Павел Муратов

Ложа в театре

П. П. Кончаловскому

Одной ложе в театре я уделял особенное внимание, не столько ради той дамы, которая красовалась в ней, оперев локоть на малиновый бархат барьера, сколько ради ее постоянного спутника, вырисовывавшегося сзади, в горячей полутени. И вместе с тем владелица ложи была бы достойна не одних моих взглядов! Я видел ее нежное и правильное фарфоровое лицо под высоким шиньоном каштановых волос. Я различал жгучесть синих глаз креолки и красивый изгиб алых губ. Маленькое ухо казалось розовеющей раковиной южных морей; в нем сияла крупная жемчужная серьга. Узко и глубоко вырезанный ворот открывал матовость шеи и позволял угадывать несогласную с цветом лица смуглую грудь.

Уже не раз встречали мои глаза пристальный взгляд синих глаз, когда я, повинуясь необъяснимому любопытству, рассматривал мужскую фигуру, занимавшую задний план ложи. Это любопытство вскоре смешалось с непобедимым отвращением. Я быстро и беспричинно возненавидел моего незнакомца. Он был высок и грузен, ловкий фрак с неохотой обтягивал его широкие неровные плечи. Рубаха, унизанная запонками из значительных бриллиантов, топорщилась на его груди. Над колючим воротником багровело лицо, обросшее клочьями жестких волос. Мясистый рот открывал белые зубы. Торчащие скулы щек лоснились, в то время как еле светились маленькие глаза, разделенные огромным свисающим носом. Ко лбу прилипала тронутая сединой черная прядь, выбивающаяся из-под сдвинутого на затылок цилиндра. Спинку впереди стоящего кресла сжимала затянутая в палевую перчатку страшная рука.

Я заметил однажды, как посетители ложи обменялись коротким замечанием на мой счет. Высоко поднялись брови фарфоровой дамы, она слегка покачала легко посаженной головой в знак отрицания. Не удовлетворившись тем, ее компаньон перегнулся к ней и что-то шепнул ей на ухо. Я видел, как он фамильярно кивнул в мою сторону. Кровь бросилась мне в лицо, пока он, взяв бинокль, без церемонии разглядывал меня. Я был, в сущности, законно наказан за свое любопытство; волнение мое было, однако, так велико, что я с трудом дослушал последний акт. Когда занавес опустился, я, не отдавая себе в этом отчета, начал протискиваться в сторону ложи. Уже я слышал стук отодвинутых кресел. Втянув голову в плечи, незнакомец ускользал в низкую дверь. Креолка готова была последовать за ним. Я был от нее в двух шагах; повернувшись спиной к залу, казалось, она не видела меня. Внезапно, не поворачивая головы, она уронила мне руку с запиской через малиновый бархат барьера.

Мне было назначено свидание, если я только верно понял одну неразборчивую строку, подписанную именем Камиллы. На другой день, после недолгого колебания, я нанял экипаж и отправился по указанному мне адресу. Ни любовный каприз, ни жажда приключения не руководили мною. Я будто желал проверить испытываемую мной внутреннюю тревогу. Ложа в театре, с сомнительными ее персонажами, существовала ли она в действительности или только почудилась такой моему воображению? Если я увижу их в ином месте, услышу их голоса, не рассеется ли сразу созданный мною самим мираж? Необыкновенное смущает разум здорового человека, он борется с ним, пока не преодолеет его или не признает себя им побежденным.

Экипаж катился по улицам, отблескивающим мокрым асфальтом. Был теплый туманный вечер. Огни аллей и бульваров остались позади, я различал дыхание осеннего парка. Богатое предместье было пустынно в этот час обедов и зрелищ. Я слез на перекрестке и сделал сотню шагов пешком. За решеткой, унизанной вызолоченными остриями, обрисовался небольшой особняк в два этажа. Плотно закрытые окна не пропускали ни единого луча света. Жилище Камиллы заявляло себя респектабельным и солидным. Я усмехнулся, вспомнив явное ее ремесло. Обойдя дом с боковой улицы, я небрежно и намеренно громко постучал в назначенную мне маленькую дверь. Что надо мне было говорить или делать на этом бесцельно принятом мною свидании? Досадуя на себя, я пожимал плечами, и, однако, я ждал.

Я услышал за дверью шаги, поспешно спускавшиеся по лестнице. Последовал шорох, легкий стук у замка. Мне пытались отворить и не могли. Шорохи, слышанные мною за дверью, взволновали меня. Мое ухо напряженно ловило движения существа, от которого лишь несколько дюймов дерева отделяли меня. «Камилла, — воскликнул я, — я здесь, отворите!» На мгновение все стихло, потом шорохи возобновились с прежнею вкрадчивостью. Я взялся за кольцо и потряс дверь; она не поддавалась моим усилиям. Мое положение казалось мне глупым, оно стало смешным, когда я различил шаги, всходившие и удалявшиеся по внутренней лестнице.

С чувством нанесенного мне оскорбления я бежал от запертой для меня маленькой двери. Теперь я лучше понимал, что именно привело меня к ней. Фигура в ложе креолки мерещилась мне вызовом, направленным против меня. Если мне было мало этого нагло сдвинутого на затылок цилиндра, этих выставленных напоказ огромных рук, этого бинокля, нацеленного мне в висок, как дуло пистолета, — не переполняла ли чашу терпения закрытая перед самым моим носом дверь!

Возбуждение не оставляло меня, я приказал везти себя на публичный бал. Цинизм подобного места один мог рассеять меня. Я уселся за стол и приказал подать крепкий ликер, равнодушно глядя на танцующих. Внезапно почувствовал я на себе враждебный взгляд. Я повернул голову: созданный моим раздражением соперник шел мимо меня, ведя под руку двух раскрашенных женщин. Еще никогда его лицо не багровело так, дыша животным довольством. Никогда так не лоснились его щеки и не блистал так цилиндр, дерзко сдвинутый на одно ухо. Рыжая женщина, вцепившаяся в его далеко отставленный локоть, подобрала свои юбки, чтобы не задеть меня. Я знал ее, это давало ключ для моих поисков. Расплатившись, я пустился преследовать их в вульгарной толпе. Они скрылись, однако, вероятно, в заранее приготовленный кабинет. Я долго блуждал между спешащих составиться пар. Было уже поздно, мной овладела усталость. Я увидал вдруг рыжую женщину, готовую опереться на плечо подвернувшегося ей испитого танцора. Я без церемонии остановил ее. «С кем ты была?» — спросил я, беря ее холодную и влажную руку. «Отстань, — грубо отозвалась она, — почем я знаю! Не все ли мне равно, когда он платит лучше, чем всякий другой!»

Если я не мог ничего добиться о незнакомце, мне не составило никакого труда узнать все относительно той, кто называла себя Камиллой. Один мой приятель знавал ее близко. Несколько времени тому назад она скрылась с нашего горизонта. Ее видели некоторые в игорных домах составившего себе дурную славу курорта. Камилла поправляла свои дела, и подруги ее рассказывали, что она преуспевала в этом. Дошел слух о банке, сорванном при ее участии. Она имела отношение к подвигу, занесенному крупными буквами в летописи рулетки. Не называли, однако, главного действующего в этом деле лица. Камилла исчезла на некоторое время, пока не появилась, открытая мною, в ложе театра.

Все представлялось мне теперь обыкновеннее, когда из кресел оркестра я вновь наблюдал креолку и ее компаньона за преградой малинового барьера. Итак, это был обогащенный удачею конюх или осчастливленный капризом рулетки рыцарь с большой дороги. Не было ничего удивительного, что Камилла, избалованная более нежными связями, подумывала, как бы его сменить. Вероятно, немалая доля знаменитого выигрыша перешла к ней в шкатулку, и нового избранника сердца она могла бы избавить от лишних на нее трат. Презрительно усмехаясь, я видел ее упорно обращенные на меня взгляды. Избранником ее сердца был я, от меня зависело сделаться соучастником ее успехов и одним движением повернуть в свою сторону колесо Фортуны, однажды бросившей магический шарик на раскрашенное черным и красным игорное колесо.

Смеясь всей нелепости таких предположений, я с сожалением взглянул на ничего не ведающего о приготовленной для него участи счастливца. Самодовольство его не уменьшилось ни на одну йоту. Он бессмысленно улыбался в голую спину своей подруги или, запрокинув назад голову и округлив рот, блаженно зевал. Внезапная догадка заставила меня содрогнуться. В единственное мгновение я понял, что привлекало меня в этом более чем пошлом лице. Печать роковой участи, насильственной смерти лежала на нем, не возвышая и не просветляя его грубых и низменных черт. Его неведение, только что казавшееся мне комическим, теперь потрясало меня. Да! — этот закрытый взгляд я помнил у животных, которых ведут на бойню, и у солдат, которым не суждено вернуться с поля сражения. У меня закружилась голова, как если бы, приблизившись к краю пропасти, я заглянул в нее. Завеса времен приподнялась, я видел будущее…

Когда опустился занавес, театральный слуга подал мне ненеожиданную записку. Камилла писала мне: «Освободите меня, вы не раскаетесь». Все было так, как я и предполагал! Новая Анжелика призывала своего избавителя. Мольбы ее были напрасны, я не имел никакого желания ни разыгрывать пошлый водевиль, ни лицезреть зловещую драму. Разгаданный мной спутник креолки не обещал ничего доброго тому, кто столкнулся бы с ним. Знак судьбы был написан на нем слишком явными буквами. Он был опасен в своей обреченности. Несчастье подстерегало его. Его врага или друга грозило оно превратить в орудие неизбежного преступления.

На подъезде театра я увидал его подсаживающим свою даму в наемный экипаж. Камилла ступила на подножку кареты; открылась нога в черном чулке и маленькой туфельке; дверца захлопнулась. Я не слыхал, что крикнул он глухо в овлажненное стекло. Он дотронулся до съехавшей на затылок шляпы и отступил, давая дорогу двинувшимся с места колесам. Неровные плечи высоко поднялись, сунув в карман набалдашник трости, он зашагал. Как притягиваемый магнитом я побежал за ним.

Я опомнился, лишь придя в цирк Капато. Все было знакомо мне здесь, друзья пожимали мне руки; в гладко выметенных коридорах конюшен маленькие танцовщицы улыбались мне, ожидая невинных подарков. Стыдясь своего предчувствия, я с удовольствием вдыхал возбуждающий запах арены. Охотно я потерял из виду носителя дурных предзнаменований. Я прогуливался, взяв под руку моего циркового друга, жонглера Бекки. Я покровительствовал этому молодому артисту и любил его трогательный роман с наездницей Валентиной. Вся труппа цирка, в которой было столько детских сердец и чувствительных душ, ждала с нетерпением уже объявленного дня их счастливой свадьбы. Мой Бекки казался мне грустным. Стеклянные шарики неохотно подымались в воздух с его искусной ладони; осторожно и ласково ложились они на цветной рукав своего повелителя. «Что с вами, Бекки!» — воскликнул я. Вместо ответа артист печально покачал головой. До меня долетел звонкий смех Валентины. Когда печален жених и весела невеста, в этом деле замешан сам черт. Я сделал несколько шагов вперед. Наездница полулежала на своем широком седле, ее белокурая головка была обращена к гостю, поглаживавшему шею лошади огромной рукой, затянутой в палевую перчатку. Я сразу узнал его, мое сердце забилось. Султан Камиллы искал новых побед! Мне чудился набитый золотом кошелек опасного развратителя. Я взял под уздцы лошадь наездницы и резким движением поворотил ее. Я слышал брошенную мне в лицо грубую брань. Завладев бичом Валентины, я замахнулся им… Мне стыдно описывать шутовскую дуэль, в которой был я одним из участников. Среди сбежавшихся нас разнимать артистов цирка, казалось, мы разыграли стоявшую вне всякой программы пантомиму. С другой стороны, отказать им в удовольствии быть секундантами, значило бы обидеть всех этих славных людей. На следующее утро жонглер и клоун, вместе с цирковым доктором, церемонные и безукоризненные, явились сопровождать меня в лес. Я поднялся с постели в самом бодром расположении духа. Проснувшись, я нашел на ночном столике письмо. Камилла писала мне пространнее на этот раз. Она ссылалась на опасность, грозившую мне со стороны человека, не привыкшего перед чем-либо останавливаться. Письмо обрывалось странным уверением, что мой соперник уже понес заслуженное им наказание. Фантастические догадки пришли мне в голову. Особняк в два этажа, с его плотно закрытыми окнами и решеткой, унизанной вызолоченными остриями, обрисовался мне в зловещем свете. Что могло случиться в нем в прошлую ночь? Гоня от себя эти мысли, я сунул письмо в карман. Не разумнее ли было предположить, что креолка желала расстроить дуэль, испуганная за судьбу своего золотого мешка? Я был уверен теперь, что наша встреча кончится фарсом.

Мы слезли с экипажей и прошли на условленную поляну. Противник опаздывал, мой старый клоун укоризненно покачал головой и пробормотал итальянское ругательство. Мы дожидались; сняв шляпу, глядел я, как вставшее солнце золотило верхушки лип. Флегматический доктор уселся на ящик с пистолетами. Жонглер задумчиво взял на ладонь круглые пули и слегка подбрасывал их, вспоминая свои стеклянные шарики. Время шло: где-то на ферме прокричал охрипший петух. Искушение было слишком велико: мой клоун не удержался и отозвался ему вполголоса. Мы переглянулись между собой и разразились громким хохотом, после чего отправились завтракать в ресторан.

Эта удивительная дуэль положила естественный конец приключению. Облегченно вздохнув, я поставил крест над нездоровым моим любопытством. Клянусь, что, нисколько не думая о ложе с малиновым барьером, очутился я в тот вечер в театре. Я был, впрочем, доволен, заметив моих персонажей на прежнем их месте. Моя тревога рассеялась теперь окончательно. Презрения заслуживала женщина и ее компаньон! Поведение Камиллы, однако, поразило меня. Еще никогда ее взоры не были так упорны и красноречивы. Ее губы шептали, рука беспокойно ударяла веером о барьер. Она звала меня. Я удивлялся беспомощности ее спутника. Бедняга, не двигая пальцем, неподвижно просидел весь вечер за ее спиной. Багровое лицо его ушло в широкие плечи, цилиндр, съехавший на самый лоб, отбрасывал тень, скрывавшую выражение глаз. Ни разу рука его в знакомой перчатке не взяла бинокль и не охватила спинку впереди стоящего кресла. Камилла совершенно перестала стесняться с ним. Когда спектакль окончился, она выпрямилась во весь рост и произнесла так, что все ее слышали: «Теперь или никогда!»

«Никогда, никогда, милая дама», — повторял я, спеша на другой день в театр. Меня занимало, как скоро, с расчетливостью, свойственной этим созданиям, перенесет она свое внимание на другой, более податливый, чем я, объект. Неистовое выражение взглядов креолки смутило меня. Я читал ненависть в ее взоре, явное отчаяние по временам овладевало ею. Забыв об условностях зала, закрывала она лицо вздрагивавшей рукой. В глубине ложи я видел по-прежнему безжизненную фигуру ее компаньона. Мне оставалось думать, что он был мертвецки пьян. Его грузное тело кривилось в одну сторону, и цилиндр, в былые дни так вызывающе сдвинутый на затылок, плачевно цеплялся за краешек уха, готовый скатиться на пол.

Внезапное движение в зале заставило меня прервать наблюдения. Обратившись к сцене, я увидел клубок пламени, свившийся в листве картонных деревьев. Огонь охватил легкие ткани и сухие подмостки. Крик женщин смешался с возгласами мужчин. Опасность пожара была ничто в сравнении с той, которую создала начавшаяся паника. Не имея причин тревожиться за судьбу кого-либо из близких, я был спокоен. Я не последовал за беспорядочной толпой, устремившейся к узким дверям; скрестив руки, я наблюдал ярость пожара, уверенный, что вовремя успею ее избежать. Горела сцена, пылали ярусы. Рев огня заглушал голоса спасавшихся и погибавших. Пронзительный вопль откликнулся в моем сердце. Я вспомнил ложу Камиллы и бросился к ней. Уже загорелись ее занавески, дымился малиновый барьер, из-за которого она простирала ко мне руки. Я был подле нее, но в ужасе отпрянул назад. Ее спутник горел на моих глазах длинным веселым пламенем. Упал цилиндр его, за ним последовала алебастровая голова. На безголовом туловище лопнул туго натянутый фрак, открывая соломенную внутренность куклы. Я отступал еще и еще назад, навстречу полицейским, ворвавшимся в зал. Их предводитель указывал на креолку, спустя мгновение отделенную огненной завесой от человеческого суда.

Content

Павел Муратов
Ложа в театре