васильевича Грозного. Третья, романовская империя – это империя Петра Великого. Четвертая красная империя – империя великого Сталина. Сегодняшняя, Пятая Империя, незавершенная, зыбкая, неуклонно возводимая, связана с именем Путина. Путинское государство движется среди молний и громов по горящему океану. И ее навигатор выбирает безошибочный путь. Ему светит, его ведет путеводная звезда русской Победы.

Content

Александр Андреевич Проханов
Алюминиевое лицо. Замковый камень
Сборник (Издается в авторской редакции)

Алюминиевое лицо Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Замковый камень Очерки

Симфония Пятой Империи

Дивизия идет через болото

«И последние станут первыми»

Зачатие во сне

Империя Полярной звезды

Поцелуй икону России

«Авангардная» оппозиция

Не расплескать священную чашу истории

Философия общего дела

Бог целует Россию в уста

Россия – страна героев

Экономика Пятой Империи

Вихри русских пространств

Сияющий меч державы

Горчаковы Пятой Империи

Нимбы русской культуры

Россия – миру спасение

«Возлюби врага своего»

Народ и империя едины

Байкал и Волга – русские боги

Имперский проект

Религия русской победы

Император Полярной звезды

Пасхальный свет русской истории

Замковый камень государства Российского

Ясный сокол и черный ворон

Зачатие во сне

Конец камнепада

«Двух столетий позвонки…»

Животворящие реки

Маскарад

Восстание ягнят

Алтари и заводы

Явление Атлантиды

И не счесть врагов…

Религия победы