Збигнев Войцеховский

Раневская, которая плюнула в вечность

© Войцеховский З., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

И снова о ней! Вместо введения

Да, именно так – эта книга опять о Раневской. Снова о Раневской. Еще раз о Раневской.

«Да сколько же можно о ней писать?!» – слышен возглас, в котором угадываются не только удивление, но и некоторая доля возмущения.

«Бесконечно!» – звучит яростный ответ.

Да, именно так: бесконечно. Потому что ни одна книга о Раневской не может быть лишней, сколько бы их ни было написано. Потому что Раневская – это глыба, это настоящий айсберг, который мало кому виден во всю величину. Под юбки и в душу Фаина Георгиевна пускала далеко не всех. Кто-то приостанавливался у порога, кому-то посчастливилось испить чаю в гостиной, но очень мало людей могли бы похвастаться тем, что оставались на ночь в спальне актрисы…

Да, черт, как интересно! Смотрите: Фаина Раневская имела в своей жизни великое множество мужчин… Что? Вы хотите с этим поспорить? Неужели ни в одной книге о ней вы не встречали любовных эпизодов? Из этого вам угодно было сделать вывод, что Фаина Раневская осталась без детей и семьи, всю жизнь прожила девственницей, вообще была нетрадиционной, как говорят сегодня, ориентации?

Вот что мне исключительно нравится в наших гражданах с огоньком честности, горящим в глазах. Если они не видели, не встречали, не читали, значит, в природе такого не существует. Вот сила притяжения есть. Вы ее когда-нибудь видели? Щупали, слышали? Но она же есть! В следующий раз, когда на первом ледочке поскользнетесь и мягко опуститесь на все четыре свои конечности максимально близко к земле, сможете убедиться в том, что ускорение свободного падения равно каким-то там 9,8 чего-то там. От этих 9 и 8 бывает жутко больно. Вот на Луне падать не больно – там не 9 и 8, а крохи какие-то.

Так вот сейчас я вам, не спотыкаясь и не заикаясь от излишней скромности, говорю категорически: Фаина Раневская пускала в свою спальню столько мужчин, сколько хотела. Пока давайте об этом не спорить – позже сами убедитесь. Потому что вопрос-то сейчас совершенно о другом.

Почему ни один мужчина не написал в своих мемуарах, что имел связь с Раневской, в свое время не похвастался среди своих друзей тем, что переспал с известнейшей актрисой? Почему потом не было ни сплетен, ни пересудов? Как вышло, что вокруг Раневской не возникло ни единого любовного скандала, она не увязла ни в одном «треугольнике», ее имя не полоскали театральные кумушки? Почему ни одна женщина не обвинила Раневскую в том, что та увела у нее мужа, отца детей, любовника или просто друга?

Вот в чем вопрос!

Попробуйте найти ответ. Ведь всякой более-менее умной женщине ясно, что будь ты даже золушкой в театре, тебе не избежать его любвеобильной внутренней горячей кухни, подозрений в стервозности, в тайных страстях, изменах и предательстве.

Именно поэтому о Раневской сегодня вспоминают с вдесятеро усиленной заинтересованностью. Почти каждая образованная и умная журналистка, пишущая статью о чем угодно, найдет эпиграфом для своего опуса высказывание Раневской. Уж чего-чего, а их-то в Интернете сегодня развелось превеликое множество. Будь все эти слова на самом деле сказаны когда-то Раневской, ей, пожалуй, в жизни не хватило бы времени ни для чего больше. Но скажите на милость, какая женщина не хотела бы, чтобы ей приписывали столько высказываний, самых умных, полных тонкого или, наоборот, грубого, какого-то мужицкого юмора, но всегда исключительно точных, глубокомысленных, оригинальных?

Чего тут скрывать, как только ни пытались жить наши женщины, чтобы в действительности почувствовать себя свободными, независимыми, счастливыми, в конце концов. Они становились и преданными хозяйками, и яростными феминистками, отказывались от семьи сперва в пользу революции, потом – карьеры. Женщины перекрашивались в розовые цвета новых увлечений самими собой, пытались быть властными или безропотно служить…

А счастья, ощущения себя полнокровной, действительной хозяйкой собственной жизни все не было.

Раневская всегда чувствовала себя хозяйкой своего положения. Она не только самостоятельно разбиралась со своей жизнью, но и делала ее!

Почему у нее это получалось, и ничего подобного не выходит у девяноста девяти процентов сегодняшних женщин?

Тут нам предстоит открыть один секрет, самый главный. Для того чтобы самой делать свою жизнь, надо найти того человека, от которого она по большому счету зависит. Это не так трудно, если с холодной головой трезво оглядеться вокруг.

Тогда станет видно, что в политике рулят мужчины. Они принимают законы, подписывают договоры. В экономике происходит то же самое. Мужчины скупают акции заводов, газет, пароходов, делают деньги. В искусстве они тоже на первых ролях – продюсеры, лучшие режиссеры, сценаристы и хозяева театров. Мужчины правят везде.

Самая большая дурость феминисток всех времен и народов состоит как раз в том, что они, эти барышни с пунктиком в мозгу, пытались выцарапать, урвать, откусить, вымолить, выкупить хоть кусочек власти в чем-то. Место в парламенте, в совете директоров, в театре с правом голоса, в семье с правом не рожать, когда не хочешь. Тем самым они будто бы становились распорядительницами своей жизни.

Раневская показала беспроигрышную тактику и стратегию управления миром вокруг себя. На кой черт лезть в эти дела, иметь лишнюю головную боль и заботы? Можно решить все иначе, управлять теми, кто управляет. Иметь управленцев, то бишь мужчин.

«Иметь» – хорошее русское слово. С учетом богатства его смысловых оттенков оно сюда подходит как нельзя лучше. Иметь можно по-разному и разных, тонко и грубо.

Вот скажите честно: зачем вам иметь какую-то фабрику с ее дымящимися трубами, недовольными рабочими и никому не нужной продукцией? Или, допустим, весь этот театр, пропитанный валерьянкой, сплетнями, разрываемый интригами театр? Зачем вам акции ста двадцати компаний, за которыми нужно внимательно следить на бирже, чтобы, не дай бог, они в одну секунду не обратились в прах?

Разве не разумней иметь управляющего фабрикой, директора театра, председателя фондовой биржи?

Иметь мужчин – вот что было жизненным кредо Раневской, вот что делало ее действительно свободной, совершенно независимой. Она имела сотни мужчин в разном понимании этого слова и в самом главном. Эта женщина всегда была над ними!

Как ей это удавалось? Как она могла в то по-настоящему жуткое время вести себя таким образом?

Могла и вела. Фаина Раневская имела маршала, директора тетра, сотрудника КГБ, генерального секретаря ЦК КПСС, бравого гусара, талантливого режиссера, успешного артиста, знаменитого журналиста… Да, она имела их, и не наоборот. Они понимали это. Потому-то ни один из них не вспомнил о Раневской пренебрежительно, с оттенком превосходства. Будьте уверены, мужчины очень тонко чувствуют разницу в том, имеют они или их.

Но есть еще одна, самая настоящая, тончайшая грань отличия Фаины Раневской даже от тех женщин, которые имели мужчин точно так же, как и она. Вот вспомните, сколько подобных красоток, ощутивших власть над сильными мужчинами, попадали потом под колеса автомобилей, мозги скольких независимых женщин смывали с окровавленных стен, сколько их будто бы случайно тонуло в ванной? Подойдите к любому мужчине и спросите его: согласен ли он терпеть тот факт, что его имеют?

Точный ответ на этот вопрос вы знаете уже сейчас? Если так, то вы – дура, уж простите великодушно. Потому что мужчина, услышав такой вопрос, непременно поинтересуется или хотя бы задумается: а кто его, собственно, имеет? Дура любовница, дорвавшаяся до власти и требующая немедленного удовлетворения ее прихотей в виде заводного попугайчика? Или чистоплюйка, свихнувшая себе мозги на диете и солярном загаре, отсчитывающая нужное количество зерен риса в своей тарелке? А может быть, это женщина – умная, творческая личность, с которой приятно провести вечерок с бокалом (двумя-тремя-четырмя) хорошего вина? Пусть она не способная понять всех перипетий производственного процесса на заводе, но может точно уловить эмоциональное состояние заместителя начальника цеха этого самого предприятия и приложить мягкую пушистую лапку к больному месту?

То-то, милые женщины. Помните, что каждый мужчина жаждет быть зависимым. Вы думали иначе? Тогда вы сродни тем самым феминисткам. Мужчина мечтает быть зависимым. Он просто сгорает от желания проявить в этой ситуации свои лучшие качества, готов добывать еду и деньги, осыпать подарками и ласками. Дело тут в том, что мужчина по своей природе – увы, лентяй. Только женщина может разбудить его способности. Когда они проснутся, он ждет мягкого поглаживания по голове.

Мужчина жаждет оценки! Всегда и во всем! Криво вбил гвоздь – важно, что вообще вбил! Разбил стакан – главное, не сервиз! Вымыл посуду? Подвиг! Ерунда, что полбутылки моющего средства ушло.

Вот чем отличалась Раневская. Она умела видеть в мужчинах те качества, которые они же сами и считали главными в своем характере, таком интересном! Раневская льстила? Неправда! Она просто умела видеть!

Вы хотите резюме?

Извольте: женщина может иметь мужчину. Он будет знать об этом и от всей души уважать ее.

Но, нежные ласточки, готовые броситься в гнезда коршунов, подождите! Это совсем не главное!

Да, очень важно понимать, что хочет мужчина, и дать ему это. Необходимо знать, что он может, и предъявлять ему только реальные требования.

Но куда важнее учитывать следующее: имейте мужчин, но не используйте, не унижайте их! Не пытайтесь показать свое превосходство над ними!

Фаина Раневская никогда не унижала мужчин, говоря сегодняшним языком, не опускала их. Но как же тогда расценивать ее язвительные, полные остроумия или злого сарказма реплики, которые будто бы были пущены ею в адрес мужчин? Все очень просто: Фаина Раневская умела поставить мужчину на место. Не опустить, не унизить с высоты своего положения, а именно поставить на место, дать ему понять, что она не станет терпеть никакого давления, господства над собой.

Потому что она сама ни на кого никогда не давила.

Да, Фаина Раневская имела сотни мужчин, осознавала собственную власть над ними, но никогда не пыталась использовать свое положение. Не принуждала к подаркам, к особому почтению, к подчеркнутому уважению. Ее власть над мужчинами была таковой, что они, мужчины, сами стремились одарить ее, подчеркивали свое уважение, стремились угодить.

Вы, наверное, читали в детстве книжку о Томе Сойере, не так ли? Хочется напомнить один интересный эпизод из нее. Тетушка Полли заставила Тома красить забор. Огромный и длинный. Все ребята играют – а ему забор красить. Это же страшное наказание! Работать, когда все отдыхают!

Том представлял, как мальчишки будут потешаться над ним. Он порылся в карманах, пересчитал свое богатство. Может, получится кого-то нанять? Нет, богатств у него явно было маловато. И тут ему в голову пришла одна идея…

Итак, первый мальчишка подошел, чтобы потешиться над Томом. Ага, мол, тебя заставляют красить забор в такой день, когда все мальчишки отдыхают! Но Том, к этому времени успевший замазать пару дощечек, равнодушно сплюнул в сторону насмешника. Дескать, меня не заставляют, я вызвался сам! Потому что это очень ответственное дело, здесь нужен точный глаз, твердая рука и настоящая творческая душа…

Вы уже вспомнили, что было дальше. Том изображал перед своим другом настоящего художника. Тот не выдержал, стал просить, чтобы Том дал и ему немножко покрасить. Он готов даже заплатить за это. Вот, мол, отдам почти целое яблоко! Том великодушно согласился. Будто бы с неохотой.

Потом подошел второй мальчишка, опять же с намерением позубоскалить, но отдал горсть семечек за то, чтобы и ему дали покрасить забор. Следом приходили еще и еще. Все они были готовы заплатить за то, чтобы им разрешили красить забор!

Теперь последует небольшое резюме автора этой книги. Если вы предложите человеку что-то сделать и обещаете заплатить за это, то он воспримет ваше поручение как работу, обязанность. Но если он готов сам платить за то, чтобы делать по сути то же самое дело – это уже не работа, а нечто особенное.

Раневская имела мужчин и не требовала от них платы. Она вообще ничего не требовала. Наоборот: все мужчины, которые чувствовали ее власть над ними, старались чем-то ей отплатить.

Вот тот же маршал Толбухин. Этот грозный военачальник, командовавший многими сотнями тысяч людей на фронтах Второй мировой войны, попадает под власть Раневской. И что, Фаина Георгиевна начала требовать от маршала роскошных подарков? Или, может, она намекала о своем, мягко говоря, затруднительном материальном положении?

Нет, Раневская не была дурой. Она знала и понимала, что мужчина, настоящий воин, сам обо всем догадается. Тогда женщина останется в его глазах богиней, которой нужно поклоняться. Если использовать свою власть над ним и требовать очередную золотую цепочку, то мужчина сделает вывод, что он платит. Что его используют. Что он – тряпка, а не герой.

Фаина Раневская делала из мужчин героев, готовых ради нее идти в бой в прямом и переносном смысле этого слова. Вот почему никто из них никогда не вспоминал в своих мемуарах об отношениях с ней. Потому что Раневскую уважали, черт возьми. К ней не могла прилипнуть никакая грязь пошлых любовных драм.

Как это все у нее получалось? Суровая школа жизни. Начиналась она в самом детстве.

Именно с детства Фаины Георгиевны Раневской мы и начнем первую главу этой книги.

Детство и первые уроки

Если вы очень мало знаете о Раневской, то вам наверняка будет интересно, что, во-первых, она никакая не Георгиевна. Она – Гиршевна. Да-да, отец Фаины Раневской – таганрогский еврей Гирша, имевший фабрику. Преуспевающий предприниматель, как бы сейчас сказали. А тогда – не очень крупный фабрикант.

У него были фабрика, свой пароход. А еще были многочисленные вливания в городскую казну в виде благотворительности. Как говорят сейчас, он был спонсором многочисленных социальных проектов, а в ту пору именовался меценатом. Кстати, во многом не от доброты душевной делился с городом своими деньгами Гирша Фельдман. В царские времена евреев в России не жаловали. Для многих из них вход в крупные города был попросту закрыт. Только деньги открывали дорогу.

Что?.. Вы прочли какую-то странную фамилию? Фельдман?.. Ну да, это и есть «во-вторых». Мало того, что Фаина была не Георгиевна. Вдобавок она не являлась и Раневской. Она была Фельдман и оставалась таковой очень даже долгое время.

Ладно, с фамилией все понятно – взяла себе театральный псевдоним, который спустя годы стал настоящей фамилией. Советская власть тогда приветствовала подобный шаг, предпринятый многими евреями. Они брали себе некие нейтральные фамилии, не указывающие столь явно на их семитское происхождение.

А с отчеством получилось непонятно что. Гирша у евреев – это Григорий, Гриша у русских. Правильно было бы именовать Фаину Григорьевной, но вот повелось так – Георгиевна. Сама Раневская ничуть не убивалась по этому поводу. Пусть хоть горшок, лишь бы в печь не ставили.

«Называют, ну и пусть называют. Наверное, потому, что Гришка – Отрепьев, а Георгий – Победоносец!» – как-то высказалась она по этому поводу.

В общем и целом, как вы поняли, родилась девочка Фаина в семье зажиточного еврея. Это вот обстоятельство, как вы догадываетесь, стало первым препятствием ее на пути в русское общество. Евреев у нас, что в царское, что в советское время, скажем мягко, не всегда любили. Отношение к ним не всегда и не везде было самым благопристойным.

Уж и не знаю, с какой такой причины стало гулять среди нашего населения мнение, что Фаина Раневская, мол, не вышла замуж потому, что была некрасива. Ведь даже сама она говорила, что ее внешность – ее враг. Чуть ли не притчей во языцех стал якобы ее нос.

Чушь полная! Нос как нос – типично еврейский. И внешность как внешность – характерная семитская. Уж если Фаина Раневская говорила о том, что внешность стала во многом препоной на ее пути, то она имела в виду не свою якобы некрасивость, а именно семитские черты.

Это сейчас смешно и нелепо об этом говорить, но вот вам такой факт. Кто сегодня не знает знаменитого режиссера Эйзенштейна? Да, конечно, это тот самый мастер, который снял знаменитый, еще немой фильм «Броненосец «Потемкин».

Потом было кино еще круче – «Иван Грозный». По личному заказу товарища Сталина! Советской власти нужно было провести тонкую аналогию предвоенного, сурового культа личности с временем историческим. Вот, дескать, царь тоже один спасал Россию-матушку.

Так вот, на одну из ключевых ролей в фильме Эйзенштейн записал Фаину Раневскую. И что вы думаете – не утвердили! Да, тогда актеров на роли утверждали, это не нынешняя демократия. В самых высших идеологических кругах посмотрели списки актеров и заявили, что у Фаины Раневской внешность очень уж характерная. Как же можно ей сниматься в таком очень русском кино?

Ее вычеркнули из списков. Ей вообще не давали главных ролей. Вы должны это знать. Не сыграла она ни одной главной роли в кино.

В театре… да, был спектакль, самый значимый в ее жизни, в котором она играла с упоением. Но как бы сказать, чтобы не очернить память о великой актрисе?.. В общем, играла она роль женщины, которую поместили в дурдом. Вот так-то!

В общем и целом, надеюсь, вы поняли, какую мысль мне хотелось бы донести до вас этими строчками: Фаина Раневская не была некрасивой! Наоборот, она была чертовски привлекательна! Жгучая брюнетка с прекрасной фигурой, театральной мягкой походкой. С утонченным чувством юмора, умом в глазах, интеллигентностью в разговоре.

Хотите убедиться в правоте моих слов? Да поищите в Интернете, не скажу, что очень много, но несколько фотографий юной Раневской вы точно найдете. Она была красавицей! Замечу здесь же для вящего своего удовольствия: в начале театральной карьеры Фаина Раневская имела амплуа «гранд-кокет». Кто-то был трагиком, кто-то комиком, а она использовалась режиссерами как актриса, играющая кокеток. Не станете же вы спорить с тем, что на эти роли нужно было брать как минимум смазливых дамочек?

Но будем честны перед собой и историей. У нашей героини в детстве был недостаток, который попортил ей немало крови и во многом предопределил ее судьбу.

Маленькая Фаина Гельдман была заикой. Чем больше она старалась избавиться от этой напасти, тем хуже становилось. Дошло до того, что мать вынуждена была организовать обучение дочери на дому. В первых классах гимназии девочку попросту травили.

Может быть, имей такой недостаток какая-то другая ученица, дочь какого-либо городского русского чиновника, все было бы совсем иначе. Но Фаина была дочерью еврея, к тому же богатого. Он давал деньги на устройство разных праздников. Это значило, что все остальные дети каким-то образом немного зависели от Гирши Фельдмана.

Богатых у нас никогда не любили. А если такой вот человек еще и добрый, готовый помочь – это веская причина для ненависти. Нелюбовь и предвзятость, проявляемые к отцу, вылились и на дочь.

Маленькая Фаина не только чувствовала себя одинокой, но и была таковой. Общеизвестно, что одинокие дети всегда стремятся придумать свой мир. В нем всем хорошо и весело, там живут самые разные, иногда весьма странные персонажи. Фаина придумывала такой мир для себя и пыталась показать его другим людям. Конечно же, самым близким и родным: сначала матери, потом домашним: отцу, сестре. Своей няне, повару на кухне.

Фаина начала играть роли. Этот момент был наверняка ключевым в формировании сознания девочки. Она поняла всю прелесть перевоплощения, превращения самой себя в другого человека.

Мать заметила эту необычную способность дочери, да и еще одну необыкновенную вещь. Когда маленькая Фаина играла роли, говорила чужими голосами, произносила не свои слова – она не заикалась! Совсем!

Если уж везет, то до конца, если нет, то тоже. Так вот, мать Фаины Раневской сама была буквально больна тем, что считается высоким искусством. Она любила стихи, прозу, боготворила Чехова, была без ума от театра. Увидев самую настоящую игру своей маленькой дочери в спектакле, придуманном ею же самой, женщина возрадовалась от всей души.

Спустя самое короткое время маленькая Фаина начала посещать театральную школу. Педагоги хвалили ее способности, оценивали их очень высоко. Но это была всего лишь обыкновенная детская театральная школа, за посещение которой нужно платить деньги. Кстати, меценат Гирша Фельдман вложил в нее немало своих денег.

Занятия в театральной школе сделали для Фаины реальным то, что ранее считалось невозможным. Она понемногу как будто забывала о своем физическом недуге и начинала говорить без заикания и в обыкновенной, не театральной среде. Пусть ее голос звучал немного нараспев, но этот успех укрепил уверенность девочки в своих силах и способностях. Фаина начала заниматься в гимназии, как все дети.

Вскоре к ней пришло первое сентиментальное чувство, как будто влюбленность. Конечно же, в самого красивого мальчика в классе. Умного настолько, что он заметил, какими глазами смотрит на него застенчивая Фаина, робеющая от одного его присутствия. Да, заметил и пригласил на свидание!

Это было не просто волнительным, а первым. Поэтому страшным, притягательным, настолько глубоко личным, что никому-никому нельзя было рассказывать о будущем вечере.

Встреча должна была состояться в парке, под большим деревом, которое в городе знали все. Свидания тут назначались очень часто. Ошибиться с местом было нельзя.

Но юная Фаина пришла туда и решила, что ошиблась. Возле этого самого дерева прохаживалась ее подружка, явно ожидая кого-то. Ладно, не совсем подружка. Таких у Фаины просто не было, но с этой девочкой они были достаточно дружны.

Будь обе постарше, поопытнее, они пообщались бы, узнали бы всю правду о своих свиданиях. Все было бы хорошо. Но получилось иначе. Больно.

Фаина, уже в ту пору отличавшаяся острым умом и способностью сравнивать, размышлять и делать выводы, попробовала заговорить с девочкой. Тем более что они были чем-то похожи. Обе не самые известные красавицы, почти одинакового роста, да и гардероб их не сильно отличался. В ту пору, как вы понимаете, бутики на каждом углу не стояли. Заметное внешнее различие заключалось в том, что Фаина была черненькая, в легких кудряшках. Другая девочка была белокурой.

Попытка заговорить с ней для Фаины закончилась ничем. Если у нее в тот момент над всеми чувствами преобладали ум и интерес, то у девочки-соперницы – ревность и соперничество.

Мне вот кажется, что если сегодня две взрослые женщины окажутся где-то в одном месте, явно приглашенные на встречу, вынужденные томиться ожиданием, то они ни за что не заговорят друг с другом. Эти особы будут скептически оценивать одна другую, искать малоприятные черты в фигуре, одежде, лице, прическе и очень нервно ожидать прихода своих кавалеров. Потом одна из них обязательно чуть обернется, мстительно улыбнется и буквально выкрикнет одним только взглядом: «Мой – круче!» Так уж устроены женщины. Каждая изначально видит в другой прежде всего соперницу.

Юная Фаина понимала это. Но тот факт, что она и одноклассница оказались в одном месте в одно время, что они внешне были очень похожи, если не брать в расчет цвет волос, возбуждал в ней нехорошие подозрения. Фаине хотелось поделиться с девочкой именно ими, но та отвергла предложение поговорить.

Шло время.

Девочки чуть прохаживались вокруг назначенного места, нервно поглядывая на дорожку, ведущую к входу в парк.

И вот появился тот самый красивый мальчик их класса. Он шел уверенно, неторопливо. Улыбка удовольствия растягивала его губы. Он уже увидел двух девочек, ожидающих его.

Тут они разом поняли, что он назначил встречу им обеим. Они пришли сюда по его приглашению. Он сделал это совсем не по рассеянности, ничуть не случайно.

Девочки замерли.

Что они чувствовали в тот момент? Фаина Раневская в своих воспоминаниях не оценивала ни саму себя в этот момент, ни мальчика, ни свою соперницу. Она вообще не расписывала ситуацию. Просто рассказала, так, мимолетно. Только добавила в конце буквально несколько слов: «У меня уже есть опыт, когда тебя выбирают».

С одной стороны, это было и в самом деле похоже на то, что повторится для взрослой Фаины Раневской много-много раз. Кто-то будет осматривать, оценивать и выбирать: на главные роли, на роли первого плана, на роли без слов. Она будет вынуждена молча смиряться и с процедурой выбора, и с его результатом.

Но давайте вернемся в тот парк.

Ни одна девочка не сделала шага навстречу мальчику. Каждая боялась самого страшного: что не она будет избрана, что мальчик отвернется именно от нее. Потом юная Фаина увидела, как он подошел к ее однокласснице и взял ее за руку. Они рассмеялись, глядя в растерянное лицо Фаины, в выразительные глаза, сейчас полные слез.

Фаина не заплакала, сдержалась. Она повернулась и пошла спокойно, неторопливо. Хотя в тот момент ей хотелось бежать стремглав и кричать, плакать от жгучей обиды.

А потом случилось и вовсе страшное. Та самая соперница вдруг нагнулась к земле, подняла несколько камешков и стала их бросать в спину Фаины. А мальчик смеялся. И та девочка тоже.

Только что пережитый унизительный выбор вдруг превратился в ужасающее, самое подлое предательство. Фаина поняла, что все было подстроено, что она стала игрушкой для их развлечения. Ее пригласили в этот сад только затем, чтобы подвергнуть унижению. Его готовили именно для Фаины и добились своего.

Камешки больно стегали ей в спину, оставляли грязные серые следы на платьице, но Фаина не побежала. Внезапно своим маленьким умом она поняла, что самое главное в женщине – чувство собственного достоинства. Без него ей не стать свободной.

Она шла и глотала слезы, пока поворот дорожки не спрятал ее от обидчиков. Только потом девочка разрыдалась в голос, побежала, позволила своей горькой обиде вырваться наружу.

Фаина Раневская получила первый урок предательства, публичного унижения. Смеялись уже не над тем, что она была вот такая. Издевались не над ее еврейским происхождением или физическим недостатком – заиканием. Девочку унижали не потому, что она – дочь богатого и влиятельного отца.

Нет, сейчас было все куда страшнее. Сейчас смеялись, оскорбляли, унижали ее собственные чувства. Не физическую оболочку, данную природой, а внутреннее мироощущение, чувства, твое собственное «я», которое только начало прозревать. Это был страшный урок выживания, жестокий опыт. Удар был нанесен по самым сокровенным, самым светлым ее чувствам.

Мы все хотим добиться понимания и признания наших чувств и желаний, права иметь их, именно вот такие. При этом мы не должны слышать позади себя свист летящих камней и ощущать боль в спине от ударов.

Можно приспособиться и жить, выдавая за свои чувства некий суррогат, который будет по вкусу толпе, иметь как будто собственное мировоззрение, старательно подогнанное под запросы так называемого общества и отвечающее его требованиям. Можно жить в ореховой скорлупе, тщательно храня все свое, самое сокровенное.

Тогда, в далеком детстве, Фаина Раневская вдруг с максимальной силой поняла, что значит иметь свое собственное чувство, чем это может грозить. Она испытала и физическую, и душевную боль. Казалось бы, этот урок должен был если не сломать, то, как говорится, научить девушку прятать свое истинное «я», приспосабливаться.

Но она вынесла из этого испытания ровно противоположное решение. Раневская встала на свой жизненный путь с собственными открытыми суждениями, чувствами, желаниями и пошла по нему.

Она победила, доказала всем, и прежде всего самой себе, что независимое суждение, пускай и идущее вразрез с неким мнением общества, имеет право не только существовать. Оно вполне может быть правильнее, умнее, весомее и, главное, нравственнее во всех отношениях.

Хотите пойти по этому пути, иметь свое собственное весомое «я»? Желаете, чтобы с вами считались, к вам прислушивались? Хорошо, ступайте. Только помните, что в спину вам в любой момент могут полететь камни, которые ранят не столько тело, сколько душу. Порой вам будет не только физически больно, но и одиноко.

Фаина Раневская и отец

В отношении отца мне не хочется употреблять слово «имела». Думаю, вы сами улавливаете его не очень приятное звучание в данном случае. Заменим это слово на другое: «сделала». Хорошее слово, обиходное. Так отзываются о многом, но в самом широком понимании словосочетание «сделать кого-то» означает «одержать верх», «победить», «выиграть», «уговорить», «переубедить», «заставить сделать по-своему».

И вот юная Фаина Раневская сделала отца.

Начнем по порядку. После первого урока, полученного от юноши в парке, прошло уже целых три года. Это немалое время для усваивания основ тех порядков, которые царят в обществе, вокруг тебя. Тот горький опыт наложил свой отпечаток на юную Фаину. Она стала скрытной, независимой в суждениях, отстраненной от основной массы. Но в то же время у нее появились друзья, близкие ей по духу.

Она нашла их в театральной школе, где продолжала заниматься с все возрастающим интересом. Театр захватил ее. Иначе и быть не могло – тонкая, артистическая натура Фаины Раневской искала выхода и нашла его на сцене. Учиться проживать чужие жизни стало ее потребностью, но не в том смысле, чтобы прятаться от себя, а в том, чтобы уметь уловить всю глубину чувств своего персонажа. Но главное в том, чтобы донести до зрителя эти чужие для тебя чувства.

Фаину Раневскую театр пленил. Ее околдовало само творчество. Она со всей страстью начала читать все, что тогда имело значение для творческих людей. Она открывала для себя новый, совершенно невероятный мир, в котором не было мещанского быта, мелочных дрязг. Сам человек становился здесь источником света и центром Вселенной. Решение связать всю свою судьбу с театром было таким же логичным, как есть борщ с хлебом.

И тут на горизонте открывающихся перспектив возник отец. В принципе, не он сам, а олицетворение в нем уклада жизни зажиточного еврея. Почитание родителей детьми было столпом и основой этого древнего порядка. Понятие «почитание» в первую очередь трактовалось как «послушание». Беспрекословное. Всенепременное. Безоговорочное.

В этом укладе судьбы дочерей зажиточных родителей определялись очень четко. Они должны были непременно выйти замуж за единоплеменника, равного по состоянию и общественному значению, а лучше – если выше, нарожать детей и блюсти семейный очаг.

Помянутый уклад жизни строился с учетом перечня тех занятий, которыми могла увлечься Фаина Раневская, дочь богатого человека, тем паче иудея. Так вот, посещение девочками театральной школы за деньги, которые зажиточные люди платили учителям и держателю заведения, было естественным и понятным. Детки развиваются, играют, радуют своих родителей веселыми постановками. Это очень даже хорошо.

Гирша Фельдман с большим удовольствием посещал театральную школу, где смотрел на игру своей дочери в разных спектаклях. Он радовался еще и потому, что те немалые суммы, которые он жертвовал на школу, не считая оплаты за занятия дочери, имели такую хорошую отдачу. Его голова по-настоящему отдыхала от повседневных экономических забот.

В общем и целом в семье Гирши Фельдмана царила некая идиллия, пока Фаине не исполнилось восемнадцать лет. Для нее пришло время как-то посерьезнее определиться со своим будущем. Отец девушки уже осторожно подыскивал ей жениха, то и дело оглядываясь на Петербург и Москву.

Ветер уже начал приносить оттуда дым будущих пожарищ. Увы, всей ровно текущей и спокойной жизни Таганрога, как и всей России, приходил конец. Началась Первая мировая война, приближение революции становилось почти очевидным.

Гирша Фельдман имел многочисленные связи среди своих единоверцев. Он уже знал о еврейских погромах, происходящих в России, не сомневался в том, что катящийся вал революции не остановит ничто. Поэтому для него мысли о будущей эмиграции, устройстве на новом месте были совсем не праздными.

Отцу было крайне важно определить судьбу и двух своих дочерей. Маленькая империя, созданная им, давала возможность обеспечить безбедное существование не только детям, но и внукам. Главное – удачно выдать замуж дочерей, чтобы зятья оказались толковыми помощниками.

Восемнадцатилетняя Фаина Фельдман расцвела ровно настолько, чтобы в спешном порядке задуматься о семье. В те времена этот возраст для девушки был уже едва ли не критическим. Гирша решил напрямую поговорить с дочерью. Он всерьез рассчитывал, что раз она не проявляет особенного интереса к мужчинам, то, стало быть, согласится на кандидатуру, предложенную им.

Отец пришел к дочери, начал разговор и был сражен ее заявлением. Фаина решила ехать в Москву, учиться в театральной школе.

Дочь богатого еврея станет играть в театре? Смешить публику? Кривляться со сцены? Кокетничать? За это ей будут платить жалкие гроши?

Ни за что!

Гирша Фельдман рассчитывал на послушание дочери, но оказалось, что это правило в глазах Фаины перестало действовать. Она беспрекословно слушалась папеньку аж восемнадцать лет. Но девочка выросла. Фаина решила, что отныне она сама будет отвечать за свою судьбу.

Отец кричал и угрожал, ругался и упрашивал, уговаривал, убеждал, пугал. Ничего не помогало. В какой-то момент он применил запрещенное средство – сказал, что его дочь не годится в артистки, потому что элементарно некрасива. Но это не подействовало. Тогда Гирша Фельдман понял, что дочь ему не сломать, и отказал ей в содержании.

Фаина Фельдман уехала в Москву.

С одной стороны, может показаться, что отец не остался побежденным. Его решение не давать дочери денег было жестоким, но выглядело как поступок победителя. Хотя должен вам сказать, что без денег в те годы Фаина Раневская не осталась. Мать регулярно посылала ей небольшие суммы. На фоне фактов, открывшихся спустя многие десятилетия, становится ясно, что делала она это с разрешения мужа.

Театральная жизнь в Москве, а потом в Крыму так затянула Фаину Раневскую, что о воссоединении с семьей, которая уехала в эмиграцию в 1917 году, не могло быть и речи. Может показаться, что Фаина была забыта отцом и матерью, но это не так. Гирша, как оказалось, постоянно следил за ее успехами из эмиграции. Радовался. Был счастлив, когда к его дочери пришло настоящее признание, пусть уже и в чужой для него стране.

Таким вот образом и получилось, что первым мужчиной, над которым Раневская одержала верх, был ее собственный отец. Это укрепило веру Фаины в то, что она сможет, если захочет, добиться собственной независимости в этом мире, летящем в тартарары.

Первое поражение от мужчины

Самое первое свидание забылось, обида зажила. Прошло почти десять лет. То детское чувство первой влюбленности теперь, из дали годов, казалось Фаине смешным, камешки, летящие в спину, – почти безобидными. Иногда она вспоминала о той девочке, дурочке, в общем-то.

Поэтому Фаина Раневская опять влюбилась. В мужчину. В актера театра. Не в простого, а в самого главного.

Вы как хотите, а я ее прощаю, пусть она и потеряла голову. Потому что Фаина Раневская в первую очередь любила театр, олицетворением которого для нее стал именно этот человек. Она буквально обожествляла его, высокого, сильного, а главное – уверенного в себе.

А дело было так.

В Москве карьера Фаины Раневской сложилась не самым лучшим образом. Она играла в летнем театре, зимой он закрылся. Мест не было. На театральной бирже Фаине предложили работать в театре в Крыму. Кстати, именно там определили ее первое амплуа как «гранд-кокет». Она поехала туда.

В одном из спектаклей у нее была роль заднего плана. Несложная, безмолвная. Она, влюбленная в главного героя, должна была появиться на сцене, а потом исчезнуть. И все.

Для Фаины Раневской сыграть эту роль было и сложно, и просто. Сложно потому, что перед ней стояла задача показать зрителю искреннюю влюбленность и сделать это без слов, за несколько коротких минут. Просто потому, что к этому времени Фаина Раневская буквально боготворила главного актера театра. Она была искренне влюблена в него.

Стоит вот что еще сказать. Театры в Крыму, многочисленные, самые разные, не отличались высоким профессионализмом. Режиссеры преследовали одну-единственную цель: чтобы отдыхающей публике было не скучно, а весело. Поэтому они ставили простые спектакли в основном любовной тематики, безо всяких глубоких измышлений.

Свою роль Фаина Раневская могла сыграть, элементарно выйдя и встав где-то в уголке на заднем плане. Кто-то из персонажей пьесы сказал, что есть еще одна дурочка, влюбленная в героя. Вот выйди и покажись.

Но это была Раневская. Она уже с первых ролей не давала себе никаких скидок даже в таких пустяковых постановках. Надо сыграть так, чтобы зритель увидел и поверил.

Растерянная от сверхзадачи, поставленной самой себе, она решилась подойти к главному актеру, своей мечте, и спросить, как же ей играть.

– Милочка, ты меня там любишь? – небрежно поинтересовался актер. – Прекрасно, тогда плачь!

Фаина Раневская плакала. Она вышла и безмолвно – ведь по сценарию тут нет никаких рыданий! – глотала слезы, буквально пожирая глазами свою любовь.

Черт возьми, но зрители заметили эту плачущую девушку, поняли ее любовь! Она ощутила волну сочувствия, идущую из зала.

Спектакль закончился, а она продолжала плакать. Уже почти вслух, совершенно по-настоящему.

– Душечка, что с тобой? – решил снизойти да нее главный актер. – Почему ты плачешь?

– Потому что я люблю вас, – ответила зареванная Фаина Раневская.

Актер на минуту задумался и продолжил:

– Вы снимаете квартиру неподалеку? Одна? – Он услышал утвердительный ответ и тут же продолжил: – Тогда, милочка, ждите меня сегодня в семь часов! – Актер совсем по-отечески тронул голову девушки.

Фаина Раневская летела на свою съемную квартирку не просто окрыленная. Она была безумно счастлива и озабочена. К ней придет такой мужчина, а что у нее есть? На ней самой?.. Боже, разве же в таком белье можно принять мужчину? В этом платье?

Для ясности следует заметить, что все свои театральные костюмы актеры типа Раневской, то есть новички, пока не вписавшиеся в основной костяк театра, должны были покупать за собственные деньги. Раньше, в Москве, на средства, присланные матерью, Фаина купила несколько красивых платьев. Теперь одно из них она несла продавать или обменять. У нее не было белья, достойного такого мужчины! Это же ужас!

За полчаса до прихода актера Фаина, вся избегавшаяся, села и стала терпеливо ожидать. Квартира была выдраена набело, все сияло чистотой и свежестью. Лампа под новым темным абажуром светила таинственно и располагала к единению душ и сердец. Два только что купленных бокала, бутылка вина на столе, еще две – в небольшом кухонном шкафчике.

Фаина ждала. Ее сердце стучало все сильнее.

Ровно семь.

Никто не постучал в дверь. Прошло пять минут, потом десять, четверть часа. Актера не было. Фаина осторожно выглянула из квартиры – улица была пустынной, неживой. Никто к ней не шел.

В растерянности она вошла в дом, зачем-то стала опять протирать бокалы, переставлять с места на место бутылку красного виноградного вина. Потом Фаина села и смотрела на тени от абажура, которые пестрели на сером низком потолке.

Она услышала уверенные громкие шаги. Тут же кто-то затопал возле двери, постучал в нее. Девушка бросилась открывать.

Ее пьяное театральное божество стояло, чуть покачиваясь, держа в одной руке бутылку дорогущего коньяка. Актер улыбался, ничуть не смущаясь.

– Ты позволишь, душечка? Ты же обещала, так?

– Да-да, конечно, – пролепетала Фаина, отступая в комнату.

Актер уверенно, по-хозяйски шагнул вовнутрь, огляделся по сторонам, удовлетворенно хмыкнул и спросил:

– Клопов в кровати нет?

– Нет, – опешив, еле выдавила из себя Фаина.

– Это хорошо, замечательно. – Актер поставил бутылку на стол и крикнул в дверь, все еще открытую: – Люсик, солнышко, заходи!

В комнату зашла полноватая женщина среднего роста. В этой особе было что-то вызывающее: во взгляде, в улыбке, в походке, в одежде. Она точно так же, как и актер, окинула оценивающим взглядом комнату, особенно кровать, где Фаина два часа назад постелила свежее белье, и удовлетворенно хмыкнула.

Актер улыбнулся, подытоживая эти смотрины, встал вплотную к Фаине, взялся за пуговку платья на груди и стал говорить:

– Милая, ты же меня любишь, да? Я тебя прошу оказать мне совсем маленькую услугу: сходить погулять. Всего два часика. Нисколько не вру – ровно два часика. А, деточка? Иди, погуляй…

Фаина плохо соображала, что делала. От осознания того, что произошло нечто страшное, очень мерзкое и гадкое, в ней все горело. Она набросила на плечи пальто, выскочила на улицу, уже почерневшую. Хорошо, что начался дождь. Если бы на улице было тихо и уютно, она не вынесла бы контраста умиротворенной природы и чувств, бушевавших в груди.

Фаина шла без цели, не задумываясь, шла долго, поворачивая раз за разом в самые темные улочки. Она тихо плакала, кусала уже опухшие губы.

Девушка устала, промокла до нитки, озябла до полного бесчувствия пальцев ног и рук. Только за полночь она вернулась в свою съемную квартирку.

Горела лампа под темным абажуром. Измятые простыни на растерзанной кровати откровенно рассказывали о похотливой страсти, недавно бушевавшей здесь. На столе бутылки с недопитым коньяком и вином, один бокал на столе, второй, разбитый, – на полу.

Фаина с остервенением мыла уцелевший бокал, потом яростно сорвала с себя мокрое платье и новое белье, переоделась в сухое, присела к столу. Она налила полный бокал вина, выпила залпом. Закурила. Девушка почувствовала, как легкое тепло внутри ее стало осторожно входить в руки и ноги, разливаться дальше по телу.

Она сидела, пила и курила до глубокой ночи.

Через два дня ее недавнее божество, главный актер театра снова подошел к ней, улучив минуту уединенности.

– Душечка, ты меня по-прежнему любишь. Я это чувствую. Сегодня я хочу прийти в гости именно к тебе и…

– Милый!.. – вдруг нежно перебила его Фаина. – Уже занято. Ко мне сегодня приходят два грузчика.

– Как это грузчики?.. – опешил актер. – Вы – такая замечательная актриса, и вдруг какие-то грузчики?

– Ну и что? – Фаина улыбнулась. – От них пахнет рыбой, не так ли? Но это гораздо лучше, чем запах псины.

Фаина Раневская, юнкер и гусар

Актеры и артисты, да и вообще все люди искусства – народ очень даже раскрепощенный в плане того, что называется интимными связями. Мужчины творческих профессий через одного утверждают, что им нужно обязательно менять своих женщин, потому что в этом – питание их художественного таланта.

Весьма раскрепощены и женщины. Просто в этой среде такие нормы, как верность, невинность до замужества считаются весьма условными, существующими в каком-то ином измерении – например, зрительском. Или данного спектакля.

Поэтому не нужно думать, что Фаина Раневская оказалась самой что ни на есть рьяной сторонницей соблюдения заповедей непорочности и пуританства. В плане отношений с противоположным полом она была самой обычной женщиной своего круга и данного времени.

Тогда в России уже полыхала революция. Крым еще пребывал в каком-то невероятном состоянии ожидания апокалипсиса. Веселье и смерть были рядом, в многочисленных театрах шли разудалые пьесы, гремела музыка водевилей. Голод одних и расточительство других перемешались и сосуществовали, как библейские волк и ягненок. Умирала старая страна…

Артисты, несмотря на напряженные выступления, по большей части нищенствовали. Вырученных денег едва хватало на самый минимум. Голод был так же естественен, как воздух за окном, пропахший трупным разложением. Бравые гусары, студенты, юнкера отдавались безудержному веселью, предчувствуя скорую гибель всего своего мира и, возможно, их самих.

Однажды Фаина Раневская приняла у себя совсем еще мальчишку. Он ждал ее после спектакля почти два часа, очарованный ею на сцене, робея и краснея, подошел и попросил о встрече в каком-либо ресторанчике. Раневская повела его домой. Он был девственником.

Их вечер был наполнен его юношеским нежным чувством и тактом Раневской. Она понимала, что этого мальчишку в новом обмундировании могут убить через несколько дней. Уходя, юнкер достал из кармана мундира небольшой платочек, в котором были завернуты золотые сережки. Материны, объяснил он. Она умерла полгода назад от чахотки. Фаина Раневская не взяла это золото, как ни уговаривал ее юнкер.

Послезавтра она шла в театр, переступая через новые трупы, которые появились на улицах города – ночью опять была стрельба. Актриса издали опознала того мальчишку по светлой улыбке на безусом лице. Он был полностью раздет, тело было пронзено несколькими ударами штыка.

Раневская в полузабытьи прошла мимо театра, и ей пришлось возвращаться. Она играла в этот день в каком-то пустом спектакле, истерично хохотала, потом плакала в тесной каморке гримерной.

К ней постучали – принесли какой-то веник наполовину увядших цветов. Затем просунулась маслено улыбающаяся рожа бравого гусара.

Этот откормленный вояка знал, что все в порядке вещей. Актрисы ждали таких приглашений, где был гарантирован хороший ужин, возможность хоть как-то отвлечься от ужасов приближающейся войны и деньги.

Гусар был щедрым, веселым, много пил и не пьянел. Его щедрость была понятна – к чему все эти ценности, если мир рушится? Фаина Раневская кривилась в душе от его неприкрытого хамства, тупого лошадиного юмора. Но смеялась и пила, закусывала, позволяла потным большим ладоням гусара лапать ее бедра.

Когда они пришли в ее квартирку, гусар, не медля попусту, тут же принялся бесцеремонно сдирать с себя одежду Раневская не стала разыгрывать из себя недотрогу, быстро разделась и легла.

Когда гусар наконец справился со своими завязками на кальсонах и повернулся к ней, она не смогла сдержать своего удивления:

– Какой он у вас огромный!..

– Овсом кормлю! – заржал довольный гусар.

По тому, с какой горделивостью он это произнес, Фаина Раневская поняла, что громадный детородный орган этого гусара – настоящая легенда в его полку.

Но любовником он оказался совсем никудышным. Страхи Раневской были излишними. Уже через две коротких минуты гусар отвалился к стене и захрапел. Спать самой Раневской пришлось на небольшой кушетке – храпящий гусар буквально взрывал мозг своими руладами.

Утром гусар попил чаю, хлопнул Раневскую по попке и отправился восвояси. Фаина стерпела. Но вечером ее ожидал не самый лучший сюрприз. Хозяйка театра выплатила небольшое жалованье, что подняло настроение труппы. Артисты решили все вместе отужинать в ресторане. Когда расселись за столом, Фаина Раневская вдруг услышала удивленный радостный возглас позади себя, а потом бесцеремонные пальцы ухватили ее за локоть.

– А вот и моя кобылка! – На нее таращил осоловелые глаза вчерашний гусар.

Потом он повернулся к своим друзьям за столом и громко заявил:

– Эту ночь мой жеребчик проведет в уютном стойле!

Раневская обернулась, лучезарно улыбнулась и ласково предложила:

– Милый, только не забудь накормить своего мерина чем-нибудь еще, кроме овса, чтобы он не издыхал во время скачек.

Дикий хохот пьяных гусаров взорвал ресторанчик.

Через несколько минут на стол артистов передали бутылку настоящего коктебельского коньяка. От кого она была – осталось неизвестным.

Раневская и комиссар

Крым был последним островком старой России. Но волна Гражданской войны, дышащая смертью и водочным перегаром, докатилась и сюда. Здесь, в Крыму, нашли последнее прибежище не только офицеры и юнкера, но и артисты, театры и цирки-шапито. Крым агонизировал, задыхался в дыму пожарищ, отчаянно веселился. Все праздновали неизбежную смерть старого мира, а очень многие – еще и свою собственную.

Они умирали. Вечером пели и танцевали в кабаках до полного изнеможения, за фамильные драгоценности покупали последнюю ночь у красавиц, а утром шли умирать. И пели при этом…

Власть в Крыму принадлежала непонятно кому. Она, как настоящая проститутка, отдавалась сегодня одному, завтра – другому, потом уходила к третьему, самому сильному.

Фаина Раневская очень мало рассказывала о том времени, когда Гражданская война дошла до Крыма. Не могла. Всхлипывала от ужаса, давно уже пережитого, взгляд ее застывал, и она вся замирала, не в силах говорить дальше. Там, в Крыму, на берегу моря, у пирса актриса однажды пережила страшнейший шок.

Уже вошли в Крым красные, были разбиты последние части белых. Комиссары организовывали охоту, выискивали среди населения всех, кто хоть каким-то образом походил на их врага. А таковыми являлись все, кто не носил юбку, не был стариком или ребенком.

Однажды Фаина Раневская, тогда совсем еще юная, вышла к морю, чтобы хоть как-то отвлечься от смерти и крови. Она увидела, как на длинный бетонный пирс красные гнали мужчин, полураздетых, в одном исподнем. Была осень, с моря дул холодный пронизывающий ветер, на пирс залетали соленые брызги.

– Не стреляйт! Мы – большевик! Мы – коммунист! – кричали на ломаном русском люди, гонимые штыками.

Но их вели дальше, дальше…

А потом раздался залп. После него зачастили друг перед другом одиночные выстрелы. Тела падали в море, а оно в ответ бросало на пирс кровавые брызги.

Фаина Раневская стояла совсем рядом, близко. Ей казалось, что она слышала, как звонко ударяли пули в голые груди мужчин.

Волны качали трупы, били их о железобетон. Вода стала красной. Она лезла на желто-грязный песок, прямо к ногам Фаины Раневской, онемевшей от ужаса.

А ей завтра нужно было идти в театр. Ведь пьяная матросня требовала каждый вечер спектаклей. Они были нужны новой, красной власти.

И их ставили.

В завтрашнем спектакле у Раневской была роль, где ей требовалось много ходить по сцене, приближаться к самой рампе. Не смогла. Нет, она отыграла какой-то пустой водевиль, но близко к краю сцены подойти не сумела. Перед ней возникал пирс. Внизу бились кровавые волны.

Наступил голод, куда более страшный, чем тот, что был до этого. Новая большевистская власть тут же прибрала к рукам все театры, как большие, так и маленькие, но платить артистам жалованье никто не желал. Сборы от зрителей были мизерными – победители ведь не платят. Наступил момент, когда ни у кого в труппе не осталось еды. Никакой.

Бывшая графиня, сейчас актриса их труппы, все это время поддерживала других последними кусками сахара. Теперь она упала в обморок во время репетиции.

Тогда Фаина Раневская пошла на прием к самому главному комиссару, который был тогда в городе. Было ли ей страшно?

Поставьте себя на ее место, и вы все поймете. Она была свидетелем того, как этот самый комиссар совсем недавно отдавал приказ о расстреле невиновных людей на том пирсе. Фаина знала, что по малейшему подозрению в нелояльности к новой власти ее могли расстрелять как пособника мирового империализма без суда и следствия. Да что там какие-то подозрения! Она шла туда, где всякая мораль и нравственность отныне были заменены красными лозунгами, настолько страшными, что ей не хотелось даже вникать в их суть, чтобы сохранить для себя хоть какое-то равновесие мира, окружающего ее.

Могла Раневская не вернуться из того особняка, который нынче стал средоточием красной власти? Еще как! Любой матрос уже на подходе к этому особняку был верховным судьей, мнил себя богом.

Она боялась? Да, Фаина Раневская всегда вспоминала этот поход с содроганием. Любая нормальная женщина, конечно же, должна бояться невоспитанного человека с оружием, опьяненного властью и вседозволенностью. Но ее просила вся труппа. На нее смотрели грустные глаза графини, той самой, которая знала наизусть всего «Евгения Онегина», пришла в театр, потому что хотела играть. Сейчас, теряя сознание от голода, эта женщина не дала никому подумать о том, что сожалеет о своем решении. Она отказалась от жизни графини, выбрала жизнь актрисы, театр.

Фаина Раневская сжалась от омерзения. Она вздрагивала от почти физически липких взглядов красноармейцев. Актриса пошла к комиссару.

– Товарищ комиссар, к вам тут артистка… молодая. – Часовой, стоявший у двери, приоткрыл ее и говорил вглубь. – Нет, на контру не похожа. Конечно, мы свое дело знаем. – Он прикрыл дверь, повернулся к Раневской, замершей перед ним, поудобнее забросил винтовку с длинным штыком на плечо. – Ну-ка, барышня, руки-то подними, пощупаю тебя. – Красноармеец гоготнул и добавил миролюбивее: – А то тут одна такая револьвер несла, стрельнуть хотела.

Раневская никак не ожидала, что ее будут обыскивать. Первые прикосновения грязных рук с траурными каемками под обгрызенными ногтями она восприняла как ползанье крыс по своему телу. Она не смогла унять дрожь. Красноармеец вроде даже как-то виновато облапил ее бока, примял груди, а вот ниже пояса не тронул.

Он вдруг встретился взглядом с Раневской, чуток отшатнулся и заявил:

– Да чего смотришь так! Служба у меня такая. Больно надо мне!.. Иди! – Боец стукнул в дверь, открыл ее перед Раневской.

Комиссар стоял напротив освещенного окна. Раневская в первый момент увидела черный силуэт – и больше ничего. Темный и страшный. Замерший, прямо как коршун перед взлетом.

– Слушаю! У вас пять минут, меня ждут, – сказал он резко, но не грубо.

Этот голос будто включил в Фаине Раневской все сразу: свет, цвет, звук, понимание.

Она увидела этого самого главного в их городе комиссара: ниже среднего роста, высокий лоб, волосы зачесаны назад, чем-то смазаны. Серое лицо.

Фаина взглянула ему глаза, и ей стало ясно: этот ничего не поймет. Для него главное – революция. Он не разумеет ничего в жизни, только приказы командиров и марксистко-ленинское учение. Причем так, как его воспринимали тогда все: «до основанья, а затем…» Пока не разрушили до основанья все старое, нечего было и думать о будущем. Об этом станут размышлять другие. Дело комиссара – революция.

Фаина Раневская, еще совсем юная, тогда поняла это. Мгновенно. Она уразумела, что такого человека ничем не пронять – ни просьбами, ни уговорами, ни обещаниями. Он не примет никаких доказательств, ему глубоко безразлично, что там с актерами театра, вообще все вокруг, кроме революции, которую он делает, и войны, которую он сейчас ведет. Потом, когда великие дела закончатся полной победой, комиссар будет беспокоиться о театре.

И Раневская… заплакала.

– Нам… театру нечего есть. Актеры падают в обморок. – Ее слова кое-как пробивались сквозь всхлипывания.

Она вдруг решила для себя, что этого человека в кожанке, здесь, в этом кабинете, один на один может пронять только плач. Искренний, непритворный. Потому что такие мужчины не выносят женских слез. Где-то там, на виду у всех, такой человек, может, и будет молча смотреть на расстрел женщин и детей. Он решит для себя, что они – враги, и выключит таким вот способом свои чувства.

Но один на один в кабинете они не выдерживают. Женские чистые слезы выворачивают их сознание, взрывают мозг, прожигают революционную шелуху и горячими уколами будят в них человеческое. А им от этого становится страшно. Поэтому они так не любят женских слез и боятся их.

Раневская плакала.

Комиссар не стал ее утешать. Он не умел этого делать. Но приказать своему часовому вывести посетительницу из кабинета было бы признанием своей слабости – с девкой не сладил. Комиссар кривился, терпел, потом быстро сел за стол и на клочке бумаги написал несколько слов.

– Хватит плакать. Вот. Найдете товарища Мазурова. – Он протянул Фаине серый листочек.

Раневская не верила своим глазам. Она не смогла понять, что написал комиссар – буквы растекались из-за мокрых глаз, – но уже чувствовала, что не уйдет без ничего.

Так и вышло. Более того, только она спросила у часового, где ей искать товарища Мазурова, как тот мгновенно изменил свое отношение к ней, словно вдруг Раневская надела шинель и буденовку с синей пятиконечной звездой.

Он крикнул своему сослуживцу:

– Быстро отведи к товарищу Мазурову. Товарищ комиссар приказали!

Фаину Раневскую куда-то вели долгими коридорами. Наконец они пришли в огромный то ли сарай, то ли склад с бетонным полом. Пол был скользкий от крови и чего-то еще. Пахло невозможно – тут свежевали коней.

Раневская почти ничего не соображала, ее тошнило до головокружения. Мужчины, измазанные в крови, бросали чего-то в какой-то мешок.

– Хватит, не донесет.

– Не она понесет. Я прикажу – ты потащишь!..

– Я сама справлюсь, – проговорила из последних сил Раневская, мечтающая только об одном: быстрее выбраться на свежий воздух.

Мешок оказался совсем не тяжелым. В нем что-то противно хлюпало, спине было мокро.

– Стой, барышня, дай мешок. – Красноармеец забрал ношу, закинул себе на плечо. – Веди, ведь все одно не донесешь – отберут.

Они шли быстро, но слишком уж долго, как казалось Фаине. Ей очень хотелось дойти поскорее.

Конечно, в мешке было не мясо, ливер: желудок, печень, легкие. Но какой же замечательный бульон у них был на ужин, как упивались они этими минутами!

Старая графиня пила из чашки маленькими глоточками и расспрашивала Раневскую, как та плакала у комиссара.

– Вы – жопа, душечка, – заявила она. – Если бы вы плакали не как девица, а как актриса, вам бы дали мешок настоящей грудинки.

– Вы еще скажите спасибо, что плакали оба моих глаза, – отвечала Фаина Раневская. – Если бы плакал один, я бы принесла пару конячьих членов: вам и мне по одному.

Фаина Раневская и Максимилиан Волошин

Не знаю такого другого поэта в России, который перед своей смертью попросил бы похоронить его не на кладбище, а на сопке, отдельно стоящей в безлюдной степи. Максимилиан Волошин завещал это своим друзьям и родным. Они исполнили его просьбу.

Сегодня Коктебельская бухта в Крыму славится не только своими природными достопримечательностями – скалы Золотые Ворота, горы Кара-Даг, мыс Хамелеон, – но и могилой русского поэта Максимилиана Волошина. Вот уж к ней-то поистине не зарастает народная тропа. Дорожка бежит и петляет в горе, ты поднимаешься все выше и оказываешься здесь – у могилы поэта и человека.

Фаина Раневская будет вспоминать о нем так: «Он спас нас от голодной смерти».

Тогда шла Гражданская война, царил нестерпимый голод. Артисты и поэты, музыканты и писатели ехали сюда, в Крым. Им казалось, что здесь хотя бы солнце сможет помочь пережить ужасы военного лихолетья. Тут оказалась и Раневская со своей подругой и учителем Павлой Вульф.

Максимилиан Волошин нашел свою бухту задолго до революции. Потом она для всех стала бухтой Волошина. Сегодня здесь каждый экскурсовод покажет вам рваные скалы горы Кара-Даг. Там вы без особого труда, следуя его подсказкам, увидите незамысловатый профиль Волошина.

Поэт создал здесь удивительный мир вокруг себя. Некто ехидно заметил, что он лишь ввел в моду среди творческих людей купание голышом. Так можно сказать о снежинке, что она – холодная. Да, действительно, Волошин показал всем своим друзьям необыкновенное место, где купаться нужно именно голышом, чтобы ощутить необыкновенное состояние своего тела в морской воде.

Это недалеко от Золотой скалы. Киммерийские купания, известные еще со времен Древней Греции. Да-да, греки приезжали сюда специально, купаться. Никто не может объяснить некую мистику этого места, но тут явно что-то есть. Температура воды здесь на 2–3 градуса выше, чем в другой части моря. Есть еще что-то необъяснимое.

Это чувствуется в три-пять раз сильнее, если ты вообще без одежды. Если кто купался голышом, тот навсегда запомнит это необыкновенное ощущение. Оно будит память на уровне подсознания. Откуда-то из глубины всех впечатлений всплывает: ты в утробе матери. В первые минуты это пробирает до дрожи.

Но купания возле Золотых Ворот были только неким штрихом, вовсе не обязательным для того мира, который создавал Волошин. Это был мир чувственности, единения с природой, поэтической красоты, особой человеческой нежности и таких взаимоотношений, в центре которых находятся красота и гармония. Каждый человек способен хранить его в своем сердце и объединить с другим. Тогда возникает чудо. Единение людей вокруг прекрасного.

Эта необыкновенная атмосфера осталась после Волошина именно в Коктебельской бухте. В здешних местах расположились многочисленные дома отдыха писателей и поэтов.

Волошин был прекрасным поэтом, а каким мужчиной?

Лучше бы вы не спрашивали.

Роста ниже среднего. Полный. Этакий увалень. Ходил он тяжело, хотя и много. Во время Гражданской войны и голода его полнота в Крыму воспринималась всеми как некое надругательство над голодными людьми, но стоило кому-то увидеть лицо Волошина, и жалость подступала к горлу. Любой человек в один момент понимал, что его полнота – эта некая ужасная болезнь, приносящая поэту массу физических страданий. Он улыбался всегда одинаково виновато перед каждым: будь это мальчишка-оборванец или дама из высшего света, только что обменявшая свои последние чулки на кулек килек.

Раневская, вспоминая о Волошине, говорила:

– Я не встречала человека его знаний, его ума, какой-то нездешней доброты.

Она видела его улыбку, уставшее лицо. Всякий раз ей хотелось чем-то помочь поэту, что-то сделать для него. Но что могла в то время, если именно сам Волошин спасал ее, Фаину Раневскую, и Павлу Вульф от голода?

Он приходил к ним обыкновенно утром, снимал свой огромный рюкзак, выискивал в нем мелких рыбешек. Еще там был хлеб, если ему удавалось достать его, замешенный непонятно на чем и хлебом совсем не пахший. Еще Волошин приносил бутылочку касторового масла – на нем и жарили маленькую рыбку камсу. Есть ее просто так было нельзя – организму требовались хоть какие-то жиры.

Фаина Раневская, к своей беде, не могла выносить запах касторки, тем более когда на ней жарилась рыба. Она противилась сколько могла, но организм был сильнее – и ее рвало. Не важно, уходила она из комнаты или оставалась. Когда на улице Волошин подносил ей кусочек хлеба и коричневатую рыбешку, Раневская не могла это съесть. Она чувствовала себя глубоко виноватой перед Волошиным, а он – перед ней, извинялся и уходил искать хоть что-то еще. И находил.

Он реально спасал от голода не только Раневскую и Вульф. Но с этими двумя актрисами поэт подружился особенно.

Фаина Раневская чувствовала себя многим обязанной Максимилиану Волошину. Но что она, тогда еще совсем юная, могла сделать, как помочь?

Ей представился только один такой случай.

Тогда был вечер. Волошин задержался немного, уже собирался уходить, когда в поселке и на сопках началась пальба. Здесь постоянно стреляли. За один день власть могла смениться по пять раз. Одна сопка могла быть «белой», другая – «красной», третья – еще какого-либо цвета. Так вот, стрельба была очень интенсивной, женщины испугались, Волошина не отпустили.

Этот день сам по себе в той кошмарной жизни был одним из самых замечательных праздников. Пришла Пасха, Воскресение Господне. Стало тепло, наступила весна. Волошину удалось принести в дом Вульф и Раневской кусок настоящего пирога, немного вяленой рыбы, хлеба. Они с необыкновенной печалью отмечали этот христианский праздник. И вот он закончился ружейной и пулеметной стрельбой.

Теперь Фаина Раневская смогла хоть чем-то отблагодарить Волошина. Она уступила ему свою простенькую кровать. Сама легла на полу. Волошин упрямился, очень стеснялся, множество раз извинялся, уже лежа в постели. Но тут Раневская проявила всю свою твердость. И она, и Павла Вульф понимали, что на твердом полу Волошину будет не просто неудобно. Это опасно для его здоровья.

Утром Волошин ушел, но вскоре вернулся. Никто не спрашивал у него, где он что достает. Но он опять принес кусочек пирога. Может быть, поэт распродавал вещи из своего дома, которые благоразумно и своевременно спрятал подальше от глаз мародеров.

И еще он принес стихи. Удивительные и страшные. Мне кажется, что им место в этой книге.

Красная Пасха

Зимою вдоль дорог валялись трупы

Людей и лошадей. И стаи псов

Въедались им в живот и рвали мясо.

Восточный ветер выл в разбитых окнах.

А по ночам стучали пулеметы,

Свистя, как бич, по мясу обнаженных

Мужских и женских тел. Весна пришла

Зловещая, голодная, больная.

Глядело солнце в мир незрячим оком.

Из сжатых чресл рождались недоноски

Безрукие, безглазые… Не грязь,

А сукровица поползла по скатам.

Под талым снегом обнажались кости.

Подснежники мерцали точно свечи.

Фиалки пахли гнилью. Ландыш – тленьем.

Стволы дерев, обглоданных конями

Голодными, торчали непристойно,

Как ноги трупов. Листья и трава

Казались красными. А зелень злаков

Была опалена огнем и гноем.

Лицо природы искажалось гневом

И ужасом. А души вырванных

Насильственно из жизни вились в ветре,

Носились по дорогам в пыльных вихрях,

Безумили живых могильным хмелем

Неизжитых страстей, неутоленной жизни,

Плодили мщенье, панику, заразу…

Зима в тот год была Страстной неделей,

И красный май сплелся с кровавой Пасхой,

Но в ту весну Христос не воскресал.

21 апреля 1921 г.

Эти стихи, тот небольшой листок Фаина Раневская сохранила у себя на долгие-долгие годы.

Необыкновенная теплота, с которой она всегда вспоминала Волошина, говорит нам прежде всего о том, что в действительности видела Фаина Раневская в мужчине – его душу.

– В этом полном теле было нежнейшее сердце, добрейшая душа, – сказала о Максимилиане Волошине Фаина Раневская.

Раневская, Сталин и дворник

Вы уж извините за долгое вступление, но в этой части оно нам необходимо для того, чтобы понять, какую роль кино сыграло в жизни Раневской. Почему именно этот вид искусства, а не какой-то иной?

Как нам известно из курса истории КПСС, товарищ Сталин был верным учеником Ленина. Таким, который стал равным своему учителю и даже превзошел его… в некоторых случаях. А сам товарищ Ленин, тот самый, который устроил большевистский переворот и на семь десятков лет погрузил Россию в мракобесие марксизма-ленинизма, очень любил кино. Нельзя сказать, что он был его фанатом, собирал лучшее и выставлял на полки. Нет, товарищ Ленин увидел в кино самое мощное агитационное средство, самый надежный инструмент для промывания мозгов рабочих и крестьян.

Еще до Ленина было известно, что самый эффективный способ агитации, пропаганды и продвижения новых идей лежит в плоскости искусства. Что прямыми призывами и обещаниями можно лишь поднять черносотенцев на новый еврейский погром, матросов – на захват Зимнего дворца. А вот переломить мышление, веками сложившееся, изменить нравственную оценку событий, заставить человека пересмотреть свое мировоззрение, изменить существующую систему ценностей – это долгий и кропотливый труд.

И искусство здесь – незаменимый инструмент.

В начале таковым был театр. В самые первые годы своего владычества коммунисты во всех городах и поселках начали создавать театры. В университетах, школах, деревнях. Что там показывали? Как обычно: агитационные низкопробные постановки.

Но товарищ Сталин сумел поставить себя на место зрителя. Он понимал: искусство тогда поможет, когда оно сильное, самое настоящее. Когда на сцене – таланты, а не оболтусы, желающие урвать кусок от пирога, выделенного на агитационную работу.

Это только прихлопнутым революционерам-народникам – были такие еще до Ленина – казалось, что в народе дремлет огромный нераскрытый талант. Только дай ему волю, он размахнется во всю свою ширь, поразит весь мир своей удалью да блеском бесчисленных граней.

Правда жизни выглядела куда прозаичнее. Тот самый освобожденный народ никакими алмазами не вспучился и ничего сверхъестественного не родил. Оказалось, что талант – это еще и наука, обучение, долгий труд.

В общем и целом, талантов не хватало. Театр может весь год работать в одном городе, дважды в день давая спектакли. Но все жители не смогут посмотреть выбранную пьесу даже по одному разу.

А провинциальные городки? А сельское население, которое на тот момент составляло почти 80 процентов всех жителей страны?

Вот поэтому товарищ Ленин и увидел в кино спасение великого дела агитации и пропаганды. Ведь что получается: снял фильм один раз, наделал из него кучу копий. Потом вози их по всей стране, по кругу, показывай людям! Хочешь и можешь в большом городском кинотеатре – пожалуйста. А можно в деревенской избе! Простыню на стену – вот тебе и экран.

Можно и на полевом стане, на свежем воздухе, так сказать. Главное: кинопроектор, динамо-машина, чтоб электрический ток давать, да автомобиль, чтоб разъезжать по необъятным просторам.

И вот в великом множестве строятся кинотеатры, в каждом городе по несколько штук. Каждый сельский клуб строится с большим залом. В спешном порядке закупаются техника и автомобили. Армия кинопередвижек выезжает на дороги большевистской империи.

Автомобилей не хватало на самых необходимых и важных участках, а Сталин приказал в первую очередь обеспечить ими как раз эти самые кинопередвижки. Чувствуете, каким важным было для него кино? Это еще Ленин сказал: «Из всех искусств для нас важнейшим является кино». Вот так вот! Агитация и пропаганда – прежде всего!

Теперь становится понятным, что настоящие актеры кино, яркие, талантливые, были для советского правительства равными по ценности настоящим алмазам. Это не означало, конечно, что их вставляли в оправу из золота, наделяли всеми земными благами, лелеяли и холили. Но – берегли. Актерский талант в один момент взрастить нельзя. От пыток в лубянских застенках он почему-то не появлялся. Его важность для большевиков была оценена на самом высоком государственном уровне.

Первая кинопроба Фаины Раневской прошла в кинофильме «Пышка» Михаила Ильича Ромма. Фильм был немой, то есть без звука. Именно специфика немого кино требовала от артистов самого настоящего мастерства, мимического, жестикуляционного, чтобы без слов передать на экране эмоции и чувства героев.

Фаина Раневская сыграла блестяще, так, что на следующую съемку была приглашена сразу же. Это был фильм «Мечта». И пусть там Раневская играла роль опять не самую главную, она снова запомнилась зрителям яркостью образа, жизненной правдой.

Были и другие съемки и фильмы.

Тут мы вынуждены опять немного отвлечься, но уже по другому поводу. Пусть большевики считали талантов кино своими драгоценными камешками, но был один нюанс, который в Советском Союзе стоял над всеми ценностями мира. Это – Его Величество Донос. 1937–1938 годы оказались страшными в своей беспощадной «чистке». Это был жутчайший террор, когда по одному только слову человека могли попросту уничтожить.

«Он неодобрительно высказывался о советской власти». Это было приговором, окончательным и безжалостным.

Днем страна жила как будто спокойно и даже весело. А ночью воронки колесили по улицам, собирая свою жатву. Счет жертв шел на миллионы. Никто не был защищен! Жену самого всесоюзного старосты Михаила Ивановича Калинина обвинили в шпионаже и бросили в застенки! Что говорить о простых актерах, если в лагеря шли выдающиеся ученые, врачи, военачальники, писатели, сами коммунисты сплошным потоком. Ко всему прочему, Фаина Раневская принадлежала к той самой национальности, к которой в это черное время у товарищей чекистов вдруг проявилась особая бдительность.

Вот таким было то время и обстоятельства вокруг одного случая, о котором мне и хочется сейчас рассказать.

Итак, Фаина Раневская после спектакля вернулась домой, поужинала, легла спать.

В это время в самом центре Москвы, в Кремле, товарищ Сталин проводил прием. Глубокой ночью? Не удивляйтесь, у тогдашнего вождя мирового пролетариата были свои фокусы. Обычно он спал до полудня, работал до двух-трех часов ночи. Почему бы и нет?! Пусть страна видит: светятся окна кабинета товарища Сталина! Не спит, болезный, все работает на благо великой страны!

На тот прием были приглашены режиссеры, бойцы идеологического фронта. Сталин решил поблагодарить этих товарищей за создание очередного фильма о великой победе революционной мысли и роли коммунистов в пробуждении рабочего класса.

Так вот, товарищ Сталин остался очень доволен фильмом. Он его устроил, что называется, по всем параметрам. Будучи в хорошем настроении, Сталин шутил, разговаривал о работе режиссеров и игре актеров.

В ту пору одним из самых известных актеров был Жаров. Он играл роли очень ответственные, идеологически выверенные, был любимцем всего партийного аппарата.

И вот товарищ Сталин глотнул красного вина за здоровье такого актера и заявил:

– Очень хорошо играет товарищ Жаров. Очень профессионально играет, правдиво. И вот что интересно: как товарища Жарова ни оденут, как его ни загримируют, а все равно в фильме сразу все узнают – это товарищ Жаров. А вот есть у нас еще актриса, товарищ Раневская. Она и не переодевается, и прическу ей не меняют, а в одном фильме она – одна, а в другом фильме – совсем другая. Не узнать. Сильная актриса.

Для Жарова, любимого всем советским народом, это было ужасающее сравнение. Сталин вольно или невольно задел тему, самую главную для любого актера – о магии перевоплощения. Когда исполнитель без всякого грима превращается в своего героя до такой степени правдоподобности, что в молодом человеке с галстуком-бабочкой зритель способен увидеть Кощея Бессмертного, если актер этого захочет.

Одновременно это была высшая оценка таланта Фаины Раневской.

Михаил Ромм, который присутствовал на этом приеме и слышал слова Сталина, бросился искать телефон. Ромм был очень порядочным человеком, интеллигентным и умным. Он понял весь смысл сравнения Сталина.

Звонок поднял Фаину Раневскую с постели. Она вскочила в страшном смятении. Поначалу ей показалось, что звонят в дверь. Это могло значить только одно: за ней пришли. Но звонок был телефонный. Но спокойнее Раневской не стало. Ее сердце почти замерло.

– Алло, слушаю, – стараясь подавить волнение, сказала в трубку Раневская.

– Фаиночка, дорогая, я вас поздравляю! – закричал счастливый Михаил Ромм. – Сам похвалил вас! Он лично отметил вашу игру!

Сам – это значило Сталин. Как некогда древние славяне не называли медведя своим именем, так и советские люди старались не произносить имя Сталина всуе.

Ромм пересказал слова Сталина об игре Жарова и Раневской дважды, потом еще раз.

Фаина Раневская не замечала, как по ее щекам текли слезы. Она горячо поблагодарила Ромма, накинула на плечи домашний халат. Актриса открыла шкафчик и увидела там бутылку дорогущего коньяка, которую ей презентовали недавно после одного спектакля от имени «трудящихся шарикоподшипникового завода».

Бутылка есть, причина, повод и желание выпить тоже налицо, но с кем? Не станешь же пить одна, в половине третьего ночи?

Фаина Раневская с бутылкой вышла из квартиры. Кругом царила тишина. Она решительно направилась в дворницкую, расположенную в цокольном этаже дома.

Стоит отметить, что в то время дворник следил не только за чистотой и порядком во дворе и доме. Это был еще и, так сказать, милиционер на общественных началах. Как правило, внутренние дворы домов имели ограду, были и ворота, которые запирались. Ключи от них хранились у дворника. Он был и сторожем, и охранником.

Из этого следует категорический вывод: дворник не должен спать ночью!

Вот к нему-то и направилась Фаина Раневская. Дворник, мужик пятидесяти лет, с окладистой бородой, спал богатырским сном.

– Митрич, вставай! – с порога закричала Фаина Раневская, ориентируясь на здоровый храп.

Тот мгновенно смолк. Под низким потолком загорелась тусклая лампочка, засиженная мухами.

– А я и не сплю! – пробасил испуганный Митрич, пытаясь проморгаться, растирая кулаками смятую рожу. – Фаина Георгиевна, как есть не сплю! Вот давеча говорили, пытался один гражданин влезть к нам во двор с непонятными намерениями, так я того, чтоб его не испугать, свет погасил, а сам весь внимание, выслушиваю…

Митрич наконец-то проморгался и сейчас застыл в немом удивлении. Перед ним стояла такая уважаемая женщина, артистка Фаина Раневская, в домашнем халате, из-под которого свисала до пола ночная рубашка. Но воображение не успело проснуться в его мозгу и нарисовать картину пожара или иного несчастья, которое могло заставить женщину в таком виде прийти в его дворницкую.

Фаина Раневская выставила из-за спины бутылку с коньяком и сказала:

– Митрич, иди к черту со своим воришками. Видишь – коньяк у меня. Давай, доставай посудинки, выпьем!

– А что же, это мы мигом, это можно. Что ж не выпить с культурной женщиной, если ночь тихая да спокойная, – подгонял сам себя Митрич, смахивая с небольшого стола крошки, ставя на него стаканчики, пододвигая колченогий стул для Раневской. Он подождал, пока гостья устроится, потом присел сам.

– Наливай, Митрич. – Фаина передала ему бутылку. – Есть причина, дорогой мой человек.

– Ночь прожили – вот и причина, – уже тихо, безо всякого волнения ответил Митрич, открыл коньяк, разлил его по рюмкам и добавил: – Благодарствую, Фаина Георгиевна!

– Не за что меня благодарить. Правильно думаешь, Митрич. – Раневская улыбнулась. – Меня вот полчаса назад товарищ Сталин похвалил. Хорошо, сказал, играет наша Раневская. А, Митрич? Хорошо ли я играю? Фильму со мной смотрел?

– Да куда уж мне судить, как вы там и чего делаете. Мне главное, что человек вы хороший.

После первой рюмки Митрич уже окончательно прогнал конфуз, вызванный одеянием Раневской.

Была тихая ночь, рассвет уже начал брезжить над городом. Сталин и его ополчение пошли отдыхать, мертвецким сном спали уставшие люди, недавно присутствующие на приеме. Только в небольшой дворницкой, сейчас такой уютной для них двоих, освещенной тусклой лампочкой, сидели два счастливых человека и пили коньяк. Им было весело, они вспоминали смешные истории, старались еще больше развеселить друг друга.

Поняли ли вы, дорогие мои читатели, почему Михаил Ромм так истово бросился искать телефон, чтобы обрадовать Раневскую? Уловили ли вы всю глубину чувств Фаины Георгиевны? Нашли ли настоящую причину ее слез?

А вот тогда тот самый дворник Митрич все понял, причем сразу. Его слова о том, что «ночь прожил» – это ключ к пониманию чувств Раневской в тот момент.

Сталин ведь не просто похвалил Раневскую. Он назвал ее имя вслух – и его слышали все, кому нужно. Это была, по сути, команда: «Раневскую – не трогать». На нее наверняка уже пришла не одна сотня доносов – с таким-то характером! Лубянка наверняка уже была готова по одному только движению брови великого вождя броситься на актрису и рвать ее клыками.

Но Сталин приказал не трогать, дал ей индульгенцию. Тогда это поняли Ромм, Раневская и даже дворник Митрич. Сейчас это ясно нам.

Фаина Раневская будет плакать еще один раз в связи с именем Сталина. Много лет пройдет, когда в ее квартире раздастся телефонный звонок. Она снимет трубку, и знакомый голос скажет ей лишь одно слово: «Сдох».

Она поймет, конечно, кто сдох. И слезы сами покатятся из ее глаз. Конечно, не от горя из-за смерти великого Сталина. Это будут слезы по тем сотням ее близких и друзей, которых уничтожила система тотального террора. Фаина Георгиевна заплачет от облегчения.

Раневская с той ночи станет для дворника Митрича не просто хорошим человеком. Он превратится в ее незримого охранника и будет ревностно следить, как бы кто не обидел его живую богиню.

А выпьют они еще вместе не раз.

Раневская, Сталин и Эйзенштейн

Ну, давайте признаемся честно: кто не знает Эйзенштейна? Да не нужно краснеть, ничего страшного на самом деле в этом нет, если и не знаете. Почему вы должны знать Эйзенштейна? Раневская – это актриса, женщина-легенда, настоящая умница. А Эйзенштейн – режиссер. Да, великий и очень раскрученный. Но, как говорится, широко известный в узких кругах.

Допустим, ваша жизнь связана с театром, телевидением, созданием спектаклей, фильмов. Тогда – да, знать этого режиссера вы просто обязаны. Он, добавлю, создал куда меньше фильмов, причем совсем не таких смешных и интересных, как Леонид Гайдай, например. И роли на экранах не играл. Так почему его должны знать через полста лет после смерти самые обыкновенные жители России? Фильм «Броненосец «Потемкин» – это совсем не «Джентльмены удачи»!

Но для своего времени Эйзенштейн – фигура, величина, глыба, мыслитель и создатель. Режиссер с мировым именем.

И вот в каком-то там древнем году – война с немцами, которая Вторая мировая, или Великая Отечественная, еще не началась – вызывает товарищ Сталин, вождь всего советского народа, к себе Эйзенштейна и говорит, что нужно, мол, сделать хорошее кино.

Эйзенштейн тут же спросил, какое именно. Он сразу понял, что если уж сам товарищ Сталин забеспокоился новым кино, то тут ни шутить, ни спешить не стоит.

Товарищ Сталин начал издалека.

Он рассказал о том, что в неустанном труде, в деле построения нового мироустройства на такой огромной территории нельзя забывать, что фундамент-то был сделан не нами, а до нас. Крепкий фундамент, надежный. Так почему мы, большевики, делаем вид, что такого фундамента вроде как бы и нет? Это же, мол, неправильно. Как вы считаете, товарищ Эйзенштейн?

Товарищ Эйзенштейн осторожно согласился с товарищем Сталиным, что история Российского государства содержит в себе много хороших… нет, поучительных моментов.

– Это хорошо, что вы понимаете всю суть вопроса. – Сталин легонько ткнул в грудь Эйзенштейна погасшей трубкой. – Почему мы должны скрывать, прятать, замалчивать то хорошее, что было до нас? Разве на Куликовом поле сражались не русские люди? И если их вел князь – значит, это был на тот момент великий человек, если была одержана победа. А вот, скажем, цари. Они были разные. Мы, конечно, строим самое справедливое государство, где власть принадлежит народу. Но было в истории время, когда народ, в силу своей необразованности, не мог видеть всех направлений и перспектив развития. И тогда царю приходилось идти на непопулярные меры, но вести за собой людей. Делалось это ради всего государства, а не какой-либо зажиточной части бояр. Как вы считаете, товарищ Эйзенштейн? Такие люди были в российской истории?

Режиссер все понял.

– Товарищ Сталин, я думаю, что фигура царя Ивана Грозного, поставившего себе целью объединить русские земли и создать сильное государство, достойна нашего внимания.

– Вы правильно думаете, товарищ Эйзенштейн. Когда вы будете готовы приступить к съемкам фильма?

Из кабинета Сталина Эйзенштейн не выходил – он буквально летел. Еще бы: царь Иоанн Грозный! Глыба! Эпоха! Личность!

А мы-то с вами сегодня понимаем, зачем был нужен Сталину мертвый царь? Сперва вся новая большевистская Россия шарахалась от царей, как черт от ладана, и вдруг на экранах появится царь! Да еще в качестве положительного героя!

Давайте вспомним один любопытный момент. Чисто литературный. Помните такого писателя Алексея Толстого? Того самого, который написал бессмертную «Аэлиту»? А ведь он еще и роман создал, огромный, толстый. «Петр Первый» называется. Вот что удивительно: за этот роман Алексей Толстой получил Сталинскую премию, был обласкан партией и правительством на самом высоком уровне. Даже Шолохов с его «Тихим Доном» и «Поднятой целиной» был не столь почитаем товарищем Сталиным.

Что же случилось? Почему и зачем советскому правительству вдруг спешно понадобились мертвые цари России?

Ларчик открывается в два поворота ключа.

Первый поворот: историческая правда, наши корни. Людям свойственна память. Именно она позволяет создать самое мощное чувство любого настоящего гражданина – патриотизм. Если у человека нет памяти, из него не сделаешь гражданина своей страны. Именно по этой причине 6 января 1943 года на форме бойцов и командиров Красной армии вдруг появляются погоны. Вся история, преподаваемая на советский манер, перевертывается с ног на голову. В один ряд идут уже не проклятые царские генералы, а выдающиеся российские полководцы: Нахимов, Ушаков, Суворов, Кутузов…

Второй поворот ключа: роль личности в истории.

Тут случилась вот какая закавыка. Кое-какие большевики начали осторожно распространять мнение, что, дескать, партия – орган коллективного правления, а вот товарищ Сталин единолично руководит. Как-то неправильно получается. Не пора ли товарищу Сталину потесниться у руля?

В ума и сердца людей того времени нужно было в самом срочном порядке решительно вбрасывать красивые легенды о руководителе, о радетеле за общее благо, об умном, далеко глядящем лидере. Вот появился на экране не очередной герой минувшей Гражданской войны, а князь Александр Невский. Чтобы понял народ ясно и бесповоротно: общий героизм – дело нужное и решительно необходимое. Однако без умелого руководителя оно гроша ломаного не стоит.

Нетрудно догадаться, что фильм Эйзенштейна о царе Иване Грозном должен был провести самую прямую аналогию с тогдашним временем. Царь в одиночку, сражаясь против тугодумных бояр, создал великую державу. Сейчас товарищ Сталин руководит строительством нового Советского Союза.

Эйзенштейн понял, что от него хотят. Да, это был заказ, но мастер увидел в этом фильме великие возможности для раскрытия не только своего таланта, но и мастерства актеров. Царь Иван Грозный – это была поистине мировая величина, одна из самых загадочных личностей в русской истории. Перед Эйзенштейном вдруг раскрылась настоящая целина, и в руках у него был пропуск на любые работы, проводимые здесь. Он не сомневался в том, что сделает фильм!

Сценарий кинокартины был готов в самое короткое время. Одновременно с работой над ним шел поиск актеров. Потому что режиссер понимал: больше половины успеха фильма – в отличной игре, в умении актеров прочесть и раскрыть замысел режиссера.

Вот тут-то и пряталось первое препятствие. Уже тогда партия очень бдительно следила за тем, какие актеры исполняют те или иные роли. Вот товарищ Жаров? Нет вопросов – хоть какую роль, главное – положительную.

Товарищ Раневская? Нет, только задний план. Она не положительная.

А ведал всем этим специально созданный комитет по кинематографии, цепной пес советской идеологии. И руководил данной конторой товарищ Большаков. Вот такая звучная фамилия была, запоминайте. Она еще у нас всплывет.

Товарищ Большаков вычеркнул Фаину Раневскую из списка актеров фильма «Иван Грозный». Раньше вы уже прочитали про это: «Семитские черты лица Раневской очень явственно проступают на первом плане». К слову сказать, на ту роль утвердили актрису, которая ну никак не отвечала требованиям госкомитета в отношении чистой славянской внешности.

Эйзенштейн оказался в такой ситуации, что хоть плачь. Дело в том, что он уже не только пригласил Раневскую на съемки фильма, но и снял несколько эпизодов. И то, как Фаина Раневская играла на сцене тетушку Ивана Грозного, было именно видением режиссера!

Раневская не просто угадала замысел Эйзенштейна. Она привнесла в свою героиню новые, глубокие черты, раскрыла этот персонаж во всей полноте.

И тут – запретить. Убрать. Заменить.

Эйзенштейн был в бешенстве.

Все его попытки переубедить Большакова и комитет ни к чему не привели. Он понял, что проиграл.

Раневская, конечно же, уловила ситуацию ничуть не хуже Эйзенштейна. Она вынуждена была проглотить острый ком обиды, дичайшей несправедливости. Но где-то в глубине души Фаина Георгиевна считала, что режиссер сделал не все возможное для того, чтобы отстоять для нее эту роль.

Давайте с этим согласимся. Да, был товарищ Большаков и комитет по кинематографии. Но был и Сталин, в кабинет которого допускался Эйзенштейн. Вполне возможно, что сам режиссер не пошел на сознательное обострение конфликта с Большаковым, ведь от этого функционера тоже немало зависело. Как говорится, не стоит прыгать через голову.

Вряд ли Большакову понравилась бы настойчивость Эйзенштейна, выразившаяся в отстаивании списка актеров в кабинете у самого великого вождя. Может быть, Эйзенштейн, весь поглощенный фильмом, решил, что не такая уж и большая беда для Фаины Раневской – отсутствие роли. Тем более что сама артистка ставила кино все же ниже театра как вида искусства.

Но как бы то ни было, Фаина Раневская имела право на обиду.

Великий режиссер начал работу без Раневской, с новой актрисой, утвержденной на самом верху. Но чем дальше шли сцены, тем больше он отчаивался. Та персона, которую играла актриса, назначенная коммунистами, была именно тетушкой – этакой дородной, старомодной, озабоченной своими бочками с капустой и огурцами в погребах, питанием племянника. А нужна была пружина, некий движитель, носитель импульса, незаурядный ум. Интересы тетушки Ивана Грозного должны были быть шире кадок в погребе.

Не получалось!

Сколько ни пытался Эйзенштейн донести новой актрисе, какой должна быть тетушка Ивана Грозного – все впустую. Как заклятье какое легло на эту роль. И тогда Эйзенштейн решается на особую дерзость. Я бы сказал, на двойную. Он срочно телеграфирует Фаине Раневской и приглашает ее немедленно прибыть на съемки.

Дерзость в отношении руководства комитета по кинематографии понятна. Но Эйзенштейн рассчитывал на то, что победителей не судят. Вот, дескать, сделает он с Раневской те же фрагменты, которые уже отсняты с утвержденной актрисой, и привезет их на просмотр к Большакову. Тот все увидит и согласится.

Дерзость в отношении Фаины Раневской была спрятана поглубже. Актриса, конечно же, поняла, что Эйзенштейн решил сыграть втихую, просто использовать ее. Он не попытался еще раз убедить Большакова в необходимости смены актера на роль. Это была настоящая авантюра. Раневской предстояло сыграть в ней безропотную особу, тупо послушную великому режиссеру.

Был еще один момент, который надеялся использовать Эйзенштейн. На то время Фаина Раневская осталась без роли в театре. Так получилось – закрыли спектакль, в котором она играла. Это не было чем-то удивительным. Вот, нашли вершители советской идеологии что-то этакое, несвоевременное, а то и вредное, и закрыли. А в новом спектакле для Раневской роли пока не было. Остаться без роли – сидеть без денег. Эйзенштейн прекрасно понимал это.

Может быть, что-то вышло бы и иначе? Вдруг Раневская, сама изрядная авантюристка, и согласилась бы с предложением Эйзенштейна? Допустим, Большакова убедили бы сцены, сыгранные ею.

Но в это время Фаина Раневская переживала куда большую беду, чем отсутствие ролей в театре. Да, ей было очень тяжело. Артистке пришлось распродавать то, что не казалось на тот момент необходимым, во многом стеснять себя. Но Фаину Раневскую быт не волновал никогда. Она вообще очень странно относилась к деньгам, особенно с точки зрения советского обывателя. Артистка не любила деньги и никогда их не считала.

Куда больше Раневскую волновал вопрос здоровья Анны Ахматовой, которая заболела. Фаина Георгиевна взвалила на себя все обязанности врача, сиделки, добровольной домработницы своей подруги.

Поэтому предложение Эйзенштейна очень больно резануло ее самолюбие в тот момент. Она даже не ответила на его телеграмму.

Режиссер через общих друзей еще раз передал Раневской свое предложение. В нем содержался весьма прозрачный намек на то, что она сможет значительно улучшить материальное положение. «Хоть денег заработает, дура, если даже и не утвердят на роль».

Фаина Раневская нисколько не колебалась с ответом.

– Передайте Эйзенштейну, что я лучше стану продавать кожу со своей задницы, чем сниматься в его паршивом кино!

Ну что ж, так ему и передали.

Прошло некоторое время, запомнившееся ей безденежьем и нервным истощением из-за болезни подруги. И вот от гениального режиссера последовал ответ. Через друзей он спрашивал у Раневской, как идет торговля кожей с ее задницы.

Как надо было поступать Фаине Георгиевне, что отвечать?

А ничего она не ответила. Потому что догадалась: Эйзенштейн понял ее состояние на тот момент. Он сообразил, что она сама догадалась, какую роль ей предстояло сыграть в игре с Большаковым. До режиссера дошло, что актриса имела полное право ответить ему именно так.

Поэтому он и сам изъяснялся в таком же стиле. В итоге состоялся обмен уколами между двумя людьми, которые уважали друг друга за мастерство и ум и могли прощать мелкие обиды. Это было чем-то вроде игры на публику, тем более что такая пикировка отвлекла досужие разговоры от главной причины неутверждения Раневской на роль тетушки Ивана Грозного. Ни Эйзенштейн, ни сама Фаина Георгиевна не хотели, чтобы об этом говорили шепотом или вслух. Это было просто рискованно.

Еще один маленький штрих. Во время болезни Ахматовой на ее имя пришел солидный денежный перевод от незнакомого лица. Эти деньги оказались очень кстати. Думаю, Раневская вполне догадывалась, кто был отправителем.

Но на этом наша глава об отношениях Фаины Раневской и Эйзенштейна совсем не заканчивается. Кстати, наверное, неправильно мне все время писать только фамилию режиссера, невольно покрывая его слоем забронзовелой гениальности. Ведь имя-то у него было! Было. И звали его мягко и совсем по-русски – Сергеем.

Вот вы сами наверняка заметили любопытную вещь. Стоило нам прочитать имя – и перед нами не только гениальный режиссер, получивший лично от Сталина благословление на съемки одной из самых величественных исторических картин, но уже и мужчина.

Заметим справедливости ради: очень даже симпатичный. Вот как описывали его очевидцы в молодости: «Золотоволосый, с нежным цветом лица, какой бывает у рыжих людей, с тонкими бровями и с очень красивыми руками». Когда Сергей Эйзенштейн повзрослел, то: «Он не стал толстяком. Был по сложению похож на японского борца с невыделенными сильными мускулами, с очень широкой грудной клеткой и с мягкими движениями». Свои густые, но послушные волосы Сергей Эйзенштейн всегда зачесывал назад, открывая высокий и прямой лоб.

Теперь давайте подумаем вместе. Талантливый режиссер, симпатичный и сильный мужчина, умный, острослов, порядочный, умеющий признавать свои ошибки. Это с одной стороны. С другой: своенравная, но справедливая женщина, ценящая в первую очередь ум, талантливейшая актриса, интеллигентная, отвергающая мещанство во всех его проявлениях, как проказу, свободная в своем выборе и симпатичная.

Что могло быть между ними? Дружба? Ну конечно! Тот самый острейший обмен уколами и выпадами больше подчеркнул в них ум, хорошо заметный и для всех остальных, нежели нанес каждому смертельную обиду. Симпатия? Безусловно! Оба видели друг в друге таланты, не считали себя соперниками. Они были не на разных сторонах баррикады, при определенных обстоятельствах вполне могли бы оказаться в одной команде.

А влечение? А любовь с ее финальным аккордом в виде интимных отношений – могла быть?

Конечно, могла. А была?

Вот тут вопрос. Очень даже большой. Во-первых, сам Сергей Эйзенштейн никогда не распространялся о своих связях. Да, он был женат – в 1934 году состоялась его свадьба. Но в его записях, которые были опубликованы вдовой после смерти режиссера, не содержалось ничего личного. Он наверняка был из тех по-настоящему порядочных людей, которые сделают все, чтобы из-за их небрежности или недосмотра случайно не пострадали другие люди.

Во-вторых, сама Фаина Раневская наотрез отказывалась распространяться перед журналистом Скороходовым о некоторых сторонах и деталях своей жизни. Он собирался делать о ней книгу. Фаина Раневская согласилась, поскольку сама так и не смогла написать о себе больше нескольких листов.

Ему, Глебу Скороходову, она рассказывала почти все, но о своих чувствах – практически ничего. Ни слова об интимных делах. Все вскользь, полунамеком. В итоге приходится и сегодня иногда встречать мнение как будто и серьезных исследователей жизни Фаины Раневской, которые утверждают, что она, видите ли, была женщиной нетрадиционной сексуальной ориентации. Мол, поэтому и семьи у нее не было, и ни одного любовного скандала в театре, и с Ахматовой дружила.

Это точно – семьи у Фаины Раневской не было. И с Ахматовой она дружила очень сердечно. Кстати, сама поэтесса одно время открыто жила с женщиной, уйдя от мужа. Ни в одном пошлом скандале с визгом и тасканием за волосы Фаина Георгиевна замечена не была. Так что же – и с мужчинами у нее ничего не было?

А как же те юнкер и гусар, у которого некоторый орган находился на овсяном рационе? Тот самый первый актер, нагло обманувший и унизивший девушку, еще совсем юную? Как же вам тогда вот такое высказывание Фаины Георгиевны: «В нынешний театр я хожу так, как в молодости шла на аборт, а в старости – рвать зубы».

Тут все понятно? Как думаете, часто ли приходилось Раневской ходить в театр? А рвать зубы? Ну, максимум тридцать два раза, никак не больше. Нормальный человек, услышав такую фразу, придет к простому и логичному выводу: Раневская делала в молодости аборты числом не менее трех.

Выходит, что Фаина Раневская имела интимные отношения с мужчинами. Скажем категорически: она была женщиной, нормальной во всех отношениях. Внутренняя свобода в выборе делала ее связь с таким мужчиной, как Сергей Эйзенштейн, очень даже возможной.

А что же сам Сергей? Был ли он из тех, кто, имея жену, мог слегка увлечься интересной женщиной?

Давайте не станем подробно останавливаться на этом вопросе. Хотя в его воспоминаниях и нет эпизодов, рассказывающих о личной жизни «на стороне», есть масса свидетельств других людей. Да, Сергей Эйзенштейн был очень талантливым, весьма уважаемым человеком. Настоящим интеллигентом.

Именно эти качества послужили основой того, что вокруг него никогда не было сплетен и скандалов. А повод и причины имелись. Сергей Эйзенштейн, как и все художники, являлся увлекающейся натурой.

У него были большие и малые романы. Впрочем, он ясно осознавал свою способность увлекаться, поэтому сам же и сдерживал себя в своих чувствах, когда видел, что они могут привести к ненужным тратам сил и нервов его самого и близких.

Был и еще один интересный момент в жизни Сергея Эйзенштейна. Сегодня таких людей называют бисексуалами. Да, не удивляйтесь. Персон с таким складом ума и психики немного, но они есть – те, которые могут любить как мужчин, так и женщин. Сергей Эйзенштейн был именно таким. Ему случалось увлечься и актрисой, и актером.

Так что иметь мимолетную связь с Фаиной Раневской такой человек очень даже мог. Тем более его, человека высокого художественного мышления, буквально возбуждал чужой ум, способность мыслить образно и красиво.

Фаина Раневская – первая кандидатура на такой пьедестал. Согласны?

В общем и целом мы с вами вместе убедились в том, что у Фаины Раневской и Сергея Эйзенштейна были все причины для того, чтобы между ними возникло влечение. Между ними не происходило ничего такого, что могло бы в зародыше погасить это увлечение. Проще говоря, они не были ханжами и не возводили слова из Библии: «Не возжелай жену ближнего своего» в священнейший из заветов. Нормальные, свободные, творческие люди из той среды, которая никогда не была сжата монашескими нормами. Отсутствие громких любовных историй в театре могло рассматриваться как доказательство того факта, что там нет настоящих актеров.

Так была связь у Сергея Эйзенштейна и Фаины Раневской или не было?

Была!

Вы знаете, все вот это обоснование или оправдание возможности такой связи я привел вначале специально. Чтобы не огорошивать вас каким-то сообщением, а потом неуклюже пытаться оправдать его. Не зря говорят, что человек, делающий это, всегда виноват.

А сейчас – факты. Извините за то, что они будут, выражаясь языком криминалистов, косвенными.

Так вот, в шестидесятых годах минувшего века известный журналист того времени, близкий друг Фаины Раневской Глеб Скороходов принялся писать книгу о ней. Естественно, они работали вместе. У них и должна была получиться книга записей вечерних разговоров. Спонтанных воспоминаний.

Они трудились долго. Фаина Раневская вспоминала каждый раз разное, не в хронологическом порядке, а как придется. Она иной раз что-то искала в своих ящиках, вынимала из них какие-то записки, открытки, старые письма. Все это было очередным толчком к воспоминаниям.

И вот однажды Фаина Георгиевна вспомнила, что у нее еще есть антресоли. Там должно лежать нечто давнее, не очень важное, но более чем личное.

Фаина Раневская тут же взобралась на табуретку, стала шарить на антресолях и вскоре вытянула оттуда увесистую папку. Она с некоторым удивлением взглянула на эту находку, отерла ее от пыли, уселась на диван, развязала тесемки.

– Ой, Глебушка, тут такое, что мне стыдно вам и показывать! Но все равно покажу – это же было, правда? Рисунки хорошие. Он был талант во всем.

Да, в папке оказались рисунки, выполненные быстрыми, умелыми движениями если не профессионала, то, несомненно, талантливого художника. Как сейчас сказали бы, рисунки не просто фривольные, а откровенно пошлые.

Рисунков было много.

Вот Раневская, вся обнаженная, лежит в истоме на широкой кровати, а к ней строевым шагом приближается одетый гусаром… половой член!

Вы немного шокированы?

То же самое испытал и Глеб Скороходов. Еще больше он был изумлен, когда на каждом рисунке увидел размашистую, такую знакомую ему подпись – «Сергей Эйзенштейн»!

– Да, Глебушка, это Сережа озорничал. – Фаина Георгиевна без особого смущения позволила журналисту пересмотреть все рисунки. – Я была тогда так молода… Смотрите, как я выглядела! Даже не верится. – Раневская замолчала, углубилась в себя, совсем забыла о том, что рядом с ней сидит Глеб Скороходов.

Она долго вот так смотрела в никуда, а Глеб не осмеливался перебить ее задумчивость.

Потом Фаина Раневская словно очнулась, извинилась и попросила Глеба уйти.

– Что-то мне совсем ничего больше не хочется, – заявила она. – Пожалуй, я лучше почитаю Блока или Пушкина. Вы не обижайтесь, Глебушка. Старой кляче хочется побыть сейчас с другим мужчиной. – Актриса улыбнулась и добавила: – С Александром Сергеевичем, например.

Глеб Скороходов ушел, пораженный этим небольшим, совсем даже частным открытием. То, что он увидел на рисунках, изумило его. Да, почти все они были выполнены в манере пошловатого эротического юмора, к тому же имели отнюдь не безобидные подписи. Эти произведения явно выходили довольно далеко за грань того, что дозволено в открытом обществе. А вот если в закрытом, наедине?..

Вот еще пример. Фаина Раневская, опять-таки обнаженная, стоит на коленях перед огромным членом. И все это подписано: «Кающаяся Фаина-блудница».

Глеб Скороходов знал, что Сергей Эйзенштейн неплохо рисовал натуру, часто делал даже наброски сцен своих фильмов прямо на съемочных площадках, пользуясь карандашом или кусочком угля. Глеб сам когда-то несколько месяцев занимался рисунком и сейчас безошибочно определил, что рисунки обнаженной Фаины Раневской сделаны с натуры! На это указывали проработка мелких деталей, выдержанные пропорции тела в самых разных позах и многое другое. Внимательному и опытному человеку сразу ясно, как именно был выполнен рисунок.

Все рисунки были сделаны очень быстро, так что ни о каком долгом позировании не могло идти речи. Немаловажным был и тот факт, что практически на каждом рисунке присутствовали детали мебели, оформления помещения. Много всякого и разного.

Это все говорило только об одном. Такие рисунки мог сделать лишь тот человек, которого Фаина Раневская подпустила к себе так близко, как только могла. С которым у нее были интимные отношения. Не просто какой-то там секс, но очень доверительный, я бы даже сказал – дружеский, что ли, наполненный искренним уважением друг к другу.

Несомненно, когда-то Сергей Эйзенштейн делал эти быстрые наброски. Фаина Раневская ненадолго застывала в той позе, которую желал изобразить художник. Зачем это было нужно? Ну, мало ли что приходит в головы людям, проникшимся самым полным доверием друг к другу.

Завтра вечером, как и было предварительно договорено по телефону, Глеб Скороходов пришел в квартиру Фаины Раневской. Он собирался вести свои записи дальше. Той самой папки с рисунками Глеб не увидел.

– Знаете, Глебушка, пока я жива, не нужно об этих рисунках говорить ничего и никому, – попросила его Фаина Раневская. – Эта была игра. Я говорю о рисунках. Ну, вы все понимаете, а рисунки – это игра…

Да, это была игра. Вот такая интересная. Сергей Эйзенштейн иной раз просил Фаину Раневскую застыть в той или иной позе, быстро делал набросок.

Фаина Георгиевна должна была угадать, что в итоге получилось на рисунке, каков сюжет, каково название. Вначале она почти никогда не угадывала, а потом – научилась. Тем более что Эйзенштейн делал свои рисунки на уже известные, в том числе и библейские сюжеты – как та «Кающаяся Фаина».

У отношений Фаины Раневской и Сергея Эйзенштейна не было, да и не могло быть никакого будущего. Они оба это прекрасно понимали, знали, что сейчас просто им выпало такое время – побыть вместе, получить удовольствие от непринужденных встреч, где каждый был одновременно и ведомым, и ведущим. Умные, интеллигентные люди все отлично разумели. Поэтому их разлука и прекращение отношений не вызвали ни скандалов, ни взаимных оскорблений, ни глупых слез.

«Все было честно», – подчеркнула Фаина Раневская.

Честно со всеми: со зрителями в зале, с самой собой на сцене, с соседями по дому и с мужчинами.

Раневская и товарищ Большаков

Фаина Раневская была умной, интеллигентной женщиной, начитанной, прекрасно знающей литературу и театр. Она не могла терпеть в людях хамства, невоспитанности, а еще больше – воинствующей глупости и серости. Именно последним качеством могло похвастаться великое племя чиновников, которое разрасталось в тогда еще молодом советском государстве со скоростью и неотвратимостью раковой опухли.

У многих из тех, кто знал Раневскую, еще в те времена возникало недоумение. Да оно и сейчас никуда не делось. Почему Раневская была иной раз настолько нетерпима, язвительна, остра, бесцеремонна, а то и груба? Чего ради эта интеллигентная женщина иной раз угощала общество солеными словечками? И вот что еще интересно: почему вся эта грубость не приставала к ней? Как вышло, что она снискала себе славу не грубиянки, но умнейшей особы, мастерски владеющей острым словом?

Ответ, как мне кажется, лежит на поверхности. Фаина Георгиевна вынуждена была так вести себя, потому что находилась на войне. Да, именно так: на войне с хамством и бесталанностью, с чиновничьим беспределом. Всеми фибрами души она ненавидела вчерашних безграмотных революционеров с отсутствием хоть каких-либо зачатков внутренней культуры. Эти субъекты нагло принимались командовать во всех областях жизни, в том числе и в искусстве. Они нивелировали, подминали под свое зачаточное мировоззрение всю его сложность и многогранность.

Для этих людей грубая прямолинейная идеология была мерилом всякого творения в искусстве. Самое страшное то, что именно такие вот функционеры, наделенные нюхом собак-ищеек, выискивали в сценариях и текстах «чужеродные» элементы. Именно они диктовали в той жизни, чему быть на сцене, в кино, в выставочном зале, а чему лежать на полках. Какому режиссеру ставить спектакли и фильмы, получать ордена и премии, а какому – гнить в Сибири на лесоповале.

Фаина Раневская не могла сдерживать себя не потому, что была просто скандалисткой. Нет! Она часто видела, как серость и безмозглость пытаются диктовать культуре свои законы, управлять ею. Фаина Георгиевна стремилась не только защитить искусство, но и поставить на место очередного «управителя», так подчеркнуть его безграмотность, нижайший культурный уровень, чтобы даже он сам это понял. Это была ее личная война. На горизонте не виделось ее победы, но она не собиралась сдаваться.

Коммунисты поняли, что искусство является самым мощным оружием на фронте идей, и тут же попытались взять контроль над ним. Многочисленные комитеты, созданные большевиками, с одной стороны, как будто регулировали финансовые средства, поддерживали и опекали культуру. С другой стороны, тот же Комитет по кинематографии в самое короткое время стал не просто распорядителем денег, но и цензурным органом. Все как положено. Кто имеет деньги, тот и правит балом. А в стране, где частного капитала нет и быть не могло, буквально все решения принимали советские чиновники.

Самым грозным таким человеком для всех работников кино – режиссеров, сценаристов и актеров – был товарищ Большаков. Он возглавлял Комитет по кинематографии. Да, тот самый Большаков, который не дал сниматься Фаине Раневской в фильме Сергея Эйзенштейна «Иван Грозный», не утвердил ее на роль тетушки царя. У товарища Большакова было самое правильное имя – Иван.

Иван Григорьевич был вершителем судеб, дарителем свобод и душителем идей. Но не богом, а все-таки очень даже смертным существом. Господь в те времена, как оно и положено, был только один – товарищ Сталин.

Справедливости ради нужно сказать, что Большаков был человеком с образованием. Он окончил Московский институт народного хозяйства им. Плеханова в 1924–1928 годах. Уже в то время Иван проявил себя, что называется, активным товарищем, исполнял разные обязанности функционера. Его заметили и выдвинули в инструкторы райкома профсоюзов металлистов в Москве. Ну, вы же знаете, профсоюзы – школа коммунизма, кузница кадров.

Он справился хорошо и был пододвинут поближе – стал ответственным секретарем Центрального бюро пролетарского студенчества ВЦСПС. При этом Иван одновременно учился.

Партия заметила горячие глаза товарища Большакова и направила его изучать основы своей же идеологии и партийного строительства. Иван Большаков становится слушателем Института красной профессуры в Москве.

Ну а дальше – карьерный рост в правительстве большевиков. Для Ивана Большакова главным в кино были те задачи, которые перед ним ставила партия: развить и охватить. То есть развить кинематограф как можно шире и охватить благостным воспитательным воздействием кино все население Советского Союза.

Отдадим должное этому человеку. Деловая хватка у него была, имелось понимание необходимости развития своего дела, но все это именно в экономическом плане. Что касается непосредственно самого искусства, то тут Иван Большаков четко придерживался линии партии. Все должно быть идейно выверено, четко и недвусмысленно. Вот такой человек руководил кино в годы творческой деятельности Фаины Раневской.

Личная встреча председателя комитета Ивана Большакова и Фаины Раневской произошла в годы войны. Она была полна такого трагизма, что Фаина Георгиевна потом вспоминала о ней: «Как жаль, такая сцена пропала!»

А предстояли этой встрече вот такие события и обстоятельства.

Перед самой войной Михаил Ромм завершил работу над очередным своим фильмом, в котором снялась Фаина Раневская. Картина повествовала о событиях в Западной Белоруссии, о том самом освободительном походе Красной армии, о построении новой жизни.

Фаина Раневская играла в этом фильме женщину, хозяйку хутора. Конечно же, богатая хуторянка должна была противиться присоединению Западной Белоруссии к Советскому Союзу, вообще всему новому. В общем и целом хуторянка Роза Скороход была героем идеологически отрицательным.

Только, ради бога, не стоит думать, что Ромм сделал некую пустую агитку. Да, все в этом фильме было выдержано в верном для партии ключе. Но для Михаила Ромма, сценариста, актеров, которые играли в этой картине, было важно совсем иное: показать внутренний мир людей, втянутых в очередной виток истории. Важен был человек с его личной трагедией, с трансформацией сознания, с ломкой нравственных устоев.

В этом-то и заключается сила искусства. Оно проявляет внутренний мир человека, раскрывает весь его трагизм. Разумеется, при умелых действиях режиссера и актеров.

Съемки фильма были закончены перед самым началом Великой Отечественной войны. Чисто техническая рутинная работа по склеиванию многих сотен метров кинопленки завершилась буквально в ночь на 22 июня 1941 года.

Конечно, фильм на экраны тогда не вышел. Время потребовало от кинематографа совершенно нового продукта: патриотического, призывающего народ подниматься на борьбу с фашизмом.

В эти дни, кстати, проявился незаурядный талант Ивана Большакова в плане реорганизации всего своего хозяйства. Нужно было провести эвакуацию киностудий в Среднюю Азию, организовать там их работу и руководить ею из Сибири. Туда было эвакуировано будущее министерство по кинематографии. На первое место в работе кино встали документальные фильмы, короткие агитационные журналы.

Но шло время, война стала затяжной. Вдруг со всей очевидностью всплыло неотвратимое: эта беда всерьез и надолго. Да, страна воюет, но люди-то в ней живут! Они должны потреблять все продукты цивилизации, в том числе и культуры. Они должны быть качественными, дополнять бесконечный, на скорую руку сляпанный агитационный материал.

Неудивительно, что это поняли и большевики, не последнее место среди которых занимал товарищ Иван Большаков. Кинематографу страны была поставлена новая задача: дать хорошее кино. Настоящее искусство. Трагедию, комедию, драму, но такой продукт, который вызывал бы у зрителя катарсис, пусть и короткий.

Тогда Иван Большаков вспомнил о фильме Михаила Ромма «Мечта», который сейчас пылился на полках.

Здесь нужно сказать вот что. Кое-кто эту картину все-таки видел. У советского руководства в те времена было принято устраивать вначале просмотры для своего самого близкого окружения, потом – для товарищей из дружественных стран. Оценивалась их реакция.

Помните, наверное, такой знаменитый фильм на все времена – «Белое солнце пустыни»? Он точно так же был уже готов, но бдительные церберы коммунистической цензуры усмотрели в нем нечто. Вот не так как-то Гражданская война показана!.. Не хватает руководящей роли партии в этой борьбе.

Фильм лежал на полке. Не увидеть бы ему света, если бы кто-то не предложил посмотреть этот фильм… товарищу Брежневу, в то время отдыхавшему на даче. Леонид Ильич был сентиментальным человеком, фильмы любил всякие и разные. День был серый и скучный. Почему бы товарищу генеральному секретарю не развлечься?

Брежнев посмотрел фильм «Белое солнце пустыни». Потом он спросил, как давно картина лежит на полке. Почему ему раньше не показывали это кино? Замечательный фильм! Именно после этого «Белое солнце пустыни» взошло во всей своей изысканности над бескрайними просторами Советского Союза.

Так было и с картиной «Мечта» Михаила Ромма. Фильм, скрытый от глаз советских людей, успели посмотреть все члены ЦК, его показывали самому Рузвельту и Теодору Драйзеру. Данные персоны пришли в полный восторг от этого кино, хотя им были совершенно чужды проблемы западнобелорусских крестьян. Искусство не имеет границ ни в расстояниях, ни в умах.

Иван Большаков испрашивает разрешения на выпуск фильма. Получает его. Просматривает сам еще и еще раз с карандашом. Что сейчас, с учетом войны, в картине нужно поправить или совсем убрать? А потом он позвонил Михаилу Ромму в Ташкент и пригласил его в Москву для встречи, получения инструкций и доработки фильма.

Фаина Раневская узнала о правительственной телеграмме от жены Михаила Ромма и обрадовалась. Даже очень. Актриса считала, что свою роль в этом фильме, пусть и не главную, она сумела раскрыть максимально, как только возможно, выложиться, что называется.

Но вслед за радостью в душу Фаины Георгиевны закралась тревога. Если фильм выпускают на экраны, то зачем нужно вызывать режиссера? Если работе дан зеленый свет, то какие такие доработки необходимы? Главное: зачем вызвали Ромма?

Фаина Раневская не знала ответов на эти вопросы. Она в сотый раз прокручивала в памяти сюжет фильма, пыталась смотреть на сцены с их, большевистской, точки зрения, стать коммунистическим цензором. Да, она, конечно же, находила какие-то мелочи, к которым могли придраться, тем более в годы войны.

Вот, скажем, в титрах указан композитор, поляк. Где сейчас этот человек? Вопрос не простой. Вот город Львов. Но он сейчас под фашистами. Этот кадр с указанием названия города наверняка нужно выбрасывать, чтобы не вызывать у советских людей чувство горькой утраты.

Как показали дальнейшие события, Фаина Раневская вполне могла бы исполнять обязанности красного цензора. Практически на те же самые нюансы указал Михаилу Ромму и Иван Большаков. Но Фаина Георгиевна не подозревала, как глубоко пытается влезть цензура, под каким самым неожиданным углом она всматривается в героев, их поступки.

Иван Большаков достаточно мягко побеседовал с режиссером о фильме, о необходимости внесения каких-то правок. Ромм согласился – потери для картины были незначительны. Но затем Большаков заговорил о динамике сюжета, о необходимости скорейшего развития действий, о некоей затянутости отдельных мест. Для увеличения этой самой динамики он сразу предложил убрать из фильма встречу Розы Скороход со своим сыном в тюрьме.

Михаил Ромм подскочил. Как же так? Да эта сцена, мол, сама по себе очень динамична! Что же вы меня обманываете?

Тогда Иван Большаков сказал прямо. Дескать, есть установка товарища Главнокомандующего, что врага жалеть мы не имеем права. Роза Скороход – враг. Это верно, товарищ Ромм? Если так, то Розу Скороход мы жалеть не должны. А вот в этом эпизоде она вызывает искреннее сочувствие. Как же так получается? Вот мы с вами понимаем и допускаем, что у врагов могут быть самые человеческие чувства: материнская любовь, например. Поскольку мы с вами образованны и все такое. Но советский человек в массе своей не получил еще должного образования, может и растеряться, не понять. Как же так? Враг – и вдруг мать?

Вырезать. Однозначно.

Ромм тут же связался со своей женой и рассказал ей все. Та нашла Раневскую…

Фаина Георгиевна была в отчаянии. Для нее этот эпизод являлся центральным в фильме. Именно здесь раскрывалась вся внутренняя трагедия женщины, противоречивость мира в целом, в котором он оказался после известных исторических событий.

Для Фаины Раневской, человека искусства, никогда не могло существовать только две градации: черное и белое, красное и коричневое. Она прекрасно понимала, что человек сам по себе необычайно сложен, а уж мать – и подавно. Встреча Розы Скороход с сыном в действительности должна была вызвать у зрителя самые элементарные чувства: сострадание, понимание неотвратимой беды другого человека.

Во всех ситуациях люди должны в первую очередь остаться людьми, и только потом делиться на красных и белых. Такая вот истина подчеркивалась в этом эпизоде. Каждый человек – это целый мир страстей, настоящая ценность. Эту мысль, звучащую гуманистическим аккордом, пыталась донести до зрителя Фаина Раневская в коротком эпизоде фильма.

И вот теперь ее Роза Скороход становилась всего лишь врагом советской власти. Пустой и прямолинейной особой. Такую не жалко, если она будет перемолота в жерновах, крутящихся ради построения новой жизни.

Этого Раневская допустить не могла. Нужно было что-то делать, что-то предпринимать. Но что? Ехать в Москву из Ташкента без приглашения? Но это в условиях эвакуации без всяких шуток приравнивалось к дезертирству с поля боя. Когда Раневская явится в московский кабинет Большакова, тот вызовет охрану. Фаину Георгиевну препроводят на Лубянку безо всякой оглядки на ее прошлые заслуги.

Писать? Слать гневные, просительные письма и телеграммы? Полноте, они даже не дойдут до Большакова. А если дойдут, он не станет на них отвечать.

Что делать? Как поступить?..

Добрым людям помогает Бог, если никто больше не может этого сделать. Так случилось и с Раневской. Спустя два дня после получения телеграммы от Ромма стало известно, что Большаков прибывает в Ташкент для встреч с руководителями киностудий, режиссерами, актерами. Будет организован и прием по личным вопросам.

Фаина Раневская записалась на этот прием.

То внутреннее напряжение, которое она испытывала на тот момент, может передать только один факт. Все три часа ожидания своей очереди в тесной и душной приемной временного кабинета Большакова Фаина Раневская простояла на ногах. Ей несколько раз предлагали присесть, но она тихо и вежливо отказывалась. Актриса промолчала все это время, ни с кем не вступала в разговоры, не шутила, не отпускала острот. Ее состояние заметили все и поняли, что для Фаины Раневской этот визит – один из главнейших в ее жизни.

По сути, так и было. Фаина Раневская шла к партийному функционеру с намерением отстоять свою сцену в фильме. То средство, которое она выбрала для этого, было не просто рискованным. Прямо из кабинета она могла оказаться в камере НКВД.

Наконец-то пришла ее очередь. Фаина Раневская зашла в кабинет. Большаков сидел за длинным столом, поднял на ее глаза и кивнул. Мол, присаживайтесь. Раневская осталась стоять.

Большакову пришлось подняться. Все же он был мужчина. Да и постоянное общение с культурными людьми сделало из него более-менее воспитанного человека. Партийный функционер сам подошел к Раневской, выдвинул один из стульев и предложил ей присесть уже голосом.

– Спасибо, я не надолго, Иван Григорьевич, – отказалась Раневская таким голосом, что лицо Большакова изменилось – он почувствовал все внутреннее напряжение актрисы. – Вы собираетесь вырезать сцену встречи Розы Скороход в тюрьме со своим сыном в фильме «Мечта», правильно? – спросила Раневская все тем же металлическим, полным внутреннего надрыва голосом.

Иван Большаков растерялся. Он не стал садиться в кресло, ходил вокруг актрисы, неуклюже жестикулировал и говорил, волнуясь и сбиваясь:

– Фаина Георгиевна! Дорогая моя! Поймите, что ваша Роза Скороход – враг. А сейчас идет война. Мы не можем позволить себе какие-то сентиментальные чувства по отношению к врагу. Нельзя так, милая. Что испытают наши люди, посмотрев эту сцену? Они станут жалеть. Кого? Врага! Нет-нет, потом, когда наш главный на сегодня враг будет разбит, мы восстановим эту сцену. Тогда она подчеркнет нашу гуманность, готовность прощать заблудших и сострадать им, но сейчас… никак нельзя. Вы же прекрасная актриса и без данного эпизода. Ваша игра в этом фильме, скажу вам по секрету, была очень высоко отмечена самим Теодором Драйзером. Знаете, он в восторге был, тут же рекомендовал фильм Рузвельту. Тот смотрел, тоже заметил вас и отметил. Хочу сказать еще больше. Вас заметили еще до финальной сцены. Ну, право же, фильм ничуть не пострадает, его главная идея только приобретет бо́льшую выразительность и остроту. – Большаков говорил и говорил, приводил примеры, кружа вокруг Раневской.

Она почти не следила за ним, потом неожиданно перебила его нелепые оправдания холодным вопросом:

– Иван Григорьевич, вы знаете, что такое диалектика?

Большаков оторопел. Такого вопроса он никак не ожидал. Функционер принялся что-то вспоминать из курсов партийной школы, даже достал из глубин своей памяти Гегеля. Но Фаина Раневская взглянула прямо в глаза Большакова с такой ненавистью, что он замолк на полуслове, даже отшатнулся назад и так замер.

А она заговорила очень тихо:

– Если вы, Иван Григорьевич, не восстановите эту сцену, я убью вас. Меня ничто не остановит.

Раневская не стала ждать ответа. Она медленно повернулась и вышла из кабинета. Растерянная секретарша заглянула через открытую дверь и увидела Большакова, замершего без движения посреди огромного пустого кабинета. Она осторожно прикрыла дверь и не стала ничего спрашивать. Только спустя десять минут Большаков вызвал ее к себе и велел приготовить чаю. Несколько посетителей, которые еще оставались в приемной, враз как-то сникли и медленно, по одному, ушли. Все они шепотом предупреждали об этом секретаршу.

Фильм «Мечта» Михаила Ромма появился на экранах спустя месяц. Сцена встречи героини Фаины Раневской Розы Скороход со своим сыном в тюрьме в нем присутствовала.

Мне остается лишь добавить, что Большаков более месяца каждое свое утро начинал с просмотра центральных газет. Но ни один журналист не сказал ни слова о некоей жалости к врагу. О фильме писали только как об очередном успехе передового советского кинематографа.

Фаина Раневская и плотник-лесоруб

Эта актриса никогда не ставила себе цель понравиться людям. Ни зрителям на сцене, ни простым соседям, прохожим, знакомым. Она жила и вела себя максимально естественно, поступала во всем по тем внутренним законам, которые в ней были заложены с детства и вырабатывались простой житейской практикой.

Иной раз кажется удивительным вот такое сочетание. Мгновенное перевоплощение на сцене, вхождение на киносъемочной площадке за один шаг в нужный образ и одновременно полное нежелание играть в реальной жизни. Кому-то Фаина Раневская может показаться этакой простушкой. Ведь, имея определенные актерские навыки, можно легко и непринужденно решать многочисленные жизненные проблемы и вопросы!

Но факт остается фактом. Раневская могла промолчать, не ответить на вопрос, уйти, не вступая в спор. Но она никогда не позволяла себе врать, не могла кривить душой в разговоре, была предельно искренней в отношениях.

Причем в отношениях абсолютно со всеми! В этом и заключался ее истинный гуманизм. Она не делила людей на некие группы своим отношением к ним.

Это была отнюдь не простота и не неумение жить, а тот самый жизненный принцип, который Фаина Георгиевна Раневская считала основой нравственности. Искренность чувств, открытое выражение собственного мнения, отстаивание своей истинной позиции в любых условиях, перед каким угодно человеком. Она никогда и ни для кого не делала исключений. Такая открытость Фаины Раневской особенно быстро обезоруживала мужчин.

Этот небольшой случай в жизни Фаины Георгиевны произошел в годы Великой Отечественной войны. Как вы знаете, в то время она, как и вся творческая элита, была переселена в Среднюю Азию. Солнца там было много, а вот еды – совсем мало. Артисты не относились к той категории граждан, для которой правительством были бы установлены более-менее приличные нормы снабжения продовольствием. Жили впроголодь все: знаменитые режиссеры и рядовые артисты, известные всему миру поэты и писатели. Это же не народные комиссары, не партийные руководители.

Чтобы как-то выживать, не слабеть вовсе, не падать в голодные обмороки на репетициях и спектаклях, они торговали, чем уж могли, вернее сказать, меняли на пресные лепешки, на картошку одежду из своего гардероба. Это было единственным подспорьем.

Да и с жильем была беда. Их селили в глинобитные домики, где зимой становилось страшно холодно, сыро и неуютно. Можно натопить печку, если есть дрова. Но они в Средней Азии почти так же дороги, как хлеб.

Там, в весеннем и неуютном, промозглом и сыром Ташкенте Фаина Раневская повстречала Анну Ахматову. Известная поэтесса жила в маленькой лачуге, где умещались только топчан да небольшая глиняная печка.

На этом топчане и лежала Анна Ахматова, укутавшаяся в старый плед. Она кашляла время от времени.

– Простите, дорогая Фаина, у меня нечем вас угостить. – Анна Андреевна робко улыбнулась, уселась, прислонилась спиной к холодной стенке, зябко передернула плечами. – Где-то там должны быть несколько картофелин. – Она показала рукой вниз, под топчан.

– Так давайте их сварим! – тут же предложила Фаина Раневская. – Вы лежите, не беспокойтесь, я сама все сделаю. Вот, есть котелок, а воды сейчас ой как много! Мы не станем чистить картошку, сварим ее в мундирах!

– У меня нет дров, дорогая Фаиночка, – виновато ответила Анна Ахматова. – Уже третий день совсем нет.

– Дрова мы сейчас найдем! – Раневская поднялась. – Я очень скоро вернусь!

Она вышла из хижины, огляделась. Где искать эти проклятые дрова? Вокруг – ни деревца, ни кустика.

Фаина Раневская пошла вдоль лачуг. За ними, вдалеке, она увидела ряд убогий строений – какие-то сарайчики. Актриса решила, что там наверняка найдется чем поживиться. Может, какая доска лежит бесхозная?

Но вокруг сарайчика было пусто – только мокрый песок и камни. Безлюдно, даже не у кого что-то спросить. Фаина Раневская шла вдоль сарайчиков, заглядывала в широкие щели хиленьких дверей. Везде и все было одинаково. Тот же самый песок и плоские камни.

Но в одном совсем ветхом сарайчике Раневская увидела то, от чего сердце ее радостно забилось. Там лежал толстый сук какого-то дерева. Фаина Георгиевна подергала за ручку, хилый засов поддался, старенькая дверка распахнулась. Ничуть не смущаясь, Фаина Раневская вытащила сук наружу. Он был прекрасный! Сухой, твердый, просто просился в печурку.

Она потащила сук к хижине, потом растерянно остановилась на дороге. Что дальше делать с этим деревом? Не толкать же его целиком в печурку – не влезет, да и как разжечь?

Прошло несколько томительных минут ожидания. Никого нигде. К кому идти за помощью, в какую дверь стучаться, если здесь почти все точно такие же, как Анна Ахматова и сама Раневская?

Наверное, ангел-хранитель актрисы был рядом с ней. Не просто же так через несколько минут из-за переулка вдруг показался мужчина, на плече которого был топор, а в руке – пила! Фаина Раневская буквально подскочила на месте, схватила свой тяжелый сук и заторопилась к нему навстречу. Ведь он в любой момент мог куда-либо свернуть. Нет, не свернул. Этот человек стоял и без улыбки смотрел на женщину, спешащую к нему, суровый, черный от загара, въевшегося в кожу.

– Послушайте, дорогой мужчина, миленький!.. Вы не могли бы разрубить этот сук на дрова, чтобы ими можно было растопить печку?

– Отчего же нет? Могу, – ответил мужчина, снимая топор с плеча.

– Но у меня нечем заплатить вам за работу, – призналась Раневская. – Я актриса…

– Можно и бесплатно, – ответил тот, нанеся первый удар топором. – Хорошее дерево, жарко и долго гореть будет. Где взяли такое?

– Я должна вам признаться, что украла этот сук, – выдала очередное откровение Раневская.

– А зачем украли? – ровно спросил мужчина, продолжая работать топором.

– Вот в том доме, – Фаина Георгиевна показала рукой, – сейчас проживает одна из самых лучших поэтесс России. У нее сыро и холодно, но есть несколько картошек. Мы хотим развести огонь…

– Хорошее дело, – оценил поступок Раневской мужчина. – Женщина должна быть в тепле и сытости.

Пока они так переговаривались, у ног Раневской росла горка настоящих дров, сухих, крепких. Мужчина расщепил одно полено на лучины для растопки.

– Вот!.. Пусть вам будет тепло. – Он закончил работу, закинул топор на плечо и степенно двинулся дальше.

Счастливая Раневская собрала все до щепки и побежала к Анне Ахматовой.

– У нас будет горячая печка, – с порога закричала она. – Сейчас сварим картошку!..

– И чай из трав. – Ахматова улыбнулась.

Она во все глаза смотрела на Фаину Раневскую и дрова, которые та выгрузила у печки и сейчас запихивала в топку.

– Откуда это, Фаиночка?

– Своровала, – небрежно отмахнулась Раневская. – Потом мне повстречался настоящий мужчина. Он все порубил. Бесплатно. Я ему призналась, что украла этот сук. Знаете, что мне он ответил? Что женщина должна быть в тепле и сытости. Настоящий мужчина!

– Мне кажется, рядом с вами каждый мужчина захочет быть настоящим. Станет таким.

Слова Ахматовой были правдой.

Раневская и Жаров

Вы уже прочитали эпизод, в котором Сталин похвалил Раневскую, сравнивая ее игру с игрой Жарова. Кратко напомню: Сталин сказал, что, дескать, Жарова мы все любим, он актер настоящий и народный, хороший. Но во что Жарова ни одень, как ни загримируй, он так и останется Жаровым. А вот Раневская и не гримируется, а в каждом фильме – совсем другая, не узнать.

Такая оценка очень обрадовала Фаину Раневскую. Причины этого нами были рассмотрены, как говорится, со всех точек зрения.

А Жаров… затаил обиду. Самую настоящую. И вполне справедливую. Потому что можно очень долго и много награждать актера за его игру, но одно маленькое сравнение сразу затмит своей чернотой сияние всех орденов.

Сталин умел использовать принцип: «Разделяй и властвуй». Уверен, и фраза об игре Жарова и Раневской была сказана им неспроста. Нужно ли высшему руководителю страны, чтобы самая умная, культурная часть населения жила в дружбе и согласии? Нет, конечно.

Вот и проясняется главная причина появления этой и всех прочих фразочек великого вождя. Сталин безошибочно пользовался своим оружием, делал вчерашних друзей врагами, заставлял их с подозрением относиться друг к другу.

Сейчас я даже усмехнулся сам себе. Знаете, такая нелепая мысль проскочила: а что было бы в то время, будь в распоряжении тех людей наш сегодняшний Интернет, фейсбук, твиттер? Что бы там тогда стали писать? Сколько защитников нашлось бы у Жарова? Ведь человек он был очень известный. Что ни говорите, а талантливый актер. Три Сталинских премии получил – это вам не шутки.

Фаина Раневская испытала на себе плоды такой вот оценки Сталиным ее и Жарова мастерства уже очень скоро. Актрису пригласили на съемки фильма «Девушка с гитарой». Сценарий ей очень не понравился: сырой, не доработанный как нужно, не содержательный, без какой-либо изюминки. Вначале Раневская наотрез отказалась там сниматься. Ее роль в этой картине была эпизодическая, но фактурная, из тех, которые и делают кино смешным и веселым.

До этого в фильме «Весна» Фаина Раневская уже прошла, что называется, школу подобных ролей. Там она играла в паре с Пляттом, умницей, как говорила о нем Фаина Георгиевна. Они смогли вдвоем сделать буквально из ничего, из нескольких строчек сценария такой дуэт, который был с самым искренним восторгом принят зрителями.

Вот и теперь от Раневской и Плятта ожидали такой же искрометности.

Фаина Георгиевна все же поддалась уговорам. Но тут неожиданно заболел Плятт. А съемки уже начались. Те эпизодические сцены нужно было снимать здесь и сейчас. Так уж сложились обстоятельства. Тогда режиссер пригласил в пару к Фаине Раневской Михаила Жарова.

Вы будете безусловно правы, если подумаете сейчас, что ничего у этого дуэта не получилось.

Раневская пыталась из всех сил сделать из пустого сценарного эпизода нечто веселое, привлекательное. Нужен был гротеск, импровизация. Но это возможно только в том случае, если партнер стремится к тому же самому. С Пляттом все получалось. С Жаровым – ничего.

Во время обсуждения сцен он будто бы соглашался с Фаиной Раневской, вроде как интересовался каждым эпизодом. Но в момент съемок артист потухал, «сваливал» игру в обыденность.

Раневская все понимала. Жаров не мог перебороть самого себя. Она, конечно же, немного злилась, но не стала жаловаться режиссеру, устраивать сцен и разборок, винить в чем-то партнера.

Когда все эпизоды с их участием были сняты, Фаина Георгиевна лишь вскользь заметила Жарову:

– Кажется, у меня получилось сделать ту роль, за которую мне будет стыдно.

Так и вышло. Фильм провалился на показах, публика не приняла пустую комедию. Эпизоды с участием Жарова и Раневской оказались какими-то искусственными.

Пройдет время, Жаров приобретет огромную популярность со своим участковым Анискиным. Он напишет воспоминания. Конечно же, успех у этой книги будет немалый. Одну такую книжку Жаров подарит Раневской.

На ней он напишет: «Любимой Фаине Раневской. Дорогому другу, товарищу и бесконечно талантливой (образцово-показательной) актрисе. Я работаю (во всяком случае – всегда стараюсь) с оглядкой на Вас: а как и что сделала бы здесь Раневская. Всегда Ваш».

Обратите внимание: «образцово-показательной». Это ведь тонкий намек на те слова Сталина. Не забыл, помнил даже через столько лет, носил в себе обиду.

Фаина Раневская прочла надпись и рассмеялась. Она ее позабавила. Потом актриса вздохнула уже с грустью. Она все понимала. Не надо всерьез воспринимать автографы, особенно если они сделаны заранее, дома. «Всегда ваш», значит? Ну-ну.

Она как никто другой понимала, что затаенная обида прежде всего отягощает душу своего хозяина. Она не желала нагружать свое естество ненужными чувствами, которые могут лишь разрушать, а не созидать.

Фаина Раневская и директор театра

Директор театра – должность сложная. Он одновременно и царь, и слуга, и директор, и дворник, и режиссер, и продавец билетов. В общем, это такой человек, которому до всего есть дело, потому что он же за все и отвечает. В первую очередь, конечно, за жизнь самого театра.

Интересно, что имена директоров театра порой остаются мало кому известными. Вот режиссеры – это другое. Они творят. Как и актеры. А директора – люди приземленные, нисколько не творческие. Им важно «обеспечить жизнедеятельность». Чтобы лампочки горели, не холодно было зрителям, через дырявую крышу не текло, люди деньги в кассу несли.

Хороший директор понимает, что его задача в отношении актеров – создать условия для их работы. А плохой будет уверен в том, что задача актеров – играть так, чтобы были деньги для решения всех остальных проблем.

Одно время директором театра, в котором на тот момент работала Фаина Раневская, был именно такой человек. Не станем нагружать вашу память его фамилией, тем более что он благополучно исчез в Лете. Пусть так и остается – «директор театра».

Так вот этот самый директор считал себя царем-батюшкой в своем театре. Актеры были для него простыми работниками. Он не выбирал выражений в разговорах с ними, не стеснялся показывать свое невежество в вопросах культуры. В общем, хам и дурак, но с этакой житейской, кулацкой хваткой. Деньги этот субъект делал буквально из ниоткуда, был скупым до неприличия.

Как-то в нескольких гримерных комнатах актеров сделали ремонт. В частности, были заменены фанерные двери. И вот в страстном желании и здесь сэкономить хотя бы копейку директор распорядился не устанавливать на дверях внутренних защелок. Дескать, а зачем? Разве есть что прятать советскому человеку от товарищей? Да и воспитательная цель налицо. Нельзя закрыться, значит, нет возможности и заняться каким-либо непотребным делом.

Сам он, имея партийный билет в кармане, считал, что правило, обязывающее людей стучаться в закрытые двери, должно работать следующим образом. Подчиненный стучится к начальнику, тот делать этого никоим образом не обязан. Поскольку товарищи артисты являются подчиненными директора, то стучаться к ним в гримерки будет крайне унизительно для него.

Гримерные комнаты в театре на то время представляли собой небольшие закутки. Актеры могли в них переодеться, отдохнуть, подготовиться к выходу на сцену. Ключевое слово для женщины в этом перечислении – «переодеться».

И вот как теперь должна была чувствовать себя женщина, зная, что в театре полно людей?! Ведь директору с его правилом не стучаться в гримерки последовали и рабочие. Актрисе нужно переодеваться, а никакого крючка на дверях попросту нету. Попросить, чтобы прибили, – откажут. Сделать самой – на полном серьезе привлекут за порчу государственного имущества.

Ладно Фаине Раневской с ее-то отношением к обнаженности и прочим условностям. Но ведь в театре работали совсем девочки, молодые, стеснительные. Да у них от слащавых мужских взглядов кожа на ушах готова была лопнуть от приливавшей крови. Каково им было? Вот так и переодевались. Одна держала какую-нибудь ширмочку на входе, вторая в спешке стаскивала с себя одежки и надевала другое платье.

Раневская подошла к директору только один раз и заявила:

– Дорогой, мне кажется, в гримерных комнатах после ремонта исчезла одна маленькая деталька на дверях. Сейчас женщины испытывают некоторые затруднения при подготовке к выходу на сцену…

– Нету у меня денег на защелки, нету! – тут же ответил директор, все прекрасно понимая. – Их же не только купить нужно, но и за установку заплатить. Вот отремонтируем пол в гардеробе, подумаем. Вы же понимаете, дорогая Фаина Георгиевна, нет денег! Не хватает на все, с утра до вечера кручусь как белка в колесе, не успеваю затыкать дыры. Изыщем, обязательно изыщем. Потерпите, дорогая, уж как-нибудь…

Раневская ничего не ответила, но об этом разговоре не забыла.

Спустя неделю, в один из самых обычных дней, директор в десятый, наверное, раз обегал театр. Возле одной гримерной он учуял запах дыма. Курение вообще-то не запрещалось в таких местах, но тут директор заподозрил неладное. Раз там курят, но делают это тихо, значит, в гримерке, конечно же, происходит небольшая попойка.

К подобным мероприятиям он относился очень болезненно. Тут мы должны вспомнить, что практически все актеры были коммунистами, а партия требовала от своих членов соблюдения дисциплины. На одном собрании он как раз и говорил о недопустимости распивания спиртных напитков в гримерных. Директор был уверен в том, что последствием приема алкоголя могли стать всякие действия нехорошего, откровенно аморального характера.

Директор неслышно подошел к двери, прислушался и резко ее распахнул.

Фаина Раневская сидела в своем кресле, откинувшись на спинку, вся раскрепощенная, вытянув красивые ноги. Она только что затянулась папироской, теперь же спокойно глядела на директора, буквально ворвавшегося в гримерную, и медленно выпускала дым.

Директор застыл, пораженный увиденным.

Дело в том, что Раневская сидела в кресле абсолютно голая! На ней не было совершенно ничего. Самым диким для директора в этом моменте было то, что актриса даже не шелохнулась в ответ на распахивание дверей и его появление. Если бы она взвизгнула – а бабы ведь всегда так и делают, он не раз с этим сталкивался! – если бы бросилась себя чем-то суетливо прикрывать, то это было бы естественно и понятно.

Но Фаина Раневская сидела голая, во всей красоте своего здорового тела, абсолютно неподвижно, спокойно. Только глаза ее сейчас чуть сузились, а на лице проявилось что-то напоминающее чувство вины.

– Это ничего, что я курю? – просительно спросила Фаина Георгиевна у опешившего директора.

Тот сам уже не помнил, каким образом оказался за дверьми, захлопнул их и помчался в свой кабинет. Там директор выпил стакан воды, с ужасом думая о том, что это было. Первый раз он испытал самый настоящий стыд за свое поведение. Такое чувство было для него новым, неожиданным, весьма неприятным.

Директор не стал ждать завтрашнего утра. Уже через полтора часа рабочий театра устанавливал на дверях гримерных комнат внутренние защелки.

А назавтра директора остановила в коридоре Раневская. Она была с большущим букетом роз – только что закончился спектакль с ее участием.

– Это цветы для вашей жены. – Она протянула букет директору. – Спасибо, голубчик. – Фаина Георгиевна поцеловала ошалевшего мужика в щеку.

Вряд ли нужно писать еще и о том, что директор после того случая никогда больше не вламывался без стука в гримерные.

Фаина Раневская и директор санатория

Была весна, вторая или третья послевоенная. В санатории было скучно и нелюдимо. Этой порой тут отдыхали только несколько человек. В том числе группа из пяти военных, непропорционально толстых, должно быть, тыловиков. В первый же день к ним примкнула небольшая компания женщин разного возраста. Но ощущалось, что все они занимаются чем-то одним и тем же, то ли бухгалтеры, то ли счетоводы.

Фаину Раневскую, конечно же, все узнали. Еще до войны вышел на экраны знаменитый фильм «Подкидыш». Раневская сыграла в нем роль жены-мещанки Ляли. Фразочка «Муля, не нервируй меня» сделала ее известной и узнаваемой в любом обществе. Но вся беда в том, что здесь, в этом санатории, ее и принимали именно как Лялю, образ и героиню, но не живую актрису, человека, женщину, в конце концов.

Фаина Раневская попыталась было в первый вечер в столовой подружиться со всеми, но не помогла и бутылка старого коньяка. Он был выпит безо всякого восторга, как самая обыкновенная водка. Раневской бросили пару-тройку пустых фраз, а потом она почувствовала себя лишней. Внезапно и очень явственно.

Зачем актриса согласилась сюда ехать? На кой ляд ей был нужен этот санаторий? Все врачи: «Вам следует отдохнуть! Вам обязательно нужно сменить обстановку». Хорошо, сменила. Всучили путевку в этот захудалый пансионат, где есть все и нет ничего. В наличии ежедневные газеты, лесопарк, неплохая, в общем-то, столовая. И одиночество. Его было так много, что Фаине Георгиевне уже не хватало общения.

Нет, даже не общения. Ей не хватало чего-то родственного, близкого, такого человека, с которым можно было бы и говорить, и молчать. Без этого ей было очень тяжело. Фаина Раневская с волнением думала о том, что настоящее одиночество становится для нее в действительности чем-то очень болезненным.

Там, в Москве, его тоже вполне хватало. Но оно было каким-то регулируемым, что ли. Фаина Георгиевна могла позволить себе как быть одной, так и оказаться в центре шумной компании или за беседой с человеком, близким душой. А здесь была тишина. Вечерами можно было говорить по телефону, но Раневская понимала, что это ее не спасет.

В санатории были поварихи и работницы столовой. Но они оказались вороватыми тетками, главная забота которых состояла в том, чтобы украсть чего-либо побольше и незаметно унести по тропинке в ближайшие кусты. Там увесистые сумки подхватывали быстрые длинноногие мальчуганы, суровые на вид.

Все это Фаина Раневская увидела во второй же вечер. Ей было неприятно думать об этом воровстве, гадко представлять, что этот санаторий работал и в военное время. Эти самые тетки с одутловатыми лицами и маленькими бегающими глазками точно так же таскали в кусты продукты. Вовсе не объедки со столов, а то, что они не докладывали в порции.

Был в санатории какой-то мужик, то ли дворник, то ли садовник, то ли рабочий. Во всяком случае, он занимался всем: утром тяжело махал огромной метлой, в обед возился в кустах сада, во второй половине дня мог ремонтировать забор. Фаина Раневская попыталась поговорить с ним, но ничего хорошего из этого не вышло. Она была обескуражена его жуткой ограниченностью, каким-то просто невероятным нежеланием этого человека выйти за предел своих собственных границ, установленных им же ради спокойного существования.

Раневской впервые показалось, что ее уверенность в том, что каждый человек представляет собой необыкновенно сложный и загадочный мир, несостоятельна. Она увидела тех персонажей, которых ее заставляли играть в первых спектаклях в далекие двадцатые годы. У этих живых схем, людей-роботов была одна-единственная цель в жизни.

Актриса утешала себя тем, что ей нужно побольше пообщаться. Может быть, это она сама виновата? Люди боятся знаменитой артистки или ее семитского лица? Вдруг они не в действительности такие, а просто сидят в коконе, свитом ради собственной безопасности?

На третьи сутки Фаина Раневская нашла себе друга и собеседника на долгие дни – пока не уехала. Это была тощая сука с огромным пузом и свисающими темно-розовыми сосками.

Собака боязливо пробежала из близкого леса к тыльной стороне здания, где находилась кухня, обнюхала место, куда работницы выливали воду. Она нашла там что-то съестное, тут же его судорожно проглотила, прогнувшись всем телом. Животина воровато огляделась по сторонам и тут встретилась со взглядом Фаины Раневской – та все это время наблюдала за собакой.

Собаки понимают взгляд человека куда лучше, чем сами люди. Беременная сука долго смотрела на Раневскую. И они поняли главное в жизни друг друга – безысходное одиночество.

Раневская подошла поближе, сука отбежала подальше. Жизнь наверняка научила ее не особенно доверяться только одному взгляду.

Фаина Раневская через заднюю дверь заскочила на кухню.

– Девочки, милые, – поспешила она успокоить встревоженных работниц, которые, отдуваясь, пили горячий чай с булками. – Уж простите меня, нет ли у вас каких косточек для собаки? Я даже заплачу вам, – уточнила она, увидев совсем не светлые лица.

Тетки нашли несколько куриных костей с остатками мяса, еще Фаина Раневская выпросила у них хлеба. С этим угощением она вышла из кухни, увидела, что собака отбежала дальше в лес, но сидит на опушке, ждет. Уж не ее ли?

Раневская двинулась к ней. Собака отбежала еще дальше. Там, на опушке, Фаина Георгиевна положила на газету кости и хлеб, сама отошла. Собака подскочила к угощению почти сразу же. Голод наверняка довел ее до такого состояния, когда достаточно даже малейшего доверия для того, чтобы так рисковать.

Так они подружились – одинокая беременная собака и актриса Фаина Раневская.

Фаина Георгиевна съездила в город, купила хорошего вина и одну бутылку на следующий день принесла на кухню. Это было воспринято очень благожелательно, и теперь косточки не нужно было выпрашивать. Женщины стали сами собирать их для этой странной одинокой еврейки.

Прошло дня четыре. Сука теперь брала еду почти из рук Фаины Раневской. Они беседовали. Конечно, говорила Раневская, но если бы кто увидел взгляд собаки, то он бы мог бы поклясться, что та все-все понимала.

На пятый день встреч Фаина Раневская не нашла суки на месте, та не встретила ее на опушке. Актриса встревожилась, но потом поняла, что собака ощенилась – ведь было видно, что она донашивает последние дни. Но где искать животину? Жила она явно где-то в лесу. Обыскивать эти заросли?

Собака нашлась неожиданно, через пару часов. Она встретила Раневскую на территории санатория, а потом побежала вперед, оглядываясь, зовя за собой.

За какой-то будкой непонятного назначения, среди старых досок и разного хлама на чем-то грязном, бывшем в далеком прошлом фуфайкой, шевелились тельца щенков.

Фаина Раневская взвизгнула от восторга. Она брала маленьких щенков на руки, близко подносила к лицу, рассматривала.

– Уй, какие же вы блохастые! – приговаривала актриса. – Ничего, вот завтра окрепнете, я вас помою, всех до единого.

Теперь она приносила еду собаке дважды в день, не съедала свое мясное блюдо, уносила с собой. Через несколько дней Фаина Георгиевна с бутылкой вина навестила сестру-хозяйку, попросила у нее помощи. Женщины взяли с собой ведра с водой, черное дегтярное мыло, и вскоре за будкой закипела работа. Щенков мыли, вытирали, потом укладывали на старое, рваное, но чистое одеяло, которое нашлось у сестры-хозяйки.

Фаина Раневская была как никогда весела и хлопотлива. Искренняя радость светилась в ее глазах. Она с нескрываемым удовольствием занималась такой непривычной для себя работой, но управлялась умело, будто всю жизнь избавляла щенков от блох.

Все это время собака сидела рядом, следила большими глазами за женщинами, но не мешала, только иногда тихонько повизгивала. Потом пришел и ее черед. Женщины окатили молодую мамашу мыльной водой.

Раневская придерживала ее, чтобы не убежала, и приговаривала:

– Потерпи, детки малые, а и то все вынесли.

Собака не протестовала, лишь вздрагивала.

Наконец все было закончено. Пятеро щенков и их мама заняли место в своем доме, почти новом. Раневская и крышу им здесь получше сделала, и придумала, как от сквозняков защитить. Счастливая актриса ушла пить коньяк с сестрой-хозяйкой. Они отлично поработали!

Еще целых два дня длились эти радостные свидания. Собака встречала Фаину Раневскую почти осмысленным взглядом своих больших глаз. Она поправилась, шерсть на ней после мытья гладко лоснилась. Смешные щенки успокаивались и затихали в руках Раневской.

Потом… однажды утром щенки исчезли.

Фаина Раневская бросилась искать. Кто?.. Может, они еще живы?

Работницы кухни шепотом сказали: «Тот дворник».

Раневская нашла этого угрюмого, большого и нескладного человека в саду. Он не стал ожидать вопросов.

Как только Раневская приблизилась к нему, мужик опустил глаза в землю и сказал коротко:

– Утопил. Директор приказал.

Директора Раневская видела каждый день. Нет, они не встречались, но она видела, как в санаторий заезжала черная «Победа». Из нее вальяжно выбирался небольшого роста человек в шляпе, упитанный до полной овальности тела. Он осматривался по сторонам – так проверял порядок.

Недалеко от него в это время застывал с метлой дворник, готовый, как верная собака, броситься, если нужно, к ногам хозяина. Однажды актриса увидела, как директор шевелением пальца подозвал его. Этот неуклюжий человек шел к нему почти строевым шагом. Это было так унизительно, так противно, что встречаться с директором Фаине Раневской расхотелось мгновенно, хотя она и желала познакомиться с ним.

Сейчас же она шла к этому типу. Она выглядела так, что машинистка в приемной привстала, чтобы предупредить, мол, начальник занят и не принимает, но только хлопала своими коровьими глазами.

Одного взгляда Раневской было достаточно, чтобы та испуганно пролепетала:

– У себя, да, на месте.

Фаина Раневская распахнула дверь, умышленно не закрыла ее за собой и зашла в кабинет.

– Что вы… – начал было директор санатория и тут же замолк.

Он даже привстал, увидев, как к нему приближается Раневская, высокая, полная решимости.

– Это вы?! – выкрикнула Фаина Георгиевна. – Вы приказали утопить щенят?

Директор соскочил со стула. Раневская наступала на него. Он в один момент превратился в жалкого слизняка и медленно пятился в угол.

– Правила… порядок… не…

– Изувер фашистский! – Фаина Георгиевна вышла из кабинета.

Слова страшнее этих в ту пору, когда страна только начала зализывать послевоенные раны, вряд ли можно было найти.

Раневская пришла к собаке, опустилась возле нее. Животина смотрела ей не в глаза – в душу.

– Прости, милая, прости, – прошептала Раневская, поглаживая собаку по голове.

Они долго сидели вот так – одинокая женщина и собака, лишенная своих детей. Никто не видел, как собака своим теплым языком лизнула Фаину Раневскую в щеку, не давая слезе упасть на старое, но чистое одеяло, которое еще пахло щенятами.

Фаина Раневская и председатель комитета по искусству

Комитет по искусству в то время был чем-то сродни сегодняшнему министерству культуры. Во всяком случае, заведовал он всеми театрами и клубами, одним словом – тем, что в то время называлось культурой.

Случилось это в тридцатые годы. Фаина Раневская работала тогда в театре Красной армии. Не сказать, что у нее там было много ролей, да еще и первых. А жалованье актрисы напрямую зависело от количества спектаклей, в которых она сыграла за какой-то там промежуток времени.

Тут всем нам нужно учесть один маленький нюанс. Участие в съемках кино никогда не было более престижным для актеров, чем игра на сцене. Удивительно, да? Казалось бы, такая возможность – за один раз сыграть для всей страны! Но… актеры всегда ставили кино чуть ниже, чем живую сцену.

Вот я употребил слово «живая», и, мне кажется, ничего объяснять не нужно. Живая игра – это верх театрального искусства. Добавлю еще один очень серьезный штрих. Свое жалованье актер получал именно в театре. Ни одна киностудия не могла зачислить актеров в свой штат. Да, они платили гонорар, но не более.

Конечно, Фаина Раневская сыграла уже не в одном фильме, но все же она не имела столько приглашений, чтобы компенсировать недостаток жалованья в театре. В общем, в материальном плане жилось Раневской весьма стесненно.

И вот в этот момент ей приходит приглашение. Режиссер Малого театра предложил Фаине Георгиевне работать у них!

Малый театр – это история театрального искусства, престиж, годами формировавшийся костяк артистов и, главное, публики, очень знающей, образованной, интеллигентной. Да, конечно, ряды настоящих театралов значительно поредели. Выбывших классовых врагов заменили вчерашние красноармейцы и студенты. Но сам дух Малого театра и оставшиеся в живых люди из минувшего века формировали настоящего, искушенного зрителя.

Фаине Раневской было над чем задуматься. С одной стороны, у нее были прекрасные отношения со своей труппой, вполне нормальные, деловые – с режиссером. Они скандалили, ругались, спорили и работали. С другой стороны, у нее было катастрофически мало ролей. Все до единой – эпизодические, заднего плана. Не было такого спектакля, в котором она могла бы раскрыть свой талант в полную силу. И Фаина Раневская приняла решение перейти в Малый театр.

Режиссер театра Красной армии взвился от негодования. Он упрашивал, обещал, упрекал. В конце концов этот субъект совершил далеко не самый красивый поступок. Он написал статью в «Правду», где прямо говорилось о погоне Раневской за большими деньгами.

В общем, запланированный переход Фаины Георгиевны в другой театр превратился из обыденного случая – актеры ведь часто меняли свою «прописку» – в самый настоящий публичный скандал. Он только усилился, когда труппа Малого театра узнала о решении своего режиссера из этой самой газетной статьи. Актеры взбунтовались. Среди них ходили слухи о том, что Раневская будто бы претендует сразу на несколько ключевых ролей.

Тут следует немного пояснить ситуацию. В то время на театры буквально накатывались волны выпускников культпросветучилищ. Вчерашним комсомольцам, ставившим свои агитки в сельских клубах, казалось, что театр – это сущая безделица. Никаких сложностей на сцене нет. Главное – побольше патетики в словах и огня в глазах. В театры устраивали не только по знакомству. Партийные ячейки направляли туда своих самых активных и кричащих членов. Производственные коллективы двигали на большую сцену своих стахановцев, которые умели декламировать горьковского «Буревестника» в заводском клубе. Поэтому театры были просто переполнены актерами.

Как однажды высказалась о том времени сама Фаина Георгиевна: «Нет домработниц, душенька. Все ушли в актрисы».

Приход Фаины Раневской, актрисы с уже звучащим именем, в труппу Малого театра означал, что там станет чересчур тесно. Устоявшееся распределение ролей будет пересмотрено, в итоге кто-то сместится с первых на вторые, кто-то будет довольствоваться эпизодами, а кто-то по сути дела останется без постоянной работы.

К этому моменту Фаина Раневская уже ушла из театра Красной армии. Она, стараясь не афишировать этого, посетила Малый театр и убедилась в том, что страсти там накалены до предела. Актриса поняла, что ее появление здесь воспримут как приход захватчика. Ее возненавидят. Она станет причиной многих бед и неприятностей для других людей.

Фаина Раневская отказалась от предложения режиссера Малого театра, но и назад возвращаться было поздно. Она разругалась с режиссером Поповым из-за грязного пасквиля в «Правде», о котором я уже упоминал. Ведь ей совсем не обещали увеличивать жалованье в Малом театре.

Был самый разгар сезона. Это значит, что роли во всех театрах были распределены. Раневскую нигде не ждали.

Она осталась без работы и без жилья. До этого актриса имела комнатку в общежитии театра Красной армии, теперь же ей пришлось ее освободить. Единственное место в большущей Москве, где ее могли принять безо всяких объяснений и обещаний, – квартира Павлы Вульф, ее друга, наставницы и покровителя. Фаина Раневская пришла к ней и поселилась на диванчике, стоявшем на кухне.

Нет работы – нет денег. Понемногу распродавались вещи из гардероба, театральные костюмы, которые в те годы, как и прежде, каждый актер должен был готовить к спектаклям сам. Через несколько месяцев у Раневской осталось только то, что было надето на ней. Она искала любой приработок. Иногда ей удавалось заработать на ужин или два, но это было унизительно и противно. Фаина Раневская, актриса, известная всей театральной Москве, вынуждена была просить себе какой-либо эпизод в ужасном сценарии пустого вечера, проводимого в рабочем клубе где-то на окраине столицы.

Павла Вульф не могла спокойно смотреть на мучительное положение своей подруги и ученицы. Кто знает, может быть, она и поспособствовала этому, но спустя почти год Фаину Раневскую вызвали в Комитет по делам искусств, которым заведовал тогда Михаил Храпченко.

Два слова о нем.

Умнейший человек. Окончил Смоленский университет, преподавал в школе, затем – в университете. Писал, изучал литературу. Выдающийся специалист в области истории и теории литературы. Член-корреспондент Академии наук, член комитета по награждению Сталинскими премиями. Редактор журнала «Октябрь». Можно перечислить еще много разного, но лучше ограничиться тем, что ему было присвоено звание Героя Социалистического Труда за его вклад в изучение и развитие литературного творчества. Это – знаковое.

Фаина Раневская признавалась, что ничто не вызывало у нее большего уважения к мужчине, чем его ум. Храпченко она очень ценила. Актриса видела перед собой знающего человека, чувствовала волну интеллигентности, исходящую от него, и немного робела.

Михаил Храпченко вышел из-за своего стола, встретил Раневскую, провел к креслу и стал расспрашивать о делах.

Фаина Георгиевна попыталась отговориться:

– Все хорошо. Есть мелкие бытовые неурядицы. Но у кого их нет?..

Храпченко замолчал, присел за свой стол и заявил:

– Фаина Георгиевна, зачем же вы меня пытаетесь обмануть? Я прекрасно знаю, что вы сейчас без работы. Я понимаю, что значит для московского актера оказаться без работы.

Раневская сказала, что так оно и есть. Она ушла из театра Красной армии и вернуться туда не сможет, потому как очень сильно разругалась с режиссером. В Малый театр актриса прийти не смогла, несмотря на приглашение режиссера. Труппа сделала бы его виноватым в том, что положение некоторых актеров с ее приходом ухудшилось. Нет, так не получится.

– Тогда я беру на себя ответственность вместо режиссера. – Храпченко улыбнулся, быстро что-то написал на листе бумаги, потом протянул его Раневской. – Прочтите.

Фаина Раневская стала читать: «Приказываю принять в труппу Малого театра Раневскую Ф.Г.».

– Да вы что, Михаил Борисович! – вскрикнула Фаина Георгиевна. – Кем же я буду, если вы назначите меня в труппу таким вот образом? Миленький, вы же меня в гроб кладете сразу. – Она улыбнулась и продолжила тише: – Спасибо вам большое, но этого делать никак не следует. Нельзя меня назначать приказом, это будет очень болезненно для всех остальных. И для актеров, и для режиссера, и для меня. Вы же сами понимаете!..

– Да, понимаю, – чуть задумавшись, ответил Храпченко, разорвал лист со своим приказом и выбросил обрывки в урну для бумаг. – Но как же мне вам помочь в таком случае? Впрочем, есть выход. Вот такой!.. – Михаил Храпченко вытянул из стопки второй лист бумаги и быстро написал на нем несколько строчек. – Вот вам другой приказ. Я подписал его. Значит, он обязателен для выполнения всеми, кого касается.

Фаина Раневская взяла этот листок, стала читать. Брови у нее удивленно поднялись. Она растерялась. И было от чего.

В приказе значилось: «За вынужденный прогул выплатить жалованье актрисе Ф. Г. Раневской за год полностью, с момента ее ухода из театра Красной армии».

– Я не могу взять это, Михаил Борисович, – тихо произнесла Фаина Раневская. – Я очень благодарна вам, но этих денег принять не могу.

– Постойте, Фаина Георгиевна, – возразил Храпченко. – Вы не смогли работать только потому, что вас пригласили, но не взяли в труппу. Это не ваша вина. Налицо вынужденный прогул. Государство должно компенсировать вам те потери, которые вы понесли.

– Все так, уважаемый Михаил Борисович, конечно. – Раневская грустно улыбнулась. – Но этих денег я не заработала, поэтому не могу их взять. Вот такая диалектика. Для меня это уже не помощь, а покровительство. Извините, вы – умный и чудесный человек, вы интеллигент и должны меня понять. Что может быть хуже для актера, чем покровительство высокого чиновника? А вы ведь – очень высокий чиновник, несмотря ни на что. Вы же меня понимаете?

Михаил Храпченко несколько мгновений смотрел в чуть грустные глаза Раневской. Потом он медленно разорвал и этот листок бумаги.

– Вы, Фаина Георгиевна, первый человек, который заставил меня дважды в один день отменить мои же приказы. Такого в моей практике прежде не случалось, – заявил он.

– Да что вы, Михаил Борисович!.. – Раневская привстала со стула. – Это не я отменила, а ваша воспитанность. А она творит с людьми странные вещи, порой очень непонятные для окружающих.

Они не расстались друзьями. Не нужно думать, что после того случая Храпченко особо пристально следил за актрисой, ее карьерой, посылал ей цветы. Нет, этого не было. Для Михаила Борисовича это был один из рядовых эпизодов в его работе.

А вот для Фаины Раневской это был совсем не простой эпизод. Об этом случае каким-то образом узнали. Должно быть, проболтался кто-то из окружения Храпченко. Раневскую не единожды упрекали в том, что она сглупила. Мол, нужно было требовать и первого, и второго.

Фаина Георгиевна улыбалась и негодовала в ответ:

– Брать незаработанные деньги от мужчины – все равно что просить подаяние на паперти.

Вот такая была история. Впрочем, тут есть еще один эпизод, последний штрих. Я случайно отыскал его в мемуарах, автора которых уже и не помню. Этот человек вспоминает, как в пятидесятых годах был вместе с Храпченко в театре.

Во время спектакля Храпченко обернулся к нему и шепнул:

– Обратите внимание на Раневскую. Однажды она преподала мне такой урок культуры, который я не получал ни от одного профессора!..

Фаина Раневская и Сергей Михалков

Пожалуй, первым человеком, открыто высказавшемся о Михалкове отрицательно, была Фаина Раневская.

Сергей Михалков – поэт-легенда. Для одних. Все советские дети знали стихи про бесстрашного высокого-превысокого милиционера дядю Степу. А взрослые? Вы сейчас будете смеяться, но под слова Сергея Михалкова страна вставала и ложилась спать. Да Россия просыпается под них и сегодня! Гимнюк – вот такое прозвище имел Сергей Михалков среди некоторых своих коллег-поэтов, не испытывавших к нему дружеских чувств.

Да-да, слова самого первого гимна СССР, конечно же, с упоминанием там великого Сталина, написал Сергей Михалков. Пусть и в соавторстве с кем-то малоизвестным. Потом Сталин умер. Нужно было срочно менять текст гимна. Михалков предложил свои услуги, и за самое короткое время Сталин оттуда исчез. А Ленин остался. Что партии и требовалось.

Потом не стало партии и Союза Советских Социалистических республик. Осталась только Россия и по уголкам от нее – независимые республики. Опять новый гимн давай, дядя Степа. И он его спокойно написал.

Михалков почему-то ругал Сталина только после его смерти, восславлял коммунистическую партию, действующую уже без этого упыря. В 1991 году он бросился клеймить коммунистов. Но это уже после провала путчистов. До этого он был одним из немногочисленных творческих людей, вставших на их сторону.

Но путч провалился, а потом в стране началась такая неразбериха, что свои стали стрелять в своих. Кое-как улеглось, в стране воцарился мир. Пушки танков больше не били прямой наводкой по Дому Советов. Нужно было строить новое гражданское общество, прививать ему иные ценности. Начинать решили с гимна и обратились к Михалкову.

И вот он уже писал новый гимн России без коммунистов. Когда текст был утвержден, Сергей Михалков в своих интервью с той же самой детской непосредственностью утверждал, что написал гимн православной России, а сам всегда был человеком глубоко верующим. При этом никто, глядя ему в глаза, не смог бы сказать, что он лукавит, говорит неправду.

Сергей Михалков вдруг заинтересовался своим прошлым. Конечно же, оказалось, что он – выходец из дворянской семьи! Теперь народный поэт гордился этим.

Надо сказать, что практически противоположные мнения о Михалкове всегда стоят рядом. Одни с пеной у рта готовы доказывать, что он – самый беспринципный из поэтов и прозаиков, настоящий хамелеон времен как Советского Союза, так и новой России. Другие с не меньшим рвением станут говорить о его особом мироустройстве, которое базировалось на почти детской непосредственности восприятия мира. Мир менялся, вместе с ним становился иным и поэт Михалков. В душе он всегда оставался ребенком, которому нужно было рассказывать и показывать. Но не убеждать и не учить.

Как всегда бывает, правда наверняка скрыта где-то между этими полярными мнениями, но не обязательно в самой середине. Мы же воздержимся от оценки личности Михалкова. Единственное, о чем невольно вспоминается всякий раз, когда говорят об этом человеке: свое мнение не меняют никогда только идиоты и трупы. Согласны с этим?

Его взлет произошел стремительно. Вначале появился тот самый дядя Степа, а потом Михалков написал «взрослое» стихотворение «Светлана». Так звали дочь Сталина.

Что в этом стихотворении? Много разного. Отец. Дочка. Девочка не спит. Он ее уговаривает. Беспокоиться не о чем. Наш покой сторожит пограничник. В общем, отец-защитник и его дочь, которую он охраняет. А матери как будто и нету.

Сталин не мог не прочитать стихотворения с таким заглавием и остаться равнодушным к нему, потому что написано оно было талантливо. Вскоре Сергей Михалков был принят в Союз писателей СССР.

Так началась его стремительная карьера. Он пишет много разного: стихи, сценарии, прозу. В 1939 году поэт получает первый орден Ленина.

В жизни Сергея Михалкова было много тех эпизодов, за которые его будут после нещадно громить, стыдить, укорять. Ему вспомнят, как он с гневом обрушивался на Анну Ахматову. Да, было, критиковал со всем запалом, набросился на ее стихотворение, напечатанное в газете «Правда».

Потом роман «Доктор Живаго» партия посчитала вредным, самого автора, Пастернака, назвала диссидентом. Из-под пера Сергея Михалкова вышла острая басня. В ней упоминается «некий злак, который звался Пастернак».

Он был участником той травли, которая разгорелась в СССР против Солженицына и других диссидентов. Михалков писал острые статьи в ответ на решение Нобелевского комитета о присуждении премии по литературе Александру Солженицыну.

Но вот прошло время, и тот самый Михалков уже заявил, что нужно поднимать вопрос о присуждении Государственной премии тому самому Александру Солженицыну за «Архипелаг ГУЛАГ». Переродился? Или просто открылись те самые глаза, непосредственно смотрящие в мир? Кто знает.

Но самое интересное вот в чем. Михалков всегда, при любых условиях утверждал, что если он что-то говорил или совершал какие-либо поступки, то делал это исключительно из своих убеждений.

Уже в шестидесятых годах минувшего века некоторые представители творческой среды считали его откровенным приспособленцем. Один из поэтов скажет про него, что той Божьей искрой, которую он несомненно имел, Михалков освещал свой карьерный путь. Кто знает, где настоящая правда?..

Но это потом, позже. Во время войны Сергей Михалков работал корреспондентом газет «Во славу Родины», «Сталинский сокол» и радио. Он отступал до Сталинграда, был награжден орденами и медалями.

В послевоенные годы он стал для всей страны самым известным детским поэтом, драматургом. Михалков писал сценарии для детских спектаклей и мультфильмов. Давайте безоговорочно признаем, что они вызывали у детворы самый настоящий интерес и даже сегодня смотрятся с любопытством.

Вы можете сказать, что его произведения были наполнены коммунистической идеологией. Конечно. Но без этого тогда никуда.

В 1949 году Сергей Михалков пишет сценарий для серьезного фильма на важную тему. Его начинают ставить.

Фаина Раневская была приглашена сниматься в этой картине. Так она впервые тесно столкнулась с Сергеем Михалковым.

Они не полюбили другу друга. Более того, внезапно возникшее чувство антипатии к Михалкову буквально изводило Раневскую. Когда он появлялся на съемочной площадке, день для нее пропадал зря. Она всегда осведомлялась, планируется ли приезд сценариста, прежде чем соглашаться на день съемок. Сергей Михалков ревностно следил за тем, чтобы все детали сценария были поданы режиссером и актерами именно так, как видел их он сам.

Фаина Раневская вначале согласилась на роль без особых раздумий. Подумаешь, ей нужно сыграть толстую злую немку. Сыграет. Нужно только всмотреться в образ, найти изюминку. На то она и была великой актрисой. Фаина Георгиевна всегда стремилась к тому, чтобы любой, даже эпизодический образ, создаваемый ею на сцене театра или съемочной площадке, был живым, ярким, запоминающимся.

Но чем дальше Фаина Раневская вникала в сценарий, тем больше ей хотелось сейчас же отказаться от роли. Что сдерживало актрису? Исключительно чувство порядочности. Она дала согласие на съемки. Уже отснято немало дублей на дорогой импортной пленке. Уйти теперь будет просто неприлично.

Роль Раневской не была, как я уже сказал, центральной. Только несколько эпизодов. В конце концов, не Фаина Георгиевна виновата в том, как написан сценарий. Она уже снималась в фильмах, провальных по сценарию и режиссуре. Актриса давно познала чувство полной безысходности, когда самая блистательная игра актеров не могла вытянуть откровенно слабый фильм. Но здесь было нечто другое.

Давайте я кратко изложу сценарий фильма «У них есть Родина», написанный Сергеем Михалковым. Время действия – сразу после войны. Где-то там, в той части Германии, которая сейчас оккупирована английскими войсками, советские разведчики находят детский дом. Что-то типа приюта. Хозяйничает в этом заведении злая толстая немка, которую как раз и играет Фаина Раневская. Опекается приют английской армией. А вот все детишки там – советские.

Наше командование поручает группе разведчиков разобраться с ситуацией и принять все возможные меры по возвращению детей на родину – в Советский Союз. Начинается какая-то сложная тайная операция. В итоге, конечно, наши побеждают, дети со страшно счастливыми лицами приезжают на свою родину. Там их ждет светлый детский дом, блистающий чистотой, вкусный обед, заботливые воспитатели, в глазах которых от счастья блестят слезы. Пару детей, конечно же, тут же усыновляют советские люди.

Агитка? Разумеется. Еще какая. Но не только. Фаина Раневская достаточно спокойно относилась к откровенно агитационным фильмам. Для нее главное, чтобы в кино было творчество, чтобы можно было показать то, что называется художественной правдой. Но она никак не может быть построена на фактической лжи.

Это и претило Фаине Раневской. В фильме была ложь. Страшная, уродливая.

Картина была снята в те самые сроки, которые устраивали придирчивого сценариста Сергея Михалкова. В один из не самых счастливых дней для Фаины Раневской состоялся закрытый просмотр. На нем присутствовали только члены съемочной группы. Потом должно было состояться обсуждение. Вдруг какой-то эпизод покажется лишним или просто затянутым? Сразу и исправить можно.

Побежали титры, погас экран, в зале зажегся свет. Раздались аплодисменты, но не очень активные, и тут же стеснительно умолкли. Никто не поспешил с репликами. Мол, сняли, ну и хорошо. Посмотрели, ну и ладно. В смету уложились, сценарий выдержан, все правильно и идеологически выверено. Режиссер с оператором лениво обменялись мнениями на тему ракурсов в отдельных эпизодах.

Сергей Михалков на правах самого старшего и титулованного взял бразды правления в свои руки. Он пригласил всех в буфет. Под стопочку и аппетитную закуску любая тема обсуждается куда охотнее.

Все пошли. Отказываться от угощения в голодные послевоенные годы было глупо. После первых же рюмашек и проглоченных бутербродов и вправду возникло приятное оживление. Киношники начали вспоминать отдельные эпизоды, похваливать друг друга.

Сергей Михалков не был особенно тщеславным, если брать в расчет мнение трудящихся масс. Он прекрасно понимал, что восторг толпы стоит совсем недорого. По-настоящему его мастерство оценят только профессионалы, а идеологическую составляющую – власть имущие.

Но здесь, в буфете, Михалков видел перед собой самых независимых экспертов, так сказать. Значит, самых правдивых. Он явно хотел получить высокую оценку своей работы как от простых актеров, так и от режиссера. Хотя тот в его понимании был всего лишь исполнителем заказа, равно как и все остальные.

Сергея Михалкова волновало, как они оценивают фильм. В конце концов, картину посмотрят не только в ЦК партии. Мнение о ней выскажут газеты. При этом журналисты будут смотреть на посещаемость кинотеатров.

По идее, фильм должен быть беспроигрышным, потому как в нем показаны дети. Их беда, слезы и потом, в финале – счастливые улыбки. Все очень просто.

Сергей Михалков с рюмкой в руке начал обходить участников съемочной группы и с добродушной улыбкой интересоваться, мол, что да как?

«Все хорошо, – отвечали ему. – Просто прекрасно. Фильм трогает. Берет зрителя за душу. Держит в напряжении, вызывает слезы».

Фаина Раневская дважды будто бы случайно отворачивалась от Михалкова. Но он прекрасно знал ее авторитет среди всех актеров, выждал-таки момент и направился к ней с легкой улыбкой.

– Фаина, а что вы скажете в итоге? Кстати, ваша фрау просто великолепна. Как вам удалось так тонко угадать мой замысел? Я ведь даже не все расписал в сценарии. Иная актриса и половины не поняла бы в этом образе. Вы отлично справились!..

Фаина Раневская смерила Михалкова таким взглядом, от которого у него противно сжалось в животе. Вокруг внезапно повисла тишина. Все разговоры смолкли. Лица участников мероприятия были обращены на Михалкова и Раневскую.

– Да, уважаемый товарищ Михалков, моя фрау – прекрасна. Но насколько бы она ни была прекрасна, равно как и все остальные герои, они не делают ваш фильм лучше. Потому что он – дерьмо. А дерьмо останется дерьмом, в какую золоченую фольгу его ни заворачивай!

Все опешили. Люди ожидали чего-то подобного. Они ведь и сами видели насквозь всю фальшь фильма. Киношники замечали, как Раневская становилась все мрачнее. Ее коллеги знали, что она обязательно взорвется. Но вот такое заявление, брошенное в лицо орденоносцу, оказалось для них чересчур уж резким.

Сергей Михалков никак не смог ответить на этот выпад Раневской. Он лишь растерянно улыбнулся, отвернулся от нее и ушел. Вообще покинул посиделки.

– Фаина Георгиевна, что же вы так? – мягко упрекнул ее кто-то из группы. – Обиделся человек!..

– Кто обиделся? Михалков? Не смешите меня, – резко ответила актриса.

– Но почему же дерьмо, Фаина Георгиевна? – спросил с укором режиссер.

Ему, понятное дело, тоже было не очень-то приятно услышать такую оценку фильма.

– Потому и дерьмо! – повторила Раневская и объяснила: – Когда я говорю о михалковском дерьме, то имею в виду только одно. Знал ли он, что всех детей, которые добились возвращения на родину, прямым ходом отправляли в лагеря и колонии? Если знал, то тридцать сребреников не жгли ему руки?

Гнетущая тишина повисла надолго.

Вот она – та самая правда, которой не было в фильме. Без нее он превращался в сладкую фальшь. Все понимали, что финал картины должен быть совсем другим.

В действительности всех советских детей после освобождения из плена отправляли в фильтрационные лагеря, а кого и дальше – в концентрационные. Всех девушек наших, найденных на немецкой земле, компетентные органы делили на проституток и шпионок. При этом они исходили из одного показателя. Если девственница – шпионка, завербована. Если не девственница – немецкая подстилка. Вторым было легче… хотя и им приходилось побыть еще два-три года подстилкой для советских офицеров и солдат, несших службу в лагерях.

Тех детей, которые после немцев находились под опекой англичан, бравые советские разведчики никак не могли просто так взять и отпустить в то светлое и сытное детдомовское завтра, которое было нарисовано в фильме. Нет, их наверняка ожидали бы месяцы допросов, избиений в попытках «получить сведения».

Это знали все, но не говорили вслух. Фаина Раневская сказала это первая. Такая вот смелость могла очень дорого аукнуться ей. Но, к счастью, обошлось. Ни одной сволочи в группе не оказалось.

Знал ли Михалков о том же самом? Была ли ему известна настоящая правда, или он жил теми лозунгами и идеями, которые изготавливались в кремлевских кабинетах? Раневская считала, что Михалков должен был знать. Просто обязан.

Фаина Георгиевна не испугалась того факта, что Сергей Михалков на особом счету у Сталина. Не устрашилась его груди, щедро увешанной орденами, всенародной славы. Она увидела грязь и указала на нее, чтобы ни сама актриса, ни ее друзья в другой раз не испачкались.

Фаина Раневская и Евгений Шварц

В 1947 году на экраны вышла удивительная сказка – «Золушка». Едва ли не все читатели этой книги, безусловно, знают этот веселый искрометный фильм. Многие смотрели его еще в черно-белом варианте. Удивительный фильм-сказка. Яркий и добрый.

Его ценность для российского зрителя оказалась невероятно высокой. Не просто же так нашлись люди, которые не пожалели более миллиона долларов для обновления фильма и записи его в новом, цветном формате. Это работа была выполнена на американской киностудии в 2009 году.

Кстати, иногда бывает, что после окрашивания старых фильмов из них исчезает некий неуловимый шарм, та особая притягательность, которую имеют все добротные картины, прошедшие испытание временем. Но с «Золушкой» этого не случилось. И всему «виной» была сказочная атмосфера, созданная постановщиками фильма Надеждой Кошеваровой и Михаилом Шапиро. А сценарий к сказке написал Евгений Шварц.

«Подумаешь, – скажете вы. – Велика ли заслуга – написать сценарий к фильму, если уже давным-давно есть сама эта сказка? Что здесь трудного – снимай так, как все это изложил Шарль Перро!»

Что ж, давайте попробуем. В этом случае весь фильм займет менее десяти минут. Мало того, он будет скучен и абсолютно неинтересен!

Сценарист должен увидеть сказку совсем в другом свете. Он не может допустить такого, чтобы голос за кадром говорил: «Жил-был дровосек, и был он женат на злой-презлой женщине». Нет же! Кто будет слушать, если пришел смотреть? Сценарист должен придумать, как все происходит.

Вот, например, человек рубит дерево в лесу. Ясно, это дровосек. Он встречает своего друга-короля и рассказывает ему о том, какая недобрая у него жена. А тот, в свою очередь, излагает свои проблемы. Оказывается, у королей всяческих трудностей тоже пруд пруди! Тут в кадре появляется и упомянутая злая жена. Она кричит, зовет мужа домой, ругается.

Это – уже кино. Мы за несколько минут просмотра много чего узнаем о дровосеке, короле, об их жизни. Нам уже интересно: а что будет дальше? Ведь оба рассказывают о своих проблемах, которые непременно должны как-то решаться.

Но для всего этого нужны диалоги. Те самые слова, которые произносят герои сказки. И делать это без суфлера за кадром. Нужны действия и их описания. Дровосек сел на пенек не просто так, а устало. Как именно он говорит: грустно или весело?

Вот старый печальный король-вдовец. Ему так хочется женить своего единственного сына! Три эпизода с королем – а мы уже столько всего о нем знаем! А вот и сам сын – умный и добрый. Вежливый. Воспитанный.

Ну, и так далее. В общем, давайте помнить одну простую истину: сценарий – это основа любого фильма. Даже если он снимается по давно известной сказке. Нельзя сделать сказку по сказке. Даже по самой гениальной. Нужен сценарий.

В 1947 году Евгений Шварц был уже очень уважаемым сценаристом. Чтобы долго не перечислять его известные работы, скажу вам лишь, что он написал сценарий по сказке Корнея Чуковского «Доктор Айболит». Целый приключенческий фильм! Эта картина не сходила с экранов страны добрых четыре десятка лет. Он же, Евгений Шварц, писал пьесы для детей и взрослых.

И вот Евгений Шварц предложил специальному комитету – был тогда такой – свой сценарий. Его внимательно прочли. Никаких идеологических мин в сказке как будто заложено не было.

Короли, конечно, не тот класс, который стоило бы показывать на экране, но этот весь очень даже симпатичный. Кстати, одинокий отец – а ведь неплохой такой намек на роль личности в истории. Товарищ Сталин тоже руководит нашей великой страной один-одинешенек! Хороший намек, правильный.

Да и Золушка сама по себе – работница хоть куда. Она даже получила орден… то есть, простите, замуж за принца вышла. Но это очень похоже на награждение от партии и советского правительства!

В общем, товарищи из комитета прочли сценарий и поставили жирную печать со своим дополнением: «В производство. Немедленно». Иными словами, под будущий фильм они тут же выделили средства.

Вот зачем нужен был такой грозный комитет. Он распределял деньги, решал, кому их дать, а кому – жестко отказать. Сценарий «Золушки» Евгения Шварца получил одобрение и вместе с ним деньги. Работа над фильмом началась.

Мне сейчас хочется спросить вас, уважаемые читатели, смотревшие эту сказку: кого вы помните из нее? Золушку, да? А она какая? Добрая? Красивая? Молодая?

Ну, молодость – понятие относительное. Скажу вам, что на момент съемок фильма главной героине было совсем не шестнадцать. Да-да, актрисе Янине Жеймо, которая играла эту роль, исполнилось тридцать семь лет.

Принц вам запомнился? Такой молодой, симпатичный, весь из себя воспитанный. Кстати сказать, актеру Алексею Консовскому, который его играл, было тридцать четыре года. Вот какие чудеса творит кино!

А какие они – Золушка и принц, кроме того, что молодые, трудолюбивые, воспитанные? Чем они запомнились? Вот помните эпизод – принц пускает самолетик в сторону дочерей мачехи? Маленькая такая деталь, а раскрывает важную черту характера принца – он озорной.

А мне вот король запомнился. Эраст Гарин его играл. Такой простой… и вправду, советский человек на королевской должности. Дровосек тоже натура весьма многогранная и колоритная. А еще маленький мальчик, помощник доброй феи.

«Я не волшебник, я только учусь». Эта фраза стала крылатой.

Но вот все до единого зрители этого фильма запомнили злую-презлую мачеху. Ту, которая не любила Золушку, стремилась выдать одну из своих дочерей, какую угодно, замуж за принца, третировала бедного дровосека.

Все запомнили мачеху. О ней каждый мог сказать что-то свое! Мачеха была, как бы это сказать, разной в тех или иных глазах! Образ получился настолько глубоким и ярким, что запал в душу буквально всем.

Это не только мое мнение и мои слова. В 2001 году была выпущена почтовая марка в честь Раневской. На ней изображен фрагмент из фильма «Золушка». Все узнали эту злую, отвратительную тетку, безумно любящую своих дочерей.

Эту самую мачеху в фильме сыграла Фаина Раневская.

Изначально в «Золушке» Евгений Шварц не придавал никакого особого значения ни мачехе, ни дровосеку. Центральными фигурами были Золушка и принц.

Фаина Раневская прочла сценарий, задумалась. Мачеха злая и недобрая. Но она хочет выдать замуж за принца одну из своих дочерей. Вот ведь как: не избранную, а одну из двух. Это не «удвоение шансов», нет.

Тут перед нами материнская любовь. Мачеха обожает своих дочерей! Но как же уживается в ней любовь к своим детям и ненависть к чужим – к Золушке? Фаина Раневская начала вчитываться, всматриваться в образ Мачехи.

В перерыве она робко подошла к Евгению Щварцу, который в тот момент сидел один. Пусть он и был почти одного года с Раневской, но ведь стал известнейшим сценаристом. Именно благодаря Шварцу сейчас снимался фильм, и актеры могли получать жалованье!

Фаина Раневская знала, насколько скрупулезно работал со своими сценариями Шварц. Он мог переписать набело весь текст, уже вроде бы готовый, десятки раз переделывать сцены, менять и придумывать новые диалоги и реплики. И вот к такому мэтру шла актриса Фаина Раневская. Да, известная – но не сценаристка же, не режиссер! Она, видите ли, собиралась сказать ему, что его сценарий – не очень…

Она несколько раз извинилась, а потом вежливо, но уверенно сказала:

– Если вот здесь немного изменить сцену, переделать реплику, то так будет смешнее для зрителя. Герои раскроются чуть глубже. Даже взрослому человеку станет интереснее.

Евгений Шварц был очень удивлен. В первый раз к нему с какими-то претензиями по сценарию обращалась актриса! Ну и пусть себе Раневская. Она вольна спорить с режиссером о том, как ей встать и сказать. Но что именно надо говорить и отвечать – это в сценарии. Он написан, утвержден и не меняется! Или как?..

Евгений Шварц поборол в себе первую вспышку раздражения, взял свой сценарий, попросил Фаину Георгиевну продиктовать ему реплики и изменения, которые она хотела бы видеть в сцене. Раневская охотно и осторожно диктовала, Шварц записывал.

– Пожалуй, выглядит не хуже, даже как-то выпуклее, энергичнее. Давайте попробуем.

Попробовали. Получилось лучше! Шварц остался очень доволен.

Из-за реплик Раневской и изменения сцены теперь уже и дровосек должен был быть чуточку другим. Актер мгновенно уловил изменения, и его персонаж, прежде почти плоский, картонный, начал приобретать характер.

На следующий день съемок Раневская опять поспешила к Евгению Шварцу.

– Что не так? – Он улыбнулся, а Фаина Георгиевна протянула ему несколько исписанных листов.

– Вы меня простите бога ради, я очень-очень хотела оставить все так, как вы написали. Тут совсем небольшие изменения. Реплики и диалоги немножко другие, чуть-чуть. – Раневская смутилась, протянула Шварцу листы и убежала.

Тот уселся читать. Ему просто уже было интересно, что может править в сценарии эта актриса. Ведь он убил на него не один десяток своих вечеров.

Шварц прочел новый текст, улыбнулся, позвал Раневскую, режиссера и сказал:

– А давайте переиграем пару вот этих сцен. Сделаем так, как написала товарищ Раневская.

Да, Фаина Георгиевна переписала и те сцены, которые уже были сняты. Но их пересняли и увидели, что стало лучше, куда веселее.

Окрыленная Фаина Раневская уже смелее кроила сценарий, меняла диалоги в тех сценах, где была занята сама. Тут обязательно нужно оговориться: Раневская просила об изменении сцен только с ее участием. Она не лезла в игру других героев.

Но и там пришлось кое-что менять. Просто потому, что образ мачехи вдруг ожил. На фоне всех остальных героев он был каким-то чересчур настоящим, живым!

Все заиграли совсем по-другому. По-настоящему. Актеры изображали не персонажей из детской сказки, а настоящих людей, пусть с гротеском, с юмором.

Раневская очеловечила противную старуху. Была страшная и злая, стала несчастная, вызывающая жалость.

Евгений Шварц признавался, что ему очень хотелось сделать по-настоящему добрый и светлый фильм. Но изначально в сказке присутствовало зло – мачеха. Сценарист пытался немного уменьшить ее роль, замаскировать, но сам признался, что ему не хватило именно вот этого женского понимания образа, который был у Раневской.

Она открыла в своей героине любовь, пусть и не идеально-картинную. Актриса сумела заставить зрителя в конце даже сочувствовать мачехе. Эту особу хотелось простить в момент своего счастья.

Мачеха в фильме – не статичный образ, вот ведь что еще главное! Она развивается внутренне, растет, меняется. Мачеха в начале фильма и в его конце – это две очень разные женщины.

Евгений Шварц был просто сражен тем, как легко, даже красиво Фаина Раневская сумела убедить его – такого талантливого и весьма упрямого человека – снимать фильм по сценарию, исправленному ею!

– Понимаете ли, что получилось, – делился он после в своем кругу. – Она, Раневская, приходила ко мне и говорила: «А вот давайте попробуем тут вместо этого сказать вот это? Как вы считаете, может, будет энергичнее, бодрее?» Я смотрел, видел – правду говорит. Соглашался. И вот что самое странное: я не то чтобы соглашался с ее решением. Она спрашивала так, будто это я изменил свой сценарий, и теперь просто ждала, какой из двух вариантов я велю играть! Это было невероятное ощущение: знать, что изменения внесла актриса, но чувствовать при этом, что играет она исключительно по твоему сценарию. Раневская изменила все, что только хотела, а получилось, что это сделал я! И спасибо ей за это – за изменения.

Когда состоялся первый публичный показ, Фаина Раневская принимала цветы, равно как и все актеры, занятые в этом удивительном фильме. Самый большой и красивый букет она принесла потом Евгению Шварцу. Так, чтобы не на виду у всех, не демонстративно, а как другу, мастеру, перед которым актриса преклонялась.

Евгений Шварц по-настоящему растерялся. Он взял цветы, понял, что не может отказаться. Это была истинная благодарность. Он прекрасно понял, за что, не сомневался в том, что эти цветы должен взять вот именно сейчас, без свидетелей. Это небольшая общая тайна, их дело и фильм.

Они остались большими друзьями, хотя в будущем почти не пересекались. Евгений Шварц и Фаина Раневская сохранили теплоту своих отношений на долгие годы.

Раневская и партийный секретарь

Партия, как известно, в Советском Союзе рулила, заправляла и владычествовала. В ее рядах – так уж тогда считалось – находились самые сознательные граждане Страны Советов. Именно эти коммунисты должны были видеть дальше всех и безошибочно угадывать свет в конце тоннеля. Они именовались самыми честными людьми, целиком и полностью преданными делу партии.

А забот у нее было невпроворот. То целину осваивать, то есть уничтожать тонкий плодородный слой почвы тремя годами сева и жатвы, то новый завод в Сибири строить, то железную дорогу тянуть.

Коммунисты должны были показывать пример во всем: работать забесплатно, спать на сырой земле, питаться в режиме концлагеря. Им вменялось в обязанность страстно любить все это, а уж партию-то – прежде всего.

Это, конечно, касалось только рядовых коммунистов. Партийные секретари должны были питаться лучше, спать с удобствами и не отягчаться физическим трудом. У них ведь была сверхзадача: руководить. То есть правильно, умело транслировать декреты вышестоящих инстанций нижестоящим.

А уж о том, как жила самая-самая верхушка, простым смертным знать не положено было. Свет горит в окнах партийных зданий всю ночь – вот вам и достаточный ответ: работают. На благо и во имя. Больше вопросов не задавать!

Партия всегда твердила, что советскому человеку у нас открыты все дороги! Ко всему, значит. Но поскольку партия была коммунистическая, то подразумевалось, что в первую очередь дорога была открыта именно ее членам. Особо удивляться тут не нужно. Коммунист партией проверялся в первую очередь именно на преданность идеям. Станет он врать ей или нет? Если другим врет – это партию не волнует. Главное, чтоб перед ней был идеально чист, чтоб супротив партии ни слова, ни мысли не имел.

Партия проявляла особую бдительность в тех случаях, когда человек имел выход к широкой аудитории. Тут уж одного доверия мало было – контроль безустанный, ежечасный.

Стоит ли удивляться, что актеры театров обрабатывались партийными секретарями всеми доступными способами. Вступай в наши ряды, становись коммунистом!

По сути, это означало подписание обязательства на добровольное сотрудничество. Актер в течение всей своей творческой жизни обязан был вести «просветительскую и агитационную работу» на пользу партии. Иначе говоря – рекламировать ее и советскую действительность. А если совсем просто – врать, когда партия прикажет.

Человек, становясь коммунистом, оказывался в самом тесном кругу людей, уже обработанных идеологически. Потом начиналась его отделка, проводимая «товарищами по партии».

Сейчас это кажется немыслимым, но в то время, когда жила и играла Фаина Раневская, вся жизнь коммуниста принадлежала партии. Целиком! Без остатка. Да-да, личная жизнь коммуниста становилась неотъемлемой частью деятельности партии. Не смейтесь, но коммунистам предписывались правила поведения абсолютно во всех ситуациях, включая интимные моменты.

Об этом я чуть ниже расскажу подробнее, а пока вот вам, как говорят, для затравки: партия и комсомол очень внимательно приглядывали за сексуальной жизнью молодежи. Вот, скажем, имеет ли право комсомолка отказать товарищу в его желании интимной близости с ней?

Подходит, скажем, бравый комсомолец к молодой революционерке и говорит в лоб: «Хочу заняться с тобой сексом! Ты ж комсомолка, должна понимать всю вредность воздержания для борцов за светлое завтра! Прочь всякие буржуазные штучки вроде целомудрия и мещанской верности. Революция все отменила и всех раскрепостила!»

Да, именно так тогда и говорили. Ни одна комсомолка прекословить не могла!

Как вы догадываетесь, в самом скором времени большие и маленькие комсомольские вожди поняли, что, согласно уставу ВЛКСМ, их избранницами могут попользоваться рядовые члены этой организации! К тому же превращение комсомольских собраний в сексуальные оргии вызывало, прямо скажем, не самые лучшие отзывы у «темного народа».

Партия поняла, что здесь, в сексуальной свободе, налицо явный перегиб, и принялась за наведение порядка. Были изданы строжайшие правила сексуального поведения комсомольцев и коммунистов. Все стало с точностью до наоборот. Партийцам теперь навязывался чуть ли не монашеский образ жизни, самый подробный список правил на все случаи.

Сталин принародно требовал от коммунистов заключать браки только с «социально близкими элементами». В закрытых депешах подробно указывалось, каким должен быть супружеский секс: насколько часто, как длительно, в каких позах, кто, простите, на ком должен лежать. Думаете, из ниоткуда взялась крылатая фраза: «рабоче-крестьянская поза»? Да все оттуда же – из тех тайных депеш.

Партийным секретарем в театре, где в то время играла Фаина Раневская, была некая неприметная серая личность, назойливая, как муха, и скользкая, как сопливый пойманный ерш. Его голос, уверенный, крикливый, можно было услышать в самых разных уголках театра. Он был неприятен всем, но имел всю полноту власти.

А вот Раневская перед ним устояла. Сколько ни вился вокруг нее секретарь, она отказывалась вступать в партию. Отшучивалась – нет образования, зачем партии дуры? Отнекивалась – некогда учить устав. Иногда посылала покрепче и весьма прямо.

Но секретарь не мог оставить Фаину Раневскую в покое. От него требовали почти невозможного. Все до единого актеры, которые со сцены общаются с народом, должны быть коммунистами, преданными и проверенными. А ну как ляпнет что-то? Кому отвечать?

Следует сказать, что у партийцев был способ нажима на несогласных людей. Помните, я писал выше о коммунистах, которым первым дорога везде и всюду? Да, так и было. На любую руководящую должность человек мог попасть, только будучи членом партии. Пусть он семи пядей во лбу, великолепнейший организатор и руководитель от бога – не видать ему руководящего кресла, пока не станет коммунистом.

В понимании партии Ленина не мог играть актер, который не коммунист. Это же вообще кощунство! Следовательно, и любого партийного лидера мог изображать только коммунист. Не важно, мужчину или женщину, в кино или театре. Главные роли – у коммунистов.

Этот маленький скользкий человечек запросто мог кого-то запретить ставить на ту или иную роль, кого-то – продвинуть. Да, эта власть была не самой значительной. Режиссер, обладающий сильным характером, мог отстоять свою кандидатуру. Но проблема состояла в том, что сам режиссер тоже был коммунистом, причем рядовым. Ему, что называется, «партия могла указать на политическую слепоту и недальновидность».

В общем и целом власть партии даже в театре была реальной силой. И вот однажды случилось…

Совсем не зря я забивал вам голову отношением коммунистической партии к интимной жизни своих членов. Внимание: в театре готовилось партийное собрание, причем открытое. На него приглашались – то есть обязаны были присутствовать – все работники театра. Коммунисты и беспартийные.

Повестка дня: о мужеложстве.

Вы знаете такое слово? Ну как же! Еще совсем недавно, буквально вчера, оно было не просто словом, а статьей Уголовного кодекса! Мужеложство – половая связь мужчины с мужчиной – считалось уголовным преступлением и наказывалось лишением свободы. Канул в Лету Советский Союз. Вместе с ним исчезла и эта статья.

Таки да, сам факт мужеложства выявлен не был, иначе товарищи, уличенные в этом, шли бы по этапу. Пока же партийное собрание решило рассмотреть поведение двух мужчин, отношения которых, мягко говоря, выходили за рамки дружеских. Некоторые бдительные коммунисты успели кое-что увидеть. Они доложили в партком о действиях явно сексуального характера, замеченных между обвиняемыми товарищами. В общем, полное моральное разложение. Коммунист и беспартийный тайком целуются!

Надо, товарищи, положить этому конец! Убить, так сказать, в зародыше, пока сами они не поплатились своими задницами, а еще уберечь всю театральную общественность от тлетворного влияния этого чудовищного извращения.

Началось партийное собрание. В президиуме сидел товарищ из партийной организации повыше – практика такая. Следящий и направляющий.

Не знаю, как вам такое читать, но мне и писать об этом как-то не особо приятно. Как могло такое быть? Но ведь оно происходило на самом деле.

Помните тот самый знаменитый «Служебный роман», когда герой отдает письма любящей его женщины в профком «для воздействия общественности»? Да я и сам еще не забыл, как однажды довелось побывать на таком собрании. Заявление на человека накатала его жена. Мол, ночует у другой, детей не любит. Хорошо, был уже закат партийного владычества. Мы тогда все вместе пожалели мужика, что у него такая дура жена, да и разошлись.

Но тогда, в то время, о котором я пишу, просто так разойтись не получалось. Это было нормой и обязанностью для всех, так же естественно, как дождь за окном. Меня всегда мучил вопрос: неужто все они там были сдвинуты по фазе? Разве среди них не имелось нормально мыслящих людей, которые могли бы сказать: «Да идите вы по адресу! Это – личная жизнь человека. Чего вы лезете в нее?»

Итак, начинается собрание. Кратко излагается суть повестки дня. Одному товарищу предлагают выйти вперед и рассказать о своих грязных поступках. Он выходит и рассказывает. Потом поднимаются с мест бравые коммунисты и начинают учить товарища жизни, стыдить его и выражать всеобщее презрение.

В общем, собрание катится по накатанной колее, партийный секретарь радостно сверлит глазками собравшихся, коммунисты выступают строго по списку, утвержденному заранее. Барышня, сидящая за отдельным столиком, отмечает птичками тех, кто выступил. Поскольку случай уж очень страшный для партии. Это ж гомосексуальные отношения! Разврат! Проявление тлетворного влияния недобитого империализма и троцкизма.

Партийный товарищ, который из организации повыше, очень доволен ходом собрания. Все выступают хорошо, идейно, клеймят так, как и положено.

Вся эта бодяга занимает более часа. Одного отправили на место: «Посиди, подумай!» На распыл вызывают другого.

Все в зале, особенно не коммунисты, вздрагивают и приглушенно вздыхают. Это ж еще на час! А потом надо будет заслушивать «раскаяние». Еще не выступал товарищ из горкома партии, не зачитано решение, напечатанное на двадцати пяти страницах. А ведь уже почти девять вечера!

И тут с места поднимается Фаина Раневская.

Секретарь парторганизации растерянно хлопает глазами. Что делать? Раневская – не коммунист, но, с другой стороны, раз пригласили – может выступить.

А тут и товарищ из горкома, хорошо знающий Раневскую как актрису, вежливо, с явным интересом предложил:

– Да-да, давайте, товарищ Раневская! Вы хотите что-то сказать по данному вопросу? Нам будет очень интересно услышать мнение такой замечательной актрисы, как вы.

– Давайте, Раневская, смелее. – Секретарь парткома театра уже взял себя в руки, обрадовался поддержке старшего.

Во внезапно наступившей тишине Фаина Раневская невинным голосом начала:

– Вот я еще не в партии, не созрела для коммунистического мировоззрения. Наверное, кое-чего не понимаю. И вот сейчас слушаю-слушаю, а сообразить мне очень трудно…

– Что тут не понять, товарищ Раневская? – заподозрил неладное секретарь парткома. – Вы же видите, до чего докатились эти… эти…

– Нет, я ничего не видела, – так же робко, даже вроде с испугом, но уверенно ответила Раневская.

Народ в зале стал ожидать чего-то незаурядного. Все понимали, что Фаина Георгиевна поднялась не просто так.

– Вот я хочу спросить, товарищ секретарь, – продолжила Раневская. – Если партия – это ум, честь и совесть, значит, ей нужны моя голова, мое сердце и моя душа, правильно?

– Правильно, – осторожно подтвердил секретарь.

– Вот, я так и думала! – радостно воскликнула Фаина Раневская. – Но партии же моя жопа, в которой, простите, кроме дерьма, ничего нет, не нужна?

– Нет! – Глаза секретаря парткома стали вылезать из орбит.

– Это совершенно правильная политика партии! – подытожила Фаина Раневская. – Жопа каждого принадлежит ему лично. Каждый вправе распоряжаться своей жопой так, как ему угодно. Так вот я свою жопу поднимаю со стула и у. ываю отсюда! – Актриса направилась к выходу.

В зале висел задушенный дикий ржач. Но вслух не смеялся никто.

– Заканчивай, – прошептал товарищ из горкома секретарю парторганизации театра.

Собрание быстренько завершилось.

Только на выходе из театра люди стали корчиться от неудержимого хохота.

Этот самый секретарь больше никогда не приставал к Раневской с предложениями вступить в партию.

Фаина Раневская и граждане, проходящие мимо

Пожалуй, талант Фаины Раневской, остроумной и интеллигентной женщины, особенно ярко проявлялся именно на улицах разных городов во время случайных, минутных встреч, происходящих при непредвиденных обстоятельствах. Их было немало, повсюду и разных. Тем более после знаменитого фильма «Подкидыш». Помните, того самого, где Фаина Раневская произнесла свою фразу, ставшую почти сакраментальной: «Муля, не нервируй меня!»

А знаете, ведь ее она проговорила экспромтом и игрушки девочке стала выбирать тоже совсем не по сценарию – прямо во время съемки. Актрисе не надо было вживаться в образ бездетной женщины. Трагизма в ней проявилось ничуть не меньше, чем комизма поначалу. Но все печальное наши люди, как правило, стараются быстренько забыть. А вот такие фразочки остаются в памяти.

Эта тоже зажила своей жизнью. Пожалуй, именно она стала первой фразой из кино, которая сделалась народным достоянием. Но будем честны, советские люди немало доставали этой фразой саму Раневскую. Больше дети. Но иной раз отличались и взрослые. Если кто-то вдруг узнавал Раневскую на улице, то считал своим долгом остановиться и прокричать: «Смотрите! Муля, не нервируй меня!»

Эти людские глупость и невоспитанность были одной из причин, по которой Раневская не любила своей киношной славы. Все же в театре, что ни говорите, публика совсем другая.

Но не стоит думать, что вот – только Раневская за дверь, так ее тут же все видят и узнают. Да нет же. По-разному было. В этом тоже имелась своя изюминка. Будь по-иному – мы с вами лишились бы удовольствия, так и не узнали бы о некоторых эпизодах из жизни Фаины Раневской на улицах.

Дело было в небольшом уездном городе Н., скажем так. Тротуары там узкие, дощатые, с большим количеством щелей между подгнившими досками. Стояла осень, тихая, прозрачная. Затяжной дождь окончился вчера, сегодня тротуар успел подсохнуть, хотя ступать с него на дорогу людям в приличной обуви никак не стоило. Нога сразу по самое колено погружалась в жидкую грязь.

Фаина Раневская неторопливо шла среди многочисленных прохожих. Погожий день позвал горожан на прогулку. Все старались идти в одном темпе, так как обгонять людей на узком тротуаре было не очень удобно.

Но одному молодому человеку очень не терпелось. Он, не сомневаясь в уровне собственной воспитанности, прокладывал себе путь с уверенностью первого советского ледокола.

Ему что-то негромко желали в спину те люди, которых он чувствительно толкал, обгоняя. Но парень шел, весь целеустремленный. Так, как пролетарский поэт шествует за гонораром.

Юнец обогнал Фаину Раневскую и при этом сильно толкнул ее в плечо. Она вынуждена была остановиться, чтобы сохранить равновесие и удержаться на тротуаре.

– Ох, какую прелестную воспитанность показывают молодые люди в этом заштатном городишке! – воскликнула Раневская, впрочем, без особой злости.

Парень вдруг остановился, смерил глазами актрису и сквозь зубы произнес:

– Еще всякая недорезанная буржуйка будет меня учить!

Возможно, та самая шляпа, без которой Раневская никогда не выходила на улицу, вызвала у этого юного хама мысль о том, что эта женщина – «из тех самых».

В ответ на это Раневская весело улыбнулась, огляделась. Рядом с ними уже собралось более десяти человек.

Потом Фаина Георгиевна громко, отчетливо, без всякого обвинения или обличения произнесла:

– В силу ряда причин я не могу сейчас ответить вам теми словами, какие употребляете вы. Но искренне надеюсь, что, когда вы вернетесь домой, ваша мать выскочит из подворотни и как следует вас искусает.

Одно мгновение кругом стояла тишина. На лице молодого человека отражались судорожные попытки понять, что же такое сказала сейчас эта тетка. Обидно оно или нет?

А потом раздался веселый смех десятка людей, стоявших вокруг этого хама. Он вдруг втянул голову в плечи, круто повернулся и почти побежал по тротуару.

Поклонники!.. От них Фаине Раневской доставалось больше, чем от других. Ладно бы ее останавливали, благодарили и шли дальше. Так нет же! Уцепятся, как клещи, будут идти рядом, заглядывать в глаза, стараться познакомиться, узнать адрес, напроситься в гости. Такие попытки не единожды предпринимали мужчины. Раневская отшивала их по-разному, как уж приходилось.

Было однажды: Одесса, теплый день. Фаина Раневская прогуливается со своей знакомой, любуется городом. И тут на другой стороне улицы появляется некто невысокого роста, круглый, лысый. Он идет навстречу актрисам, ест, нет, даже пожирает их глазами, потом останавливается, рот его открывается.

Колобок замер. Слегка выпученные глаза начали сверлить Фаину Раневскую.

Тем временем актрисы проходят десяток шагов вперед. Этот фрукт в костюме-тройке с огромным бантом вместо галстука срывается с места и бежит вслед женщинам.

– Постойте, постойте! – кричит он, догоняет Раневскую и ее подругу, забегает вперед, смотрит снизу вверх на Фаину Георгиевну и явно ее узнает.

– Здравствуйте! Здравствуйте! Позвольте представиться: Зяма Иосифович Брайтмен!

Раневская взглянула на мужчину, делано удивилась и ответила:

– А я – нет.

Она сделала шаг вперед, увлекая подругу за собой.

Колобок опешил. Он несколько мгновений так и стоял с протянутой рукой.

Это было в начале декабря, в середине семидесятых годов прошлого века. Фаина Раневская уже получила звание народной артистки СССР, ее практически всегда узнавали на улицах. Тем более что славу себе она сыскала не только своей игрой, но и отменным искрометным юмором, острыми репликами, оригинальными придумками и самыми неожиданными выходками.

Для московской публики Раневская стала символом раскрепощенного истинного интеллигента. Если такой человек и выругается, то он сделает это так естественно и не нарочито, что будет почти красиво.

Так вот, несколько дней шли противные дожди со снегом, потом ударил морозец и наконец-то выпал снег. Пушистый, легкий, он буквально укутал весь мир своей белизной.

Раневская не могла усидеть дома, хотя у нее была куча работы. Нужно учить роль в новом спектакле, на завтра уже запланирована первая репетиция. Прогуляться она вышла одна.

Первый снежок на дорожках очень коварен, если учесть, что столько дней перед этим было мокро. Как ни старалась Фаина Раневская идти осторожно, мелкими шажками, она все равно не удержалась и растянулась во весь рост посреди тротуара.

Над ней тут же склонился мужчина с озабоченным и немножко испуганным лицом. Он шел навстречу Раневской, видел, как она падала, протянул руку, но внезапно отдернул ее и зачем-то снял толстую белую варежку.

– Ну что, узнали? – невинно осведомилась Раневская, продолжая лежать почти на спине.

– Да-да, узнал. Здравствуйте, дорогая Фаина Георгиевна! – пролепетал мужчина, ошалевший от неожиданной встречи, так и не вышедший из физического ступора.

– Ну так помогите же мне подняться, дорогой! – заставила его очнуться Фаина Раневская и добавила для уверенности: – Народные артистки на дорогах не валяются!

Как я уже писал, Фаина Раневская терпеть не могла чиновников от культуры. Как бы они себя ни показывали, она знала истину. Именно эти люди могли запретить спектакль, снять с главной роли актера, спрятать на долгие десятилетия уже отснятый фильм. Она понимала их суть.

Эти функционеры считали культуру лишь служанкой коммунистической идеологии, смотрели на искусство только через прорезь пропаганды своих идей. Чиновника никакими силами не переубедить, не переспорить, не упросить изменить свое мнение, если вдруг он усмотрит в спектакле или кино некие идеи, «совершенно чуждые советскому человеку».

На своем жизненном пути Фаина Георгиевна встречала самых разных чиновников. Помните того человека, который пытался устроить Раневскую на работу приказом, а потом выплатить ей незаработанные деньги за год? Вроде и умница, как бы интеллигент. Но актриса больше всего на свете не хотела водить дружбу именно с ними – с людьми, от которых напрямую зависело искусство.

Да и среди чиновников были вполне себе порядочные люди, которые хорошо знали и понимали искусство театра и кино, видели самую его суть и проникались искренним уважением к великим мастерам. Но! Какими бы театралами ни были они в душе, каждый из них с восьми утра до шести вечера надевал личину советского служащего и свято исполнял свои циркулярные обязанности. Среди которых было и «Бди!».

Они бдили. Через их руки проходили сценарии фильмов и пьесы. Они искали в них компромат с таким рвением, будто авторы этих произведений думали только о том, чтобы непременно заложить в уста своих героев некий тайный смысл, нечто такое, что опорочит самый «человечный» общественный строй, победивший в СССР.

Фаина Раневская все это знала и понимала. Но не принимала. Не желала видеть среди своих друзей чиновников сколько-нибудь высокого ранга.

Одним из них был председатель Комитета по телевидению и радиовещанию С. Г. Лапин. Этот функционер оказался особенно бдительным. Знающие люди шутили, что если за месяц товарищ Лапин чего-либо не запретит, то не станет спать ночами. Это было как план по надоям молока и яйценоскости на птицефермах. Энное количество фильмов, сценариев, пьес обязательно надо было запретить. Именно по этому показателю оценивалась вся работа комитета.

Этот самый Лапин любил и кино, и театр, был весьма тонким знатоком актерского искусства. Он уважал профессионалов, преклонялся перед игрой великих актеров. Но чиновник делал это, как вы сами понимаете, в свободное от основной работы время. Когда не запрещал.

Лапин не мог не заметить игры Раневской, не восхищаться ее работой. После спектаклей, которые ставились специально для партийной и советской элиты, он не однажды искренне благодарил Раневскую за ее игру, от души восторгался работой актрисы.

Однажды после вечернего спектакля он прошел за кулисы, к гримерной комнате Раневской. Постучался вежливо, открыл дверь только после разрешения.

– Фаина Георгиевна! – с порога начал чиновник. – Эти цветы я покупал сегодня лично, сам, за свои собственные деньги и специально для вас. – Он протянул актрисе большой букет роз. – Я в который раз сегодня восторгался вашей игрой!

Фаина Раневская приняла цветы, почему же не взять. В принципе, она видела искренность Лапина.

А тот как вполне интеллигентный человек не стал заходить в глубь гримерной и продолжил с порога:

– Я видел вас еще в «Шторме» и в «Тишине». В чем я еще могу вас увидеть, Фаина Георгиевна? – спросил Лапин и галантно поцеловал руку Раневской.

– В гробу, милейший Сергей Георгиевич, – с улыбкой ответила Фаина Георгиевна и закрыла дверь.

После первых же удачно сыгранных «живых» ролей театральный бомонд единодушно признал в Фаине Раневской великую актрису. Она очень переживала, когда ехала в трамвае. И знаете почему? Да потому, что ее никто не узнавал. Вчера вечером ей рукоплескала вся Москва. Не было такого человека, который не говорил бы о премьере спектакля, в котором ее роль так искрометна, обворожительна и ярка.

Почему же в трамвае ее не узнают? Никто не улыбается, не кивает?

Нет, Фаина Раневская не была тщеславной, она вовсе не гналась за популизмом. Более того, одним из самых жестоких правил ее было ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не угождать публике, не стремиться ей понравиться. Никогда Фаина Раневская не старалась, например, рассмешить зрителей. Она стремилась сыграть свою героиню так, чтобы она была смешной по-настоящему, на самом деле.

Но вот тот факт, что ее не узнают в трамвае, когда она возвращается из театра домой или едет на прогулку в город, ее как-то нервировал. Что происходило? Неужто эти люди, вчера еще так упивающиеся действием, разворачивающимся на сцене, сегодня внезапно стали черствыми и забитыми мещанами?

Она не выдержала и поделилась своими мыслями с одним из старейших актеров театра.

Тот улыбнулся в ответ и заявил:

– Фаиночка, это все математика! В Москве живет более миллиона человек. Страшная цифра! Для того чтобы все они увидели вас на сцене, вам нужно сыграть… простите, более пяти тысяч спектаклей! И я уж не говорю о том, что две трети из всех зрителей ничего не помнят о театре, не считая гардероба и буфета.

Раневской не пришлось играть столько спектаклей, чтобы ее начали узнавать на улицах. Но потом она уже с некоторым сожалением вспоминала о том, как могла спокойно ехать через всю Москву, никем не потревоженная.

Потому что актрису стали узнавать. В особенности после фильма «Подкидыш». Я уже не раз упоминал об этом.

После войны, когда об игре Фаины Георгиевны заговорила театральная Москва, узнавать Раневскую на улицах стало как-то даже престижно, что ли. Это льстило самолюбию актрисы, чего уж скрывать. Но тут хватало и неприятностей.

Иногда вдруг откуда-то из толпы выныривал очередной поклонник и летел сломя голову с криком:

– Фаина Георгиевна! Пожалуйста, подождите!

Да ладно, с поклонниками еще куда ни шло. О том, как легко разбиралась с ними Раневская, вы прочли выше. Но вот когда невесть откуда выныривали старые знакомые!.. А сколько их вдруг появилось! Фаину Георгиевну то и дело останавливали на улице и тут же, не мудрствуя лукаво, засыпали вопросами на тему «А ты помнишь?».

Кто-то оказывался ее соседом по летнему отдыху где-то под Москвой десять лет назад, с кем-то Раневская обедала однажды в ресторане. Теперь она обязательно должна вспомнить, как галантно он передал ей соль. А у его дядечки есть дочка, такая умная, по-настоящему талантливая. Как она играет в клубе текстильщиков в Пензе!.. Мол, вы, Фаина Георгиевна, обязательно должны посмотреть на игру девочки!

Таких было множество. Хватало и других, которые имели иной, но тоже совсем не бескорыстный повод для встречи. Чаще всего они хотели получить билет в театр.

Поначалу Фаина Раневская очень мучилась, старалась всячески уклониться от решительного «нет». Она не умела отказывать людям в их просьбах, хотя и прекрасно осознавала всю мелочность этих особ, пытающихся с ее помощью достичь своих целей, причем совершенно мелочных. Кому приятно понимать, что тебя используют?

Но Раневская быстро научилась разговаривать со своими вот такими нечаянными знакомыми. Особенно с теми из них, которые, конечно же, совсем случайно встречали ее где-то на улице.

Тихая предвечерняя московская улица. Фаина Раневская только вышла из театра. Вот и очередной случайный знакомый. Он стоял в тени деревьев, будто бы случайно задержался там всего на мгновенье.

– Фаина Георгиевна!? Ой, вы ли это? Сколько лет прошло! А вы все так же прекрасно выглядите. А помните, в том году?.. Боже, как давно было!..

– Здравствуйте, голубчик. – Актриса мило улыбнулась этому человеку, совершенно ей незнакомому.

Возможно, они и встречались где-то мимолетом. Допустим, вместе ехали в трамвае.

– Все я помню, голубчик, ничего не забыла. Но вы не верьте!.. – воскликнула вдруг она совершенно трагически.

– Чему не верить? – слегка опешив, спросил мужчина, забыв продолжить свою руладу о якобы незабываемой встрече.

– В мой вид не верьте.

– Ну как же! – Мужчина расплылся в лоснящейся улыбке – У вас такой прекрасный цвет лица…

– Голубчик, только вам, моему хорошему знакомому, по большому секрету скажу: это все химия. Французская, совершенно отвратительная. Румянец на щеках – химия. Пудра. Губы тоже напомажены. И вообще…

– Нет, ну что вы, – сконфузился ее собеседник. – Я опытен в таких делах. Со всей прямотой заявляю, что вы чудесно выглядите! – Он пытался сказать это твердо, но в голосе звучала легкая растерянность.

– Ну что вы! Я симулирую здоровье. Только вы никому. Тс-с-с!..

Обескураженный мужчина застыл на месте, пытаясь сообразить, что же такое сказала Раневская. Как можно симулировать не болезнь, а здоровье?

Фаина Георгиевна подмигнула случайному собеседнику, лицо которого вытянулось еще больше. Потом актриса спокойно продолжила свой путь.

Как вы уже наверняка заметили, Фаина Раневская ценила в людях прежде всего ум, порядочность, талант. Ну а дальше, что называется, все шло по градациям.

Человек может быть умным, но подлым. Скажите, что можно ожидать от подлого ума? Правильно, умной подлости.

Раневская очень любила непринужденно, весело раскрывать самую суть своих собеседников, их диапазон мышления, способность видеть, что называется, дальше своего носа. Как сказали бы сегодня – креативность. Для такой вот проверки мужчин у нее был целый арсенал всевозможных домашних заготовок, но, к чести Фаины Георгиевны, она не повторялась, всякий раз придумывала некие новые тесты.

Да-да, порой это были действительно тесты. Я очень советовал бы сегодняшним женщинам взять на вооружение метод Фаины Раневской. Не ждите, пока мужчина раскроется при каких-либо обстоятельствах. Создавайте их сами!

Например, так, как это делала Раневская.

В театре появился новый актер. Мужчина – красавец. С апломбом, уже имеет опыт игры, возраст – самый тот. Ну, это когда в очереди тебе уже не говорят: «Молодой человек, позвольте!», а конкретно: «Мужчина, вас здесь не стояло!» И вот этот актер начал проявлять интерес к Раневской.

Фаина Георгиевна никогда не противилась ухаживаниям, если только не видела в них угрозу для семьи кавалера. В данной ситуации ничего подобного не было.

Первым делом мужчина, мнящий себя кавалером известной актрисы, предложил Раневской сходить куда-нибудь вечерком. Ведь погоды-то стоят прекрасные, почему бы не использовать эту великолепную возможность? Фаина Георгиевна с радостью согласилась и сказала, что очень давно и просто безумно хочет, чтобы какой-либо интересный мужчина сводил ее в цирк.

Кавалер опешил.

– Может, лучше театр, Фаина Георгиевна?

– Помилуйте, голубчик! – закапризничала Раневская. – Из одного тетра ходить в другой?

– Ну, тогда давайте, может, в кино? – Ухажер сразу растерялся. – Говорят, идет новая фильма…

– Да что вы, миленький!.. – стала делиться сокровенным Фаина Раневская. – Я прошла через все муки мосфильмовского ада. Вы хотите, чтобы, глядя на экран, я вспоминала продуваемые сквозняками ночные павильоны, фанерные березки и вату вместо снега? Бр-р-р!..

– А если… в ресторан? – Ухажер, радостный от того, что нашел-таки выход из положения, засветился. – Ну, конечно, Фаина Георгиевна, идемте в ресторан! У меня как раз появился знакомый повар. Он настоящие чудеса делает из простой селедки.

Тут Фаина Георгиевна не выдержала и спросила прямо:

– Так!.. Дорогой, что, собственно, хочет настоящий мужчина: испробовать ресторанную селедку или доставить женщине удовольствие?

Ухажер совсем по-детски заморгал и промямлил:

– Конечно-конечно! Доставить женщине удовольствие.

– Ах, доставить удовольствие и тем самым получить благосклонность на оставшийся вечер? – Раневская многозначительно прищурилась.

– Да-да, – пролепетал мужчина.

– Тогда идем в цирк!

– В цирк? – опешил мужчина. – Мы – пойдем в цирк? Но там же… дети!

– И взрослые бывают, – успокоила Раневская мужчину. – Те, которые любят цирковое искусство. – Она подчеркнула последнее слово.

– Да-да, конечно, мы пойдем в цирк, – потерянно согласился мужчина, прикидывая в уме, сколько очков он потерял в этом раунде, да и вообще, стоит ли ему иметь дело с этой, мягко говоря, очень странной женщиной.

Но он не знал, что Фаина Раневская еще не закончила всего цикла.

Стояла поздняя осень. Пока не очень холодно, но ясно видно, что последнее тепло стремительно уходит.

Фаина Георгиевна подошла к окну, внимательно вгляделась в улицу, повернулась к мужчине и заявила:

– Вечер будет весьма прохладным. Что ж, голубчик, подайте даме труакар…

Тут мы сделаем маленькое пояснение. Мало ли, вдруг не все в курсе. Так вот, труакар – это женская верхняя одежда, удлиненный жакет или укороченное пальто. Это сейчас мы основательно подзабыли названия таких вещей, а в ту пору, да еще среди людей образованных и культурных подобные слова и одежда были в ходу.

Услышав эти слова, мужчина в растерянности оглянулся, внимательно пробежался глазами по комнатке. На вешалке только обыкновенное пальто. Не в шкаф же ему заглядывать!..

– Простите, Фаина Георгиевна, а где ваш труакар? – вежливо поинтересовался он.

– Ох, голубчик, да на вешалке же! – Раневская всплеснула руками.

– Простите еще раз, но там только обыкновенное пальто. Демисезонное.

– Ах, какой же вы!.. – Актриса с досадой вздохнула. – Как вы не можете понять очевидного? Вчера, когда я ходила в магазин покупать баранью косточку, это и было самое обыкновенное пальто. Демисезонное, сшитое красными пролетариями. Но сегодня мы идем с вами в цирк! – Раневская многозначительно подняла палец и показала им в потолок, будто цирк находился прямо у нее над головой. – А в цирк, милейший, в демисезонном пальто не ходят. Воспитанные дамы при этом надевают труакар. Особенно в такую погоду. Вы поняли меня, молодой человек?

Ухажер ошарашенно закивал. Мол, что же здесь сложного? В магазин – в пальто, в цирк – в труакаре…

– Вот видите, какой вы умный, как быстро все поняли! – удовлетворенно отметила успехи кавалера Фаина Раневская. – Пожалуй, завтра мы с вами, раз уж вы сами сегодня это предложили, сходим в театр. В Малый, хорошо? Вы сможете достать контрамарки?

– Да-да, конечно, – поспешил уверить актрису кавалер.

– Вот и прекрасно, – ответила Раневская, засовывая руки в рукава пальто. – И вот завтра я, пожалуй, надену что-то другое. В театр я, наверное, отправлюсь в манто. Как вы считаете?

– Пожалуй, вы правы.

– Как же хорошо иметь единомышленника. Обожаю разнообразие! – закончила тест Фаина Раневская.

Как вы правильно догадались, новоявленный кавалер на следующий день всем своим видом показывал Фаине Георгиевне, что никакого похода в цирк вчера не было, а сегодня уговор идти в театр недействителен.

Раневская улыбалась.

Фаина Раневская и директор гостиницы

Это случилось в Ленинграде. Труппа выехала туда на гастроли. Актеров поселили в хорошей гостинице. Раневской достался не какой-то там простой номер, а самый что ни на есть люкс! Назывался он тогда, правда, куда проще: «европейский».

Первый раз Фаина Георгиевна попала в такие апартаменты! Вы только представьте: огромная гостиная, дальше – шикарная спальня с большущей кроватью. Роскошь во всем просто небывалая. Давным-давно не виденная ею, актрисой Фаиной Раневской.

Нет, виденная. Но, скажем так, не пробованная. Разве что бутафорская, на сцене. А тут все было настоящим: большие глубокие кресла, обтянутые теплой кожей, бронзовая люстра под потолком, низкий и удобный столик.

Нет, пользоваться такой роскошью в одиночку просто немыслимо! И Фаина Раневская тут же пошла звать гостей. Через час актеры, смывшие дорожную пыль в своих номерах и успевшие закупить внизу в ресторане самых разных закусок, собрались у Раневской. Поохали, позавидовали и начали смело открывать бутылки.

Вечер только начинался. Шикарный номер, приятная компания, прекрасное настроение. Разлили, выпили, закусили. И пошло, и поехало.

Фаина Раневская был не просто в ударе, а даже более того. Она сыпала остроумными шутками, подзадоривала коллег, веселила их, уделяла внимание каждому. Не дай бог, кто-то остался неприметным, так и будет грустить в уголке. Артисты смеялись и пели, в лицах рассказывали забавные истории, вспоминали былые приключения. Честная компания веселилась, как уж могла.

Ближе к полуночи участники застолья начали рассказывать анекдоты. Без политических, конечно же, не обошлось. Фаина Раневская преуспела и в этом. У нее была масса знакомых, известных и знаменитых людей. Каждый из них доверял актрисе, делился с ней самыми последними анекдотами о вождях и партии. Она обладала уникальной памятью на такие вещи и сейчас рассказывала без остановки.

Взрывы дикого хохота не давали спать никому на этаже. Но усмирять Раневскую и ее гостей никто не спешил. Кто осмелится без команды свыше мешать отдыху народной артистки? Лишь под утро все участники посиделок почувствовали усталость, желание спать и разошлись.

Раневскую разбудил стук в дверь ближе к десяти часам утра. Она кое-как накинула халат, открыла дверь и увидела какого-то кривого, перекошенного человечка небольшого роста, то ли кавказской, то ли азиатской национальности. За ним стояла дежурная горничная с подносом, на котором дымилась чашка с кофе, лежали булочки.

Но одет человечек был в костюм-тройку, сшитый явно у замечательного портного. Этот факт никак не мог ускользнуть от глаз Раневской, хотя они только-только раскрылись. И когда он, страшно картавая, представился директором гостиницы, Фаина Георгиевна ему, конечно же, поверила.

Они прошли в комнату, уселись за стол, слегка прибранный после вчерашнего разгула. Раневская потягивала кофе, директор гостиницы нетерпеливо мял пальцы.

Он попытался назвать ее «дорогой Фаиной Георгиевной», и Раневская поперхнулась кофе. Этот человек не выговаривал правильно почти ни одной буквы! На его лице отразился жуткий стыд, настоящая мука от осознания своего недостатка. Раневская вспомнила, как страдала в детстве и юности, и начала… заикаться.

– Нет, вы просто представить не можете, как это выглядело со стороны. Сидит заика дама и пытается разговаривать с картавым господином, – вспоминала потом Фаина Георгиевна.

Все это действительно выглядело не просто комично, а почти нелепо. Тем более что Раневская вдруг поняла – директор гостиницы может подумать о том, что она, настоящая артистка, заикается специально, чтобы подразнить его! В общем, несколько минут Раневская пыталась кое-как объяснить красному, как рак, директору, что заикается она не специально, просто разволновалась.

Как оказалось, визит директора был предпринят по причине куда более серьезной, чем вчерашний шумный отдых актеров. Нет-нет, никто из соседей жаловаться на гостей номера Раневской не поспешил. Тут было совсем другое.

Шепотом, бегая глазами по всей комнате, он сообщил Раневской, что после обеда должен приехать – ему не сказали, откуда именно – какой-то чрезвычайно важный господин. Его нужно поместить непременно в этом самом номере и ни в каком другом. Директор заявил, что он дико извиняется, но Фаина Георгиевна должна его понять и переехать в другой номер. Немножко скромнее, но тоже одиночный, с ванной. Приятный вид из окна.

– Что же, у вас в гостинице нет других таких апартаментов? – Раневская повела вокруг себя рукой. – Не верю!

– Апартаменты есть, – совсем тихо ответил директор и добавил шепотом: – Но подслушивающая аппаратура установлена только в этом номере.

– Ах! – воскликнула пораженная Фаина Раневская. – А я так бездарно фальшивила, подделываясь под речь Брежнева! Что обо мне подумают?

Директор опешил. Он, конечно, понимал, что вчера здесь звучали вовсе не здравицы в честь вождей партии. Ему ли не знать, какие разговоры бывают в гостиничных номерах. Но о чем беспокоится эта актриса? О голосе? Да ей нужно думать, останется ли он у нее вообще после тех анекдотов!..

Но все же закончим на несколько иной ноте. Весь ужас того, что Раневская услышала от директора, дошел до нее через несколько минут. Когда визитер вышел, она стала собирать вещи, и у нее задрожали руки. Их подслушивали. Возможно, записали. Сейчас анализируют, кто и что говорил.

Раневская весь день думала о словах директора и потом не могла уснуть, вспоминая те политические анекдоты, которые звучали в ее номере прошлой ночью. Она боялась не за себя. В труппе были совсем молодые актеры, которые только начинали свой путь. Но обошлось. За две недели гастролей их никто не потревожил. Никого никуда не вызывали, ни к кому не подходили.

– Значит, мои анекдоты товарищам понравились, – заключила Раневская в купе по пути в Москву. – Уверена, что среди прочих они услышали несколько новых и оригинальных. Вот и простили.

Фаина Раневская и режиссер Мечерет

Еще в довоенное время, во многом благодаря фильмам Михаила Ромма, Фаина Раневская получила у режиссеров кино всеобщее признание. Ее стали активно приглашать на роли эпизодические, не главные, но такие, которые могли бы подчеркнуть, по-особому показать обстановку, главного героя, привнести в сюжет неожиданный художественный поворот. Она могла оживить картинку, сделать ее энергичнее, смешнее.

В фильме «Весна», например, за роль в котором Фаина Георгиевна была удостоена правительственной награды, у нее также была эпизодическая роль. Она должна была просто подать завтрак хозяйке дома, которую играла несравненная прима кино Любовь Петровна Орлова.

Режиссер, пригласивший Раневскую на эту роль, дал ей полную свободу в плане поведения на площадке, разрешил вставлять свои реплики. Партнером по фильму у Раневской был Плятт. Он играл роль то ли дворника, то ли завхоза. Было еще несколько эпизодов, в которых они, Раневская и Плятт, снимались вместе. Ими овладело почти ребяческое озорство. Раз режиссер разрешил, то они и покажут. Вот и показали! Почти все реплики и действия актеров были экспромтом. Вся съемочная группа еле сдерживала смех. Кое-что приходилось переснимать, поскольку камера в руках оператора то и дело теряла фокус или начинала дрожать.

Какая в итоге получилась игра у этой пары! Искрометная, заразительная, чертовски смешная. Еще чуть-чуть – и Раневская с Пляттом затмили бы собой главную героиню. Но Фаина Георгиевна прекрасно чувствовала это самое «чуть-чуть». Она не позволила себе переиграть. Главная героиня должна оставаться таковой. Тем более что Раневская искренне любила и безмерно уважала Любочку, как она ее называла.

В общем, именно из-за желания получить в своем фильме полные жизни, насыщенные образы и эпизоды режиссеры и приглашали Фаину Раневскую сниматься в небольших ролях.

Одним из них стал Александр Мечерет. Он был еще и сценаристом, но не оставил после себя сколько-нибудь значительных фильмов и пьес. Этот человек больше был занят, что называется, на организационной работе. Нужно сказать, что в ней он преуспел.

В 1939 году Мечерет решил снять фильм, совершенно беспроигрышный по тем временам – о шпионах и предателях. Он имел громкое название «Ошибка инженера Кочина».

Краткая суть: советский инженер берет сверхсекретные чертежи нового самолета домой, чтобы внести туда какие-то исправления. А проклятый враг, разумеется, не дремлет. Шпион подкупает возлюбленную Кочина. Пока она развлекается с инженером, вражеский агент тайно фотографирует все чертежи.

В общем, стратегический секрет советской авиации почти раскрыт. Но эти самые снимки вражеский агент по своей тупости оставляет в костюме, который отдает в починку портному. Тот, разумеется, проявляет исключительную сознательность и бдительность, несет фотографии в НКВД. Начинается игра по раскрытию банды шпионов.

Для гарантии успеха Мечерет пригласил в фильм самых настоящих звезд. Бравого советского следователя играл Михаил Жаров, возлюбленную Кочина – Любовь Орлова, самого инженера – Николай Дорохин. На роль портного Абрама Гуревича режиссер позвал Бориса Петкера. Фаина Раневская должна была сыграть его заботливую жену Иду Гуревич.

К слову сказать, из этого фильма одна из фраз Фаины Георгиевны, что называется, тоже ушла в массы. Когда портной Абрам выходит из дома, его жена, проявляя искреннюю заботу о муже, останавливает его возгласом: «Абрам, ты забыл свои галоши!» Эта фраза не очень-то нравилась Раневской, но она была в сценарии и убрать ее актрисе никак не удалось. Фаина Раневская слышала в ней что-то нехорошее, антисемитское.

Какие галоши? Абсолютное большинство простых людей в то время жило так бедно, что галоши, надетые на башмаки, могли быть восприняты как явное проявление крайней степени мещанства.

Все, что было очень важно для Раневской, в этот раз на съемках она пропустила. А именно, Раневская не прочла весь сценарий. У нее действительно было только два-три эпизода, секундные. Она услышала, что фильм о шпионах, и тут же потеряла к нему всякий интерес. Три эпизода, жена портного… пусть будет так.

Один из эпизодов показался Фаине Раневской странным. Ее попросили просто стать перед дверью «своего» дома и с улыбкой на лице радостно пригласить в дом гостей.

– Каких гостей? – тут же осведомилась Раневская. – Это дети, взрослые мужчины, старухи, мои подруги?

– Ну… – замялся Мечерет. – К вам идут ваши друзья. Хорошие люди, в которых вы уверены, как и они в вас. Хватит?…

– Но я же должна знать, перед кем мне делать книксен! – заупрямилась актриса.

– Милая Фаина Георгиевна! – взорвался Мечерет. – Ваш маленький эпизод – полторы секунды на экране, а вы пытаетесь найти и показать в нем некую психологическую глубину и тайный философский смысл. Не капризничайте, мы с вами заранее обговорили, что в этих эпизодах вы просто сниметесь по сценарию, безо всяких ваших попыток что-то изменить. Вы должны понять, что это очень серьезный фильм. Тут не до мелких драматических моментов.

– Да черт с вами, согну спину, – проворчала Раневская, отходя.

Она так и сделала, изобразила из себя хлебосольную хозяйку счастливого дома. Это были последние кадры с Фаиной Раневской. Больше на съемках она не присутствовала.

Потом была премьера фильма. Скучного, идейного, с бравым Жаровым в роли опытнейшего и умнейшего следователя НКВД, с бедной Любовью Орловой, героиня которой заблуждается и погибает от рук вражеского агента. Режиссер на этом мероприятии почему-то не присутствовал.

Тягучий шпионский детектив подходил в концу, когда Фаина Раневская наконец-то увидела тот самый эпизод, где она принимает каких-то там гостей. Актриса уже и забыла о нем, думала, что он не вошел в полную версию фильма, но вот – есть.

Да, она лучезарно улыбается. Ее лицо сияет при виде дорогих гостей. На столе уже стоит запеченный гусь, наливка в запотевшей бутылочке, крахмальные салфетки.

Камера показывает гостей. Тех самых, которые идут в дом портного Абрама. Им так широко улыбается его жена Ида Гуревич.

Это вооруженный отряд НКВД. Они идут допросить портного Абрама.

Словно кто-то неожиданно, с нечеловеческой силой надавил на грудь Фаины Раневской. Маленькими глоточками, по чуть-чуть она заглатывала воздух, чтобы только не посинеть от удушья.

Груз понемногу спал. Раневская дышала очень осторожно, прислушиваясь к боли, затаившейся в грудине. Сердце стучало, казалось, через раз. Что было дальше в этой картине, она не видела.

Фильм закончился, зрители стали расходиться. Раневская подошла к администратору кинотеатра, и тот разрешил ей позвонить. Она набрала номер. Трубку долго не снимали.

Потом бодрый и немного, похоже, пьяноватый режиссер Мечерет ответил:

– Слушаю!

– Это Раневская.

– Приятно слышать, дорогая Фаина Георгиевна! – зачастил Мечерет. – Я все никак не мог из-за этой кутерьмы на съемках сказать, что вы – чудо.

– Я знаю, – тихо ответила Раневская. – Я чудо. И это чудо больше никогда сниматься у вас не будет. – Она повесила трубку.

Фаина Раневская и режиссер Иван Пырьев

Иван Пырьев – это Гайдай и Рязанов времен товарища Сталина. Да, не улыбайтесь. Самые знаменитые, так называемые народные фильмы, которые пользовались бешеной популярностью у простых людей и одновременно являли собой безупречно выдержанную идеологическую агитку, создавал именно Иван Пырьев.

Нынешнее поколение уже вряд ли помнит эти фильмы, но их еще показывали по телевидению и в шестидесятые, и в восьмидесятые годы минувшего века. Они и сейчас могут демонстрироваться на каком-либо ностальгическом канале.

Это «Трактористы», прогремевшие тогда на всю страну – ух ты, какой фильм! Лирическая комедия «Свинарка и пастух». Очень правильный и серьезный «Секретарь райкома», еще – «Кубанские казаки». Мюзиклы, комедии. Фильм «В шесть часов вчера после войны», вроде бы серьезный, был снят как нечто легкое и лирическое. «Сказание о земле сибирской» – еще одна удачная попытка соединить в себе и мастерство актеров, и агитационный материал, как того требовала партия.

За все эти фильмы Иван Пырьев получил высшие по тем временам оценки – Сталинские премии.

Кстати сказать, Иван Пырьев стал основателем и был первым председателем Союза кинематографистов СССР. Его вклад в развитие этой организации бесспорен.

Как режиссер Иван Пырьев был очень плодовит. Кроме этих шести известнейших фильмов он снял и множество иных. Некоторые из них вполне удачные, есть и такие, о которых этого говорить, пожалуй, не стоит.

Где-то в середине своего творческого пути режиссер перестает делать вот такие легкие музыкальные комедии, которые принесли ему славу. Он обращается к классике. Замахивается на экранизацию «Идиота», и она получается весьма достойной. Внимание к Достоевскому на этом не заканчивается. Иван Пырьев экранизирует и «Братьев Карамазовых», и тоже успешно.

Эта его тяга к серьезным, глубоко психологическим картинам проявилась не в едином временном промежутке. Раньше, снимая тех же самых «Трактористов», он тоже думал о фильмах глубоких, драматических. Пырьев пытался их ставить. Но не получалось. Возможно, мешало отсутствие чисто житейского, личного духовного опыта.

Фаина Раневская снялась в одном фильме Ивана Пырьева. Она вспоминала об этом почти с замиранием сердца.

Съемки проходили в 1940 году. Фильм назывался очень вызывающе и легкомысленно для того времени: «Любимая девушка». Вся страна готовилась к войне. Миллионы людей занимались в парашютных секциях и кружках «Ворошиловский стрелок», а он тут с какой-то пошлой любовью!..

Идея фильма проста, как разрезанное яблоко. Есть некий бравый токарь-слесарь на заводе, самый успешный и крутой, как бы сказали сегодня, парень. За отличные показатели в труде родное предприятие дарит ему квартиру.

Герой задумывается о том, что хорошо бы в такую квартиру привести хозяйку, и делает предложение девушке, комсомолке-активистке. Она работает на этом же заводе. Конечно же, любят они друг друга очень сильно. Молодые люди не скрывают от зрителей своих чувств и даже планов родить ребенка.

Но это от зрителей. А вот от всех заводских – скрывают. В особенности эта комсомолка. Она почему-то жутко не хочет, чтобы об их отношениях знали на работе. А уж про свадьбу да будущую беременность и говорить страшно. Нет, и все тут!

Фаина Раневская, которую Иван Пырьев пригласил на роль тетки главного героя, прочла сценарий и вошла в легкий ступор.

Она пришла к режиссеру и заявила:

– Иван Александрович, вот я тетка этого бедного работяги. Слушайте, как же я могу относиться к этой дуре иначе, нежели чем с презрением?

– Фаина Георгиевна, это очень тонкий момент! – ответил, заламывая руки, Иван Пырьев. – Поймите, она ведь очень молода…

– Но ведь созрела уже. Ей же разрешено замуж, значит – есть восемнадцать.

– А разве же в восемнадцать вы не стеснялись?

– Чего мне нужно было бы стесняться в мои восемнадцать, если бы мой любимый человек предложил выйти за него замуж? – опешила Раневская. – Да это же нелепо, глупо и даже пошло в конце концов!

– Фаина Георгиевна, поймите, мы играем тонкую психологическую драму! Здесь целый пласт чувств, которые героиня должна открывать только чуть-чуть. Об остальном зритель должен догадываться, додумывать…

– Вот тут я представляю, что может додумать зритель, – фыркнула Раневская. – Дура, она и есть дура! Как можно в восемнадцать лет стесняться того, что ты собираешься замуж!

– Фаина Георгиевна, не надо упрощать! Это все очень глубоко, весьма сложно.

– Ну как же, вот жопа – две ягодицы всего. Но и глубоко, и сложно, – парировала Фаина Раневская, заставив Ивана Пырьева покраснеть.

В общем, Раневская никак не могла согласиться с режиссером, что здесь, в этом духовном конфликте героини, есть что-то еще кроме нелепости.

Фильм шел очень туго. Пырьев, уже уверенный в себе режиссер, награжденный Сталинскими премиями и орденом Ленина, был очень придирчив и требовал от актеров безоговорочного выполнения своих установок. Никто, кроме Раневской, не мог сказать ему, что он видит драму там, где есть простой каприз, что надуманный им психологизм отдельных моментов – сплошная бутафория.

Главная роль того самого слесаря-токаря досталась актеру Всеволоду Санаеву. Он и по природе своей был достаточно тихим и бесконфликтным человеком, играл талантливо. В тридцатых годах Санаев прошел через камеры НКВД. Сейчас на съемочной площадке от постоянных окриков Ивана Пырьева он бледнел, втягивал голову в плечи, становился жалок.

Раневская как-то не выдержала, подошла к нему и сказала:

– Как же вы так? Нельзя, миленький, так унижаться, давать другим вытирать о вас ноги.

– Простите, Фаина Георгиевна, – искренне ответил Санаев. – Я понимаю, как вам противно видеть меня, когда я вот так прячу свою человечность, достоинство. Простите. Сломанное деревце не сможет расти прямо.

Раневская почти возненавидела Пырьева. Но не только из-за Санаева. Она увидела в Пырьеве не только талантливого режиссера, но еще и обыкновенного деспота, который не желал слушать никого, требовал от актеров практически невозможного: буквально на пустом месте создать глубочайшую драму.

Ревность мужа к молодой жене. Это же банально, элементарно, но Пырьев начинает раскручивать, давить, выжимать из этого семейного эпизода драму вселенского масштаба.

Главную роль в фильме играла Марина Ладынина – вторая жена Ивана Пырьева. С первой супругой он расстался. В его картинах она не играла даже эпизодов. Марина Ладынина и должна была гримасами на лице и ломанием рук изображать те самые глубочайшие чувства. Ей предстояло признать перед всеми ужасающий факт – она выходит замуж за любимого человека.

Как вышло – так и вышло.

К слову сказать, Марина Ладынина, уведшая Ивана Пырьева у его первой жены и занявшая роль актрисы-примы в его фильмах, закончила тем же, чем и ее предшественница. Эту советскую кинозвезду тоже «вышвырнула за борт» очередная, третья жена Ивана Пырьева. Марина Ладынина, такая знаменитая, всеми любимая, целых пятнадцать лет после последнего фильма у Ивана Пырьева не будет сниматься нигде. Ее не пригласит ни один режиссер.

В связи с этим Фаина Раневская как-то сказала, имея в виду именно Марину Ладынину:

– Нужно всегда помнить о том, что все, сделанное тобой, к тебе же возвращается. Мы все будем платить. И перестаньте говорить о Боге и том свете. Мы за все расплатимся еще здесь, на этой грешной земле своими грешными телами.

Но вернемся к фильму «Любимая девушка». Съемки проходили очень тяжело. Иван Пырьев был недоволен. Он наверняка понял, что в действительности никакой драмы нет и быть не может, но уже поздно было изменять канву фильма. Режиссер заставлял актеров репетировать сцены. Если бы операторы снимали их сразу, то не хватило бы никакой пленки. Это было неприятно актерам кино – не спектакль же они ставят, в конце концов!

Но Иван Пырьев снимал драму, а не дешевый водевиль под стать «Свинарке и пастуху»! Он вымучил всех до предела. Казалось, еще чуть-чуть, и актеры взорвутся. Но, судя по всему, Иван Пырьев был опытным психологом и никогда не доводил давление на артистов до критической черты.

Фильм вышел. Получилась дешевая беллетристика. Никакого психологизма, ни малейшей трагедии. Да их и быть не могло, не было в такой истории места для проявления и раскрытия подлинных глубоких чувств.

Но Иван Пырьев не отчаивался. Пусть он не был доволен тем, что ему удалось сделать. Но каждый новый фильм, каждая работа – это опыт. К тому же он увидел способности приглашенных актеров во всей глубине.

После премьеры режиссер тут же пригласил Раневскую сниматься в новом фильме:

– Фаина Георгиевна, я очень благодарен вам за вашу работу и надеюсь на нашу дальнейшую совместную деятельность. Скоро мы начнем снимать новый фильм. Это будет драма о…

Фаина Раневская не дала ему договорить.

– Нет уж, дорогой Иван Александрович, увольте меня от участия в ваших фильмах. Теперь вместо пургена я буду до конца дней моих пить антипырьин, чтобы только не попасть еще раз под ваше начало!

Она сдержала слово. Как ни приглашал ее Иван Пырьев в новые фильмы, она категорически отказывалась от всех предложенных ролей.

Фаина Раневская и маршал Толбухин

Это один из самых малоизвестных эпизодов в жизни Фаины Раневской. Во многих и многих источниках информация о данном событии подается настолько куце, буквально по одному предложению, что и сказать-то в конце нечего. Мол, что-то там у них было. А что? Ну, как будто роман. И что? Да ничего. Вроде и не было романа.

Так были отношения у маршала Федора Толбухина и актрисы Фаины Раневской? Были. Какие? Вот это уже вопрос.

Мне пришлось перерыть немало самых разных источников, выуживать буквально по одной-две строчки, копать и копать, чтобы в конце концов собрать все разрозненные пазлы в одну более-менее полную картину. Не стану хвастать, но сейчас вы читаете первую такую полную историю взаимоотношений маршала Федора Толбухина и Фаины Раневской.

Начнем с самого начала – с того, кто такой Федор Толбухин. О Фаине Раневской вы уже узнали достаточно много даже из этой вот книги. Но нужно же сказать, кем были ее мужчины, те, с которыми ей довелось встретиться, оставившие свой след в ее жизни.

Федор Иванович Толбухин, маршал, командующий фронтом, по сути – освободитель Крыма и Украины.

Штабс-капитан царской армии.

Да-да, так вот! Дворянин, но ни разу не столбовой.

Его биографы пишут, что он родился в зажиточной крестьянской семье в Ярославской губернии в 1894 году. Нет, не совсем так. Его семья была купеческой. Отец вел торговлю фуражом в Санкт-Петербурге.

Самый младший из братьев Толбухиных окончил церковно-приходскую, а затем земскую школу. Отец умер. Федора взяли на воспитание и содержание старшие братья, которые пошли по отцовской линии, стали купцами и вели свои дела в Санкт-Петербурге. Федор Толбухин поступил в коммерческое училище, окончил его в 1912 году и начал работать бухгалтером.

Через два года был призван в армию – началась Первая мировая война. Федор год прослужил солдатом, правда – мотоциклистом, потом был направлен на учебу в школу прапорщиков. Его незаурядный ум, выдержка, внешняя флегматичность и сдержанность не остались незамеченными командованием.

Начались его военные будни. Вначале он командовал ротой, позже – батальоном. За личное мужество, грамотное командование, умелые тактические действия был награжден орденами Святой Анны и Святого Станислава. Грянула Февральская революция. Федора Толбухина, одного из самых авторитетных командиров, избрали председателем полкового комитета.

Империалистическая война закончилась для Толбухина в 1918 году. Он демобилизовался, приехал в родную деревню. Здесь его застала вторая революция, большевистская.

Местные жители, которые хорошо помнили его отца, пришли к нему за заступничеством от разного рода банд. Они-то и попросили Федора возглавить местный комитет. Момент безвластия был особенно страшен для простых крестьян. Нужна была хоть какая сила, которая могла бы противостоять невесть откуда взявшимся разбойникам всех мастей.

Потом Федор Толбухин возглавил военный отдел местного комиссариата. Сегодня уже трудно сказать, по каким соображениям он в том же 1918 году, через несколько месяцев после демобилизации, вступил в Красную армию. Можно предположить, что из-за своего незаурядного ума и молодости.

Давайте вспомним: он был призван в царскую армию в совсем юном возрасте. Какие-то политические пристрастия у него не успели сформироваться. Первая мировая война перевернула умы у многих офицеров и солдат. Бессмысленная в последние годы, она напоминала некий план по медленному, неотвратимому уничтожению людей. Тут невольно станешь противником самодержавного режима.

Природный ум Федора Толбухина мог ему подсказать, что красные пришли всерьез и надолго. Выбор был невелик. Идти к ним или погибнуть.

Как бы то ни было, Федор Толбухин участвовал в Гражданской войне. Правда, с лихим криком на вороном скакуне белых шашкой он не рубал – был младшим помощником начальника штаба стрелковой дивизии по оперативной работе. В его обязанности входило сведение воедино всех сведений о действиях на фронтах и формирование на этой основе стратегии и тактики. Вы уж извините великодушно за такой военный стиль, больше не буду.

Но коммунисты не были бы самими собой, если бы не запутали в своих жутких делах всех, кто пришел к ним. Своеобразное помазание кровью произошло для Толбухина в 1921 году, когда он вынужден был принимать участие в подавлении Кронштадтского восстания. Очевидцы говорили, что после этой «операции», в ходе которой были зверски казнены несколько сотен офицеров, Толбухин не разговаривал с сослуживцами две недели. Он и раньше был немногословен, а тут отвечал только старшим по званию, односложно, строго по уставу.

Потом Толбухин воевал в Карелии. Нам нет смысла расписывать дальше боевой путь будущего маршала Толбухина. Давайте лучше взглянем на него как на мужчину и человека.

Высокий, крупного телосложения, но не грузный, просто большой и сильный. Наверное, поэтому Федор Толбухин нравился женщинам. Первый раз он женился еще в 1919 году. Этот брак продлился недолго, всего год. От него осталась дочь Татьяна.

В 1923 году Федор женился вторично. Эта его супруга была из дворян. Но вот какой факт неожиданный, наверняка горький для обоих: детей у них не было.

Теперь про человека. Чуть медлительный в походке, в движениях. Очень нетороплив в разговоре. В сороковых годах, на фронте, все военачальники, которые с ним служили, подчеркивали его невероятное спокойствие. В любых, самых критических ситуациях он не повышал голоса, не срывался на крик, не психовал.

У него, как и у многих людей, не любящих многословность, была так называемая фраза-паразит. Иной раз эти словечки закрепляются за их хозяевами в качестве кличек. Но с Толбухиным такого не случилось. Вот что он обычно приговаривал в конце, чем заканчивал практически всегда свою недолгую речь: «Вот так».

Эти слова всякий раз включали в себе столько интонационного смысла, чувств, энергии, что воспринимались подчиненными как идеально составленный приказ или доклад.

Толбухин вызывал начальника разведки, слушал его, потом заключал:

– Все проходы найти. Людей класть на мины не дам. Вот так.

Там же, на фронте, у него проявилась удивительная черта – человеколюбие. В последние месяцы войны он особенно заботился о том, чтобы как можно меньше своих солдат положили командиры на полях боев, строил дальнейшие планы операций в первую очередь с точки зрения потерь личного состава.

Его сослуживцы говорят, пусть и вскользь, как будто о деле вовсе и не генеральском, что Толбухин любил искусство в самом разном его проявлении. Он побывал в уцелевших музеях Европы, после войны посещал театр и оперу.

Удивительно, но Толбухин, будучи дворянином, штабс-капитаном царской армии, так и остался не тронутым НКВД во время великой чистки армии в 1937–1938 годах. Сталин почему-то не стал арестовывать его. Хотя практически все высшее командование Красной армии прошло через подвалы НКВД. Например, Рокоссовский, один из самых известных наших маршалов, провел более трех месяцев в тюрьме. У него были выбиты почти все зубы.

Правда, есть один небольшой эпизод в воспоминаниях некоего бывшего штабиста. Он рассказывает о том, что Толбухин был неожиданно вызван в Москву. Это произошло в 1936 году. Потом из столицы пришла телеграмма, что он задерживается там по важным делам на неопределенное время. Три недели его не было. Федор Иванович вернулся заметно исхудавшим, с сильно осунувшимся лицом. Так что зря мы, наверное, поспешили с утверждением, что Толбухина никто не арестовывал.

Итак, Федор Толбухин стал маршалом в 1944 году. После окончания войны он назначается командующим Южной группой войск. Она располагалась на территории Румынии и Болгарии. В общем, очень даже стратегическая группировка, многозначащая. Доверил Сталин?

Как бы не так!

Вы уж простите меня, дорогие читатели, но нам в этой главе не обойтись без некоторой высшей политики. Она очень даже понадобится нам, чтобы понять все презрение и ненависть Фаины Раневской к коммунистической власти. Заодно я тешу себя надеждой раз и навсегда поставить точку в вопросе о том, почему Фаина Раневская так и не создала семью.

Так вот, после окончания войны уж очень как-то неприятно для Сталина всплыли в народе имена тех военачальников, которые командовали фронтами, в действительности побеждали благодаря своему уму и умению, при этом были любимы солдатами за отеческое отношение к ним.

Таким оказался, к примеру, маршал Рокоссовский, тот самый, который командовал парадом Победы. Очень уж популярным. Он был быстренько задвинут руководить каким-то там округом внутри страны. От глаз подальше.

Та же судьба ожидала и маршала Толбухина. Известен в народе? Любят тебя солдаты? Говорят, побеждал ты? Нет, товарищ Толбухин, это делал Сталин. Ладно, еще Жуков. А ты… иди-ка командовать Закавказским округом. А то у тебя в Южной группе очень уж много войск. Смелый, храбрый. А вдруг со мной поспоришь, со Сталиным? Вся Болгария и Румыния перестанут подчиняться? Этого нельзя допустить!

И Толбухина переводят в Закавказье. Тихий небольшой округ, не имеющий никаких стратегических направлений. Под началом маршала – два танка и пехота. Командование округа размещалось в Тбилиси.

В это время труппу театра Моссовета отправили туда на отдых. Первая, совершенно неожиданная встреча Фаины Раневской и Федора Толбухина случилась в ресторане. Конечно же, Толбухин был там со своей компанией, Раневская – со своей.

Если вы не помните или не знаете, то скажу, что в СССР было модно ставить на дверях ресторанов швейцаров с генеральскими лампасами на брюках – этакими широкими нашитыми красными лентами.

И вот Раневская выходит из ресторана – одна, поскольку решила оставить пару, которая сидела с ней за столиком, наедине с собой и недожаренной семгой. Дверь перед ней кто-то придержал.

Раневская, выходя, взглянула на этого человека, увидела лампасы и сказала:

– Ах, благодарю! Здесь такие двери, что без помощи швейцара я всегда боюсь быть зажатой между створками.

– Но я, извините, не швейцар, – прозвучал слегка обиженный голос.

Так могут говорить очень заносчивые люди, склонные к самолюбованию, или серьезные взрослые мужчины, в душе которых не умер ребенок.

Фаина Раневская подняла глаза.

Военный, стоявший перед ней, был просто огромным! Она уже давным-давно не видела вот таких больших, сильных, уверенных в себе мужчин, которые могли бы так вот обижаться. Почти как дети.

– Боже мой! Товарищ генерал, простите великодушно!

– Я не генерал. – Военный улыбнулся уголками губ. – Я – маршал.

– Так это сам маршал открывал мне двери? В жизни не забуду! – без всякого притворства воскликнула удивленная Раневская.

Должно быть, Толбухин был тронут искренностью актрисы, потому что немедленно предложил:

– Меня ждет машина. Я могу вас подвезти. Куда вам нужно?

– Ой, что вы, премного благодарна. Но после всех ароматов ресторана мне просто обязательно нужно проветриться на вечернем воздухе Тбилиси. Или в моих волосах навсегда останется запах жареной рыбы.

Сумерки уже сгустились, в свете неяркого фонаря Толбухин как-то пристально взглянул на Раневскую и с некоторой робостью сказал:

– Простите, вы очень похожи на актрису, которая играла в фильме…

– И на какую же?

Раневская старалась скрыть колючесть в голосе, но не смогла. Этот вопрос прозвучал почти с вызовом. Если честно, она очень не любила, когда ее узнавали по фильму «Подкидыш», по той знаменитой фразе: «Муля, не нервируй меня». Но Толбухин неожиданно смутился, совсем как мальчишка. Раневская не могла не увидеть его виноватую улыбку.

Словно признаваясь в чем-то нехорошем, неприличном для мужчины его ранга и звания, он смущенно ответил:

– Я совсем случайно увидел сказку. Там была такая актриса… героиня. Мачеха. Мне было ее жаль. Вы похожи на нее.

– Как? – Фаина Раневская остановилась. – Вам понравилась моя мачеха?

– Так вы – Раневская?

– Вы запомнили мою фамилию?

– Профессиональное.

Они стояли друг против друга. Этот короткий диалог был для них сродни самому искреннему признанию. Сказка вдруг невероятным образом сблизила людей, сразу оголила их чувства до той самой степени, когда всякие вопросы в отношении друг друга почти исчезают.

– Разрешите мне погулять вместе с вами? – робко проговорил Толбухин.

– С удовольствием! – весело ответила Раневская. – С таким маршалом, который любит сказки, я готова гулять всю ночь.

Она почувствовала, что Толбухин опять смутился.

Для Фаины Раневской эта встреча буквально перевернула мир. Перед ней был мужчина, воин, под командованием которого находились сотни тысяч солдат. Он приказывал им, посылал их в бой, вершил сотни тысяч судеб. При всем этом неожиданно мягкий, почти робкий мужчина.

Она чувствовала, что маленький романтичный ребенок сидит глубоко-глубоко внутри грозного маршала. Фаина Георгиевна была просто счастлива, что смогла увидеть его, что именно ей он, ребенок, открылся.

Они стали встречаться.

Более чем вероятно, что Толбухин оценил в Фаине Раневской именно это качество – способность заглянуть внутрь так глубоко, и в то же время принять как есть, осторожно и бережно прикоснуться к самому сокровенному и ранимому.

«Он дивный! Он необыкновенно чудный человек», – делилась однажды Раневская со своей подругой впечатлением о Толбухине.

Их встречи не были ослеплены какой-то необыкновенной страстью. Это были не тайные свидания людей, изголодавшихся без плотской любви. Нет же! Это было больше похоже на романтические встречи двух совсем юных, неопытных студентов, где каждый дорожил внутренним миром другого, хранил его, защищал от суровой реальности окружения.

Они часто и подолгу гуляли тихими вечерними улицами города. Днем, при наличии такой возможности, Толбухин увозил Раневскую в горы. Там, возле быстрых холодных речек, они устраивали небольшой пикник, пили красное вино, говорили на самые разные темы.

Толбухину очень нравились рассказы Раневской о той части театральной жизни, которая скрыта от зрителя, о съемках фильмов. Он с необычайным интересом слушал многочисленные анекдотичные случаи из жизни актеров, изредка даже хохотал, что для флегматичного, серьезного маршала было просто удивительно.

А сам Толбухин, который хорошо знал Тбилиси, любил показывать Раневской город. Он оказался на редкость эрудированным человеком, чего не знал, схватывал тут же, запоминал. У него была исключительная память на фамилии и даты, события и мелкие детали. Толбухин любил красоту во всех ее проявлениях, видел в камне и человеческой душе.

Нельзя сказать, что Толбухин стал для Раневской идеалом мужчины. Но он был, пожалуй, единственным на то время ее знакомым, о котором она никогда не говорила в игривом, шутливом, ироничном тоне. О любом из своих знакомых она могла пошутить, найти в его характере некую черту для своей незлобивой или очень острой иронии. Но о Толбухине Фаина Георгиевна всегда отзывалась с величайшим уважением и с какой-то невероятной материнской нежностью. Кто знает, может быть, для нее Толбухин был одновременно и мужчиной, и сыном.

В августе у Раневской был день рождения. Шел 1947 год. Много позже, когда пройдет почти два десятка лет после этого дня, Фаина Раневская в разговоре со своей подругой признается:

– Милая! У меня в жизни был такой день рождения, который я могу назвать необыкновенно счастливым. Давно… в сорок седьмом году. Но я помню его каждую минуту.

Больше ничего про этот день Фаина Раневская не рассказывала. Говорила только, что ей было еще весело. Что она тогда забыла обо всем: о театре и сыгранных ролях, о прожитых годах, об ужасах Гражданской войны и голоде военного коммунизма, о своей узкой, как пенал, комнате в коммунальной квартире.

Фаина Раневская была счастлива. Как женщина и как человек.

Вот я вам немного рассказал о маршале Толбухине, о его характере, открывшемся перед Раневской. Теперь, уважаемые читатели, попробуйте угадать: какой подарок от маршала Федора Толбухина получила Фаина Раневская?

Знаете, я вот тоже был очень удивлен. Ведь маршал, командующий округом, а ранее – фронтом. Некоторые персоны такого уровня из тех Германий столько добра навывозили – в квартирах ставить не было места!

Да чего там маршалы и генералы! Одна наша известная певица во время войны колесила по фронтам и давала концерты. Оказалось, что она очень любила принимать не только благодарности от раненых солдат и офицеров, но и всякие картины из музеев, золотые безделушки, алмазики и прочие камушки.

А тут – маршал. У него вот такая… подруга? Любимая женщина? Просто друг? Да оно и не важно вообще-то. У маршала был очень дорогой ему человек – Фаина Раневская. Знаменитая артистка. Что же такого необычного может подарить маршал этой женщине?

Кольцо золотое с бриллиантом? Примитивно! Отрез на платье из немецкого разграбленного магазина? Скульптуру какую, картину, посуду из саксонского фарфора? Белье?.. Вот это было бы кстати! Оттуда, из Европы – это же не наше советское, единого образца. Но тогда мужчины не дарили женщинам белья.

Согласен, очень трудно угадать.

Маршал Толбухин подарил Фаине Раневской игрушечную заводную машинку.

Мне не хочется в этом месте морализировать и что-то еще писать. Давайте просто на мгновение представим такой момент. Взрослый мужчина, большой и сильный, прошедший войну, маршал. Известная актриса, признанная народной, талантливейшая и умнейшая Фаина Раневская. Они сидят… на расстеленном покрывале? Пусть будет так. Между ними – маленький игрушечный автомобиль, заводной, привезенный из Европы.

Прошло еще два года.

Все это время они очень часто встречались. Толбухин иногда посещал Москву по делам, и тогда это были вечера, наполненные нежностью и искренним уважением друг друга. Несколько раз Фаина Раневская приезжала в Тбилиси. Они долго не могли быть в разлуке, словно питались один другим, щедро делились своей жизненной силой.

Потом… в 1949 году Толбухина вызвали в Москву. Здесь он почувствовал недомогание, и его положили в кремлевскую больницу. Федор Иванович неожиданно умер.

Я читал немало воспоминаний о Толбухине. Так было и есть. К славе великого человека всегда найдется кому примазаться. Никуда не деваются личности, желающие сделать себе рекламу и деньги на громко звучащих именах.

Воспоминаний о маршале Федоре Толбухине написано очень много. Везде, во всех, просто как циркулярный лист вставлен: был серьезно болен, скоропостижно умер.

Раневская имела все основания не верить в болезнь Толбухина.

Есть основания сомневаться в этом и у меня. Во-первых, не известно ни одного факта лечения Толбухина во время войны. Он не ложился в больницу до 1949 года. Здоровый мужчина, прошел всю войну, не чихнув ни разу, и вдруг оказывается серьезно болен.

И вот какой самый гадкий момент: чем болел? Что за хворь такая, если о ней нигде и ничего? Ни в одних воспоминаниях самых, казалось бы, близких товарищей по оружию не говорится о болезни Федора Ивановича до 1949 года. Все было нормально, Толбухин оставался крепким мужиком, боевым маршалом. Приходит 1949 год – и всхлипы со всех сторон. Ой, он же был так серьезно болен!..

Чудеса какие-то.

Давайте сами подумаем: какая такая болезнь может уложить человека внезапно, но при этом никак не проявляться внешне? Сахарный диабет? Фаина Раневская знала бы об этом. Вдобавок при диабете вначале наступают серьезные осложнения, которые иногда приводят к ампутации конечностей, например. Но и с этим люди живут еще долго. В общем, мимо.

Онкология? Но любая из них приводит к самым серьезным изменением во внешности. От резкого похудения при раке желудка, например, до изменения цвета кожи, глаз.

Ничего не подходит. Ни одна из болезней.

Этот жестокий удар Фаина Раневская приняла молча. Она ни слова никому не сказала о своей утрате. Выбила для себя пропуск на похороны. Федора Толбухина кремировали. Его прах был замурован в кремлевской стене.

Раневская была там. С сухими воспаленными глазами. Она прощалась со своим счастьем без слов.

Через несколько дней Фаина Георгиевна пришла в гости к дочери своей лучшей подруги Ирине Вульф. У той в это время рос смышленый мальчик Алексей. Фаина Раневская постоянно баловала его разными подарками и сладостями, порой в шутку называла эрзац-внуком.

Пройдут десятилетия. Алексей Щеглов, будучи взрослым человеком, напишет книгу воспоминаний о своей семье. Будут там строчки и о Раневской. О том самом дне, когда необычно тихая и грустная Фаина Георгиевна принесет ему, Алексею, самый завидный подарок: небольшую игрушечную машинку, заводную.

Через несколько месяцев в стране, той самой, которая только-только победила фашизм, врага внешнего, вдруг с новой силой заговорят о врагах внутренних. Смерть маршала Толбухина и еще целый ряд непонятных, загадочных порой трагедий, приключившихся в крупнейших клиниках страны, вызовут рождение нового дела о врагах коммунизма.

Это будет так называемое дело врачей. Маховик его станет раскручиваться медленно, неспешно, обещая великую жатву.

Но Сталин не доведет до конца это дело. Умрет сам.

Услышав об этом, Фаина Раневская и скажет свое простое, выстраданное женское: «Подох».

Меня иной раз спрашивают, была ли Фаина Раневская скрытой антисоветчицей, диссиденткой. В ответ мне хочется сказать, что как раз скрытой-то она и не была. Фаина Георгиевна никогда не любила, не уважала, не ценила эту страшную власть коммунистов. Она открыто ее ненавидела.

И было за что. Ей – было.

Фаина Раневская и Пастернак

Наверное, не стоит здесь останавливаться на том, кто такой Пастернак. Поэт. Этим все сказано.

Фаина Раневская любила поэзию так, как, наверное, никакая другая актриса. Однажды ее пригласили на какое-то мероприятие, не очень обязательное.

Она отказалась идти, ответила так:

– Что вы!.. У меня сегодня свидание с мужчиной, обворожительным и прелестным.

– Кто же это, Фаина Георгиевна? – стали допытываться у нее.

– Хорошо, я вам признаюсь. Это – Александр Сергеевич.

У собеседника недоуменно вскинулись брови. Ни одного общего знакомого с таким именем-отчеством у него и Раневской не было.

– Да с Пушкиным, голубчик. – Фаина Георгиевна грустно улыбнулась.

Да, она в действительности могла весь вечер посвятить творчеству одного поэта. Читать и перечитывать, листать страницы книг.

Она ценила в мужчинах их искренность, творчество, умение. Она не могла понять, почему все вокруг не восхищаются поэзией в такой же мере.

Как-то случилось вот что. После смерти Маяковского все права на издание его произведений стали принадлежать одной женщине. Раневская знала, что творится вокруг этого неимущественного наследия, какие цели преследуются не на словах, а на деле. Но Фаине Георгиевне, как она признавалась, было важным, чтобы вышел том собраний сочинений поэта.

Тот томик вышел. Через несколько лет Раневская зайдет в библиотеку, будет прохаживаться вдоль полок с книгами, увидит этот томик, достанет его. Она подойдет с ним к библиотекарше. Та, к своему немалому удивлению, увидит слезы, катящиеся по щекам актрисы.

Фаина Раневская не стала объяснять библиотекарше, что она плакала о людях. Тех самых, которые за несколько лет так и не взяли в руки эту книгу. Томик стихов Маяковского был как новенький. Он никому ни разу не выдавался.

Пастернак был для Раневской большим и неказистым ребенком, совершенно не приспособленным к жизни. Его стихи будут для нее пленительными, вся поэзия – ослепительной. Именно так она отзывалась о Пастернаке спустя многие годы. Фаина Георгиевна не прятала своих чувств и слов даже в те времена, когда его шельмовали.

Часто во время дружеских встреч люди читали стихи. Каждый свое. Пастернак любил, когда ему читала сама Раневская. Он радовался, хохотал так заливисто, откровенно и заразительно, что все вокруг тоже начинали смеяться.

Однажды Фаина Раневская сказала ему:

– Знаете, дорогой Борис, Анна Андреевна (Ахматова. – Авт.) говорила, что мне одиннадцать лет и никогда не будет двенадцать. А вот вам, я абсолютна уверена, сейчас – четыре года, и вряд ли вы повзрослеете.

Фаина Раневская и князь Оболенский

Этот князь не стоит того, чтобы искать в хламе прошлого достоверных данных, сведений о его жизни до Великого Октября. Важно другое – что было после.

Итак, жил-был простой русский князь. Что случилось и как – это уже не важно, но он остался здесь, в советской России. У него было экономическое образование. Наверное, он надеялся, что новая Россия увидит в нем настоящего человека и толкового специалиста.

Но случилось немного иное. Любой князь или граф должен были вначале искупить свою вину. Какую именно? Да каждый из них, имеющий в прошлом титул такой величины, уже был виноват. Любой князь был в прошлом душегубом, граф, разумеется, сидел на шее рабочего класса.

Разумеется, все имущество их преспокойно было, как тогда говорили, экспроприировано, они враз остались ни с чем. Но это же не искупление вины, а всего лишь торжество справедливости! А вину нужно искупать кровью. Или трудом, на худой конец.

Князь Оболенский так и сделал, хотя и не по своей воле. Он десять лет отмотал в лагерях НКВД, исправно рубил лес в Сибири. И вот вернулся.

«Перекованный» аристократ устроился на завод, стал работать бухгалтером – пригодилось экономическое образование. Трудился он очень старательно, ошибок не допускал. Вышел на пенсию, исправно ее получал.

Где-то в душе его, наверное, засела и грызла мозг мысль о том, что партия и советское правительство очень много дали ему. Они позволили бывшему аристократу спокойно работать, пенсию вот платят. Он же самый настоящий князь, пусть и в прошлом. Враг. А ему поверили и простили.

И вот князь Оболенский начинает писать стихи, насквозь пронизанные патриотическим пафосом. Не просто стихи – песни. Он не успокаивается на этом, идет со своими песнями в хор ветеранов-большевиков, созданный при каком-то там дворце культуры железнодорожников.

Князь запел. Соло! А хор счастливо и вдохновенно подпевал ему. Успех – грандиозный. Хор приглашают выступать в самых разных местах под занавес крупных собраний. Полные залы рукоплещут, а главный герой успеха – наш бывший князь держится очень интеллигентно. Он слегка застенчив, с легким смущением принимает всеобщую любовь публики и в особенности хора, который его просто боготворит.

– Фаиночка, он – истинный аристократ! – как-то восхищалась этим персонажем подруга Раневской.

– А вам его не жаль? – спросила Фаина Георгиевна и прищурилась.

– Ну да, немножечко. – Подруга уловила в тоне Раневской некий скрытый сарказм и насторожилась: – Но мы же с вами не знаем, что у него в душе. Может быть, там столько всего?..

– Да-да, милочка, в этом и беда, – легко согласилась Раневская и продолжила: – Вся беда в том, что душа – не жопа, облегчиться не может. Вот и приходится ей носить всю жизнь с собой все, в ней собравшееся. Мой вам совет, милочка: помните про жопу и не тащите в свою душу чего ни попадя.

Фаина Раневская и Аркадий Райкин

Для многих Райкин – непревзойденный комический актер. Именно Аркадий Исаакович создал тот жанр, в котором только он один и смог работать самое долгое время. Как бы ни пыжились сегодня все наши юмористы, вместе взятые, до Райкина каждому из них очень далеко.

Фаина Раневская искренне уважала Аркадия Райкина за талант. Она считала его вторым сатириком в мире. Кто же был первым? Разумеется, Чарли Чаплин. В этом плане с Фаиной Раневской спорить очень трудно, даже невозможно, наверное.

Но давайте вспомним о том, что уже сказано. Раневская не признавала чистого искусства, оторванного от нравственности, от человеческих качеств. Ей важен был не только артист, талантливый мастер, но и носитель этого мастерства – сам человек.

Здесь Райкину в глазах Фаины Раневской не было равных.

Они практически не пересекались так близко, чтобы Раневская могла сделать достаточно полный для себя вывод о человеческих качествах великого сатирика. А слухи о нем ходили самые разные. Говорили, что Райкин – очень капризен, бывает излишне строг и требователен, до занудства пунктуален. Да мало ли чего говорят об артистах. Фаине Раневской помог расставить все точки над «i» всего один случай.

Это случилось, когда в стране произошла настоящая трагедия.

В 1967 году был совершен очередной старт космического корабля. На его борту находился Владимир Комаров. Этот запуск уже не был таким грандиозным событием, как первый космический полет. Люди потихоньку стали привыкать к этому.

Но этот полет завершился бедой. Основной парашют спускаемой капсулы не раскрылся. Сработал запасной, но стропы его перепутались, и парашют не смог погасить падение. Капсула на огромной скорости врезалась в землю, практически полностью разрушилась, вспыхнул пожар.

– Там нечего хоронить, понимаете, – делилась страшной новостью Фаина Раневская. – Совсем нечего – горстка пепла.

Актриса с необычайной болью восприняла смерть незнакомого ей космонавта. Для многих других это было не бог весть какой трагедией. Многие погибают на своем посту.

Но Раневская понимала, что есть разница между «многими» и теми избранными, которые всегда на передовом рубеже, у всех на виду. Случись что, такие люди сгорают первыми.

Вечером ей позвонила подруга, сказала, что в театре, где должен был выступать Райкин, отменили спектакль. Раневская не особенно удивилась. А разве могло быть иначе? Но Фаина Георгиевна поразилась позже, когда узнала, кто и как отменил этот сатирический спектакль.

А было так.

Публика уже собралась в зале, где-то тревожно шушукались – рассказывали о страшной трагедии, о гибели советского космонавта. Спектакль что-то никак не начинался, уже раздавались нетерпеливые хлопки.

Занавес не открылся, сбоку из-за кулис вышел Аркадий Райкин, встал на середине сцены, дождался полной тишины и сказал:

– Уважаемые посетители, дорогие друзья. Сегодня произошла страшная трагедия – погиб космонавт Владимир Комаров. Погиб наш соотечественник, гражданин нашей страны. Если сейчас мы, артисты, начнем смешить вас – это будет кощунством. По этой же самой причине и вы не можете сегодня смеяться. Поэтому с вашего разрешения сегодняшний спектакль будет отменен. Через неделю в нашем театре – выходной день. Но в этот день мы будем работать для тех, кто сейчас здесь, в зале. Сохраните ваши билеты и приходите через неделю. Мы приглашаем вас, приносим вам свои извинения. Но все мы сегодня не имеем права смеяться.

Зрители молча расходились. Кто-то был пристыжен.

Но история получила неожиданное развитие. Через несколько минут в горкоме партии раздался звонок, и неизвестный доброжелатель твердым голосом доложил о самоуправстве какого-то артиста. Смотрите, мол, никто не объявлял в стране траур, исправно работают все увеселительные заведения, и только Райкин решил выделиться!

– А вы знаете, что ответили этому сверхбдительному товарищу? – спрашивала, рассказывая дальше, Фаина Раневская. – Так вот, дежурный по горкому ответил ему буквально следующее: «Слава богу, что нашелся хоть один человек в этой стране, который поступил не как приказывают циркуляры, а как велит сердце». Вот! – воскликнула в конце Раневская. – Вот он – настоящий мужчина и гражданин. Он поступает так, как говорит его совесть, а не как велит партия.

Фаина Раневская и Твардовский

Александр Трифонович Твардовский был чем-то сродни Фаине Раневской. Может быть, своей судьбой в юности, которая почти как в зеркале отразила тогдашнюю жизнь Раневской. Дело в том, что и он с юношеским пылом ждал какой-то новой России, принял революцию, не задумываясь о том, что она может с собой принести.

Его родители были из крестьян, но вовсе не бедных. Вся семья Твардовского была раскулачена и сослана. А хутор, тот самый, который дал ему жизнь, был сожжен сельчанами. Но юный Твардовский все это воспринимал через некую сетку своего поэтического дара. В это время он весьма отстраненно относился к настоящим житейским проблемам. В четырнадцать лет Александр записал свои первые стихи и решился отнести их в серьезную газету.

В 1931 году он напишет поэму «Путь к социализму», где изобразит Сталина, скачущего на коне, как вестника новой жизни, всепобеждающего и всевидящего. Поэма будет принята с восторгом в рядах коммунистических критиков и очень высоко отмечена партией – она получит Сталинскую премию.

Но спустя год появится поэма «Страна Муравия», в которой всякий революционный пафос исчезнет, появятся сомнения, вдруг возникнет настоящая боль за утерянную самобытность Руси. Очень скоро поэма «Страна Муравия» перестанет упоминаться в прессе.

Все же Твардовский станет истовым поэтом новой эпохи. Ему будет доверено очень многое. Он возглавит один из важнейших советских толстых литературных журналов «Новый мир», будет награжден несметное количество раз.

Все же, несмотря на свою явную «державность», Твардовский будет понимать всю гибельность культа личности. Тот самый «Новый мир» станет главным журналом хрущевской «оттепели». Именно в нем будет напечатан рассказ Солженицына «Один день Ивана Денисовича».

После смерти Хрущева началась скрытая травля Твардовского и его журнала. В конце концов он вынужден был снять с себя обязанности главного редактора и уйти. Точно так же поступили многие его товарищи по работе. Журнал был захвачен иными людьми, поддерживающими тогдашнюю политику партии.

Одно время семья Твардовских жила в том же самом доме, где и Фаина Раневская. Особых отношений они не поддерживали, в гости друг к другу по праздникам не ходили, но держались всегда очень приветливо. Кроме всего прочего, Фаине Георгиевне нравилось весьма трепетное отношение Твардовского к жене и дочерям.

Это было в один из выходных летних дней, раннее-раннее утро, когда сон особенно глубок. Фаина Раневская проснулась от мягкого, но настойчивого стука в дверь.

Она так и подскочила к этой двери – в одной ночной рубахе. Не удивляйтесь, люди того времени, пережившие сталинские воронки и ночные визиты людей в кожанках, при любом стуке в дверь, особенно среди ночи, думали только об одном…

– Кто там? – спросила Фаина Георгиевна, сердце которой замерло.

За дверью послышался приглушенный голос:

– Это я, Твардовский, Фаина Георгиевна. Уж простите меня бога ради…

– Что случилось, Александр Трифонович?

– Откройте, пожалуйста.

Фаина Раневская тут же распахнула дверь и застыла перед ранним неожиданным гостем в ночной рубашке.

Но ни ее, ни Твардовского это совсем не смутило.

– Проходите, – предложила Раневская, закрыла дверь, потом прошла в комнату и накинула халат. – Ну, рассказывайте, голубчик. Не томите!..

– Понимаете, дорогая моя знаменитая соседка, уважаемая Фаина Георгиевна, я мог обратиться только к вам!.. Вот сейчас вернулся из командировки. Поднимаюсь к себе – закрыто. А у меня нет ключей. Мои домашние, конечно же, уехали на дачу. Как я мог забыть ключи? Куда же мне идти? Думал и вспомнил, что этажом ниже живете вы. И решил: пойду к ней, она женщина интеллигентная, больше просто не к кому обратиться. Во всем доме – только к ней одной в таком вот случае. Понимаете, дорогая соседка, мне срочно нужно в туалет!.. – Александр Твардовский замолчал.

Он смотрел на Раневскую виноватыми глазами, в которых была заметна еще и немалая толика детской беззаботной шалости и веселья.

В туалет, конечно, Раневская его пустила. И тут мне подумалось: какой многозначительный все же этот момент, вся ситуация. Вот прикиньте сами. Вы вдруг оказались на месте Твардовского. У вас же большой дом, много хороших и добрых соседей. К кому из них вы постучитесь в пять часов утра с просьбой попользоваться их туалетом?

Это только на первый взгляд кажется, что все так просто. Подумайте!..

Спустя несколько минут Раневская поставила на стол чайник, достала хлеб и варенье. Она кормила Александра Твардовского. Не выгонять же его из дома прямо сейчас!

Твардовский с удовольствием ел и приговаривал:

– Вот из детства осталось: почему у друзей все то же самое, но вкуснее? И варенье у меня есть похожее, и хлеб!.. У вас даже чай, Фаина Георгиевна, пахнет совсем по-другому. Так вкусно, что аж еще хочется.

– Пейте, ешьте, Александр Трифонович, – отвечала Раневская, тут же доливая чая в его кружку. – Не у всех друзей вкуснее.

– Это правда.

Потом Твардовский рассказывал о своей поездке в Италию. Там он, конечно же, встречался с коммунистами и сейчас не мог не поделиться.

– Вам первой расскажу. Может, так станется, что и последней, если не считать родных. Понимаете, они, итальянские коммунисты, немножко не такие, как мы, русские. Вот умер их Папа Римский. Он для нас кто? Главный поставщик опиума для народа, как сейчас кто-то из щелкоперов написал в «Правде». А вот они, итальянские коммунисты, плакали на его похоронах. Невероятно, да? Коммунисты плачут на похоронах главного священника страны и католического мира!.. У нас бы за одно только выражение сочувствия из партии выгнали бы. Вот меня сегодня начнут расспрашивать: где был, в каких музеях, что видел. Я видел Италию в трауре. Всю, целиком. Наша группа тоже решила проехать к Ватикану. Ну, вроде как на экскурсию. И не смогли – там столько людей, все молчат в своем горе – у них умер Папа.

Твардовский замолчал на минуту, потом сказал уже совсем тихо:

– Меня знаете что потрясло, Фаина Георгиевна? Так изумило, что до сих пор опомниться не могу. Так вот, на самой площади Ватикана, на всех прилегающих улицах люди стояли… на коленях.

Фаина Раневская вздрогнула и сказала:

– Наверное, Александр Трифонович, их не отучили от искреннего выражения своих чувств.

– Да-да, конечно. Но они все равно… другие. Знаете, мне товарищи перевели энциклику Папы, которую он написал незадолго до смерти. Так вот, они ее напечатали во всех газетах. И в коммунистической прессе тоже! А мы не напечатаем. Мы – дураки. Нет, не дураки…

– Что же было там, что вы так рассердились на нас самих? – спросила Фаина Раневская.

– Знаете, дорогая знаменитая соседка, что было в той энциклике? Вот, наизусть запомнил: «Братья мои, я ничего вам не оставляю, кроме моего благословения, потому что я из этого мира ухожу таким же нагим, каким я в него пришел». Вот такие слова! Их сказал священник, а ведь должен был бы сказать коммунист!

Фаина Раневская некоторое время молчала, потом заявила:

– Как же хорошо, Александр Трифонович, что ваши сегодня уехали на дачу и вы ко мне зашли! Как хорошо, что был этот разговор. Теперь я знаю, как мне называть все мои ордена и медали.

– И как же, Фаина Георгиевна? – Твардовский был не просто удивлен, а даже обескуражен неожиданным поворотом темы.

– Это мои похоронные принадлежности. Я тоже хочу уйти в мир иной почти голой.

Фаина Раневская и Завадский

Вряд ли можно найти другого мужчину, с которым у Фаины Раневской были бы такие сложные, разноплановые, столь взрывоопасные отношения, как с режиссером театра Моссовета Юрием Завадским.

Несколько слов о нем.

Актер, режиссер, преподаватель. Награжден многими орденами, Герой Социалистического Труда. Лауреат Ленинской премии за постановку лермонтовского «Маскарада». А перед этим были две Сталинские премии за ура-патриотические спектакли. В общем и целом Юрий Завадский был талантливым режиссером, сделавшим очень многое для развития российского театра. В 1940 году он возглавил Государственный Академический театр имени Моссовета и работал в нем до конца своей жизни.

В этой связи нам может показаться абсолютно непонятным, почему Фаина Раневская называла этот театр болотом, в котором она гниет заживо. Недоумение вызывает ее оценка деятельности Юрия Завадского в театральном искусстве.

– Пи-пи в трамвае – вот все, что сделал этот режиссер для искусства, – говорила о нем Фаина Георгиевна.

Были еще и более уничижительные характеристики:

– Б..дь в кепочке.

– Вытянутый в длину лилипут.

– Перепетум-кобеле.

Давайте попробуем разобраться, как же так сложилось, что, имея вот такое мнение о режиссере театра, Фаина Раневская проработала с ним не один десяток лет. Что же удерживало? Плюнь да уйди, тем паче если этот режиссер, по твоему мнению, еще и бездарь.

Но Раневская пришла в театр Моссовета в 1949 году, оставалась в нем до 1955 года, ушла на время, а затем вернулась. И вот что еще более удивительно: Юрий Завадский знал обо всем, что говорила о нем Раневская, да и не мог не знать, поскольку очень многое Фаина Георгиевна высказывала ему прямо в лицо. Режиссер все равно принял ее. Больше того, я бы сказал, что Раневская уходила от Завадского вовсе не потому, что он выгонял ее. Да, с одной стороны, так и может показаться. Впрочем, на этом стоит остановиться чуть подробнее.

Итак, уже первый спектакль, который ставил Завадский с участием Фаины Раневской, заложил мину замедленного действия, обозначил начало конфликта между ними.

Нам нужно учесть вот какой момент. Театр Моссовета был ориентирован на праздничные дни и великие даты, если можно так выразиться. То есть кроме обычного репертуара, состоявшего из мировой классики, у него в запасниках всегда имелись несколько пьес, которые должны были идти, скажем, в день проведения всесоюзной конференции доярок. Приехали орденоносные мастерицы высоких надоев в Москву – что им показывать? Не «Женитьбу Фигаро», в конце концов. Пусть смотрят «Рассвет над Москвой»!

Именно «Рассвет над Москвой» стал первым спектаклем, в котором Раневская играла, а Завадский его ставил. Роль Фаины Георгиевны – старуха. Но не простая, а этакое воплощение женской совести, мудрости, честности.

В общем, это был некий совершенно правильный, хрестоматийный образ. В нем, по идее, должны были увидеть свой идеал все женщины Страны Советов. Аж зубы сводило от оскомины. А какие слова говорила эта старуха! Конечно, они были очень правильными, верными, особенно с точки зрения партии и правительства, но пустыми и неживыми. Данный персонаж оказался казенной заготовкой, чем-то вроде агитационного плаката, который время от времени должен был появляться на сцене.

Стали репетировать. Уже на первом полном прогоне Раневская непостижимым образом меняет свою героиню. Вроде бы все остается прежним – ее действия, реплики, – но вдруг меняется. Слова героини Фаины Георгиевны теперь звучат весело! Вот представьте нечто скучное до невозможности, например: «Каждый из нас обязан без раздумий жизнь свою положить за родину». Такой вот текст каким-то непостижимым образом становится интересным, захватывающим. Он вызывает улыбку, оживляет пьесу.

Юрий Завадский растерянно замер. Он не делал замечаний до конца прогона. Когда прошла финальная сцена, он приступил к «разбору полетов». Режиссер начал, конечно, с главной героини, но дойти до второстепенной роли Раневской так и не сумел.

О неожиданном повороте игры Фаины Георгиевны высказались ее коллеги: «Браво, это несравненно! Сухая старуха вдруг обрела характер, ее интересно слушать!»

Завадский смолчал. Он не стал вообще никак оценивать эту работу Раневской.

Состоялся один спектакль, за ним другой и третий. Раневская не усидела на месте, если можно так сказать. Она нащупала в своей роли ту самую изюминку, которая смогла бы придать ей настоящий вкус и аромат, и уже не выпускала ее из виду. С каждым разом выходы на сцену этой «родины-матери» становились все фееричнее, живее и полнее.

В конце концов зрители начали встречать каждое появление Фаины Георгиевны на сцене оглушительными аплодисментами. Она выходила, и весь спектакль превращался в легкий иронический капустник. Фаина Раневская нашла самое искреннее понимание у зрителя со своей «правильной» старухой. «Мы-то с тобой, дорогой товарищ, прекрасно знаем, как все обстоит на самом деле!» – говорила она со сцены.

Но, к чести тогдашних идеологов, никаких оргвыводов не последовало.

Именно этого и боялся Юрий Завадский. Он следил за каждым выходом всех центральных газет, читал их, искал рецензии на спектакль. Если бы где-то проскочила хоть единая строчка о том, что игра Раневской есть пасквиль на истинные патриотические чувства матери, то Фаина Георгиевна лишилась бы роли. Но Завадский не знал, что эта постановка понравилась товарищу Сталину. А великому вождю, как известно, не могло понравиться что-то плохое.

В итоге этот спектакль получает Сталинскую премию второй степени!

Окрыленный успехом, Юрий Завадский начинает работать над новой постановкой той самой патриотической тематики. То есть таким спектаклем, который можно было бы показывать уже и участникам, скажем, партийного съезда. А это уже не доярки из деревень. Тут нужна настоящая игра, режиссура и драматургия. Завадский решил ставить «Шторм». Написал эту пьесу Владимир Наумович Билль-Белоцерковский.

Фаине Раневской в данном спектакле достается всего несколько эпизодов. Практически без реплик. К тому времени у нее уже выработалась привычка брать домой весь текст пьесы, вчитываться, вдумываться в каждую строчку, примеривать на себя всех героев, чтобы в итоге сформировался свой истинный образ.

Назавтра Фаина Раневская принесла несколько листов из пьесы с многочисленными правками и пошла прямиком к автору. Юрий Завадский в это время находился рядом.

Он попробовал возмутиться:

– Что вы себе позволяете? Вы представляете, если каждый начнет вот так кромсать пьесу под свое личное видение?

Раневская смерила Завадского с ног до головы мягким, почти кошачьим взглядом и спокойно осведомилась:

– Юрий Александрович, уже наступила такая эра, в которой мужчины выгоняют женщину, даже не посмотрев, с чем она пришла?

Драматург расхохотался, посмотрел правки Раневской, пожал плечами и заявил:

– Фаина Георгиевна, я не вижу ничего, что шло бы против меня в ваших исправлениях. Моя вина, что я сделал эту героиню такой слабой тенью. Если вы сможете наполнить ее жизнью – пожалуйста, сделайте это.

Фаина Раневская улыбнулась, поблагодарила и тут же не смогла сдержаться, уколола Завадского:

– Видите, Юрий Александрович, такая эра еще не наступила!

Через дня три Фаина Раневская опять пришла к автору пьесы с целым ворохом бумаг. Завадский схватился за голову.

– Успокойтесь, Юрий Александрович, пусть она играет, – встал на сторону актрисы Билль-Белоцерковский. – Принимаем все правки. Лучше, чем Фаина Георгиевна, эту роль никто не сделает. Давайте не будем ей мешать.

Завадский согласился.

Теперь самое время спросить: да какая такая роль была у Раневской, чтобы она так над ней забеспокоилась, рьяно стала искать новые реплики и действия, чтобы оживить в полную силу, наполнить смыслом и разумом, очеловечить?

Манька-спекулянтка. Это в спектакле, который буквально насквозь пронизан жестокими идеологическими тросами, влекущими его в правильном направлении.

Поэтому Юрий Завадский и кривился. Не просто так он с кислой миной на лице принял все новшества Раневской. Пусть исполнители главных ролей хотя бы с вдесятеро меньшей энергией побеспокоились об образах своих героев! Так нет же – Манька-спекулянтка хочет стать украшением сцены.

А ведь и стала!

Случилось практически полное повторение истории с предыдущим спектаклем. Тогда Фаина Раневская сделала свою мать-старуху буквально звездой, на встречу с которой и ломились зрители. И вот теперь от спектакля к спектаклю Манька-спекулянтка проявлялась все ярче, все многограннее, она становилась некоей совестью всех героев пьесы! Случилось то, чего боялся Юрий Завадский. Его жена, игравшая главную роль в спектакле, просто потерялась на фоне великолепной работы Фаины Раневской.

Актерам ничего не оставалась, как только подтягиваться до уровня Раневской, играть живее, образнее, многозначительнее.

Юрий Завадский ощутил еще нечто особенное. Он вдруг увидел, что на фоне настоящей, профессиональной игры Фаины Раневской все его слабые места в режиссуре становятся видны, они просто очевидны! Нужно было что-то делать со спектаклем, на него уже шли театралы «посмотреть Маньку». Остальные герои проваливались.

Вот скажите, что делать режиссеру, если у него есть выбор? Он может заставить главную героиню, равно как и всех остальных, работать сильнее и дотянуть свою игру до уровня Раневской. Второй вариант – заменить Фаину Георгиевну другой актрисой.

При этом нужно учесть, что при первом варианте предстоит поработать самому. Стоит подумать и о том, что главная актриса просто не потянет такого уровня игры. А она – твоя жена.

Для выдающегося советского режиссера это не было дилеммой. Партия приучила его работать эффективно, с минимумом затрат и максимумом результатов.

Завадский лишает Фаину Раневскую ее роли в спектакле.

Актриса была вынуждена уйти из театра. У нее не было здесь больше ролей, не имелось спектакля, в котором она была бы занята.

Но пройдет время, и через несколько лет она вернется в этот же театр. Почему? Да просто потому, что в других театрах будет еще хуже. «Все домработницы ушли в актрисы». Убогость театральных постановок обескураживала Фаину Георгиевну.

Кроме всего прочего, Юрий Завадский сам попросит Раневскую вернуться. Да-да, он это сделает. Режиссер начнет готовить пьесу «Дядюшкин сон» по Достоевскому. Для Раневской там найдется отличная роль.

Итак, спектакль идет, Раневская опять поднимается на вершину зрительских симпатий, сборы хорошие. И тут случается вот что: театр готовится отправляться на зарубежные гастроли. С чем ехать? Из самых высоких партийных сфер говорят: нужно что-нибудь не советское, господа капиталисты нас не поймут. Едем, товарищи артисты, во Францию. Дайте нам русскую классику.

Конечно же, нужно везти спектакль «Дядюшкин сон»!

«Здравствуй, Париж!» – уже вся труппа готовилась сказать это.

Все было бы хорошо. С одним «но».

Завадский вызвал Фаину Раневскую к себе.

– Фаина Георгиевна, мы едем во Францию, в Париж. Везем «Дядюшкин сон».

– Юрий Александрович, не тяните кота за хвост. Все уже знают эту новость. Вы что-то хотели от меня?

Завадский замялся, сглотнул, налил себе воды из графина, но пить не стал, осторожно поставил на стол.

– Видите ли, дорогая Фаина Георгиевна, моя жена Вера Петровна…

– Она – украшение нашего театра, Юрий Александрович, – почти без лести ответила Раневская. – Спросите любого, и вам скажут прямо на улице, что Вера Марецкая – лучшая актриса Моссовета.

– Да-да, конечно. Она очень выросла профессионально за последнее время, – зачастил Завадский, а потом, словно набравшись храбрости, сказал почти обреченно: – Но ей не с чем ехать в Париж. В спектакле нет для нее роли. А мне пришло указание, что я не могу взять даже дублеров. Только артистов, занятых в спектакле. Валюту нужно экономить.

– Так в чем проблема, Юрий Александрович? – Раневская улыбнулась и предложила: – Пусть она играет мою роль.

– Вашу?

– Мою.

– А как же Париж? – осторожно спросил Юрий Завадский, хотя было видно, что он рассчитывал именно на такой итог разговора, правда, не думал, что Фаина Георгиевна сама и сразу предложит свою роль.

– А что Париж? Я там была несколько раз. – Фаина Георгиевна равнодушно пожала плечами. – Париж не для меня.

На этом разговор и закончился.

Через несколько дней жена Завадского станет репетировать роль Фаины Раневской, которая уйдет из театра. Нет, не насовсем, написав заявление. Дело в том, что у нее не останется роли ни в одном спектакле. Что ей делать в театре? И она ушла домой.

Хотела ли Фаина Раневская в Париж? Глупый вопрос. Какой актер не мечтает выступить перед публикой с совершенно уникальным восприятием театральной игры, корни которой уходят не на десяток лет в колхозный навоз, а в тысячелетние пласты культурной жизни Европы?

Но почему же Раневская так запросто уступила Завадскому? Не сражалась за эту роль? Неужто боялась? Вдруг она откажется и соберется ехать, а Завадский своим простым решением снимет ее с роли, и во Францию все равно поедет его жена? Могло такое быть?

Запросто. Вспомните предыдущий случай. Завадский сказал – и все. Никто не пикнул. Это вам не демократический форум, а театр. Режиссер здесь царь, Бог и герой.

Завадский был диктатором? Разумеется. Да еще и красным диктатором. Так почему же он не снял Раневскую просто так, вызвал ее к себе и – будем понимать прямо – попросил?

Мне кажется, Юрий Завадский был человеком. Да, именно так. А Фаина Раневская уважала в людях именно это качество. Порядочность. Если мы глянем дальше в отношения Завадского и Раневской, нам станет ясно, что, сколько бы шпилек, колкостей, иронии ни звучало в репликах Фаины Георгиевны, брошенных в сторону Юрия Александровича, все они были направлены не на человека, а на режиссера.

Поэтому легкость, с которой Фаина Раневская уступила свое место в труппе жене Завадского, объясняется ее элементарной порядочностью и пониманием ситуации. Она не хотела, чтобы Завадский получал нужный ему результат через прямое насилие, проявление самых низких человеческих качеств. Она спасала самого режиссера от унижения в его собственных глазах. Он не стал менять актрису своей властью с целью свозить собственную жену в Париж.

Был и еще один момент. Режиссура спектакля «Дядюшкин сон» была слабой. Раневская, конечно же, сделала все, что могла. Ее роль и в этом спектакле оказалась одной из самых сильных, но Фаина Георгиевна понимала, что у нее получилось хуже, чем она сама того хотела. Актриса осознавала, что режиссер тоже это видел.

Однажды после спектакля Завадский подошел к ней и сказал:

– Фаина Георгиевна, вы плохо играете.

Раневской нечего было возразить. Свою роль в этом спектакле она тоже считала далеко не самой удачной. Что-то не пошло. Возможно, иной режиссер подсказал бы, посоветовал, накричал. Но Завадский знал, Фаина Георгиевна и без его вмешательства сделает то, что нужно спектаклю.

В общем и целом, Фаина Раневская не уехала с театром в Париж. У нее не было ролей. В это время ее не приглашали на съемки фильмов. Она почти не выходила из квартиры. Даже зарплату ей несколько раз привозили домой. Актриса брала ее не как деньги, а как средство для жизни. Не более того.

Однако во всем том, что касалось работы Завадского как режиссера, Раневская была безжалостна. Она не прощала ничего, что имело отношение к искусству. Именно отсюда ее резкие саркастические заявления в стиле «пи-пи в трамвае» и другие. Но Фаина Георгиевна и ценила то, что он делал для театра вообще.

К тем заслугам Юрия Завадского, которые увидела и оценила власть, Раневская относилась с улыбкой, не однажды подтрунивала над ними. Вошел в историю один случай.

Дело было буквально через день после того, как в Кремлевском дворце Юрию Завадскому вручили Звезду Героя Социалистического Труда. Да, ни много ни мало – Юрий Александрович стал вот таким заслуженным человеком.

Назавтра был банкет уже для работников театра. Все много пили, веселились. Конечно же, когда партия и правительство так оценили трудовую деятельность главного режиссера театра, не обошлось без наград попроще и нескольким другим актерам, так что веселье на банкете было совсем не притворным. Разошлись, как тогда водилось, ближе к утру.

А завтра в три часа дня – репетиция. Все уставшие, с синими полукружьями под глазами, жадно пьющие воду. Собрались, обсуждая вчерашнее. А режиссера нет и нет.

Фаина Раневская курила у себя в гримерной комнате. Она не пила много, ей на таких мероприятиях было не очень весело, но актриса от всей души радовалась за своих коллег. И вот Раневскую вызывают – пришел Юрий Завадский.

Она поспешила затушить сигарету. Нет, Фаина Георгиевна нисколько не боялась главного режиссера. Воспитание не позволяло ей делать так, чтобы ее ожидали. Репетиция, пусть даже небольшие проигрыши ролей – дело серьезное. Актриса всегда была обязательна и пунктуальна в театре.

И вот Фаина Раневская приходит, вся труппа в сборе, а Завадского нет. Чуть отдышавшись – ведь спешила со второго этажа на первый, – Фаина Георгиевна обвела глазами актеров, в момент притихших, и громко спросила:

– Ну и где же наша Гертруда?!

Сцена, на которой собрались актеры, взорвалась хохотом. В этот самый момент на нее вбежал Завадский с красным, просто пылающим лицом. Он услышал вопрос Раневской, сейчас ему приходилось любоваться на реакцию едва ли не всей труппы.

Но, к чести Юрия Завадского, он сделал вид, что ничего не расслышал, подождал, когда заглохнут последние смешки, и тут же деловито начал:

– Приступим, товарищи!..

Пожалуй, самый резкий конфликт, скажем так, на почве искусства возник у Завадского и Раневской, когда было решено сделать еще одну постановку пьесы «Шторм». Помните, той самой, где Фаина Раневская играла роль Маньки-спекулянтки?

Революционный пафос спектакля безнадежно устарел. Поэтому Завадский решил коренным образом переосмыслить идею драмы. Как раз в это время с новой силой разворачивалось движение коммунистических субботников, вот режиссер и хотел все как бы перенастроить, пустить революционный пыл не на свержение правительства меньшевиков, а на созидательный труд. Пьеса была немного переписана, подправлена. Но еще до окончания работы над ней драматурга Завадский решил начать репетиции отдельных сцен, чтобы посмотреть, как оно будет и куда покатится.

Он кратко, в самых общих чертах обрисовал свое видение пьесы и тут же предложил сыграть одну сцену. Ну, например, все герои берут всякие метлы-веники-грабли и направляются с осветленными лицами на субботник.

Начали.

Фаина Раневская чуть задумалась и стала топтаться на месте. Потом она начала как-то бесцельно бродить по сцене, медленно приближаться к актерам и отдаляться от них.

Завадский наблюдал за всей группой. Кажется, общий план получался неплохим. Потом его взгляд сосредоточился на Раневской.

– Манька! Э-э-э, Фаина Георгиевна, что вы делаете?!

– А таки шо вы прикажете мне делать? – не смогла или не захотела выйти из образа Раневская.

А ведь и вправду: что ей было делать? Не может же Манька-спекулянтка схватить метлу и, задрав юбку, бежать за комсомолом! Она же – отрицательный образ.

– Что вы топчетесь? – закричал Юрий Завадский. – Черт возьми! Вы портите весь мой замысел постановки!

– О! – продолжила Раневская голосом и тоном Маньки-спекулянтки. – То-то я гляжу, что в говно вляпалась!

Завадский побагровел от натуги, надулся и выкрикнул оглушительно:

– Вон из тетра! – Он с пафосом указал рукой на дверь.

– Вон из искусства! – криком на крик ответила Раневская и так же пафосно указала на ту же дверь.

Завадский соскочил со сцены и убежал.

Актеры давились смехом, но ждали и чего-то неприятного. Уж очень явным оказался выпад Раневской. Завадский не мог простить ей такого.

А ведь у него и в самом деле появилась проблема. Что делать с Манькой в пьесе? Перевоспитать? Это вряд ли. Спекулянток вполне хватает в реальной жизни. Оставить как есть? Тогда товарищи коммунисты спросят, почему нет идеологически верного, счастливого конца?

Юрий Завадский вернулся через несколько минут, уже успокоившись.

– В этой пьесе есть лишний персонаж. С ним ничего не получится, – начал он твердо. – Маньку-спекулянтку убираем. Нам никто не поверит, что спекулянты ходят на субботники. Все, не обсуждается!..

Никто и не обсуждал. Это была не та постановка, которая не уходит из репертуара, собирает толпы у билетных киосков. Завадский ставил спектакль, рассчитанный «на праздник». Ему жить, самое большое, три-четыре года. Хорошо, если он будет показываться пару раз за сезон.

Да, какими бы ни были отношения, так сказать, на публике у Фаины Раневской и Юрия Завадского, где-то в глубине души они испытывали и симпатию друг к другу. У них было самое главное – понимание. Мне кажется, Юрий Завадский прекрасно осознавал, что хочет от него Раневская, почему подшучивает. Она тянула его к самым вершинам, требовала от режиссера настоящей работы, противилась халтуре.

Завадскому далеко не всегда удавалось этого добиться. Большей частью из-за нехватки времени. На него часто давили сверху и требовали завершить постановку в срок, определенный начальством. К очередной знаменательной дате.

О человечности Завадского может говорить такой факт, который сыграл в жизни Раневской исключительную роль. Речь идет о спектакле «Странная миссис Сэвидж». Текст пьесы передали Фаине Раневской для ознакомления.

Переводчица сказала, что в этом спектакле роль миссис Сэвидж, то ли нормальной, то ли полусумасшедшей старухи, может и должна стать главной в жизни Раневской. Фаина Георгиевна стала читать и поняла, что переводчица сказала правду.

Через несколько дней она пришла к Юрию Завадскому с текстом пьесы и заявила:

– Это нужно ставить!..

Юрий Завадский взглянул на заглавие. Он слышал об этой пьесе, знал, что она уже идет за рубежом.

– Но кому, Фаина Георгиевна? Все заняты.

К тому времени театр вырос, здесь работали уже три режиссера.

– Я знаю, – вынуждена была согласиться Раневская. – Но когда?

– Как только кто станет чуть свободнее. У каждого – по два спектакля. Потерпите, дорогая, – пообещал Завадский.

Фаина Раневская успокоилась. Можно и подождать.

Но спустя некоторое время она узнает неприятнейшую новость. Оказывается, иной перевод этой же пьесы появился в другом театре. Конечно, к тому времени всякие нормы и правила были установлены. Если перевод пьесы сделан, передан в театр и запущен в работу, то никто более не имел права ее ставить. Это четко отслеживали в министерстве. Но «конкуренты» еще не начали делать спектакль!

Раневская опять побежала к Завадскому и рассказала все как есть.

Юрий Александрович принял решение почти мгновенно и заявил:

– Завтра начинаем работать. Пусть ставит режиссер…

– Но он же занят? – удивилась Раневская, зная, что у этого человека действительно находятся в работе два спектакля.

– Ничего, один пусть пока полежит. Если «Сэвидж» пойдет – это все компенсирует.

И спектакль «Странная миссис Сэвидж» в действительности пошел! Он стал хитом театрального сезона. Труппа выезжала с ним на гастроли. Успех его был необычайным.

Роль миссис Сэвидж была сыграна Фаиной Георгиевной просто фантастически. Причем от спектакля к спектаклю Раневская раскрывала образ своей героини все глубже. Актриса играла миссис Сэвидж несколько лет. После нее эту роль исполняли звезда советского киноэкрана, несравненная Любовь Орлова и Вера Марецкая, бывшая жена Юрия Завадского. Фаина Раневская переживала за этот спектакль, с болью воспринимала перестановки актеров, негодовала, воевала, требовала. Так всегда бывает. Если спектакль пользуется успехом, то в него режиссеры без конца ставят других актеров. С одной стороны, это очень оправданный шаг. Как еще проверить того или иного артиста? С другой стороны, актеры – не вечные двигатели, кто-то мог заболеть. Тогда исполнителя меняли.

Раневская была вне себя от этих постоянных перестановок. Она прекрасно видела, что некоторые замены продиктованы только желанием этих актеров «засветиться». Фаина Георгиевна знала, что на режиссера могли просто надавить сверху. Это было противно, пошло, гадко.

А каково было играть на сцене, когда с новым актером прошли всего две репетиции, он не понял пьесу, не ощутил ее дух. Со стороны всегда кажется, что ничего сложного нет – вышел и заменил. Но сыгранный состав труппы – это единый организм, две руки человека, занятого какой-то работой.

Раневская кричала и требовала. Однажды была заменена почти половина состава. Тогда Фаина Георгиевна написала письмо аж министру культуры. Она предупредила его, что откажется играть главную роль, если не вернут в прежний состав самых важных актеров, которых и вывели-то именно с целью показать других.

Но Фаина Георгиевна отлично понимала и другое. Сами режиссеры в большинстве случаев были бессильны что-либо изменить. Высшие силы, то бишь партийные и советские органы, совершенно по-хамски вмешивались в дела театров. Именно в эту пору Раневская со злой иронией говорила, что все домработницы ушли в актрисы.

А ведь было такое. Будто какой-то вирус театральности взбесил Москву. Каждая смазливая девчонка видела себя в огне рампы, в цветах от поклонников. Эти сопливые дарования рвались на сцену всеми правдами, а больше неправдами.

Вспоминая о том времени, Фаина Раневская рассказывала такой эпизод:

– Ушла от меня домработница. К ней привезли внука, никак не может приходить. А мне бы просто в квартире убраться один раз в два дня. Подхожу к уборщице, которая в театре работает, знаю, у нее два часа в день найдутся. «Милочка, – говорю, – я вам буду платить за полный рабочий день, а вы не могли бы у меня за час сделать уборку в квартире?» Так вот она мне в ответ: «Не могу. Я искусство люблю».

Тут стоит сделать небольшое пояснение, а не то наши милые женщины воспылают ненавистью к Фаине Георгиевне. Дескать, звезда, народная артистка! В своей квартире убрать не может.

Так вот, милые мои женщины, в Советском Союзе до конца шестидесятых годов держать домработницу было нормой для артиста, музыканта, писателя, военного, учителя! Да-да, и не только городской учитель рассчитывал на домработницу, но и сельский просто обязан был иметь ее. Этим поддерживался статус того самого учителя, писателя, музыканта и актера.

Что касается сельских учителей, то до начала семидесятых годов минувшего века им было запрещено держать хозяйства! Никаких коров, свиней, кур и прочей живности. Никаких соток с картошкой! Грядочка цветов, за которой должна ухаживать домработница.

Вот по этому факту я сегодня очень скучаю. Нынче у нас народные артистки сами стирают белье и моют полы. Сельские учителя разводят свиней и доят коров, а еще бегают после уроков с косами и граблями по местным буеракам в поисках свежей травы.

Пора заканчивать эту главу об истории отношений Фаины Раневской и Юрия Завадского. Давайте вспомним вот какой эпизод из жизни актрисы.

Спектакль «Странная миссис Сэвидж» шел с исключительным успехом несколько сезонов. Как-то незаметно подошел юбилейный сотый спектакль. Это очень даже значительное число для всей труппы, режиссера и зрителей.

Зал был полон, буквально набит людьми и цветами. Актеры волновались, словно перед премьерой. Режиссер нервно потирал руки. В буфете готовили бутерброды, протирали до исключительного блеска стаканы и рюмки.

Спектакль прошел на некоей невообразимой волне всеобщего подъема. Все играли как никогда, в едином духовном порыве, на натянутой струне отношений и нервов. Просто блестяще. Зал то и дело взрывался аплодисментами. Спектакль шел больше обычного на целых полчаса. Актеры не могли играть, пока звучали овации. Цветы, цветы, цветы!.. Все гримерные комнаты были забиты ими.

Юрия Завадского не было на этом спектакле. Он был вынужден уехать из Москвы по срочным делам.

Когда Фаина Раневская пришла домой, ее ожидал сюрприз. Ей прислали огромный букет прекрасных алых роз. Это был подарок от Юрия Александровича.

К розам было приложено поздравительное письмо, полное самого настоящего романтического признания в любви Завадского к актрисе – именно так, не подумайте лишнего! Он восхищался ее игрой, говорил, что Раневская для театра гораздо больше, чем просто актриса.

Фаина Георгиевна растрогалась до слез.

Фаина Раневская и пьющие мужчины

Наверное, мне следовало бы сказать жестче: «и алкоголики». Потому что речь пойдет именно о них. Но в пору Раневской это слово еще не было в большом ходу. Говорили, мол, пьет. За этим коротким словом – а мы сейчас говорим о пьянстве среди творческой публики – скрывалась настоящая беда.

Наверное, вы уже заметили, что и сама Фаина Раневская не была трезвенницей, как сказали бы сейчас. Да, она могла выпить в компании, а то и без таковой. С кем-либо. Помните, как актриса среди ночи разбудила дворника и пила с ним коньяк?

Пьянство в творческой среде – явление, увы, не исключительное. Сколько их, известных всему миру, горячо любимых публикой актеров и прочих людей искусства, уходили из этой жизни раньше своего срока из-за пристрастия к спиртному, по сути – из-за болезни, из-за алкоголизма! Так было во все времена. Сегодня, увы, тоже ничего не изменилось.

Вряд ли стоит спорить о том, почему это так часто происходит именно среди людей творческих. В силу души, открытой к чужим эмоциям, их психика особенно легко ранима. Она очень уж быстро поддается любому воздействию со стороны.

Однажды Раневская и сама очень даже четко указала на причину возникновения алкоголизма у людей ее склада.

Фаина Георгиевна, как и многие актеры, постоянно посещала спектакли других театров. Это как для писателя читать книги других авторов, как для режиссера – смотреть чужие фильмы. Должен же актер видеть, как знакомую ему роль играет один, другой, третий актер, как новый режиссер по-новому трактует известную постановку. Так что ничего удивительного в этом нет. Наоборот, было бы странно, если бы актеры этого не делали – не ходили бы в чужие театры.

Так вот, в одном достаточно большом городе, куда Раневскую случайно занесла судьба, шел какой-то новый спектакль мало кому известного драматурга. А это у актера вызывает дополнительный интерес. Вечер обещал быть длинным и скучным. Чтобы как-то разнообразить его, Фаина Раневская направилась в театр. Она позвала с собой знакомого актера.

Тут ее ожидал самый настоящий эстетический удар. Пьеса оказалась тягучей до невозможности, скучной. Конфликт был еле обозначен, он, по сути, и конфликтом-то не был, так, мелкая блажь. Действие на сцене то замирало полностью, то в самых неожиданных местах неслось вскачь. Монологи героев были до отвращения монотонны, непростительно длинны, лишены всякого внутреннего драматизма, зато претендовали на глубокую философию. Но не уходить же с первого отделения!

В антракте Фаина Раневская не пошла в буфет. Она усвоила для себя одну четкую зависимость. В любом театре уровень обслуживания зрителей в буфете находится в прямой зависимости от качества спектаклей. Если на сцене – убогость, серость и затхлость, то будьте уверены в том, что в буфете все окажется все той же самой весьма сомнительной свежести.

Вторую часть спектакля Фаина Георгиевна еле выдержала. По всем законам жанра, именно здесь действие должно было катиться от кульминации к неожиданной развязке, но, увы!.. Эта самая кульминация так и не наступила. Актеры играли так, словно отбывали трудовую повинность. Конец пьесы оказался абсолютно угадываемым. Его одинаково ждали все, как зрители, так и актеры.

Наконец-то это закончилось! Три часа серости, скуки, непередаваемой досады, некий антикультурный шок.

Фаина Раневская почти без сил вернулась в гостиницу. Она не отпустила спутника, потянула его к себе в номер.

– Дорогой мой, я не переживу, если вы сейчас оставите меня одну, – заявила Фаина Георгиевна. – Без общения я не смогу, не умею…

Актер послушался. Они пришли в номер к Раневской.

Она сбросила на кровать пальто, тут же достала из сумки бутылку конька, протянула мужчине и распорядилась:

– Открывайте и разливайте, голубчик!..

Тот послушался, конечно.

Раневская выпила, пару раз вздохнула и предложила:

– Давайте еще по рюмочке. – Фаина Георгиевна закурила. – Знаете, голубчик, теперь я доподлинно знаю, как люди становятся алкоголиками, – категорическим тоном заявила она. – После таких спектаклей, не важно, смотришь ты их или же сам играешь, если не пить, можно потерять веру в само искусство. Остается пить!..

Безусловно, она была права. Фаина Георгиевна четко видела причину многих бед, случившихся с теми людьми, которых она искренне уважала, по-настоящему любила.

Но при этом Фаина Раневская осознавала и другое. То, что ей не нравилось совершенно, то, что она считала почти подлостью.

Однажды в кругу друзей актриса услышала рассказ о том, как на радиостудию рано утром приехал Василий Макарович Шукшин. С ним была жена, умная, талантливая актриса. Фаина Раневская зачитывалась рассказами Шукшина, не пропускала ни одной его публикации, восхищалась им. Одновременно она видела его совершенно незащищенную душу, всю израненную, к тому же почти детскую.

И вот теперь мужчины посмеивались над тем, как бедный Шукшин мучился все три часа, пока сотрудники радиостудии готовились, а потом записывали его. Жена все это время сидела рядом и выходила с ним покурить. Он вставал – она вставала. Он садился – она присаживалась. В общем и целом у Шукшина не было никакой возможности сбегать в буфет! Мучился человек целых три часа!

Мужчины посмеивались, а Фаина Георгиевна неожиданно взорвалась:

– Да как же вам не стыдно? Неужто вы не видите, что этот человек стоит одной ногой уже за чертой? Что жена изо всех сил пытается удержать его здесь? К черту эту вашу мужскую солидарность!

Кто-то из мужчин попытался было оправдаться. Дескать, что здесь такого, пусть похмелился бы человек.

Фаина Георгиевна опять взорвалась. Она говорила о том, что принять стопку водки и выходить на сцену или садиться за стол перед микрофоном – это уже шаг в пропасть, потеря контроля над собой! Как можно такое поощрять, над таким подшучивать? Если хочется выпивать с утра – это уже начало конца, человека нужно спасать!

Вспомните – Юрий Олеша. Умница, талантище, интеллигентнейший человек. Редчайший вид в Советском Союзе – настоящий джентльмен. А что с ним стало? За какой короткий срок его сгубила страсть к водке?

Можно еще как угодно долго перечислять другие, самые разные имена и фамилии.

– А где же были друзья, хочу вас спросить? – негодовала Фаина Раневская. – Неужто они не могли остановить? Ведь видели же, куда катится воз судьбы, могли выскочить навстречу, подставить плечо. Не подставили! Наоборот, из своей пресловутой мужской солидарности могли угостить и с утра, и среди ночи, одолжить денег, спрятать от жены, матери, тещи!..

Наступило молчание. Раневская закурила. Никто никогда не видел актрису в таком сильном гневе. Крылья носа трепетали, лицо горело румянцем.

– Вот она, та солидарность, которая на самом деле является подталкиванием в спину человека, стоящего над пропастью! – резко закончила Фаина Раневская.

Фаина Раневская и Всеволод Кочетов

Как удивительно устроен мир!.. Вот в то время, когда жила, играла Фаина Раневская, многие и многие персоны, с которыми ей приходилось сталкиваться, были известны, знамениты, имели награды, пользовались привилегиями, подаренными властью. Проходит время. Мы помним о Фаине Раневской, но забыли о них.

Иногда мне кажется, что достаточно открыть какую-либо книгу о Фаине Георгиевне – да вот хоть эту самую! – найти оценку, которую Раневская дает какому-либо известному человеку, посмотреть на нее и увидеть удивительное. Если Фаина Раневская высказывалась о человеке плохо, то спустя многие десятилетия история, что называется, узаконила ее слова. И наоборот. Если она считала человеком умным, порядочным, талантливым, то он и сегодня воспевается современниками.

Для примера возьмите и сравните хотя бы Максимилиана Волошина и Сергея Михалкова. К одному в действительности не зарастает народная тропа. Его могила стала местом духовного очищения для тысяч людей. Он является олицетворением страсти к поэзии и пожизненного служения ей. А второй стал тем субъектом, о моральном облике которого сегодня часто слышны самые резкие суждения.

Важно отметить вот что: Фаина Раневская никогда не выносила оценку именно творчеству, чистому искусству как таковому. Для нее творчество было в первую очередь духовным проявлением личности, следовательно – нравственной категорией. Фаина Георгиевна считала главным в искусстве именно высшие проявления гуманизма, человеколюбия, правды.

Она могла быть снисходительной к уровню творчества, видела слабые и сильные стороны того или иного мастера, принимала все это спокойно и ровно. Но когда художник терял нравственную опору, вместо истинных духовных ценностей ставил во главу угла партийные и советские лозунги – Раневская этого не прощала. В таких случаях она была беспощадна, безжалостна. Актриса прекрасно понимала, что через искусство людей можно как облагораживать, вести их к свету, так и зомбировать, прививать слепоту и глухоту к человеческой боли.

Всеволод Кочетов, некогда известный, даже блистательный писатель. Его сейчас не изучают в школе. А было такое. Его творчество подавалось детям как яркий пример социалистического реализма в литературе.

По образованию Всеволод Кочетов – агроном, окончил техникум. Он работал на колхозных полях, но получал за это одни «палочки». Так тогда называли трудодни. Нужда заставила молодого человека искать себе места на судоверфи. Там платили хорошо, причем настоящими деньгами.

О работе судоверфи он писал заметки в газету. В них говорилось о перевыполненных планах по клепке и сварке, о комсомольских активистах и коммунистических субботниках. Умный молодой рабочий был замечен и приглашен журналистом в ленинградскую газету. Это произошло в 1938 году.

Когда началась война, Всеволод Кочетов стал военным корреспондентом на Ленинградском фронте. Оно и не удивительно. Тогда каждый журналист был на вес золота.

Сейчас много пишут о том, как в годы страшной блокады жили простые ленинградцы, и как – военная, партийная верхушка. Жуткая правда о марципанах и красной икре для отцов-командиров получила огласку. Мир узнал о райкомовских столовых, где кормилась эта элита, о полноценном питании со свежим мясом, витаминными овощами, белым хлебом.

Был ли Кочетов среди тех, кто неплохо кормился в этих столовых? Возможно. Видел ли он ленинградцев, умерших от голода и холода прямо на улицах? Конечно. Знал ли он о блокадной пайке черного хлеба? Да.

После войны Всеволод Кочетов стал писателем. Первая его большая повесть под названием «На невских равнинах» увидела свет в 1946 году. Эта книга о войне не принесла автору особого успеха. Потому что центром своей повести и всей вселенной Кочетов сделал партию. Советский патриотизм в повести был настолько искусственным и выпяченным, что вызывал отторжение даже у простых читателей, не говоря о тех, кто хотя бы немного знал литературу.

Но Всеволод Кочетов не упал духом. Он понял главное, что требовалось от литераторов того послевоенного времени: агитация и еще раз агитация. Писатель учел свои ошибки, допущенные в первом произведении, и написал роман опять же в духе социалистического реализма. «Дни Журбиных». Прошу обратить внимание на такое вот название.

В центре этого романа – семья Журбиных, потомственных рабочих судоверфи. Вот тут и пригодился Кочетову его собственный опыт работы на похожем предприятии. Ничего необыкновенного в романе нет. Это обычная зарисовка с агитационным подтекстом, где смелые, преданные делу партии простые рабочие берут верх над всякого рода карьеристами.

Но сейчас Всеволод Кочетов знал, чем привлечь интерес простого человека к роману. Крайне важна линия личных отношений. Он очеловечил свое произведение, поставил во главу угла простых людей с их проблемами. В сюжете есть даже развод. Такое явление, конечно, не поощрялось партией, но тут был расторгнут брак с нехорошим человеком.

Роман получил успех, ожидаемый автором. Он был мгновенно переведен на максимально возможное число языков для распространения по бескрайним просторам Советского Союза. Съемочная группа тут же приступила к его экранизации.

В целом и общем со своим романом «Дни Журбиных» Всеволод Кочетов попал в яблочко и был награжден орденом Ленина. Кстати сказать, и фильм получился, как тогда говорили, жизненный. Очень популярный в свое время.

Этот успех толкнул Кочетова на написание нового романа в том же духе соцреализма, но с задачей конкретно идеологического плана. Кочетов решил размахнуться посильнее и сделать роман, в котором развенчивались бы достижения так называемой оттепели. Вы знаете, что после смерти Сталина наступило некоторое ослабление идеологического давления. Была реабилитация, прозвучали слова о недостатках культа личности и перегибах на местах, о несправедливости приговоров.

Нет, не зря то время назвали оттепелью. Люди и в самом деле вздохнули легко, в первую очередь – творческие. Это случилось первый раз за многие десятилетия.

Так вот, Кочетов поставил себе задачу во что бы то ни стало показать, что сама оттепель – явление крайне отрицательное, что послабление партийного контроля дало возможность тлетворному влиянию Запада проникнуть на нашу социалистическую родину. Считал ли он так на самом деле, был ли уверен в своих мыслях и выводах? Вполне возможно.

Кочетов, в принципе, угадал. Коммунистическая партия именно так и думала. Но это был весь выигрыш автора. Во всем остальном роман оказался просто безнадежным. Слабость в художественном плане, преувеличения, гиперболизация несуществующих проблем и явлений – все это вызывало у профессиональных литераторов уже не злость, а улыбку. Роман открыто раскритиковали за художественную беспомощность в самой главной партийной газете «Правда»

Но Всеволод Кочетов не сдался и написал новый роман. Страшный и грозный. В котором со всей прямотой – так ему казалось, – остротой и убедительностью доказывал губительность влияния западной культуры на советских людей. В общем, писатель выступил против разложения советского общества западной псевдокультурой и пропагандой.

Над этим романом многие литературоведы открыто смеялись. Было опубликовано даже два фельетона под весьма интересными названиями. Всеволод Кочетов назвал свое произведение совершенно невероятно: «Чего же ты хочешь?» Первый фельетон, в котором роман был охарактеризован как бездарный, имел название «Чего же он кочет?», а второй, не менее едкий – «Чего же ты хохочешь?». Авторы фельетонов – З. С. Паперный и С. С. Смирнов.

Более того, было опубликовано письмо за подписью двадцати писателей, деятелей культуры против публикации этого романа. Он назывался открыто мракобесным.

Но партия прекрасно видела все старания и идейную преданность писателя Кочетова. Только таким людям и можно доверять власть. В результате Кочетов становится секретарем Ленинградского отделения Союза писателей России. Он был главным редактором «Литературной газеты», журнала «Октябрь».

Всеволод Кочетов застрелился из охотничьего ружья в 1973 году. Ему был всего шестьдесят один год. Самый расцвет творческих сил, когда накопленный опыт и знания кладутся на бумагу естественно, без усилий. Вокруг этого самоубийства ходило много слухов и кривотолков. Вскоре соратники и товарищи писателя утвердили в обществе мнение о том, что у Кочетова было раковое заболевание. Он застрелился, чтоб не страдать самому и не мучить близких.

Не станем спорить. Для нас несомненно другое. Человек был яркой звездой советского писательства, а превратился в не самого удачного автора романов, который оставил после себя вопросы об истинной причине самоубийства.

Простите, мы немного отвлеклись. Вы вправе сейчас спросить: при чем же здесь Раневская? Они встречались – Кочетов и Фаина Георгиевна?

Нет, не встречались. Но у Раневской было желание увидеться с Кочетовым.

В журнале «Октябрь», в котором в то время Кочетов был главным редактором, вышла его статья, размышление о войне. В частности, он отдельно рассматривал блокаду Ленинграда.

Что произошло? Почему вдруг Кочетов вспомнил об этой трагедии? Дело в том, что к этому времени в газетах и журналах стали появляться стихи, рассказы, письма блокадников. Мир начинал содрогаться от ужаса, плакать и негодовать.

Всеволод Кочетов помнил, конечно, свою первую повесть о войне и блокадном Ленинграде. Он не забыл, каким героем была там партия. Писатель утверждал, что его Ленинград – совсем не такой. Он героический, полон воли и жизни, в нем почти нет людей, умирающих от голода. А тут!.. Соврал, выходит, товарищ Кочетов?

Вот он и написал большую-большую статью о том, что очень многое в сегодняшних воспоминаниях так называемых очевидцев – преувеличение. Все было совсем не так. Мир в глазах каждого человека всегда индивидуален. Всем нам свойственно драматизировать, преувеличивать свою боль, обращать излишнее внимание на личные чувства.

Раневская читала эти строчки Всеволода Кочетова. Она вообще не пропускала ничего, что печаталось тогда в толстых журналах, публиковалось в центральных газетах и было посвящено искусству. При этом актриса, как и всегда, высказывала вслух свое мнение. В какой-то момент она вдруг отшвырнула журнал в сторону так резко, что страницы шумно зашелестели.

– Что случилось? – Глеб Скороходов, журналист и друг Фаины Раневской, испуганно вскочил со стула.

– Этот писатель, с позволения сказать, считает, что страдания несчастных ленинградцев в годы войны, людей, брошенных собственным правительством на произвол судьбы, преувеличены! Нет, надо брать стул, идти с ним через весь город, на Тверской бульвар и там публично размозжить ему череп!

– Вы о ком, Фаина Георгиевна? – осторожно уточнил Скороходов.

– О Кочетове, будь он забыт!

А ведь почти сбылось. Хотя есть группа верных товарищей, которые и доныне устраивают литературные чтения, посвященные Кочетову.

Мне сейчас это уже не кажется! Так и было в действительности. Фаина Раневская служила некоей универсальной лакмусовой бумажкой. Перед ней раскрывались все. Кто не хотел, того без проблем разгадывала она сама и никогда не ошибалась.

Фаина Раневская и молодой актер

Мне довелось много читать о Раневской, о том, как она играла в театре, готовила свои роли, требовала от других самоотверженной игры и сама делала это так, будто в последний раз. Друзья актрисы вспоминают о ее бытовой неустроенности, о каком-то патологическом неумении вести свои финансовые дела. При этом мне сразу вспоминается одно место в Евангелии. То самое, где Христос говорит: «Приводите ко Мне детей. Ибо их есть Царствие Небесное, а кто не будет как дитя, тот его не унаследует».

Странные слова, на первый взгляд. Почему, собственно, кто не будет ребенком, тот не унаследует царство Божие? Ответ на самом-то деле очень прост. В своих чувствах будьте как дети – искренни. В своих словах и поступках будьте как дети – естественны.

Вот без этой детской искренности, естественности и непосредственности нельзя стать актером. В какой-то момент он обязан поверить в то, что фанерное дерево, стоящее перед ним, расцветет, что прикрашенная вода в графине – настоящее вино. Этот вот актер, знакомый тебе десяток лет, с которым вы вчера допоздна засиделись в буфете, и на самом деле сын короля Лира.

Нет, совсем недаром говорят об актерах театра и кино, что они играют роли. Да, именно как дети.

Близость взрослого актера и ребенка заключается еще и в их гиперчувствительности, в непосредственном ожидании маленького чуда, в необходимости слышать слова утешения, если все пошло плохо, поздравления, если все удачно. Еще им нужна поддержка. Элементарная, пустяковая, пусть одно-два слова, брошенных ненароком, но все же. Говорят, что чем талантливее актер, тем больше он ребенок в душе да и по жизни. Так оно и есть. Этот ребенок, живущий в актере, очень ранимый и обидчивый.

Если вы когда-нибудь попадете за кулисы после окончания спектакля, то наверняка увидите кого-то из актеров ужасно расстроенным. Он будет убиваться, стенать, ругать себя. Это все потому, что его игра сегодня не пошла. Актер совершенно искренне так считает. Вот показалось человеку, что в прошлый раз сцена с ним заканчивалась под куда более громкие аплодисменты. Этого достаточно, чтобы сделать вывод о сегодняшнем провале.

Вы увидите и услышите не только этого актера, разочарованного в собственных силах, но и с десяток его друзей. Все они будут говорить все по-разному, но суть сведется к одному. Дескать, ты сам себя накручиваешь, играл прекрасно, во втором акте вообще было дивно.

Как вы поняли, любой актер ожидает от коллег пусть небольшой, но похвалы своей игры. А от молодых, которые делают первые шаги на сцене? Конечно же, восхищения! При этом совершенно искреннего. Да, безусловно, бывают такие спектакли, когда «не идет», не получается сыграть так, как хотелось бы. Причиной тому может быть все, что угодно, от неприятного события в личной жизни до порвавшегося шнурка туфли. Пришлось завязать его узелком, а это так некрасиво!..

Фаина Раневская тоже была таким вот большим ребенком. Ей, как и другим актерам, нужны были одобрительные слова после спектакля. Она очень часто корила себя за ту или другую сцену, не удавшуюся, по ее мнению.

Если смотреть на все то, что происходит за кулисами, просто, по-житейски, то можно сказать, что и здесь была своя игра, существовали неписаные правила. Их нарушение кем-либо свидетельствовало о крайней невоспитанности, а то и хамстве данного субъекта.

Шел спектакль «Странная миссис Сэвидж». Кажется, их число уже перевалило за сотню. Я уже писал об этой постановке, говорил, с каким трепетом относилась Фаина Раневская к своей роли. Каждый спектакль был для нее премьерой. Выходя на сцену, она всегда пыталась сыграть чуть-чуть по-новому, по-иному подать образ, чтобы все было еще глубже, драматичнее, человечнее.

Может быть, и не получилось у нее в этот раз сделать то, что она хотела. Не исключено, что сделанное совершенно не удовлетворило ее, новая трактовка не нашла понимания у зрителя. Как бы то ни было, Раневская и в этот раз стала укорять себя. Сегодня она сыграла плохо, неуклюже, не дотянула до нужного уровня.

Кто-то уже открыл было рот, чтобы сказать: «Фаина Георгиевна, вам мало оваций и цветов, которых сегодня больше, чем было вчера?», но не успел. В разговор неожиданно для всех вдруг встрял совершенно молодой актер, вчерашний выпускник, этакий юноша бледный со взором горящим. Он играл в этом же спектакле, на замене второстепенной роли.

Теперь этот тип очень спокойно, как некий уверенный в себе мэтр, настоящий старший учитель, с ноткой неудовольствия и легкого осуждения произнес:

– Да уж, Фаина Георгиевна, не ожидал от вас. Сегодня вы наговнячили!..

Воцарилась тишина. Это была не дерзость, нет, а неслыханная бестактность, невоспитанность, даже откровенная пошлость.

Раневская замерла, потом медленно повернулась к этому юнцу, улыбнулась и произнесла:

– Не знаю, молодой человек, но Бог, наверное, есть на этом свете. Он-то сейчас меня и удерживает. Видите ли, я готова броситься на вас и основательно надавать вам по морде, так, чтобы ваша безмозглая голова на рахитичной шейке болталась в разные стороны от каждого удара!

Попробуете угадать, как среагировала на эту сцену вся труппа? Да, вы не ошиблись – раздались аплодисменты.

В конце замечу, что уже назавтра молодой человек убрался из театра.

Фаина Раневская и Сергей Бондарчук

Когда к Фаине Раневской незаметно подкрался зрелый возраст, вокруг нее постепенно сформировалось свое общество. Впрочем, его состав никоим образом не был чем-то закреплен. Тут никто не составлял никаких списков. Просто одни приходили и уходили, другие оставались. В конце концов организовался кружок, что называется, своих людей. Они в самом прямом смысле слова понимали друг друга с полуслова, с первого взгляда.

Но вместе с возрастом подкралась и беда – диабет. Его немудрено было заработать в наших театрах, тем более перенеся такую молодость в голодном Крыму. Выпивала Фаина Раневская сейчас очень мало, но хмелела быстро и в этом состоянии позволяла себе шутить, как говорят сейчас, на грани фола. Но это было не только действие алкоголя. Своими шуточками, далеко не всегда безобидными, Фаина Георгиевна, что называется, делала контрольный выстрел. Так она проверяла, может или нет этот человек вступить в дружеский круг.

И вот однажды вся упомянутая компания собралась у некоей семейной пары. Среди них были и новые люди, мало знакомые Раневской. Пришел и Сергей Бондарчук. С ним Фаина Георгиевна вовсе не встречалась ни разу, хотя, безусловно, много чего знала о нем, как и он о ней.

Кстати, а что вы можете сказать о Сергее Бондарчуке?

Я считаю, что он, во-первых, был великолепным актером, во вторых – гениальнейшим режиссером. Одна из его самых первых работ в художественном кино – «Судьба человека». Невероятный фильм именно о человеке. О том, как он держится в страшнейший условиях плена, побеждает их, причем делает это без помощи партии и ее верных комиссаров. Пожалуй, это был первый фильм на тему Великой Отечественной войны, где отсутствовали бесстрашные политруки и отважные комбаты. Здесь остался только солдат. Даже более, страшнее того.

Дело в том, что Сталин не подписал Женевскую конвенцию об обращении с военнопленными до начала Второй мировой войны. В самом начале схватки с фашистами Советский Союз устами великого вождя заявил, что у нас нет военнопленных, а есть предатели.

Что было делать тем же немцам, когда они в первые дни войны захватывали целые дивизии? Хорошо, если близко был город или хотя бы деревня. В таких случаях временные победители обращались к местному населению – идите, разбирайте, кому которого. Этот факт, кстати, потом прошел и в кино. Но очень уж поздно.

Ну а всех остальных? Не расстреливать же миллионы людей в чистом поле? А ведь их кормить нужно! Продукты питания необходимы армии, а приходится хоть как-то кормить военнопленных! Вот захватчики и стали использовать пленных солдат как рабочую силу.

Сергей Бондарчук снимает фильм о солдате, который попал в плен. Представляете шок коммунистов? Главным героем своей картины он делает советского человека, который сдался врагу!

Но время Сталина ушло. Он умер в 1953 году, а Сергей Бондарчук снял свой фильм через шесть лет. Его работа долго лежала на полке, но в конце концов ее выпустили на экран. Теперь уже нельзя было ссылаться на Сталина и его слова, скрывать от миллионов людей настоящую правду. Все же наступила та самая оттепель, о которой уже говорилось выше.

Фаина Раневская знала об этом фильме все. Она с особым восторгом говорила о Сергее Бондарчуке, режиссере, который первым решился на такой смелый поступок: показать в фильме именно человека, его характер и душу.

Фильм выйдет на экраны и получит признание во всем мире. На Международном кинофестивале в Локарно ему будет присужден главный приз.

Сергей Бондарчук позже снимет еще один потрясающий фильм о войне, где во главу угла поставит простых солдат – «Они сражались за Родину». Эта работа принесет ему еще немалую толику славы. В этом фильме Бондарчук блеснет и своим актерским мастерством. Он сыграет одного из солдат.

А ведь самое потрясающее у режиссера было еще впереди. Я говорю, конечно же, об экранизация романа «Война и мир». Грандиозный проект, с батальными сценами, которых до Сергея Бондарчука никто никогда не делал. С тысячами статистов, великолепием костюмов, с пушками, земляными работами. Бондарчук будет сниматься в роли Пьера Безухова.

Этот фильм станет самым большим достижением всего советского кинематографа на долгие годы. Он тоже получит мировое признание и возьмет свои награды на многих международных кинофестивалях.

Последним аккордом великого режиссера станет еще одна экранизация великолепного романа – «Тихий Дон». В этом фильме Бондарчук сыграет свою последнюю роль – атамана Краснова.

И вот происходит первая встреча. Как бы мы сейчас сказали, в реале. Актриса Фаина Раневская, актер и режиссер Сергей Бондарчук. Оба – известные, уважаемые люди, интеллигенты, образованные и воспитанные.

Ну и как им себя вести за столом, где, кроме них, еще несколько малознакомых персон, преимущественно мужчин? Сами понимаете, обстановка немного скованная, настороженная. А если я скажу что-то такое, что в этом кругу говорить не принято? А вдруг моя шутка покажется пошлой, тема, которая мне так интересна, вызовет здесь непонимание и даже осуждение?

Многие из нас попадали в такие вот ситуации. А кто спасал положение? Как правило, находился человек, который брал на себя смелость открыться. Сделать первый ход, искренний и непринужденный. Но при этом красивый, эффектный, который, если что, можно тут же толковать двояко.

Все уже выпили по первой рюмке, а разговор за столом никак не завязывался. Речь шла то о погоде, то о новинках кино. Но и здесь нужно было проявлять осторожность. Вдруг я похвалю режиссера, снявшего некий фильм, а мои собеседники считают его бездарностью? Хуже того, если наоборот!..

Фаина Раневская, как я уже сказал, в этом возрасте пила очень мало, но тут вдруг как-то задорно попросила:

– А ну-ка, дорогие мужчины, налейте даме сто граммов для храбрости!

– Нападать будете? – шутливо поинтересовался Сергей Бондарчук, охотно исполняя просьбу Фаины Георгиевны.

– Ну что вы, голубчик, в моем старческом возрасте только и нападать, – отшутилась Раневская. – Хочу вам рассказать одну историю, но боюсь, что на трезвую голову не получится. – Фаина Раневская выпила и начала свое повествование: – Вы же знаете, дорогие, что последнее время я почти всегда сижу дома. Голос там мне подают только собака Мальчик да радио, висящее на стенке. Вот с ними обоими я и разговариваю. Ну да, вы теперь улыбаетесь, но наше радио слушать трудно. Если с ним не разговаривать, то мозги могут вскипеть. Ага, так я вот о чем. Вы же знаете, что недавно только закончился этот самый смотр художественной самодеятельности. Всесоюзный. Конечно, своего мнения навязывать не стану, но большего ужаса я не слышала никогда. Так вот, в последний день выступали, так сказать, самые-самые. Диктор, мужчина по голосу мне знакомый… нудный, тянет слова, беспристрастно объявляет, что сейчас одаренный механизатор из колхоза «Путь Ленина» сыграет нам на жалейке. Вот интересно, думаю, давно жалейку не слышала. Присела, оставила все дела. Слушаю. Должна признаться, мне понравилось. Очень жалостливо, по-русски так. Ой, налейте-ка еще рюмашечку!..

Бондарчук повторил. Все с интересом слушали Фаину Раневскую, ожидали чего-то явно необычного в конце. Не могла же эта женщина, уже давно известная своими неожиданными остротами и неординарным мышлением, свести беседу к обсуждению незаурядных народных талантов.

Раневская выпила и продолжила:

– Так вот, слушала я, слушала… и то ли звук там забыли вовремя отключить, то ли еще что, как вдруг!.. Замолкают последние аккорды, раздаются непонятные шорохи, посторонние звуки, а потом в полной тишине слышится ясно и смачно: «Фу-у! Ух… твою мать!» После этих слов диктор все тем же торжественно-безразличным голосом заканчивает: «Вы слушали трансляцию концерта из Большого тетра Союза ССР».

Веселый дружный смех был неожиданным, но, понятное дело, очень приятным для самой Раневской, да и для всех людей, сидящих за этим столом.

Отсмеявшись, Сергей Бондарчук тут же стал вспоминать потешный случай, приключившийся во время съемок. Не обошлось и без увесистого мата. Потом разговор за столом стал непринужденным и веселым.

Участники посиделок расходились далеко за полночь. Фаину Раневскую до дома провожал Сергей Бондарчук.

– Спасибо вам, Фаина Георгиевна, за чудесный вечер. Вы его сделали таким, – искренне поблагодарил он.

– Ну что вы, голубчик, я только начала. – Раневская улыбнулась в ответ.

– Вот это и важнее всего. Кто первый поднимется в полный рост. – Бондарчук вздохнул. – Отважных людей не много.

– Знаете, уважаемый Сергей Федорович, поделюсь с вами одним своим открытием. – Раневская заговорщически зажмурилась. – Я раньше никогда не думала, что обыкновенный мат занимает столь значительное место в жизни интеллигенции.

– А теперь и я уверен, что занимает. – Бондарчук рассмеялся.

С того вечера они стали хорошими друзьями.

Фаина Раневская, профессор по античному искусству и министр культуры

В 1947 году режиссер Александров решил снимать веселый игровой фильм «Весна». Об этой его работе и о роли в ней Фаины Раневской вы уже успели прочитать. Теперь мы коснемся этого фильма немного с другой стороны, поскольку в жизни Раневской он сыграл очень важную роль.

Приглашение в фильм «Весна» для Раневской было совсем не случайным. Дело в том, что незадолго до начала его съемок Фаина Георгиевна познакомилась с Любовью Петровной Орловой, настоящей звездой советского кино. Орлова в то время погрузилась в размышления. Ее привлекал театр, она любила его, но с удовольствием работала и в кино. Ей нравилось видеть себя на экранах. В общем, нужно было выбирать.

Орлова спросила совета у Раневской. Та подумала и сказала: «Кино!» Фаина Георгиевна видела в Орловой несомненный актерский талант, так пусть в кино будут самые лучшие исполнители. При этом она знала, что в театр Любочка всегда успеет прийти. И ведь не ошиблась. Любовь Петровна так и поступила, завершив свою карьеру в кино. После этого разговора Орлова часто называла Фаину Раневскую «мой фей». Да, именно так, в мужском роде. Это они шутя так договорились с Раневской.

Вот так и получилось, что когда Александров стал снимать фильм «Весна», Фаина Раневская была не только приглашена на роль. Вдобавок ей была еще предоставлена возможность сделать ее по-своему. Что она и сотворила вместе с Ростиславом Пляттом.

Приглашение на роль было не простым актом признания, исходящим от Александрова. Любовь Орлова многое знала о жизни Раневской. Ей было известно, что семья, с которой Фаина Георгиевна разлучилась в 1917 году, обосновалась где-то за кордоном. А съемки фильма – большую их часть – планировалось провести в Чехословакии, на киностудии «Баррандов». Ведь шел 1947 год. У нас нормальных павильонов тогда практически не было, все разрушила война.

Таким вот образом Фаина Раневская получала уникальную возможность увидеться со своими родными. И такая встреча состоялась!

Фаина Раневская очень подружилась со своей сестрой Изабеллой, которую не видела более тридцати лет. Они много времени проводили вместе, бывали у друзей сестры. Однажды Фаина Раневская познакомилась с удивительной супружеской парой, профессором и его женой, близкой подругой Изабеллы. Эти люди были на редкость гостеприимными, интеллигентными.

Сам профессор оказался звездой мировой величины в вопросах античного искусства. Его приглашали читать лекции университеты Рима, Лондона, Нью-Йорка.

Фаина Раневская прониклась самым глубоким уважением и к профессору, и к его супруге. Даже более того, Фаина Георгиевна искренне подружилась с этой дамой. Они очень легко нашли общий язык, прекрасно понимали друг друга.

Профессор вел очень большую переписку с учебными и культурными заведениями многих стран мира. Он общался и с коллегами из Советского Союза.

И вот прошли многие-многие годы, уже умерла сестра Раневской, которая, бывало, приезжала к ней в гости в Москву. А Фаина Георгиевна продолжала дружить с этой замечательной парой, переписывалась с женой профессора.

И вот как-то она получила письмо, в котором жена профессора сообщала о том, что в скором времени они собираются в Москву. Дело в том, что у ее супруга завязались очень хорошие отношения с Государственным музеем изобразительных искусств имени А. С. Пушкина. Они много переписывались по деловым вопросам. Профессор оказал музею ряд услуг консультационного характера, и вот его пригласили.

Но Фаина Раневская не нашла в письме точной даты прибытия. А если профессор и его жена приедут раньше, чем до них дойдет ее ответ?

Фаине Георгиевне пришлось звонить в музей и спрашивать, когда они ждут уважаемого профессора из Варшавы. Тут-то ее и ожидал первый сюрприз. Сотрудник музея со всей уверенностью ответил ей, что никакого заграничного профессора они не ждут, потому что не приглашали.

Раневская растерялась, еще раз перечитала письмо подруги. Нет, ничего она не перепутала. Жена профессора писала, что их пригласил именно музей имени Пушкина.

Фаина Георгиевна собралась и поехала туда сама. Оказалось, что о профессоре здесь знают. Директриса музея охотно поделилась с гостьей новостями. Она сказала, что за последние три года профессор оказал неоценимую помощь музею в плане оформления экспозиций, передал много ценных дубликатов. Но в Москву его никто не приглашал. Это точно.

Раневская не могла в это поверить. Конечно, профессор и его жена – люди в возрасте, старше самой Фаины Георгиевны. Но не могла же женщина ошибиться. В письме все изложено связно и понятно. Нет никаких подозрений на старческий маразм. Должно же быть какое-то объяснение!

Фаина Георгиевна попросила сотрудников музея поднять всю переписку с профессором, черновики писем ему, которые должны были сохраняться. Отказать в этом известной актрисе директорша не смогла.

Они вместе пересматривали бумаги более часа, искали непонятно чего.

И вдруг Фаина Раневская победно восклицает:

– Есть! Вот смотрите!

Артистка и директриса прочли такие строчки: «Будем рады видеть Вас с супругой в нашем музее. Нам очень будет полезна Ваша консультация, которую Вы сможете нам дать прямо на месте, после реального осмотра нашего музея».

– Вот же приглашение! – радостно вскричала Раневская.

– Это не приглашение, – сурово воспротивилась директриса. – Это обычный знак вежливости. Как мы можем кого-то позвать без согласования с Министерством культуры? Приглашение, знаете ли, это серьезный документ. Он печатается на специальном бланке, скрепляется подписью и печатью. Если так всякий начнет поступать, то мало ли кого в страну наприглашают!..

Фаина Раневская опешила. Она не могла поверить в то, что слова, написанные в письме, не являются приглашением. Для каждого нормального человека это очевидно. А вот директриса музея считала их просто знаком вежливости.

Фаина Георгиевна еще раз внимательно перечитала письмо, смерила критическим взглядом дородную тетку и сказала тоном, не терпящим ни малейших возражений:

– Вам, голубушка, с таким подходом к эпистолярному жанру нужно работать не директором музея имени Пушкина, а весовщицей на скотобойне.

Из музея Раневская направилась прямиком в Министерство культуры и без особых проблем прорвалась через заслон в виде секретарши. Министр ее узнал и поспешил спровадить очередного посетителя.

– Вы знаете, что к нам едет профессор, известнейшая в мире фигура в области древней культуры?

Министр ничего не знал. Раневская обрисовала ситуацию, продемонстрировала перед министром копию письма из музея с недвусмысленным предложением и письмо-оригинал, полученное ею от жены профессора.

– Но поймите нас правильно, – принялся обороняться министр. – Такие визиты оговариваются заранее. Мы должны были пригласить профессора официально. Согласовать даты. Разработать программу посещения, семинар там, лекцию, все прочее. Такие дела, простите, с бухты-барахты у нас не делаются, – заключил он уже уверенно и солидно.

– Прекрасно, – ответила Фаина Раневская. – У меня к вам больше нет вопросов. Я все поняла. – Актриса поднялась и направилась к выходу.

– Простите, э-э-э, Фаина Георгиевна, а что вы, собственно, собираетесь делать?

Министра испугал ровный голос Раневской и то, как она спокойно, ничего больше не спрашивая, покидала его кабинет. Фаина Георгиевна должна была еще чего-то требовать. Да и ситуация не разрешена до конца!

В самом деле, что делать с решением профессора приехать в Москву? Нужно же написать ему, рассказать, что вышло недоразумение. Все мероприятия в музее имени Пушкина расписаны на два месяца вперед. Прямо сейчас принять уважаемого гостя никак невозможно.

Фаина Раневская остановилась, полуобернулась и сказала:

– Как что? Сейчас телеграфирую профессору и спрошу, когда его ожидать на вокзале.

– Не понял. А что дальше? – Высокопоставленный чиновник явно растерялся.

– Как что дальше? Приму свою подругу и ее мужа у себя в квартире! Ничего, что тесно. Они старенькие. Как-нибудь вдвоем на кушеточке поспят. Сама на кухне себе постелю. Подумаешь, если он ученый мирового масштаба, не заказывать же ему гостиницу! У нас ведь в Советском Союзе все равны, не так ли? Очень правильно будет профессора и его жену, которым музей должен был бы выплатить вознаграждение за оказанные услуги, принять в нашей советской квартире. Чтоб нос не задирал, чужестранец! – И Фаина Раневская, не давая опомниться министру, вышла из кабинета.

Сотрудники министерства приехали к ней домой через час.

Телеграмму Фаина Раневская и в самом деле дала. Она спросила, когда ее подруга и профессор намерены посетить Москву, и получила ответ: через десять дней.

Этого времени Министерству культуры и музею имени Пушкина вполне хватило на то, чтобы организовать и встречу профессора, и программу его пребывания. Визит в действительности прошел интересно. Сотрудники музея были очень благодарны ученому за его советы.

За день до отбытия профессора из Москвы Раневскую вызвал к себе министр. Но не звонком от секретарши. Он прислал за ней машину! Когда Фаина Георгиевна вошла в кабинет, министр поднялся ей навстречу. Он поблагодарил актрису. Вот, мол, и славно, что вы немножко нас всех тут встряхнули, заставили шевелиться, хороший урок и все такое.

Потом министр протянул гостье бумагу и попросил:

– Вы, Фаина Георгиевна, как хорошая подруга, пожалуйста, передайте это профессору. Понимаете, на границе у него могут возникнуть всякие вопросы по поводу визита.

Это было приглашение прибыть в Москву, в музей имени Пушкина. Совершенно официальное, с печатями и подписями, сделанное задним числом.

– Послушайте, а может, мне лучше самой обратиться к нашим пограничникам? – спросила Раневская.

– Нет, дорогая Фаина Георгиевна, там без бумажки вы не человек, – вынужден был признать министр культуры.

– Уговорили, – Раневская улыбнулась и взяла приглашение.

Фаина Раневская и агент государственной безопасности

Сталин умер. Его смерть стала тем самым событием, которое сорвало черное покрывало страха с советских людей. Потом было развенчивание и осуждение культа личности, арест Берии, и наступила самая настоящая оттепель. После зимнего ужаса, сковывающего сознание человека, пришла весна. У жителей страны появилось чувство относительной безопасности.

Нам сегодня трудно даже вообразить, как жила творческая и ученая интеллигенция СССР в тридцатых-пятидесятых годах минувшего века. Нам не понять того чувства страха, с которым каждый ложился спать и вставал. Мы не можем себе представить радости человека, к которому ночью не приехала черная машина, не раздался стук в дверь.

Агенты Берии работали по ночам. Аресты начинались обычно после полуночи. Черный автомобиль, тихо фыркая, подъезжал к подъезду, противно, по-поросячьи, коротко взвизгивали тормоза. От этого звука мгновенно просыпался весь дом. В каждой квартире головы взрослых людей отрывались от подушек, сердца начинали стучать в бешеном ритме или замирали. Мужчины и женщины вслушивались в гулкие шаги, раздававшиеся в коридорах: к кому? Кого на сей раз?..

Взять каждого могли в любой день. Не было той силы, которая давала бы гарантию безопасности. Арестовывались жены высших партийных руководителей, генералы и маршалы, ученые и доктора, народные артисты и писатели.

Донос – вот что было основанием для ареста в пятидесяти случаях из ста. Каждый человек в Советском Союзе мог написать его на своего товарища, соседа, руководителя. Указать там, например, что сосед плохо отзывался о Сталине, назвал его усатым. Что угодно мог написать. Это уже соседу потом, после ареста, нужно было доказывать, что он говорил еще, кроме этих слов, кто его научил этому, каков полный состав антисоветской группы?

Матерью всех доказательств было признание арестованного. Оно добывалось элементарно. В ход шли угрозы расправы над родными, пытки, издевательства.

Но написать донос мог не только ты. Некие бдительные персоны могли состряпать его и на тебя.

Вот так и жили.

После смерти Сталина и ареста Берии исчезла та самая страшная структура, которую они олицетворяли собой, – НКВД. Народный комиссариат внутренних дел перестал существовать. Его функции были разделены, появилось простое Министерство внутренних дел. А вот следить за шпионами, которые в Советском Союзе были всегда, должен был Комитет государственной безопасности. Сокращенно – КГБ.

Методы действия бывшего НКВД были признаны неэффективными. Да и надобность в новых лагерях пока отпала. Заключенные понастроили уже предостаточно бесполезных каналов и дорог.

Но задачи перед вновь созданным комитетом стояли сложные. Кроме ловли всяческих шпионов, КГБ должен был четко знать, чем дышит советский народ, о чем говорит, какое у него настроение, какие анекдоты люди рассказывают.

В принципе, вполне нормальная такая задача. Если вы будете это знать, то вам куда как проще станет руководить. Да и за всякими подозрительными субъектами можно без труда вести наблюдение.

Но как такое узнать? Доносы – это ложь в девяноста девяти случаях из ста. Тут нужна чистая информация, правдивая и полная!

Комитету недостаточно знать отдельные факты какого-то дня жизни академика Пчелкина. Ему нужно все! С каким настроением пришел, с кем встречался, кому звонил, о чем говорил.

Что, он закрывался с лаборанткой Зиночкой?! Так-так! На сколько минут? Кстати, куда пошла после лаборантка Зиночка? В туалет или, не заходя туда, выбежала из института и села в такси, будто бы случайно стоящее на улице? А что она унесла с собой в трусиках?

Вот какая информация нужна была комитету. Вся, с самыми незначительными подробностями. Целые отделы КГБ внимательно все просеивали, выуживали, анализировали.

Не враг, стало быть, товарищ профессор? И в трусиках у лаборантки точно ничего не было? Ну и прекрасно. Сходим к профессору в гости, так ему и скажем: «Вы – наш советский человек! Вот только у вас жена и двое детей, а вот это – данные о том, сколько раз на этой неделе вы запирались со своей лаборанткой Зиночкой и на какое время. Видите, целый час и двадцать восемь минут. Нет, ну что вы, дорогой профессор, зачем нам докладывать вашей жене о таком милом, совершенно невинном баловстве ее супруга? Как мы можем разрушить семью? Ну что вы!.. Работайте спокойно, товарищ профессор. Мы убедились, что вы – наш человек. Кстати, через неделю – поездка нашей делегации в Швецию. Конечно, мы знаем, что вы включены. Вот в вас мы уверены. Поэтому и просим присмотреть за вашими коллегами. Ну, кто с кем из иностранных друзей встречался сверх протокола, куда выходил, с кем беседовал. Потом нам расскажете, хорошо? Мы же должны быть уверены в том, что все они – тоже наши люди. Ну что вы, профессор, что же здесь предосудительного? Зачем честному человеку что-то скрывать? Ну, не упрямьтесь, дорогой профессор. Знаете, у нас много молодых и неопытных сотрудников. Вчера, например, взял один и перепутал почту. Представляете – вот такие фотографии, как вы тут со своей лаборанткой Зиночкой в загородном ресторанчике, пошли не в наш архив, а… в общем, вы поняли, профессор? Услуга за услугу. Хорошо? Вот и ладненько».

Слежка и вербовка – вот что стало главным в работе КГБ с советскими людьми. Как правило, сотрудники комитета собирали на нужного человека компрометирующий материал. Потом он вываливался перед этим растерянным типом, и тому приходилось выбирать: сотрудничать с КГБ или потерять что-то. Например, семью – это использовалось чаще всего, – друзей, карьеру.

Вы можете сейчас слегка пожать плечами и сказать: «Ну и черт с ним! Подумаешь, попросили профессора сказать, вот он и сообщит: один встречался с тем-то и тем, второй – с той и той. Да и обмануть же можно!»

Что ж, именно так думали тысячи людей. Они пытались поиграть с КГБ. Но более-менее успешно заниматься этим опасным развлечением мог только человек, который был выше сотрудников конторы в интеллектуальном плане, понимал те очень жестокие правила, по которым строилась эта игра.

Давайте представим, что тот профессор решил вот так поиграть. После поездки он предоставил сотрудникам комитета ничего не значащую, целиком безобидную, с его точки зрения, информацию. Но это только его мнение.

В КГБ не дураки работали. Для получения информации они использовали не только одного профессора. Разве та самая лаборантка Зиночка не была под прицелом КГБ? На нее ведь тоже имелось достаточно компромата! И вот они уже в тайне друг от друга собирают информацию о самих себе, а по окончании поездки передают ее куда следует.

Два-три и больше информаторов в трудовых коллективах – это были еще цветочки. Ведь эти личности вполне могли и дурака валять. Вчера, дескать, напился – ничего не помню. Нет, как только КГБ получало от вас согласие предоставить первую, будто бы незначительную информацию о ком-то, а вы согласились – ваша участь решена.

И вот почему.

Сотрудники конторы два-три раза выслушали ваш небольшой доклад. Вы там врали, как уж могли, старались обдурить чекиста, который казался вам желторотым юнцом. Но вдруг во время очередной встречи вас приглашают присесть в черную неприметную машину. Вы как-то растерялись, а вам говорят, мол, сущая ерунда, чисто формальности.

Спустя пятнадцать минут вы оказываетесь в серьезном кабинете. Перед вами уже не желторотый юнец, а усталый сотрудник комитета, имеющий серьезный чин. Весь его вид говорит о том, что всякие шутки кончились.

Он пододвигает к вам заполненную анкету и говорит:

– Распишитесь.

Вы читаете и видите перед собой почти приговор. Это соглашение на сотрудничество с Комитетом государственной безопасности. Там дальше идет мелкими буковками о том, что вся информация, которая отныне будет поставляться вами, должна быть правдивой, проверенной. Вы несете за нее персональную ответственность в соответствии с законом. Отныне вы не какой-то там информатор, а секретный сотрудник, сокращенно – сексот.

Не подпишете? Не хотите? Полно, батенька! Вас не страшит тот компромат, который мы на вас собрали? Да ладно вам, не упрямьтесь. Вы ведь уже наш секретный сотрудник, неужто не понятно? Сейчас эта вот маленькая формальность, простая бумажка дает вам защиту от кого угодно, даже от нас, компетентных органов. Мало ли чего? Вдруг на вас донесут? А мы тут как тут с этой бумагой. Знаем, вы наш. И вот что еще, дорогой: не подпишете – все ваши знакомые, близкие, друзья, коллеги узнают о том, что вы уже полгода за ними шпионите. Поймите, уважаемый, вы давно сексот. Сейчас мы просто узакониваем отношения с вами. А эта бумажка поможет вам в жизни, облегчит продвижение по службе. Да и выезд за границу станет для вас вовсе не проблематичным. Хотите в туристическую группу, которая направляется в Италию? Мы включим вас безо всяких проблем. Да-да, и с женой, а как же! Нам нужны там очень крепкие семейные пары. Советские, преданные.

Вот приблизительно так, по этой схеме и велась вербовка. Нужно заметить, что очень и очень многие личности попадались на компромате. Люди оказывались в очень неприятных жизненных ситуациях. Например, уважаемый человек залетел в вытрезвитель или в кожно-венерический диспансер после отдыха на теплом море.

Вначале они соглашались на передачу некой безобидной, как им казалось, информации. Потом такие персоны подписывали это самое соглашение о сотрудничестве. Оно делало их настоящими сексотами, заставляло вести двойную жизнь, существовать в вечном противостоянии со своей совестью.

Немало, конечно, было и таких, кто умело и успешно продвигался по службе благодаря связям с КГБ. Этого тоже нельзя отрицать. Система не только искала преданных ей товарищей, но и успешно находила их в более чем достаточном количестве.

В общем, вы сейчас без труда можете вообразить ту ситуацию, когда в гости к Раневской пришел сотрудник КГБ. Вам вполне удастся понять, что она чувствовала.

К этому времени Фаина Георгиевна была уже народной артисткой СССР. Иными словами, партия и правительство, безусловно, считали ее своей. Но Раневская до сих пор оставалась вне рядов КПСС. О попытках привлечь ее в ряды коммунистов вы уже читали. Но если партия в лице высокопоставленных секретарей отступилась от своего замысла, то комитет решил вплотную заняться актрисой.

Разработкой Фаины Раневской – именно так на языке сотрудников конторы называлась вся деятельность по вербовке и дальнейшему вовлечению кого-либо в ряды сексотов – занялся начальник контрразведки генерал-лейтенант Олег Грибанов. К его чести нужно заметить, что он был человеком не только преданным делу КПСС, но и просто очень умным, профессионалом своего дела. Более всего генерала, конечно же, интересовала работа. Но он был человеком образованным, интеллигентным, поэтому в первую очередь уважал таких же толковых профессионалов. Неважно, в какой сфере они работали.

Для возможной вербовки Раневской был назначен молодой, но подающий надежды сотрудник Коршунов. Этот парень был преисполнен ответственности за порученное дело и осознавал всю его важность. Он решил потратиться и провести первую встречу с Раневской в самом подходящем для этого месте – в ресторане. За свой счет!..

Фаина Георгиевна давно ждала такого приглашения. Она не была легкомысленной женщиной и прекрасно видела, как вокруг каждого актера театра вились странные серые личности. Раневская понимала, почему вдруг то один, то другой ее коллега появлялся в театре с затуманенным скучным взглядом. Она никого не осуждала, знала, что человек не может прожить жизнь без греха. Кто-то всегда попадается. Иначе и быть не может.

Коршунов принялся за деловой разговор после первой же рюмки, даже не притрагиваясь к запеченному гусю, красовавшемуся на столе. Начал он не издалека, а прямо в лоб. Мол, знает ли уважаемая Фаина Георгиевна, сколько усилий тратит Советский Союз на то, чтобы сохранить мир во всем мире, обеспечить своим гражданам счастливую жизнь в условиях полной безопасности?

Фаина Раневская вмиг прониклась серьезностью разговора, буквально глядела в рот своему собеседнику. Все, что он говорил, вызывало на ее лице неподдельный интерес. Ужас, негодование, желание исправить ситуацию, помочь читались в ее взгляде, морщинках возле глаз, стиснутых губах.

Коршунов увидел такой вот отзвук своих слов на лице собеседницы, и его, как говорится, понесло. Он рассказывал Раневской о тысячах шпионов, пойманных сотрудниками КГБ, приводил примеры, когда под личиной добропорядочных людей скрывались агенты империалистических держав, смертельно опасные для советского общества.

Дальше – больше. За столиком с вином и остывшим гусем зазвучали цитаты из программы КПСС. Потом последовал логичный вывод о том, что долг каждого советского человека – помочь государству в его борьбе с мировым империализмом.

Мол, в этом Раневская может помочь.

– Но как же?.. – опешила Фаина Георгиевна. – Я не умею стрелять, разоблачать врагов, читать тайнопись и пользоваться секретной радиоаппаратурой.

– Ерунда! – гордо ответил Коршунов. – Можно действовать иначе, причем эта помощь будет очень и очень эффективной. Нужно внимательно следить за своими товарищами. Помните, каждый из них может быть по причине своей моральной слабости завербован вражеской разведкой. Нам очень важно знать, где и с кем встречается каждый актер театра во время гастролей. Кто к нему приходит в гости? Кого он посещает? Какие анекдоты рассказывает? С кем больше всего секретничает на балконе, выходя будто бы покурить? Вы понимаете, товарищ актриса, о чем я говорю? – Коршунов, весь преисполненный чувства собственного достоинства, замер в ожидании.

Фаина Раневская неспешно, но очень волнуясь, – это обстоятельство отметил Коршунов в своем докладе – достала папироску из пачки, нервно прикурила и выдала:

– Мне с вами, молодой человек, все понятно. Как, впрочем, и с самой собой. Сразу, без лишних слов, заявляю: я давно ждала момента, когда органы оценят меня по достоинству и предложат сотрудничать! Я лично давно к этому готова – разоблачать происки ненавистных мне империалистических выползней. Можно сказать, что это моя мечта с детства. Беда в том, что тут есть одно маленькое «но»!

Коршунов слегка опешил. Он ожидал какого-то кокетливого ломания, жеманности, отрицания, в конце концов. Но только не такого горячего согласия сотрудничать и начать прямо здесь и сейчас! Естественно, в душе парень возликовал. Упомянутое маленькое «но» его даже обрадовало. Вот сейчас он сможет разрешить эту небольшую проблему и впервые проведет очень успешную вербовку!

– Какое же может быть «но», товарищ Раневская? – деловито осведомился Коршунов.

Фаина Георгиевна помедлила, затянулась папироской. Она посмотрела на Коршунова, как на самого старого и преданного друга.

Актриса подалась вперед, снизила голос до полушепота и начала рассказывать комитетчику о своих проблемах:

– Во-первых, я живу в коммунальной квартире. Вы же представляете, что это такое? Стены толщиной в лист бумаги. Ты пукнул – у соседей выстрелило орудие. Во-вторых – в этом неловко даже признаваться, но от факта не уйти – я громко разговариваю во сне. Понимаете, это чисто профессиональная болезнь. Я же актриса, мне приходится учить наизусть много совершенно нелепого текста. Я жутко измучиваюсь, запоминая всю эту дребедень. Так уж получилось, что я сейчас во сне твержу самое важное для себя. Вот есть очень значимый кусок – я его буду повторять великое множество раз. Мне очень неудобно бывает по утрам. Соседки выходят в коридор и рассказывают мне мою роль! Они все слышат, не спят ночами!

– Простите, а при чем здесь наша совместная работа? – осведомился Коршунов, слегка растерявшись.

– Ну как вы себе представить не можете?! Вот, допустим, я получаю от вас секретное задание. А вы знаете, я ведь очень обязательный человек, хотя и не особенно умный. В задании, как я понимаю, будут явки и пароли. Это же все нужно помнить! И вот я буду во сне повторять секретные данные. Вы же толковый человек, я уверена, вас там всему-всему учат. Вы же прекрасно понимаете, что эти самые мыслительные процессы в голове человека ночью абсолютно ему неподвластны. Именно во сне они происходят самым активным образом!

– Но эти процессы, они же безобидны? – пролепетал Коршунов, чувствуя, что весь его успех завис на тончайшей ниточке.

– Как же вы не понимаете! – Раневская трагически заломила руки. – Я же это буду произносить в голос, во сне, громко! Вы не знаете, но я вам сообщу. Моя комнатка в коммуналке прослушивается с трех сторон: от двери и от соседей. Я даже не уверена в том, что кто-то ночью не прилипает к стене здания, чтобы слышать меня сзади! Теперь я не представляю, что может получиться. Я от всего сердца, искренне желаю помочь нашим органам, но вместо помощи они получат невольного предателя! Ведь утром вся квартира будет знать, какие у меня планы, с кем я должна встретиться, за кем наблюдать! Это же мгновенный и полный провал! Все шпионы в нашем театре вмиг притихнут и не станут показывать свое змеиное жало.

Коршунов был обескуражен. Раневская произносила свой монолог страстно, предельно искренне. Комитетчик не мог не заметить и не зафиксировать этого. Вся проблема для него состояла в том, что ему нечего было возразить! Ведь если женщина действительно разговаривает во сне и озвучивает в это время самое для себя важное, то она же как пить дать выболтает всю секретную информацию!

Настроение молодого сотрудника КГБ катастрофически упало. Утешало его только одно: актриса готова сотрудничать с органами! В конце концов Коршунов решил, что его миссия выполнена. Он ведь завербовал новую сотрудницу! А об остальных трудностях пусть думает его начальство. У него для этого есть и связи, и возможности.

Гуся они так и не доели. Коршунов очень заторопился. Ему не терпелось быстрее, что называется, по свежим следам сделать отчет и предоставить его грозному генералу Олегу Грибанову.

Завтра утром Олег Грибанов принял у себя молодого сотрудника. Он вскользь взглянул на листы отчета об операции. Потом генерал пригласил Коршунова к столу и спросил строго, но по-отечески заботливо:

– Ну что, крепкий орешек эта Раневская?

– Всякий орешек колется КГБ, – уверенно ответил Коршунов.

– Что, получилось? – Грибанов кивнул на исписанные листы. – Это я потом почитаю. Кратко доложите.

– Баба согласна работать на нас, я это нутром чувствую, Олег Михайлович! Но есть объективные сложности, выражающиеся в особенностях ее ночной физиологии.

Вот тут опытный генерал КГБ непроизвольно улыбнулся. Он понял, что знаменитая актриса запросто обвела его сотрудника, безусого юнца, вокруг пальца.

Но Грибанов решил не форсировать события, спросил заинтересовано и участливо:

– А что такое? Бедная женщина писает в постель?

Молодой Коршунов не понял всего сарказма, скрытого в этом вопросе, и ответил так, как будто выложил козырный туз:

– Все куда сложнее, Олег Михайлович. Фаина Георгиевна Раневская разговаривает во сне. Причем высказывает все, что для нее является самым важным. Актриса же. А соседи слушают. Это кодло надо бы взять на заметку. А так – наша баба, истинно говорю. И умная!..

Генерал позволил себе улыбнуться. Он и рассмеялся бы, но пожалел юного сотрудника. В принципе, этот Коршунов – неплохой парень. Да, попался на удочку. Но это не его вина, а заслуга Раневской.

– И какие выводы ты сделал? – спросил Грибанов. – Смелее, не стесняйся.

– Так это, товарищ генерал!.. – Коршунов поднялся со стула, вытянулся, как того требовал устав, и отрапортовал: – Предлагаю использовать наши возможности для того, чтобы в самое короткое время товарищ Фаина Раневская получила отдельную квартиру, а мы – надежного сотрудника.

– Садись. – Грибанов опять улыбнулся. – Это ты очень правильно заметил. Народная артистка СССР, а живет в комнате коммунальной квартиры. Вот тебе адресок, съездишь, поговоришь.

– Слушаюсь! – Коршунов обрадовался тому, что его предложение нашло такой горячий отклик у начальства. – Разрешите идти?

– Идите.

Когда молодой опер вышел, Грибанов не без интереса стал читать детальный отчет о прошедшей встрече. При этом он весело улыбался.

Потом этот человек потянулся к трубке, набрал номер, не заглядывая в справочник, и сказал:

– Фаина Георгиевна? Здравствуйте, дорогая. Это генерал-лейтенант Олег Грибанов, контрразведка. Не удивлены?

– Ну что вы, голубчик, ничуть не удивлена, но очень польщена, – ответила Фаина Раневская. – Мне безо всякого притворства очень приятно. Мне никогда еще не звонили генерал-лейтенанты КГБ. Только один маршал…

– Да, я знаю о ваших… о вашей дружбе с Толбухиным, – с легким сожалением ответил Грибанов. – Но сейчас вот я выслушал отчет своего молодого сотрудника о встрече с вами, посмотрел его доклад. Знаете, мне доставило удовольствие это чтение. Я почти смеялся в голос, чего практически не бывает с взрослыми генералами…

– Все генералы, которые настоящие, мальчишки в душе, – скромно заметила Раневская. – Согласны, Олег Михайлович?

– Да, вы правы… – чуть призадумавшись, согласился Грибанов. – Есть в нас что-то оттуда. Без задора солдату не стать генералом.

– Спасибо вам, товарищ генерал-лейтенант, – поблагодарила Раневская. – Я сейчас, после вашего звонка, могу рассчитывать на спокойную работу в театре без участливого внимания со стороны ваших сотрудников и их желания сделать меня своим товарищем?

Грибанов немного помедлил, потом ответил:

– Лично распоряжусь! Но, Фаина Георгиевна, ваше спокойствие с моей стороны может быть гарантировано только за две контрамарки на спектакли, в которых вы заняты.

– Поторгуемся? – спросила Раневская.

– Никак нет, – серьезно ответил Грибанов. Две и не иначе.

– Ох уж эти мужчины! – Фаина Раневская вздохнула. – Значит, две. В ложе, я понимаю?

– Да.

– Я записываю их на фамилию… Грибаноскауте. Пойдет?

– Да вы прирожденный комитетчик! – Грибанов рассмеялся. – Спасибо, Фаина Георгиевна!

– Вам спасибо, Олег Михайлович. Вы утвердили во мне веру в людей, которая, надо сказать, очень пошатнулась.

Остается добавить, что на следующем спектакле Раневская увидела в ложе статного подтянутого мужчину, в котором без труда для женского глаза угадывался военный. Рядом с ним сидела совсем юная, обворожительная девушка. Она следила за действием на сцене, не скрывая своих непосредственных, весьма бурных эмоций.

Это обстоятельство окончательно успокоило Фаину Раневскую. Больше комитет ее не трогал. А через месяц Фаина Георгиевна неожиданно получила сообщение о том, что ей выделена отдельная квартира.

Комитет госбезопасности и вправду имел неплохие связи.

Фаина Раневская и Глеб Скороходов

Глеба Скороходова представлять вряд ли нужно. Известнейший журналист, писатель, публицист. А главное – удивительной чистоты души человек. Он очень многое сделал для того, чтобы имена ярких и талантливых людей России не утонули во мраке забвения. Скороходов написал несколько книг об известных людях страны, создал и вел на телевидении прекрасную передачу.

Во времена своей дружбы с Фаиной Раневской Глеб Скороходов работал в фирме «Мелодия», что давало ему возможность встречаться со многими выдающимися талантами. Отношения Глеба Анатольевича и Фаины Георгиевны многие называли странными, некоторые пытались увидеть в них какой-то скрытый смысл. А все было совсем просто: они дружили. Причем очень трепетно, бережно и открыто.

Кое-кто все же осмеливался спрашивать Раневскую, мол, что же в действительности связывает вас? Ведь журналист Глеб Скороходов был намного моложе ее.

На это великая актриса отвечала в своем знаменитом ключе:

– Я его усыновила, а он меня уматерил!

Однако не нужно думать, что эти отношения возникли сразу и вдруг. Помните, я рассказывал вам о том, как Фаина Раневская устраивала проверку своим новым знакомцам? Подобной процедуре был не единожды подвергнут и Глеб Скороходов. В их отношениях случались и мелкие неприятности.

К чести самого Скороходова, надо сказать, что он был и оставался в первую очередь порядочным человеком, что особо ценилось Фаиной Георгиевной. Глеб Анатольевич очень быстро понял, как следует вести себя с Раневской – предельно честно. Но ему нужно было учитывать еще многое, чтобы их отношения с Раневской переросли в дружбу.

Среди прочих качеств претендент на полное доверие актрисы обязан был быть воспитанным человеком. А с чего начинается сама воспитанность? С обязательности. С точности. С умения держать свое слово. Помните: точность – вежливость королей. Так вот Фаина Раневская не прощала безалаберности и необязательности. И Глеб Скороходов очень скоро был этому научен.

Встретились они, кстати, по инициативе Глеба. Он тогда готовил на радио передачи о литературе и обратился к Раневской, которая как раз записывалась на «Мелодии», с просьбой что-либо прочесть ему. Фаина Георгиевна согласилась не сразу. Передача Скороходова была скорее смешная, чем серьезная. Но Глеб вовремя сказал, что собирается как раз немного изменить ее содержание так, чтобы в ней находилось место не только для смеха. Раневская подумала, пообещала что-то найти и почитать.

По этому поводу Глеб должен был позвонить Фаине Георгиевне. Они договорились ровно на полдень. Звонок для обоих был важным, но не сказать, чтобы слишком.

Может быть, вот это самое «не сказать» и сыграло свою роль. Очень некстати в квартире Скороходова вдруг перестал работать телефон. Он все ожидал, что его вот-вот починят, хотя мог бы позвонить и от соседей. Но Глеб Анатольевич этого не сделал. Навалились какие-то срочные дела, он закрутился и опомнился, когда было уже около шести вечера.

Скороходов позвонил, Фаина Георгиевна взяла трубку. По одному только короткому «Здравствуйте» он понял, что совершил очень большую оплошность.

У Фаины Раневской хватило терпения прочитать молодому журналисту короткую лекцию. Она заявила, что обещать и не звонить еще простительно, если имеешь дело с влюбленной девочкой его возраста или моложе. Но с ней, известной артисткой, дни которой буквально расписаны по минутам, подобные номера даром не проходят. Он должен понимать, что с женщинами ее возраста так не поступают. Это непростительно.

Этот разговор Глеба Скороходова и Фаины Раневской мог бы стать последним. Но судьбе было угодно распорядиться по-иному.

Через два дня шел спектакль «Странная миссис Сэвидж», в котором, как вы помните, главную роль играла Фаина Георгиевна. Скороходов с трудом, используя свое положение журналиста, получил желанный билет. Тут-то и случилось нечто совершенно неожиданное.

Вначале все происходило, как обычно. Спектакль начался вовремя. Прошла первая сцена, сейчас должна появиться Раневская – миссис Сэвидж, но ее все не было! Актеры втайне от зрителей недоуменно переглядывались, начали нести отсебятину, чтобы потянуть время. Один из героев заявил, что миссис Сэвидж задержалась у врача, сейчас он ее позовет. Он ушел за кулисы. Пауза на сцене все тянулась. Еще одна актриса поломала сценарий и отправилась на поиски миссис Сэвидж.

Зрители, в свою очередь, недоуменно переглядывались. Может, так и должно быть? В прошлом спектакле этой сцены как будто не было. Наверное, режиссер придумал такой вот новый ход?

А случилось вот что.

Гримерная комната Фаины Раневской располагалась на втором этаже. Она спокойно привела себя в порядок, приготовилась и теперь ожидала. Не торчать же за кулисами полчаса до своего выхода. По внутреннему радио ее предупредят за 5 минут до выхода на сцену.

Время идет. Раневской кажется, что ей уже нужно быть на сцене, но радио молчит.

Проходит еще десяток минут, и вдруг раздается взволнованный голос:

– Фаина Георгиевна, вы на сцене!

Раневская в ужасе вскочила. «Вы на сцене!» Это значит, что она прямо сейчас должна шагнуть из-за кулисы к зрителю, а впереди – длиннющий коридор, лестницы, переходы.

Запыхавшаяся актриса бежала изо всех сил, слезы текли по щекам. За всю свою театральную карьеру она никогда не опаздывала с выходом на сцену! Ни разу! Как же так получилось, что в ее спектакле, где Фаина Георгиевна играет главную роль, она опростоволосилась, совершила глупую, совершенно непростительную ошибку?!

Объяснение случившегося нашлось потом очень быстро. Никакого злого умысла не было. Приключилась чисто техническая неисправность – обрыв провода. Но сейчас актрисе нужно было спасать спектакль.

Она появилась на сцене разгоряченная, со слезами на глазах. Зрители встретили ее аплодисментами, коллеги – вздохом облегчения. Слезы миссис Сэвидж в данный момент были кстати. Она в первый раз встречалась со своими детьми. Эта сцена вполне могла начаться именно так.

Дальше спектакль пошел без всяких происшествий. Разве что все актеры работали с каким-то неожиданным подъемом, легко, словно не играли, а именно проживали на сцене жизни своих героев.

Глеб Скороходов уже смотрел однажды этот спектакль с Раневской в главной роли. Он отлично знал, что никакой задержки, предусмотренной режиссером, быть не могло. По лицу Раневской журналист понял, что та – опоздала. Всего-навсего. Неслыханно? Но ведь все может быть.

Спектакль закончился. Сегодня зрители благодарили Фаину Георгиевну особенно бурно. Свои цветы понес к сцене и Глеб Скороходов. Он видел взволнованное лицо Раневской – должно быть, потрясение так и не прошло, – пытался встретиться с ней взглядом. Но актриса лишь скользнула взором по его лицу, взяла протянутый букет, отошла в сторону и положила его слишком уж резким движением, почти бросила. Глеб побледнел. Это означало, что он не прощен.

Скороходов застыл у сцены, аплодировал чисто механически, вместе с другими зрителями. Потом Фаина Георгиевна обернулась, осмотрела зрительный зал, встретилась со взглядом Глеба, неожиданно улыбнулась и чуть заметно подмигнула ему.

Журналист зааплодировал неистово. Он понял, что его простили. Кто знает, может быть, не случись такого казуса с самой Фаиной Раневской на этом спектакле, ее отношения с молодым талантливым журналистом никогда бы и не возобновились.

Фаина Раневская любила гулять с Глебом Скороходовым по набережной у Кремля. Они долго беседовали о самых разных вещах. Раневская не однажды признавалась, что со Скороходовым ей хорошо потому, что он не актер и не режиссер. Значит, можно избежать пустых и глупых споров во время обсуждения спектакля, фильма, книги. Если встречаются два профессионала и начинают говорить о своей работе – что может быть скучнее?

Это произошло во время одной из осенних прогулок. Такой случай больше похож на анекдот, но он показывает нам Фаину Георгиевну в самом неожиданном ракурсе.

Было уже прохладно, Раневская надела пальто. Они шли московской оживленной улицей. Фаина Георгиевна увидела новый, только что открывшийся парфюмерный магазин, резко свернула в сторону и неожиданно замерла на месте с испуганным лицом.

– Что случилось? – осведомился Глеб Скороходов.

– Глебушка, спасайте, – трагическим шепотом прошептала Фаина Раневская, держа руки на боках. – Резинка в панталонах лопнула!..

Глеб растерянно смотрел на Раневскую и силился понять, шутит его спутница или говорит чистую правду. Но он еще раз взглянул на ее лицо, и в самом деле полное трагизма, подумал о выдающихся достижениях советской легкой промышленности и понял, что Фаина Георгиевна говорит чистую правду.

– Машина за углом, – тихо ответил Скороходов. – До нее всего несколько шагов.

– Глеб, если я сделаю хотя бы два шага, то панталоны с меня упадут, – потерянно ответила Раневская. – Придумайте что-нибудь. Смотрите, меня стали узнавать. Сейчас здесь соберется толпа, мне начнут тянуть руки, а я держу сползающие панталоны!

– Может, все-таки попробуем идти? – предложил Скороходов и увидел гримасу непритворной боли на лице Раневской.

– Глебушка, с этого места вы меня можете только унести. Максимум, что я смогу сделать, – это два шага. Глеб, они ползут вниз! Не держать же мне их под пальто руками. Это позор! Глеб, сделайте что-нибудь!

Скороходов растерянно посмотрел по сторонам. Как быть? В самом деле, не нести же ему Раневскую, которая на полголовы выше его, триста метров к машине! Подогнать автомобиль сюда? Но на это нужно время. Некоторые прохожие уже приостановились и с легким удивлением смотрели на актрису, должно быть, гадая: Раневская это или нет.

Недолго думая, Глеб бросился вперед. Он увидел такси, отчаянно замахал руками и остановил его. Скороходов вскочил в машину, и через мгновение та буквально въехала на крыльцо магазина. Задняя дверца распахнулась перед Раневской, держащей свои панталоны под пальто.

Ехали они молча. Потом Раневская вышла из машины и, по-прежнему держа панталоны руками под пальто, кое-как засеменила к подъеду.

Она остановилась у дверей и крикнула:

– Глеб, заходите быстро!

Скороходов несколько растерялся. Зачем ему-то идти? Неужели Раневская боится, что ее панталоны потеряются на лестнице? Но он расплатился с таксистом и пошел следом. Журналист шагал неторопливо, чтобы не обгонять Фаину Георгиевну.

– Доставайте у меня ключ из кармана, открывайте дверь. – Раневская тяжело дышала, но была рада тому, что наконец-то стоит у своей квартиры.

Через десять минут она была уже в полном порядке и доставала из шкафчика бутылочку коньяка.

Актриса наполнила рюмки, подняла свою и сказала:

– За вас, Глеб, за моего спасителя. – Она выпила и добавила: – Выручить женщину в трудной ситуации – нужны сила и мужество. А вот избавить ее от позора – тут нужен ум. Вы – умный человек.

Все началось с простой записи на радио. Фаина Раневская читала рассказ Тэффи. А закончилась эта история неожиданным предложением Скороходова написать книгу воспоминаний.

Фаине Раневской уже делали такое предложение. Издательство даже выдало аванс – только пишите.

– А я писала, потом рвала, писала еще и опять рвала, – рассказывала актриса. – А все деньги ушли куда-то…

Скороходов долго уговаривал Фаину Георгиевну. В конце концов Раневская согласилась, но с непременным условием. Каждая новая страница книжки будет прежде показываться ей и только потом вставляться в общий блок. В принципе, так в начале и шло, а потом Раневская прониклась полным доверием к журналисту. Ее удовлетворяло то, каким образом ее воспоминания кладутся на бумагу.

Фаина Раневская вспоминала много, но отрывочно. Она часто перескакивала с одного времени в другое, иногда надолго замолкала, раздумывая над чем-то своим. Тяжелее всего ей давались воспоминания о юности, революции, Гражданской войне и голодном Крыме. Некоторые вещи актриса просто не могла рассказывать. Она замирала, слезы текли из ее глаз. Фаина Георгиевна молчала, потом тихо говорила: «Не могу» – и начинала излагать что-то совсем иное.

Глебу Скороходову предстояло очень много работы. Систематизировать все, привести в некое целое отрывки мыслей, фраз, чуть ли не видений. Но в другом ему очень повезло. Фаина Раневская была предельно искренней. Теперь она уже нисколько не стеснялась Скороходова, показывала ему свои личные записи, фривольные рисунки Эйзенштейна, рассказывала без всякого жеманства о своих личных отношениях со всеми, о друзьях и подругах.

Работа над книгой спорилась. Уже была нанята машинистка, и стали появляться первые печатные листы будущей книги. Фаина Георгиевна старательно все вычитывала, что-то уточняла, добавляла, над чем-то задумывалась. Нужна ли такая откровенность, поймут ли ее еще живые участники этих воспоминаний?

В конце концов два экземпляра рукописи были готовы – вычитаны, исправлены. Тогда Фаина Раневская сказала Глебу Скороходову, что их нужно отдать почитать ее друзьям. Она не может вот так запросто напечатать книгу, не познакомив дорогих ей людей с той интерпретацией воспоминаний, которая получилась у нее.

Первый экземпляр она отдала Ирине, дочери Павлы Вульф, своей учительницы, самой дорогой подруги. Именно с этой стороны ей и достался неожиданный удар. Ирина негодовала, считала всю книгу страшным поклепом на близких ей людей. Она заявила, что Раневская придумала все от начала и до конца только затем, чтобы показать саму себя в лучшем свете.

Фаина Георгиевна никак не ожидала такого острого, болезненного неприятия своей книги. Она не понимала, как можно обижаться на правду. Ведь актриса нигде не соврала ни словом, ни мыслью!

Рукописи оставались у Раневской. Она советовалась с еще одним своим другом, который тоже прочел рукопись и нашел ее превосходной. Приходил Глеб Скороходов, который был не менее Фаины Георгиевны поражен реакцией дочери Павлы Вульф на рукопись. Он тоже никак не мог объяснить себе такое поведение Ирины. Ведь в книге ее мать показана исключительно с положительной стороны, она там – учитель и товарищ. Почему же такое отношение, полное вражды и даже ненависти?

Прошло еще несколько дней. Нужно было решать, что делать. Глеб Скороходов поехал к Фаине Раневской. Он решил хотя бы забрать рукописи и свои черновые папки – ведь все это оставалось у Раневской.

Но Фаина Георгиевна вдруг не пустила его в квартиру.

– У меня завтра спектакль, я не могу сегодня с вами разговаривать, – заявила она.

– Да мне же только забрать свои бумаги! – ошеломленно воскликнул Глеб Скороходов.

– Никаких ваших бумаг у меня нет, – ответила ему из-за двери Раневская, и тот вздрогнул от неожиданности.

Ну вот что ему было делать?

– Отдайте мне рукопись, – стал просить Скороходов.

– Не отдам! – резко ответила Фаина Георгиевна.

Глеб вышел на улицу, постоял, посмотрел на окна Раневской, опять поднялся и позвонил в дверь. Актриса даже не подошла к ней. Журналист растерянно вышел из дома, выкурил пару сигарет. Свет в квартире горел, Раневская спать не ложилась. Скороходов опять поднялся на площадку, раз, другой и третий нажал на звонок. Никакого ответа.

Он спустился во двор и тут увидел, как туда заехал мотоцикл с двумя милиционерами.

– Предъявите документы!

Скороходов растерялся, достал удостоверение журналиста.

– А что вы, позвольте узнать делаете здесь в это время? – строго спросил милиционер.

– Пытаюсь получить свою собственную рукопись обратно, – виновато ответил Глеб Скороходов.

– Вот что, товарищ журналист, нам позвонила народная артистка и попросила убрать от ее квартиры хулигана, который ломает ей дверь. Проедем в отделение!

– Я? Ломаю дверь? – Глеб Скороходов опешил, оглянулся на окно квартиры Раневской и вдруг увидел ее.

Она внимательно за всем наблюдала. Фаина Георгиевна увидела, что на нее смотрит Скороходов, и испуганно отшатнулась – совсем по-детски, непосредственно, прямо как школьница, пойманная за списыванием сочинения. Журналист не выдержал и рассмеялся.

Милиционеры удивленно взглянули на него, предложили сесть в люльку мотоцикла, выехали со двора и спросили, куда подвезти, если им по пути? Скороходов отказался от приглашения, решил возвращаться домой пешком.

Он не понимал, почему Раневская так странно себя повела, пытался найти причину. Глеб долго шел по улице, беспрестанно курил и в конце концов понял, что с такой женщиной, как Раневская, нельзя пытаться настоять на своем. Если она сказала, что не может сегодня говорить, – нужно уходить, потому что она действительно не может! А идти на обострение отношений с Фаиной Раневской – это выступить против себя же.

Почему же он не ушел сразу же? Завтра поговорили бы. Но нет, вот уперся, как баран лбом, в ее дверь. Отдайте рукопись!

Скороходов опять рассмеялся, вспомнив, как наблюдала за ним и милиционерами Раневская. Он понял, что она была готова в любой момент открыть окно и защищать его, если бы понадобилось.

Глеб Скороходов тогда не знал, что вскоре развернется настоящая кампания против издания этой книги. Вокруг рукописи станут распускаться очень неприятные сплетни. Зато Раневская в один момент поняла, что за словесной реакцией последуют действия.

Глеб Анатольевич не стал звонить Фаине Георгиевне и спрашивать о рукописи. Он решил подождать и сделал правильно. Через неделю журналист получил бандероль, в которой была рукопись.

Но, как вы понимаете, книга не вышла. Раневская так и не разрешила этого сделать. Вместо этой книги Глеб Скороходов написал другую.

Фаина Раневская и Леонид Ильич

Фаина Раневская не любила власть. В пору владычества Сталина она ее боялась и даже ненавидела. Потому что власть в ту пору убивала без суда и следствия, забирала лучших друзей и ссылала их в Сибирь. В годы царствования Никиты Хрущева в стране исчезали на земле последние православные церкви, костелы и синагоги.

Да, надо заметить, что святыни разрушал не столько тиран Сталин, сколько народный любимец Хрущев. Он был поистине сатаной в украинской рубахе, приказывал устраивать танцплощадки на месте разрушенных храмов, отдавал монастыри и синагоги под склады и хранилища. Там гнило зерно, продукты, пропадал труд тысяч людей.

Потом пришла эра Брежнева. Тихая такая, неприметная. Не было смертных приговоров антисоветчикам, но велась травля Солженицына и академика Сахарова. Именно при этом бровастом генсеке появилось пугающее слово «диссидент». На всех бескрайних просторах Советского Союза психлечебница в первую очередь стала ассоциироваться с учреждением, где содержат вот этих самых ненормальных, отчего-то недовольных нашим общественным строем.

А чего Фаине Георгиевне быть недовольной им, противопоставлять себя этому режиму или даже просто его не любить? Медали она получала, премии – ой как много, квартира, опять же, отдельная!..

Но Раневская знала и обратную сторону этой власти. Ей было прекрасно известно, как в одну минуту мог быть запрещен любой спектакль. Какой-то дуре из идеологического отдела, видите ли, вдруг показалось, что в одной реплике содержится очернение советского образа жизни, а в другой провозглашается превосходство западной буржуазной философии над нашей марксистско-ленинской.

Пусть бы все это оставалось в теории, но ведь было и на практике. Да еще как! Товарищи из органов приходили и прямо перед спектаклем вносили изменения в реплики и монологи героев, бесцеремонно вмешивались в работу режиссера.

Раневская, как никто другой, видела, что эта уродливая власть коммунистов пыталась подмять под себя исключительно все стороны жизни, а искусство – в первую очередь. Ей было прекрасно известно, как власть может ломать судьбы, из нормального культурного человека сделать врага народа. Актриса не раз замечала, как писатель или поэт, еще вчера любимый и почитаемый всеми, становился психически больным, невменяемым. Фаина Георгиевна была свидетелем травли Пастернака, Ахматовой и многих других, кто был ей особенно дорог и близок. Растянутая во времени пружина социалистического мракобесия в нужный момент сжималась и выбрасывала за пределы человеческого нормального общества каждого, кого посчитала ненужным, чужим, вредным, опасным.

Раневская, как никто другой, имела право ненавидеть эту власть, которая забрала у нее любимого человека. Фаина Георгиевна была уверена в этом. И пусть я ошибаюсь насчет «любимого», но тот факт, что с маршалом Толбухиным эта женщина была счастлива, – бесспорный. Она говорила так сама, это видели окружающие, знали подруги и близкие друзья. Маршал Толбухин был чуть ли не единственным мужчиной, с которым Фаина Раневская открыто встречалась именно как женщина. Его у нее забрали.

Что бы ей ни говорили о внезапной болезни маршала, как бы ни убеждали в том, что врачи были бессильны, однако не только она прекрасно понимала, что стало твориться в Советском Союзе после победы в Великой Отечественной войне. Люди видели, как внезапно переводились в самые отдаленные округа известнейшие полководцы, как многие оказались списанными в запас якобы по болезни, как некоторых героев войны постигла та же участь, что и маршала Толбухина. Они умерли от внезапной болезни.

Но не нужно думать, что Раневская росла диссиденткой и антисоветчицей. Заметим в скобках, что Фаина Георгиевна читала практически всю самиздатовскую литературу, но никогда ее не распространяла и не хранила дома. При всем желании донести людям правду актриса выбрала самый трудный, неблагодарный и утомительный путь – через искусство. Потому что только оно может подвигнуть человека к настоящей эволюции.

Да, Фаина Раневская имела не одну награду от партии и правительства. Она носила высокое звание народной артистки, но воспринимала все это как результат ее признания прежде всего зрителем. Она видела действительную цену всем этим званиям и наградам.

Как-то Любовь Петровну Орлову пригласили в какой-то затрапезный Дом культуры. Она поехала, выступила, получила гонорар. Потом знаменитая артистка вынуждена была писать унизительное для нее письмо в Министерство культуры. Ей в гонораре обрезали две трети! Не учли, что Любовь Орлова – народная артистка, что у них другая шкала гонораров при выступлениях.

– Как это унизительно, как это гадко узнавать! – возмущалась тогда Фаина Раневская. – Они пригласили народную артистку к себе в некий домик, где собрали три с половиной инвалида публики, заставили ее два часа работать и заплатили ей меньше, чем заезжему фокуснику!

Да, Раневская принимала награды от правительства. Но никогда не высказывала радости по этому поводу, презрительно называла их «мои похоронные принадлежности». Да, Фаина Георгиевна бывала на приемах в правительстве, ее чествовали, но все это она воспринимала как нечто обязательное, как игру, и не более того, где не было места настоящим чувствам. Актриса никогда не позволяла себе вытерпеть хоть малейшее унижение, заигрывание, проявление панибратства.

Этот случай многие вспоминают сегодня с улыбкой, рассказывают как анекдот, но мне кажется, что он гораздо глубже. В этой истории раскрылась вся Раневская как человек и актриса. Она показала себя так, как не смогла бы этого сделать ни одна из тогдашних советских звезд сцены и киноэкрана. Фаина Георгиевна подала свой последний пример для подражания, сказала всем молодым и талантливым: «Знайте себе цену! Вы служите искусству, а не кучке старых маразматиков из Центрального комитета партии!»

Был прием в Кремле. Правительственные награды большой группе артистов вручал лично Леонид Ильич Брежнев – очередной генсек. Он, как и предыдущие великие вожди, спешил засвидетельствовать свое отношение к людям искусства. Дескать, вы старайтесь, товарищи дорогие, партия вас оценит.

Все шло, как обычно. Называлась фамилия, актер поднимался на сцену, девушки держали цветы, Леонид Ильич вручал награду и говорил что-то там приветственное. Тут же радио, телевидение и прочая пресса.

И вот называют фамилию Раневской. Фаина Георгиевна поднимается на сцену, идет к Брежневу.

Тот масляно, как сытый кот, улыбается и говорит достаточно громко, так, чтобы услышали все, в том числе и сама Раневская, которая от него в нескольких шагах:

– А вот идет наша Ляля…

Вы же помните фильм «Подкидыш», в котором Фаина Раневская сыграла мещанку. Внешне, с первого раза – смешную и глупую. Властную, роскошную. У которой муж-подкаблучник. Но если чуть задержаться на последней сцене, когда эта Ляля вдруг плачет – у них забрали девочку, – сразу проступает глубочайшая личная драма этой четы. У них нет детей. «И не будет», – признается Ляля.

В этом фильме Раневская опять же практически сама сделала свою роль. Она придумала диалоги, сцену выбора игрушек в торговой палатке, реплики. Роль получилась яркая, незабываемая. Ее слова, адресованные мужу: «Муля, не нервируй меня!», стали первой в истории кино крылатой фразой.

Я уже говорил, что она стала сущим наказанием и для самой Раневской. После этого фильма люди узнавали ее на улицах. Каждый и всякий непременно хотел продемонстрировать свое поклонение именно этими словами. Дети брали Фаину Георгиевну в кольцо и скандировали!..

Говорят, что однажды Раневская не выдержала, остановилась и спросила:

– Детки, вы пионеры?

– Пионеры, – растерянно ответили школьники.

– Так вот, пионеры, что я вам скажу, – строго и серьезно заявила Фаина Раневская. – Возьмитесь сейчас за руки и идите в жопу!

Пока опешившие школьники стояли с раскрытыми ртами, Раневская прошла дальше.

Но Раневская не выдержала только раз. Вот представьте, сколько ей приходилось терпеть. Она не любила кино еще и поэтому. Один эпизод из какого-то фильма мог стать таким значимым в глазах обывателя, что перечеркивал всю остальную работу над ролью.

Но вернемся в Кремлевский дворец. Теперь мы с вами вооружены теми самыми чувствами, которые испытывала Фаина Раневская, когда ее имя кто-то связывал только с одним-единственным эпизодом из фильма.

– А вот идет наша Ляля. – Леонид Ильич Брежнев расцвел в улыбке.

Фаина Георгиевна приблизилась к нему настолько, чтобы он не смог дотянуться до ее груди и прицепить какую-то там медаль, и сказала так же громко и отчетливо, как и Брежнев:

– Леонид Ильич, меня сейчас Лялей называют только мальчишки и хулиганы!

Мгновенная тишина и растерянность на лицах – такая была ответная реакция всех присутствующих на слова Фаины Раневской. Челюсть Генерального секретаря ЦК КПСС стала медленно отвисать, самодовольная улыбка превратилась в неуклюжую, жалкую усмешку. Брежнев стал именно жалок. Большой и всесильный, он враз потерял от одной реплики женщины весь свой лоск и величие.

Неизвестно, чем закончился бы этот эпизод, если бы сама актриса не пришла на помощь Брежневу.

– Впрочем, вам, Леонид Ильич, я прощаю. Вы имеете право быть сегодня и мальчишкой, и хулиганом, – заявила она.

Брежнев облегченно вздохнул. Радостно – неприятность исчерпана! – заулыбались все вокруг, раздались аплодисменты. Но Раневская осталась стоять на своем месте вопреки установленному протоколу и правилам, неоднократно повторенным всеми службами. Подойти к Леониду Ильичу на расстояние шестидесяти сантиметров! Он должен просто поднять руки, вы – чуть наклониться и подставить лацкан пиджака или блузки для нацепления им медали или ордена.

Фаина Раневская нарушила это правило. И Леонид Ильич, неглупый человек, понял, что знаменитая актриса Раневская сейчас спасла его от позорного момента. Теперь она требовала от него извинения. Он сделал шаг навстречу Фаине Георгиевне, нацепил медаль и расцеловал в обе щеки. О страстной любви Брежнева к поцелуям легенды ходят до сих пор.

Фаина Георгиевна Раневская могла с равным успехом поставить на место как вчерашнего выпускника театрального училища, так и Генерального секретаря ЦК КПСС.

Вместо эпилога

В этой книге я постарался собрать самые характерные ситуации из жизни Фаины Георгиевны Раневской, чтобы по возможности сложить цельную картину ее отношений с искусством, властью и мужчинами, кем бы они ни были. Знаете, уважаемые читатели, для меня самого эта актриса, как будто известная во всех отношениях, заиграла новыми гранями своего характера. Еще на стадии подготовки книги я увидел ее куда более отчетливо.

Главное в ней – независимость от всего: от своих собственных комплексов, так называемого общественного мнения, власти, друзей, от мужчин, в конце концов. Чем она руководствовалась в жизни? Только одним: своим собственным пониманием ситуации, воспитанием, личным восприятием действительности.

Она не была безгрешным ангелом, и в этом особенная прелесть ее как личности, глубоко человечной, по-настоящему нравственной, порядочной. Именно порядочность стала тем самым краеугольным камнем, на котором строились отношения Фаины Раневской со всеми людьми вообще и с мужчинами в частности.

Она могла прощать ошибки и слабости, незнание и неумение, но не осознанную низость, непорядочность, подлость и предательство.

Легко ли было ей жить с таким подходом к людям? Очень непросто. Да, в старости актриса много и горько писала о себе самой. Пусть Фаина Георгиевна простит меня сегодня с тех заоблачных высот, но мне кажется, что она немножко привирала. Да, человеку настолько талантливому и многогранному в конце пути всегда покажется, что сделано очень мало, что силы и талант были растрачены зря. Так считала и Фаина Георгиевна.

Но правда в другом. В том, что эта удивительнейшая из женщин и сегодня служит неким мерилом человеческой порядочности, лакмусовой бумажкой интеллигентности. Отношение к ее имени и работе способно показать всю сущность человека как такового.

Она такая! Спустя десятилетия после своей смерти Фаина Раневская остается живее многих живых, учит достойно вести себя, любить, верить, страдать, негодовать, ненавидеть. Жить по полной программе, а не существовать.

– Если человек хочет жить, медицина бессильна! – сказала Фаина Раневская.

Будем помнить об этом. «Если хочет жить».

Content

Збигнев Войцеховский
Раневская, которая плюнула в вечность

И снова о ней! Вместо введения

Детство и первые уроки

Фаина Раневская и отец

Первое поражение от мужчины

Фаина Раневская, юнкер и гусар

Раневская и комиссар

Фаина Раневская и Максимилиан Волошин

Красная Пасха

Раневская, Сталин и дворник

Раневская, Сталин и Эйзенштейн

Раневская и товарищ Большаков

Фаина Раневская и плотник-лесоруб

Раневская и Жаров

Фаина Раневская и директор театра

Фаина Раневская и директор санатория

Фаина Раневская и председатель комитета по искусству

Фаина Раневская и Сергей Михалков

Фаина Раневская и Евгений Шварц

Раневская и партийный секретарь

Фаина Раневская и граждане, проходящие мимо

Фаина Раневская и директор гостиницы

Фаина Раневская и режиссер Мечерет

Фаина Раневская и режиссер Иван Пырьев

Фаина Раневская и маршал Толбухин

Фаина Раневская и Пастернак

Фаина Раневская и князь Оболенский

Фаина Раневская и Аркадий Райкин

Фаина Раневская и Твардовский

Фаина Раневская и Завадский

Фаина Раневская и пьющие мужчины

Фаина Раневская и Всеволод Кочетов

Фаина Раневская и молодой актер

Фаина Раневская и Сергей Бондарчук

Фаина Раневская, профессор по античному искусству и министр культуры

Фаина Раневская и агент государственной безопасности

Фаина Раневская и Глеб Скороходов

Фаина Раневская и Леонид Ильич

Вместо эпилога