Колин Маккалоу

Плотский грех

© Colleen McCullough, 2013

© Перевод. Н. Кудашева, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

* * *

Посвящается Карен Куинтал.

С глубокой благодарностью за долгие годы верности и любви.

С надеждой, что еще столько же ждет впереди.

Спасибо, подруга.

Полночь с воскресенья на понедельник, 3–4 августа, 1969 год

Он понятия не имел, что сейчас полночь. Он не знал, светит ли солнце или мерцают звезды. Точно так же не мог он вычислить, как долго тут пробыл, – настолько неотчетливо тянулось время. Только что он был свободен и счастливо улыбался посреди мира, широко распахивавшего ему свои объятия; а в следующий миг вдруг провалился в сон столь глубокий, что не помнил даже мельчайшего фрагмента того, что снилось.

Когда он проснулся, то оказался здесь, в иной жизни. В этой большой, безликой комнате помещались унитаз с мягким сиденьем и пластиковый фонтанчик для питья, выпускающий тонкую струю, стоило лишь поставить ногу на расположенную на полу кнопку. Итак, он мог пить и имел опрятное место, чтобы справлять нужду. Здесь у всего был один цвет – грязно-бежевый, не из-за грязи, а из-за скудного освещения от одной тусклой лампочки в центре потолка, в прочном стеклянном кожухе, оплетенном стальными прутьями.

Он был совершенно обнажен, хотя не чувствовал ни жары, ни холода. Все было странно мягким – пол и стены вздыхали и нежно продавливались всякий раз, когда он их касался, подобно кожаным подушкам на сиденье машины. То, что он поначалу посчитал швами вокруг подножия стен, оказалось прямой противоположностью швов – выпуклыми валиками, словно амортизирующая поверхность стен была вбита в щель вместе с краями полового покрытия. Сколько бы он ни старался расковырять материал кончиками пальцев, тот отказывался поддаться даже на миллиметр.

Вскоре волчий голод стал единственной сутью его существования, ибо, хотя он мог вволю напиться, у него не было ни крошки еды. Временами, погружаясь в сон и пробуждаясь, он смутно припоминал вкус еды и понимал, что его чем-то кормят, и это что-то укладывалось в его животе тлеющим угольком такой восхитительной теплоты и комфорта, что даже самые мимолетные воспоминания об этом заставляли его плакать.

Смутно вспоминались окутанные туманом периоды паники, когда он громко и безостановочно вопил, бился о стены, молотил кулаками по этим мягким, прогибающимся поверхностям, выл, как старый пес, и скулил, и рычал, и лаял, и голосил. Никто никогда не отвечал. Он слышал только самого себя. Приходя в себя после приступа паники, изнуренный, измученный, он жадно бросался пить и засыпал мертвым сном, лишенным сновидений, последней мыслью перед которым была надежда получить еду.

Ему было нечего делать, некуда смотреть – не было даже зеркала, ничего, чтобы скоротать время! Это ему-то, человеку, который провел столько минут, пялясь на собственное отражение, восхищаясь совершенством своей красоты. В те времена ему стоило только улыбнуться, чтобы получить желаемое. Но здесь было некому улыбаться. Только один крохотный шанс улыбнуться – вот все, что ему было нужно! Улыбка вывела бы его отсюда – никто никогда – никогда! – не мог устоять перед его улыбкой! Улыбка добыла бы ему еду. Еда всегда поступала к нему во время сна, стало быть, он должен засыпать с улыбкой.

Он слабел, это было похоже на то, как тащится улитка, – с отупляющей медлительностью и огромным усилием, с очевидным трудом удерживая на себе домик своей жизни. Ведь если бы тот соскользнул, он и сам бы исчез, словно капля слизи на раскаленной добела печи. Он пока еще не хотел расставаться со своей красотой! И со своей улыбкой!

– Почему вы так жестоки? – спросил он и улыбнулся. – Кто вы?

На сей раз его пробуждение принесло перемены: он был по-прежнему голоден и теперь испытывал боль.

Никакого приятного тепла, никакого уголька, тлеющего в желудке, – эта неведомая сила его не покормила! Но по крайней мере боль говорила, что он все еще жив, и это была не мучительная боль, а скорее ноющая – боль в паху. Он не мог постичь, откуда взялось внимание этой неведомой силы к его паховой области, с которой удалили все волосы. В остальном же это неведомое оно, насколько ему было известно, ни разу не подвергало его никакому поруганию. Нынешняя боль после пробуждения заставила его в этом усомниться, и он нащупал свой пенис; тот был на месте, неповрежденный. Нет, болезненное ощущение было за ним, в мошонке. Что-то было не так! Каждое яичко должно было свободно перекатываться под его пальцами внутри мешочка, но они не перекатывались. Его мошонка была пуста. Пуста!

Он пронзительно взвизгнул, и с каждого квадратного дюйма комнаты раздался голос, чей источник было невозможно определить.

– Бедный евнух, – по-голубиному заворковал голос. – Ты вел себя хорошо, мой бедный евнух. Никакого кровотечения. Они выкатились так же легко, как косточка из тощего авокадо. Чик-чик! Чик-чик! И нет яиц.

Он громко вскрикнул и продолжал кричать, издавая долгие пронзительные завывания горя и отчаяния, которые в конце концов перешли в невнятное бормотание, а за ним последовало молчание и ступор. Боль угасала, постепенно уходя в небытие, гораздо легче переносимая, чем боль голода, и даже голод уже не имел того значения, как до этого страшного открытия. Без его мужского естества ему было уже не о чем улыбаться. Полнейшая усталая безнадежность вошла в его душу и поселилась там навсегда.

Хотя он не знал, что сейчас полночь, беспощадный удар косы Времени, отпихнувший назад воскресенье, третье августа, и протолкнувший вперед понедельник, четвертое августа, он внезапно понял, что еды больше не будет. Съежившись, обхватив руками колени, он сидел, уставившись поверх широкого пространства пола в грязно-бежевую бесконечность.

Позади него, с потолка, стало спускаться кресло и, бесшумно снизившись, остановилось, так что его подножие оказалось в метре от пола. Поверни он голову, он бы его увидел и увидел сидевшего в нем человека, но он не повернул головы. Все, что от него осталось, было сосредоточено на этом созерцании бесконечности, хотя мыслями он был уже далеко, угасая. Будучи в данном вопросе авторитетом, его наблюдатель оценил, что ему осталось дней сорок до того, как в нем погаснет последняя искра жизни. Сорок дней исступленных речей – какой материал для изучения! На лице узника до сих пор сохранялось некое подобие улыбки…

Кресло втянулось обратно в потолок, а умирающий продолжал вглядываться в бесконечность, пытаясь увидеть свое будущее.

Понедельник, 4 августа, 1969 год

– Я говорила тебе, Эйб, я же говорила! – сказала Делия. – Но вы с Кармайном вели себя как типичные мужчины – не желали слушать женщину, ах, ни в коем случае!

Они с Эйбом сидели за столиком в кафе «Мальволио» в ожидании ленча, и Эйб только что ошибся в расчете: тонкий, просвечивающий наряд Делии горчично-желтого и кораллово-розового цветов показался ему свидетельством ее податливости и указанием на то, что сегодня она безмятежно скучна. Однако ее реакция на его новость говорила об обратном. Эйб внутренне вздохнул и пересмотрел свою мысленную схему под названием «Делия Карстерс».

– Что ж, чтобы меня убедить, потребовалось сегодняшнее известие, – заносчиво проговорил он. – До нынешнего момента свидетельства были недостаточными.

– Не хватало свидетельств, не хватало и пороху, – бросила она с отвращением.

– Я не понимаю, почему ты так громко злорадствуешь, – проворчал Эйб.

– Вон идет Минни с нашим омлетом, – произнесла Делия голосом чопорной школьной училки, – и я предлагаю перед обсуждением поесть.

Ах вот в чем дело! Делия попросту голодна! Эйб смиренно принялся за еду. Взятый хозяином ресторана Луиджи летний повар превосходно готовил западный омлет[1], и Делия ими еще не насытилась. А это означало, что мысленная схема Эйба под названием «Делия Карстерс» не могла оставаться в неизменном виде. Вопрос состоял в том, что в ней подкорректировать. Очень сложной была эта мысленная схема.

Расправившись с едой, Делия подалась вперед, и ее ярко-карие глаза загорелись.

– Просвети меня, – скомандовала она.

– То же самое, что и с Джеймсом Доу. Гус назвал его Джебом Доу – под этим именем он останется до тех пор, пока не будет идентифицирован[2] – если только это когда-нибудь случится. Я знаю, ты отстаивала версию, что Джеймс Доу связан с четырьмя предыдущими трупами, но разложение не позволило получить какой-либо определенный результат анализа, тогда как с Джебом Доу это возможно. – Сигарета Эйба разгорелась, он затянулся с явным удовольствием. – Гус еще не объявил результатов по Джебу, но предварительная экспертиза показывает поразительное сходство с Джеймсом. Тело было найдено на Уиллард-стрит, в двух кварталах дальше Кэтерби-стрит, куда жители пуэрториканского пригорода пристрастились сваливать мусор. Причина смерти неочевидна, хотя голод определенно сыграл в этом свою роль. Его кастрировали за несколько недель до смерти.

– Причиной смерти окажется голод, – уверенно сказала Делия, – и преступник – серийный убийца, ты должен немедленно это признать. Джебу и Джеймсу Доу предшествовали четыре Джона Доу, чьи кости мы обнаружили. И я считаю, что их было гораздо больше четырех.

– Если и так, то не в Холломане. Мы провели ретроспективный анализ за двадцать лет и не нашли ничего до первого Джона Доу, убитого в шестьдесят шестом. – Эйб выпустил роскошную струю дыма, затем горестно посмотрел на свою сокращающуюся сигарету. – Почему они так быстро кончаются?

– Потому что ты бросаешь курить, Эйб, милый, и следующая сигарета будет только вечером после ужина. Ты уверен, что нигде в Коннектикуте нет других Джонов Доу?

– На данный момент да, но я попрошу Лиама и Тони еще раз навести справки. – Эйб криво усмехнулся. – По крайней мере, мы можем быть вполне уверены, что никакие тела не объявятся в идиллической сельской обстановке.

– Да, этот парень определенно считает свои жертвы мусором. – Когда Эйб поднялся, чтобы уходить, Делия положила руку ему на запястье. – Нет, прошу тебя, давай побудем еще минутку. Здесь так чудесно работает кондиционер.

Эйб сел, словно хорошо выдрессированный супруг.

– Да, здесь прохладно, но дым меня изводит, – жалобно заметил он.

Она раздраженно мурлыкнула.

– Я нежно люблю тебя, Эйбрахам Сэмюэл Голдберг, но ты должен преодолеть свою привычку к курению. Настрой свои мозги куда следует – на Джеба Доу, а не на ковбоя Мальборо.

– Извини, – пробормотал он, выдавливая улыбку. – Если причина смерти Джеба Доу – голод, тогда нам известно, что и последние два Доу были уморены голодом, а также кастрированы. Это, в свою очередь, дает нам возможность предположить почерк преступника во всех шести случаях. Изуверство!

– Да, совершенно отвратительно, – скривилась Делия. – Это очень необычный способ убийства, потому что степень преднамеренности поистине устрашающа. Я имею в виду, что на такое требуются недели, если не месяцы, а прервать процесс можно в любое время. При этом способ не грязный, и в этом он определенно противоположен большинству убийств.

– Ты хочешь сказать, что убийца холоднее льда и тверже стали.

– Да, тогда как убийство по самой своей природе предполагает страсть и ярость, – нахмурилась Делия.

– Как вообще могло кому-то прийти в голову в качестве модуса операнди[3] морить жертвы голодом? Тут нужен какой-то каземат. – На веснушчатом лице Эйба отразились ужас и смятение. – А ведь мы здесь, в Холломане, уже недавно натыкались на кое-какие подземелья.

– Вот именно! – взволнованно воскликнула Делия. – Уморить голодом – это средневековая форма убийства. Обладая обилием подземелий, наименее цивилизованные монархи увлеченно предавались этому развлечению. Тетя Софонисба обидела короля, и король бросил ее в подземелье, где – о, кто бы мог подумать? – ее забывали кормить. Однако жертвами почти всегда были женщины. Это вид убийства через третье лицо, что уменьшает вину.

Забыв про сигареты, Эйб заинтригованно уставился на Делию.

– Я слышу тебя, но правильно ли понимаю? Ты намекаешь, что убийца наших Доу – женщина? Или что жертвам следовало быть женщинами?

Делия резко отклонилась от темы.

– Ограничивая значение слова «гомосексуальный» только мужской частью рода человеческого, одновременно относя лесбиянок на второе место, я уверена, что, хотя некоторые гомосексуалисты, возможно, и ощущают себя женщинами, застрявшими в ловушке мужских тел, большинство из них так себя не воспринимают. В конце концов, гомосексуальность не есть прерогатива человеческих существ. Животные тоже ее практикуют, – заявила она.

В блестящих серых глазах Эйба мелькнуло замешательство.

– Ты хочешь сказать, что это гомосексуальные убийства? Или что?

– Я хочу сказать, что убийца определенно не гомосексуал.

Эйб продолжал таращиться на нее как загипнотизированный. Как работает ум Делии? Даже более мощные, чем у него, умы не смогли найти ответа на этот вопрос, поэтому и Эйбу было не стыдно признать свое поражение.

– То есть, согласно твоей гипотезе, убийство четверых Джонов Доу, Джеймса Доу и Джеба Доу – все дело рук одного и того же гетеросексуального киллера?

– Определенно. Ну же, Эйб, ты думаешь точно так же!

– После Джеба признаю, что киллер тот же самый. Гетеросексуал? Хоть убей, не знаю.

– Главный вопрос: как давно он начал свои эксперименты?

– Ты имеешь в виду, как он пришел к своему преступному почерку?

– Именно это я и имею в виду. – Делия выгнулась в восторге предвкушения. – Ты расследовал дело Джеймса Доу, Эйб, поэтому должен ввести меня в курс дела.

– Общее мнение в то время было таково, что это гомосексуальное убийство чистой воды. Но после того как мы с Лиамом побеседовали с профессором Эриком Содерстеном, нам пришлось пересмотреть это мнение.

«Полным-полно случаев, – подумала Делия, – когда небольшое полицейское управление в маленьком городе может обладать неожиданными преимуществами». Полицейское управление Холломана имело в своем распоряжении все ресурсы и высококвалифицированные кадры одного из крупнейших мировых университетов; в их числе были профессора психиатрии медицинского факультета университета Чабба. Доктор Эрик Содерстен, знаменитый авторитет в области психологии гомосексуальности, проконсультировал Эйба по его просьбе.

– По заключению профессора, кастрация жертвы показала, что провоцирующим фактором убийства было изнасилование, а не гомосексуальность. Наши изыскания в среде гомосексуального контингента Холломана никуда не привели. – Лицо Эйба озарила его прекрасная улыбка. – Нам также было сказано, что на пороге нового десятилетия и при том, что так много парней выходит из тени, публично заявляя о своей гомосексуальности, гомосексуализм обретает новую жизнь вместе со словом «гей». Нам приходится учиться говорить «гей», а не гомосексуалист.

– Мне приходилось слышать слово «гей», – сказала Делия. – Оно восходит ко временам Оскара Уайльда, если не к более ранним. Но продолжай, дорогой.

– Так или иначе, теперь, по крайней мере, стала ясна причина отсутствия информации от гей-сообщества: судя по всему, Джеймс Доу не был гомосексуалистом, и его убийство не имело гей-аспектов. Вместо этого нам пришлось спросить себя, не изнасиловал ли он кого-нибудь.

– Быть может, он был гомосексуалом и изнасиловал мужчину?

– Делия! Такого вывода мне не нужно! – сердито посмотрел на нее Эйб. – Ты не совместима с жарой. Мне надо закурить.

– Вздор, ничего подобного. Ты в унынии, Эйб, милый, потому что обнаружение Джеба Доу кладет конец теориям с изнасилованием. Этот убийца живет ради акта убийства, и его приходится расценивать как серийного. Причины, по которой он кастрирует своих жертв, будут абсолютно индивидуальными и не связанными ни с какими фрейдистскими обобщениями. – Делия поднялась в своем горчично-коралловом облаке. – Идем, давай посмотрим, произвел ли Гус вскрытие.

Они вышли на улицу, в августовский зной, где влажность доходила почти до точки насыщения, и, задыхаясь, начали ловить ртом воздух.

– Я вовсе не безумна, Эйб, у меня просто свой подход к расследованию дела, – жизнерадостно сказала Делия, пока они спускались в морг, расположенный на минус первом этаже. – Как же хорошо, что во всех помещениях судмедэкспертизы всегда имеется кондиционер. – Ее лицо погрустнело. – Все же немного печально не видеть толстощекого лица Патрика. Похоже, он решил спешно сложить с себя коронерские[4] обязанности.

– Ты не можешь его винить.

– Нет, конечно, но скучать по нему могу.

Густав Феннелл занял место Патрика О’Доннелла в качестве коронера и судмедэксперта – решение, обрадовавшее всех после неожиданной болезни Патрика, которого скрутил зловредный артрит. Замена такого волевого, энергичного, прогрессивного человека, как Патрик, подобным ему специалистом привела бы ко всевозможным войнам, внутренним и внешним, тогда как старый добрый Гус (который на самом деле не был ни слишком старым, ни слишком добрым) знал все ходы и выходы и мог надежно и гладко руководить отделом. Не имея привлекательности и обаяния своего ушедшего на покой шефа, Гус преуспевал в роли зама руководителя, сознательно играя вторую скрипку, что было хорошо известно комиссару Джону Сильвестри. Сейчас, проведя в должности главного судмедэксперта три месяца, истинный Гус начинал сбрасывать свои покровы в том затейливом танце, который, как знал Сильвестри, в итоге закончится появлением на свет мягкого, но непреклонного автократа, который будет продвигать свой отдел вперед и вверх с предельной эффективностью.

Как и Патрик, Гус обожал проводить вскрытия убитых, и чем запутаннее и загадочнее было дело, тем лучше. Когда Делия и Эйб вошли, в халатах и бахилах, в его прозекторскую, он как раз стягивал с себя перчатки, предоставляя закончить работу ассистенту. Если причина смерти была неизвестна и могла иметь инфекционный фактор, он работал в маске, как и было в случае с Джебом Доу.

Сняв маску, он провел своих посетителей в укромный угол комнаты, где стояло несколько стальных стульев, и сам сел со вздохом облегчения. Лишенные защитных покрытий, его лицо и волосы представлялись – другого слова не подобрать – совершенно невыразительными. Патрик казался самым обычным и как будто даже сливался с обоями. Однако его худощавое тело обладало гибкостью и силой, о которой его пропорции давали неверное представление; лицо же говорило, что его хозяину можно доверять. Эйб и Делия знали, что у него есть некоторые причуды: он был строгий вегетарианец, запрещал курение в своем отделе, и, если обстоятельства лишали его двух щедрых порций предобеденного шерри или послеобеденного портвейна, тихий и мягкий доктор Феннелл становился отвратительным мистером Хайдом[5]. Страстью же его являлся бридж, в котором он был признанным мастером.

– Если только отправленные на анализ жидкости и ткани не выявят присутствия какого-либо токсина, – в чем я сомневаюсь, – то причиной смерти является простое голодное истощение, – сообщил Гус, сбрасывая свои сабо. – Не знаю, почему у меня сегодня так болят ноги. Яички были удалены примерно за шесть недель до смерти, кем-то прекрасно осведомленным, как это делается. В желудочно-кишечном тракте не нашлось ничего, что я мог бы назвать остатками пищи, но человек не был обезвожен.

– Вода, Гус? Или, может быть, фруктовый сок? – спросил Эйб.

– Ничего, кроме обыкновенной воды, полагаю. Определенно без примеси той или иной клетчатки или неперевариваемых конечных продуктов. Если ему давали чистую воду, голодный метаболизм должен был пройти гладко, как по маслу, что и произошло. Под его ногтями не обнаружено никаких веществ.

– Можно нам на него взглянуть? – спросила Делия.

– Конечно.

Делия и Эйб подошли к секционному столу, где одиноко лежало тело. Они отметили густые волнистые черные волосы, подстриженные так, чтобы закрывать шею и уши, но не достаточно длинные для того, чтобы забираться в хвост. Это было почти единственное свидетельство нормальности, которое демонстрировало тело, – настолько динамичным оказалось разрушительное действие обменных процессов, ведь организму ради поддержания жизни пришлось переваривать самого себя. Кожа, желтая и похожая на воск, была туго натянута на скелет, который проступал сквозь нее в мельчайших подробностях.

– У него превосходные зубы, – заметила Делия.

– Хорошее питание и фтор в водопроводной воде. Последнее говорит о том, что он вырос не в Коннектикуте, – сердито покачал головой обойденный вниманием Эйб. – Я попрошу Джинни Тоскано изобразить для меня, и поживее, этот череп, какую бы истерику она мне ни закатила. Джебу требуется зарисовка художника.

– Разве ты не слышал? У нас новый художник, – сказала Делия, подоспев первой и с этой новостью. – Его зовут Хэнк Джонс, он юноша, только-только закончивший художественную школу, с чугунным пищеварением, отсутствием морали и чернушным чувством юмора.

– Юноша? – усмехнулся Эйб.

– Девятнадцать лет, благослови его бог. Его хобби – рисовать трупы на медицинском факультете, но, когда я встретила его на нашей парковке, он делал набросок автомобиля Пола Бахмана – у того «Мерседес» тридцать седьмого года с кузовом «Родстер». Парень великолепен!

– Без его великолепия я обойдусь, но если он не против вида отвратительного мертвого тела, то его стоит узнать, – сказал Эйб.

– Те, кто видели его работу, говорят, что он хорош, – повысила голос Делия. – А что, Гус, от голодной смерти тело теряет волосяной покров или же бедняге провели депиляцию?

– Последнее, Делия, – ответил Гус. – Он не был волосат от природы, но те волосы, которые он имел на теле, кто-то выщипал. В дополнение к этому, волосы у него на голове окрасили в черный цвет – то же самое проделали и с Джеймсом Доу. От природы и Джеб и Джеймс светлые. У обоих были очень голубые глаза и хорошо загорелая кожа. Черты лица европеоидные. – Гус говорил, по-прежнему сидя на стуле и покачивая ступнями.

Любопытствующие Делия и Эйб продолжали курсировать вокруг стола, взволнованные зрелищем Джеба Доу. Тому было далеко до самых отвратительных трупов, что им обоим довелось повидать, тем не менее он производил впечатление более сильное, чем большинство жертв, умерших насильственной смертью. Его запах был странно неправильным, и Эйб, более научно подкованный, чем Делия, отнес это на счет начала разложения за вычетом обычных обстоятельств, сопутствующих убийству, – таких, как присутствие крови, рвотных масс, открытого гниения. Делия лишь подумала, что это едва ли не единственное за многие месяцы полностью бескровное убийство. Тело Джеба не выглядело сырым или влажным, и голова с копной черных волос представляла собой пугающее зрелище, потому что череп полностью проступал из-под обтягивающей его кожи с набухшими венами, что, вкупе с парой коричневых, оттянутых назад губ, словно застывших в гримасе ужаса, создавало зловещую улыбку смерти. Жуткое, отвратительное зрелище! Закрытые веки Джеба были одарены густыми, длинными темными ресницами и четко очерченными дугообразными бровями. Ничто в теле не наводило на мысль о мумификации – этого Эйб и Делия навидались в избытке.

Наконец, убежденные, что Джеб Доу больше не может ничего им рассказать, Эйб и Делия поблагодарили Гуса и покинули морг.

Детективный отдел был слегка разбросан по зданию окружной администрации, где присутствовало большое количество других полицейских сил, но до помещения, где работали Кармайн и Делия, из отдела судмедэксперта было легко добраться по ближайшей лестнице или на лифте. Делия помахала Эйбу, оставив его добираться до своего помещения в одиночку, за что Эйб был благодарен: с Делией беседа всегда принимала самый неожиданный поворот, а он хотел без помех заняться своими текущими мыслями. Ее способ мышления был непонятным и словно направленным по касательной, потому что она никогда не видела вещи такими, какими видят их простые смертные, но именно за это Кармайн и ценил ее. «И, – поправил себя Эйб, – будь справедлив, Эйб Голдберг! Ты ценишь ее не меньше».

Кармайн повез Дездемону и сыновей в гости к своему старому приятелю киномагнату Майрону Менделю Мандельбауму в Беверли-Хиллз и должен был вернуться не раньше, чем через три недели. Он подкупил Делию, дав ей разрешение поработать над серией дел о пропавших женщинах, которая беспокоила ее уже не один месяц, и сказал ей, что обычные преступления и подозреваемые надежно находятся в руках Эйба, так что, мол, не вмешивайся, если сам Эйб не попросит. Поскольку Делия и мечтать не могла целый месяц посвятить своей излюбленной теме, то восприняла невысказанный подтекст философски и оставила Эйба в покое. Многочисленные анонимные жертвы под именем Доу грозили разрастись в большое уголовное дело, но еще некоторое время оно будет двигаться с черепашьей скоростью, поэтому ее участие там пока не требовалось.

Эйб перехватил по дороге Лиама Коннора и Тони Черутти, затем, усевшись в своем вертящемся кресле, выложил им новость о том, что у четырех Джонов и одного Джеймса Доу появился новый член семьи, Джеб.

– Похоже, теория профессора Содерстена с изнасилованием отпадает, – грустно сказал Лиам. – Мы снова возвращаемся к гомосексуальной гипотезе?

– Если и так, то никаких педерастов, понятно? Гомосексуалисты, или, как говорит профессор, геи, – сурово наказал Эйб. – Однако кастрация свидетельствует против этого, если только преступник не фанатичный гомофоб.

– Тогда в качестве гипотезы гомосексуальный мотив остается, – заметил Тони Черутти. Он был молод, красив и все еще холост, доводился родней комиссару Сильвестри, капитану Дельмонико и примерно трети полицейского управления Холломана и, хотя мог быть нетерпелив и бестактен, являлся превосходным детективом, чьей специальностью являлись уличные преступления. – Гомофобы ненавидят тех, кто скрывает свои наклонности, женятся и заводят детей. Затем, лет через десять, жена просыпается и обнаруживает, что вышла за гомика… это слово мне тоже нельзя употреблять? В общем, жизнь у нее скомкана, у детей скомкана… Да, кастрация может прекрасно укладываться в схему, если ее отец или ее брат… э… чувствует себя оскорбленным. Слово «оскорбленный» употреблять можно?

– Не умничай, Тони, – спокойно сказал Эйб.

– Ты говоришь о другой возрастной группе, Тони, – произнес Лиам, тихий, сдержанный человек, составляющий с Тони идеальный контраст. Будучи женатым, он никогда не приносил свои домашние неприятности, – если таковые у него вообще бывали, – на работу и имел мало предрассудков. – Жертвы по имени Доу слишком молоды, чтобы иметь жен и детей. Хотя и эта гипотеза должна остаться в нашем списке возможных. Если жена парня знает, что он гомосексуалист, и мирится с этим, – одно дело, но если он ввел ее в заблуждение, то когда она это выяснит, результаты просто обязаны быть неприятными во всех смыслах.

– Но не до такой же степени, чтобы привести к череде убийств. – У Эйба был скептический вид. – Я предлагаю обратить внимание на воинствующие антигомосексуальные движения, включая неонацистов и всевозможных расистских сумасбродов. Расовые предрассудки обычно связаны с другими социальными предубеждениями.

– Мы не можем исключать психопата-одиночку, – хмурясь, сказал Лиам. – Жертвы появляются поочередно, а это предполагает одного преступника.

– Совершенно верно.

Глаза Тони были закрыты – признак глубокой задумчивости.

– Того, кто это сделал, будет нелегко найти, – проговорил он своим привлекательно скрипучим голосом, а вот где это было сделано – наоборот. Гус нашел доказательства того, что этому последнему Доу на долгие периоды времени затыкали рот?

– Ткани полости рта не повреждены.

– Стало быть, место, где он содержался, было звукоизолировано на протяжении последних пары месяцев, – заключил Тони. – Призраки Курта фон Фалендорфа[6], а? Сравнительно недавно при поисках Курта была проведена масса работы по списку «где». Нам следует взглянуть на те материалы, тогда у нас будет список возможных мест.

– Бедняги Доу, должно быть, вопили вовсю, – заметил Лиам.

– Но у нас есть список мест для проверки, – сказал Эйб. – Делия идет по следу Женщин-теней и не откажется поделиться с нами своими схемами и планами Холломана – нам они тоже пригодятся. Если бы мы работали только с документацией, я бы ее привлек, но тут речь о поиске тайного каземата. – Эйб потер руки; обнаружение тайных убежищ было его специальностью.

Кармайн Дельмонико имел дочь, достаточно взрослую, чтобы быть студенткой подготовительного медицинского факультета в колледже Парацельса университета Чабба, но во время школьных каникул он совершенно не видел Софию. Когда София была совсем малюткой, ее мать оставила Кармайна, чтобы выйти замуж за киномагната Майрона Менделя Мандельбаума; брак очень быстро распался, чего нельзя сказать об узах между Майроном и его падчерицей, в результате чего София выросла с двумя отцами, каждый из которых ее обожал. Предполагалось, что девушка однажды станет наследницей империи Майрона, но пока ее склонности повели ее по пути медицины; во время школьных семестров она жила с Кармайном и его второй семьей в Холломане, а во время каникул – у Майрона на Западном побережье. Обладающая блестящими способностями и трезво мыслящая молодая женщина, она была в достаточной степени избавлена от воздействия обаяния своего биологического отца, чтобы ясно видеть, как она может наилучшим образом ему помочь. И действительно помогала.

После рождения своего второго сына Алекса, появившегося на свет всего через пятнадцать месяцев вслед за братом Джулианом, у Кармайна и Дездемоны возникли неприятности. Дездемона страдала от послеродовой депрессии, которая усугублялась ее предрасположенностью к навязчивым состояниям. Будучи руководителем медицинского учреждения, с которым Кармайн столкнулся во время одного из своих расследований, Дездемона отказывалась признавать свою болезнь, и поэтому выздоровление шло медленно. Тут-то на сцену и вышла София. Дездемона, сказала София Кармайну, нуждается в длительном отдыхе, во время которого ее будут холить и лелеять, а поскольку ее нельзя разделять с сыновьями, они тоже должны стать частью этого оздоровительного отпуска. Результатом стало то, что в конце июля Кармайн повез Дездемону, Джулиана и Алекса в Калифорнию; им предстояло пожить в огромном особняке Майрона столько, сколько София сочтет нужным, хотя самому Кармайну придется вернуться в Холломан по окончании своего ежегодного отпуска. Соглашение Дездемоны на такой радикальный поворот было веским доказательством того, что в глубине души она понимала, что нуждается в длительном отдыхе. Ее маленькие мальчики были слишком увлечены миром грез Майрона и поэтому не составляли проблем. При стольких удовольствиях, развлечениях, увеселительных поездках, со столькими людьми на побегушках, в любой момент готовыми исполнять любые желания, им было необязательно досаждать мамочке, которая, в свою очередь, могла наслаждаться ими, не чувствуя себя загнанной или угнетенной, как это было в Холломане.

Осведомленная обо всем этом, Делия могла приступить к своей задаче в тишине и покое. Дело Женщин-теней было трудным для расследования и по-прежнему не поддавалось анализу. Шесть дел, связанных с исчезновениями женщин, продолжали считаться открытыми, но особой срочности в их расследовании не имелось. Работа над ними позволяла Делии каждый день покидать рабочее место точно в срок и рассчитывать на свободные выходные. В данный момент это было важно, поскольку Делия завела двух новых подруг и с нетерпением ждала часов досуга.

Делия познакомилась с Джессикой Уэйнфлит и Иви Рамсботтом в Миллстоун-Бич в начале июня, когда они совместными усилиями старались спасти кошку, застрявшую на дереве и жалобно мяукающую. Конечно, когда животинка была полностью удовлетворена тем, что все три женщины ради нее честно рисковали своими шеями, она изысканно спустилась с дерева по собственной воле и полосатым пятном растворилась в голубой дали. Джесс и Иви смеялись до слез; Делия хохотала, пока у нее не закололо в боку. Этот кошачий розыгрыш произошел неподалеку от квартиры, где на правах собственницы проживала Делия, поэтому все трое отправились туда, чтобы выпить шерри, послать за пиццей и поближе друг друга узнать. Джесс и Иви были подругами много лет. Каждая проживала неподалеку; у Джесс имелся маленький домик в квартале от дома Делии, а Иви жила в Малом Басквоше, коттедже на обширной территории, примыкавшей к Басквош-мэнор – громадному зданию, возвышающемуся над мысом Басквош к западу от дома Делии.

– Но ты превосходишь по классу нас обеих, Делия, – со вздохом сказала Джесс. – Я бы убила за кондоминиум прямо на пляже – да еще на верхнем этаже!

– Наследство от богатой тетушки, о существовании которой я даже не знала, наличие полезных родственников и немного удачи, – радостно сообщила Делия. – Да, у меня есть все, что нужно.

– Кроме мужа? – с хитрецой спросила Джесс.

– О боже, нет. Муж мне не нужен. Я люблю свою жизнь такой, как она есть – разве что недостает двух подружек.

Все три женщины были старыми девами, что в Америке большая редкость, даже для лесбиянок. Хотя, слава богу, Делия не ощущала подводных течений, намекающих на такое! Это уже несколько раз разрушало зарождающуюся дружбу, ибо Делия была консервативна в своих социальных установках и вдобавок не любила, когда в ее отношения с людьми вмешивался секс со всем его (как она считала) уродством и разрушительной силой. Проще говоря, она относилась к категории тех счастливых женщин, чьи сексуальные влечения не были ни мощными, ни частыми. В своем собственном представлении она была эксцентричной чудачкой и старательно культивировала этот образ, в чем ей помогал налет английского аристократизма, обладающий и другими преимуществами. С точки зрения Делии, чем скорее после знакомства с ней люди признают ее эксцентричность, тем лучше.

Иви Рамсботтом была женщиной очень высокой, хотя при этом совершенно не грузной. Свой точный рост она назвать отказалась, но Делия определила его таким же, как рост Дездемоны, то есть шесть футов три дюйма, и приписала ей такие же спортивные наклонности. На этом сходство заканчивалось; у Иви были кудрявые золотистые, цвета спелой кукурузы, волосы, правильные черты лица и васильковые глаза. Одевалась она настолько хорошо, что ее могла затмить только Глория Сильвестри. Ее небрежный костюм-для-прогулки-по-пляжу-в-начале-лета был так совершенен, что даже безумное карабканье за кошкой не привело его в беспорядок.

– Одежда – мое ремесло, – сказала она Делии, так искусно манипулируя ломтиком пиццы, что он не осмеливался капать ей на свитер. – Я управляю одежным бизнесом своего брата.

– Какого рода одежда? – спросила Делия, которая обожала одеваться, и это обожание лишь чуть-чуть уступало ее любви к полицейской работе.

– Сейчас уже все разновидности, хотя начинал он с так называемой одежды для забытых женщин, – женщин слишком высоких, слишком толстых или в каком-то отношении непропорциональных. Почему они должны быть обречены на унылые и немодные вещи? Как бы то ни было, лишь крохотный сегмент женщин в один процент умеет носить одежду. Мне на ум приходят только Глория Сильвестри, супруга Уильяма Пейли-старшего и герцогиня Виндзорская, хотя ряд женщин, в принципе, могут с честью выдержать испытание, а несколько из них даже почти достигают совершенства. Тем не менее большинство дам выглядят как черт знает что.

– Совершенно согласна! – воскликнула Делия.

– Но больше всего, – продолжала Иви, – мой брат знаменит своими подвенечными нарядами. Я лично управляю магазином для новобрачных Ра Танаиса.

– Ра Танаис – твой брат? – взвизгнула Делия.

– Да, – ответила Иви, позабавленная.

– У вас разные фамилии?

– Рамсботтом звучит неблагозвучно, – усмехнулась Иви. – Платье от Рамсботтома не так хорошо продается.

– Платье от Ра Танаиса – гораздо более экзотично.

– И само имя Ра Танаис экзотично, – смеясь, заметила Джесс. – Но, право же, Делия, почему простой поставщик одежды должен быть более волнующим, чем психиатр вроде меня или детектив вроде тебя?

– Дело просто в славе, больше ни в чем. А слава волнует.

– Признаю твой довод, он убедителен.

Сорокапятилетняя Джесс Уэйнфлит была стройной женщиной, но не пышногрудой, поэтому проблем с выбором одежды не знала; большинство мужчин назвали бы ее скорее привлекательной, чем хорошенькой или красивой, несмотря на ее мелкие, тонкие и правильные черты. Ее черные волосы были подстрижены очень коротко, макияж казался сдержанным и вместе с тем очень ей шел, а кремово-белая кожа наделяла ее определенным шармом. Главной же гордостью Джесс являлись глаза, достаточно темные, чтобы казаться черными, большие и нежные, как у лани.

По справедливости, Делия должна была бы столкнуться с Джесс где-нибудь по работе, но, к сожалению, этого не произошло. Доктор Джессика Уэйнфлит была директором Холломанского института для душевнобольных преступников, всегда называемого для краткости просто Холломанским институтом (или ХИ). Он находился на отшибе, к северу от Сто тридцать третьего шоссе, так как первоначально, сто пятьдесят лет назад, здесь располагалась только тюрьма для опасных преступников. Учреждение размещалось на территории в пятнадцать акров, обнесенной крепостной стеной высотой в тридцать футов, вдоль которой через определенные интервалы возвышались еще на пятнадцать футов сторожевые башни. Вскоре местные прозвали заведение Психушкой, и хотя время от времени предпринимались усилия избавиться от неофициального названия, оно сохранялось. После Второй мировой войны, во время бума строительства инфраструктурных зданий, учреждение претерпело обширные реновации и в настоящее время вмещало в себя две отдельные, но связанные между собой институции: во-первых, тут была собственно тюрьма, приспособленная для содержания мужчин, слишком психически неуравновешенных для жизни в обычной тюрьме, а во-вторых, на этой же территории в отдельном здании размещался исследовательский центр. Его-то и возглавляла Джесс Уэйнфлит.

– Бр-р! – сказала Делия, притворно содрогнувшись. – Как тебе, работая там, самой удается сохранять душевное здоровье?

– Моя работа по большей части канцелярская, – словно оправдываясь, ответила Джесс. – Я имею дело со списками, графиками дежурств, расписаниями. Интересно, однако, что обе мы задействованы в сфере применения уголовного права. Я принимаю массу потенциальных кандидатов наук, желающих проинтервьюировать того или иного заключенного, при этом некоторые из них оказываются журналистами. – Она фыркнула. – Почему люди полагают, что если ты сидишь за письменным столом, то должен быть дураком?

– Потому что они отождествляют письменный стол с бюрократическим складом ума, – хихикнула Делия. – Тогда как на самом деле, – продолжала она небрежным тоном, – я думаю, в настоящий момент ты занимаешься самоуничижением. Из ХИ выходит немало первоклассных научных работ – даже детективы стараются поспевать за литературой, касающейся определенных типов психически нездоровых преступников. Извини, подруга, ты разоблачена. Списки и графики дежурств? Чепуха! Ты наблюдаешь и отслеживаешь успехи своих подопечных.

Джесс засмеялась и вскинула вверх руки:

– Сдаюсь!

– Признаю, одна из моих задач в детективном отделе – заниматься бумажной волокитой. Это не директива сексистского начальства, а самоназначение. Мой ум как раз создан для статистики, планов, составления таблиц и всяческих словес, – поспешила пояснить Делия. – Мой босс, капитан Кармайн Дельмонико, это еще один читающий человек, хотя его сильная сторона – крупногабаритный фолиант. Мы непременно замечаем работу таких заведений, как Холломанский институт, и познакомиться с тобой, Джесс, – истинное удовольствие.

К концу июня все трое были верными подругами и сошлись на том, что в 1970 году вместе поедут в отпуск в какое-нибудь соблазнительное место, выбрать которое им придется, лишь минуя череду споров. Они встречались по крайней мере два раза в неделю, чтобы поболтать практически обо всем на свете, при этом их излюбленным местом сбора служила квартира Делии. Малый Басквош требовал напряженного подъема в гору, а жилище Джесс, по ее собственному признанию, было сплошь завалено бумагами.

Почему ни Джесс, ни Иви никогда не были замужем, не обсуждалось, хотя Делия полагала причиной то, что они, подобно ей, жили, погруженные в свой внутренний мир. Если бы Делия когда-нибудь подвергала сомнению свой вкус в одежде, то могла бы задаться вопросом, почему одежда также не обсуждалась. Но ей попросту не приходило в голову, что Джесс и Иви избегали темы одежды из привязанности к своей новой подруге, которая, как они скоро заметили, была полностью довольна тем, как одевается.

Вынув из шести очень тонких папок шесть фотографий размером восемь на десять дюймов, Делия разложила их на столе в два ряда по три штуки, один ряд над другим, так, чтобы глаз мог ухватить их все сразу. Каждая представляла собой студийный портрет, что было само по себе необычно: большинство фотографий из досье пропавших людей представляли собой увеличенные снимки более мелких, небрежно сделанных фото. В обычных обстоятельствах имя фотографа или название фотостудии было бы обозначено где-нибудь на обратной стороне фотокарточки: резиновый штамп или подпись чернилами, или, в самом крайнем случае, какая-нибудь карандашная пометка. Но ни одна из этих фотографий не содержала ключа к имени фотохудожника. Имелась лишь произвольно расположенная стертая карандашная пометка на обратной стороне. Пол Бахман со своими криминалистами не смогли из этого что-либо выяснить.

1963 г. ТЕННАНТ, Марго. Возраст около тридцати. Каштановые волосы, карие глаза. Средние рост и телосложение. Персимон-стрит, 3/23, Кэрью.

1964 г. ВУДРОУ, Донна. Возраст около тридцати. Рыжие волосы, зеленые глаза. Средние рост и телосложение. Сикомор-стрит, 222 с, Холломан.

1965 г. ЗИЛЬБЕРФАЙН, Ребекка. Возраст около тридцати. Светлые волосы, голубые глаза. Средние рост и телосложение. 12-й этаж «Натмег-Иншуренс-билдинг».

1966 г. МОРРИС, Мария. Возраст около тридцати. Черные волосы, черные глаза. Средние рост и телосложение. Крейвен-лейн, 6, Сайенс Хилл, Холломан.

1967 г. БЕЛЛ-САЙМОНС, Джулия. Возраст около тридцати. Блондинка, голубые глаза. Средние рост и телосложение. Доминик-роуд, Долина.

1968 г. КАРБА, Хелен. Возраст около тридцати. Крашеная блондинка, карие глаза. Средние рост и телосложение. Патерсон-роуд, 5 б, Северный Холломан.

За исключением роста, телосложения и того факта, что каждой на вид было примерно тридцать лет, шесть пропавших женщин имели мало общего. Цвета волос и глаз разнились от почти черного до почти белого, проходя через рыжий и коричневый – по крайней мере, так говорили их студийные портреты. Ребекка Зильберфайн, 1965 года, была самой светлой; ее льняные волосы перемежались прядями пшеничного цвета, а глаза были такими бледными и размытыми, что выглядели белесыми. Ее нос нельзя назвать длинным – скорее широким и похожим на клюв. Мария Моррис, с почти черными волосами и глазами, имела оливкового оттенка кожу и кривовато-плоский нос. Пропавшая в 1964 году Донна Вудроу отличалась настоящими зелеными глазами, цвета скорее весенней листвы, чем более привычного грязно-защитного оттенка, а ее морковно-рыжие волосы явно не знали краски – тона хны отсутствовали. У нее была к тому же роскошная россыпь замазанных веснушек. Ни одна из них не отличалась красотой, но непривлекательными они тоже не были; в то же время ни от одной не веяло уличной женщиной. Принятая мода подразумевала прически пышные от начеса, а густой слой губной помады скрывал природную форму губ. У следователей имелась причина поблагодарить желание каждой из пропавших женщин обзавестись своей прекрасной цветной фотографией. Вот только зачем оставлять ее после себя?

Во всех шести случаях форма черепа оказалась схожей, предполагая европеоидный кельтский или тевтонский тип. Череп выглядел очень круглым, лоб был высоким и широким, подбородок – ни выступающим, ни скошенным. О скулах судить было труднее из-за различий в весе, кроме того, вероятно, играло роль наличие зубов. Вздохнув, Делия собрала фотографии в стопку.

Ничего не было известно об этих шести женщинах, помимо имен, приблизительного возраста, лиц и последних адресов. Заявления о пропаже человека были поданы с большим опозданием: квартирные хозяева неохотно поднимают шум.

Делия снова вздохнула, сознавая, что даже просто слишком близкое знакомство с делом уже несет в себе определенную опасность.

Начиная с Марго Теннант 1963 года, в каждом случае наблюдался один и тот же ход событий. Теннант в самом начале января сняла верхний этаж старого дома на три семьи на Персимон-стрит в Кэрью; она подписала договор аренды на год и внесла наличными первый месячный взнос, а также залог возмещения убытков в размере ста долларов. Если у нее и имелась машина, то она, вероятно, была припаркована в произвольном месте на улице, поскольку никто не знал о ее местонахождении и вообще о существовании. Как квартиросъемщик, Теннант выделялась только в одном отношении: была крайне неприметна. Никто никогда не слышал из ее апартаментов музыки, телевизора или шума, она молча проходила мимо людей на лестнице и, похоже, никогда не принимала гостей. Подробности, предоставленные фирмой по аренде помещений, были скудными: женщина сообщила, что работает секретарем, предоставила в подтверждение две письменные рекомендации и водительское удостоверение и проявила себя настолько бесцветным образом, что агентству в голову не пришло проверять. В большинстве домов на три семьи арендодатель жил в том же доме, но Кэрью был районом проживания студентов, поэтому домовладелец Марго Теннант владел пятнадцатью такими же домами и держал квартирное агентство. Когда первого июля пришло время вносить квартплату за этот месяц, мисс Теннант ее не внесла и проигнорировала напоминание арендодателя. Тут выяснилось, что у мисс Теннант нет телефона – поразительная вещь! Клерк, которого отрядили заняться этим делом, нанес ей несколько визитов, но так и не обнаружил мисс Теннант на месте; в таком состоянии дела пребывали к началу августа. Девушка окончательно и бесповоротно перешла в разряд должников, и никто не мог припомнить, чтобы видел ее с июня.

Дальше ждать было нельзя: в начале сентября в связи с началом нового учебного года происходит приток свежих студентов, которые в поисках меблированного жилья наводняют квартирные агентства. Мисс Теннант надлежало съехать, и немедленно. В середине августа риелтор отправился в полицейское управление Холломана и потребовал, чтобы офицер полиции сопроводил его на квартиру мисс Теннант, поскольку опросы свидетельствовали, что ее не видели с июня, а платежи давно просрочены.

Отдел, занимающийся пропавшими без вести, пришел к тому же выводу, что и риелтор, а именно, что мисс Теннант будет обнаружена в квартире мертвой, но оказалось иначе. Слабый, но зловонный запах исходил из холодильника, где двухмесячной давности рыба и мясо находились в процессе медленного разложения. Немногие принадлежавшие мисс Теннант вещи были изъяты полицией и пролежали на складе, пока их не продали с молотка как имущество несостоятельного должника для погашения квартплаты и возмещения убытков, в данном случае относящихся к холодильнику. Указанное имущество оказалось весьма скромным: дешевый радиоприемник, черно-белый телевизор, немного одежды и коробка для сигар, украшенная искусственными драгоценностями – ни книг, ни журналов, ни писем или других личных бумаг. Из-за холодильника не удалось выручить достаточно средств, чтобы погасить долги пропавшей Марго Теннант.

С тех пор каждый год события разворачивались по той же схеме. Жилища пропавших женщин были разбросаны по всему округу Холломан, но квартиры они снимали всегда под Новый год или в ближайшие после него дни, а в июне пропавшей женщиной вносилась последняя квартплата, после чего следовал период от шести до восьми недель, по истечении которого арендодатель подавал заявление в полицейский отдел пропавших без вести. Несколько общих подробностей придавали задаче нахождения исчезнувших женщин характер ночного кошмара, поскольку различия только подчеркивали сходство.

Отдел пропавших без вести передал дело о Женщинах-тенях в детективный отдел Кармайна Дельмонико. Это случилось, когда третья женщина исчезла из своей квартиры-студии на двенадцатом этаже «Натмег-Иншуренс-билдинг»; теперь же их количество возросло до шести. «Призрак» – так уже назвали одно знаменитое дело, таким образом, это наименование не могло быть применено к делу нынешнему, но Делия предложила в качестве подходящего определения слово «тень», и дело стало называться «Женщины-тени».

Что-то происходило, но что, черт возьми, это могло быть? Комиссар Джон Сильвестри счел дело захватывающим и держал руку на пульсе во время регулярных встреч за завтраком со своими детективами. Делия, будучи его кровной племянницей, жадно стремилась предложить ему что-нибудь новенькое по делу, но до сих пор поживиться было нечем.

Одну многообещающую гипотезу высказала жена комиссара Сильвестри Глория, которая славилась тем, что была самой элегантной женщиной в Коннектикуте. Она решила, что каждая из этих женщин собиралась сделать пластическую операцию и что под своей собственной личиной была слишком хорошо известна, так что ее непременно стали бы преследовать и беспокоить, если бы новости об операции просочились. Поэтому на полгода она становилась Женщиной-тенью.

– Как тебе хорошо известно, Джон, – сказала Глория, проводя рукой по своей безупречно гладкой шее, – любая женщина в таком затруднительном положении скорее умрет, чем признается, даже под угрозой убийства.

– Да, дорогая, – согласился комиссар, поблескивая темными глазами.

– Копы ведь не нашли никакой приличной одежды, не так ли?

– Нет, дорогая.

– Тогда я права. Они все кинозвезды и светские львицы.

– Я ценю то, что ты представила мне свою теорию в письменном виде, дорогая, но почему ты подписала ее «Мод Хэтэуэй»?

– Мне нравится это имя. Глория Сильвестри приводит на ум старые водевильные программки и рыбу по пятницам.

Изыскания не выявили никаких профессиональных пластических хирургов, работающих в окрестностях Холломана. Хотя медицинский факультет университета Чабба имел предостаточно профессионалов в этой сфере, все они были прикомандированы к знаменитому медицинскому пункту оказания помощи при ожогах. Старания Мод Хэтэуэй подтвердили только то, что ни одна версия не останется непроверенной.

Рассуждения Делии давно вышли за пределы практических соображений. Ее ум сфокусировался на причине: почему какой бы то ни было мало-мальски привлекательной женщине лет тридцати добровольно изолировать себя от своих собратьев – человеческих существ? Конечно, Делии доставало ума допустить следующую возможность: подобное смирение могло быть продиктовано ситуацией, когда похищен любимый мужчина, женщина или ребенок. Но это бы удлиняло цепочку вовлеченных людей, а чем больше людей вовлечено, тем выше шанс, что ситуация пойдет вразнос и преступление раскроют. Если не заложники, тогда, вероятно, угроза смерти? Но, опять же, разве женщина, терзаемая тревогой о близком человеке, не обзавелась бы телефоном в доме? А ни у одной из Женщин-невидимок не было телефона. Имелся ли тут некий набор правил? Это наводило на мысль о настоящей мании, психопатии, полном отсутствии морали, этики, принципов. Легко навязать подобные ограничения на короткий период, но терпеть полгода пытку таких жестких правил – это слишком долго, если только человеку предварительно тщательно не промыли мозги, что казалось невероятным. Не находились ли Женщины-тени перед этим достаточно долго в заключении, превратившись в полузомби? Нет, потому что люди, с которыми они сталкивались, отзывались о них как о милых, вежливых, обыкновенных. Изоляция от общества же оставляет видимые шрамы.

Было нечто, что Делия называла «фактором идиота», хотя только какая-нибудь Джесс Уэйнфлит вполне поняла бы, что она подразумевает под этим термином. Делия считала, что каждое человеческое существо может быть ментально сломлено. Каждый имеет предел прочности, критическую точку, в которой ментальная пытка заставляет ум сломаться. Будучи не в состоянии справиться, человек разбивается вдребезги. В понимании Делии такой человек превращался, по выражению ее отца, в «бормочущего идиота», то есть больше не мог удерживаться в психически здоровом состоянии. Делия была уверена, что шесть месяцев безжалостной ментальной пытки должны были запустить «фактор идиота». Но какие имелись доказательства, что Женщины-тени подвергались такой жестокости? Таких доказательств не было. Делия не сомневалась, что каждая женщина начала свое странное полугодовое заточение добровольно, и в арендованных помещениях после каждой из них не осталось ничего, заставляющего предположить, что июль и начало августа чем-то отличались от более ранних месяцев.

Это говорило Делии о том, что каждая из них обладала обычным, средним интеллектом, что они удовлетворялись развлечениями, предоставляемыми радио и телевидением, и что если они и читали, то только газеты, журналы да дешевые книжки в мягких обложках, которые по прочтении выкидывались. Если они раскладывали пасьянс, играли в солитер или разгадывали кроссворды, то все свидетельства тому исчезли, так что, скорее всего, они ничего этого не делали. После них остались только дешевые, обыкновенные и неинтересные вещи: продаваемые без рецепта лекарства, косметика из супермаркета. После случая с Марго Теннант уже не нашлось и никаких испорченных продуктов, ни одна из шести не оставила после себя чистящих средств или запаса пластиковых пакетов. Произвел ли кто-нибудь уборку? Если так, то отпечаткам пальцев не уделили должного внимания, потому что в каждой квартире был обнаружен только один набор отпечатков, предположительно принадлежавших ее обитательнице. Ни один отпечаток не нашли по картотекам – тупик.

Множество людей пропадают на несколько месяцев, а потом объявляются, не желая давать никаких объяснений; отдел пропавших людей полон дел, разрешившихся именно таким образом – с помощью самого пропавшего. В этом случае досье переправляются из отдела пропавших на постоянное хранение в архив полицейского управления Холломана на Кэтерби-стрит. Но, каким бы невинным ни было то или иное исчезновение, досье о прекращении дела все равно оказывается толстым, благодаря биографическим данным, собранным за время следствия, которое для обеспокоенных родственников всегда тянется слишком медленно. Однако досье по делу Женщин-теней были тонкими, лишенными биографических данных: ни у одной не было прошлого и ни у одной, похоже, не намечалось будущего. Никто никогда не приходил с информацией о ком-либо из них, и быстро приближалась дата, когда должна была объявиться очередная жертва, теперь уже 1969 года.

Все они снимали квартиры в начале января, вносили плату за первый и последний месяц, исчезали к концу июня и начинали разыскиваться агентами по сдаче недвижимости в середине августа, две недели спустя после того, как заканчивался срок действия оплаты за последний месяц. Именно поэтому Кармайн подключил Делию к этому делу. Август. Кто станет следующей Женщиной-тенью? К настоящему моменту все агенты по недвижимости в административном округе были осведомлены о Женщинах-тенях и прилагали максимум усилий, изучая все детали договоров сдачи внаем, заключенных в начале января. Всплыли два вероятных имени, но оказалось, что ни одна из этих женщин не тянет на подходящую кандидатуру. Кем бы ни была настоящая кандидатка, ее арендный договор, очевидно, где-то затерялся. Обычное дело, подумала Делия. Сегодня понедельник, четвертое августа, осталось дней десять или пятнадцать…

Детектив бросила взгляд на наручные часы. Еще час, и настанет время уходить. Жалкая маленькая стопка худосочных папок дожидалась, когда она вернет в них фотографии, но Делия вдруг решила вместо этого показать снимки новому полицейскому художнику Хэнку Джонсу.

Затем она заметила папку, которую Кармайн изъял из хранилища на Кэтерби-стрит. Вероятно, он хотел, чтобы она заодно взглянула и на это досье. Действительно, к папке была прикреплена записка, в которой говорилось: «Наше самое знаменитое досье на пропавшего человека». О, да папка была совсем старой: 1925 год! Озадаченная, Делия подтянула ее к себе и открыла на фотографии размером восемь на десять дюймов, где крупным планом была изображена очень красивая молодая женщина – доктор Элинор (Нелл) Карантонио. Молодая, подающая надежды врач-анестезиолог из Холломанской больницы, доктор Карантонио, однажды утром должна была провести плановое обезболивание, но не явилась, и больше ее не видели.

Горделивое выражение белого лица, обрамленного модно подстриженными короткими черными волосами; темные глаза, которые ухитрялись метать искры даже на фотографии… Вот уж кого никак не назовешь тенью! Такое мнение вынесла Делия из чтения досье сорокачетырехлетней давности, открывавшего обстоятельства, сильно отличавшие эту женщину от Женщин-теней. Доктор Нелл была известна, богата, вся жизнь ее была открытой и достоверной книгой. Поскольку она не оставила завещания, ее единственной родственнице, двоюродной сестре по имени Фенелла (Нелл) Карантонио, пришлось ждать семь лет, чтобы вступить во владение двумя миллионами долларов и громадным особняком на мысе Басквош. Элинор – Нелл. Фенелла – Нелл. С 1925 года и по сей день так и не было обнаружено никаких следов тела молодой женщины. Пропала она в возрасте двадцати семи лет. Вторая Нелл была девятью годами ее младше.

«Тут не найти никаких подсказок», – сказала себе Делия, собрала шесть снимков Женщин-теней и вскочила на ноги. Скорее в отдел судмедэкспертизы, где есть кондиционер и художник, которого делят между собой ведомство судмедэксперта и полицейское управление. По дороге Делия продолжала думать о самой головоломной головоломке: зачем Женщинам-теням потребовались студийные портреты? И почему они оставили их после себя?

Детектив была убеждена, что женщины мертвы, но тела так и не выплыли на свет, а ведь она прекрасно знала, что версии даже самых экстравагантных методов избавления от тел были досконально проверены. Если считать, что человеческое тело – это свыше сотни фунтов мяса и жира плюс несколько по-настоящему крупных костей, – то проблема его утилизации является настоящим кошмаром для всякого убийцы.

Как ни грустно (ибо Делия любила яркую экспансивность), но ее дело, похоже, сжималось до чего-то скучного и банального. Существовал убийца, который рыскал в поисках скромных, склонных к уединению, очень ординарных женщин и, найдя такую, делал то, к чему побуждала его фантазия, после чего убивал ее, а затем ухитрялся незаметно избавиться от тела. Аренда квартир производилась круглогодично, и в студенческом городке многие из них сдавались меблированными. Даты были его собственной причудой и не имели никакого отношения к женщинам. Делия вынуждена была признаться себе, что ее невольно тянет к более экстравагантным объяснениям этих редкостных происшествий, но такие объяснения не имели смысла.

Под струей холодного воздуха, окатившей ее, когда она через вертящиеся двери входила в отдел судмедэкспертизы, детектив решила, что дело Женщин-теней закончится жалко, уныло и никого не удовлетворит. Да что же за обвинительный акт она тут составляет со своими эпитетами?! Скучный, ничтожный, банальный. Людей лишают жизни, а она каталогизирует способы их умерщвления по шкале славы и блеска! Что ж, Делия понимает, зачем: это поддерживает ее в напряжении, стимулирует ее активность, возбуждает энтузиазм. Пусть это легкомысленно, но как технический прием весьма эффективно.

Возраст Джинни Тоскано приближался к шестидесяти – времени выхода на пенсию, – что вызывало тихое оживление среди копов. Когда она начинала свою карьеру полицейского художника, работа была, по ее собственному выражению, гораздо более «цивилизованной». А вот то, что ее порой просили делать теперь, она находила превышающим возможности своего желудка и талантов, ибо и мир, и сама ее работа изменились почти до неузнаваемости. В данный момент, когда на службу взяли нового художника, Джинни использовала остававшееся до ее дня рождения время на очередной отпуск.

Большая студия и прилегающая к ней лаборатория-кухня прежде были со вкусом декорированы в бледно-розовом и кремовом цветах, с непременной дубовой отделкой, но сегодня, войдя туда, Делия не нашла практически никаких примет, оставшихся от Джинни. «Надеюсь, – подумала Делия, – бедняжка чудесно проводит время во Флоренции!»

Стены были почти полностью заклеены постерами без рам с изображением каких-то внеземных пейзажей. Небеса на них либо пересекали пологие кривые, напоминавшие кольца Сатурна, либо украшали два солнца или несколько лун; на переднем же плане располагались парящие разноцветные кристаллы, причудливые горы, извергающиеся вулканы или каскады радужной жидкости. На одном из постеров был изображен робот-воитель верхом на роботе-тиранозавре на полном скаку, а на другом – полуразрушенная статуя Свободы из «Планеты обезьян». «Потрясающе!» – в восхищении подумала Делия.

Посреди инопланетного окружения работал худощавый молодой человек. Он творил темным карандашом на верхнем листе большой стопки бумаги, а его модели были прикреплены к верхушке кульмана: серия фотографий Джеба Доу, а по краям ряда – по одной фотографии Джеймса Доу.

– Черт подери! – воскликнула Делия. – Лейтенант Голдберг меня опередил.

Художник поднял голову, широко улыбаясь.

– Привет, Делия.

– Есть какой-нибудь шанс, Хэнк, что мне тоже можно втиснуться?

– Для тебя, крошка, я потесню кого угодно. – Он отложил карандаш и крутанулся на своем вращающемся стуле лицом к ней. – Усаживайся.

По мнению Делии, он обладал одним из самых располагающих к себе лиц из всех ей известных: озорное, счастливое, излучающее жизнь; а глаза – и вовсе незабываемы: зеленовато-желтые, большие, широко посаженные и широко раскрытые, окруженные длинными, густыми черными ресницами. Его курчавые, как у негра, волосы были светло-рыжими, а цвет кожи – как у южных китайцев. Голова была большой, но лицо, с тонкими, правильными чертами, сужалось от высокого широкого лба до острого подбородка. На каждой щеке было по ямочке; эта последняя черточка вызывала у Делии дрожь в ногах. У нее вообще от него подгибались колени – платонически, конечно.

В венах Хэнка текло столько различных кровей, что нельзя было точно определить его происхождение. То же вдвойне относилось и к произношению: его голос был неожиданно низким, а выговор совершенно лишен какой-либо характерной особенности, позволившей бы точно установить его корни. Он не перекатывал «р», как американец, не обрезал окончаний слов, как уроженец Оксфорда, не растягивал «а», как австралиец, не менял местами «о» и «у», как ланкаширец, не гнусавил, как деревенщина, – Делия могла продолжать и продолжать этот перечень, так и не находя ответа. Слышать его речь означало слышать признаки всех акцентов и никакого конкретно. Спору нет, Хэнк Джонс заслуживал изучения.

Делия выложила свои шесть фотографий на свободный угол скамьи сбоку от себя; Хэнк подкатил на стуле, чтобы рассмотреть их поближе.

– Я не уверена, что мне нужен рисунок, – сказала она. – Скорее мнение эксперта. Идиотская мода на прическу затрудняет доступ к форме черепа в первых трех случаях, но сдается мне, что она, вероятнее всего, совершенно круглая. В сущности, я пришла к выводу, что, если бы мне предстояло ориентироваться только на черты лица, во всех шести случаях я бы видела перед собой один и тот же череп, несмотря на разные носы, брови и щеки. На самом деле я хочу, чтобы ты раскритиковал одну из моих сумасшедших идей: все эти шесть женщин в действительности являются одной и той же – такой, которая искусна в использовании зубных протезов и театрального грима. Если природный цвет ее глаз светлый, она могла добиться любого цвета с помощью контактных линз, а парики и краски для волос в наше время не проблема. Так что, будь добр, скажи мне, что я просто попусту трачу время! Опровергни меня!

Взгляд Хэнка оторвался от шести фотографий и задумчиво остановился на лице Делии, причем со значительной симпатией. Он не понимал, почему, взглянув на нее один раз на парковке, проникся к ней таким расположением. Разве что его эксцентричная душа узнала сообщницу. В тот день на ней было надето «вареное» платье из тонкой кисеи в цветовой гамме из кричаще-алого, розовато-лилового и желтого; мини-юбка доходила до середины бедра, демонстрируя коротенькие ножки, обтянутые ярко-голубыми колготками, тошнотворно переливчатыми благодаря тонкости вязки. Однако, по мнению Хэнка, завершающим штрихом этого наряда стала пара черных туфель на шнуровке, которые, как детектив ему сказала, обладали и удобством, и хорошей пригодностью для погони. Когда-нибудь, поклялся себе художник, он будет иметь достаточную квалификацию, чтобы ухватить характер и отличительные черты ее лица, начиная от копны вьющихся медных волос, кончая острыми стрелками накрашенных ресниц и мясистым носом. Но как сможет он справиться со ртом, так сильно намазанным, что маленькие потеки красного прокрадывались в трещинки вокруг губ и придавали рту такой вид, словно он был наглухо зашит кровавыми нитками? Да, Делия балансировала на грани гротеска, но сила личности позволяла ей его избегать. Хэнк подумал, что ее эксцентричность определенно в его вкусе – вот только где кончается реальность и начинается фантазия? Он подозревал: чтобы выяснить это, возможно, потребуется немало времени. А между тем процесс обещал быть увлекательным.

Сегодня что-то огорчало Делию. Хэнк никогда не видел ее одетой так мрачно. Неужели она не наслаждается жизнью в отсутствие своего начальника-капитана?

Через пятнадцать минут Хэнк сложил фотографии в стопку и отдал Делии.

– Очень похожие черепа, но все же отличаются друг от друга, – сказал он. – Я понимаю, почему ты пришла к выводу, что череп один и тот же, поэтому также начну с общих черт. Этническая группа северо-западно-европейская, глаза посажены на одном и том же расстоянии друг от друга, и глазные впадины почти идентичные. Черт, как я ненавижу ретушь! Мне пришлось пронизать каждую фотографию своим рентгеновским зрением, чтобы определить истинную кромку глазной впадины, но я сделал это, крошка, я это сделал! Глаза ведь зеркало души… Ты основала свою гипотезу идентичности черепов на глазных впадинах и челюстных дугах. Но! Носовая кость и хрящевая структура разнятся от черепа к черепу. Также и ширина рта, высота наружного слухового прохода и верхнечелюстная кость, из которой растут верхние зубы. Чем ниже мы продвигаемся от лба к подбородку, тем более отчетливыми становятся различия. Сухожилия и связки прикрепляются к своим участкам на черепе в каждом конкретном случае очень по-разному. Различия в лицах всегда так или иначе уходят своей основой в кость. Мне очень неприятно, что мой истребитель заставил твой самолет сесть на брюхо, крошка, но от тебя остались только дымящиеся обломки.

Он приблизил свое лицо к ее лицу и понизил голос до шепота:

– Может, я действительно угробил тебя с этим черепом, но я бы поклялся на своей коллекции комиксов о Черном ястребе[7], что все эти снимки сделал один и тот же парень – у него специфические особенности владения камерой.

– В самом деле?

– Готов поспорить также и на мои комиксы о капитане Марвеле[8]: это один и тот же парень, и ни разу не профессионал. Хорошая камера, но никакого освещения, кроме природного.

– Никто этого не заметил, – воодушевилась Делия, чувствуя огромную благодарность. – Мы действительно думали, что каждый портрет был сделан каким-то не очень профессиональным человеком, но фотографией занимается слишком много людей, и мы решили, что каждый снимок отличается от другого.

– Отличается, но не в существенных моментах, – уверенно сказал Хэнк.

– О, это замечательно! Это действительно, действительно многое меняет.

– Каким образом? – жадно спросил он.

– Я не буду докучать тебе, распространяясь со всеми подробностями о том, насколько скудными были наши гипотезы – порой мы чувствовали себя собаками, гоняющимися за собственным хвостом. Такие гипотезы хороший адвокат с легкостью опровергнет как выдачу желаемого за действительное. Да, у этих шести случаев имеются общие элементы: все исчезнувшие следовали одному и тому же календарю, каждая была замечена в течение полугода, затем исчезла, оставив после себя несколько дешевых предметов и лишенного двухмесячной арендной платы арендодателя. Вот и все! – запустив руки в волосы, сердито прорычала Делия. – Однако, Хэнк, есть во всем этом некий привкус, который говорит нам, что Женщины-тени связаны между собой, что здесь имеет место грязная игра и что преступник только один. Формально же имеется шесть совершенно самостоятельных дел без каких бы то ни было осязаемых доказательств связи между ними. Каждая женщина оставила после себя только одну необычную вещь – студийный портрет. Хэнк, ты проложил для нас новый путь: ты сообщил нам, что все шесть портретов сделал один и тот же человек. В качестве зацепки это может никуда не привести, но это не так важно. Важность твоего сообщения в том, что теперь мы точно знаем: все шесть случаев определенно связаны между собой и моменты сходства не случайны и не являются простым совпадением.

Она победно помахала в воздухе фотографиями.

– Дорогуша, ты просто золото! Уникальный фотолюбитель! Спасибо, спасибо, спасибо!

И Делия удалилась.

Хэнк некоторое время смотрел ей вслед, ввергнутый в состояние легкой оторопелости – так этот детектив влияла на многих. Улыбнувшись и пожав плечами, он подкатил свой стул обратно к чертежной доске и стопке бумаг. Сейчас он работал над черепом Джеба Доу, потому что его труп был самым свежим. Хэнк нашел карандаш 6В, который перед этим стесал под нужным углом, и насмешливо хмыкнул себе под нос.

Всего мгновение, подумал Хэнк, и перед ним уже обратная задача: только что он обдирал плоть с черепов Делии и вот уже наращивает плоть на черепе Джеба. Мать честная, ну и клевый же у него способ зарабатывать себе на жизнь! Не сравнить с изображением белозубых улыбок в рекламном агентстве – а ведь он чуть было не пошел туда. Кто сказал, что изучение анатомии по трупам есть потеря времени по сравнению с натурным классом? Если бы Хэнк не пробирался тайком в анатомический театр медицинского факультета, его бы здесь сейчас вообще не было.

Вторник, 5 августа 1969 года

Хотя из-за непроглядной тьмы было трудно получить хоть какое-то представление о размерах помещения, в котором он находился, Эйб Голдберг, искушенный в таких делах, понимал, что оно огромно. Он сидел в одном из рядов, – судя по ощущению, театральных, – приведенный сюда гибким молодым человеком, который встретил его у парадного входа. Этот гибкий молодой человек проводил его через невообразимых размеров дом, затем вниз по пандусу, открыл дверь в эту темноту, шепнул: «Подождите!» – и исчез.

Раздался какой-то голос, проговоривший с усталым смирением:

– Освещение дай.

Часть черноты залилась фиолетовым светом, который осветил громадный золотой трон, занятый голым бесполым манекеном, и подсветил какое-то ложе в глубине.

Царила тишина. Кто-то издал мелодраматический вздох, затем усталый голос заговорил снова:

– Возможно, тебя это шокирует, Питер, но правда состоит в том, что ты не способен осветить даже собственную задницу.

Чьи-то еще голосовые связки что-то проскрипели, но этот скрип был перекрыт голосом Усталого, который продолжал, не обращая внимания:

– Я понимаю, что это музыкальная комедия, Питер, но данная песня идет под занавес первого акта. Это хит всего спектакля – или, по крайней мере, на этом настаивают авторы. – Голос набрал силу. – Король Кофетуа охвачен безнадежной страстью, дорогой Питер. Безнадежной страстью! Сервилия, девушка-рабыня, только что велела ему отстать и протанцевала прочь, воспевая своего пастушка и совершенно не соображая своей пустой головкой, что на самом деле он ассирийский волк, использующий ее, чтобы внезапно напасть на королевскую овчарню. Ты следишь за моей мыслью? Улавливаешь главную суть? Король Кофетуа в меланхолии! Я не говорю, что ты должен осветить его мертвенно-бледным светом. Но, во имя богини Иштар, зачем ты сделал его лиловым? То, что ты создал, выглядит как будуар Вельзевула, заблеванный виноградным соком! Настроение, дорогой Питер, настроение! Это не освещение, а кошмар! Меня самого сейчас стошнит!

В ответ скрипучий голос перешел в страдальческое всхлипывание, а голос доминирующий, похоже, подпитывался этими звуками, пока не потерял всю свою усталость. Неожиданно он прокричал:

– Зажгите свет! – И тут же все помещение, в котором сидел Эйб, вдруг озарилось благословенным сиянием.

Взору Эйба предстало то, что, по его предположению, было всей сценой целиком, в ее голом беспорядке. Пространство уходило вверх футов на сорок, и его верхняя половина представляла собой нагромождение брусьев, перекладин, подъемных конструкций, рядов осветительных приборов на тонких стальных балках, рабочих мостков и стен из ящиков и всевозможной машинерии. Кулисы, как он с восторгом обнаружил, составляли единое пространство с глубиной сцены. Его подкованный в механике глаз распознал гидравлические подъемники – и дорогие! Это вам не самодеятельный театр, а настоящий храм Мельпомены, который конструировали, не считаясь с издержками, и он превосходил даже некоторые крупные бродвейские театры. Но все-таки помещение не являлось театром в полном смысле: зрительный зал был ограничен, пожалуй, пятьюдесятью креслами партера.

Хозяин голоса направлялся к Эйбу, рядом с ним шел тот самый гибкий молодой человек, видимо, собираясь ввести лейтенанта в курс дела. Эйб взирал на них в благоговейном трепете.

Этот человек, не менее шести с половиной футов роста, был одет в черно-белое японское кимоно с изображением водяных птиц на пруду с лилиями, а на ногах носил шлепанцы без задников; распахиваясь при каждом резком шаге его ног-ножниц, кимоно обнажало черные в обтяжку брюки. Его телосложение казалось слишком крупным, чтобы иметь право называться великолепным, в то же время он вовсе не был тучным. «Моя няня назвала бы его «основательным», – подумал Эйб, – баскетболист, а не футболист». Ступни размером со шлюпку. Золотистые, цвета спелой кукурузы, коротко подстриженные курчавые волосы, вызвавшие у лейтенанта укол зависти. Бетти удалось наконец заставить Эйба отрастить его белокурые, редеющие волосы так, чтобы они закрывали уши и шею, и он ненавидел этот новый фасон. А здесь к нему приближался знаменитый на весь свет человек, щеголяющий короткой со всех сторон стрижкой! У этого парня точно не было жены, во всяком случае именно такое впечатление он производил. Черты его лица отличались правильностью, и их выражение позволяло предположить добрый характер, хотя, конечно, внешность бывает обманчивой; Эйб решил не спешить с вынесением вердикта. Глаза были большие и прекрасные, цвета небесной лазури, придававшего им выражение невинности.

Как же, спрашивал себя Эйб, прикажешь соединить этот ореол доброты с его желчными репликами? Разве что, подумал он, правила поведения в театральном мире изрядно отличаются от обычных. Артистический темперамент и все такое.

Мистер Гибкий как раз двигался в направлении плачущей фигуры Питера, бездарного осветителя, на ходу утешая его и призывая успокоиться.

Поднявшись на ноги, Эйб протянул вперед правую руку.

– Лейтенант Эйб Голдберг, полицейское управление Холломана, – сказал он.

Огромная рука поглотила его ладонь и сердечно ее пожала, затем Голос придвинул к себе секцию соединенных между собой сидений и уселся напротив Эйба. Что-то сверкнуло, когда он производил эти манипуляции; Эйб моргнул, ослепленный. У этого человека в правой мочке уха был чистейшей воды бриллиант в два карата, но больше никаких украшений, даже перстня.

– Ра Танаис, – представился он.

– Простите мне мое сыщицкое любопытство, сэр, но Ра Танаис – это ваше настоящее имя?

– Как оригинально вы это сформулировали! Нет, лейтенант, это мое профессиональное имя. Я был крещен как Герберт Рамсботтом.

– Крещен?

– Русские обряды. Возможно, до приезда на остров Эллис[9] Рамсботтом был Раскольниковым. Герберт Рамсботтом[10], вы можете это себе представить? Средняя школа была сплошной чередой кличек, но наибольшим успехом у всех пользовалась Герби Овцежоп. К счастью, я не входил в ряды тех бедных, презираемых аутсайдеров, которых порой задразнивают буквально до смерти. – Голубые глаза озорно блеснули. – У меня было остроумие, рост, добродушие – и Руфус. Даже самый злобный из шайки моих гонителей имел достаточно мозгов, чтобы понять: я могу сам выставить его на посмешище. Я ломал себе голову в поисках нового имени, но ни одно не звучало для меня подходяще, пока однажды, пролистывая книги в библиотеке, я не наткнулся на атлас древнего мира. И нашлось!

– Что нашлось? – спросил Эйб после минутного молчания, ценя тот факт, что (редкое удовольствие в трудовых буднях детектива) он находится в присутствии истинного рассказчика со значительной эрудицией.

– Семейное предание гласит, что мы происходим из казачьей страны в окрестностях Волги и Дона, поэтому я посмотрел на земли древних варваров и обнаружил, что Волга называлась Ра, а Дон – Танаис. Ра Танаис – превосходно! Вот так я нашел свое новое имя.

– Надо быть профессором античной литературы, чтобы догадаться, сэр.

– Да, для мира это тайна, – согласился Ра Танаис.

Эйб бросил взгляд туда, где мистер Гибкий завершал оказание помощи негодяю-осветителю, и теперь, судя по всему, собирался присоединиться к ним. Беспощадно яркий свет показал всю мнимость сложившегося у Эйба впечатления о Гибком как о юноше. Мистер Гибкий был на редкость хорошо сохранившимся человеком лет сорока. При своих шести футах роста он казался невысоким, только когда стоял рядом с Ра Танаисом, но никакое другое слово, кроме как «гибкий», не могло описать его тело и то, как он перемещал его в пространстве. Медно-рыжие волосы, болотного цвета глаза и сдержанная, но эффектная подмалевка глаз. Красивые руки, движения которых были похожи на движения балетного танцора. Каковым он, вероятно, и являлся.

– Подойди и познакомься с лейтенантом Эйбом Голдбергом! – громко позвал его Танаис, и, когда мистер Гибкий приблизился, приглушил свой тон. – Лейтенант, это моя незаменимая вторая половина, Руфус Ингэм. – Неожиданно он разразился бас-баритональной песней, а Руфус Ингэм подпевал ему чистейшим дискантом.

– Мы вместе уже сорок лет, и нам не надое-е-ело!

Изумленный Эйб почтительно засмеялся.

– Руфус тоже пришел в мир не с этим благозвучным именем, – сказал Танаис, – но его подлинное имя – секрет.

Руфус оборвал его – не сердито, но совершенно твердо. Так кто же из них был главным?

– Нет, Ра, мы говорим не с Уолтером Уинчеллом, а с лейтенантом полиции. Право же! Меня звали Антонио Карантонио.

– Зачем пытаться это скрывать, мистер Танаис?

– Ра, зовите меня Ра! Вы хотите сказать, что не знаете?

– Не знаю чего?

– Это Тот самый Дом! Карантонио То самое Имя! Эйб… можно мне называть вас Эйб? Эта история сейчас уже вошла в мифологию Басквоша, ее даже рассказывают в экскурсионных автобусах. Я уверен, в полицейском управлении Холломана имеются многочисленные досье по этому делу. В двадцать пятом году, еще до того, как мы с Руфусом появились в проекте, владелица этого дома и двухмиллионного состояния исчезла с лица земли, – зловещим голосом сказал Ра Танаис. – Через семь лет ее объявили мертвой, и наследство перешло к матери Руфуса. Первоначальной владелицей была доктор Нелл Карантонио, а мать Руфуса была еще одной Нелл Карантонио.

– Я Карантонио, потому что я незаконнорожденный ребенок, – обронил мимоходом Руфус. – Я не имею представления, кто мой отец. Моя мать записала его в моей метрике так: имя – Не, фамилия – Известный.

Ра перехватил у него повествование:

– Фенелла, мать Руфуса, – умерла в пятидесятом году, но, в отличие от первоначальной Нелл, она оставила завещание. Антонио Карантонио Четвертый, то есть Руфус, унаследовал все. – Ра издал один из своих вздохов, воздев обе руки в воздух. – Можете себе это представить, Эйб? Вот они мы, наша сладкая парочка, с этим ангаром вместо дома и вагоном денег! Фенелла увеличила накопления первой Нелл в пять раз и содержала дом в образцовом состоянии. Наши головы всегда были набиты мечтами, и в то время мы уже положили нашему делу хорошее начало, но внезапно у нас оказались капитал и помещение, чтобы делать все, что нам захочется.

– А чего вам хотелось? – спросил Эйб.

– Заниматься дизайном. Гламурная одежда для так называемых непривлекательных женщин, во-первых. Затем свадебные платья. После этого пошли сценические костюмы и, наконец, сценография. Замечательно! – пропел Ра.

– Замечательно, – эхом отозвался Руфус.

– Давайте выберемся отсюда и выпьем эспрессо, – предложил Ра.

Вскоре Эйб обнаружил, что пьет отменный кофе в маленькой комнате рядом с кухней размером с ресторан; стулья здесь были обиты искусственной леопардовой кожей и изобиловали золоченой резьбой, шторы были парчовые, черные в золотую полоску, а пол – из рыжевато-бежевого с черными вкраплениями мрамора. «Не хватает только Мэй Уэст[11]», – подумал Эйб.

– Чем была хороша Фенелла – Нелл Вторая – так это тем, что она одобряла геев, – сказал Руфус. – Она была хорошей матерью.

– Перестань болтать, Руфус! Пусть человек изложит свое дело.

Эйб сделал это сжато и точно, не уверенный, что слухи о шести неопознанных телах проникли в столь высокие гомосексуальные круги. Ни он, ни его команда никогда не приближались к Ра и Руфусу, но слухами земля полнится.

– Вскоре у меня появятся по крайней мере два портрета последних Доу, и я пришел спросить, не согласитесь ли вы на них взглянуть, – заключил он. – Понимаете, эти Доу были тем, что моя племянница называет «потрясающе привлекательными». Согласно мнению экспертов, они не были… э… геями, но всем им было лет по двадцать, и вполне вероятно, что они могли стремиться к сценической карьере или к карьере киноактера или модели. Миссис Глория Сильвестри посоветовала мне поговорить с вами.

Лицо Ра просияло.

– Эта женщина – нечто особенное, не правда ли? Она ведь шьет всю свою одежду, знаете ли, так что я сопровождаю ее по домам тканей. Непогрешимый вкус!

– Пусть человек изложит свое дело, Ра, – мягко сказал Руфус и перехватил инициативу. – Я знаю, что она имела в виду. Через нас всегда проходит масса юных созданий, которые изучают ремесло. Находясь в семидесяти милях от Нью-Йорка, Холломан является идеальной отправной точкой перед тем, как окунаться в кошмар большого современного города. Мы видим и девушек, и юношей. Они задерживаются у нас от недели до года, и я рад, что вы обратились к нам в первую, а не в последнюю очередь. Вероятно, мы сможем помочь, но даже если и нет, мы будем держать глаза и уши открытыми.

Эйб поставил свою кофейную чашку и поднялся.

– Могу я вернуться с портретными набросками, когда наш полицейский художник их закончит?

– Конечно, – дружественно сказал Ра.

По пути к выходу у Эйба мелькнула мысль, и он спросил:

– Как там Питер, незадачливый осветитель, он в порядке?

– О, конечно, – ответил Руфус. Казалось, он удивлен тем, что кто-то вспоминает о таком ничтожестве. – Он тянет крепкий скотч.

– Вы пристроили к дому театр?

– В этом не было необходимости. – Руфус открыл парадную дверь. – Имелась бальная зала, размером почти что с Уолдорф[12] – можете себе представить, бальная зала? В Басквоше бесновались дебютантки.

– Осмелюсь сказать, так и было в конце XIX – начале XX века, – широко улыбнулся Эйб, – но я понимаю, почему вы, джентльмены, нашли театр гораздо перспективнее. Спасибо за уделенное время и за кофе.

Из окна оба партнера по дизайну наблюдали, как худощавая фигура Эйба движется к респектабельного вида полицейской машине без опознавательных знаков.

– Он очень, очень умен, – сказал Руфус.

– Определенно достаточно умен для того, чтобы отличить пайетки от стекляруса. Руфус, любовь моя, я предлагаю нам быть чрезвычайно отзывчивыми и услужливыми.

– Что меня беспокоит, так это то, что мы ничего не узнаем! – досадливо воскликнул Руфус. – Геи не пользуются популярностью в этом месяце.

– И в этом году тоже. Не важно, мы можем попробовать. – Последовал один из тех самых, бурных вздохов, голос Ра снова сделался усталым. – А пока что, Руфус, нам надо разобраться с морем выблеванного виноградного сока. – Он вдруг остановился, как громом пораженный. – Золото! – прорычал он. – Золото, золото, золото! Когда богатейший король в мире хандрит от неразделенной любви, он делается Скруджем Макдаком и купается в золоте, золоте, золоте!

– Открыть повсюду сундуки с сокровищами!

– Водопад золотой мишуры!

– Он должен барахтаться на исполинской пуф-груше, набитой золотыми монетами, хотя такую нелегко будет изобразить убедительно…

– Нет, не пуф-груша! Озеро золотой пыли у подножия водопада из мишуры, дубина! Он купается в своей печали!

Руфус хихикнул.

– Ему придется затянуться в трико, а не то мишура будет проникать во все отверстия.

Ра заревел от смеха.

– Разве Роджеру Дартмонту привыкать? Он и так испражняется фиалками – а будет золотом, это даже лучше.

Продолжая смешливо похрюкивать над стареющей бродвейской звездой, бессмертным Роджером Дартмонтом, Ра Танаис и Руфус Ингэм вернулись к работе, вдохновленные, охваченные свежим энтузиазмом.

Едва вернувшись со своего собеседования с дуэтом дизайнеров, Эйб отправился прямиком к Хэнку Джонсу.

– Как дела, Хэнк?

Карандаш продолжал двигаться по бумаге.

– У меня есть предложение, сэр.

– Валяй.

Художник отложил карандаш и слегка постучал рукой по двум рисункам голых черепов, лежащих бок о бок на чертежной доске.

– Черно-белые карандашные эскизы тут не помогут, сэр. Джеймс и Джеб будут иметь разные лица, но однообразие выразительных средств уменьшит различия и сделает сходство преобладающим. Они очень похожи по типу, это то, что я называю «тип Тони Кертиса»[13]. Мне нужно выделить индивидуальность каждого. Вы улавливаете, сэр?

– Называй меня Эйб, Хэнк. Ты такой же профессионал в своем деле, как я в своем, так что формальности не обязательны.

Чего Эйб не мог сказать вслух, так это того, что начинает осознавать их невероятную удачу в том, что им удалось заполучить Хэнка Джонса, явно слишком хорошего для такой оплаты и статуса. Хэнк оказался не только необычайно одаренным художником, но также думающим молодым человеком. В сентябре у Эйба будет совещание с Кармайном и Гусом, затем они смогут пойти к Сильвестри, чтобы добиться для Хэнка повышения должности и оплаты.

– Что ты предлагаешь? – спросил он.

– Чтобы я вместо рисунков в карандаше сделал портреты красками, – горячо и нетерпеливо сказал Хэнк. – О нет, не масляными! Акриловые хорошо подойдут, они моментально сохнут. Каждый Доу будет иметь присущий ему цвет волос, модную стрижку, которая была в том году, и правильные оттенки кожи. Глаза я бы сделал голубыми, как у Джеба. – Хэнк перевел дух. – Я знаю, быстрота работы входит в мои должностные обязанности, но, честное слово, я работаю быстро, даже красками. Будь у вас цветные портреты хотя бы Джеба и Джеймса, людская память лучше бы срабатывала, уверен в этом. Но это действительно займет несколько дополнительных дней.

Эйб одобрительно похлопал художника по спине.

– Правильно, Хэнк! Это блестящая мысль. – Он улыбался, собрав морщинки в уголках глаз. – Если у тебя в конюшне есть чистокровка, не впрягай ее в повозку. Применяй свои таланты, для того они и существуют. Работай столько, сколько тебе нужно.

– С Джебом до пятницы, – ответил обрадованный Хэнк.

В деле же поисков подземной темницы положение оказалось куда мрачнее. Лиам и Тони в поте лица разыскивали подходящие места для такого каземата, но визит Эйба в Басквош-мэнор развеял все сомнения относительно этого дома; его колоссальные крыши скрывали не подземные камеры, а полномасштабную театральную сцену, оснащенную внизу сценическим трюмом и оркестровой ямой. Все пространство использовалось, акустика была великолепной – нет, Басквош исключался из перечня возможных кандидатур. Когда был похищен Курт фон Фалендорф, детективы обшарили округ Холломан на предмет звукоизолированного погреба, что значительно упростило нынешние поиски. Большинство строений уже внесли в список и проинспектировали. Камера, где томился Фалендорф, с тех пор была заделана. Ни один местный подрядчик не соорудил нигде звуконепроницаемой студии, а те новые погреба, что появились с тех пор, представляли собой обычные подвалы. Военные реликвии вроде дотов не подвергались переоборудованию, а театры в таком городе, как Холломан, где имелись три репертуарные труппы и факультет драмы и где постоянно проходили театральные пробы, постоянно использовались по назначению, как и Басквош.

– Хреново, – сказал Тони Эйбу.

– Темница где-то здесь, – упрямо ответил тот.

– Иголка в стогу сена, – бросил Лиам, такой же раздраженный, как и Тони.

– Давай рисуй, Хэнк Джонс, – пробормотал себе под нос Эйб.

Суббота, 9 августа 1969 года

Иви Рамсботтом пригласила Делию «на целый вечер развлечений» в Басквош-мэнор, и Делия была поставлена в тупик. Приглашение свалилось как снег на голову в прошлый четверг, и у детектива не оставалось времени выбрать себе хороший наряд, а ведь хозяевами вечеринки будут сами Ра Танаис и Руфус Ингэм. Как ни странно, именно Джесс Уэйнфлит накануне за ленчем в ресторане «Лобстер Пот» все ей объяснила.

– Нет, Делия, ты не должна отклонять приглашение, – заявила Джесс.

– Думаю, должна. Я совершенно не знаю брата Иви и его друга. Если я приду, это будет выглядеть так, словно мной движет вульгарное любопытство.

– Ну что за глупости! Обычно они приглашают заранее, но сейчас, по словам Иви, причина в том, что сценография нового мюзикла Ра безнадежна. Поскольку Ра и Руфус заядлые тусовщики, они устраивают вечеринки по любому поводу, им нравится проводить время с людьми и нравится, чтобы приглашенные были им под стать, – сказала Джесс, прихлебывая искрящуюся минеральную воду. – Я познакомилась с ними на одной из таких вечеринок, и Руфус – из уважения к моей профессии, полагаю, – объяснил мне вот что: любая успешная вечеринка нуждается в определенном количестве шероховатостей. Рецепт предусматривает одного новичка и нескольких гостей, немного раздражающих остальных. Добавьте их к тусовке, сказал Руфус, и вечер не останется забытым. – Джесс скроила гримасу. – Мой старший персонал почти неизбежно выступает в роли тех нескольких гостей, которые всех раздражают. Они у меня народ серьезный и приходят только для того, чтобы угодить мне.

– Как необычно! – Делия смотрела на подругу, заинтригованная. – Если ты все это знаешь, зачем так стараешься для хозяев?

– Потому что они двое милейших парней на свете, я нежно люблю их, а больше всего люблю Иви. – Большие темные глаза смотрели мягче, чем обычно; для Джесс явно было важно, чтобы собеседник понял ее мотивы. – Я очень хорошо знаю наименее привлекательные черты своего характера, из которых самая худшая – исключительная степень неэмоциональности. Это обычная вещь у людей, страдающих, как я, навязчивым неврозом. Моя привязанность к Иви, Ра и Руфусу важна для меня, я скорее осчастливлю их, чем доставлю удовольствие самой себе. Поэтому я побуждаю свой старший персонал посещать празднества в Басквош-мэнор, даже если им это не нравится.

– По мне, это скорее звучит так, что ты не любишь свой старший персонал, – заметила Делия.

Джесс разразилась журчащим смехом, глаза излучали веселье.

– О, браво, Делия! Ты абсолютно права. Кроме того, вечеринка у Ра и Руфуса – это радость, и как только моя банда оказывается там, она уже вовсю наслаждается. Просто они ненавидят, когда их выдергивают из привычной обстановки.

– Тогда они тоже страдают навязчивым неврозом.

– Несомненно страдают! Но, пожалуйста, приходи, Делия.

– Что мне следует надеть?

– Все, что захочешь. Мы с Иви наденем длинные вечерние платья, не опасаясь жары – Басквош-мэнор полностью оснащен кондиционерами. Ра и Руфус облачатся в черные брюки и свитера, Боб Тирни – в смокинг, Николас Греко будет выглядеть как реклама Сэвил-роу[14]. Моя банда будет одета попроще и преимущественно в белое – немой протест против того, что их заставили прийти.

В результате этого ленча Делия изнемогала от любопытства и, конечно же, согласилась, сообщив о своем решении секретарю. Детектив обшарила несколько своих шкафов в поисках чего-нибудь интересного, что подошло бы для этого, судя по всему, беспредела портновского искусства и стиля. Она нуждалась в приятном времяпрепровождении, ей было необходимо отвлечься.

Напряженное расследование дела Женщин-теней так и не обернулось успехом. Сделавший портреты фотограф не обнаружился: теперь фотоателье имелись лишь у признанных мастеров и отыскать одного из многочисленных вероятных дилетантов практически невозможно. Ведь любой потенциальный художник мог позволить себе купить превосходную однолинзовую зеркалку и дать рекламное объявление в «Желтых страницах». Разница в ценах на свадебные фото между одним из таких предприимчивых фотографов-любителей и признанным профессионалом медленно вытесняла последнего с рынка. Так что большую часть времени Делия потратила на обзванивание этих так называемых фотографов из «Желтых страниц». Некоторые из них даже пришли в здание окружной администрации взглянуть на портреты, но никто не признался в том, что их сделал.

Прибыв на место в своем красном «Мустанге», Делия обнаружила, что места для парковки располагались на внушительной территории поместья. Это была широкая гудроновая площадка, расчерченная белыми линиями и так удачно укрытая за высокой живой изгородью, что оказывалась вне поля зрения из разбитого рядом ландшафтного сада того типа, который не требует внимания и сосредоточенной работы специалиста: лужайки, кустарники, редкие деревья. Когда-то Басквош-мэнор, стоящий на гребне мыса между небольшой Басквош-бей и Миллстоун-Бич, был окружен участком в десять акров, но на стыке девятнадцатого и двадцатого столетий угодья были разделены, и четыре акра распроданы участками по одному акру. Сам дом был громадный, хотя мансардные окна третьего этажа заставляли предположить, что там располагалось помещение для слуг, поэтому на долю семьи оставалось самое большее два лестничных пролета. Делия прикинула, что, исключая третий этаж, первоначально тут могло располагаться примерно пятнадцать спален.

Детектив больше привыкла видеть тыльную сторону Басквош-мэнор, потому что та выходила на Миллстоун-бич, где на береговой линии стоял ее дом. С тыла особняк представлял собой гораздо менее приятный вид, включающий в себя уродливое множество покатых крыш, напоминающих кинотеатральный комплекс в торгово-развлекательном центре. От Иви Делия узнала, что крыши обладали столь значительными размерами из-за расположенного внутри театра и, главным образом, из-за гигантской сцены. Сам дом был выстроен из известняковых блоков и щедро оснащен высокими, широкими окнами. Где ему самое место, решила Делия, так это в Ньюпорте, на Род-Айленде[15].

Внутри дом обнаруживал уникальный взгляд и вкус своих владельцев, и то, что при меньшем понимании и вкусе казалось бы вульгарностью, здесь было поднято на уровень роскошного величия, от которого захватывало дух. Если бы Делия только знала, что каждый предмет мебели и каждая портьера когда-то служили украшением какой-нибудь бродвейской сцены в те дни, когда бутафория делалась по особому заказу мастерами высокого класса и использовались исключительно наилучшие материалы. Богатое цветовое оформление выглядело роскошно. Тут были кресла в форме сфинксов, львов и крылатых ассирийских быков; стены оказывались обширными зеркалами, которые своими многочисленными отражениями проникали почти в бесконечность. Одна комната была полностью выложена розовой кованой медью. Разинув рот, Делия шагала по мраморным или мозаичным полам, пялясь на бесценные персидские ковры, и спрашивала себя, уж не попала ли она в зазеркалье, в иную вселенную. Не сказать, что она была незнакома с богатыми убранствами или с дворцами-усадьбами, но тем не менее чувствовала, что Басквош-мэнор – это невозможная фантазия.

Нос Делии оказался почти на уровне пупка Ра Танаиса; ей пришлось запрокинуть голову далеко назад, чтобы увидеть его лицо, озаренное изнутри тем, что она приняла за теплые, дружественные эмоции. Он подал детективу изящный хрустальный бокал белого вина; пригубив, она поняла, что вино отменное.

– Дорогая, вы великолепны! – воскликнул он. – Как посмела Иви вас прятать? Идите, познакомьтесь с Руфусом.

Тот уже поджидал ее, и при виде гостьи на его красивом лице нарисовалось остолбенелое выражение. Слои оборок из органзы красновато-лилового, кислотно-желтого, оранжевого и розового цветов. Ошеломленный, он споткнулся.

– Делия, дорогая, это моя вторая половина, Руфус Ингэм. Руфус, это подруга Иви Делия Карстерс. Разве она не великолепна?

– Никогда не меняйтесь! – выдохнул Руфус, целуя ей руку. – Это платье изумительно! – Он потянул ее в сторону, к полосатому дивану периода Регентства[16] и сам сел рядом с ней. – Я должен знать, дорогая, где вы покупаете свою одежду?

– Швейный квартал в Нью-Йорке[17], – сказала Делия, сияя, – но как только я привожу вещи домой, я разрываю их на части и делаю более интересными.

– В этом весь фокус. Что за взгляд у вас – полностью индивидуальный! Никто другой никогда не смог бы иметь успех в этом платье, но вы покоряете его, как Мерман[18] песню. – Он улыбнулся, лаская ее взглядом. – Дорогая, очаровательная Делия, вы знаете здесь кого-нибудь?

– Иви и Джесс, но, кажется, я приехала раньше них.

– Превосходно! Тогда вы принадлежите мне. Видите вы обветшалого старого джентльмена, позирующего под портретом миссис Сиддонс[19]?

Стремительно влюбляясь – безнадежно, но платонически – в Руфуса, Делия с интересом посмотрела на указанного пожилого, любезного и изящного человека.

– Я чувствую, что мне следует его знать, но его имя не приходит мне на ум.

– Роджер Дартмонт, который скоро будет петь у нас партию короля Кофетуа.

– Тот самый Роджер Дартмонт! – У нее отвисла челюсть. – Я не знала, что он такой… э… пожилой.

– Это подлинно он, очаровательная Делия. Бог разбил его форму на миллион кусочков, затем явился Люцифер и снова склеил их вместе, но в той же манере, в какой Исида склеила Осириса – невозможно найти фаллос.

Делия хихикнула.

– Это проблема, если его имя Роджер[20]. – Взгляд Делии скользнул дальше. – Кто эта леди, что выглядит как лошадь, поедающая яблоко сквозь изгородь из проволочной сетки?

– Ольга Тирни. Одна из жен, моя дорогая. Ее муж – продюсер бродвейских постановок, включая и того недоноска, над которым мы работаем сейчас. А вон и он, тот, что в смокинге и похож на жокея. Они раньше жили в Гринвиче, теперь у них один из островов неподалеку от нашего мыса Басквош. – Подвижные черные брови Руфуса выгнулись дугой. – Роскошное место – или стало бы таковым, если бы Ольга не была такой пресной. – Он понизил голос: – Ходят слухи, что Боб Тирни неровно дышит к несовершеннолетним девочкам.

– Остров, – задумчиво проговорила Делия, – подошел бы превосходно.

Что-то в ее тоне побудило глаза Руфуса цвета хаки настороженно метнуться к ее лицу.

– Превосходно? – переспросил он.

– О, уединенность, звуковая изоляция и все такое, – туманно ответила она.

– Восхитительная Делия, чем зарабатывает себе на жизнь упоительно одетая дама с оксфордским акцентом в городке Лиги плюща?[21]

– Ну, она может обсуждать Шекспира со студентами последнего курса Чабба, или заправлять элитным борделем, или работать с электронным микроскопом, или… – Широкая улыбка расцвела на ее лице, когда она сделала драматическую паузу. – …она может быть сержантом отдела убийств в полиции Холломана.

– Фантастика! – воскликнул он.

– Я не под прикрытием, дорогой Руфус, но я также не афиширую свою профессию, – сурово сказала Делия. – Ра вы можете сообщить, но я бы предпочла быть для всех остальных… о, хозяйкой элитного борделя или специалистом по Шекспиру. Как только люди узнают, что я коп, они занимают оборонительную позицию и автоматически цензурируют свой разговор. Были бы вы так откровенны, если бы знали?

На лице Руфуса появилась медленная улыбка.

– Грешным делом, вероятно, да. Я имею достойную сожаления склонность высказывать то, что думаю. Ну не превосходно ли это выражение? Я, как попугай, собираю способы высказывать всякое. Но если серьезно, буду нем, как могила. Однако ваша привлекательность растет с каждой новой порцией информации, которую вы мне скармливаете. Я обожаю необычных людей! – Его лицо изменилось. – Вы здесь по работе?

Делия была шокирована.

– О боже мой, нет! Я бы никогда не пришла сюда, если бы не знала Иви. Боюсь, мои полицейские дела такие же ветхие, как Роджер, хотя признаю, что детектив никогда не снимает своей шерлок-холмсовской шляпы. Так что, когда слышу что-то интересное, я заношу это в свое мысленное досье. У нас полно старых дел, которые мы никак не можем закрыть.

– Возраст, – изрек Руфус с великой торжественностью, – это самый худший преступник из всех, тем не менее он постоянно уходит от наказания. А! Вот входят Корнблюмы! Бен и Бетти. Она – та, что в норковой шубе до полу, а он – тот, что с бриллиантовым кольцом на мизинце. Бетти – единственная причина, по которой следовало бы запретить кондиционеры: они побуждают ее в августе носить норку в помещении. Это не выглядело бы так скверно, не будь она привержена к двухцветной норке – вылитая сиамская кошка.

– А она держит сиамских кошек? – спросила Делия.

– Двух. Сунь Ятсена и мадам Чан Кайши[22].

– А чем Бен зарабатывает на бриллиантовые кольца?

– Продюсирует театральные постановки и фильмы. Он еще один спонсор. У них раньше был пентхаус на Парк-авеню, – непринужденно сказал Руфус, – но сейчас они живут в Доме Смита; вы его знаете – тот, что запрятан в расщелине Норт-Рок.

Делия выпрямилась.

– Смитов дом, неужели? М-м! Уйма уединенности. Есть ли у мистера Корнблюма какие-нибудь отвратительные секреты?

– Он любит лошадок намного больше сиамских кошек.

– Игрок? Наездник? Приверженец зоофилии?

– Дорогая, вы очаровательны! Лошадки, которых он любит, находятся в заднем ряду кордебалета.

– Я думала, их называют танцовщицами.

– Нет. Танцовщицы умеют танцевать, они стоят в первом ряду.

– Но Холломан не богат танцовщицами.

– Вот и Бетти так думала. Чего она не приняла в расчет, так это того, что в Холломане тысячи красивых девушек в разнообразных школах. Бен посещает занятия по всему: от машинописи до танцев и любительской фотографии.

Очень большая комната начинала казаться переполненной; по помещению рассеялись примерно двадцать человек, погруженных в беседу, уснащенную смехом, остротами, и, Делия была готова поклясться, сплетнями. Все они хорошо знали друг друга, хотя некоторые по прибытии вели себя так, словно значительное время прошло с того момента, как они в последний раз видели окружающие лица.

Верный своему слову, что Делия принадлежит ему, Руфус Ингэм повел ее знакомиться с присутствующими, снабжая информацией с таким простодушным видом, что ни один из гостей, знакомясь с ней, не имел ни малейшего понятия, что Руфус направляет разговор так, чтобы выжать из него максимальные сведения для сержанта полиции.

Из-за своего миниатюрного роста, Делия сомневалась, что сумеет когда-нибудь близко подружиться с Ра Танаисом, но зато была уверена, что это возможно с Руфусом Ингэмом. В случае с Ра пришлось бы постоянно напрягаться, чтобы охватить такого крупного персонажа. Политические карикатуристы иногда рисовали рослого генерала Шарля де Голля с кольцом облаков вокруг шеи, и Ра рождал такое же впечатление у Делии. В то же время Руфус вызывал эмоции, которые кричали о дружбе, старой, как мир; познакомившись с ним, детектив уже не могла представить свою жизнь без него. Будь Хэнк Джонс того же возраста, что и Руфус, он бы встал с ним в один ряд. Как странно, что в пределах одного лишь короткого лета Делии посчастливилось встретить двух столь интересных ей мужчин – ничего подобного не случалось с ее первых дней в Холломане. Подруги были важны и необходимы, но друзей-мужчин удавалось найти куда труднее. Очень счастливая, Делия позволяла знакомить себя с остальными гостями.

Детектива поразила Симонетта Беллини (урожденная Ширли Натт). Главная модель Ра Танаиса для свадебных платьев, она была высокой, худой и двигалась с бесподобной грацией. Ее по-скандинавски светлые цвет волос и тон лица придавали ей ореол девственной невинности, которую не могло нарушить даже открытое в обтяжку платье. Симонетта могла бы носить и мешок из рогожи, решила Делия, и все равно выглядеть как невеста.

– Черт, испорченная вечеринка, – простонала она, когда Руфус отошел, чтобы поохотиться на новую дичь.

– Что, простите? – спросила Делия, озадаченная.

– Явятся противные мозгоправы. Ра говорит, на такие сборища мозгоправы обязательно должны приходить, но они портят все веселье, – сказала Ширл. – Они смотрят на нас, будто на зверей из зоопарка.

– Мозгоправы к этому склонны, – согласилась Делия, насторожившись. – А зачем их непременно надо приглашать?

– Без понятия, – ответила Ширл.

По словам Джесс, Ра и Руфус приглашали психиатров ради их способности служить источником шероховатостей в обществе, а если верить Симонетте/Ширл, они действительно воспринимались как раздражители.

– Ты говоришь, на такие сборища, Ширл, а есть и другие виды сборищ? – спросила Делия.

– О, множество. Но мозгоправы приходят только на такие.

Типичная невеста, подумала Делия: газовая вуаль не только на голове, но и в голове.

И пока Руфус водил детектива от гостя к гостю, она заметила, что антипатия к «мозгоправам» была повсеместной. Настолько повсеместной, что она начала задаваться вопросом, насколько правдивыми были объяснения Джесс. Стали бы два таких любезных мужчины омрачать свою вечеринку ради ментальной стимуляции? Это казалось сомнительным, а значит, Ра и Руфус приглашали психиатров на определенный вид сборищ, чтобы сделать приятное Иви, которая умоляла их об одолжении доставить удовольствие Джесс. Пока что это была обычная вечеринка человек на пятьдесят; напитки и легкие закуски, за которыми далее, очевидно, последует фуршет, но народ все прибывал. Тут имелись и тайны, но они, похоже, были сфокусированы на Иви и Джесс, которые не являлись хозяйками этого дома, как и не оплачивали расходы на вечеринку.

Пока Делия перемещалась в пространстве и выдавала все подходящие к случаю банальности, мысли ее были заняты Иви и Джесс. «Я гораздо чаще вижусь с Джесс, чем с Иви, – думала она, – отчасти это происходит по моему выбору, но отчасти причина в самой Иви: она часто ездит в Нью-Йорк, связана обязательствами с Ра и Руфусом – не только благодаря кровному родству, но и бизнесу, – и живет далеко, на холме. Джесс живет за углом, наши профессии слегка связаны, и график работы позволяет совместные ленчи раз или два в неделю. И хотя Иви не настолько гигантских размеров, чтобы быть отталкивающей для такой карлицы, как я, нет сомнения, что существует невидимая граница. И она столь потрясающе хорошо одета! Забавно, что тетушка Глория Сильвестри не устрашает меня, когда дело касается одежды, в отличие от Иви. В ней есть черта холодной отчужденности. Нет, это неверное слово. Лучше подойдет слово «непроницаемая». Тем не менее мне она чрезвычайно нравится, я имею в виду настоящую Иви, скрывающуюся за тем, что ею не является. Иви знакомо страдание, ей доводилось переносить душевные травмы. Я не чувствую этого в Джесс, чьи травмы, как мне кажется, были связаны с профессиональной сферой: ее пол препятствует продвижению ее способностей. Иви же была травмирована морально, душевно…»

Перед носом Делии щелкнули тонкие пальцы, и раздался смех Руфуса.

– Спуститесь с небес на землю, очаровательная Делия! Я бы хотел познакомить вас с Тодо Сатарой, нашим хореографом.

Перед этим он смеялся над шуткой в компании Роджера Дартмонда и Долорес Кенни, имевшей на сцене не меньший успех; потом те отошли, а Тодо остался. Вероятно, сценическое имя, подумала Делия, поскольку человек не выглядел по-восточному: среднего роста, балетные движения тела, лицом слегка похож на Рудольфа Нуриева – татарин? От его энергии и сексуальности у нее захватило дух, несмотря на то что дни, когда сам он танцевал, явно прошли. Выражение его черных глаз было беспокойным; у детектива возникло впечатление, как от встречи с пантерой, не евшей несколько недель.

– По праву Делия принадлежит Иви и Джесс, – сказал Руфус, собираясь последовать за знаменитыми певцами, – но пока они не приехали, она моя, и я не уверен, что собираюсь ее возвращать.

Какой лакомый кусочек в разговоре бросить Тодо, чтобы сделать ему искусный комплимент?

– Я так восхищаюсь великими танцовщиками! – восторженно выплеснула она. – Самое крохотное их движение – чистая визуальная поэзия.

Он проглотил все это с довольным видом.

– Мы такие, какими создает нас Бог, – вот так просто, – сказал Торо с чистейшим акцентом штата Мэн. – На самом деле вы двигаетесь очень хорошо – решительно и строго, как высокопрофессиональная школьная учительница. – Зловещие глаза удовлетворенно оценивали ее. – Вы очень обманчивы, дорогая. Под оборками вы чрезвычайно подтянутая и, как я подозреваю, проворная. Готов поспорить, вы пробегаете сотню ярдов просто в мгновение ока.

Передав мысленный привет Хэнку Джонсу, она усмехнулась.

– Вы второй человек с рентгеновским видением, которого я встречаю за неделю! Мой лучший результат на ста ярдах действительно был поразительно быстрым, но тогда я тренировалась. О, это далось мне нелегко!

– Я мог бы научить вас некоторым чудесным комедийным хореографическим номерам.

– Спасибо, любезный сэр, я смогу обойтись и без них.

– Жаль, у вас есть сценическое обаяние. Не пытайтесь сказать мне, что проводите часы досуга в скучной серой комнате, в качестве интеллектуального развлечения глядя в телевизор, – я вам не поверю.

– Возможно, вы правы, – сказала она с жеманной напускной скромностью.

У двери, ведущей из холла, возникло какое-то движение; Тодо Сатара напрягся.

– О черт! Фальшивые фанфары, и входят наши лунатики.

Под какофонию приветствий вошли шесть человек. Ра и Руфус проводили их туда, где можно было оставить некоторые личные вещи, обмениваясь поцелуями с вошедшей Иви и пожимая руки остальным, включая Джесс. Это было интересно: шаткий альянс между семьей Иви и Джесс Уэйнфлит?

Иви, как обычно, взяла приз за лучший наряд – кобальтово-синее креповое платье длиною в пол; сама Делия же решила, что Джесс в своем темно-красном шелке просто великолепна. Обе они, стоя рядом, совершенно затмили жен миллионеров.

Остальные четверо вновь пришедших были психиатрами, троих из которых детектив уже встречала за ленчами в ресторане «Лобстер Пот». Номером четвертым, как она сейчас узнала, оказалась психиатрическая медсестра по имени Роуз, которая буквально вчера вышла замуж за старшего помощника Джесс и, соответственно, стала называться миссис Аристид Мелос. Двое мужчин были в белых тропических костюмах, две женщины – в белых платьях до колен. Это было не то чтобы больничное обмундирование, но определенно неуместное в этом тщеславном доме, с его тщеславными людьми. Что ж, эти люди – мозгоправы, поэтому играли в некую манипулятивную игру, догадалась Делия, и если в детстве их учили хорошим манерам, уроки не пустили корни. Они держались обособленным кланом и не нуждались в поощрениях, чтобы есть и пить; теперь, когда они прибыли, начался фуршет.

Тодо и Руфус повели Делию в буфетную и наполнили ее тарелку лакомствами: лобстером, креветками, икрой, хлебом с толстой коркой, неописуемо вкусными соусами и всем самым лучшим, с чем в этой комнате было приятнее всего общаться. Затем, с полными тарелками, все трое отправились к маленькому столику, как раз с тремя стульями. Идеально для беседы, но пока еще рано, подумала детектив, глядя во все глаза, а усики ее антенны тем временем подрагивали в полной боевой готовности.

Доктор Аристид Мелос, старший помощник, был худой и смуглый человек лет сорока с небольшим. Странно, что почти всем действующим лицам было в районе сорока. Его лицо выглядело невзрачным, выражение его – суровым, а глаза очень удобно скрывались за очками в роговой оправе с толстыми линзами. Его новоиспеченная жена относилась к суетливому, бурлящему типу, но Делия чувствовала, что, если заглянуть в ее бледно-серые глаза, особого веселья не ощутишь. Светлый цвет лица Роуз выиграл бы от розовой одежды; белый же просто обескровливал ее до окраса известковой статуи.

Двое других психиатров тоже являлись семейной четой: доктор Фред и доктор Мойра Кастильоне. От них исходило ощущение продолжительного брака, благословленного парой детишек. Делия знала, что Джесс ценила пару Кастильоне больше, чем Мелоса, которого находила упрямым и наделенным узостью взглядов. Мойра была рыжеволосой и кареглазой, имела простое лицо и мало обаяния, тогда как Фред оказался общительным и кипел энтузиазмом. Он обладал даром казаться внимательным слушателем, хотя слушал ли он на самом деле, оставалось неясно, поскольку глаза его ничего не выдавали. Как большинство супружеских пар, занимающихся одним и тем же делом, они действовали как команда, сообща обсуждали новые идеи и понимали друг друга с полуслова.

Трапеза закончилась, Тодо откланялся, и Делия начала свои расспросы.

– Руфус, почему вы с Ра приглашаете джессовых мозгоправов на свои, как Ширл их называет, сборища?

– А, вы уловили отрицательную обратную связь.

– Что за вздор! Надо быть мертвым, чтобы не уловить эмоций, которые так сильны. Ваши люди сильно не любят джессовых мозгоправов.

– К несчастью, это так, – сказал Руфус со вздохом. – Это имеет прямое отношение к музыке, к комфорту Джесс и в конечном счете к нашему долгу и любви по отношению к Иви. Это берет начало в 1962 году, когда мы пригласили Джесс на вечер, очень похожий на этот. Она вернулась в ХИ, восторженно о нем отзываясь, и ее старший персонал вбил себе в головы, что они тоже должны быть приглашены. Поэтому они начали ее донимать.

– Из-за того что их не пригласили на вечеринку, устраиваемую людьми, которых они не знали? Личными друзьями Джесс, не связанными с ее работой?

– Вы лучше поймете это, когда вечер закончится, – заверил Руфус. – И я бы предпочел, чтобы вы на собственном опыте пережили то, что будет происходить. Пережили с тем же самым неведением, которое в свое время было у Джесс, поэтому сейчас я не хочу ничего объяснять. Просто поверьте мне на слово: Джессовы психиатры почувствовали себя обойденными и сочли, что они заслуживают того, чтобы их приласкали. – Он пожал плечами, иронически усмехаясь. – Производственная ситуация может быть некомфортной, когда люди, которые считают себя незаменимыми, вбивают себе в головы, что их недооценивают. Они жаловались и ворчали.

– Джесс очень сильная и достаточно безжалостная женщина, – не унималась Делия, не убежденная его доводами. – Специалисты старшего звена, ведущие себя как дети? В качестве объяснения, Руфус, это слабо, хотя я не сомневаюсь, что именно такое объяснение было скормлено вам с Ра. И, возможно, Иви тоже.

– Аргумент принят. Лично я склонен думать, что Ари Мелос или один из Кастильоне подловили Джесс на бюрократической оплошности, объяснять которую она сочла затруднительным.

– Вот это более вероятно. Преступники, которым положена смертная казнь и которые заключены вместо этого на пожизненный срок как психически больные, становятся пациентами заведений, подобных ХИ, и бумажная работа там – настоящий кошмар, – усмехнулась Делия. – Вы раззадорили мое любопытство. Я умираю от желания выяснить, в чем специфика такой вечеринки. Должна признаться, что прибытие психиатров немного походит на нашествие бабочек-капустниц на оранжерею с орхидеями.

К детективу направлялись Джесс и Иви, и Руфус удалился.

– Вы обе выглядите сенсационно, – улыбнулась она, целуя Джесс в щеку и, слегка подпрыгнув, Иви в подбородок.

– Извини, что мы так поздно, – сказала Джесс. – Конференция.

– В августовскую субботу?

– Или в августовское воскресенье, – сухо ответила Джесс. – Не говори мне, Делия, что с тобой такое не случается.

– О, понимаю. Я обожаю Ра и Руфуса.

– Я знала, что они тебе понравятся, – сказала Иви.

– Быть может, это даже лучше, что ты познакомилась с Ра и Руфусом без нашей моральной поддержки, – прибавила Джесс, загадочно поблескивая черными глазами. – Сразу видно: ты находишься в своей стихии. Извините меня, девочки, я вижу великую Долорес Кенни. – И Джесс отошла со взволнованным видом.

Несмотря на свой сногсшибательный внешний вид, Иви казалась… несчастной?.. нездоровой?.. встревоженной? Что-то с ней было не так, хотя Делия полагала, что это не имеет отношения к Ра, Руфусу, Джесс или вечеринке. Возможно, она почувствовала себя вовлеченной в ситуацию, которую спровоцировали мозгоправы Джесс? Но почему она должна переживать на этот счет сильнее, чем Джесс? Вне зависимости от того, как, вероятно, чувствовала себя Джесс в 1962 году, когда произошли эти непредвиденные осложнения, к 1969 она явно примирилась с ситуацией.

Делия дотронулась до руки Иви.

– Ты хорошо себя чувствуешь, дорогая?

Взгляд красивых голубых глаз опустился, останавливаясь на лице Делии. В глубине их застыло испуганное выражение, затем они начали наполняться слезами. Прекрасно накрашенный красный рот на миг дрогнул, затем стало видно, как Иви взяла под контроль свои непокорные эмоции и улыбнулась.

– Да, Делия, я в порядке. Но спасибо за беспокойство. Ты очень восприимчивый человек.

– Я бы не стала делать таких далеко идущих выводов, дорогая, но я могу отличить, когда люди, которых я люблю, встревожены.

– Встревожены… Да, встревоженность – это хорошее слово для моего душевного состояния. Это сугубо личное, и к завтрашнему дню я буду в полном порядке. Ты веришь в добро и зло? Я имею в виду то, чему нас учили в первом классе?

– Ты хочешь сказать, прежде, чем мы поняли важность серого цвета?

– Да, именно. – Она пригубила мартини. – Отойдем вон туда на минуту, не возражаешь? Никто нас не заметит.

Заинтригованная и взволнованная, Делия последовала за своей возвышающейся над ней подругой к двухместному викторианскому диванчику «тет-а-тет», с сиденьями, разделенными подлокотником и обращенными в разные стороны. Он был заткнут в угол и частично скрыт изящными листьями кудрявой пальмы. Детектив села напротив Иви, при этом головы их почти соприкоснулись. «Как это по-викториански! – подумала Делия. – Нижние части тела отстранены друг от друга, а верхние – в тесном соседстве. Поддерживает целомудрие во влюбленных парочках!»

– Что случилось? – спросила Делия, ставя их бокалы на широкий подлокотник, отделяющий ее от Иви.

– Я значительно старше Ра, – начала Иви, – и Айвор, наш отец, был шофером, телохранителем, смотрителем имения и бог знает кем еще у Третьего Антонио Карантонио.

Значительно старше сорока лет? Потрясенная, Делия уставилась в находящееся перед ее глазами лицо, но не смогла разглядеть ни единой приметы возраста.

– Я живу в Малом Басквоше всю свою жизнь, – продолжала Иви, не замечая ощущений, которые она возбудила в Делии. – Наша с Ра мать была… недалекой женщиной – она не умела ни читать, ни писать, и ей едва удавалось вести дом. Когда в двадцатом году Антонио Третий умер и ему наследовала доктор Нелл, Айвор продолжал хозяйничать у нее. Заметь, она редко там бывала – университет и медицинский факультет имели для нее приоритетное значение. Я обожала доктора Нелл! Когда она исчезла, мой отец словно обезумел, хотя я только потом поняла: он ожидал быть упомянутым в ее завещании, и все его неистовое поведение означало, что он просто искал это самое завещание. Что ж, завещания не нашлось, поэтому ему пришлось заискивать перед новой наследницей, Фенеллой – тоже Нелл.

Делия беспокойно огляделась, не уверенная, куда именно ведет эта история, и начиная задаваться вопросом, стоит ли ее излагать в столь людном месте. Иви же продолжала подтверждать впечатления Делии.

– Мой отец был очень странным человеком. Он был гетеросексуалом и одновременно гомосексуалом… – Она с удивленным видом осеклась, когда Делия схватила ее за руку. – Что такое?

– Иви, сейчас не время и не место. Ты свободна завтра? Могла бы ты прийти ко мне на ленч и там все рассказать?

Лицо Иви словно обвисло от облегчения. И сразу же Делия заметила на нем если и не все дополнительные годы, то хотя бы часть из них.

– О да! Я приду.

С улыбкой оставив Иви на попечение группы моделей, Делия присоединилась к докторам Кастильоне. От них ей не было нужды скрывать свою профессию; благодаря Джесс они знали, что она коп.

– Видно, вы не чувствуете себя здесь рыбой, выброшенной из воды, Делия, – сказала доктор Мойра. – В этом зверинце вы как дома.

– Вы так это видите? Как зверинец?

– Мойра имеет в виду, – встрял доктор Фред, – что вы чрезвычайно умны и изобретательны.

– Но зверинец? – настаивала Делия.

Доктор Мойра издала сдавленный смешок.

– Так или иначе, скопище извращенных животных.

«Я начинаю понимать, почему их не любят, – подумала Делия, – они держатся снисходительно. Я бы побилась об заклад, что их квалификация очень заурядна, но относится ли это к Ари Мелосу? Бедная Джесс! Зарплаты в сфере общественного здравоохранения не обеспечивают блестящих помощников».

– Извращенных в смысле гомосексуальных? – спросила она.

– Извращенных в смысле экстравагантных, – пояснила доктор Мойра.

– Зачем приходить, если эти люди не вашего типа?

Кастильонес уставились на детектива, как если бы она сама была… с чудинкой.

– Наша неизменная страсть, – ответил доктор Фред.

– А именно?

– Музыка. Мы с Мойрой стараемся сформировать оркестр Холломанского института – я дирижирую, она играет на скрипке. Музыка действительно смягчает свирепую душу.

– Восхитительно, – сказала Делия.

Подошли доктор Ари Мелос и его новобрачная, оба пили красное вино; Мелос был очень рад находиться здесь, но Роуз выглядела не в своей тарелке.

– Прием в салоне Ра – для меня одно из важнейших событий в году, – сказал Мелос, – и я не могу дождаться, когда Роуз испытает то, о чем она пока только слышала. Какие там сегодня припасены угощения, хотел бы я знать.

И Кастильоне нехотя кивнули.

«Так-так, мы продвигаемся вперед, – подумала Делия. – Все это имеет отношение к музыке».

Подошел Тодо Сатара. Вознамерился поставить присутствующих в неловкое положение? Делия опередила его, надеясь перевести разговор в другое русло.

– Как много заключенных психлечебницы являются пациентами Холломанского института, доктор? – спросила она, напустив на лицо заинтересованное выражение.

– Все, если мы пожелаем, – ответил Мелос, очевидно, не ведая о недоброжелательстве Тодо. – Однако одновременно в программах Института активно участвуют не более двадцати человек. Вы, конечно, знаете, сержант, что «Правило Макнатена»[23] настолько архаично, что вердикт «невиновен по причине невменяемости» крайне редок – слабоумие проявляется в полной мере после того, как тюремный срок вступает в действие. Всякий заключенный в нашей психиатрической лечебнице является клинически больным, что дает нам обворожительно богатый выбор пациентов.

На него ястребом налетел Тодо.

– Ужасная работа, – заявил он. – Как вам удается сохранять хладнокровие, проводя сеанс лечения с человеком, страдающим манией убийства?

– Что вы говорите! – воскликнул Мелос. – Сразу чувствуется несведущий обыватель. Порой мне кажется, что широкая публика до сих пор верит, что тюремщики носят стальные доспехи и обуздывают заключенных с помощью водяных шлангов. Обитателей больницы должным образом подготавливают к сеансам. Если нужно дать им успокоительное, оно дается. Это не опасная работа, Тодо. В сущности, она, скорее, скучная.

Инициативу перехватил доктор Фред.

– Холломанский институт финансируется штатом, и федеральное финансирование имеет одну цель: убрать насильственное, социопатическое преступление из имеющегося у человечества списка видов социально неприемлемого поведения. Когда-нибудь мы научимся излечивать физиологически склонных к насилию преступников.

– Ну конечно! – с воинствующим видом презрительно усмехнулся Тодо. – Сейчас так бывает, ребята, что какого-нибудь убийцу, орудовавшего топором, выпускают на свободу как излечившегося. И что же он делает первым делом, оказавшись вне тюремных стен? Убивает новых людей своим любимым топором. Психиатры берут на себя роль Бога, а это очень опасная роль.

Но Ари Мелос и доктор Фред только рассмеялись.

– Вините во всем прессу, Тодо, а не психиатров, – сказал Мелос. – Ни один журналист никогда не потратит времени на освещение тысяч успешных случаев. Известность получает какой-нибудь один из миллиона провальный случай.

К разговору присоединилась доктор Мойра.

– Выпустить заключенного на свободу не во власти психиатра, – сказала она. – Чтобы освободить пациента, считающегося опасным для общества, приходится предпринимать многочисленные и мучительные шаги. Консилиумы, комитеты, экспертные группы, проверки, приглашенные консультанты, изнурительные обследования, исследования и тесты – список почти бесконечен. – Вид у нее был самодовольный. – К тому же вопрос освобождения заключенных Психушки никогда не рассматривается. Холломанский институт, как жену Цезаря, не в чем упрекнуть.

Атмосфера оживилась; теперь, когда разговор коснулся их работы, в настроении мозгоправов наступил перелом. Если бы только, подумала Делия, они могли отбросить этот налет превосходства, они бы завоевали некоторое количество фанатов, но они, увы, не могли. Она встретилась взглядом с Джесс, также слушающей, и увидела в глазах подруги отражение собственных чувств; Джесс тоже порицала снобизм своих коллег.

– Я никогда не понимал идеи использовать доллары налогоплательщиков на создание заведений, подобных ХИ, – высказывался Тодо, наслаждаясь собой. – Я хочу сказать, разве не скверно, что за государственные средства приходится содержать невменяемых преступников, не обеспечивая при этом услуг здравоохранения обычным гражданам? Я слышал, что ХИ имеет современную больницу, где можно лечить все от сердечного приступа до цирроза печени.

Неожиданно в разговор вмешалась Роуз.

– Но что тут можно поделать? – спросила она, чувствуя себя в своей стихии. – У нас цивилизованная страна, людей необходимо лечить. Но какая больница сможет справиться с беспокойными пациентами, к чьему разуму взывать бесполезно? Институт – это тюрьма, и больница общего профиля была добавлена к нему, чтобы защитить общество. Наш научно-исследовательский отдел опять-таки совершенно обособлен, так же, как и его финансирование. – Ее довольно ординарное лицо раскраснелось.

«Мать, защищающая своих детенышей, – подумала Делия, – ей в новинку все это, и она негодует на критику».

– Тут дело не в альтруизме, Тодо, – твердо сказала Мойра. – Кто-то должен делать эту работу. Стоимость долгосрочного – нет, пожизненного! – заключения настолько астрономическая, что мы вынуждены искать и находить какие-то ответы, или, по крайней мере, заставлять налоговые деньги работать эффективнее.

– Наша работа чрезвычайно ценна для общества, – заявил Ари Мелос. – В долгосрочной перспективе именно подразделения вроде ХИ сделают проблему невменяемых преступников менее затратной.

«Думаю, – сказала себе Делия, – я только что услышала все типичные аргументы, всплывающие всякий раз, когда эти две столь разные группы людей собираются вместе. Ра и Руфус приглашают психиатров ради Иви, желающей угодить Джесс, которая хочет доставить удовольствие своему персоналу. И все это имеет отношение к музыке».

В районе шести, когда солнце еще ярко сияло на небе, жалюзи и шторы были ненавязчиво спущены и большая комната погрузилась в полутьму. В ноздри Делии проник весьма обольстительный аромат лосьона после бритья – примета Николаса Греко, с которым она столкнулась лишь мимоходом. Бухгалтер корпорации Ра Танаиса носил костюмы, приобретенные на Сэвил-роу, и, бесспорно, являл собой самого хорошо одетого мужчину, какого Делии доводилось видеть, и, как она подозревала, был абсолютно незаменим.

– Руфус выдал строгие указания, – сказал он, взяв детектива под левый локоть. – Я должен усадить вас в кресло Фенеллы – оттуда самый лучший вид.

Люди занимали места по всей комнате, без какой-либо системы или метода, обходя лишь это небольшое кресло, имеющее скамеечку для ног, а поперек спинки с мягкой набивкой – табличку со словом «Занято». Усевшись в него, Делия получила ничем не нарушаемый вид на большую восьмиугольную нишу, где помещались рояль, арфа, барабаны и пюпитры. Даже лицо Бетти Корнблюм в образе сиамской кошки приобрело взволнованное выражение, и психиатры, сгрудившиеся вместе, были явно воодушевлены.

Обычная, хотя и роскошная вечеринка превратилась в то, что во времена пребывания Делии в Оксфорде называлось словом «салон».

Начало положил Руфус, сыграв на рояле Шопена – так, что мог бы привести в восторг аудиторию Падеревского – блистательно! Уж не этим ли он зарабатывает себе на жизнь? Один из стройных официантов подхватил скрипку, и Руфус перешел к бетховенской пятой сонате для скрипки и фортепьяно; публика была так поглощена музыкой, что сидела, почти не дыша. Роджер Дартмонд пел, Долорес Кенни пела, и они закончили дуэтом. Тодо танцевал с группой официантов, мужчины исполнили ошеломительный атлетический номер, женщины – чувственный танец, затем и те и другие танцевали вместе что-то балетное и грациозное.

С паузами и антрактами это продолжалось пять часов, и к концу вечера Делия полностью поняла, почему психиатры постоянно выклянчивали приглашения. Оказаться в числе избранных, которые присутствуют на таких первоклассных представлениях в уютной интимности салона, было событием настолько незабываемым, что за это – простите за гиперболу – можно было убить. Делия знала: этот вечер останется в ее памяти навсегда. Если что-то и озадачивало ее, так это высокомерие психиатров, которые, похоже, не улавливали, что им оказывают честь; судя по всему, они скорее думали, что им все должны. И это, решила она, не имеет никакого отношения к психиатрии. Это имеет прямое отношение к складу ума людей, которые, имей они такую возможность, удалили бы всякую исключительность с лица земли. Салон Ра и Руфуса был исключительным, и им удалось в него вторгнуться. На чьей же стороне при этом оказывалась Джесс?

– Это было абсолютно волшебно, – прощалась с хозяевами вечера Делия, – и я хочу, чтобы вы знали: я чрезвычайно благодарна вам за приглашение. Честное слово, я не воспринимаю привилегию как нечто само собой разумеющееся.

Глаза Ра блеснули.

– Мы с Руфусом жадные, дорогая, – сказал он. – Обычные концерты такая скука! Парковка, толпы, кашель, круговерть незнакомых людей, и программа никогда не соответствует твоему вкусу. Салоны – это всегда потворство собственным желаниям. Никакие презренные деньги не переходят из рук в руки, исполнители, которые любят исполнять, делают то, что им хочется, – бесподобно!

– Даже психи упивались, – с притворной скромностью заметила она.

– Бедняжки! Такие смертельно серьезные!

– Вы были концертирующим пианистом, Руфус? – спросила Делия.

– Никогда, очаровательная Делия! Слишком каторжный труд. Нет, я люблю играть, и я слежу за упругостью рук, но жизнь слишком разнообразна, чтобы складывать весь свой запас жертвенных агнцев на один-единственный алтарь. Я играю, чтобы доставить удовольствие себе, а не другим.

– Если вы способны есть тяжелую британскую пищу, я бы очень хотела пригласить вас двоих к себе на обед, – с некоторым смущением сказала она.

– С удовольствием придем, – ответил Ра, но вид у него был настороженный. – Э… а что такое тяжелая британская пища?

– Сосиски и картофельное пюре на первое – за сосисками я езжу к мяснику неподалеку от Баффало. А на десерт пудинг с изюмом и сладким соусом.

– Как можем мы отвергнуть пудинг с изюмом? – серьезно произнес Ра. – Особенно со сладким соусом.

Делия вручила Руфусу свою визитную карточку.

– Выберите день и позвоните мне, – широко улыбнулась она.

Воскресенье, 10 августа 1969 года

Джесс Уэйнфлит не держала ничего относящегося к своей профессиональной жизни в принадлежавшем ей маленьком домике, в одном квартале позади Миллстоун-Бич; этот дом был чисто формальной данью необходимости иметь частный адрес. Когда в 1960 году построили ХИ, она боролась за квартиру в этом же здании, однако ее доводы отвергли на том основании, что ее собственное душевное здоровье будет лучше всего защищено, если она станет жить за пределами служебной территории. Будучи уведомлена об этом решении, Джесс восприняла его с достоинством и немедленно приобрела домик в Миллстоуне, недалеко от Психушки – стоило лишь немного проехать на машине по пересеченной местности.

Джесс признавала, что это помещение пришлось очень кстати; там можно было сложить ее огромную коллекцию газет, журналов и книг, там находился ее гардероб, там имелись приспособления для стирки, и это был ее почтовый адрес. Не было там только дома: своим домом она считала Холломанский институт, ибо принадлежала к тем людям, которые буквально жили работой.

Через полгода после того как строительство ХИ закончилось, она обустроилась. Ванная комната в непосредственной близости от кабинета оказалась в ее единоличном пользовании. Тут же рядом находилась комната, изначально предназначавшаяся быть местом отдыха и восстановления сил для членов персонала; эту комнату Джесс тоже реквизировала в свою пользу. В целом директор ХИ получила разрешение жить в этих помещениях при условии, что ни ванная комната, ни комната для отдыха не будут наводить на мысль, что она устроила себе там пристанище.

Отягощенная комплексами и прекрасно отдающая себе отчет в степени своего навязчивого невроза, Джесс сумела сделать из них айсберг: на поверхности виднелась только самая верхушка, остальное было успешно скрыто. Такое было бы невозможно, будь она связана с кем-то близкими отношениями, но, поскольку ее психические слабости имели лишь легкую форму и она не имела близкого задушевного друга, коллеги воспринимали ее недостатки так же, как и свои – как неотъемлемую часть профессии.

Единственным человеком, которому за все время удалось прорваться сквозь защитную стену Джесс, стала Иви Рамсботтом, страдающая навязчивым неврозом примерно в той же степени – все непроизвольно приводилось в порядок, каталогизировалось и убиралось на место, без переступания черты клинической мании.

– В мире полно людей вроде нас, – сказала Джесс Иви при первом знакомстве, сразу после того, как заметила, что у той булавки с фарфоровыми головками воткнуты в подушечку в определенном порядке, составляя нечто вроде радуги. – Ты бы умерла, если бы воткнула черную булавку посреди красных, верно?

Ошарашенная Иви рассмеялась и призналась, что да.

Джесс шла по Холломан-Грин, наслаждаясь красотой медно-красных пляжей, когда ее взгляд упал на захватывающую картину, обрамленную красными листьями. Это была черная как уголь витрина магазина, содержащая три неправдоподобно стройных пластмассовых манекена, изображающих невесту и двух ее подружек, одетых в потрясающие платья. Над черной витриной белыми буквами значилось: «Свадебные платья Ра Танаис». Не в силах устоять, Джесс пересекла улицу и вошла в магазин. В этом огромном помещении примерочные кабинки могли бы вместить клиентку в полноценном кринолине, а вешалки были полностью посвящены свадебным нарядам.

Чрезвычайно высокая привлекательная женщина в модном лиловом платье с улыбкой приблизилась к ней.

– Вы здесь из любопытства, а не в качестве покупателя, – сказала женщина после рукопожатия. – Я Иви Рамсботтом.

– Я доктор Джесс Уэйнфлит, – представилась Джесс, – и ваша витрина меня очаровала. Толпы людей обращают на нее внимание. Даже проезжающие мимо машины замедляют скорость до черепашьей.

– Не родилась еще на свет такая женщина, которая не хотела бы быть невестой. Пойдемте в мое логово и выпьем эспрессо.

Это случилось восемь лет назад. Дружба расцвела в значительной степени из-за присущей им обеим склонности к навязчивым состояниям – так хорошо иметь кого-то, с кем можно вместе над ними посмеяться! В Иви этот тип был представлен в чистом виде: педантично ровно расположенные записки на двери холодильника и фарфоровые чашки, повернутые рисунком в одну сторону, тогда как в Джесс к этому присоединялась маниакальная черта, принуждавшая ее работать слишком усердно и порой терять терпение.

Конечно, к настоящему времени Джесс знала историю Иви и была для подруги полезной; умение проникать в суть и способность к тонкому восприятию, свойственные ее профессии, делали ее лучшей наперсницей, какую Иви могла пожелать. Грустно и огорчительно было лишь то, что Иви не могла отплатить ей услугой за услугу, давая такие советы, в которых нуждались проблемы Джесс. С этими проблемами Джесс продолжала справляться в одиночку, безо всякой посторонней помощи, за исключением той поддержки, которую давала ей сама дружба.

Итак, после салона у Ра и Руфуса Джесс наведалась в свой дом лишь затем, чтобы переодеться из вечернего платья в рабочий костюм, который она носила в ХИ – то есть в брюки и простую блузу. После чего она отправилась домой – иными словами, поехала в Психушку.

Первым делом надлежало обойти свое королевство, его коридоры, похожие на корабельные, с поручнями и дверями без табличек. Время от времени Джесс открывала одну из них и входила в какую-нибудь особенно любимую комнату, такую как нейрооперационная. Когда в 1959 году она согласилась занять эту должность, то настояла на том, чтобы ХИ имел все необходимые атрибуты многопрофильной больницы. Да, это стоило денег, но обычные многопрофильные больницы не были предназначены для душевнобольных преступников ни в каком отношении, особенно в том, что касалось безопасности. Так что когда заключенный Психушки заболевал, его лечили в ХИ, включая даже хирургию и реанимацию. Конечно, операционная использовалась также для экспериментальной ветеринарной хирургии, главным образом для операций над приматами. Как было объяснить всяким непонятливым Тодо Сатарам этого мира с их заботой о деньгах налогоплательщиков, что попытки лечить душевнобольных, совершивших насильственные преступления, в обычной больнице дороже, чем в ХИ?

Наконец, когда часы на стене напротив письменного стола Джесс показывали 4:47, она опустилась в мягкое кресло и отворила дверцу в правой тумбе стола. Глазам предстал сейф и его замок с цифровой комбинацией. Прикрыв рукой бороздчатый диск с немногочисленными цифрами, она повертела его нужным образом вперед и назад, пока с легким щелчком не высвободился последний тумблер. Прикрывающая диск рука опустилась. Глупо было загораживать диск: всякий, кто попытался бы увидеть ее манипуляции с диском, должен был бы иметь глаза на конце подлокотника кресла. Тем не менее Джесс каждый раз его прикрывала. Конечно, это было проявлением ее мании, она это понимала. Точно так же она понимала, что ничья спина не сломается, если при ходьбе наступить на трещину – но что, если все-таки сломается? Поэтому трещины лучше перешагивать, на всякий случай. Ритуалы были столь могущественны, столь наполнены смыслами, что уходили далеко в глубь времен, к обезьянам.

– Язык, – сказала она, вынимая из сейфа папки, связку за связкой, – это речевое выражение многосложности, существующей в мозге. Как глагол «хотеть». Животное может выразить желание, совершая какое-нибудь физическое движение или издавая голосовой сигнал, направленный на осуществление желания. «Я хочу!» – только человек может сказать это, включая указания на степень желания, на специфический вид желания, на ту нишу, какую это желание занимает. Не шевеля при этом никакими мышцами, кроме мышц губ, языка и верхних дыхательных путей. Как открываются проводящие пути-мостики между детским «Я хочу» и зрелым «Я хочу, но не могу, потому что это разрушит чье-то еще первоочередное право сделать это»?

Ее голос перешел в бормотание.

– Что на путях к зрелости может подавить самое первичное побуждение из всех – хотение? О, Джесс, ответ существует, и ты, именно ты найдешь его.

Это был большой и хорошо обставленный кабинет. Но Джесс не зажгла верхние лампы дневного света, а лишь щелкнула выключателем изогнувшейся над столом лампы с зеленым абажуром. Дальние углы комнаты были погружены в полнейшую тьму, и неожиданные тени крались, качались, дрожали всякий раз, когда работающая за столом меняла положение тела. Часть натуры Джесс любила эту наступающую на нее тьму – которую она и только она словно бы держала в узде; то была безобидная демонстрация власти и, будучи безобидной, могла быть прощена. Вот глупое властолюбие – это было бы другое дело, оно непростительно.

Примерно сотня файлов лежала на столе, поделенная на более мелкие стопки, перевязанные разноцветными ленточками. Каждая ленточка была на самом деле кодом, который знала только одна Джесс и который нигде не хранился, кроме как в ее памяти, в самом безопасном сейфе из всех… Эта установленная ею классификация касалась поведения пациентов, которое варьировалась от самого примитивного до самого изощренного по способности осмысления. Градации, установленные Джесс, следовали ее личным, авторским теориям. В этом отношении она была плохой коллегой, она не желала делиться. Но этот проект, которым Джесс особенно гордилась, не имел никакого отношения к ее работе в качестве директора, он финансировался отдельным грантом, направленным лично ей, и был слишком спорным, чтобы о нем распространяться до получения значимых результатов.

– Это гораздо более трудная для понимания вещь, чем язык, – произнесла Джесс, не сводя глаз с закодированных папок, – но проявляется в языке, и я должна найти ключевые слова. Слова-триггеры.

Из-за двери выглянула голова.

– Входи, Уолтер, – не глядя сказала она.

– Сначала я принесу тебе свежего кофе, Джесс.

Уолтер вернулся с кружкой из тонкого фарфора, наполненной горячим превосходным кофе, и поставил ее перед Джесс, затем сел в кресло для посетителей, закинув одну босую ногу на его подлокотник. Высокого роста, он был в идеальной физической форме: широкоплечий, с плоским животом, узкими бедрами и мощными ногами. На нем были футболка и короткие шорты коричневато-серого цвета без опознавательных больничных меток. Его светлые волосы не поредели, но он носил короткую морскую стрижку, слишком короткую, чтобы относиться к какому-то стилю; она лишь подчеркивала его бычью шею. Гладкое, чисто выбритое лицо с правильными чертами выглядело таким же решительным, как и его манера держать себя. Поразительный человек, мужчина такого типа, которого незнакомец при встрече сочтет надежным. Звали его Уолтер Дженкинс, он стал обитателем лечебницы, чье досье имело пометку «никогда не выпускать», и он был величайшим триумфом Джесс Уэйнфлит. Каждый психиатр психиатрического отделения ХИ знал, что он излечился, но они также знали, что никакие их самые красноречивые аргументы никогда не дадут Уолтеру свободы. Никто не был готов взять на себя риск его освобождения, даже на полдня. Сам Уолтер хорошо знал это и принимал свой жребий с невозмутимостью. Тюрьма была почти единственной жизнью, какую он знал, и он понимал, что ему повезло. Здесь, в ХИ, его вылечили, и здесь он вел интересную жизнь, приносил пользу.

– Хорошая вечеринка? – спросил он, зажигая сигарету и передавая ее Джесс, прежде чем зажечь другую для себя.

– Развлечение высшего сорта. Руфус играл Шопена – тебе бы очень понравилось. Был там Роджер Дартмонд, он пел – конечно, в его голосе теперь уже слишком много вибрато, но все равно звучало чудесно. Ра трудно выносить, но его салоны того стоят, даже Ари это признает. Столько таланта под одной крышей.

Настроение Уолтера никак не отражалось на его лице, но это было для него нормально. Его глаза, чистый и сияющий аквамарин, покоились на Джесс с неприкрытой… неужели привязанностью? Эта женщина освободила его от ужасов обитой войлоком палаты, находящейся не далее как в соседнем здании, и он стал ее преданным слугой.

– Джесс, ты слишком устала, чтобы заниматься этим сейчас, – сказал он с начальственной ноткой в голосе. – Отмокни хорошенько в ванне и иди спать. Я уберу это за тебя.

– Я должна работать, – бросила она раздраженно. – Жизнь слишком коротка, я умру, прежде чем расшифрую это. Я по-прежнему ищу слова-триггеры.

– Кшш! – настаивал он, вставая.

– Почему ты всегда прав?

– Потому что ты показала мне, как быть правым. Ступай, ступай!

Джесс побрела к двери.

– Ванна перелилась?

– Еще нет, но перельется, если ты будешь тянуть время.

– Спокойной ночи, Уолтер. И спасибо.

Закрыв за ней дверь, Уолтер сел в ее кресло и проверил, чтобы все пачки были перевязаны крест-накрест, в ее неподражаемом стиле. Те, что не были, он перевязал собственноручно. Затем уставился на одну толстенную папку, перевязанную простой синей лентой, – его досье. Завтра Джесс занесет туда его сегодняшние действия – на свет появятся новые проводящие пути.

Широко открыв дверцу сейфа, он начал убирать папки точно так же, как это делала она; последней папкой была его собственная. Затем он закрыл дверь сейфа и, как безумный, завертел диск. Что бы сказал Ари Мелос, если бы узнал, что Уолтер Дженкинс, самый опасный обитатель Психушки, знает комбинацию цифр на сейфовом замке доктора Уэйнфлит, равно как и то, что он имеет доступ к каждому шифру, который отпирает каждый замок в этом здании?

Потушив лампу с гусиной изогнутой шеей и выйдя из комнаты, Уолтер открыл дверь в недозволенное жилище Джесс: кровать была пуста. Так и есть, она заснула в ванне! Выдернув затычку слива, он снял с крючка большую банную простыню и завернул в нее обнаженное тело своей покровительницы. Без усилий перенеся ее на кровать, он насухо ее вытер, облачил ее в хлопковую ночную рубашку и, наконец, уютно подоткнул вокруг нее одеяло. Она проснется утром, ничего не помня о его своевременном вмешательстве.

Он не думал об этом как о любви. Уолтер Дженкинс чувствовал по-другому, не так, как другие люди, и никак не называл свои чувства. Мир Уолтера находился на целую вселенную вдали от миров всех остальных людей, хотя он и понятия не имел, что это так. Что Джесс для него сделала? Она научила эту абсолютную силу природы тому, что внутри его головы живет некая сущность, которую она называла Здравомыслием, и, сама того не зная, спровоцировала у него эмоцию, которую он называл Удовольствием. Удовольствие не соотносилось ни с животным, посаженным в клетку, ни с прирученным животным; это было огромное ощущение комфорта, которое он испытывал от понимания того, что люди считают это животное запертым в клетке или прирученным. Его мир разросся, как грибы после дождя, в размерах, в чувствах, в сложности. И он открыл изысканное удовольствие скрытности. Джесс считала его излеченным. Сам Уолтер никогда не чувствовал себя больным. Джесс мнила его чудом, которое она сотворила. Уолтер знал, что чудо тут ни при чем. Ибо их миры не сталкивались; они проходили друг мимо друга на расстоянии вселенной.

Со всех внешних точек зрения Уолтер жил жизнью узника, которого никогда не освободят, но которому полностью доверяют, которым восхищаются, которого даже любят. Поэтому, убедившись, что его покровительница в безопасности, что полученные ею результаты принадлежат только ей (и только ему), и установив, что все внутри ХИ в порядке, Уолтер направился по одному из корабельных коридоров к двери без надписи, за которой находилось его особое жилище, чтобы лечь спать.

На самом деле это был не совсем сон – он погрузился в состояние, похожее на транс, которое его освежало и давало ему преимущество над всеми известными ему людьми, потому что из этого состояния он мог за секунду прийти в полное сознание и быть готовым к действию. Заторможенный Уолтер Дженкинс? Никогда.

Заторможенной проснулась Джесс, и была благодарна за это. Это вялое, ленивое состояние означало, что она для разнообразия действительно выспалась и может настроиться на мирное воскресенье в своем кабинете со своими досье, когда голова ясная после настоящего отдыха. Смутно ей вспомнилось, как Уолтер уложил ее в постель, и она улыбнулась. Бывало ли такое, чтобы он не пришел ей на помощь? Ответ гласил: нет. Становилось все труднее воскресить в памяти образ Уолтера до лечения: зомби в сочетании с вопящим маньяком? Всю жизнь его «неприятности с законом» были настолько ужасны, что начиная с тринадцатого дня рождения все его правонарушения совершались в пределах какого-нибудь центра для содержания под стражей. Он был родом из горных штатов, где имелись тюрьмы для закоренелых преступников, но Уолтер был единственным в своем роде. После того как он захватил конвоира и двух арестантов, забаррикадировался в камере и замучил их до смерти, люди боялись приближаться к нему. Меньшие меры предосторожности предпринимались при кормлении тигров или горилл в зоопарке, потому что те были более предсказуемы. В ходе своего последнего приступа безумия Уолтер буквально разорвал на мелкие куски своего собрата-заключенного.

Прочтя о нем в журнале в 1962 году, Джесс Уэйнфлит трудилась не покладая рук, чтобы добиться перевода Уолтера Дженкинса в Психушку. Преодолевать барьеры федеральной юрисдикции и юрисдикции штата было делом кошмарным, но ни одна тюрьма не хотела иметь его у себя, а Психушка, специально модернизированная в 1960 году для таких Уолтеров Дженкинсов пенетенциарного мира, фактически зарабатывала для штата деньги, забирая заключенных со всей страны. Главный тюремный надзиратель Ханраан провернул сделку, в результате которой выторговал увеличение штата сотрудников Психушки, и Джесс Уэйнфлит получила Уолтера Дженкинса. Главная причина ее приятного волнения заключалась в двух факторах. Первый: нейрохирурги решили, что он не является кандидатом на проведение префронтальной лоботомии, и второй: дабы установить состояние его мозга, он был полностью обследован с помощью всех известных тестов в ходе поездки в Монреаль, во время которой его обильно пичкали лекарствами. Насколько смогли установить всевозможные тесты, в том числе ангиограммы, пневмоэнцефалограммы, вентрикулограммы, мозг Уолтера был нормален.

История о том, как доктор Уэйнфлит очеловечивает этого монстра, стала легендой в определенных кругах, хотя это случилось не за один день. Процесс занял четыре года. К концу этих четырех лет Уолтер стал способным к рассуждению человеческим существом, которого нельзя было спровоцировать на маниакальную ярость; он был очень умным и способным человеком, который читал хорошие книги, наслаждался классической музыкой и умел на удивление четко выражать свои мысли. Это последнее качество Уолтера, способность хорошо говорить, поражало всех, поскольку показывало, что даже во время худших приступов безумия какая-то часть его мозга сохраняла способность логически мыслить.

Его «исцеление» произошло почти три года назад и с тех пор не знало никаких сбоев. Статус Уолтера повысился от доверенного узника до неофициального помощника доктора Уэйнфлит, чьи методы и приемы он знал даже лучше, чем ее коллеги-психиатры. За эти годы она написала по нему в общей сложности девять работ и теперь использовала его как неопровержимое доказательство своих теорий, которые имели отношение к превращению хорошо известных нейронных проводящих путей в каналы для осуществления функций, далеких от их основных. Конечно, Джесс принесла в свою работу по Уолтеру одно ценное качество, с которым никто другой в этой области не мог надеяться сравниться: свое знание церебральной анатомии, особенно ядер центральной нервной системы и областей ниже неокортекса мозга. Джесс Уэйнфлит была не просто психиатром, но также нейроанатомом и нейрохирургом.

В известном смысле Уолтер прославился, и по большей части тем, что его медицинский случай был первым и единственным, а опыт его излечения не распространялся на большое число пациентов. Для Джесс Уолтер был эквивалентом расщепления атома.

Ее сейф был закрыт – благослови Бог Уолтера! Если бы он не вошел, Джесс бы заснула за письменным столом, в окружении папок, к которым только она и Уолтер имели доступ. Каждый мог бы взять документы и воспользоваться фотокопировальным аппаратом…

Никого, кроме самой Джесс, не касалось, к примеру, каков коэффициент умственного развития Уолтера или как продвигается ее исследование находящихся в мозге центров ярости – длинный, длинный перечень собранных данных, которые находились только здесь, в этих папках. Ей принадлежало единоличное командование, и она твердо намеревалась сохранить его за собой. В коем намерении Уолтер Дженкинс был ее самым ценным союзником.

Иви все-таки приехала на ленч, хотя Делия и сомневалась в этом, учитывая исповедальный характер разговоров на вечере. Все еще чувствуя в голове дурман после вчерашней музыки и общения, детектив не слишком заморачивалась по поводу своего обеденного меню – в нем были лишь поджаренные бутерброды с сыром, минеральная вода и хороший кофе.

– С завтрашней недели надо переходить на осенние модели, – сказала Иви, которая, похоже, с удовольствием восприняла простоту меню, – а Ра все еще действует в летнем режиме. Платья для подружек невесты из узорчатого муслина в стиле Джейн Остин, хотя, конечно, то, что Джейн Остин называла муслином, сильно отличается от нашего. Мейбл не станет жаловаться, но Мэйвис и Марго раскапризничаются.

– Мейбл? Мэйвис и Марго? – непонимающе переспросила Делия.

Иви рассмеялась.

– Манекены в витрине, дорогая! Мейбл – это невеста, Мэйвис и Марго – ее подружки. Обожаю свадьбы!

Вчерашнего настроения как не бывало; сегодняшняя Иви казалась довольной и счастливой. Это поставило Делию в затруднительное положение: следует ли затрагивать деликатную тему или же лучше не будить спящую собаку? Нынешнее поведение Иви подсказывало, что лучше не будить; Делия решила посмотреть, куда повернет сегодняшний разговор. Они уже съели сэндвичи и теперь сидели у окна.

– Как давно ты работаешь в «Свадебных платьях Ра Танаиса»?

– С тех пор, как этот салон открылся – четырнадцать лет, – просияв, ответила Иви. – Свадьба – это великий день для каждой женщины, и моя задача погружаться в самую гущу планов, доводов, мечтаний, возможностей и невозможностей. Знаешь, клиенты «Свадебных платьев Ра Танаиса» не просто покупают подвенечный наряд и что-нибудь для подружек невесты. Мы одеваем также мать невесты и мать жениха, не говоря уже о том, что у нас есть целый отдел, который занимается координированием цветовых тем, рекомендует место проведения свадьбы, дает приблизительную оценку стоимости. Ты понятия не имеешь, как много люди готовы заплатить, чтобы устроить свадьбу, и я всегда чувствую, что это часть моих обязанностей – предупредить их о том, каковы будут затраты.

– Что ж, это немного похоже на отправку ребенка в колледж, не так ли? – спросила Делия, восхищенная. – Тут, вероятно, горы скрытых издержек. Я рада, что кто-то говорит им, в какую сумму выльется счет, прежде чем они влезут в долги.

– Вообще-то самые прелестные свадьбы часто наименее затратные. Когда пускают пыль в глаза, лучше на это не смотреть.

Делии в голову пришла совершенно новая мысль.

– Иви, а ты посещаешь сами свадьбы?

У Иви был удивленный вид.

– Если они в пределах досягаемости – всегда. Я веду альбомы фотографий и газетных вырезок. Эти альбомы могут быть очень полезны, поскольку множество невест не очень-то представляют себе, чего хотят. Я усаживаю их с парочкой альбомов с фотографиями свадеб разного ценового диапазона и велю показать мне тот наряд, который им нравится.

– Подумать только, ведь все это изначально предназначалось лишь для того, чтобы мужчина мог быть уверен, что его невеста нетронутая девственница!

– Это просто еще один способ выразить, что дети этого мужчины именно его дети. Чтобы быть уверенным в этом, он должен жениться на девственнице и затем сделать так, чтобы она не могла ему изменять, – сказала Иви.

– Какая тоска!

– Но очень жизненная ситуация, согласись, Делия. Мужчина жаждет быть уверенным, что его дети действительно его, и старается изо всех сил в этом убедиться.

– Что ж, я думаю, очень скоро появится железный тест на отцовство, – предположила Делия. – Пол Бахман из нашей криминалистической лаборатории говорит, что открытие ДНК и РНК – это прорыв во всех направлениях, так что больше не будет тупиковых ситуаций.

Она посмотрела на сегодняшнюю Иви с уколом сожаления, потому что уже приняла решение: вчерашний предмет разговора необходимо затронуть.

– Когда я увидела тебя вчера, Иви, дорогая, ты была очень расстроена и начала рассказывать мне о своем отце, Айворе. Но когда ты сказала мне, что он был одновременно и гетеросексуалом, и гомосексуалом, я тебя оборвала: там было неподходящее место и время для этой истории. И сейчас я напоминаю о твоем огорчении только по одной причине: я убеждена, что тебе нужно поделиться им со мной. Не знаю, почему, но я хочу услышать эту историю. Расскажи мне!

К удивлению Делии, настроение Иви не упало; судя по виду, она испытала облегчение, даже воодушевление.

– Спасибо, Делия, за то, что подняла эту тему. Признаюсь, если бы ты этого не сделала, я бы не нашла в себе смелости завести об этом речь. Айвор! Мой ужасный отец… Что труднее всего вписывается в его образ, так это наша мать. Я все мозги вывихнула, выискивая причину, почему он из всех людей выбрал себе в жены простецкую бабу огромных размеров, но так ничего и не придумала. Он не относился к ней как к жене, тем не менее не делал секрета из того факта, что она его жена.

– Ты ее любила, Иви? Называла ее мамой?

– О, я была так сбита с толку, Делия! У детей нет других критериев, кроме собственного опыта, а я никогда не видела других детей и даже других взрослых, кроме тех, что жили в Большом Басквоше и Малом Басквоше. Мне сказали, что эта громадная женщина моя мать, но я называла ее мэм, как называли ее слуги. Что же касается моих чувств – она меня пугала. О, не в том смысле, что она была злобной! Но с ней невозможно было разговаривать, особенно на детском уровне. Люди думают, что это странно, они, похоже, уверены, что собственная ребячливость мэм должна была облегчать ей общение с детьми, но это было не так.

– Вчера ты сказала, что помнишь события, которые произошли, когда доктор Нелл была жива, – подтолкнула Делия.

– О, я помню события, происходившие до смерти Антонио Третьего в 1920 году! – сказала Иви, прибавляя к своему возрасту столько лет, что Делия, глядя на нее, просто не могла в это поверить. – Айвор всегда всем заправлял: он командовал Антонио, затем доктором Нелл, а позже – и Фенеллой, второй Нелл. Я говорила тебе, что он слегка помешался после исчезновения доктора Нелл, разыскивая ее завещание, которое так и не было найдено, но как только воцарилась Фенелла, он снова занял подобающее ему место. Оглядываясь назад, я с очевидностью вижу, что у него была интрижка с доктором Нелл и другая – с Фенеллой, но у него были также интрижки и с красивыми молодыми людьми.

Живо заинтересованная, но озадаченная, Делия нахмурилась.

– Каким образом красивые молодые люди вписываются в общий ход событий? – спросила она.

– Айвор притягивал их к себе, как лампа притягивает мотыльков, – пояснила Иви. – Я предполагаю, он ездил куда-то, где они собирались, и выхватывал одного. Затем привозил его домой, в Малый Басквош. С того времени, как в права наследства вступила доктор Нелл, моя мать жила в Басквош-мэнор на правах кого-то вроде помощницы или компаньонки – может быть, доктор Нелл ее жалела, я не знаю. Фенелла тоже позволила ей остаться, и это означало, что Малый Басквош был всегда местом, где Айвор обделывал свои интрижки с молодыми людьми.

– А где жила ты, Иви?

– В Малом Басквоше. Я ненавидела большой особняк, думаю, потому, что там жила мэм, и по сей день я ненавижу этот дом! Иви, которую ты встретила там вчера вечером, была Иви времен доктора Нелл, мэм и Фенеллы. Как только я туда вхожу, воспоминания возвращаются, наплывают потоком, как женщины на распродаже. – Иви улыбнулась, а ее васильковые глаза выразили умиротворение. – О, кроме тех случаев, когда я готовлю, – прибавила она. – Стряпня делает барский дом сносным.

– Вернись к своей истории, – попросила Делия. – Ты еще не закончила.

– А ты не дашь мне увильнуть, правда? Верно, история еще не закончена. Мэм забеременела Ра, который должен был родиться ближе к концу двадцать девятого года. Примерно за три месяца до этого разыскали Фенеллу, и она унаследовала имение доктора Нелл. Фенелла тоже была беременна – их младенцы оба родились второго ноября с разницей примерно в час. Сыном Фенеллы был Руфус. Мэм умерла, упав с большой лестницы, когда Ра было всего несколько месяцев. Фенелла забрала Ра и воспитала его вместе с Руфусом, как братьев, поэтому мои контакты с Ра-ребенком были ограниченны. Я застряла в Малом Басквоше с Айвором и его актуальной молодой красивой пассией – иногда женского пола, чаще мужского.

– Которого красивого молодого человека ты любила? – спросила Делия. – Хоть ты и монументальна, Иви, но весьма привлекательна. Если Айвор был бисексуален, определенно, некоторые из его молодых любовников тоже были бисексуальны.

– Совершенно верно! – воскликнула Иви, ударяя в ладоши. – Его звали Лэнс Гудвин, он изнутри был так же красив, как и снаружи – темные волосы, темные глаза, оливковая кожа, изумительное тело. И нежная, любящая душа, Делия, вот на что я так запала! Конечно, он мечтал попасть на сцену – именно таким образом Айвор обычно залавливал ему подобных. Люди так наивны, особенно красивые. Характер Лэнса привлекал Айвора даже больше, чем его внешность, – он любил развращать невинных, поэтому большинство его мужчин были неопытны. Возможно, в эту схему вписывается также и мэм? Айвор, старающийся развратить какое-нибудь инфантильное существо?

– Да, это возможно, – ответила Делия, – но недоказуемо.

– Он преуспел в развращении Лэнса, который в итоге с презрением отверг меня в пользу моего отца. Отвратительно, не правда ли? Я была безутешна в то время и порезала себе вены. Поправлялась я медленно.

– Но в конце концов ты все же излечилась, если не считать твою нелюбовь к Басквошу.

– Смерть Айвора в 1934-м тоже пошла мне на пользу.

– Когда ты узнала Ра и Руфуса?

– После смерти Айвора, хотя Фенелла никогда меня не любила и не поощряла братско-сестринскую близость. На самом деле я как следует познакомилась с Ра и Руфусом только после смерти Фенеллы в 1950-м. С тех пор мы более чем компенсировали себе потерянные годы.

– Тебя, должно быть, приятно возбуждает то, что ты часть корпорации Ра Танаиса. Не говоря уже о свадьбах.

– Я могла бы написать книгу о свадьбах, – засмеялась Иви.

– Почему же не напишешь?

Иви выглядела потрясенной.

– Нет, никогда! Худшие трагедии составили бы самое интересное чтение.

– Трагедии обычно не ассоциируются со свадьбами, Иви, дорогая.

– Я видела двух девушек, которые овдовели еще до того, как вышли из церкви. Один бедный жених умер от сердечного приступа перед алтарем, а один был застрелен бывшим дружком его жены.

– Бр! Грязная сторона жизни может вторгнуться куда угодно.

Иви захихикала.

– Делия, дорогая, под поверхностью самой гламурной, самой пышной свадьбы кипит бог знает что – от неприязни матери жениха к невесте до отчаяния подружки невесты, которая не верит, что сама когда-нибудь станет новобрачной. За все это я люблю мою работу, обожаю моего брата и его мир, и жалею Джесс за ту беспощадную компульсивность, которая заставляет ее подстегивать себя, как я подозреваю, без особой надежды на благодарность.

– А что ты чувствуешь по поводу детектива Делии, которая вытянула из тебя твою историю?

– Я ее люблю, но не жалею.

И это комплимент, решила Делия после ухода Иви. Интересно, что она жалеет Джесс.

Понедельник, 11 августа 1969 года

С благоговейным изумлением вглядывался Эйб Голдберг в лежащие на наклонной чертежной доске четыре портрета, написанные акриловыми красками. Изобразив только голову, шею и часть плеч, Хэнк Джонс сделал их размером с голову Ра Танаиса, то есть побольше, чем привычные фотопортреты размером восемь на десять дюймов. И как же прав оказался этот необычный парень! Исполненные в матовых тонах, мастерской рукой, четыре неизвестных молодых человека, несмотря на явные черты сходства, заметно отличались друг от друга.

– Природный цвет волос Джеймса Доу имел в себе достаточно рыжины, чтобы намекать на веснушки, – рассказывал Хэнк, – поэтому я слегка ими его припудрил. Это не те ужасные веснушки, какие бывают у человека с морковным цветом волос, а более легкие, которые идут в паре с золотисто-каштановыми волосами. Джон Доу Третий и Джон Доу Четвертый оба имели несколько светлых прядей на черепах, вот почему в конце концов я написал четыре портрета – Джона Третьего, Джона Четвертого, Джеймса и Джеба. Я сделал также карандашные наброски Джеба, чтобы дать вам возможность увидеть собственными глазами, что в цвете это выглядит гораздо лучше.

– Они великолепны, Хэнк, – хрипло проговорил Эйб, ослепленный перспективами, какие открывал этот понедельник. Все выходные он прожил без единой сигареты, и вот теперь его одарили произведением такого качества! Даже его уши и шея ощущали себя прекрасно: он нашел время сделать себе приличную стрижку. Пускай помешанные на моде подростки щеголяют стрижками в духе принца Вэлианта[24]! Бетти было сказано, что отныне он будет придерживаться коротких волос на затылке и по бокам.

Все четыре Доу оказались красивы до женоподобия, хотя с возрастом и приходом зрелости женственности в них бы убавилось. В двадцать лет мужчина далек от физиологической зрелости; ему должно перевалить за тридцать, прежде чем он заматереет.

Волосы Джеба были острижены по моде 1969 года, с отдельными выгоревшими на солнце прядями светло-коричневого цвета. Кожа была слегка загорелой, губы полные и темно-красные с розоватым оттенком; у него имелись складка на правой щеке и ямочка посреди подбородка, а его нос на карандашном профильном портрете был совершенно прямым и идеальной длины. Картину дополняли изогнутые темные брови и опушенные длинными темными ресницами ярко-синие глаза.

Джеймс имел золотисто-каштановые волосы и легкую россыпь веснушек; его кожа оказалась розовее и более светящейся, нос – изрядно вздернутым, а брови – скорее домиком, чем выгнутыми. Хэнк придал его глазам зеленоватый оттенок, но при этом они все же оставались голубыми. У него были две ямочки – на правой щеке и на подбородке.

Джон Доу Четвертый имел светлые волосы, кожу более темную, очень голубые глаза, нос слегка с горбинкой, ямочки на обеих щеках и выгнутые дугой брови, но не имел ямочки на подбородке. Джон Доу Третий обладал испещренными русыми прожилками волосами, прямым носом, голубыми глазами, выгнутыми бровями и ямочками на подбородке и на правой щеке.

– Я сделал еще один рисунок, основываясь на Джебе, – робко добавил Хэнк, – но ты можешь его сжечь, Эйб, если хочешь. Это человек, под внешность которого убийца, я думаю, хочет их подогнать, если ты понимаешь, что я имею в виду. К примеру, перекрашивая им волосы в черный цвет. Сдается мне, что ему нравились ямки на подбородке и на правой щеке, и он предпочитал изогнутые брови бровям домиком. Я придал ему голубейшие глаза и назвал его Доу Желанный.

Хэнк выложил перед Эйбом еще один рисунок, сделанный красками. Он постарался придать портрету индивидуальность, тем не менее, как ни странно, как раз индивидуальности он был лишен; тайна была глубже, чем могла изобразить кисть Хэнка. Живость колорита сделала это лицо захватывающе красивым, хотя по сути оно представляло собой необожженную глину.

К чертежной доске подошли Лиам и Тони и по очереди осмотрели работы; ни один не сказал ни слова, они лишь обменялись взглядами. Этот странный парень был гением.

– Я велю их перефотографировать, – сказал Эйб, – но могу сказать тебе, где окажутся оригиналы.

– В архивах на Кэтерби-стрит, – беспечно заключил Хэнк.

– Ничего подобного. Они станут совместным рождественским подарком от отдела судмедэкспертизы и детективного отдела комиссару. Стены его кабинета нуждаются в каких-нибудь приличных произведениях искусства, и ему будет приятно, что это коп-арт.

– Эйб тоже умеет подлизываться, – ухмыльнулся Лиам.

Хэнк, оборачивающий каждый рисунок восковой бумагой, порозовел от удовольствия. Вау! Его искусство на стенах кабинета комиссара!

По дороге в отдел фотографии они встретили Делию.

– Ты в унынии, Дилз? – спросил Эйб.

– Абсолютно. Я уверена, что студийные портреты Женщин-теней ничего не значат.

– Выше нос, ответ где-то рядом!

Ра и Руфус приготовились принять Эйба Голдберга. Главным моментом здесь было удостовериться, что круглые булочки с хрустящей корочкой являются свежеиспеченными, а салат из лобстера идеально приправлен, ведь Эйб обещал прийти на ленч.

Чувствуя себя тертым калачом, Эйб на сей раз потребовал, чтобы ему устроили гран-тур по Басквош-мэнор и показали каждый закоулок.

– Этот дом стал подарком судьбы, – сказал Ра, ведя Эйба по верхнему этажу. – В пору его расцвета требовалось тридцать три человека домашней прислуги – внизу, наверху, в покоях миледи, тра-ля-ля-ля-ля. Шесть пар рук только в кухне! Этот этаж представлял собой лабиринт тесных комнатенок, которые я скорее назвал бы крупногабаритными чуланами. Покои мужчин и женщин располагались по отдельности. Дворецкий всегда был пьяницей, но экономка – настоящей тюремной надзирательницей, которая правила железной рукой. Когда мы унаследовали дом, этот этаж уже был закрыт, но он пребывал в хорошем состоянии, и мы обрели чудесное хранилище для наших костюмов – в сущности, наличие этого этажа подвигло нас заняться бизнесом по прокату костюмов.

Ра открыл дверь с надписью «Вальгалла»[25], и глазам Эйба предстали вешалки, на которых, как он предположил, висели костюмы викингов, вплоть до шлемов с крыльями или рогами.

– Они получают возможность проветриться всякий раз, когда оперный театр ставит вагнеровский цикл «Кольцо Нибелунгов», – пояснил Руфус.

За дверью с надписью «Крестовые походы» скрывались рыцарские доспехи, в том числе броня для нескольких лошадей, а комната с надписью «Кавалер» содержала атласы и кружева Англии эпохи Стюартов.

– Женские костюмы хранятся отдельно от мужских, – сказал Ра. – Оперные театры нас особенно любят.

– Уход за всем этим, должно быть, страшное дело, – предположил ошеломленный Эйб. – Чистка, ремонт, логистика.

– Нам принадлежит многоквартирное жилое здание на Миллстоун-стрит, где проживает наш персонал, – именно поэтому у нас тут имеется приличная парковка. Менеджмент там не живет, но всегда находятся молодые люди, ищущие работу на периферии шоу-бизнеса, и они действительно кое-чему обучаются, работая здесь. Мы с Ра ведем много дел.

– Я никогда не думал о вас как о крупном работодателе, Ра.

– Мало кто думает, да и с какой бы стати, в самом деле?

Они уселись в комнате, которую Эйб про себя назвал Комнатой Мэй Уэст, и стали есть ленч, запивая его искрящейся минеральной водой, потом пили кофе, после чего приступили к делу.

– Мне нужна пустая часть стены или экран футов шести в ширину, – сказал Эйб, похлопывая по своему массивному кейсу, – где-нибудь поближе к свету. Я прилеплю их пластилином, который не оставляет следов. Проводите меня к такому месту, а затем оставьте одного, пока я не закончу. Я не хочу, чтобы вы подглядывали раньше времени, хорошо?

– Ладно, – с мрачной серьезностью ответил Руфус.

Показав Эйбу залитый светом коридор, заканчивающийся пустой стеной, идеальной для его целей, Ра и Руфус удалились, чтобы убрать со стола остатки ленча.

– Все готово! – позвал Эйб.

К сожалению, коридор был слишком узок, чтобы полностью увидеть их лица, когда они смотрели на рисунки; Эйбу пришлось довольствоваться антенной, настроенной на дыхание, мельчайшие телодвижения, дрожание воздуха. Впрочем, это оказалось ни к чему.

– Боже правый! – воскликнул Ра.

– Боже правый! – эхом отозвался Руфус.

– Кого из этих людей вы знаете? – спросил Эйб.

– Всех! – крикнул Ра. – Пожалуй, мне лучше сесть, Эйб. Чем ты выше, тем больнее падать. Пожалуйста!

Руфус подошел и стал сбоку от Ра, принимая на себя часть его веса, не беспокоясь об отодвинутом в сторону Эйбе.

– Принесите картинки, – попросил Руфус.

Наполовину поддерживаемый им, Ра ощупью прошел вдоль стены мимо нескольких дверей, прежде чем его друг открыл дверь в гостиную, которая также функционировала как библиотека. Руфус усадил его в кресло для отдыха, выдвигая подставку для ног и сгибая ноги Ра в коленях. Эйб же тем временем нашел передвижной столик с напитками и налил в бокал бренди.

– Вот, Ра, выпейте немного. Это вас взбодрит.

– Да, Ра, выпей это – немедленно! – выпалил Руфус. Через плечо он бросил Эйбу: – Он подобен всем крупным людям: некоторые части тела не слишком хорошо работают.

– Может быть, врача?

Руфус бросил на друга острый взгляд и покачал головой.

– Нет, бренди будет довольно.

– Мне жаль, что так получилось, я бы не действовал столь прямолинейно, если бы предполагал, что картинки вызовут такой шок. Честное слово, ребята, это не был полицейский трюк, я бы не стал проделывать его с людьми, с которыми преломил хлеб, – сказал Эйб, чувствуя себя гнусно, но все равно ликуя.

– Мы это знаем, – кивнул Руфус, пытаясь улыбнуться. – Господи, Эйб, ну и шок! Эти восхитительные молодые люди – они жертвы?

– Ра способен это выслушать? Не лучше ли мне прийти позже?

– К черту! – воскликнул Ра, лицо которого понемногу обретало цвет. Он опустил подставку для ног и выпрямился в кресле. – Все нормально, Эйб, я бы предпочел, чтобы мы покончили с этим сейчас. – Он ощупью нашел руку Руфуса и сжал ее. – Сядьте, оба. Я в порядке, только дайте мне пару минут перевести дыхание.

Опускаясь в кресло, Эйб подумал, что и Ра и Руфус скорее возьмут себя в руки, если отвлекутся от темы Доу. Его блестящие глаза остановились на Руфусе:

– Вы, кажется, не слишком довольны своей новой постановкой бродвейского мюзикла, не так ли? – спросил он.

– Довольны примерно так же, как гурман куском сухаря, а это настоящий сухарь, – ответил Руфус, подхватывая спасательный круг Эйба. – Времена меняются, Эйб. Поставьте сейчас, в шестьдесят девятом, мюзикл «Твоя пушка у Энни»[26], и я бы посмотрел, что за хит из него получится. Мюзикл «Волосы» положил начало новому тренду, и экспериментальные постановки с каждым месяцем становятся все пикантнее. Секс и обнаженка – вот что теперь востребовано. Хотя авторы нашей постановки имеют большой послужной список и уж точно не оскандалятся. Если бы вы спросили доктора Джесс Уэйнфлит, она, вероятно, рассказала бы вам, что и наши мозги эволюционируют, чтобы перерабатывать информацию со все возрастающей скоростью, так что старый тип шоу со вставными номерами отмирает. Люди все больше хотят, чтобы во время музыкального номера действие продолжалось. «Вестайдская история» – это не просто история Ромео и Джульетты: Джером Роббинс сделал танец по-настоящему волнующим, а Боб Фосс[27] наэлектризовал весь Бродвей. «Король Кофетуа» кажется нам старым и избитым, Эйб, только и всего. Это тип шоу пятидесятых годов.

– Довольно, довольно! – сказал Ра и направил свои огромные стопы к обычному креслу.

– Я пошлю вам и вашей жене билеты на лучшие места на премьеру, – пообещал Руфус.

– Поскольку мы театралы пятидесятых, нам это понравится. Готовы, Ра?

– Глаза немного на мокром месте, но в целом нормально. – Ра протянул руки и забрал у Эйба четыре картинки. Поднял повыше портрет Джеба Доу. – Это Ник Мур. Возраст – лет девятнадцать. Он пробыл с нами около полугода, уехал в марте, чтобы отправиться в Лос-Анджелес и попытать счастье в кино. – Ра подождал, пока Эйб закончит делать заметки в своей записной книжке, затем взялся за портрет Джеймса Доу. – Это Джин Бирбаум. Возраст – двадцать один год. Он был с нами… о, три или четыре месяца в прошлом году, уволился в сентябре шестьдесят восьмого, после того как прошел успешное прослушивание на ведущую роль в пьесе в Калгари, своем родном городе. Довольно много наших юношей родом из Канады. – Он взял портрет Джона Доу Четвертого. – Этот парень тоже был канадец. Его звали Морган Лейк. Возраст, насколько я помню, двадцать лет. Он был из Торонто, пробыл с нами девять месяцев, затем уехал к себе на север. Он уволился где-то в конце шестьдесят седьмого года. У Ника Греко есть все их данные – номера социального страхования, копии налоговой формы. Мы позовем его.

Эйб усердно царапал в блокноте, затем остановился и посмотрел вопросительно.

Ра взял портрет Джона Доу Третьего.

– Здесь нет разительного сходства, но, как ты считаешь, Руфус, это не Рейф Кэрон?

– Да, кажется, это Рейф, – тихо ответил Руфус.

– Тогда, значит, он был с нами в начале шестьдесят седьмого, уехал в районе февраля. Ему было где-то лет двадцать. Парень оказался настолько амбициозен, что просто пугал, это я хорошо помню. Танцор, и хороший, но, к сожалению, имел тощие ноги – он постоянно старался накачать свои икры. Я думаю, он уехал на Западное побережье.

– Ни одно из этих лиц или имен не числилось у нас пропавшими без вести.

– Откровенно говоря, меня бы удивило, если бы они ими числились, – сказал Ра, теперь уже вполне обретший свой нормальный вид. – В этом возрасте и с такой внешностью ребятишки обоих полов имеют страсть к путешествиям. Двадцать с небольшим – это возраст поисков своего звездного часа, большого прорыва. Который, конечно, не может прийти, когда они так молоды. Тебе надо работать над своей игрой и образом, ты должен примелькаться у режиссеров, проводящих кастинги, агенты должны взять тебя на заметку – ловушек и подводных камней легион. Всегда прибавляйте минимум пять лет к тому возрасту, в каком якобы пришел успех. Рок-звезды моложе, но эти субчики не околачиваются вокруг актерских подъездов и диванов в кабинете продюсера. И хотя обычно именно девушки-соискательницы становятся предметом описываемых журналистами трагедий, существует не меньше юношей-соискателей, которые терпят поражения. И я догадываюсь, что из этих бедных парнишек не получились даже красивые трупы.

– Все, что угодно, кроме этого, – кивнул Эйб. – Я так понимаю, их родители могут и не знать, что они пропали?

– Мало кто из ребят, что проходят через нас, даже признают, что у них есть родители, – ответил Руфус. – Карьера, основанная на лице и фигуре, обычно не получает родительского благословения. Мамы и папы хотят, чтобы их дети имели стабильную работу и перспективное будущее. В результате большинство детей покидают дом в немилости, если не вдрызг разругавшись.

– Да, я понимаю. Есть еще кто-нибудь, кто, по вашему мнению, мог пропасть?

– Ни один не приходит на ум, Эйб.

– Сколько в году таких юнцов проходит через Басквош?

– В шестьдесят восьмом их было сорок два. Один пробыл неделю, самый длительный срок был десять месяцев, – сказал Ра. Он начал подниматься на ноги. – Я позвоню Нику Греко.

– Через минуту. У меня есть пятый рисунок, гипотетического лица, которое на самом деле, очевидно, не существует, – сказал Эйб, ныряя рукой в свой кейс за Доу Желанным. – Наш полицейский художник изучил изменения, произведенные над телами молодых людей, и нарисовал портрет человека, которого, как он считает, убийца держал в голове. – Эйб вынул большой плоский конверт и вручил его Руфусу – тот стоял ближе.

Эта комната тоже была хорошо освещена, включая свет, льющийся через стеклянную крышу, но когда конверт переходил из руки Эйба в руку Руфуса, внезапно взметнулся яростный порыв ветра и по стеклянной крыше забарабанил дождь. Руфус, Эйб и Ра подскочили от неожиданности, затем Руфус рассмеялся, как бы устыдившись своей нервозности.

Когда картинка покинула конверт, настала очередь Руфуса побледнеть; он передал ее Ра и привалился к его плечу, зарывшись лицом в шею друга. Обняв левой рукой Руфуса, Ра правой держал на отлете портрет.

– Имя Не, фамилия Известный, – сказал он твердым голосом. – Это мистер Не Известный, отец Руфуса.

У Эйба был наготове второй бокал бренди.

– Мне действительно очень жаль, Ра. Я никак не ожидал, что мой портфель настолько полон потрясений. Как вы узнали, что это мистер Не Известный?

– Вернитесь в фойе и следуйте по коридору, что слева от главной лестницы, пройдите его до конца и откройте дверь с панелью сандерсоновских роз[28]. Вы окажетесь в комнате Фенеллы Карантонио. Наша копия вот этого висит на стене. Принесите ее сюда, – попросил Ра, занятый Руфусом. – К тому времени как вы вернетесь, он придет в чувство.

Эйб вышел; Ра поглаживал рукой прекрасные волосы Руфуса с ритмичной нежностью, и движения эти не менялись, пока тот не шевельнулся, не присел на подлокотник кресла Ра и не перевел дух.

– О, Ра, что нам делать? – шепотом спросил он.

– Держись спокойно, Руфус, любовь моя. Очень спокойно!

– Разумно ли было выступать с таким заявлением? Я в оцепенении, а ты, должно быть, вне себя.

– У нас нет другого выбора, кроме как быть честными, мой дражайший из всех друзей. Бери пример с меня, мы это преодолеем. Не Известный никогда не существовал, и его брат-близнец Никто тоже никогда не существовал. Будем придерживаться правды, такой, какой мы ее знаем. Сейчас моя очередь быть рассудительным, а твоя – смятенным. Помни, всегда только правда! Мы не можем себе позволить запутаться во лжи.

– Дай мне глоток бренди.

Когда Эйб вернулся, то нашел Руфуса все еще прижавшимся к Ра и прихлебывающим коньяк.

– Кто это на самом деле? – спросил он. – Кто-то должен был позировать для портрета, в нем нет ничего мифического. Это реальный человек.

Комната, в которую отправили Эйба, была роскошным будуаром в розовых, белых и красных тонах, с золотом. Тканями служил сандерсоновский текстиль с розами, мебель была в стиле Людовика Пятнадцатого, на полу лежал обюссоновский ковер[29]. Это было в высшей степени женское убежище, рассчитанное на то, чтобы обессилить мужчину в течение пяти минут. Исключение составлял портрет Не Известного, висевший в центре белого пространства, причем его темное и мрачное присутствие не гармонировало со всем остальным, включая сам дух комнаты. Портрет был выполнен одним из тех европейских живописцев, которые все еще понимали приемы мастеров Возрождения и их придерживались. Не то чтобы этот художник умалял достоинства Хэнка Джонса; просто они были продуктами двух очень разных школ. Более старая работа, выполненная маслом, мазками музейного качества, передавала характер Не Известного иначе, чем это сделал Хэнк.

Волосы мужчины были густые, черные, зачесанные со лба назад, они лежали естественными волнами и заканчивались на воротнике. Маленькие, аккуратные уши были прижаты к голове, а очертания черепа принадлежали Адонису. Обильно загорелая кожа придавала облику мужчины определенную твердость, в которой он нуждался – уж слишком деликатны были изгибы его рта и изящество его носа, а скулы соперничали со скулами Юлия Цезаря. Над тонкими дугообразными бровями возвышался широкий и высокий лоб, на подбородке имелась ямочка, и, вероятно, в расслабленном состоянии ямочка образовалась и на правой щеке. Коренная разница между Не Известным и Доу Желанным заключалась в глазах, которые Хэнк изобразил ярко-синими, тогда как глаза Не Известного казались темными. На Фенеллином портрете их назначение заключалось в том, чтобы преобразовывать Люцифера в Мефистофеля: зловещие, полные тайн, само природное зло. Красота в самом своем мужском и страшном проявлении.

– Если когда-нибудь его встретишь, то уже не забудешь, – сказал Эйб, все еще находясь под впечатлением.

– Иногда я убежден, что хорошо его знаю, в другие моменты уверен, что никогда его и не встречал, – проговорил Ра. – Учитывая возраст Фенеллы и тот факт, что он числится отцом Руфуса, никто из нас его не помнит.

– Фенелла сказала, что после того, как она объявила ему о своей беременности, он снял с себя ответственность, и она никогда его больше не видела, – сказал Руфус.

Эйб изучал лицо Руфуса, его же лицо при этом было нахмуренным и напряженным.

– Как я ни стараюсь, не могу найти в вашем облике ничего общего с Не Известным. Вы привлекательный мужчина, но в другом стиле. Вы пошли в Фенеллу?

– Вообще-то нет. Она была очень светловолосая – это ее портрет на верхней площадке главной лестницы.

– В таком случае вы не похожи ни на одного из родителей.

– Я подменыш, ребенок, подкинутый эльфами взамен похищенного, – усмехнулся Руфус. – Но, должно быть, я все-таки ее сын – она оставила мне все свое состояние. Я любил ее, но она начала чахнуть задолго до того, как болезнь взялась за нее по-настоящему, так что это была любовь на расстоянии, если вы понимаете, что я имею в виду. Мы с Ра были воспитаны мамками, няньками, гувернантками и домашними учителями.

Сердце Эйба сжалось.

– Не очень-то семейная жизнь, а?

Руфус рассмеялся.

– На самом деле у нас была семейная жизнь. Мы родились в один и тот же день, и всегда были вместе. Поскольку мы геи, вы, вероятно, думаете, что нас растлили в детстве, но это не так. Мы думаем, мы были просто… рождены гомосексуальными.

Не желая в это углубляться, Эйб сосредоточился на Не Известном.

– Значит, никто, кроме Фенеллы, никогда не знал этого человека?

– Я могу вам сказать только то, это что его всегда окружала аура страха – все его боялись, потому что переняли этот страх у Фенеллы. И кроме того, поблизости был Айвор – еще один тошнотворный образчик. Мы с Руфусом имели обыкновение прятаться, когда он появлялся.

Содрогание такого большого тела, как у Ра, было впечатляющим; Эйб взирал на содрогающегося Ра с изумлением.

– Выходит, тот единственный отец, которого вы все-таки знали, тоже пугал вас обоих?

– До такой степени, что ни один из нас Айвора даже не помнит. Если бы вы показали нам его фотографию, мы бы его не узнали.

– О, это печально! – воскликнул Эйб, думая о собственных сыновьях. Жизнь копа показывала ему почти каждый день, как много на свете плохих родителей, но они с Бетти были твердо убеждены, что их мальчики будут благоденствовать под воздействием правильно составленной смеси из свободы и дисциплины. Пока что это срабатывало, но ключевым тут было слово «работа». – Сколько из ваших людей знает о Не Известном?

– Всякий, кто остается больше чем на месяц, неизбежно должен знать, – сказал Ра. – Мы содержим комнату Фенеллы как своего рода святилище, и наиболее ответственные ребята получают задание неделю-другую за ним ухаживать. Они все видят в портрете некий диссонанс и задают вопросы. Конечно, Иви знает, и Джесс тоже. И давнишние покровители вроде Корнблюмов и четы Тирни.

– Ник Греко, – добавил Руфус; судя по виду, он все еще не отошел от шока.

– Вы рассказываете эту историю, когда они спрашивают?

– Все, как есть, – ответил Ра. – Вся история семьи Карантонио интересна, а Не Известный определенно ее Человек-загадка.

Руфус снова подал голос:

– И все ваши четыре жертвы знали. Каждый из них махал пыльной тряпкой в святилище Фенеллы.

– Когда и как умерла Фенелла?

– В пятидесятом. Нам с Ра уже исполнилось по двадцать лет. Я был ведущим танцором в успешной балетной труппе под названием «Балет Богемия», а Ра, даже не имея профессионального образования, только что открыл свой бутик для крупных женщин в квартале от универмага «Блумингдейл» в Нью-Йорке – «Ра Танаис». Он был по уши в долгах и поставил все что имел на наряды, которые демонстрировал в своих витринах. Они были гениальны! Слух о них распространился быстрее лесного пожара. Мне было скучно в балете, и я хотел работать с Ра. Как ни странно, Ра достиг успеха до того, как умерла Фенелла, где-то месяца за три.

– Вы ожидали, что получите наследство, Руфус?

Выражение глаз цвета хаки не изменилось.

– В то время нет. Фенелла одобряла нашу гомосексуальность, но не хотела, чтобы мы покидали Холломан. Что ж, она умирала, бедняжка, и какой-то частью своего разума мы это понимали, но не хотели об этом думать. О, ссоры не было, но мы знали, что должны выбраться из Холломана, чтобы добиться чего-то в жизни, а проклятие медленного умирания состоит в том, что ты, по сути, никогда не думаешь, что это вообще случится. Что же касается ее денег – она обучала нас на дому, и ни один из нас не ходил в колледж, – то эти деньги не казались нам реальностью. Она никогда не баловала нас дорогими подарками или игрушками и никогда не назначала нам содержание, пока мы жили с ней. – Руфус улыбнулся. – Она не могла бы обойтись с нами лучше, даже если бы старалась, чего, мы думаем, она не делала. Мы отправились в Нью-Йорк в семнадцать лет, пахали, как ишаки, и добились некоторого успеха.

– А болезнь Фенеллы?

– У нее была изнуряющая болезнь. Слово, которое употребляли врачи, было странным для нас – демиелинизация[30]. Способность владеть собственным телом постепенно покидала ее, пока она не дошла до аппарата искусственного дыхания. Это случилось на семнадцатом году нашей жизни, и лично мы ничего не могли поделать, кроме как сидеть у ее постели. Медленная смерть на протяжении многих лет. Мы не гордимся нашим бегством, но да, так мы поступили – сбежали.

– Сколько ей было лет? – спросил Эйб.

– Она родилась в ноябре в тысяча девятьсот восьмом году, в тот самый день, когда ее отец Анджело Карантонио погиб на железнодорожном переезде. Так что в мае пятидесятого ей было сорок два года. – Лицо Руфуса исказилось. – Выглядела она на тысячу. – Руфус посмотрел на Эйба с вызовом в глазах. – Насколько я знаю, полицию в ее смерть никогда не впутывали. Ее лечила орава докторов в течение пятнадцати лет.

– Благодарю вас, – сказал Эйб, обаятельной улыбкой сглаживая вызов в глазах Руфуса. – Я должен был спросить, честное слово.

– Конечно! – воскликнул Ра. – Если взять это ваше дело и то, которое расследует очаровательная Делия, то вы просто купаетесь в пропавших без вести людях обоих полов.

– Я добавляю Не Известного и доктора Нелл Карантонио к нашему списку пропавших людей.

– Эйб, дорогуша, можно нам получить копии рисунков?

– Называть меня дорогушей – это правонарушение, за которое грозит взятие под стражу, так что не советую.

– Упс! – воскликнул Ра с видом нераскаявшегося грешника.

– Ладно, бог с вами! – замахал руками Эйб и отбыл.

Ра и Руфус стояли в фойе, глядя вверх, на громадный портрет Фенеллы, худой, анемичной светловолосой молодой женщины, изображенной в окружении облаков легкого, как дымка, белого тюля.

– Что будем делать? – спросил Руфус.

– А что мы можем сделать?

– По крайней мере, рассказать Иви.

– Это само собой разумеется, но больше некому, не так ли?

– Во всяком случае, не при теперешних непредвиденных осложнениях.

– Иви придет в ужас оттого, что все это могут снова разворошить.

– Будь что будет, – твердым голосом сказал Ра. – На сей раз не может быть спасения от стихии. Эйб Голдберг слишком хорош.

В то время как Эйб плыл на всех парусах, Делия печально сознавала, что все еще сушит весла в ожидании ветра. Она установила, что человек, сделавший студийные фотографии ее Женщин-теней, не имел профессиональных амбиций; он снимал для себя, и только. Теперь ей было больше нечего делать.

После съеденного в одиночестве ленча детектив забралась в свой полицейский автомобиль без опознавательных знаков и отправилась в ХИ и Психушку, поскольку Джесс заверила ее, что не будет занята какой-то определенной работой и обрадуется гостье. Сказать по правде, Делия чувствовала желание проехаться, тогда как Джесс про себя проклинала время, выброшенное на светские любезности.

В качестве тюрьмы Психушка не могла похвалиться размерами; в первоначальной психиатрической лечебнице обитатели жили в ужасающей тесноте, и их насчитывалось сто пятьдесят. Когда в 1960 году была проведена обширная реконструкция, в сотне камер, по одному на камеру, содержалась сотня заключенных в жестких условиях, гораздо более суровых, чем даже в тюрьмах строгого режима. Заключенные тут не имели контакта друг с другом; поддержание их физической формы обеспечивалось несколькими маленькими гимнастическими залами, и они принимали пищу в своих камерах, большая часть которых была обита войлоком. Теперь, когда появился ряд лекарств для того, чтобы их утихомиривать, ухаживать за ними стало менее опасно, но все равно ни один член персонала не назвал бы эту работу милой или спокойной.

Территория занимала пятнадцать акров парковых угодий. Сама Психушка размещалась в двух корпусах, по обеим сторонам единственных ворот, а ХИ находился в трехстах ярдах дальше по асфальтированной дороге, в отдельном корпусе. Почти вся территория представляла собой неиспользуемый участок земли. Причиной тому стали окружающие ее стены, возведенные в 1836 году самими заключенными, таких прочные, толстые и неприступные, что даже в 1960-м, к коему времени эта земля повысилась в цене, никто из облеченных властью не захотел навлекать на себя издержки строительства новых стен для меньшей территории. Бастионы, окружающие Психушку, были тридцати футов высотой, а в ширину такие, что по ним мог бы проехать небольшой автомобиль, и имели десять круглых сторожевых башен, каждая двадцати футов в диаметре. В основании стены и башни были полые. Если посмотреть вниз с вертолета, то очертания стен по форме напоминали слезу, указывающую своим тонким концом на растущий снаружи лес, продолжением которого являлся лесопарк внутри ограды. Все это унылое место представляло собой блюдце, помещенное у северо-западной границы округа Холломан, место, которое редко выбирали для жилья люди: с одной стороны, из-за сырости, а с другой – из-за аэродинамической трубы, возникавшей здесь всякий раз, как начинал дуть суровый северный ветер. Вокруг стен примыкающий участок леса составлял еще пять акров, и оттого лес скрывал из виду все, кроме торчащих сторожевых башен.

Вход располагался со стороны Миллингтон-стрит и выглядел типичным тюремным входом: массивные железные ворота, открывающиеся только за тем, чтобы пропускать автобусы, оборудование и большие грузовики. Были и ворота поменьше – для легковых автомобилей, автофургонов и маленьких грузовиков. И имелась дверь с турникетом – для пешеходов, которая вела в короткий туннель. На задней, внутренней стороне стен располагались разнообразные приемные и офисы, где охранники были вооружены и пистолетами, и полуавтоматическими винтовками. Удобно, что полые стены и большие сторожевые башни можно было использовать в качестве помещений.

Предъявив полицейский значок, Делия проехала внутрь, припарковалась, а затем прошла к указанному ей офису, где оставила свой девятимиллиметровый «парабеллум» и «дешевый ствол» – карманный пистолет небольшого калибра, – после чего спросила доктора Уэйнфлит из ХИ.

ХИ был выстроен с нуля и ухитрялся выглядеть более стильным, чем большинство общественных зданий, хотя имел не вдохновляюще прямоугольную форму и не изобиловал остеклением. Имеющееся там стекло, вероятно, было ударопрочным и безосколочным, учитывая контингент пациентов, что неизбежно делало его очень дорогим. Зато архитектор облицевал стены декоративным камнем, так что посмотреть на здание было приятно.

Витиеватая дорога, ведущая от Психушки к ХИ, оказалась пустынна, если не считать патрульной машины, медленно проехавшей мимо Делии в ту же сторону. Единственный находившийся в поле зрения человек, помимо патрульных, был пешим и большими шагами двигался ей навстречу. Одетый в серую футболку и короткие шорты, он шел босиком и, казалось, не замечал, что августовское солнце плавит асфальт. Подошвы его ступней как будто сделаны из цельного асбеста, подумала детектив. Физически великолепно развитый экземпляр, наводящий на мысли о чем-то армейском, которого совершенно невозможно было принять за заключенного. Кроме того, заключенные не могли свободно перемещаться по территории, даже те, что состояли под постоянным наблюдением в ХИ. И красивый мужчина вдобавок, отметила Делия, когда он приблизился с непроницаемым лицом. Оказывается, он направлялся к ней! В трех футах от нее он остановился и кивнул.

– Сержант Карстерс? – спросил он.

– Да, это я.

– Доктор Уэйнфлит попросила меня вас встретить. Она в данный момент не в своем кабинете, но подойдет туда, как только сможет.

Идеальная учтивость, тем не менее никакого чувства. Кто он?

– Кто вы, сэр? – спросила она вежливым тоном.

– Уолтер Дженкинс. Я помощник доктора Уэйнфлит.

– Приятно с вами познакомиться, мистер Дженкинс.

После этого они шли в молчании. В кабинете Дженкинс усадил Делию в удобное кресло, принес ей кружку кофе, гораздо лучшего, чем сварили бы в большинстве учреждений, и оставил бы ее рассматривать лежавшие на кофейном столике журналы, если бы она дружески не подняла руку.

– Чем занимается помощник доктора Уэйнфлит? – с улыбкой спросила она.

На его лице не отразилось никаких эмоций. Более того, подумала Делия, словно бы нескольким шестеренкам пришлось зацепиться друг за друга, прежде чем ответ был готов.

– Первое и самое главное – кофе, – ответил он, отнюдь не в шутливой манере. – У меня хорошая память, которую она находит большим подспорьем. Доктор говорит, что моя память и ее память хорошо сочетаются и что их объединенная мощь на самом деле больше, чем простая сумма их обоих.

– Не это ли называется гештальтом?

– Да. Вы психиатр? – Он задал вопрос, не выказывая подлинного любопытства, скорее просто для того, чтобы поддержать вращение шестеренок.

– Боже мой, нет! Я из полиции.

Уолтер кивнул, резко развернулся и удалился, слишком быстро, чтобы Делия могла продолжить свое наблюдение.

Через две минуты вошла Джесс, за ней следовал помощник, с предназначавшимся ей кофе в кружке из прекрасного фарфора. Наклонившись, она чмокнула Делию в щеку и одарила Уолтера сияющей улыбкой.

– Спасибо, Уолтер. – Она снова перевела взгляд на Делию. – У тебя с собой ключи от машины, или ты отдала их у ворот?

– Они у меня.

– Дай их Уолтеру, он пригонит твою машину сюда, чтобы избавить от прогулки по этому ужасному солнцу. У тебя твой «Мустанг» или полицейская машина без опознавательных знаков?

– Синий «Форд», парковочное место девять, – ответила она, вручая Уолтеру ключи, и как только он вышел за дверь, добавила: – Какой интересный человек! Я бы очень хотела посмотреть, как наш новый полицейский художник изобразил бы его в красках! Хэнк без ума от роботов.

Все бессознательные мелкие движения Джесс прекратились, словно пораженные какой-то психической молнией; черные оленьи глаза приняли испуганное, даже огорошенное выражение.

– Роботов?

– Нет, это слишком недоброе слово для мистера Дженкинса. Прошу прощения, что я так его обесценила, и кроме того, он оказывает мне такую любезность.

– Почему ты употребила слово «робот»? – настаивала Джесс.

– Отсутствие в нем теплоты? Или лучше сказать эмоций? Он шагал босиком по плавящемуся асфальту, Джесс, и, похоже, не чувствовал боли. Пожалуй, живее всего он напомнил мне идеального солдата – такого, знаешь, беспредельно храброго, потому что полностью лишенного страха, нечувствительного к мелким, незначительным вещам, которые так выбивают из колеи обычных людей. Если бы ты могла его клонировать – разве не над этим бьются генетики? – армия США была бы на седьмом небе.

– В твоих устах он выглядит чудовищем Франкенштейна.

Делия напряглась.

– А что, он таков?

– Нет, но он заключенный. – Джесс прикусила губу. – Видишь, я только что выдала тебе информацию, которую ты не в состоянии измерить или оценить. Случай Уолтера совершенно секретен.

– За свой секрет ты можешь быть спокойна, но объясни.

– Уолтер был настоящим маньяком, страдал манией убийства, но в течение четырех лет я подобрала ключ к его синдрому и излечила больного. Ему все еще есть куда совершенствоваться, но Уолтер, которого ты видишь, находится за миллион миль от прежнего Уолтера. На мою ответственность и с согласия надзирателя Ханраана, Уолтер имеет право свободно перемещаться по Психушке и ее территории – хотя, конечно, он не может выходить за пределы стен даже на миллисекунду. Все знают его и болеют за него, и моя команда в восторге от таких результатов. Беда в том, что стоимость лечения подобного человека почти недопустимо высока, поэтому, прежде чем я смогу продвинуться сколько-нибудь дальше в своих планах в отношении Уолтера, я должна разработать приемы более эффективные и экономичные. Тут правит Тодо с его заботой о деньгах налогоплательщиков, и справедливо. Но я берегу Уолтера как зеницу ока. В каком-то смысле он и есть моя жизнь. Вот почему твое впечатление о нем так важно. Ты ведь не приняла его за заключенного, правда?

– Нет, не приняла. Но я заметила, что с ним что-то не так, – сказала Делия, чувствуя себя неспособной адекватно объяснить, что она имеет в виду. – Он напомнил мне игральный автомат. Задав ему вопрос, я словно потянула за рычаг, и мне показалось, что, прежде чем он ответит, значки долларов, или вишни, или головы клоунов должны с лязганьем выстроиться в ряд. Спешу прибавить, ответит он всегда правильно.

– Уолтер делает успехи – и тут я не выдаю желаемое за действительное! – продолжила Джесс. – Я не могу объяснять тебе с помощью технических терминов, но в общем и целом я занимаюсь тем, что побуждаю его отказываться от тех проводящих путей, по которым раньше двигались его мыслительные процессы, и открывать новые мостики, которых он никогда раньше не касался. Наш мозг перегружен альтернативными маршрутами, которые, похоже, находятся там просто на всякий случай. Так что Уолтер создает себе новую дорожную карту, по которой должны путешествовать его мысли, а я ее проектирую. Его старые пути заводили его в ужасающие тупики, но у его новых будут благодатные и логичные завершения.

Мысли Делии пришли в смятение, причем до такой степени, что она вдруг поняла: пора уходить. Если бы детектив осталась, то могла бы излишне глубоко втянуться в существующую, как она поняла, полемику вокруг глубоко нездоровой головы Уолтера Дженкинса.

– Мне кажется, я слышу свой пейджер, – сымпровизировала она и, подняв с пола свою сумку, начала в ней рыться. Наткнувшись на пейджер, она заставила его зажужжать, затем встревоженно уставилась на него. – Ах, черт! Не успела приехать, как меня требуют назад.

– По крайней мере, твоя машина будет ближе. Уолтер вернется с ключами через секунду, – сказала Джесс, обрадованная, что ее освобождают. Ари Мелос предупреждал, вспомнилось ей, что она слишком приближается к Уолтеру, и потому не может видеть его в перспективе. Ей следовало бы самой заметить эти изъяны в Уолтере, но она не заметила. Следовательно, Джесс все больше привыкает к Уолтеру. Только как отучить себя от этой привычки? Он не был еще готов прожить без нее, они ведь видятся каждый день; когда в шестьдесят восьмом году Джесс уехала в отпуск, Уолтер был возвращен обратно в Психушку, и это навредило ему, так что ей пришлось в этом году отложить свой очередной отпуск и перенести его на весну следующего года.

Когда Делия вышла из дверей ХИ, то нашла свою машину припаркованной рядом и увидела подъезжающего на своем автомобиле доктора Ари Мелоса.

– Я пропустил ваш визит, сержант? – спросил он, вылезая из машины и даже не трудясь ее запереть.

– Мой пейджер зазвонил, увы. Субботний вечер был чудесный, верно?

– Бесспорно, да.

– Я только что встретила интересного члена вашей команды.

– В самом деле? Кого же?

– Уолтера Дженкинса.

– Поразительный случай, – спокойно сказал Мелос.

– Следует ли ему бродить без присмотра?

– В его личном деле пометка «никогда не выпускать», но это, как мы все согласились, означает «не выпускать за пределы тюремных стен». Уолтер больше не одержим мыслью об убийстве, и даже в самых худших своих приступах ярости он был холоден, как Северный полюс. Пешие охранники собраны в группы по пять человек и вооружены до зубов. Он надежно содержится, сержант, уверяю вас. В сущности, Уолтер – это лучшее обоснование существования ХИ, какое только можно придумать. – Он вдруг забеспокоился. – Надеюсь, вы не собираетесь подать жалобу?

– Боже мой, нет! Если доктор Уэйнфлит говорит, что Уолтер безопасен, я принимаю это.

Детектив забралась в машину и отъехала, с удивлением обнаружив, что Уолтер, который, стараясь усесться за руль, должно быть, едва не перерезал себя пополам в талии, произвел необходимую подгонку, чтобы самому вести машину. Он пригнал машину, припарковал ее и затем вернул сиденье в прежнее положение. Немногие люди, действуя в здравом уме, делают это, подумала Делия. И что бы там Джесс ни проделала с мозгами Уолтера, эти мозги определенно выглядят как находящиеся в полном порядке.

А Уолтер, наблюдая из окна второго этажа за тем, как уезжает детектив, оценивал то, что узнал о сидящей за рулем крохотной, коренастой женщине. Ее машина не выглядела и не пахла, как полицейский автомобиль, в то же время на ней были наклейки автосервиса полицейского управления Холломана, так что определенно это была полицейская машина. Не сказать также, что сама посетительница соответствовала стандартам – в смысле роста, веса, здоровья: слишком мала по всем статьям. Так чем же таким она обладала, что все главные шишки считали ее достаточно ценной, чтобы наплевать на стандарты? Она носила с собой девятимиллиметровый пистолет и дамскую игрушку двадцать второго калибра, на два выстрела, посеребренную и с рукояткой, украшенной жемчужинами. Он нашел запасные обоймы и коробку патронов двадцать второго калибра в подлокотнике между передними сиденьями, вместе с бутылкой родниковой воды, двумя плитками темного шоколада и двумя сложенными тряпками. Отделение для перчаток содержало карты, аптечку первой помощи, атлас дорог Коннектикута, документы на машину и запасную пару туфель, каждая в затягивающемся на шнурок хлопковом мешочке. Леди, в допустимых пределах помешанная на аккуратности. На пассажирском сиденье лежала книга, написанная Карлом Сэндбергом, – биография Авраама Линкольна. Согласно местоположению закладки, леди прочла примерно половину.

Она была Врагом. Этот статус не имел ничего общего с ее деятельностью в качестве полицейского или полицейской карьерой; это ощущение угрозы проистекало из его инстинктивного ощущения, что Джесс начинает обнаруживать странную потребность в ней. Уолтер не знал, как назвать то непонятное чувство, которое начинала испытывать Джесс, как не мог и предсказать, во что оно выльется. Оно просто было, и какая-то его часть являлась огромной угрозой для Уолтера. Уолтер знал, что сам он значит для Джесс больше, чем весь ее остальной мир, вместе взятый, и что угроза, несомая Делией, находится за пределами его значимости для Джесс. Но он просто чувствовал, что Делия будет дергать за каждую свободную ниточку, пока все не распустит. Она вносила какой-то неизвестный фактор в жизнь Уолтера – такой, какой никогда не вносила Иви Рамсботтом – но не из-за того, что была копом.

Все еще не в состоянии, несмотря на свое обширное чтение, подыскать подходящие метафоры для того, что и как он чувствует, Уолтер вжился в следующий образ: будто бы он летит на тонких, прозрачных крыльях высоко над массой ползучих насекомых. Джесс дала ему возможность продвинуться так далеко, она показала ему мир мыслей, и его благодарность была столь велика, что он готов был сделать для нее все – все что угодно! А теперь вот в его пространство вторгалась Делия Карстерс, и он не мог обсуждать ее с Джесс; он должен был сам для себя решить, каково ее значение. Потому что, если бы он спросил об этом Джесс, он бы открыл ей слишком многое, выдал бы новые открывшиеся пути на своей карте, о которых доктор не имела понятия. Является ли Делия скоростной автострадой, которая обходит его, пока он отчаянными усилиями старается удержаться на своих тонких прозрачных крыльях? Ведь как бы Уолтер ни сбрасывал со счетов многое другое, он не мог не замечать своего одиночества, пустоты вокруг себя. Разве не твердит ему Джесс каждый день, что его одного недостаточно, что ей нужен по крайней мере еще один человек? Но что за человек? Раньше он думал, что Джесс имеет в виду кого-то вроде него, пока она не начала говорить, что он уникален; после этого он уже не понимал ее. Может, ей нужна какая-нибудь Делия?

Уолтер мог видеть проводящие пути повсюду! Но которые из них были верными? Он не мог прочесть названия улиц!

– Уолтер, с тобой все в порядке? – спросила Джесс, появившись в дверях.

– У меня проблемы с некоторыми из новых проводящих путей, – сказал он.

– Можно мне войти?

– Конечно, пожалуйста.

Она села в кресло у его окна, рукой указывая на второе кресло напротив.

– Садись, Уолтер.

Он сел, но держался скованно.

– С чего мне начать, Джесс?

– С чего хочешь.

– Почему тебе меня не хватает?

– В каком-то смысле тебя бы хватило на миллионы таких, как я, – сказала Джесс голосом мягким и теплым, каким говорила лишь с ним одним, – но тебя мало в том смысле, который связан с другими людьми. Мне нужно найти еще кого-то, чтобы я могла однозначно доказать: то, что я сделала, дабы излечить тебя, я могу сделать и для других подобных тебе людей.

– Но этого Уолтера для тебя достаточно? – спросил он бесцветным голосом.

– Более чем! Для меня, Уолтер, ты стоишь на высоком пьедестале как величайшее событие всей моей жизни! – В ее голосе появилась нотка триумфа, хотя для Уолтера он просто зазвучал громче. – Я отказываюсь бросать исследования! Где-то существует еще один человек, который послужит моей цели, Уолтер, так же, как и твоей! Я хочу увидеть, как тебе будет дарована свобода, как ты будешь признан полноправным гражданином, находящимся на хорошем счету у своей страны.

Уолтер слышал все это и раньше. Прошло уже довольно много времени с тех пор, как он раздражался из-за всякой мелочи (Уолтер с замиранием сердца осознал, что совершенно забыл, как это бывало). То была некая копия Уолтера, приобретение которой отнюдь не было для Джесс счастьем. Он же знает об этом! Что заставило его об этом забыть?

– Джесс, существует так много новых тропинок, – сказал он. – Я все время на распутье. Ты говорила, их будет трудно открыть, это будет настоящая борьба. Но это не так. Открывать их так легко, что я охвачен паническим страхом.

В Джесс кипела гигантская смесь эмоций. Ей хотелось кричать, петь, трубить о своей победе, но бесстрастное лицо Уолтера ее останавливало. Все эти действия только смутят Уолтера, ведь он и понятия не имеет, что именно сейчас сказал.

– Значит, настало время поменять наши методы, – заключила она спокойно. – Мы с тобой должны выработать систему, которая позволит проводящим путям открываться естественно. Они делают это и сейчас, но гораздо быстрее, чем мы ожидали. Мы не хотим замедлять их, Уолтер, а хотим научить тебя справляться с паническим страхом.

Вошел Ари Мелос; Джесс не позаботилась закрыть дверь.

– Понедельничный послеобеденный сеанс? – спросил он.

– Да, – ответила она, стараясь говорить небрежно. – Нам требуется немного уединения, Ари. Закрой дверь, пожалуйста, я забыла это сделать.

Оказавшись снаружи, в коридоре, доктор Аристид Мелос посмотрел на дверь Уолтера, ее сложный замок и некоторое время стоял, нахмурившись. Атмосфера внутри была наэлектризована. Джесс осуществляла очередной прорыв, но он не узнает, в чем тот состоит, пока не прочитает об этом в ее следующей работе, посвященной Уолтеру. Скрытная сука!

Вторник, 12 августа 1969 года

Когда Делия вошла в свой кабинет, она обнаружила в кресле Кармайна Дельмонико. Ноги его были уперты в письменный стол, а на полу возле него крепко спала самая уродливая собака в Холломане, штат Коннектикут. Шеф был в своей рабочей одежде: изящной белой хлопчатобумажной рубашке, расстегнутой у шеи и с закатанными рукавами, серовато-коричневых брюках из хлопчатобумажного твида и грубых замшевых ботинках-дезертах[31].

Глаза Кармайна поблескивали в ответ на выражение громадной радости, бурно отразившейся на лице Делии. Она обрушилась на него и запечатлела на каждой щеке смачный, сдобренный помадой поцелуй, а он ловко усадил ее в ее кресло, а сам пересел в свободное, игнорируя истерику, в которой залился пес при виде Делии.

– Когда ты приехал? – спросила она, похлопывая собаку.

– Вчерашним ночным рейсом, но я поспал в самолете – Майрон посадил меня в первый класс.

– Это немаловажно. Почему ты здесь?

– Я больше не нужен в Калифорнии, Дилз. Мне достало одного дня, чтобы увидеть, как права была София в отношении Дездемоны: та погрузилась в эту жизнь, как умирающий от жажды погружается в мираж, который оказывается реальным. София оказалась права также насчет детей, считающих, что попали в рай для карапузов. Мне понадобилось два дня, чтобы увидеть, что Майрон и София вдвоем могли бы навести мир во всем мире, если бы только мир был достаточно разумен, чтобы их уполномочить. Дездемоне абсолютно нечего делать, кроме как развлекаться тем способом, какой только придет ей в голову, а дети в центре целой толпы помощников, затейников и прочих, как они там называются. Майрон нашел огромную нишу для меня в качестве мальчика на побегушках на студии, и я наслаждался, выполняя чужие поручения. – Он пожал своими огромными плечами. – Потом у Майрона возникли какие-то неприятности – какие-то киношные дела, не спрашивай меня, что именно. Он был вынужден вылететь в Лондон и не мог взять меня с собой. На седьмой день я понял, что бесконтрольный Кармайн является помехой для жены, нуждающейся в нескольких неделях в Сибарисе[32] или каком-то другом месте, исполненном гедонизма[33], и не в состоянии состязаться за внимание своих сыновей с клоуном Бозо, ковбоем Баком, индейцем Тонто, пиратом капитаном Киддом и Флэшем Гордоном с Марса[34]. Так что я полетел домой.

Делия упивалась дорогим ее сердцу лицом.

– Ты благоразумный человек.

– Животные тосковали, и я посчитал, что меня ждет радушный прием – Уинстон сбросил целый фунт после недели пребывания в кошачьей гостинице, бедняга, а Фрэнки превратился в зомби, – сказал Кармайн, водя ступнями по брюху пса Фрэнки, который при этом стонал от удовольствия. – Как насчет ленча в «Мальволио»?

– Конечно.

– Фрэнки, оставайся на хозяйстве, – велел Кармайн, выходя вместе с Делией из комнаты. – Ты сможешь ввести меня в курс дела, как только мы найдем укромный столик.

Без всяких возражений Делия подробно изложила события августа, закончив своим визитом в ХИ и странной реакцией на Уолтера Дженкинса.

– Да, тот парень. – Кармайн, хмурясь, прихлебнул кофе. – Ты о нем, конечно, не слышала, тогда как я знаю его настолько хорошо, насколько можно знать человека, не будучи лично с ним знакомым. Я был в комиссии, которая согласилась передать его Психушке. Его приговорили к пожизненному заключению в другом штате, и тогда он представлял очень редкий случай: мания не прекращалась ни на секунду. Доктор Джесс Уэйнфлит только что скомплектовала Холломанский институт и хотела заполучить Уолтера именно в том виде, в каком он был. Вся база средств психиатрической лечебницы и Холломанского института плюс обильные гранты были вложены в пациента Уолтера. Я думаю, никто не предполагал, что из Уолтера в качестве подопытной морской свинки что-нибудь выйдет: он убил в общей сложности девять своих сотоварищей, также приговоренных к пожизненному сроку, а сверх того еще трех охранников. Ужасные преступления! Тем не менее доктор Уэйнфлит сделала из него нечто вроде человеческого существа.

– Уолтер – любимчик ХИ, – сообщила Делия, – но признаюсь, я не увлеклась им. Я описала его в виде робота, что крайне расстроило Джесс. Она балансировала на грани обиды.

– По мнению сведущих людей, ХИ и Джесс Уэйнфлит занимаются полезным делом. Чистейших маньяков, таких как Дженкинс, единицы. Научные работы Уэйнфлит, касающиеся его, осторожны, она никогда не выдвигает гипотез. Некоторые мои друзья-психиатры убеждены, что она медлит по двум причинам: во-первых, она еще не добыла всего золота из этого прииска по имени Дженкинс, а во-вторых, она ищет второго Дженкинса, чтобы подкрепить успех первого. – Кармайн улыбнулся. – Но довольно об этом! Что насчет Женщин-теней?

– Эйб был гораздо более успешен со своими мужчинами, заморенными голодом, но я не хочу красть его лавры.

– Ты и не можешь. Я уже повидался с ним.

– Что ты думаешь о рисунках Хэнка Джонса?

– Так будут писать художники будущего. Я должен с ним встретиться. Не уходи от темы, Делия! Что Женщины-тени?

– О, Кармайн, и не пытаюсь! По правде говоря, не было никаких подвижек, способных пролить какой-нибудь свет на эту абсолютно непроницаемую тьму, – сказала Делия, являя собой воплощенное страдание.

Уинстон дочиста вылизал миску с сырым мясом; Кармайн улыбнулся при ее виде, когда ставил на пол обед для Фрэнки, но не смилостивился и не дал Уинстону больше. Не то чтобы он намеревался сажать животное на диету, что он расценивал как жестокость, тем более что дух замирал при мысли, что Уинстон целую неделю практически ничего не ел. Это была отрицательная сторона содержания животных; когда приходится временно помещать их в приют, они беспокоятся, вне зависимости от того, насколько роскошна эта гостиница. Кто бы мог подумать, что Уинстон будет горевать.

Когда Кармайн уселся в свое непомерно большое кресло, Уинстон угнездился у него на коленях, а Фрэнки вжался в сиденье рядом с ним. На столе перед Кармайном лежала стопка папок, и у него было время над ними подумать.

Это Дездемона отослала его домой. Где бы он был без Дездемоны, его славного линейного корабля, чья носовая часть гордо рассекает волны, когда судно движется на всех парусах? «Что ж, сейчас ей требуется постоять на приколе, – углубился он в свою метафору, – а длительный капитальный ремонт невозможен, если одновременно ей надо беспокоиться о муже или двух находящихся в приюте питомцах».

– Ты отправляешься домой, любовь моя, – заявила она без обиняков. – Твои билеты у мисс Монсон, шофер позвонит ей в офис и заберет их по дороге в аэропорт. Кончита упаковала твои чемоданы, так что тебе требуется лишь собрать свой портфель. – Дездемона чмокнула мужа в лоб. – Я чувствую себя хорошо, но опыт научил меня, что если я не останусь здесь достаточно долго, то ослабею, как только снова попаду домой. Ты занимался со мной любовью так много раз за эту неделю, что я чувствую головокружение, поэтому подозреваю, что выживу без этого лучше, чем ты. Отправляйся домой! Судя по всему, в Холломане мир и спокойствие, но этого не скажешь о Хартфорде[35], где назревает война между команчерос и пуэрториканцами. Мы наблюдали, как наши астронавты скачут по Луне, но Северный Хартфорд тоже быстро превращается в лунный пейзаж, и нам не надо лететь на ракете, чтобы по нему пройтись. Так что ты, вероятно, там нужен. У Эйба дело летит в тартарары, возможно, и у Делии тоже.

Янтарные глаза Кармайна внимательно смотрели в ее чудесное лицо с крупным носом и широким подбородком, в глубине его глаз поблескивало веселье.

– Что за маленькая пташка напевает тебе эти песни, жена?

– Пташка-безымянка, муженек.

– Я люблю тебя, всегда буду любить, и я еду домой.

Сейчас он в изумлении изучал рисунки Хэнка Джонса. После столь долгого периода анонимности Доу наконец обрели имена и индивидуальности.

Эйбу еще предстояла работа с Ра Танаисом и Руфусом Ингэмом, но он уже наметил план действий. Холостяк Тони Черутти отправится опрашивать родителей и школьных друзей убитых юношей, чтобы пролить свет на историю, предшествовавшую их появлению у Ра Танаиса, названного в честь двух рек в старинном атласе – вы только подумайте! Лиам поговорит с бухгалтером Николасом Греко, разберется с бюрократическими данными.

Однако больше всего заинтриговало Кармайна дело доктора Нелл Карантонио, чье тело так и не нашли. Первое, что ему показалось удивительным, был ее медицинский диплом – редкая вещь для женщины в 1921 году, году, когда она окончила медицинский факультет университета Чабба. Неужто этот Чабб в 1921 году выпустил женщину-врача? В социально-психологическом климате, кипящем предубеждениями против женщин в любой профессии, доктор Нелл, похоже, оказалась неуязвима. Ее студенческие годы, вероятно, были наполнены всевозможными жестокостями и унизительными розыгрышами, но никаких записей о них не сохранилось, и она окончила университет в числе пяти лучших выпускников своего потока, чего раньше просто не случалось. Женские письменные и экзаменационные работы получали заниженные оценки, профессионально-производственная практика женщин подвергалась саботажу; преподавали у них самые худшие и беспощадные мракобесы. Но нет, доктор Нелл окончила факультет с высокими баллами. И в результате этого ей была предоставлена интернатура в Холломанской больнице в нескольких медицинских областях на выбор. Ее окончательный выбор анестезиологии, похоже, стал ее личным желанием, поскольку ей также предлагались резидентуры[36] в терапии и педиатрии. Став анестезиологом, она пользовалась уважением и никогда не испытывала недостатка в хирургах, желавших, чтобы именно она подавала их больным анестезирующий газ. Все двадцать семь лет своей жизни она следовала по намеченному пути – и с успехом. Затем – пшик! Она растворяется в воздухе.

Семья не знала проблем с финансами на протяжении трех поколений, источником дохода были маленькие механизмы, выполнявшие бытовую работу. Бытовые приборы, позволявшие экономить время и деньги, дали возможность Антонио Карантонио Первому построить небольшую империю, строительство которой продолжили его сын, а затем – и внук. Антонио Карантонио Третий имел только одного ребенка – Элинор, которую называли Нелл, и за неимением наследника распродал акции своей компании. Если Нелл хотела быть врачом, он против этого не возражал. Он дал ей свое благословение и два миллиона долларов, надежно помещенных в высокодоходные акции. Даже Великая Депрессия, продолжавшаяся, пока суды выжидали, когда Нелл объявится среди мертвых, не повлияла на размер состояния. Затем Фенелла Карантонио умело превратила два миллиона в десять, одновременно сохранив свой особняк и тайну отцовства своего единственного ребенка, Руфуса Ингэма, известного также как Антонио Карантонио Четвертый, – гомосексуального бизнес-партнера и персонального любовника Ра Танаиса.

– «Да, видно, тот, кто начал лгать, не обойдется ложью малой»[37], – пробормотал Кармайн. – Хотелось бы мне знать, кому что достанется, когда Руфуса не станет? Ра тоже не из тех, от кого можно ожидать потомства.

Тело доктора Нелл могло находиться где угодно, и отец Руфуса все еще мог быть жив. Кармайн взял в руки портрет Не Известного и внимательно его рассмотрел. Фоном портрету служил пейзаж, напоминающий Лувен[38] после того, как по нему прокатилась кайзеровская военная машина: все в дыму, разрушенные средневековые стены с нишами, в которых когда-то помещались статуи, изорванное огнем небо… Имело ли это какое-то значение, или попросту был изображен первый круг Ада? А глаза – Кармайн потянулся за лупой, поднес портрет под луч лампы. Нет, глаза не были черными. Зрачки были сильно расширены, но вокруг них он смог разглядеть кольцо темно-синего цвета. Синего! Синего, а не коричневого! Придется отдать картину художнику на промывку – кто знает, что еще за секреты она таит?

Сколько лет могло бы быть сейчас Не Известному? Руфусу в ноябре исполняется сорок, такого же возраста и Ра, а что за тип мужчины привлек бы Фенеллу в те дни, когда она находилась в подвешенном состоянии, ожидая, когда доктора Нелл объявят мертвой? Скажем, в 1930 году ей было двадцать два года, значит, это был человек не из ее собственной возрастной группы, а кто-то по крайней мере лет на десять старше. Пусть Не Известному в 1930 году было сорок, значит, сейчас ему в районе восьмидесяти. Тогда его, вероятно, уже нет в живых. Кармайн хотел выяснить все. Идеальный проект для него самого, такой, который можно было осуществлять в тандеме с делом Эйба, не отбирая его лавров. Такие щепетильные мысли занимали только Кармайна, ибо, как он знал, его детективы не отличались ни ревностью, ни склонностью защищать свои права, следовательно, именно ему надлежало защитить их профессиональное благополучие.

Обедать в «Мальволио» ходили всегда, когда между членами одного и того же подразделения полиции происходил мелкий торг. Не столько из-за того, что стены имели уши, сколько из-за того, что разговоры в офисе могли быть прерваны, могли быть подслушаны вырванные из контекста фразы, там звонили телефоны, люди отвлекались на выполнение более срочных текущих дел. Тогда как еда и ее совместное вкушение были священны; только самые серьезные чрезвычайные обстоятельства могли этому помешать.

Кармайн сбросил с колен двадцать два фунта кошачьего веса, поставил на это место телефон и набрал номер Эйба.

– Как насчет завтрака в «Мальволио» в восемь? – спросил он.

– Бетти тебя поблагодарит. Мальчишки канючили по поводу блинчиков, а я их ненавижу. Ты только что безмерно осчастливил Голдбергов.

Среда, 13 августа 1969 года

В восемь утра в кафе «Мальволио» было полно народу – полицейская клиентура отчаянно нуждалась в том, чего она в большинстве случаев не могла получить дома: плотный завтрак из яичницы с твердым беконом, горячих пирожков с сиропом или, по желанию, мясного рулета с картофельным пюре. Для работавших в ночную смену это был не завтрак, а ужин. Антураж в виде белого с синим веджвудского фарфора хорошо сочетался с полицейским темно-синим цветом и особенно с вместительными мягкими сиденьями, обитыми темно-синей кожей, которые за пятьдесят лет соприкосновений с обтянутыми саржей задами натерлись до блеска. Владелец заведения Луиджи содрогался при мысли, что когда-нибудь итальянская кожа, заведенная еще его дедушкой, в конце концов испустит дух, но пока что этого не случалось. Его дед покупал самую лучшую.

Эйб уже ждал за столиком на двоих, втиснутым между торцевой стенкой и теми четырьмя вращающимися барными стульями, которые выходили в проход для официанток, между барной стойкой и столиками. Отгороженный столик был чрезвычайно уединенным, поскольку обычно те самые четыре стула были непопулярны из-за снующих официанток; сегодня же они были заняты работниками из «Натмег-Иншуренс-билдинг».

– Хорошее местечко, – сказал Кармайн, протискиваясь за столик и усаживаясь напротив Эйба. – Что новенького, Мерл? – спросил он пожилую официантку, уже наполняющую его кружку кофе.

– Скучать некогда, – широко улыбнулась она.

Заказав зажаренную с двух сторон яичницу-глазунью с большим количеством бекона и картофельные оладьи, мужчины попивали свой кофе, не желая вести серьезные разговоры до того, как поедят. Еда прибыла быстро; они быстро поели.

– Я знаю, Эйб, мы разговаривали вчера, но сегодня мне нужно сказать тебе еще кое-что, – начал Кармайн, с удовольствием замечая, что Эйб придерживается своего решения бросить курить; даже восхитительный аромат сигарет со стороны «Натмег-Иншуренс-билдинг», распространяющийся прямо у него под носом, не вызывал у него нестерпимой боли, а лишь умеренное страдание. – Ты предполагаешь, что Делия может тебе понадобиться?

– Нет, наша троица сама справится, хотя было бы неплохо, если бы ты как можно скорее подписал командировку Тони.

– Считай, что уже сделано. Но сейчас я хочу поговорить о нашем старейшем незакрытом деле – деле доктора Элинор Карантонио.

Спокойные серые глаза расширились.

– Доктора Нелл?

– Да, доктора Нелл. Я знаю, это слегка пересекается с твоим делом, но, насколько я могу видеть, не в такой степени, чтобы послужить помехой, если бы я стал расследовать его отдельно.

– Я тоже не вижу помехи. Откровенно говоря, для меня это скорее ложный след, чем подспорье в расследовании нашего дела, и мне бы не хотелось тратить на него свое время, это точно. Так что приступай, Кармайн. Но почему вдруг?

– Назови это моей интуицией. Я взял домой папку с материалами по этому делу и досконально их прочел. Быть может, меня подгоняют прошедшие с тех пор сорок четыре года, но, как бы то ни было, моя интуиция подсказывает, что небесполезно будет по-новому взглянуть на исчезновение доктора Нелл. Я бы поработал над ними в сочетании с таинственным делом Не Известного.

– Да что же такое ты подозреваешь? – спросил Эйб, заинтригованный. Обычно неразумно было отметать предчувствия Кармайна, они имели свойство производить результаты. – Давай, Кармайн, колись!

– Я не знаю, как и почему, но мое предчувствие говорит, что дело Доу каким-то образом связано с делом об исчезновении доктора Нелл. Основная причина коренится в событиях, которые произошли между двадцать пятым и тридцать пятым годами. – Его лицо приняло выражение героической решимости. – На самом деле, думаю, я пришел сюда сегодня и рассказываю тебе об этом, потому что, возможно, это ты со своей командой должен это расследовать. Здравый смысл подсказывает, что все это одно и то же дело, и я испытываю угрызения совести по поводу своего вмешательства.

Типичный Кармайн, подумал Эйб. Увидев некоторый проблеск света, он не хотел перехватывать дело у Эйба теперь, когда оно куда-то продвинулось благодаря усилиям его команды. И это было великое чувство, знать, что босс не жаден до славы, но на первом месте было дело, а не индивидуальные эго.

– Нет, – твердо сказал Эйб, – ты не вмешиваешься, капитан. У меня больше, чем достаточно работы по своим зацепкам, и если существует связь между этими двумя делами, лучше начать с разных концов. Я буду придерживаться своей ниточки, ты берись за старый конец, а если кому-то из нас понадобится Делия, он может ее привлечь. – Эйб сочувственно улыбнулся. – Бедной старушке Дилз совсем не везет с ее Женщинами-тенями.

– Расскажи мне об этом! Странное дело, но я все время думаю, что ответ уже был найден – вчера Делия сказала мне что-то такое, от чего у меня мелькнула некая догадка, но не успел я ее разглядеть, как она, словно рыба, ушла обратно в тину. Это означает, что Делия тоже может догадаться.

В досье доктора Элинор Карантонио было указано название ее адвокатской конторы: «Габлонски, Апкотт, Стейн & Стейн». Фирма эта до сих пор практиковала, и, если верить «Желтым страницам», имена партнеров тоже не изменились. Кармайн прежде не слышал об этой фирме, а это значит, что ни один из ее членов не занимался уголовным правом – скорее это был бизнес, связанный с семейными делами, завещаниями, опекой над имуществом, составлением нотариальных актов и гражданскими спорами. С помощью телефонного звонка он выяснил, что ни один из нынешних партнеров не работал в 1935 году, однако узнал, что отец мистера Апкотта занимался делами с 1923-м до своего ухода на покой в 1961-м. Да, нынешний мистер Апкотт, сказали ему, может увидеться с капитаном через час, поскольку собеседование по аффидавиту[39] отменено из-за аномальной жары.

Контора находилась на Чарльз-стрит, узкой, оживленной улице между Кромвель-стрит и Сидар-стрит, – всего пять минут ходьбы. Вдохнув в последний раз прохладный воздух в отделе судмедэкспертизы, Кармайн вынырнул на Сидар-стрит, где царили температура близкая к 100 градусам по Фаренгейту и влажность, близкая к точке насыщения. Пять минут спустя он вошел в старое офисное здание, на третьем этаже которого помещалась цель его визита. Перед дверью со стеклянной вставкой Кармайн остановился, чтобы отвернуть обратно закатанные рукава и надеть форменный галстук выпускников Чабба, затем вошел в приемную, которая ни единым намеком не выдавала своей принадлежности и могла с равным успехом оказаться приемной врача-ортопеда или оптовой торговой фирмы. Стучащая на пишущей машинке секретарша отвлеклась на минутку, чтобы поговорить по внутренней телефонной связи, затем вернулась к своей работе.

– Капитан Дельмонико? Войдите, – сказал низкий голос, принадлежащий высокому, дородному человеку лет пятидесяти с лишком.

Кармайн вошел в маленький рай холодного воздуха, пожимая протянутую ему руку.

– Джон Апкотт. Чем могу быть полезен, капитан?

На Апкотте тоже был галстук выпускников Чабба – инстинкты Кармайна не подвели.

Придерживаясь краткости, капитан объяснил, что заново открывает дело доктора Нелл Карантонио.

– Я знаю, что она не оставила завещания, но я надеюсь, даже по прошествии столь длительного времени, отыскать каких-то людей, которые хорошо ее знали, – сообщил Кармайн, стараясь, чтобы голос звучал расслабленно и лишь с умеренной заинтересованностью. – Ваша фирма занималась наследством, оставленным без завещания, и презумпцией смерти, но, как я полагаю, единственным человеком из семейства Карантонио, которого вы знали лично, была Фенелла.

– Да, действительно, я хорошо знал Фенеллу, – сказал Апкотт, и что-то в его тоне заставляло предположить, что этот опыт был отнюдь не радостным. – Однако вам следует поговорить с моим отцом. Он может рассказать вам всю подноготную Карантонио.

– Возможно ли с ним увидеться?

– Он будет на седьмом небе. Папе за семьдесят. Моя мать умерла пятнадцать лет назад, и он с тех пор оттягивается по полной. Не то чтобы мы с женой боялись, что он осчастливит нас мачехой. Отец слишком осмотрителен, чтобы попасться в эту ловушку. Он любит очень хорошеньких молодых женщин лет девятнадцати или двадцати, осыпает их подарками, получает весь секс, на который рассчитывает, и все счастливы.

Два черных галстука широко улыбнулись друг другу.

– В особенности он сам, – заметил Кармайн.

– Конечно. Что я больше всего в нем люблю, – добавил его прагматичный сын, – это что он знает до последнего цента, сколько может позволить себе потратить, и никогда не переступает черту.

– Когда я смогу встретиться с вашим отцом?

– Как насчет десяти завтра утром? Не возражаете, если я дам непрошеный совет? Мне бы тоже очень хотелось услышать, что он будет говорить о докторе Нелл.

– Будьте моим гостем.

– Нет, вы будьте нашим. Я привезу свежие бублики с изюмом и сварю кофе, – сказал Джон Апкотт. – Машина ваша, навигатором буду я.

Кармайн положил на стол свою визитную карточку.

– На обороте номер моего домашнего телефона. На тот случай, если вы захотите поменять время или дату.

Все это, подумал он, оказалось слишком легко. Убрав галстук обратно в карман и снова закатав рукава, Кармайн зашагал обратно к зданию окружной администрации.

Следующим в его списке был мистер Хэнк Джонс, новый художник; с собой Кармайн взял портрет Не Известного из будуара Фенеллы.

– Капитан собственной персоной! – сказал Хэнк Джонс, и его глаза загорелись желтым огнем. – Чем могу быть полезен, сэр?

– Называй меня Кармайн. Интересный вкус в части настенного искусства.

– Цветы хороши, но я люблю, чтобы они росли в саду или в поле. Стены же предназначены для деклараций.

– А цветы не могут быть декларациями?

– Только не на моих стенах, нет. Разве что это плотоядные растения.

Кармайн развернул принесенное.

– Ты это видел?

– Нет, – ответил Хэнк, рассматривая портрет. – Превосходная живописная работа, но грязная, как метла. Я бы хотел ее почистить.

– Я надеялся, что ты так скажешь. Это займет много времени?

– Нет, картина недостаточно старая для глубоко въевшейся грязи столетий, всего лишь смог нынешнего века. Я могу протереть ее дочиста моим волшебным эликсиром.

– Каков ее возраст, Хэнк?

– Несколько десятилетий, может быть около пяти… Она написана маслом, но краски не растирали и не смешивали вручную. В то же время тут нет также и по-настоящему современных пигментов. – Хэнк слегка потер холст в одном углу и осмотрел тряпку, старый носовой платок из тонкого хлопка. – Все в порядке. Не займет много времени, въевшейся грязи нет.

К тому времени как он закончил, носовой платок был равномерно грязным, а портрет ожил и заиграл свежими красками. Бледная кожа и неоспоримый синий круг вокруг каждого расширенного зрачка. Никакой надписи или букв не появилось на заднем плане, и Кармайн так и не смог идентифицировать изображенное там место.

– Оставьте картину у меня, и я попрошу отдел фотографии сделать несколько хороших копий, – сказал Хэнк, придя в восхищение. – Это какой-то Джон Доу из прошлого?

– Не думаю, вроде бы он не связан с тем нашим делом. Тем не менее в каком-то смысле это определенно некий Джон Доу.

На лукавом лице появилось ликующее выражение.

– Я знал это! Как его имя?

– В том-то и дело. У него есть имя, но оно как раз и означает «Джон Доу». Его зовут Не, а фамилия Известный.

– Вы шутите!

– Не-а. Нам о нем известно только, что он отец одного человека, и в метрике он значится как Не Известный.

– Круто! – изумился Хэнк.

Когда Кармайн приготовился уходить, художник преградил ему путь к двери, на лице его была написана смесь настороженности и решимости.

– Э… сэр… Кармайн?

– Да?

– Делия сказала, что вы живете на Ист-Серкл в доме с квадратной башней, это верно?

Глаза Кармайна блеснули. Он приготовился услышать какое-то предложение, настолько же своеобразное, насколько экстравагантное.

– Выкладывай, Хэнк, – улыбнулся он.

– Ну, дело вот в чем… э… после полуночи, когда все огни, кроме тех, что горят постоянно, выключены… и нет ветра, вода в гавани, как зеркало, и тепловая электростанция на Оук-стрит пылает огнями… э… это великолепно!

– Я заметил этот феномен, – серьезно сказал Кармайн.

– Сэр… Кармайн… если я буду тише воды, ниже травы, нельзя ли мне прийти к вам во двор после полуночи и зарисовать все огни на воде? Пожалуйста.

– Тебя это заводит?

– Как вид Сатурна с одного из его спутников!

– С некоторыми поправками, – сказал Кармайн. – Прежде всего, в доме есть питбультерьер и тебе придется хорошенько с ним познакомиться. Во-вторых, если ты разместишься на террасе, примыкающей к моей задней двери, то получишь самый лучший вид. Так что я предлагаю вам с Делией в субботу вечером около восьми принести ко мне китайской еды. Мы поедим, ты сможешь познакомиться с псом Фрэнки и котом Уинстоном, посмотреть на мою террасу, и если ночь будет подходящей для твоих нужд, рисуй, сколько хочешь.

После чего он ушел, оставив Хэнка стоять с разинутым ртом, не в силах поверить своей удаче. Художник наблюдал вид с самого Ист-Серкл во время одной из двух своих ночных вылазок, был сражен этим видом наповал, затем понял, что с общественной земли нет четкого обзора того, что из кусков воссоздавалось в его воображении; лучше всего для этого подошла бы земля, принадлежащая дому с высокой квадратной башней. Когда он рассказал об этом Делии, она сообщила ему, что там живет ее босс Кармайн Дельмонико, который как раз вернулся из Калифорнии, и подбила его обратиться к Кармайну с просьбой.

Чего Хэнк никак не ожидал, так это такого сердечного ответа; до сих пор жизнь не была слишком добра к Хэнку Джонсу, типичному приемышу, с жилами достаточно крепкими, чтобы не только выжить в системе, но и что-то от нее получить.

Черт! Когда картина будет закончена, он подарит ее Кармайну на условиях, что сможет продемонстрировать ее на своей первой выставке.

Настало время повидаться с комиссаром Джоном Сильвестри, который уединился на совещании с капитаном патрульных полицейских Фернандо Васкесом.

– Мы все обеспокоены ситуацией в Хартфорде, – сказал Сильвестри, когда Кармайн опустился в кресло.

– Есть какие-нибудь признаки того, что беспорядки докатятся до нас? – спросил Кармайн.

– Пока нет. У нас здесь не так много команчерос, как ты знаешь, а они-то и затевают беспорядки.

Кармайн усмехнулся в сторону Фернандо.

– Есть соответствующий рапорт?

– Почему ты всегда муссируешь мои бюрократические наклонности, когда знаешь, что они необходимы? – с оттенком сухой иронии осведомился Фернандо.

– Ты считаешься в отпуске или на работе? – спросил Кармайна комиссар.

– На работе, начиная с сегодняшнего утра. Твой новый художник большая находка, Джон.

– Мне его посоветовал взять Стэн Купински с кафедры анатомии Чабба. Он бы заработал целое состояние в рекламе, но у него к ней душа не лежит.

Трое мужчин погрузились в дискуссию о происходящем в Холломане. Город не располагал к активной деятельности организации «Власть черным!»[40], поскольку имевшиеся в нем два гетто находились на расстоянии двух миль друг от друга, разделенные деловой частью города и главным кампусом университета Чабба. Таким образом, они пребывали, скорее в состоянии вражды, чем в состоянии сплоченности. Испанский же элемент был немногочислен и пока что не заражен напастью более крупных городов – свирепыми латиноамериканскими бандами.

Итак, похоже было, что в Холломане, в отличие от Хартфорда, август, скорее всего, пройдет вполне спокойно.

– Хорошо, – сказал комиссар и закрыл заседание.

Четверг, 14 августа 1969 года

Кармайн упаковал в портфель все, что, по его мнению, могло понадобиться: копии сделанных Хэнком Джонсом портретов Джона Доу Третьего, Джона Доу Четвертого, Джеймса Доу, Джеба Доу и гипотетического Доу Желанного. К ним он прибавил копию очищенного портрета Не Известного и тот же самый портрет со зрачками, уменьшенными, как при дневном освещении, что позволяло видеть широкие ярко-синие радужки глаз. Имелось также два фотопортрета Фенеллы: погрудный портрет, копия того шедевра, что висел над главной лестницей, и черно-белая работа знаменитого Ричарда Аведона. И еще была фотография доктора Нелл из ее полицейского досье. Полицейских досье было пять, от ее исчезновения в 1925 году и до презумпции ее смерти в 1933-м. Кармайн сомневался, что в полицейском управлении Холломана нашлось бы еще дело, столь богатое наглядными изображениями. Мистер Джон Апкотт должен был принести материалы из своей адвокатской фирмы, но среди подобных документов фотографии, как правило, отсутствуют.

Апкотт ждал у здания фирмы с толстым портфелем и большой сумкой свежих бубликов с изюмом и, выложив свой груз на заднее сиденье любимого кармайновского «Форда Ферлейна», сам уселся впереди рядом с детективом.

– Я полагаю, вы никогда не получаете штрафного талона, даже в этом огромном танке, – сказал он, наслаждаясь потоками холодного воздуха.

– Нет, если только коп, который его выписывает, не хочет провести конец своей карьеры где-нибудь у черта на рогах.

– Простите мое любопытство, но где это место с точки зрения полицейского управления Холломана?

Кармайн сверкнул в его сторону белозубой улыбкой.

– В полицейском участке Северного Холломана – там никогда ничего не происходит.

– Что ж, капитан, я думаю, вы должны иметь некоторые приятные бонусы в вашей, как я подозреваю, паршивой работе. – Апкотт содрал с себя галстук и расстегнул ворот рубашки. – Слава богу! Мы с женой всегда ездим в отпуск в июне – так удобнее, потому что в это время больше людей отдыхает, но находиться в конторе в августе возможно только при наличии кондиционера. Я бы поставил кондиционер и у Розмари в приемной, вот только Мортимер Габлонски, наш старший партнер, и слышать об этом не хочет. Подчиненные должны страдать, говорит старый паразит.

– Означает ли это, что вы лично платите за свой комфорт?

– Да, и с радостью. Со Стейнами нет проблем, с ними уже все улажено. Морти в феврале удаляется от дел, после чего мы переезжаем в «Натмег-Иншуренс-билдинг» – полное кондиционирование, даже для Розмари.

– Дорогу к дому вашего отца сложно найти?

– Нет. Он на Инлет-роуд, на том конце, что возле мыса.

Затем они ехали в приятном молчании по покрытым листьями улицам Кэрью, свернули на Инлет-роуд и оказались в одной из прелестнейших, по мнению Кармайна, прибрежных деревушек, какими мог похвастать Коннектикут – безмятежно идиллической, хорошо ухоженной, со старомодными магазинчиками и богатыми особняками. На этом фоне резко выделялась только одна многоквартирная высотка, которая так огорчила местных жителей, что они немедленно запретили всякие постройки выше двух этажей.

Джон Апкотт-старший жил всего в трех домах от парка, который составлял мыс Басквош, в белой «солонке с крышкой»[41]. У нее были темно-зеленые ставни и крыша, покрытая кровельной дранкой. Дом стоял в окружении обширного тщательно ухоженного сада площадью в полакра, единственными древесными растениями в котором были несколько кустов кизила и великолепная североамериканская береза с четырьмя стволами, а главным украшением – клумбы с розами. Владелец явно страстно любил розы.

Сын выглядел старше отца, которым определенно восхищался и которого явно обожал.

– Называйте меня Джек, – сказал Аппкот-старший, обмениваясь с Кармайном рукопожатием.

Старик был ниже ростом, чем сын, и в гораздо лучшей форме: плоский живот, широкие плечи, гибкие движения. Великолепная голова с белокурыми волнистыми волосами, красивое лицо, наделенное парой постоянно смеющихся зелено-голубых глаз, устоять перед которыми удавалось лишь немногим женщинам. Что за львом на юридическом поприще был он, вероятно, в свое время! Жаль, что в годы его молодости было так мало дам-адвокатов; он бы пользовался неизменным успехом. Хотя, наверное, он и так своего не упускал. Кармайн завязал себе узелок на память: порасспросить судью Твейтса – эти двое определенно обожали друг друга.

– В доме никаких хиппующих девчонок, папа? – спросил Аппкот-младший.

Глаза старшего заплясали.

– Сынок! Неужели я так поступлю с капитаном уголовной полиции? Иди сделай нам кофе и выложи бублики на большую тарелку, как хороший мальчик, – сказал Джек и повел Кармайна на затененную крытую веранду с видом на парк и пролив Лонг-Айленд.

– Доктор Нелли! – со вздохом произнес моложавый старик. – Я ее не знал, хотя поступил на фирму в июне двадцать третьего, а она исчезла только в октябре двадцать пятого. Старшим партнером был Стоунмайер, и даже он в глаза не видел доктора Нелл. Поскольку ее ценные бумаги состояли из голубых фишек и она никогда не спекулировала на бирже, она не пользовалась услугами брокера. Мы держали ее ценные бумаги и документы и имели бухгалтера по налогообложению для нее и других крупных клиентов. После ее исчезновения Джордж Стоунмайер передал все дела своему сыну Норманну, от которого не было никакого толку. Норманн кооптировал меня в качестве своего штатного помощника и свалил на меня все дела Карантонио. Он погиб в двадцать шестом году, когда в буквальном смысле разгуливал по краю пропасти, чтобы произвести впечатление на местную Клару Боу[42], и его отец продал свою долю в фирме. Мой же отец умер и оставил мне большую сумму денег, поэтому я купил участие в фирме в качестве второго партнера на условиях, что я оставлю дела Карантонио за собой. Видите ли, Кармайн, к тому времени я на них подсел, а головная боль старшего партнера нужна была мне меньше всего. Старшее партнерство купил Сай Габлонски для своего сына Морта. У меня же все шло отлично. До конца тридцать третьего года я не вел никаких дел, кроме дел Карантонио.

Вошел Джон Аппкот, неся поднос с кофе и бубликами, исполнил обязанности официанта, а затем сел и стал слушать.

– У вас были какие-то идеи по поводу внезапного исчезновения доктора Нелл, Джек? – спросил Кармайн. – В полицейских материалах нет ваших показаний.

– Единственными моими идеями были ни на чем не основанные подозрения, – ответил Джек, впиваясь в бублик своими превосходными зубами, – но, пожалуйста, могу вам их привести, а вы уж сами решайте, на что они сгодятся. Готов биться об заклад: там был замешан мужчина. Доктор Нелл никогда, по сути, не жила в Басквоше, главном здании поместья; поблизости там располагался дом под названием Малый Басквош, где постоянно имелся управляющий, человек по имени Айвор Рамсботтом, которого, как я понимаю, полицейское расследование полностью оправдало. Но, хотя Антонио Третий отправил дочь в школу-интернат, когда она была в старших классах, во время учебы в университете она жила дома. Нелл училась в Коннектикутском университете и на медицинском факультете Чабба. Я могу разгадать загадку ее легкой медицинской карьеры: Антонио Третий добился этого щедрыми пожертвованиями, которые держались, как мы бы теперь сказали, под грифом «совершенно секретно».

– Захватывающе, – сказал Кармайн, наслаждаясь и бубликом, и рассказом. – Не поговорив с вами, Джек, копы упустили золотое дно.

– Согласен, – самодовольно признал Джек. – Когда доктор Нелл, будучи студенткой, проходила практику в Холломанской больнице, она купила дом на три семьи на Оук-стрит чуть к северу от того места, где больница находится сейчас. Копы об этом знали, но, думаю, не придали серьезного значения. Она сама жила на среднем этаже, на верхнем поселила экономку, а на нижнем, – во всяком случае, я в этом уверен – под видом телохранителя поселила любовника. Уровень социального окружения в том районе тогда снижался, но все-таки это была белая публика, низы среднего класса – зачем тогда телохранитель? По мне, это не имело смысла. К тому времени, когда у детектива дошли руки до этого дома, и женщина с верхнего этажа, и мужчина с нижнего упаковали вещички и покинули штат.

И, насколько я знаю, никогда больше не появлялись.

– Вы правы, ни тот, ни другая. Какие-нибудь догадки насчет любовника?

– О, конечно! – сказал Джек, наслаждаясь этой запоздалой возможностью пространно изложить свои теории, проигнорированные в свое время. – По словам соседей, он по-настоящему не жил на нижнем этаже дома доктора Нелл. Он приходил и уходил, всегда с сумкой – я имею в виду чемодан. Моя теория? Он был женат.

Кармайн пролистал толстое первое досье и нашел то, что искал.

– Согласно показаниям соседей, крупный мужчина лет тридцати пяти, красавец: одна свидетельница называет его исключительно красивым, а другой свидетель – прекрасным мужчиной. Мне представляется, что прогрессивно мыслящей особе, какой являлась доктор Нелл, должны были прискучить парни ее возраста, так что если у нее действительно был любовник, то так называемый телохранитель подошел бы и по внешности, и по возрасту.

– То же самое и я думаю, капитан! Как утешительно, что детективы полицейского управления Холломана также эволюционируют! – лукаво сказал Джек. – Вероятно, он был женат. А иначе зачем эти ухищрения? Доктор Нелл ведь завидная партия – ум, красота и два миллиона долларов. Я думаю, он был хирургом.

– А не коллегой-анестезиологом? – спросил Кармайн.

– Да, это была довольно узкая область – на дворе стояли времена, когда использовался в основном старый добрый веселящий газ. Но нет, Кармайн. Общее поле деятельности – разные расписания. Скорее смежная область, вроде хирургии.

Кармайн достал фотографию доктора Нелл.

– Я знаю, вы никогда ее не видели, но не вызывает ли это лицо у вас каких-то воспоминаний?

– Оно соответствует описанию доктора Нелл. Посмотрите на огонь в этих глазах! Вот это женщина, – вздохнул Джек.

– Расскажите мне о ее кузине Фенелле. О второй Нелл.

– У Антонио Карантонио Третьего был младший брат Анджело, – сказал Джек, сделав паузу, чтобы посмаковать свой кофе и выбрать еще один бублик. – Как это часто бывает, они ненавидели друг друга, и чувство ненависти разгорелось ярким пламенем после того, как их отец Антонио Второй оставил абсолютно все старшему сыну Антонио Третьему, отцу доктора Нелл. Анджело всегда был паршивой овцой – безынициативным лодырем, маниакальным лгуном и мастером подделывать чеки на семейные банковские счета. В девятьсот третьем году, примерно через десять лет после вступления в права наследства, Антонио Третий повел дела со своим братом, и бизнес сразу же пошел вниз. Он продал дело и вложил вырученную сумму в голубые фишки, ни во что больше. Его доход от этих инвестиций шел прямиком на один банковский счет, настолько хорошо защищенный, что Анджело не мог до него добраться – ни мытьем, ни катаньем.

На некоторое время рассказчик умолк. Кармайн воспользовался этим моментом, чтобы насладиться окружавшей его сценой. С моря нежно дул прохладный ветерок, был четверг, и, соответственно, никто не стриг лужайки, воздух наполняло птичье пение. Детектив поставил на стол пустую кофейную чашку, с улыбкой покачал головой на предложение взять еще один бублик и подумал, что проводит время не самым худшим образом, слушая историю, которую излагает ему бойкий старик – излагает с адвокатской четкостью и немалым юмором.

– Что дальше произошло с Анджело? – спросил он.

Джек моргнул.

– Анджело поступил очень типично: женился на богатой!

– Бедняжка! Всю жизнь быть замужем за Анджело, это, должно быть, ад.

– Пока этот брак длился, без сомнения, так оно и было, но в девятьсот восьмом году случилось событие – Фенелла. Конечно же, Анджело хотел сына, которого он мог бы назвать Антонио Четвертым – Карантонио были сицилианцами, и девочки не считались подходящими наследницами. Фенелла родилась в начале ноября, и Анджело уехал из дому, кляня свою новорожденную дочь и свою жену. Тогда он изрядно напился. В городах в те времена было полно автомобилей, но на проселочных дорогах вокруг Холломана автомобиль Анджело был весьма редким явлением. Он остановился посреди Сто тридцать третьего шоссе, чтобы отхлебнуть спиртного из своей бутылки, но выбрал неудачное место для остановки, потому что дорога пересекала главную бостонскую железнодорожную ветку. – Джек пожал плечами и усмехнулся. – Локомотив несся на всех парах и имел скорость шестьдесят миль в час даже тогда, когда врезался в борт Анджело. – Он снова пожал плечами. – Лучше всего это описывается словами «клубничный джем»: автомобили в девятьсот восьмом году были хрупки.

– Его идентифицировали?

– О да. С трудом нашли его портфель, отброшенный на сто ярдов вместе с телом его собаки, которое тоже удалось обнаружить не сразу.

– Значит, в тысяча девятьсот восьмом году Антонио Карантонио Третий принял на себя заботу о своих невестке и племяннице, – заключил Кармайн.

В разговор вступил Джон-младший, с сердитым лицом и полыхающими глазами.

– О нет, не этот ублюдок! Он отрекся от них. Собственно говоря, ни одного упоминания об их существовании никогда не сходило с его уст, так что доктор Нелл – и мы, ее поверенные, – и понятия не имели, что у нее есть тетка и кровная кузина.

– Вот это братская ненависть, – сказал Кармайн. – Что еще случилось между тысяча девятьсот восьмым и двадцать пятым годами, Джек?

– Смерть Антонио Третьего в двадцатом. Он так и не увидел, как его дочь стала врачом. По его завещанию все отходило доктору Нелл – Фенелла и ее мать нигде не упоминались.

– Что, по-вашему, случилось в октябре двадцать пятого года, Джек?

Джек-старший улыбался манипуляциям очень неумелого подростка, пытающегося вывести из бухты свою парусную шлюпку.

– Я только знаю, что в полицейском управлении Холломана недоставало детективов вашего уровня! Я помню, что во главе дознания стоял сержант Эмилио Черутти – довольно милый парень, но далеко не Шерлок Холмс.

Губы Кармайна чуть дернулись.

– Он был моим двоюродным дедом, – заметил он.

– Что ж, не всякий, кто берет в руки скрипку, может играть как Паганини, – сказал Джек, не смутившись. – Давно умер, конечно.

– Много лет назад.

– Господи, как я люблю дело Карантонио! Закон до чертиков скучен – факт, о котором вы хорошо осведомлены, так что можете себе представить, каково это – чувствовать себя ищейкой, тянущей поводок и исходящей слюной, как бешеная. И я несправедлив к сержанту Черутти – мы с ним не перемолвились и тремя словами, только «здравствуйте» и «до свидания», никаких бесед или опросов. – Глаза Джека блестели, он заметно возбудился от нахлынувших воспоминаний. – Не забывайте, что мы и понятия не имели о существовании Фенеллы и ее матери. После исчезновения доктора Нелл все мои усилия сфокусировались на том, чтобы ее найти, поскольку мы были убеждены, что у нее нет наследников.

Из портфеля появились портреты Не Известного.

– Вы видели этого человека?

Джек Аппкот меланхолично изучил изображения.

– В общих чертах похож на описание телохранителя, но кроме этого, я ничего сказать не могу. Я никогда не видел его портрета.

– Вы никогда не встречали хирурга или просто врача, который был бы на него похож?

– Нет, никогда. Никогда, – с нажимом сказал Джек. – Если бы я его видел, я бы тут же нацелил на него копов. Кем бы он ни был, этот человек убил доктора Нелл.

– Как вам удалось разыскать Фенеллу?

– Когда копы за три месяца ничего не добились, я решил действовать по-своему. Это означало, что я постоянно и обильно давал объявления в юридических журналах и крупных общенациональных газетах. Я продолжал делать это месяц за месяцем, год за годом. Наследственное имущество Карантонио могло позволить себе такие издержки. Я запрашивал информацию о докторе Нелл или каком-нибудь родственнике Карантонио.

– Вы настоящая ищейка, Джек, – ухмыльнулся Кармайн.

Мистер Джон Апкотт-старший напустил на себя скромный вид.

– Так досадно была видеть все эти деньги и имущество в юридическом заточении. Конечно, я делал все, что максимально облегчило бы и ускорило официальное признание доктора Нелл мертвой после семи лет. Но уже к концу двадцать восьмого года, я знал в глубине души, что доктор Нелл мертва – не важно, обнаружено ее тело или нет. Поиск родственников поглощал меня все больше и больше, но мысль о поездке в Нью-Йорк так меня страшила, что в конце концов я нанял частного детектива – парня с хорошими рекомендациями. – Джек ослепительно улыбнулся. – Мне следовало сделать это раньше. Он нашел Фенеллу.

– Эврика!

– Я телеграфом послал ему гонорар и премию и попросил отдать дополнительно отосланную сотню Фенелле, чтобы покрыть ее расходы на приезд в Холломан. – Он вздрогнул. – Я был так взволнован, Кармайн!

– Еще бы. Как скоро она приехала?

– Когда на следующее утро я пришел в офис, она сидела в приемной – такая молодая, такая красивая, такая пообносившаяся в своем стареньком платье-чарльстон, в побитой молью лисьей горжетке с лысым хвостом, словно санкюлот[43] с дохлой крысой. Этот образ пришел мне на ум, потому что на ней был потрепанный чепчик в духе мадам Дефарж[44], вплоть до трехцветной кокарды.

– Вторая Нелл, – выдохнул Кармайн.

– Определенно это была она. Она привезла более чем достаточно документов – свою метрику, свидетельство о браке, заключенном Анджело в нью-йоркском отделе записи актов гражданского состояния с Ингрид Йоханссон, переписку между Антонио Третьим и Анджело, из которой стала ясна вся ссора, и письмо Антонио Третьего к вдове с отказом помогать ей и ее дочери. У нее была картонная коробка, полная бумаг.

– Как вы поступили с девушкой? – спросил Кармайн.

– Каково бы ни было мнение Антонио о брате и племяннице, я имел определенные обязательства: либо найти доктора Нелл и передать ей ее имущество, либо, если это не удается, найти ее ближайшего родственника, – с достоинством произнес Джек. Уголки его рта опустились. – Не судите о книге по обложке, капитан! Мое первоначальное впечатление от Фенеллы Карантонио было настолько обманчиво, насколько это вообще возможно. Нежная маленькая оборванка оказалась мадам Дефарж до мозга костей – то есть стервой. Как только я убедился, что ее документы подлинны, и рассказал Фенелле, что стоит на карте…

– Как она восприняла эту новость? – перебил его Кармайн.

– У нее захватило дух. Я не говорил частному детективу, что речь идет о миллионах, и, думаю, она надеялась на тысячу, – сказал Джек Апкотт, снова переводя взгляд на мальчишку, по-прежнему пытающегося справиться со своей парусной шлюпкой.

– Я понял с ваших слов, что ее мать была богатой женщиной?

– Это так, но к тому времени, когда Фенелла появилась в моем офисе, мать умерла, и ее деньги кончились. А как только Фенелла переварила тот факт, что в деле замешаны миллионы – на это ушло примерно пятнадцать минут, – трогательная сцена закончилась. Несмотря на то что еще оставалось по меньшей мере пять лет до официального признания доктора Нелл мертвой, Фенелла потребовала, чтобы ее материально поддерживали как наследницу до тех пор, пока она официально не вступит в права владения. Она потребовала, чтобы ей показали портфель ценных бумаг доктора Нелл – что за математический ум! Быстрее, чем я могу сделать это на своем арифмометре, она определила до последнего цента, какова ежегодная прибыль, и пожелала разместиться в Басквош-мэнор и получать весь доход, за вычетом причитавшихся моей фирме гонораров и издержек. Откровенно говоря, я счел, что не следует настраивать ее против себя попытками ей воспрепятствовать. Я просто проглотил эту пилюлю, и коль скоро я так поступил, мои партнеры поняли намек. Она оказалась тигрицей! Нет, коброй. Исходящей ядом.

– При таком отце жизнь у нее не могла легко сложиться, пусть тот и умер в день ее рождения. Мать тоже, видимо, была не ахти. И еще она, вероятно, была беременна? – допытывался Кармайн.

– Она ни разу не упомянула, что беременна, и не обнаруживала никаких признаков этого. Это было в июне двадцать девятого года, но когда я увидел ее в июле, признаки уже были. – Его лицо собралось смешливыми морщинами. – Кто не рискует, тот не пьет шампанское! Я спросил, беременна ли она, она сказала, что да. Я спросил, замужем ли она, она сказала, что нет. Я спросил, намеревается ли она выйти замуж, она ответила, что нет. Я спросил, кто отец, она сказала, что в сущности это будет девственное рождение. Вот и весь сказ! – Джек рассмеялся. – Страшная женщина, пусть даже на вид всего лишь щуплая девчонка. – Смех сменился задумчивостью. – Рискну предположить, болезнь уже тогда подтачивала ее, и она была как раз такой женщиной, которая могла это знать.

Кармайн взял в руки портрет Не Известного.

– Легенда гласит, что это отец ребенка Фенеллы.

– Если так, тогда я никогда его не видел, и фирма до сих пор ведет дела Руфуса Карантонио. Приятный парень, совсем не похож на Фенеллу, ни внешне, ни по характеру.

– Были какие-то затруднения при объявлении доктора Нелл мертвой?

– Нет, никаких. Просто все продвигалось очень медленно. Суд вынес решение в декабре 1933 года. Ни разу не было официально зафиксировано, что кто-то ее видел, что само по себе странно, и это сыграло роль последнего гвоздя в крышку ее гроба. Должен добавить, что ее состояние прекрасно пережило Великую депрессию. Затем новая владелица решила, что при всех фискальных изменениях, которые вовсю производил Франклин Делано Рузвельт, настала пора обновить портфель ценных бумаг, Что она и сделала самостоятельно, используя брокеров только когда в них нуждалась и часто их меняя. Фенелла также покупала голубые фишки, но голубые фишки будущего, в областях, связанных с электрическими приспособлениями, фармацевтическими препаратами или аэронавтикой. Как только она закончила обновление портфеля, состояние увеличилось с двух миллионов до десяти. Но это пустяки. У меня будет сердечный приступ, если я только подумаю, сколько может стоить состояние Карантонио сегодня.

– Интересно, что деньги идут к деньгам, – заметил Кармайн.

– О! Вы имеете в виду деньги, зарабатываемые Руфусом и Ра? Верно, Руфус не нуждается в деньгах Фенеллы, но также приятно сознавать, что в конечном счете они пойдут на лучшие цели, чем, возможно, рисовала в своем воображении Фенелла.

Ветер стих, на лодке у парня провис парус, и он решил освежиться в воде. Какая-то семья прибыла на пляж и захватила изысканное место для пикника на мысе Басквош. И Кармайн вдруг пожелал всем сердцем, чтобы Дездемона с сыновьями были сейчас здесь, на единственно правильном побережье в мире.

Он встал, положил портфель на стол и убрал в него обратно свои экспонаты.

– Благодарю за уделенное мне время, – сказал он, пожимая старику руку. – Я позвоню, если появятся какие-то новости. Вы очень помогли.

«Интересно, есть кто-нибудь дома в Басквоше», – задавался вопросом Кармайн, пока «Фэрлейн», рыча, катил по Инлет-роуд. Подъехав к Миллстоун-роуд, детектив повернул направо; он был поблизости, так почему бы не попытать счастье? Люди, которые захлопывают дверь перед носом у полицейского, глупы, а судя по тому, что он слышал от Эйба и Делии, Ра и Руфус таковыми не являлись.

Прежде у Кармайна не было причин заезжать к Ра Танаису или Руфусу Ингэму, не мог он также припомнить, чтобы когда-нибудь их встречал – вероятно, потому, что его сферой в Холломане был университет Чабба, разнообразные отрасли промышленности и общественные службы. Театральный и гомосексуальный миры города до сих пор с его профессиональной деятельностью не соприкасались. Ра Танаис имел подлинную международную известность, Руфус Ингэм – нет, тем не менее Кармайн был достаточно искушен, чтобы понимать: малоизвестная половина этого дуэта был не просто другом и любовником. Руфус Ингэм вкладывал деньги. Значит, он, должно быть, интересный парень, раз может спокойно, без обид и завышенных ожиданий, принимать свою анонимность.

Даже лишенный распроданных четырех акров, Басквош был впечатляющ: дворец в стиле вилл Ньюпорта с хитро скрытой парковкой и задвинутым в дальний угол участка очаровательным домиком, имевшим свой собственный вид на бухту и пролив Лонг-Айленд, – домиком, в котором Кармайн признал Малый Басквош. Сейчас там проживала, как он узнал от Эйба, старшая сестра Ра Иви Рамсботтом. А вот зачем они пытались представить Руфуса не Антонио Карантонио Четвертым, а кем-то иным? Однако же Эйбу понравились оба этих человека. Так же, как и Делии. Неплохие, значит, парни, но что из того?

Припарковав свой «Фэрлейн» на месте, предназначенном для посетителей, Кармайн через проем в живой изгороди вышел на мощенную плитками дорожку, ведущую к парадной двери особняка, в которую была вделана большая овальная пластина из матированного стекла. Тут же был звонок; детектив нажал на кнопку.

После недолгого ожидания дверь открыл, судя по описанию Эйба, Руфус. «Красавчик», – немедленно отреагировал Кармайн. Глаза были подкрашены, что придавало ему слегка печальный вид – однако, несомненно, даже столь великолепные глаза выигрывали от толики косметики. А вот волосы, изумительного медно-красного цвета, не были обязаны своим видом ни красителю, ни искусным ножницам – чистая заслуга природы.

– Мистер Ингэм? Я Кармайн Дельмонико, полицейское управление Холломана. Нельзя ли мне поговорить с вами и мистером Танаисом?

– Сам председатель КГБ! – воскликнул Руфус, явно восхищенный. – Входите, пожалуйста, товарищ генерал! Мы в театре и почти уже закончили на сегодняшнее утро. Не возражаете посмотреть, как наша золотая рыбка умирает в пустом аквариуме?

– Вовсе нет, товарищ творческий работник. Это будет приятным разнообразием после шумов в казематах Любляны.

Детектива провели по необычному покою с пышной и в то же время причудливой меблировкой, затем по изгибающемуся наклонному переходу вниз, в помещение с обнаженной сценой, которое описывал ему Эйб. Рука Руфуса усадила его в одно из кресел, рядом с длиннейшей парой ног, какие Кармайн когда-либо видел, одетых в узкие черные брюки и заканчивающихся ступнями, огромными, как ласты. Верхняя часть этих древесных стволов тонула во мраке, но голова была откинута назад, выслушивая то, что шептал ей на ухо Руфус. Затем Руфус опустился в кресло по другую сторону от Кармайна, блокируя ему выход. Детектив сосредоточился на сцене.

Все разрезающие пространство лучи света были сфокусированы на авансцене, где стройный человек средних лет в шитой золотом тунике и золотой короне на голове пел и танцевал сквозь каскад невесомых золотых дисков размером с монету. Судя по виду, чувствовал он себя крайне некомфортно.

Моя дорогая Сервилия

Покинула меня,

Обездолила меня,

Рассекла меня надвое!

Как мне вынести эту боль?

Горечь воспоминаний?

Аккомпанирующий ему инструмент, – судя по звуку, пианино – был скрыт от глаз. Кармайн почувствовал, что даже в исполнении такого прозаического инструмента музыка оказалась достаточно талантливой, чтобы заставить слова звучать приемлемо и подобающе. Недовольство исполнителя вызывал требуемый от него танец; хореограф набросал танцевальные па для кого-то более молодого и атлетичного.

– Если Сид не может с этим справиться, то Роджер тем более, – пробормотал Руфус.

– Уж мне ли не знать! – проворчал Ра. – Где-то должно быть решение, хотя я отказываюсь заменять Сида более молодыми танцорами.

Руфус начал напевать фальцетом, который полетел ввысь, к стропильным балкам.

– Бедный дорогой старый Сид! У тебя давно не юный вид! – Он с жаром перешел на колоратуры: – В лучшем случае ты гар-цу-у-у-ешь, но ни разу не танцу-у-у-у-ешь. – Колоратуры прекратились. – Вся эта возня – полная фигня!

Последнее слово прозвучало как удар хлыста; Кармайн почувствовал, что улыбается. Певец-танцовщик на сцене стоял улыбаясь и кивая, тогда как другой человек из той же самой возрастной группы ворвался на сцену, источая ярость. Очевидно, это был еще один танцовщик.

– Пошел ты, Ингэм! – завопил рассерженный.

Загремел голос Ра, чистое бас-профундо:

– Тодо, Тодо, глупый Тодо, ты совсем отстал от моды! Не годится никуда, но прервемся – ждет еда.

Ра Танаис широко улыбнулся Кармайну и протянул руку.

– Извините за это, – приветливо сказал он. – Хореографы никогда не берут в расчет приближающийся преклонный возраст, потому что сами всегда остаются в хорошей форме.

– О, мне понравились ваши стишки. Способность к экспромту – поразительный дар.

– Не совсем, – сказал Руфус. – Стишки – это склад ума, часть нашей работы, можно сказать. Как насчет болонского бутерброда[45]?

– Мы имеем великого хореографа в лице Тодо Сатары, – говорил Ра, пока они шли на обед, – но как раз сейчас в нем происходит внутренняя борьба между его характером и чувством собственной неправоты.

Они расположились в тускло сияющей кухне из нержавеющей стали. Кармайн и Ра удобно устроились за столиком, тогда как Руфус принялся готовить бутерброды, которые были бы банальными, если бы не свежий, с хрустящей корочкой хлеб, составлявший их основу. Здесь не признавался никакой предварительно нарезанный хлеб из супермаркета! А женатый на англичанке Кармайн никак не возражал против масла вместо майонеза.

– Эйб Голдберг рассказал мне, что вы опознали четырех его безымянных жертв, – приступил к делу Кармайн, поднимая стакан с пузырящейся минеральной водой. – Ваш бухгалтер мистер Греко также очень нам помог.

– Надеюсь, – сказал Ра, который, по словам Эйба, обычно не упражнялся в остроумии. – Чем еще мы можем быть полезны?

– Расскажите мне больше об истории Басквоша. Я заново пересматриваю дело об исчезновении доктора Нелл Карантонио, которая была, кажется, вашей кузиной, Руфус?

– Двоюродная тетя или что-то в этом роде, – ответил Руфус, нарезая пилкой хлеб. – Местный светский лев выстроил этот дом в тысяча восемьсот сороковом году, но к Карантонио он перешел только в тысяча восемьсот семьдесят девятом, когда его купил Антонио Второй. Его сын Антонио Третий унаследовал дом после его смерти, а доктор Нелл, его единственный ребенок, родилась в тысяча восемьсот девяносто девятом году.

– Что случилось с матерью доктора Нелл? – спросил Кармайн.

– Она умерла при родах, – сказал Руфус. – Мне становится грустно, когда я думаю, сколько лет Антонио Третий жил здесь фактически один. Дом был иным в те времена – мрачным и темным. Его нынешний вид – наша с Фенеллой заслуга. Отец доктора Нелл был мизантропом, склонным всех ненавидеть. Это вдвойне относилось к его брату Анджело и дочери Анджело Фенелле.

– Дело о его смерти рассматривалось коронерским судом?

– В девятьсот двадцатом году? Нет, – перехватил инициативу Ра. – К тому времени мой отец прочно обосновался в Малом Басквоше – еще с девятьсот восьмом года, когда Антонио Третий купил два автомобиля и нанял моего отца в качестве шофера и вообще слуги, выполняющего все виды работ. Его звали Айвор Рамсботтом – неудивительно, что я счел разумным сменить имя! Антонио Третий был настоящим брюзгой, ненавидел весь мир, но любил Айвора. Айвор стал верным и преданным слугой. Антонио полагался на Айвора во всем – от управления прислугой до обихаживания доктора Нелл, словно некая причудливая мамаша. Из чего мы с Руфусом заключили, что Антонио Третий обещал упомянуть его в своем завещании. И он его действительно упомянул! Только не так, как тот рассчитывал. Ему завещалось на правах аренды владение Малым Басквошем до конца жизни доктора Нелл.

– Так что в двадцать пятом, когда она исчезла, его право аренды повисло в воздухе? – спросил Кармайн.

Руфус закончил приготовление незатейливого ленча и сел за столик рядом с Ра.

– Беда в том, – сказал он, отпивая воды, – что нас с Ра тогда еще не было на свете. Ведь мы родились второго ноября двадцать девятого года, в один день.

– День поминовения всех усопших, – заметил Кармайн.

Глаза Ра заплясали.

– Это так же скверно, как Хэллоуин? – спросил он.

– Для католика, я думаю, это был хороший день, но мрачный.

– Хороший, но мрачный, – торжественно повторил Ра. – На нас это не похоже.

– Разве Айвор не валлийское имя? – поинтересовался Кармайн.

– Не знаю. Знаю только, что предки Айвора были русскими – я имею в виду настоящих русских, а не захватчиков из степей. Его брак был позорным, с моей точки зрения, хотя я не помню своей матери. Иви ее помнит. Мама была шведкой по происхождению, чрезвычайно высокого роста, но позор заключался не в этом. Она была придурковатой женщиной, и Айвор это знал. Зачем он на ней женился, понятия не имею, и Иви не в курсе. Дети родились нормальными, поэтому если с ней самой что-то и было не так, оно не перешло дальше, по крайней мере в нашем поколении. Тем не менее это определенно отвратило нас с Иви от брака и произведения на свет детей.

– Когда умерла ваша мать, Ра?

– В тридцать первом году, упав с главной лестницы Басквоша. Иви говорит, она плохо владела своим телом.

– А Айвор? Что случилось с ним?

– Он умер в тридцать четвертом, – сказал Ра задумчиво. – Странное дело. Он не был стар – лет пятьдесят, не больше, – но после смерти мамы как-то зачах. Я имею в виду, он стал более пугающим, но менее заметным, если можно себе такое представить. Иви приняла на себя главный удар, а меня Фенелла еще раньше забрала воспитываться с Руфусом. Хотя доктор Нелл и ее отец любили Айвора, мы, дети, от него просто цепенели.

– Сколько лет было Иви, когда он умер?

– Моя сестра болезненно реагирует на разговоры о своем возрасте, но я думаю, ей было по крайней мере лет десять, может быть, двенадцать.

Пора было сменить тему.

– Что представляла собой Фенелла? – спросил Кармайн.

– А, вы слышали противоречивые рассказы, – засмеялся Руфус. – Ангел или дьявол, да?

– Вы правильно поняли.

– Она была и тем, и другим. Если Фенелла вас любила, то лучшего друга и союзника вам не найти. Если вы ей не нравились, в любой момент ждите беды! Какую-то часть ее оскорбительной грубости я отношу на счет ее здоровья – должно быть, это ужасно, унаследовать столько денег, приумножить их, а затем из-за тяжелой болезни не иметь возможности позволить себе все, чего так хочется: объехать весь мир на океанских лайнерах, наслаждаясь дорогими винами и изысканными блюдами, и танцевать до упаду всю дорогу от Рио до Буэнос-Айреса. Она могла лишь показывать нам с Ра фотографии в книжках, и те были черно-белые. Я знаю, что любил Фенеллу.

– И я тоже, – сказал Ра.

– Вы оба считаете ее своей матерью?

На это они дружно и решительно ответили:

– Нет!

Что-то проявилось в выражении лица Ра – замешательство, озадаченность?

– Вопрос, Кармайн, если позволите.

– Конечно, не стесняйтесь.

– Во мне крепнет убежденность, что я вас видел, но не был представлен.

– Я пару раз забирал свою жену из магазина Ра Танаиса «Платья для высоких дам», – сказал Кармайн. – В ней шесть футов три дюйма, так что она одевается у вас.

– Ваша жена – Божественная Дездемона?

– Н-да.

– Капитан, у вас есть вкус! Дездемона самая царственная особа, какую я знаю. – Ухмылка исчезла с его лица. – Не в обиду вам будет сказано.

Кармайн смотрел на Ра кисло, но с огоньком в глазах.

– Я не обиделся. Продолжая тему царственных особ, Фенелла возражала против вашей сексуальной ориентации?

– Нет, ее это приводило в восторг, – ответил Руфус. – Она честно считала свою болезнь наследственной, поэтому все, позволяющее думать, что мы не произведем потомства, ее радовало. Она ничего для нас не жалела, старалась удержать дома в свои последние годы. Я думаю, она радовалась нашим визитам, потому что мы всегда находили что ей рассказать. Мы старались сделать наши рассказы о шоу-бизнесе и геях такими же захватывающими, как круизы на океанских лайнерах, в которых ей так и не довелось побывать. – Он обнял Ра за талию. – Самая крупная удача в нашей жизни, Кармайн, это то, что мы всю жизнь вместе. Ох, успех и комфорт – вещи, конечно, замечательные, но в нашей с Ра паре они не главное. Главное – наша великая любовь.

– Это я вижу, – буркнул Кармайн, вставая из-за столика. – Благодарю вас за откровенность и разъяснения. Столько смертей!

– Большей частью от естественных причин, – сказал Руфус, провожая его. – В тогдашнем мире, при отсутствии антибиотиков и квалифицированных акушерок, было гораздо труднее выжить, чем в мире нынешнем. Я имею в виду, что самым крупным убийцей на планете справедливо можно назвать пневмонию.

Проводив Кармайна, он вернулся в театр и сел рядом с Ра.

– Как все прошло, по-твоему? – спросил Ра.

– Обычные байки. Он просто собирает информацию.

С Ра было довольно семейной истории Карантонио, и он вернулся к тому, что его интересовало.

– Я думаю, нам надо привезти сюда Роджера, чтобы он отрепетировал свои номера. Если он все еще хочет играть главные роли в бродвейских постановках, то ему придется денек-другой пострадать здесь, вдали от всех своих друзей. Если Тодо не проработает с ним лично сценический танец, ничего не получится. Почему танцоры не хотят признавать, что певцы с великими голосами не танцуют, как Фосс?

– Фред Астер пытался доказать то же самое двадцать пять лет назад, – сказал Руфус. – Роджер Дартмонт, возможно, не Фосс и не Астер, но в части пения может заткнуть за пояс обоих.

Ра запел:

– Спектакль ты должен нам спасти, О, Тодо. Не дай на свет произвести Урода.

Пятница, 15 августа 1969 года

«Писать научную статью сейчас смерти подобно», – подумала доктор Джессика Уэйнфлит. Она сидела за своим письменным столом, вкладывая записи в одну из аккуратными стопками разложенных вокруг папок. Попутно Джесс следила за тем, чтобы ни в коем случае не развязывать полосатую ленту, которой была перевязана та или иная стопка, прежде чем перевязать заново предшествующую ей. День выдался самый обыкновенный и не представлял собой ничего захватывающего: ни один пациент не продемонстрировал признаков изменений к лучшему или к худшему, а шимпанзе, которого Ари Мелос планировал на следующий день использовать для стимуляции и имплантации электродов, обнаружил симптомы «недомогания», как назвал их Мелос, не зная, как еще описать бессловесного примата, страдающего от чего-то, пока не ясно выраженного. Была ли то простуда или некая инфекция – в любом случае животное со всей определенностью не могло в эти выходные подвергаться нейрохирургии.

Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда вошел Уолтер Дженкинс. Джесс коротко ему улыбнулась и ответила на властные призывы телефонного аппарата, которые ни один современный человек, похоже, не в силах игнорировать. Власть, которой обладает этот неодушевленный предмет, приводила доктора в восхищение. Кивнув, Уолтер сел напротив, отмечая ее нарастающее раздражение, – оно, вероятно, кажется ему какой-нибудь внеземной болезнью, с оттенком иронии подумала Джесс.

– Будь прокляты комитеты по распределению субсидий! – выпалила она, швыряя трубку на рычаг. – Национальный институт здравоохранения хочет, чтобы я завтра подменила кого-то в Бостоне.

– Со мной все будет в порядке, – заверил он, как будто читая ее мысли. – Не надо меня вырубать лекарствами или отсылать обратно в Психушку. Моя дорожная карта растет с каждым днем – теперь я могу видеть то, что находится за поворотом.

Ошарашенная Джессика некоторое время пристально смотрела на Уолтера – достаточно долго, чтобы выбить из колеи обычного человека, но только не Дженкинса – тот просто ждал, пока она закончит о чем-то там думать.

– Когда ты понял, что случится с тобой, если я уеду?

– Даты даются мне тяжело, Джесс, это не изменилось. Некоторое время назад – вот все, что я могу сказать.

– Но ты осознаешь, что произойдет?

– Конечно. Если ты уедешь только на выходные, мне дадут дозу успокоительного и запрут в моей комнате здесь, в ХИ. Если на более долгий срок, я отправлюсь обратно в Психушку. Там меня не обижают, но я ее ненавижу.

– Ты знаешь, зачем это делается?

Аквамариновые глаза презрительно блеснули.

– Я не идиот, Джесс. Если тебя нет поблизости, они беспокоятся, что я могу вернуться к Прежнему-Уолтеру.

– И что ты об этом думаешь?

– Прежний-Уолтер мертв. Они тоже это знают, но это знание не может убить их страх перед Прежним-Уолтером. Он был скверным человеком.

Не в силах удержаться, доктор широко улыбнулась – в этой улыбке была смесь любви и восхищения, настолько переплетенная с самодовольством и самолюбованием, что она не могла вполне определить, где одно переходит в другое.

– Уолтер, ты делаешь огромные успехи! – воскликнула она. – Ты делаешь умозаключения, причем правильные! Это проводящие пути, которые ты открыл в себе, и они логичны. Возможно даже, что эти новые открытые тобою самим пути этичны. В тебе осталась сколько-нибудь любви к прежнему Уолтеру? – Джесс произносила эти два слова как существительное, определяемое прилагательным, не ведая, что для Уолтера это было состоящее из двух частей имя собственное.

– Прежний-Уолтер не заслуживает даже презрения, – сказал он, находя применение этой вычитанной в книге и высоко им оцененной фразе. – Впрочем, у меня есть для него лучшее имя.

– В самом деле? Могу я его узнать?

– Уолтер Безмозглый. Он принадлежит Психушке. Уолтер Мозговитый принадлежит ХИ, даже если ты будешь находиться в Бостоне.

– Я тоже так думаю, и на этом этапе твоей карьеры, Уолтер, полагаю, экспертная группа проголосует за то, чтобы оставить тебя в ХИ. Насколько ограничат твою свободу – от изоляции тебя в твоей комнате до накачивания лекарствами, – этого я не могу предсказать, но возможно, такой вердикт вынесут только в случае крайней необходимости. А такой необходимости не будет, не правда ли?

Расслабленная поза Уолтера не изменилась, и взгляд был прочно зафиксирован на ее глазах; не отводя взгляда, он вздернул подбородок.

– Я стараюсь оставаться на моей дорожной карте, Джесс, по-настоящему стараюсь. Если, подходя к развилке, я могу распознать, которую дорогу будет правильнее выбрать, я ее выбираю, даже когда другая дорога выглядит очень привлекательной. Вот тогда я говорю себе, что по-настоящему контролирую ситуацию.

– Кто такой этот «я»?

– Этот ум. Этот Уолтер Мозговитый.

– А как ты называешь прежнего Уолтера?

– Уолтер Безмозглый. Не-Уолтер.

– Ты ведь не должен ограничивать свою речь, верно?

Эмоционально он не отреагировал на этот вопрос, но логика в ответе присутствовала.

– Это так, – сказал Уолтер. – Я могу говорить о себе на более высоком уровне – о том, кем я был, о том, кто я есть, о том, кем я буду. Но я всегда чувствую, что для других людей лучше говорить проще. Если бы я стал разглагольствовать в нейроанатомических терминах, я бы снова перепугал людей, еще хуже прежнего. Я неправ, что так думаю?

Он только что продемонстрировал ошеломляющий прорыв, но также показал, что тут нет ничего особенно нового. То ли Джесс уделяла ему мало внимания, то ли он развивался быстрее, чем она ожидала. Тем временем он ожидал ответа на свой вопрос.

– Нет, Уолтер, ты прав. Твой инстинкт упростить свои высказывания правильный, мой друг. Даже наш мир не вполне готов к восприятию Уолтера Мозговитого.

– Ари захочет запереть меня в моей комнате в ХИ.

– Не Ари это решать, – твердо сказала Джесс. – Решающее слово принадлежит мне, а я говорю, что тебе следует разрешить свободно перемещаться во время моего отсутствия. Однако если после того как я уеду в Бостон, Ари, Фред и Мойра сочтут необходимым тебя запереть, мне нужно сейчас получить от тебя заверение, что ты подчинишься.

Уолтер кивнул, выслушивая неприятную часть высказывания доктора; губы его при этом были твердо сжаты, но лицо выражало спокойствие.

– Моя карта достаточно расширилась для того, чтобы понять, что ты имеешь в виду. Я не хочу, чтобы меня запирали, но я понимаю необходимость этого. Да, я подчинюсь беспрекословно.

– Этого не потребуется, Уолтер.

Он продемонстрировал еще один ошеломительный прорыв.

– Прежний Ари был классным парнем, но теперь его нет. Есть новый Ари, а новый Ари родился после женитьбы на Роуз Комптон. Роуз слабачка, ты совершила ошибку, когда назначила ее старшей медсестрой. Обычно ты не покупаешься на подхалимство. Но, быть может, то, что Роуз женщина, делает ее подхалимство трудноразличимым для тебя. Роуз хочет двух вещей. Во-первых, она хочет дискредитировать тебя, а наилучший способ этого добиться – показать всем, что я не излечился, что я чудовище. Второе – это чтобы Ари стал директором Института.

У Джесс перехватило дыхание, она заметно напряглась. «Боже мой! – подумала она. – Как много новых путей он открывает и куда они ведут? Он только что сообщил мне, что я попалась на удочку профессиональной конфиденциальности, и он абсолютно прав. Тем не менее он назвал Роуз слабачкой! Опять он прав: только слабый человек станет вынашивать такой ничтожный замысел.

Слабачка. Где он подцепил это слово? Неужели я проглядела в нем какие-то микрокластеры подкоркового серого вещества, о существовании которых никто и не подозревает? Старая история про интеллектуальные способности…

Я в этой области лучшая в мире, но насколько я хороша? Ох, Уолтер, Уолтер, оправдание моей жизни, мой триумф! Все, что мне нужно, это еще один такой же, как ты, чтобы повторить процедуру, и весь мой мир преклонит колена. Не подведи меня!»

Доктор приостановила наплыв мыслей, чтобы еще раз оценить своего подопечного. Не злость ли стала результатом таких умозаключений? Если Уолтер злится, тогда его прогноз резко понижается в цене. Но злости не было, ни на йоту. Скорее он демонстрировал к интригам Роуз некий клинический интерес.

– Ари не займет твое место, Джесс, – категорично заявил он.

– Почему?

– Он не дотягивает до твоего класса, и всем, кроме Роуз, это уже известно. Что самое главное, об этом известно и Ари.

– Ты совершенно прав, Уолтер.

– По крайней мере, я увижу тебя сегодня за ужином.

У Джесс вытянулось лицо.

– О, Уолтер, я не могу! Сегодня я ужинаю в другом месте. Но я буду здесь за завтраком завтра в семь.

Ужин в тот вечер проходил на квартире у Делии и состоял из пиццы, салата и бутылки охлажденного игристого вина.

– Винные снобы скажут, что «Коулд Дак»[46] барахло, – жизнерадостно сказала Делия, разливая вино из бутылки, по форме напоминающей бутылку шампанского, – но мне оно действительно нравится – сладкое, шипучее, чистый Китс[47].

Джесс настороженно смотрела на подругу.

– Не надо пытаться соблазнить меня Китсом. Я с тобой согласна и люблю «Коулд Дак», как бы ни принижали его снобы.

– Ты когда-нибудь пробовала вино из бутылки стоимостью в тысячу долларов?

– Никогда, – прищурилась Джесс.

– Мы однажды расследовали кражу тысячедолларовой бутылки вина, – задумчиво говорила Делия. – Один человек купил ее на аукционе и вовсе не собирался ее пить. Моя личная теория на этот счет… это было мое первое дело в Холломане – так вот моя теория состояла в том, что он просто позволил себе увлечься на аукционе, как это бывает с людьми. Он определенно не был винным коллекционером!

– О, если б кубок чистой Иппокрены, искрящийся, наполненный до края!..[48] – воскликнула Джесс.

– Что-что?

– Вот как твой Китс действует на людей, ха-ха-ха!

– И он тоже. Но сейчас речь о бутылке вина стоимостью в тысячу долларов! – напомнила Делия, слегка раздосадованная. – Так кто же похитил вино?

– Его жена вылила его в говядину по-бургундски, – предположила Джесс.

На лице Делии нарисовалось отвращение.

– С тобой неинтересно играть!

– Держу пари, брак на время пошатнулся.

– Нет, он был слишком милый парень. – Делия покосилась на Джесс. – Однако немного шутливой болтовни пошло тебе на пользу. Ты выглядела очень озабоченной, когда пришла, Джесс.

– Я и чувствовала себя так же, но небольшая порция Делии и «Коулд Дак» меня вылечила.

– Ты можешь говорить об этой проблеме?

– О да. Национальный институт здравоохранения включил меня в свой список инспекторов неких заявок на получение субсидий. Меня в последнюю минуту выдвинули на замену в комитет, так что завтра утром я отправляюсь в Бостон. Это перечеркивает мой график работы, но главная проблема не в этом. Главная проблема – Уолтер.

Делия выстроила на краю тарелки линию из оливковых косточек.

– Я сменю свою пиццерию. Косточки! Только этого не хватало! И в чем же состоит угроза, связанная с Уолтером?

– Он может расстроиться, если я буду отсутствовать всю ночь, хотя я не могу приравнять его к маленькому ребенку ни в каком отношении, включая то, как работает его ум, – принялась рассказывать Джесс, радуясь, что кто-то со стороны может ее выслушать. – Как раз в этот самый момент он решил совершить прорыв во всех направлениях. Делия, это так волнующе! Меньше всего мне нужен расстроенный Уолтер. А он ведь ожидает, что Ари Мелос отошлет его обратно в Психушку, как только я выйду за порог.

– Это вероятно?

– Нет, вообще-то я уверена, что он в безопасности. Если Ари решит запереть его где-либо, это будет в ХИ, а не в Психушке: Уолтер не проявляет никакой потребности в психиатрической изоляции… о, уже три года!

– Тогда почему ты сама не запрешь его перед отъездом? Ты говоришь, он тебе доверяет. Быть может, я что-то не так поняла, но звучит так, будто Уолтер боится именно Психушки – гораздо больше, чем просто быть запертым в своей комнате в ХИ. Не можешь ли ты уговорить его? Чтобы он позволил тебе самой его запереть? Или я чего-то не уловила?

– Нет, ты права. Беда в том, что я обещала ему свободу в мое отсутствие. Мне бы пришлось нарушить свое обещание.

– Тогда это будет хорошая проверка его этики, – проницательно заметила Делия. – Если он делает все эти волнующие прорывы, он должен уметь справиться с парой-тройкой разочарований.

Джесс приняла еще один бокал «Коулд Дак».

– О, Делия, ты просишь слишком многого! Я ведь не случайно употребила метафору дорожной карты – мы с ним путешествуем по абсолютной terra incognita[49], и я не зря называю его мозг неизвестной страной. На многих уровнях мышление Уолтера является высокоразвитым, даже изощренным – он может читать и понимать техническую литературу, фактологические книги и высоко ценит классическую музыку. Хотя от популярной ему скучно – думаю, потому, что она лишена математичности. В то же время на других уровнях его мыслительные процессы недоразвиты, даже непостижимы. К примеру, он пускает слюни по поводу шекспировского использования языка, но не может оценить ни одну из ключевых эмоций в пьесах того же Шекспира, как, например, Эдипов комплекс Гамлета или ревность Отелло.

– Интеллектуально компетентный, но в эмоциональном отношении имбецил?

– Не настолько буквально, но… да, что-то в этом роде.

– То есть, если ты оставишь Уолтера на свободе, ты не на сто процентов уверена, что он переживет это. Хотя, думаю, твое недоверие к другим людям куда больше твоего неверия в Уолтера.

Вытянутая физиономия Джесс просияла.

– Да, вот именно!

Стоял очередной жаркий безветренный день, и над проливом висела коричневая грива смога, такая гладкая и глянцевитая, словно лист отполированной стали. Две женщины сидели, развернув кресла лицом к огромному окну и открывающемуся за ним виду, и некоторое время ничего не говорили. Старый отец Рейли из церкви Святой Марии прошел вдоль каменистого пляжа с двумя своими старыми собаками породы бигль – знак того, что все в порядке в его мире. Как жаль, что другие миры, вроде мира Джесс, были более новыми, более туманными, более непредсказуемыми.

– Джесс, – начала Делия, подбирая слова, – я далека от того, чтобы учить тебя твоей потрясающей работе, особенно когда я в абсолютном тупике со своей собственной, но меня терзает непроходящее чувство, что тебе следует на время своего отсутствия ограничить передвижения Уолтера Дженкинса по меньшей мере его комнатой в ХИ. Поскольку ты уверена, что он теперь обладает мощными умственными способностями, возможно, ты смогла бы найти правильные слова, чтобы примирить его с очень кратким арестом в том помещении, которое он, похоже, считает скорее домом, чем тюрьмой. Не давай ему никаких успокоительных, чтобы подавлять эмоции – или что там у него их заменяет. Таким образом, он будет в достаточно бодром состоянии, чтобы понять, что ты ни в чем ему не солгала.

– Ты сделала обширные выводы из очень малочисленных данных.

– Этим детективы и отличаются, Джесс!

Всю дорогу обратно в ХИ, больше пересекая магистрали, чем следуя по ним, Джесс взвешивала в уме доводы «за» и «против». Она пообещала Уолтеру свободу на время своего отсутствия и сейчас рассматривала возможность лишить его этой свободы. Способен ли он понять, что, запирая его в его комнате, она на самом деле обеспечивает ему защиту?

Уолтер ждал в кабинете Джесс, одетый в свою извечную серую униформу из футболки и шорт. Он очень плохо различал цвета и считал свой серый обворожительным оттенком зеленого. Но насколько любой из нас может быть уверен, что видит именно красный цвет, или зеленый, или серый? Как он, при своем дальтонизме, различал цветные полоски на кодовых ленточках, которыми были перевязаны папки, доктор могла только гадать. Но он никогда их не путал и настаивал на том, что видит цвета. Просто не те цвета, что видела она. Но как он узнает, что они разные? Что является у него стандартом для сопоставления?

– Не засиживайся сегодня за работой, – сказал Уолтер с этой своей странной, забавной авторитарностью. – Ты едешь в Бостон на машине?

– Нет, я сяду на местный самолет в Холломанском аэропорту.

– Я тут думал… – начал он, сосредоточенно открывая сейф.

– О чем ты думал, Уолтер?

Перед этим Джесс отодвинула свое кресло в сторону, чтобы ему было удобнее манипулировать сейфом; сейчас она наклонила кресло вперед и неподвижно уставилась на него широко открытыми темными глазами.

– Что, если ты запрешь меня в моей комнате здесь, в ХИ, на то время, пока будешь в Бостоне, Джесс? Если появится тот Не-Уолтер, самое большее, что он сможет сделать, это порушить комнату. Я не ожидаю появления Не-Уолтера, он затерялся в старой мгле, но лучше мне подстраховаться, чем потом жалеть. Прошу тебя, – сказал Уолтер, одновременно крутя наборный диск.

– Когда-нибудь, дорогой друг Уолтер, меня здесь действительно не будет. Не одни предстоящие выходные, а долгие годы. А пока я скоро вернусь. Вероятно, ранним вечером в воскресенье.

– Запри меня, Джесс, пожалуйста!

– Поразительно! – вырвалось у нее.

– Ты меня запрешь?

– Коль скоро ты сам так решил, Уолтер – да, запру. С радостью!

Ночь с субботы на воскресенье, 16–17 августа 1969 года

Это выглядело как размещение в роскошном отеле, укомплектованном смежной со спальней ванной комнатой, где находились большая душевая кабина и ванна-джакузи. Но за изящными тканями цвета лайма и ультрамарина и окрашенным в белый цвет деревом располагалась такая стеновая конструкция, какой не мог бы иметь ни один отель: дюймовой толщины стальные брусья, очень специфическая электропроводка и, разделенные шестью дюймами вакуума, две оконные панели из армированного стекла, такие толстые, что вид из окна имел желтоватый оттенок. Как только обитатель оказывался внутри и на кодовом дверном замке был набран код данного дня, он был приговорен оставаться здесь, пока замок не отопрут, а это предполагало возможность срабатывания сигнализации, наподобие туманного горна на океанском лайнере.

Уолтер Дженкинс знал все об этой комнате, специально созданной для него более двух лет назад, после того как Джесс закончила лечебно-терапевтические оперативные вмешательства и изгнала прежнего Уолтера. Успехи Уолтера и перспективы его будущих улучшений сделали камеру в Психушке до такой степени нежелательной для него, что она стала представлять собой угрозу этим успехам и улучшениям. Джесс начала добиваться ассигнований, необходимых для того, чтобы заключить его под стражу уже в самом ХИ, и победила. Психушка теперь уже не служила цели обезвредить Уолтера, а существовала лишь как страховка для успокоения сотрудников, неофициально предоставивших ему свободу передвижения. При таком устрашающем послужном списке, как у него, людям было крайне трудно поверить, что то чудовище, каким он был раньше, больше в нем не живет. Ари Мелос и Кастильоне верили в него, но ХИ держался на медсестрах, санитарах, лаборантах и разнообразном обслуживающем персонале, а именно среди этих людей таились остатки прежнего ужаса. Пока Джесс находилась на территории института, эти страхи дремали; когда же она уходила, некоторые работники чувствовали себя неспокойно.

Уолтер прекрасно все это знал, и никто, включая Джесс, не замечал, как превосходно он научился орудовать этими знаниями. Так, например, в том случае, когда оборудовали его комнату. Рабочие почувствовали симпатию к парню, что околачивался вокруг с этим своим армейским видом, который придавали ему футболка и шорты. Он сделался для них полуталисманом, полуподмастерьем, ибо демонстрировал замечательную мастеровитость, и, когда получал какое-нибудь задание, выполнял его настолько хорошо, что вызывал восхищение. Когда степень его технических возможностей стала более очевидной, ему доверили управление местной мастерской. Ограниченный в постижении абстрактных понятий, ум Уолтера не мог расценить реакции других людей как наивные, но именно такими они являлись, и это относилось в той же мере к психиатрам, в какой и к строителям, которые сооружали его новое жилище.

Уолтер получал все, что хотел, хорошо понимая, чего именно хочет. Так, он болтался вокруг, наблюдая, и время от времени ускакивал рысью в мастерскую повозиться с проводами и припоем, после чего предлагал плоды своих усилий, зная, что их примут, поскольку они изящно выполнены и всегда оказывались полезны. Подрядчиков поджимали сроки, им грозили штрафные санкции, кроме того, к этому моменту они стали относиться к Уолтеру как к напарнику. В самый последний момент он вмонтировал в схему изоляции своей комнаты электрический шунт и тут же спрятал его за стальным брусом, так что никто из рабочих этого не заметил. Теперь это приспособление отпирало его дверь и вырубало сигнализацию. В комнате были установлены также камеры и микрофоны, но их ему не удалось обойти с помощью шунта. Однако, прожив в своей роскошной келье полгода, Уолтер пошел к Джесс и заявил официальный протест против полного отсутствия у себя личного пространства и возможности уединиться. Он сказал, что это его угнетает и таким образом задерживает его успехи – дескать, разве полугода не достаточно? Группа экспертов собралась на совещание и согласилась, что визуальный и акустический надзор за Уолтером Дженкинсом необязателен. Его чувствительность привела их в полный восторг. На всякий случай Уолтер залепил объективы камер и микрофоны пластилином, и, если кто-то и пытался за ним следить или его подслушивать, никто в этом не признался.

С детства пребывая в заключении, Уолтер никогда не водил автомобиль или грузовик. Ари Мелос решил предоставить ему такую возможность и использовать этот подарок как шанс оценить работу рефлексов Уолтера, пока ум его занят управлением тяжелой массой металла, движущейся на скорости. Уолтер добился превосходных результатов – каков бы ни был ущерб для его переднего мозга с проводящими путями, его способности к управлению автомобилем оказались отменными. Поэтому Ари привел свой мотоцикл «Харли-Дэвидсон» и проэкзаменовал навыки Уолтера в вождении того, что он в шутку именовал «боровом».

– «Харли» – боров, потому что хрюкает, – пояснил он.

Уолтер знал, что такое свиньи – их, как и многое другое, он видел по телевизору. Книги были статичны – всего лишь картинки, но телевидение двигалось. Если шутка Ари не рассмешила Уолтера, то это объяснялось отсутствием у последнего чувства юмора. Даже Джесс не могла вызвать у него улыбки, никто и никогда не слышал, чтобы Уолтер Дженкинс смеялся. Несмотря на то что он был предметом сотни и более конференций, Уолтер оставался загадкой для тех, кто его изучал, включая Джесс. Где пролегали пределы его возможностей? Был ли он способен чувствовать?

– Tabula rasa, – сказал Ари Мелос. – Чистая страница.

На мотоцикле Уолтер показал себя так хорошо, что, после некоторых переговоров с надзирателем Ханрааном и службой охраны Психушки, участок внутреннего шоссе был полностью очищен от движения, и Уолтеру разрешили в течение пятнадцати минут покататься на «Харлее» на предельной скорости двадцать миль в час. То, что этот опыт взволновал его, не подлежало сомнению, но в конце своего катания он не улыбался, и даже частота ударов его сердца не увеличилась. Катание на мотоцикле имело место всего лишь однажды, десять месяцев назад, и Уолтер никогда не выражал желания повторить этот опыт.

В одиннадцать Уолтер выключил свет в своей комнате. Свет у обитателей Института выключался централизованно в половине десятого, и один лишь Уолтер пользовался привилегией самостоятельно решать, когда ему пойти спать, вне зависимости от того, насколько поздний был час. Джесс уехала, и он был заперт у себя в комнате; она сделала это сама рано утром в субботу перед отъездом, собираясь лететь шестичасовым бостонским «челноком». При этом она лично проверила, чтобы Уолтер был обеспечен достаточным материалом для чтения. Большой телевизионный экран постоянно работал, звук был приглушен до бормотания. Комнату Уолтера подключили к сети кабельного телевидения; он любил программы по естествознанию, научно-популярную документалистику и всевозможные фильмы.

Отключив дверной замок и сигнализацию, он открыл дверь. Верхние лампы были выключены, коридор хорошо освещался лампами, утопленными в пол, и был в этот предночной час пуст и безмолвен. Отлично! Над дверью Уолтера горела зеленая лампочка, сообщая любопытным, что замок заперт и обитатель находится внутри. Его комната была единственной наверху, за исключением больничного сектора, в котором сейчас не находилось пациентов. Ночные дежурные в такое время, несомненно, пьют кофе или чай в своей кают-компании, отдыхая после первых ночных обходов и готовясь к следующему.

По-прежнему одетый в серую футболку и короткие шорты, Уолтер помчался по коридору к ярко-зеленому знаку «Выход» и набрал воскресный код, чтобы открыть дверь на пожарную лестницу. Не прошло и четырех секунд, как он был уже по ту сторону двери, сбежал по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек, и оказался внизу. Ему не потребовалось снова открывать внутреннюю дверь: у него имелся верный код, чтобы открыть пожарную, ведущую наружу. Это был маленький кусочек информации, которым он не поделился с Джесс, – его сверхъестественная способность запоминать коды и номера.

Его Я-Уолтер уже давно не заявлял о своем присутствии, хотя Уолтер знал, что тот маячит где-то поблизости, как несокрушимая вершина скалы; но, когда менее двух месяцев назад он сошел со своей вершины, Уолтер заглянул в лицо Я-Уолтеру и признал в нем свою истинную сущность. Ничто не имело смысла прежде: ни память, ни способность, ни судьба, ни Джесс… Только Я-Уолтер и его многослойность придали всему смысл, и каждый божий день непрозрачная пелена между двумя слоями опадала, оставляя после себя ощущение цели. Он еще не знал, в чем состоит цель Я-Уолтера, знал только то, что Я-Уолтер и есть истинный Уолтер. И сегодня ночью, когда Джесс в отъезде и его комната заперта, он был свободен и всецело готов служить Я-Уолтеру.

На тыльной стороне вытянутого здания ХИ все было тихо и темно, никаких лучей прожекторов, чертящих световые кружева в черноте ночи, что иногда бывало, если надзиратель Ханраан полагал, что его сторожа застоялись и нуждаются в разминке. В реальности же побег заключенного ни разу не происходил. Уолтер проверил и саму Психушку, она оказалась такой же темной и тихой. Расположение сторожевых башен позволяло обеспечить максимальную стратегическую и тактическую поддержку корпусам Психушки, поэтому на дальнем, узком конце территории, имевшей форму капли, людьми была укомплектована только одна башня. Когда между 1950 и 1960 годами произошла грандиозная реконструкция психлечебницы, предполагалось отсечь хвост этой капли, оплатив строительство новой внешней стены за счет продажи земли, но затем у штата кончились деньги. Нужды доктора Уэйнфлит получили приоритетное право, и издержки значительно превысили бюджет. В результате в 1969 году Психушка была разделена на две части: собственно корпуса для содержания заключенных, а также научно-исследовательские помещения, группирующиеся неподалеку от ворот, – и сужающуюся на конце узкую полоску запущенного парка, где находились сараи и вспомогательные строения и куда вообще никто не ходил после наступления темноты.

Словно пиявка или какой-то другой плоский и прыткий червь, Уолтер выскользнул из двери пожарного выхода и одним текучим движением распростерся ничком на выгоревшей траве. Чуть приподняв голову, он увидел, что все так, как и должно быть, затем встал на ноги и побежал, как заяц, под густую тень рощицы. Луны не было, и вдали расширялся, рокоча, грозовой фронт, но не находилось ни малейшего следа даже первых, более легких облаков, свидетельствующих, что тучи тянет сюда, – грозовые очаги удалялись в сторону Массачусетса.

Здесь рощица, росшая на территории Психушки, встречалась с лесом по другую сторону стены, и здесь, запрятанная в густых зарослях горного лавра, находилась округлая выпуклость сторожевой башни, высота которой не превышала высоты стены. Маленькая и незаметная из-за густого кустарника, она не была нанесена на планы как сторожевая башня. В стене, прямо за кругляшом недоделанной башни, находилась дверь. Дверь Уолтера. Он обнаружил ее в одну из своих недозволенных тайных ночных вылазок аж год назад.

Она была размером с обычную дверь и по цвету сливалась со стеной, реликт более ранних времен, который необъяснимым образом остался незамеченным: дверь словно не существовала. Постепенно уворовывая необходимые материалы, Уолтер удалил ржавые дверные петли и простую щеколду, поставив новые, которые держал хорошо смазанными. За дверью он обнаружил полое пространство стены и аналогичную дверь, выходящую в наружный лес. Здесь он тоже заменил петли и щеколду, и вот теперь тот, кому предстояло стать Я-Уолтером, ступил во внешний, свободный от ограничений мир. Он, который не помнил жизни вне камеры, сейчас был свободен. Осознание этого не возбудило в нем душевного подъема или ощущения триумфа, но все же он чувствовал нечто и полностью осознавал, что является во внешнем мире скорее незваным гостем, чем аборигеном. Возможно, поэтому он действовал не торопясь, ведь время никогда не было для него такой же сущностью, как для других.

Заключение порождает безграничное терпение.

Телевидение рассказало ему, что представляет собой реальный мир, и теперь уже он совершает второй побег.

В первый раз, следуя оленьей тропой через лес, он случайно наткнулся на Сто тридцать третьем шоссе, и, держась в тени на обочине, нашел дом и сарай, затем – еще сараи и старый, базовой комплектации мотоцикл «Харли-Дэвидсон». Это была скорее чья-то любимая рабочая лошадка, чем мотоцикл байкера, с багажными корзинами по обе стороны от заднего колеса и большим ящиком между ними, на заднем сиденье. В одной корзине содержался стандартный набор инструментов, а между ручками руля висел черный викинговский шлем. Он катил мотоцикл пять миль от дома и спрятал его внутри стены, в круглом вздутии башни, которое старательно обустраивал как некое убежище, такое место, которое действительно принадлежало бы ему. То есть Я-Уолтеру. Здесь были керосиновые лампы, приспособление для походного приготовления пищи… Просто поразительно, сколько всего было припасено в сараях Психушки! Обследование выявило, что бензобак мотоцикла полон, но вот чего он не смог найти, так это дополнительного запаса бензина.

Во время своей второй вылазки, тремя месяцами позже, он откатил «Харли» (уже оборудованный мощным шумоглушителем) достаточно далеко, чтобы не встревожить стражу у стены или в башне – а именно на Сто тридцать третьем шоссе. Поздняя ночь таила в себе дополнительные риски в отношении шума, но машину, в отличие от мотоцикла, он бы никогда не смог спрятать. Поход в библиотеку помог ему запомнить дорожную карту округа Холломан и определить местонахождение нужных ему вещей. Так что, отправляясь в путь, он точно знал, куда едет: к группе магазинчиков на Бостон-Пост-роуд, включая магазин с принадлежностями для мотоцикла. Тринадцать миль туда и затем обратно – хватит ли ему бензина? Он мог надеяться, что хватит, основываясь только на своем телевизионном опыте, а этот опыт говорил, что бензина у него много. У него не было денег купить бензин или что-то еще, хотя, если потребуется, он мог через трубку откачать бензин из чьей-нибудь машины.

Для Уолтера проникнуть внутрь магазина, не затронув сигнализацию, было парой пустяков. Он нашел черное кожаное обмундирование, включая ботинки, взял две пустые пластиковые канистры, которые подходили по размеру к ящику на заднем седле, а из застекленного прилавка – удобный охотничий нож. Когда же он открыл кассовый аппарат, там оказались только чеки. Но он не оставил отпечатков пальцев, натянув на руки хирургические перчатки. Снова помог телевизор! Если отпечатки одного из самых опасных заключенных в стране обнаружатся в нескольких милях от места заключения, полиция сразу будет тут как тут. Так что он с особым старанием выбрал пару черных кожаных краг. Только вот наличных не было.

«Где мне раздобыть деньги?»

Сегодня, после долгого перерыва освоившись с «Харли» и отрегулировав его даже более умело, чем бывший владелец, Уолтер снова собрался выезжать. Я-Уолтер выпростался из своих непрозрачных пелен и обнажил все свои пласты. И Я-Уолтер хотел покататься на «Харли». Проводящие мостики в мозгу продолжали открываться – источник спокойного благоденствия, которое нравилось Я-Уолтеру. Но он нуждался в деньгах, и с этой ситуацией было трудно справиться ночному путешественнику. Банки закрыты, магазины – тоже. В тех магазинах, что были открыты, подсказал Уолтеру телевизор, работали иностранцы, которые всегда в том или ином смысле представляли собой проблему. Уолтер решил, что его лучший шанс – это район маленьких фабрик и мастерских, как тот, что, согласно карте, находился за зданием Холломанского муниципалитета. Он сможет по звуку вскрыть кодовый замок и услышать, есть ли кто в помещении. Впрочем, кто станет торчать на работе в такой час в субботу? Уолтер надеялся, с подачи телевизора, найти один или два металлических ящика для хранения денег. Ему не требовалось целое состояние, просто деньги на бензин.

Пока он ехал в деловую часть города на скорости ниже предельной, Уолтер и Я-Уолтер наконец слились вместе. Это было не так, как в том дурацком фильме о трех лицах Евы, потому что разные люди не могут жить в одном и том же теле. Нет, во время этой поездки он понял: потребовалось свыше двух лет после окончания проведенных Джесс операций, чтобы завесы таинственности опали. Его переделанный мозг представлял собой несколько последовательных занавесей, и вот сейчас, когда все они растворились, он увидел, что сделала из него Джесс – она сделала Я-Уолтера. Но только Я-Уолтер был его секретом. Если Джесс узнает о Я-Уолтере, она рехнется, во всяком случае, пока не сумеет понять это так, как понимает он.

По пути Уолтеру ни разу не попался дорожный патруль. За внушительным зданием муниципалитета лежал иной мир, такой, что идеально подходил ему. Никаких жилых домов, только производственные и хозяйственные здания. Заглушив мотоцикл в густой тени неподалеку от тыльной части муниципалитета, он некоторое время слушал, как тикает, остывая, мотор, тем временем как глаза его блуждали по сторонам. Затем, убедившись, что мотоцикл надежно укрыт и местность пустынна, Уолтер двинулся в переулок, осматривая по дороге двери зданий.

Послышались чьи-то шаги; Уолтер вжался в стену. Если бы там была окрестная шпана, уличные фонари давно бы были разбиты, но нет, под одиноким фонарем топталась женщина. Проведшему всю жизнь в заключении, Уолтеру было невдомек, что оттуда она время от времени отходила в темноту перепихнуться у стены с клиентом. Женщина была светлой афроамериканкой, под мини-юбкой она не носила трусиков; с ней разговаривал, захлебываясь и пританцовывая, черный мужчина, пересчитывающий купюры, которые она ему передала.

– Ты хорошо поработала, Хепсиба, – сказал он, переставая приплясывать.

– Субботний вечер, Марти – моя большая ночь.

– Давай опять на промысел, женщина!

– Хрен тебе, – сказала она. – Я иду домой. – И растворилась в ночи.

Марти Фейн танцующей походкой, что-то радостно приговаривая, направился в сторону Уолтера, довольный ночной выручкой. Это был его район, причем так долго, что ему никогда не приходило в голову, что кто-то может попытаться его отобрать. Если посмотреть, сутенером он был хорошим, то есть заботился о своих девочках, следил за их внешним видом, не бил их без повода и давал им достаточно денег, чтобы поддерживать пристрастие к наркотикам или их детей, хотя и то, и другое было лишней морокой, которой Марти предпочитал избегать, вышибая со своего участка по-настоящему страшных баб.

Его машина – умеренно старый «Кадиллак», тюнингованный, как у заправского сутенера, – была припаркована на территории, примыкающей к тыльной стороне здания муниципалитета. Когда Марти, пританцовывая, двинулся в ту сторону, Уолтер параллельно с ним направился туда же, незаметный, как отражение сигаретного дыма в полированном столе. У машины Марти помедлил, оглядываясь и прислушиваясь, потом, обойдя вокруг, открыл дверь пассажирского сиденья. Забравшись коленками на это сиденье, он стал копаться в бардачке. В это время к нему змеей протянулась рука и, закрыв ему рот, одновременно рывком поставила его на ноги. Затем две руки обхватили его за шею, и он свалился на дорогу, без сознания, но и без серьезных повреждений.

Уолтер увидел, как тропинка на его мысленном плане раздвоилась, но решение, которую из двух ветвей ему выбрать, было принято молниеносно. Перевернув неподвижное тело, он абсолютно невозмутимо вогнал нож Марти в основание горла, вспорол его до самого подбородка и вытащил нож. Как он себе и представлял, наружу вытекло не так много крови, но парень захлебнулся ею, не издав ни звука.

Уолтер извлек из кармана Марти пачку денег. Еще две пачки были в бардачке вместе с полуавтоматическим пистолетом сорок пятого калибра и запасной обоймой. Все рассеянно перекочевало в куртку Уолтера, но ум его был поглощен глазами Марти, которые открылись как раз перед тем, как в его горло вошел нож.

В три часа утра Уолтер был уже внутри стены, не запачканный ни единой каплей крови. При свете фонаря он пересчитал деньги, большей частью пятерки и десятки: всего оказалось около полутора тысяч долларов. Теперь он сможет купить бензин!

В половине четвертого он нажал на кнопку переговорного устройства в своей комнате.

– Привет, это Уолтер. Я знаю, что ночь еще не кончилась, но нельзя ли мне выйти ненадолго? Я пробыл здесь почти сутки, и у меня затекли ноги. Только пройтись, пожалуйста!

Ему ответила Джесс.

– Догадайся, кто вернулся досрочно? Не хочешь сыграть в покер или в шахматы? Или поговорить – после прогулки, конечно!

– Прогулка, потом поговорить, – сказал он. – Здесь было так скучно.

Еще один прорыв! Уолтер знает, что такое скука.

Суббота, 17 августа 1969 года

В три часа утра, удивившись, почему машина Марти Фейна припаркована так долго, экипаж патрульного полицейского автомобиля нашел сутенера лежащим на дороге неподалеку. Была глухая ночь, настоящий час ведьмовства, когда спят даже кошки и тараканы, когда девочки Марти не могут уже ожидать клиентов, а сам он должен быть дома, в своем маленьком дворце на Аргайл-авеню.

Кармайн самолично взялся за это дело и привлек Делию в качестве помощницы. Эйб и его команда занимались убитыми красавчиками, Донни мог заняться уличными преступлениями, Базз был в отпуске, а Делия так раздосадовалась из-за своих Женщин-теней, что, вероятно, сочла бы за благо выписывать штрафы за неправильную парковку.

Убийство давно работавшего на районе сутенера вызвало повсеместную сенсацию, и если ни горя, ни слез не было замечено в глазах официальных лиц, тем не менее новость вызвала шок, озабоченность – словом, некую определенную и сложную форму скорби. Ибо Марти Фейн уже столько продержался, что стал, в сущности, непременным атрибутом улиц. Особый мир, поддерживавшийся влиянием Марти Фейна, теперь осиротел, и ему грозили всевозможные неприятности, которые обычно приходят на никем не контролируемый участок: никем не управляемые девочки, алчность и насилие. Несмотря на свою долгую историю в этом бизнесе, Марти был сравнительно молод: ему было всего сорок пять. То есть не настолько стар, чтобы дожить до того возраста, когда на периферии твоего района кружат хищники, готовясь напасть. Теперь же в эти жаркие августовские дни начнется война за территорию.

– Он умирал очень медленно, бедняга, – сказал в прозекторской Гус Феннелл. – Интересная, необычная техника. Не припомню, чтобы такое преподавали в учебном лагере для новобранцев в Квонтико[50] или каком-то еще подобном месте.

– Медленно, но беззвучно, – заметил Кармайн. – Разрезана гортань.

– Верно; но ты только задумайся, Кармайн! Первым делом нападавший обхватил Марти за шею и почти придушил его – тот, должно быть, пробыл в отключке минуту или две. Затем – вот это! Первоначально бескровно, потому что преступник начал резать так, как делают в случае медицинской трахеостомии[51], – прокалывая дыхательные пути ниже места формирования глотательных рефлексов. Остановись нападавший на этом месте, Марти вполне мог бы выжить, но он не остановился. Вместо этого он вогнал нож достаточно глубоко, чтобы задеть переднюю сторону спинного хребта, и повел его вверх, к нижней челюсти, не разрезая ничего, что могло бы дать быстрое вытекание крови наружу. Ни брызгов крови, ни большой лужи. Я считаю, что Марти очнулся примерно в тот момент, когда нож вскрыл ему трахею, так что все остальное он претерпел будучи в сознании. Всякий, имеющий такую степень анатомической изощренности, должен знать способы убийства получше этого, в том числе с помощью ножа.

– Ты намекаешь на элемент садизма, Гус? – спросила Делия.

– Честное слово, не знаю. Могу только сказать, что нападавший как минимум фантастически владеет ножом: разрез абсолютно ровный, невзирая на все те структуры, какие нож рассек.

– Пол сказал, что убийца вытер нож об искусственный мех обивки сидений, – сообщила Делия.

– И был в перчатках – нигде никаких отпечатков, – добавил Кармайн.

– На этом у меня все, капитан, – сказал Гус. – Очень изобретательный и своеобразный убийца.

Помрачнев, детективы двинулись из подвала наверх.

– Мне надо проинструктировать Фернандо, – сказал Кармайн, необычно медленно тащась по лестнице. – Уличным полицейским придется потрудиться, пока уравнение с убийством сутенера не будет решено. Мне нравился Марти – он ладил со своими девочками и содержал их в чистоте. Когда его лучшая девочка была убита несколько лет назад, он искренне горевал.

– Мир, где никому бы не требовалось покупать секс и где, таким образом, никто бы не торговал собой, – вздохнула Делия, – был бы идеальным ответом всем Марти Фейнам. Но, к сожалению, такого мира не существует. Всегда имеется больше людей, желающих секса, чем людей, желающих дать его добровольно.

Кармайн засмеялся.

– Сбивчиво, но по сути верно, Дилз. Пора посетить место преступления.

Большая удача, подумал Кармайн, что сегодня воскресенье. Он шел с Делией по территории за городским муниципалитетом, зная, что все здешнее переплетение улиц и улочек сейчас огорожено, – его вызвали достаточно рано, чтобы он мог запретить вторжение полицейских автомобилей и патрульных полицейских. Никто не собирался обижать Фернандо Васкеса и его парней, просто теперь и Пол Бахман получил возможность послать своих сотрудников обследовать еще не очень затоптанное место убийства. После того как все они это проделают, Фернандо волен ходить, где пожелает.

С места преступления еще не отбуксировали «Кадиллак» 1964 года. В единственной присутствующей здесь патрульной машине на переднем пассажирском сиденье, вытянув длинные ноги на дорогу, сидела с сигаретой в руке довольная собой Хепсиба Корнуоллис. Когда ее доставляли сюда, она, будучи свидетельницей, категорически отказалась ехать в зарешеченном заднем отсеке и упивалась возможностью наблюдать, как женщины-полицейские едут в клетке, тогда как сама она сидит рядом с водителем. Другая часть ее сознания была подавлена смертью Марти – что теперь будет с ней? Хепсиба ведь специализировалась на минете, так что приносила хороший доход и считалась ценной шлюхой.

Она с веселым любопытством смотрела на приближающуюся к ней парочку: они сочетались друг с другом, как лев с карликовым пуделем. Мужчина, Кармайн Дельмонико, первоклассный коп, как она знала, но это не могло омрачить ее высокой женской оценки его энергичной привлекательности. Высокий, с бычьей шеей, с плоским животом, всегда одетый, как выпускник Чабба, с черными волосами, которым короткая стрижка мешала виться, с золотисто-карими глазами и лицом, которое, как ей почему-то казалось, могло бы принадлежать королю. Настоящий лев, вожак стаи львов, или как там называется львиный гарем. Женщина же была той британской сучкой, Делией Карстерс, страшной, как смертный грех, и вырядившейся в свободную пижаму из вареного хлопка всех несочетаемых цветов.

– Привет, Хепсиба, – улыбнулся Кармайн. – Я сожалею о смерти Марти, действительно сожалею.

– Я тоже, – тепло добавила Делия.

– Вы не так жалеете, как я. Зачем вы привезли меня сюда?

– Я подумал, что ты можешь оказаться полезнее здесь, чем в полицейском управлении, – непринужденно сказал Кармайн, стараясь говорить только от своего имени; он давно заметил, что шлюхи на дух не выносят женщин-полицейских. Уловив намек, Делия отошла в сторону. Кармайн указал на «Кадиллак». – Крови там немного, так что это не будет жутким испытанием, – и, если я очень вежливо и учтиво попрошу тебя взглянуть на машину вместе со мной, ты согласишься? Если там чего-то не хватает, ты поймешь, чего.

– Для тебя, дружок, хоть к папе римскому. И для моего Марти тоже. Все, что могу, сделаю. Только поймай этого ублюдка ради нас, кэп.

– Когда ты в последний раз видела Марти?

– Около двух ночи. К тому времени он закрывает лавочку. Я пошла домой.

– Не было клиентов в округе?

– Неа. Пусто.

Кармайн протянул руку и вытащил Хепсибу из машины, как ей показалось, с галантнейшей обходительностью, и под руку повел к «Кадиллаку». В знак уважения к смерти Марти на сей раз она надела трусы, но коротенькая юбочка вишнево-красного атласа полностью демонстрировала весьма красивые ноги, которыми она вышагивала под руку с капитаном Дельмонико. Хепсибе едва исполнилось двадцать пять, она была мастером в искусстве фелляции, и впереди ее ждала еще долгая карьера. Так что кусай локти, женщина-полицейский!

– Расскажи мне про машину все, что можешь, – попросил Кармайн.

Обойдя лужу засохшей коричневой крови, она немедленно потянулась к бардачку и щелчком его открыла.

– Марти все держал здесь, – сказала она, шаря в ящичке, но ничего оттуда не доставая. – Деньги исчезли. И его пушка сорок пятого калибра, и запасная обойма. Больше ничего.

– Как ты думаешь, тот, кто на него напал, покушался на его территорию? – спросил Кармайн, когда они отошли от машины.

Хепсиба подумала – а она могла думать, так как зарабатывала, чтобы содержать двоих детей, а не на наркотики, – затем покачала головой.

– Не-а, никто не наезжал на Марти. Ублюдку понадобился его схрон.

– И он его получил. Зачем нападавшему понадобилось убивать Марти? Наши врачи говорят, что можно было обойтись и без этого.

– Потому что этот тип подонок, кэп. Он убивает для развлечения.

– У вас, девочек, есть план?

Большие, наполненные слезами глаза расширились, белые зубы сверкнули в самодовольной ухмылке.

– Мы всего лишь шлюхи! Какой у нас может быть план?

– Хепсиба, ты прирожденный лидер. Помни, лучший вид защиты – нападение.

– Я это помню. У нас, может, и есть план, но мало ли что еще может произойти. У тебя есть предложение?

Кармайн посадил ее на переднее пассажирское место патрульной машины и пожал ей руку.

– Опередите их, Хепсиба. Сами выберите себе сутенера.

Патрульная машина умчалась прочь.

– Самое прекрасное в допросах на месте преступления – это что их нельзя увековечить на пленке, – сладким голоском сказала Делия. – «Выберите себе сутенера», вот уж скажете! Кончится тем, что им перережут глотки. В сравнении с Отисом-Распутником или Поляком Честером этот Марти Фейн был простофилей.

– Нет, в конюшне у Марти были только первоклассные девочки. Вот почему он продержался так долго в этом жестоком бизнесе. Я поддержу его девочек, если у них будет хороший вожак и они сами сделают первый ход. У Хепсибы есть брат.

– Это торговля на бирже с использованием конфиденциальной информации! – заметила Делия. – Кем бы ни оказался их сутенер, девушек будут эксплуатировать.

– Да, будут. Однако не все плети секут одинаково. Некоторые чуваки добрее других.

– В точку!

Затем они вместе обошли участок с карманным фонарем, луч которого разгонял тени, проникал в углубления и трещины, высвечивал крохотные предметы. Там, где ночью можно было разглядеть только пятно густой черноты в тени мусорного контейнера, при дневном свете детективы нашли зацепку – густой ковер из пищевых отбросов растительного происхождения. Те высыпались наружу всякий раз, как контейнер опорожняли; темная, маслянистая масса была утрамбована тяжелым молотом времени. Контейнер пополнялся отходами с маленькой фабрики, производившей замороженные блинчики с мясом и овощами для продовольственного магазина. Ковер был таким древним, что даже почти не источая запах.

– Эй, а это что? – спросил Кармайн, когда луч фонаря ударил в расплющенные отбросы.

Делия подошла ближе, они вместе осмотрели землю.

– Кто-то парковал здесь прошлой ночью мотоцикл, и это очень странное место для парковки. А мотоцикл большой – видишь ширину покрышек? Может быть, «Харли-Дэвидсон»?

– Клиент проституток? – спросила Делия.

– Ну, уж не здесь он стал бы парковаться, осмелюсь предположить. Этот мотоцикл был спрятан, намеренно спрятан. Вокруг него смазанные следы, которые могли бы быть следами ног, хотя ничего определенного. Масло не подтекало… Если этот мотоцикл принадлежит нашему киллеру, значит он приехал на двух колесах, а не на четырех. – Кармайн был явно доволен своей догадкой. – Так что он очень мобилен и потенциально неуловим. Дилз, мне не нравится этот парень. Он недавно в Холломане и по каким-то причинам, слишком туманным, чтобы их постичь, решил, что наилучший способ добыть немного наличных – это ограбить сутенера. Только он пошел дальше – он его еще и убил. Шпана не цепляется к парням, заправляющим ночными бабочками; у тех у самих за плечами убийства – иначе сутенером не станешь. Это Человек-загадка в нескольких отношениях. Почему именно сутенера? Почему Марти? Почему убил? Каков мог быть его улов? Могу ответить на этот вопрос: какая-нибудь мелочь. Он не придает большого значения убийству, а шпана обычно умнее. В Коннектикуте нет смертной казни, но сроки длинные, и комиссии по условно-досрочному освобождению жестки.

– По-твоему выходит, что это дело рук психопата, – сказала Делия.

– Думаю, ты права. Если так, тогда он неожиданно появился в городе на своем мотоцикле. Будем надеяться, что он поехал дальше.

– Чушь! – фыркнула Делия. – Ты хочешь, чтобы он пробыл здесь, пока ты его не схватишь.

В свой дом с квадратной башенкой на Ист-Серкл в Восточном Холломане Кармайн вернулся не поздно. Взяв в качестве утешительного приза воскресную «Нью-Йорк таймс» и большую порцию сильно разбавленного виски с содовой в качестве приза дополнительного, он вышел на террасу за домом и уселся наблюдать, как над Холломанской гаванью закатное небо переходит в сумерки. Безветренная погода и длительная жара сделали небо бронзовым, а по краям – темным. Холломан был действующим портом, где особенно много причаливало танкеров, доставлявших углеводородное топливо для теплоэлектростанции в конце Оук-стрит. В регионе располагалось много промышленных предприятий, начиная с производства гаубиц и реактивных двигателей и кончая производством инструментов для микрохирургии, так что грузовые суда приходили и уходили. Вот только современные суда стали слишком велики для реки Пеквот.

Кармайн ужасно скучал по семье, но угодил в тот самый старый ржавый капкан, который запрещал ему показывать свое состояние Дездемоне и детям, когда разговаривал с ними по телефону. На самом деле ему хотелось кричать, вопить и выть: «Приезжайте! Приезжайте!» Тем не менее он не отваживался. Решись он это сделать, Дездемона вернулась бы в мгновение ока, поставив под угрозу весь свой драгоценный оздоровительный отдых. Никому неведомо, почему некоторые женщины впадают в хандру после рождения ребенка, кроме того, что их гормоны в неисправности, и это случилось с его женой после рождения Алекса. Если он оставит ее на нежном и любящем попечении Софии и Майрона еще на месяц-полтора, она придет в норму – при условии, что у нее больше не будет детей. Каковое условие лучше всего можно обеспечить, если Кармайн подвергнется стерилизации. С его стороны это не будет жертвой: у него уже есть дочь и два сына. Но он не был уверен, что Дездемона согласится, и все еще выстраивал свои аргументы. С другой стороны, время имеет свойство улаживать проблемы, если специально их не педалировать, – этот факт ему следовало внести в свои расчеты. Собака с кошкой дарили большую радость, но это было ничто, по сравнению с присутствием жены и детей. Кармайн так по ним скучал!

Он слишком припозднился с женитьбой на подходящей женщине и произведением на свет любимых сыновей; точно так же и Дездемона в свои тридцать шесть лет уже не была юной простушкой. В настоящее время детектив буквально купался в семейной жизни, насколько позволяла ему столь ответственная работа, и его наслаждение увеличивалось, потому что Дездемона, редчайшая из жен, понимала его чувство долга по отношению к работе. Он чувствовал, что не должен обделять вниманием ни семью, ни работу, и в итоге разрывался на части. Сама будучи профессионалом, Дездемона приняла на себя основную тяжесть домашнего быта, словно бы никогда не заправляла научно-исследовательским институтом, и Кармайн знал, что это несправедливо по отношению к ней. Порой целыми днями, если он бывал занят или в отлучке, она не слышала ничего, кроме детского лепета. Такое любого вгонит в депрессию! Быть может, ее срыв был проявлением обиды, в которой она даже самой себе не могла признаться?

А сейчас, когда Кармайн скучал по ней, Джулиану и Алексу и по ее великолепной стряпне, судьба, похоже, «наградила» его психом-мотоциклистом. Преступником, который, очевидно, является в городе новичком. Непременно новичком! Такие люди, как и все прочие, подобны фруктам: должен пройти процесс роста и созревания, прежде чем фрукт достигнет кондиции. Будь этот психопат из Холломана, то уже как-то бы заявил о себе и был замечен.

– Что, если ты, – послышался голос снизу, – сделаешь себе еще один бурбон и позволишь мне стащить часть твоей газеты? А потом я мог бы угостить тебя пиццей.

Фернандо Васкес, который тоже жил на прибрежной полосе, в нескольких домах от Кармайна, стоял под террасой в джинсах и клетчатой рубашке.

– Это можно устроить, – сказал Кармайн, – при условии, что ты не потребуешь спортивный раздел. Не знал, что ты тоже холостуешь.

– Соледад повезла детей в Пуэрто-Рико. Я так одурел сидеть в одиночестве, что готов плеваться змеиным ядом. – Он поднялся по ступенькам. – Можешь дать мне любую часть газеты, мне все равно.

– Не будь мой ночной визитер таким застенчивым, нас могло бы быть трое, но, познакомившись с моими животными, он растворился в темноте. Фрэнки бегает его приветствовать, но сам я его не вижу.

– Ты имеешь в виду Хэнка Джонса, художника?

– Да, он рисует здешний ночной вид.

Кармайн вошел в дом, чтобы сделать вторую порцию напитка, и Фернандо последовал за ним. Затем, каждый довольный появлением компаньона, мужчины с удовольствием провели на террасе остаток дня, пока темнота не загнала их в дом.

Понедельник, 18 августа 1969 года

Комиссар Джон Сильвестри созвал деловую встречу за завтраком в своем орлином гнезде. Этот большой кабинет располагался на верхнем этаже башни, которой архитектор намеревался придать некоторую индивидуальность на фоне бюрократических построек конца 50-х. По мнению большинства людей, надежды эти не оправдались, но результат позволял Джону Сильвестри взирать свысока на своих собратьев-госслужащих.

Компания собралась скудноватая, ввиду отсутствия двух человек: Базз Дженовезе был в отпуске, а Тони Черутти – в командировке. Оставались Кармайн, Эйб, Лиам, Донни и Делия. Не присутствовали ни Гус Феннелл, ни Пол Бахман, ни новый художник. То, что никто не высказал никаких возражений против этого семичасового вызова, объяснялось, в частности, должностью Сильвестри, но далеко не только этим, а, например, едой и кофе. Нигде не подавали более свежих пончиков, бубликов и слоеных пирожных, а свежезаваренный кофе был отменнейшим.

Кроме того, Сильвестри был превосходным боссом. Хотя он носил бледно-голубую ленту Медали Почета за солдатские подвиги во время Второй мировой войны, он оказался прирожденным копом-управленцем, который только однажды стрелял из личного оружия при исполнении служебных обязанностей. Причем – с убедительным результатом, доказав таким образом, что его глаз не утратил способности видеть скрытую цель и всадить в нее пулю. С фамилией Сильвестри по крови он был в основном Черутти, что делало его генетически связанным более чем с половиной личного состава Полицейского управления Холломана, включая Кармайна Дельмонико и нескольких других детективов. Делия Карстерс, англичанка из Оксфорда, также являлась его племянницей; ее мать была сестрой Сильвестри, которая наивно понадеялась, что сможет убежать от своих полицейских корней, выйдя замуж за филолога в области староанглийского языка из другой страны. И где же теперь был ее единственный ребенок? В должности копа, рядом с дядей Джоном!

Его жена Глория годами носила титул самой стильной женщины в Коннектикуте, и когда супруги Сильвестри появлялись вместе, общее мнение состояло в том, что единственной столь же красивой и элегантной парой, помимо них, были ММ, президент университета Чабба, и его жена, божественная Анджела. Красивое лицо было не единственным достоинством Глории – она окончила Чабб и имела диплом магистра по истории эпохи Возрождения, а также прекрасно воспитала троих сыновей.

Ни один из сыновей Сильвестри не стал копом. Джон-младший был майором в морской пехоте США; Энтони делал быструю карьеру в области физики элементарных частиц в Беркли; а Майкл уверенно двигался к тому, чтобы стать очередным задиристым иезуитом. Так что в семье Сильвестри были солдат, ученый и религиозный возмутитель спокойствия, а также пятеро внуков от Джона-младшего, включая двух обожаемых девочек. Сильвестри чрезвычайно гордились своей итало-американской родословной и ненавидели мафию как институцию, дискредитирующую прекрасный вклад, который вносят в Америку иммигранты.

При обычных обстоятельствах Сильвестри имел ядовитое чувство юмора, но оно отсутствовало сегодня утром, несмотря на редкую роскошь, которой могла похвастаться его башня, – кондиционер. За стенами башни температура была 89 градусов по Фаренгейту, и конца этой жаре не предвиделось.

Смерть Марти Фейна огорчила комиссара, и его смуглое красивое лицо приняло суровое выражение.

– Война за территорию? – спросил он.

Ответил Кармайн:

– Почти на сто процентов нет, сэр. Если бы я думал, что это борьба за сферу влияния, я бы вызвал сегодня Фернандо, Верджила и Кори, потому что патрульным полицейским следует быть в гуще этих событий. Да, это убийство может привести к борьбе за сферы влияния, но убили Марти не по этой причине.

– Поясни, – сказал Сильвестри.

– Я думаю, мы имеем дело с человеком новым в нашем городе, сэр, который и прикончил Марти. Но не затем, чтобы отобрать у него его район. Кто бы он ни был, проституция здесь ни при чем.

– Тогда оставим это на некоторое время. Сначала, думаю, поговорим о наших многочисленных пропавших. Эйб, каковы успехи по Джонам Доу?

– Мы идентифицировали последних четверых, сэр, – ответил Эйб. – Джона Доу Третьего, Джона Доу Четвертого, Джеймса Доу и Джеба Доу. Все физически очень привлекательные парни девятнадцати-двадцати лет от роду, и все работали от недели до нескольких месяцев у дизайнеров Ра Танаиса и Руфуса Ингэма. Они работали в Басквош-мэнор, внутри которого располагается, в частности, театральная сцена.

– Гомосексуалисты? – спросил комиссар.

– Да, сэр, хотя я не убежден, что гомосексуальность имела какое-то отношение к убийствам, – твердо сказал Эйб. – Найденные тела указывают на то, что каждый Доу был похищен, затем кастрирован и уморен голодом. Теперь, когда мы знаем, кто были эти парни, представляется вероятным, что знакомство этих людей с Ра Танаисом и Руфусом Ингэмом делало их потенциальными жертвами для киллера. Характер работы, связанный с сексуальной свободой вокруг Ра Танаиса и его приятеля, каждый год привлекает десятки юнцов обоего пола – лакомый кусочек для этого убийцы, сэр. Я бы со всей уверенностью предположил, что Джоны Доу Первый и Второй тоже были отобраны из этого круга лиц. Тони Черутти в командировке, беседует с родственниками и друзьями идентифицированных жертв, и с каждым днем становится яснее, что преступник либо является центральной частью басквошевского зверинца, либо настолько близок к нему, что может выдавать себя за его центр.

Лицо Сильвестри просветлело.

– Хорошая новость, Эйб! Ты добился настоящего успеха со времени нашей последней встречи. Каков план дальнейших действий? Можешь чем-то поделиться?

– Тони возвращается домой завтра или послезавтра, сэр. Затем мы втроем начнем помещать людей из Басквоша под полицейский микроскоп, начиная с Ра Танаиса и Руфуса Ингэма. – Эйб нахмурился. – Я бы хотел добавить, сэр, что, на мой взгляд, ни тот, ни другой из них не является преступником. Однако очень возможно, что они знают больше, чем пока рассказывают. Я намерен учинить им допрос с пристрастием.

Комиссар обратил свои темные глаза на Делию, при этом в глубине их мелькнула искорка. На ней был свободный брючный костюм с самым несусветным рисунком, какой когда-либо видели присутствующие: по зеленому фону оттенка горохового супа дефилировали десятки кошек и собак с зубастыми ухмылками. Карикатурных кошек и собак аляповатых цветов и еще более жуткого дизайна – в виде пятен, полосок, зигзагов, клеток, завитушек, квадратов и треугольников. Картина эта ослепляла и одновременно гипнотизировала. Но даже это не могло сравниться с гигантской сумкой Делии. Сумку эту представляли кошка и собака, соединенные мордами и передними лапами, а поверху, между кошачьими и собачьими ушами, проходила застежка. Внутри не только помещался обычный арсенал Делии Карстерс, но, вероятно, еще оставалось место для небольшого миномета и множества снарядов.

– Я боюсь, сэр, – сказала она своим звучным оксфордским голосом, – что нахожусь на противоположном конце от Эйба. Я ни на йоту не продвинула мое расследование. Пропавшие женщины по-прежнему остаются тенями.

– Что ж, Делия, если ты не можешь найти свободный конец клубка, никто не сможет. – Сильвестри старался, чтобы его голос звучал как можно более ободряюще. – Не могу себе представить, чтобы дело у тебя полностью застопорилось.

– Не совсем, сэр, – поправила его Делия и улыбнулась, обнажая испачканные губной помадой зубы. – В выходные я случайно наткнулась на книгу, и она проливает некоторый свет – только, к сожалению, не в направлении раскрытия дела.

– Кармайн? – вопросил комиссар.

– Делия возвращается к своей книге и своим пропавшим женщинам, а я тем временем сосредоточиваюсь на этом городском пришельце. Он ездит на большом мотоцикле, хоть и не член банды байкеров, и предпочитает убийство разбойному нападению. Его преступный почерк не похож ни на что, виденное нами, вот почему я думаю, что его просто занесло в наш город откуда-то из-за пределов штата. Смерть Марти Фейна была постыдным происшествием, абсолютно ненужным и бессмысленным, а матерым хулиганам достает здравого смысла не нападать на таких тертых калачей-сутенеров, как Марти, который, вероятно, убил своего первого соперника прежде, чем у него сломался голос. Это говорит о том, что наш новичок не заботится о собственной шкуре так, как это обычно делают члены молодежных банд. Или же он в высшей степени уверен в собственной способности опередить противника.

– Ты говоришь о психе-одиночке, Кармайн.

– Да.

– Хорошо, – вздохнул Сильвестри. – Давайте есть.

С очаровательным извинением Делия собрала на тарелку несколько фруктовых пирожных из слоеного теста и отнесла их в свой кабинет, сожалея о том, что теперь запивать их придется посредственным кофе. Однако она слишком горела желанием погрузиться в свою книгу, чтобы предпочесть ей сладкий кутеж в орлином гнезде дяди Джона.

Книга была узкоспециальная и по большей части находилась за пределами ее понимания, но Делии удавалось вычитывать из нее достаточно, чтобы чтение имело смысл. Книга поступила не из муниципальной библиотеки и даже не из пятимиллионной главной библиотеки Чабба; ее источником была медицинская библиотека Чабба. Делия побывала там в субботу, пытаясь найти материал, который помог бы ей постичь то, чем занимается Джесс Уэйнфлит, ее особую и суперспециализированную психиатрию. И вот, с помощью скучающего библиотекаря она обнаружила книгу, что показалась ей многообещающей. Затем пришло известие об убийстве Марти Фейна, и все надежды провести тихое воскресенье за чтением рухнули.

Пока Делия читала, позабыв о качестве своего кофе, зашевелились, а потом и зароились воспоминания о периоде после Второй мировой войны, еще до великих достижений в психиатрической химиотерапии… Захваченная, она продолжала читать, перескакивая через страницы тарабарщины в поисках отрывков, которые бы раскрывали перед ней хотя бы часть ее дела. Незадолго до полудня детектив закрыла книгу, чувствуя, что от напряжения ее голова, шея и плечи стали единой затекшей массой боли, но она не замечала этого, пока не закончила чтение.

С книгой в руке она пошла искать Кармайна, которого обнаружила в лаборатории Пола Бахмана. Увидев Делию, он поблагодарил Пола и отправился с нею наверх, в свой кабинет.

– У меня есть кое-какие мысли по поводу моих Женщин-теней, – начала она, садясь в его кресло для посетителей.

Рука Кармайна, теребившая шелковистое ухо его собаки, остановилась; Фрэнки вздохнул и плюхнулся на пол, понимая, что ласка закончилась.

– Излагай, Дилз.

– Существует нечто под названием префронтальная лоботомия или лейкотомия, – сказала она. – Название завит от того, как хирург описывает свою операцию. Если он считает ее конечной целью отсечение префронтального серого вещества коры головного мозга от остальной части мозга, тогда это лоботомия. Если он собирается произвести отсечение путем разъединения путей белого вещества, тогда – лейкотомия. Лоботомия – самая радикальная мера, принимаемая для нейтрализации ужасных поведенческих расстройств. До лоботомии пациент – дикое, опасное животное. После лоботомии – унылое, эмоционально неотзывчивое человеческое существо.

Ее ясные глаза, окаймленные остриями накрашенных ресниц, сверкнули на Кармайна.

– Но затем, к счастью, появилась психиатрическая химиотерапия и не дала наполнить наши психиатрические больницы лоботомизированными зомби. Я нашла эту чудесную книгу, Кармайн, которая обрисовывает всю историю случаев опасного поведенческого слабоумия от древних времен до 1965 года. Если исключить из дела Женщин-теней отвлекающий момент в виде студийных портретов, то мы увидим, что все те, кто сталкивался с ними во время тех шести месяцев, пока они снимали квартиры, описывают их как тихих, унылых, маловосприимчивых женщин. Так вот, для меня их настроение, в отличие от всего остального, больше не является тайной. Я думаю, что их всех сильно накачали психотропным веществом вроде хлорпромазина.

– Это очень хорошее соображение, Делия, но куда оно тебя выводит? – спросил Кармайн.

– Оно говорит: чтобы держать каждую женщину в состоянии покорности весь этот период, ее надо было химически подавить, превратив в подобие зомби.

– Если это часть преступного почерка убийцы, то она из области научной фантастики, – возразил Кармайн.

– Я хочу допросить Джесс Уэйнфлит, – заявила Делия, – здесь, в полицейском управлении, и в тандеме с тобой.

Одна черная бровь взлетела вверх; он усмехнулся.

– Она подозреваемая?

– Нет, но мне нужно больше информации, и я скорее получу ее в официальной обстановке, отделенной от сферы деятельности Джесс. В идеальном случае я бы хотела, чтобы она не испытывала страха, но при этом не чувствовала себя абсолютно непринужденно, чтобы не могла ссылаться на чрезвычайные обстоятельства или козырять перед нами Уолтером Дженкинсом. У нее огромное самомнение, и она может быть высокомерной. Мы можем сыграть на ее самомнении, смиренно моля ее повидаться с нами здесь, в официальной обстановке, так как не хотим, чтобы наше обращение к ней за помощью стало известно в ХИ, – сказала Делия.

– Как изменилось твое мнение по поводу Женщин-теней? – спросил Кармайн, не желая пока озвучивать собственные теории. У Делии имелись свои характерные способы смотреть на вещи, и надо было дать ей необходимое время чисто для себя решить, насколько достойны внимания ее идеи. В этом смысле Кармайн ставил ее на одну доску с Эйбом Голдбергом.

– То, что их накачали лекарствами до уровня эмоций чуть выше плинтуса, больше говорит об организаторе преступления, чем о них самих, – медленно проговорила Делия. – Много терпения, никаких побуждений сблизиться с кем-то из них эмоционально – очень хладнокровно, хотя не знаю, равнодушен ли он. Право, мне нужна Джесс Уэйнфлит.

– Не разочаровывайся, если она не поможет так хорошо, как ты надеешься. Что касается меня, я бы обратился к Аристиду Мелосу, – сказал Кармайн.

– Хорошая мысль. Если Джесс не поможет, я испробую его. Спасибо!

Вторник, 19 августа 1969 года

Кармайн с облегчением отметил, что для этого совершенно неформального собеседования Делия оделась попроще; встреть она Джесс сегодня во вчерашних собаках и кошках – та была бы вправе подумать о ней все что угодно. Комната 1 была больше комнаты 2 и имела лучшую вентиляцию; Делия даже попыталась придать ей более уютный вид с помощью вазы с летними цветами.

Дежурный полицейский проводил Джесс внутрь, но на этом его роль кончалась; именно Делии досталось усадить доктора в самое удобное кресло и, когда вошел Кармайн, официально представить их друг другу. Искорка удивления мелькнула в глазах Джесс: капитан явно выглядел не так, как она ожидала. Одета Джесс была в брючный костюм винно-красного цвета и бледно-розовую блузку из хлопчатобумажной ткани – уступка жаре. Она выглядела расслабленной, хотя улыбка на губах не распространялась на ее сдержанный взгляд.

– Это не более чем полуофициальная процедура, доктор Уэйнфлит, – промолвил Кармайн из угла, где стоял магнитофон, – и причина, по которой мы попросили вас прийти к нам, чисто эгоистическая. Наша записывающая аппаратура испытана и надежна, а предмет разговора настолько нам незнаком, что мы почувствовали: разговор должен быть зафиксирован для наших архивов, как и наше нынешнее расследование. Насколько мы могли убедиться, доктор Уэйнфлит, вы наш ближайший и главный авторитет в области нейроанатомии, и мы бы хотели, чтобы вы нам помогли именно в этом вашем качестве. Насколько нам известно, вы не вовлечены в дело шести пропавших женщин, которое в настоящее время ведет сержант Делия Карстерс, и, таким образом, не нуждаетесь в адвокате, но если у вас есть причины полагать, что это не так, тогда вы вправе попросить о юридическом представительстве. Если вы отказываетесь от права на адвоката, вы вольны потребовать этого права в любой момент в будущем.

У Джесс заплясали глаза.

– Вы ухитрились наделить это неформальное собеседование всеми предостережениями дельфийской пифии! – заметила она, улыбаясь. – Однако я понимаю. И, что еще важнее для вас, отказываюсь от своего права на присутствие адвоката на сегодняшней встрече.

– Тогда давайте расслабимся, насколько это возможно в данных обстоятельствах, – сказал Кармайн. – Кофе из «Мальволио», свежий каждые полчаса, со смесью молока и сливок в равной пропорции. Идет?

– Благодарю за вашу предупредительность, – ответила Джесс. – Вы не возражаете, если я время от времени буду закуривать?

Делия протянула руку назад и достала чистую стеклянную пепельницу, а сразу вслед за ней – шесть студийных портретов Женщин-теней.

– Ты узнаешь кого-нибудь из этих женщин, Джесс? – спросила она, ожидая неизбежного отрицания.

Но Джесс почти мгновенно ответила:

– О да!

– Ты их знаешь? – взвизгнула Делия.

– Конечно, – сказала Джесс, вынимая сигарету из пачки и закуривая. – Они все были моими пациентками.

Кармайн смотрел на доктора со смесью благоговейного ужаса и гнева на собственную откровенную глупость, помешавшую ему постичь, что может быть связь между группой женщин, проявляющих одинаковые симптомы, и психиатром, вероятно, их лечившим. Все они демонстрировали угнетенность настроения, типичную при клинической депрессии, однако детективу не пришло в голову опросить знаменитую группу холломанских психиатров. Даже если бы он не смог выманить Джесс Уэйнфлит из убежища, поскольку она явилась государственной служащей, она бы оказалась в фокусе их внимания. Фактически же она заинтересовала их исключительно как эксперт в другой области.

– Когда ты видела этих женщин, Джесс? – спросила Делия. – Ты видела их по отдельности или группой?

– По отдельности, – равнодушным голосом ответила та. – Каждая из них была моей пациенткой. – Она нахмурилась и посмотрела на Делию. – Я чего-то не понимаю? Я думала, меня пригласили, чтобы помочь вам разобраться в нейрохирургических вопросах, а не для того, чтобы опознавать людей.

– Так и есть, Джесс. Но то, что ты сказала, оказалось для нас грандиозным сюрпризом, – сказала Делия. – Никому в полиции Холломана никогда не приходило в голову, что эти шесть пропавших женщин были пациентками ХИ или Психушки. Если уж на то пошло, мы не думали, что там есть какие-то женщины-заключенные.

– Там их и нет, – решительно ответила Джесс. – Они были моими частными пациентками.

– Частными пациентками?!

– Да, конечно, мне разрешено лечить частных пациентов, – проговорила Джесс, явно удивленная. – Каждая из этих женщин была частной пациенткой. – Она рассмеялась, очевидно над их наивностью. – Все было оформлено законным образом и отражено в документах ХИ.

– Начиная с Марго Теннант в шестьдесят третьем году? – уточнил Кармайн.

– Совершенно верно.

– На протяжении какого срока у вас проходила лечение каждая женщина?

– Второе января соответствующего года, неукоснительно, – сказала Джесс. Говоря, она дотрагивалась до каждой фотографии. – Донна Вудроу в шестьдесят четвертом. Ребекка Зильберфайн в шестьдесят пятом. Мария Моррис в шестьдесят шестом. Джулия Белл-Саймонс в шестьдесят седьмом. Хелен Карба в шестьдесят восьмом. Она была последней.

– И каждый раз только второе января?

– Да. – Джесс немного подалась вперед, отхлебнула кофе, затем сложила руки на столе, ни капельки не выведенная из равновесия. – На самом деле я довольна, что вы рассказали мне о вашем расследовании, – у меня есть конкретные примеры, чтобы проиллюстрировать те процедуры, о которых вы хотите знать. Давайте возьмем вторую женщину, Донну Вудроу, что была в шестьдесят четвертом году. Ее направили ко мне, потому что она страдала трудно поддающимся лечению поведенческим расстройством, которое делало ее опасной и для себя, и для окружающих. Альтернативой для Донны было подвергнуться грубой двусторонней ампутации всех ее проводящих путей, ведущих к переднелобным долям. Либо Донна могла подвергнуться моей хирургии. Я считаю подобную ампутацию отвратительной. Она превращает неуправляемого маньяка в придурковатого, неуклюжего зомби – существо, лишенное самой души! Это необратимо, потому что мозговая ткань не восстанавливается. Так что никакое последующее выздоровление произойти не может. Эти бедные существа утрачивают свои человеческие качества. Так зачем это делается? Чтобы превратить неистовое, необузданное существо в растение, в недочеловека, лишенного души. Единственное, что я могу сказать положительного об этой операции, это что она сберегает штату деньги и людские ресурсы. Но, капитан и сержант, я твердо верю, что никто на земле не имеет права лишать человеческое существо души. Лучше смерть, чем такое.

Страсть наполнила ее голос и оживила глаза; это была Джесс Уэйнфлит, сражающаяся, как тигр, за всех Уолтеров мира. Неудивительно, что она так его ценила! Уолтер, чья история была страшной историей насилия и убийств, являлся неопровержимым доказательством того, что отсечение всех связей между мозгом и его префронтальной корой – не единственный способ лечения первопричин.

– Для этих женщин я модифицировала процедуру таким образом, чтобы пациентка сохранила свою человеческую душу, – продолжила Джесс. – Каждая осталась способной наслаждаться некоторой формой базовой человеческой жизни: читать, смотреть телевизор, слушать и воспринимать новости по радио, поддерживать личную гигиену, питаться и перемещаться в обществе, а то и взаимодействовать с ним на очень адекватном уровне.

Она умолкла: видимо, объяснение закончилось.

– Значит, вы снимали женщинам квартиры и наблюдали за их послеоперационными успехами, – заключил Кармайн.

Ее стройная фигура застыла.

– Совершенно определенно нет! – выпалила Джесс. – Каждая пришла ко мне на операцию, затем вернулась туда, откуда явилась, получив специфические рекомендации и просьбу о полном описании своих успехов для моих архивов. Я не сталкивалась с пациентками ни до второго января соответствующего года, ни после.

– Я бы хотел отклониться от темы, – сказал Кармайн. – Что именно включала в себя ваша операция над этими женщинами?

– Поскольку мозг не способен чувствовать боль, – ответила Джесс, и по ее манере слушателям стало ясно, что она привыкла к таким вопросам, – то при условии, что хирургическое вмешательство сравнительно невелико и мягко, незачем беспокоиться об осложнениях, вызванных самим вмешательством. Жизненно важно, чтобы пациент был полностью в сознании! Мне нужна общая анестезия только для закрепления зажимов стереотаксического аппарата на костях черепа – череп должен быть жестко зафиксирован, и зажимы это обеспечивают. Конечно, и сам пациент также должен быть прочно зафиксирован. Я не оставляю шрамов, потому что трепанационные отверстия для зажимов окружены волосами, и я не отделяю костный лоскут. Вместо этого я проникаю внутрь через глазные орбиты – два круглых отверстия в черепе, где помещаются глазные яблоки. Это легко, я просто отвожу каждое глазное яблоко… В чем дело, Делия?

Делия побелела.

– Ты вытаскиваешь глазные яблоки?

Джесс рассмеялась.

– Нет! Под «отвожу» подразумевается, что я просто очень аккуратно оттесняю глазные яблоки, чтобы можно было ввести мои инструменты вокруг или позади них. Само глазное яблоко совершенно не повреждается, правда! По другую сторону глазницы находится мозг, и с хорошей стереотаксией, дополненной моими знаниями, я могу просверлить кость глазницы, ввести мои микроэлектроды и оказаться в той части мозга пациента, которая мне нужна. Пациентка бодрствует, а я электрически стимулирую мозг, опираясь на ее ответы, пока не нахожу области, которые необходимо отсечь, то есть уничтожить. Несмотря на то что пациентка могла годами не говорить логически связно, она делает это, когда я стимулирую мозг. Это очень долгая процедура, требующая большого напряжения.

– Как может человек, страдающий слабоумием, отвечать связно? – спросила Делия.

– Слабоумие исчезает, когда проводящие пути приводятся в порядок.

– Что вы подразумеваете под «приводятся в порядок»? – осведомился Кармайн.

– Я разрушаю некоторые проводящие пути, и после этого другие, освобожденные от пагубного влияния тех, которые я уничтожила, начинают функционировать так, как им положено, – деловым, будничным тоном ответила Джесс.

– Что такое стереотаксия? – поинтересовался Кармайн.

– Это составление математической карты мозга, по типу навигационных трехмерных координат, но немного по-другому. Стереотаксический аппарат закрепляет голову в неподвижном состоянии и использует математические координаты, которые рассчитывались на основе обследования множества черепов и содержатся в так называемом стереотаксическом атласе[52]. Наличие стереотаксического атласа позволяет мне помещать электроды и другие инвазивные инструменты точно в нужное место. К сожалению, существуют некоторые ограничения, – сказала она тем же самым тоном. – Атлас был подготовлен с использованием черепа распространенного типа, – такого, каким обладали те шесть женщин и каким обладают многие другие люди. Можно экстраполировать данные на череп большего или меньшего размера, при условии, что его пропорции идентичны – так, например, Уолтер Дженкинс имеет череп того же типа, просто больше.

– Значит, не все пациенты подходят для вашего типа хирургии? – спросил Кармайн.

– Верно. Прежде чем решить, я должна просмотреть всевозможные рентгеновские снимки и произвести ряд измерений.

– Вы имеете в виду, что эти данные могут… скажем, быть присланы вам по почте?

– А почему нет? Вместе с анализами крови и другой надлежащей информацией.

– Как долго каждая женщина оставалась под вашим попечением, доктор? – спросила Делия, прозревая.

– Госпитализация происходила в шесть часов утра, а выписка в девять часов вечера второго января, с шестьдесят третьего по шестьдесят восьмой год включительно, – сказала Джесс. – Но я впервые увидела каждую из них в семь утра и провела последний осмотр в шесть вечера. Так что могу заявить, что наблюдала каждую женщину в общей сложности одиннадцать часов. Из них девять часов – на операционном столе. Ни у кого из пациенток не было зафиксировано осложнений, так что каждая выписалась и уехала на машине «Скорой помощи», как и было условлено перед операцией.

– Кто ассистировал вам при операции, доктор? – поинтересовался Кармайн.

– Профессиональный фельдшер-нейрохирург по имени Эрнест Лето. Мы с ним работали вместе в Национальном госпитале на Квинс-сквер в Лондоне. С пятьдесят девятого года он вышел из штата и работает самостоятельно – с теми хирургами, которых выбирает сам.

– Мне нужен его адрес, – сказала Делия.

Тонкая черная бровь приподнялась.

– Я не понимаю, зачем, но в добрый час! Я разместила объявление в «Медицинском журнале Новой Англии».

– Понятно. Учитывая серьезность операции, доктор Уэйнфлит, вы считаете пятнадцатичасовую госпитализацию достаточной?

– Послеоперативное течение для этого рода операций не осложнено обычными проблемами – кровоизлияниями, раневыми инфекциями и чрезмерной болью. Я оперирую безупречно чисто в безупречно чистой окружающей среде и никогда не сталкивалась с раневыми инфекциями. Всякая боль принимает форму головной боли, но это ничто по сравнению, скажем, с мигренью. Эту боль облегчают обычные продаваемые без рецепта лекарства.

– Ты привлекала анестезиолога? – спросила Делия.

– Нет, я сама выполняла роль анестезиолога, с мистером Лето в качестве ассистента – он специалист в установке стереотаксического аппарата, поэтому я предоставляла ему заниматься этим, а сама тем временем давала общий наркоз и вводила местный наркоз в обе глазные орбиты. Как только стереоскопический аппарат был закреплен, я могла разбудить пациентку. После чего мистер Лето держал наготове шприц с общим анестетиком, который он мог бы очень быстро ввести через капельницу, если бы пациентка стала вести себя буйно. Поскольку перед этим им была проведена надлежащая премедикация, они никогда не проявляли несговорчивости, – с гордостью объяснила Джесс.

Кармайн посмотрел на нее несколько сурово.

– Доктор Уэйнфлит, мы привезли вас сюда сегодня, чтобы получить консультацию по поводу возможностей хирургии головного мозга с психиатрическими целями, но, признаюсь, я не ожидал, что вы поможете раскрыть – правда, частично – дело о пропавших людях, которое висит уже несколько лет. Откровенно говоря, я ошеломлен. Прежде чем я решу, что делать дальше, мне придется задать вам еще несколько вопросов, но если, отвечая на них, вы себя изобличите, вам следует попросить своего адвоката присутствовать при разговоре. Оставляю это на ваше усмотрение. Мы можем завершить наш сегодняшний разговор и снова собраться, когда вы найдете адвоката, а я повторяю, что таковой вам может понадобиться; либо мы можем продолжить сейчас без вашего юридического представительства.

– Давайте продолжим, – сказала она, похоже, ничуть, не встревожившись. – Я не сделала ничего плохого и не могу себя изобличить, как вы выразились. Задавайте ваши вопросы, капитан.

– Вы знали, что полиция интересуется теми шестью женщинами, которых вы оперировали, доктор?

– Абсолютно нет. Они были моими пациентками в течение дня с интервалом в год.

– Даже несмотря на то, что вы общаетесь с сержантом Карстерс?

– Я знала, что Делия ведет дело о пропавших людях, но мы не обсуждаем нашу работу, когда встречаемся, капитан.

– Доктор, у вас должны быть какие-то соображения о том, что произошло с вашими пациентками после того, как вы их прооперировали. Хирурги не оставляют своих пациентов без последующего внимания – это не по-гиппократовски.

Доктор Уэйнфлит вздохнула, руки ее задвигались, словно цепляясь за свою врачебную этику.

– Вы хотите подробностей, которых я не могу вам предоставить, сэр, потому что их не знаю, – медленно проговорила она. – Пациентки не были американками. Агентства, выдававшие направления, не были американскими. Такое случается сплошь да рядом, капитан! Кто-то в какой-то конкретной стране является самым лучшим практикующим специалистом в своей области – обычно в медицине, но есть и другие сферы – и получает направления из-за рубежа. Что ж, все эти шесть женщин были направлены ко мне из-за границы и приехали в нашу страну для того, чтобы я, эксперт в данной области, могла провести им операции на мозге.

– Тогда должны быть записи об этом в Национальной Иммиграционной службе США.

– Я понятия не имею, как пациентки оформлялись, но, полагаю, где-то что-то должно быть зафиксировано. Я считала, что они покинули страну через неделю после операции.

– Но вы не следили за этим?

– Мой контракт четко оговаривал мои действия. Только операция плюс очень детальное описание послеоперационного ухода за больными в течение полугода.

– Вы можете предъявить этот контракт, доктор?

Она надменно взглянула на капитана.

– Конечно.

– Тогда мы просим вас его предъявить. – Кармайн помолчал; чем больше он находился в обществе Джейн Уэйнфлит, тем меньше она ему нравилась, но он знал, что Делия ее любит, и это ставило его в неудобное положение. – Вы действительно ожидаете, доктор, что я поверю, будто вы ничего не знали о тех шести месяцах, которые каждая из ваших пациенток провела в Холломане, живя тихой, но нормальной жизнью?

– Я знала, что они должны где-то быть, но я полагала, что это где-то за пределами Америки. Незачем… э… допрашивать меня с пристрастием, потому что я искренне не знаю ничего об этих женщинах, кроме того, что каждая из них была моей пациенткой при проведении сильно модифицированной лоботомии префронтального отдела мозга. Я видела каждую женщину в день операции, и больше ничего не знаю.

– Мне нужно название и месторасположение агентства, которое направляло к вам пациенток, а также ваш контракт, доктор.

– Нет, этого я не могу вам дать, – решительно ответила она.

– Название, во всяком случае, будет в вашем контракте.

– Верно, в добрый час, выясняйте.

– Доктор Уэйнфлит, вы ученый-медик и обладаете, как я понимаю, уникальными знаниями нейроанатомии – вы сами сказали, что ваша репутация простирается далеко за пределы страны и привлекает иностранных пациентов, – сказал Кармайн, стараясь пробить защитную стену ее самодовольной уверенности. – Неужели вы искренне ожидаете, что я поверю, будто вы не проследили за дальнейшей судьбой оперированных вами пациенток?

– О, я следила! Только не лично, поскольку считала, что объекты моего внимания вернулись в свои страны. Отчеты, которые я получала, показывали выздоровление до той степени, до какой я надеялась. И даже в двух случаях – Зильберфайн и Белл-Саймонс – степень выздоровления превзошла мои ожидания. Я думаю, вы отказываетесь понимать, капитан, что эти женщины были помещены в психиатрическую больницу, будучи признаны душевнобольными. Люди, официально признанные невменяемыми, имеют мало прав и компенсаций. Они находятся во власти людей, которые за ними присматривают и которые, к несчастью, имеют склонность не знать таких эмоций, как сострадание. Я не занимаюсь разрушением души, поскольку верю, что душа – это искра божия в мозгу, отличающая организм человека от организма животного. Производить зомби – преступление против Природы. Это просто самая экономичная мера, а я не имею дел с такими мерами. Я не совершила ничего дурного и призываю вас доказать, что, если вы с этим не согласны, я сделала не так.

Делия принимала мало участия в этом собеседовании, которое надвигалось на нее, как медленный оползень. Сначала это была струйка небольших, тревожных деталей, которая все росла и ускорялась, пока не смела ошеломленную ее прочь. Как ей теперь смотреть на эту женщину, с которой до сих пор у нее была такая теплая, почти старинная дружба? О, Делия, конечно, попытается, но, будучи рациональным существом, она слишком хорошо понимала, что усилия будут напрасны. Нет, Делия не скажет Кармайну, но не может не вспомнить некоторые из разговоров, происходивших между нею, Джесс и Иви. Имена Женщин-теней назывались, в этом она была совершенно уверена. А значит, Джесс намеренно скрыла тот факт, что они были ее пациентками. Зная свою подругу, Делия могла уяснить, почему та решила оставить этот факт в секрете: Джесс просто ответит ей, что ничего из того, что она знала или сделала, не продвинуло бы дело. Единственное, что можно было бы сделать в доказательство своей невиновности, – это предъявить пропавших женщин живыми и в несомненно лучшем состоянии, чем до операции. Но этого Джесс делать не желала. Почему? Единственное, что Делия могла придумать, это что та и сама не знает, кто они и что с ними произошло после операции.

Все это было бы извинительно между настоящими друзьями, если бы не касалось карьеры: Делия была поставлена в невыгодное положение поведением той, кто называл себя ее подругой, и ей не нравилось это ощущение.

Снова заговорил Кармайн:

– Вы осознаете, доктор Уэйнфлит, что теперь стали подозреваемой в деле об одновременном убийстве нескольких лиц?

Джесс улыбнулась и прищелкнула языком.

– Чушь! – твердо сказала она. – Рассказанного мною должно быть достаточно, чтобы закрыть ваше дело, капитан. Шансов, что мои пациентки были убиты, один на миллион. Ясно, что они перенесли некоего рода социальную адаптацию в соответствии с моими рекомендациями, и вернулись туда, откуда явились. Доказать убийство без тела крайне трудно, но доказать шесть убийств без хотя бы одного тела настолько тяжело, что в суде вас просто засмеют.

– Вы совершенно правы, доктор, – кивнул Кармайн. – Вы вольны идти. Однако есть еще один вопрос, который я хотел бы прояснить, если можно.

– Можете спрашивать, – согласилась она чопорно, чувствуя себя вправе проявить свое возмущение тем оборотом, какой приняло дело; при этом доктор даже не смотрела на Делию.

– Уолтер Дженкинс. Как он вписывается в эту схему? Является ли он еще одним триумфом вашей хирургии?

Джесс не смогла удержаться – лицо ее просияло.

– Абсолютно!

– Он страдал тем же видом патологии?

– Единственное сходство заключалось в антисоциальном поведении, но даже в этом различий – как листьев на дереве. Синдром Уолтера был уникален. Я до сих пор ищу другого такого же, как он, но пока безуспешно. Всего хорошего. – И она удалилась, оставив, как подумалось Делии, поле битвы за собой.

– Нас поставили на место, – сказала Делия Кармайну.

– Мне очень жаль, Делия. Она твоя подруга.

– Скорее была, хоть я и постараюсь сохранить дружбу, шеф. Джесс не может, практически признавшись в шести преступлениях, ожидать, что мы поверим ей на слово, будто она их не совершала, – твердо сказала Делия. – Но она внушает мне ужас тем, что превратила меня в марионетку и дергала за ниточки с какой-то неведомой мне целью. Во всяком случае, так я себя чувствую после сегодняшнего разговора. Не знаю, Кармайн! Ты серьезно думаешь, что Джесс могла убить шестерых безобидных женщин? И зачем, если она провела над ними паллиативное хирургическое лечение? Это же не имеет смысла.

– Ты права, не имеет. Разве что допустить, что она некий фанатик. Ради всех нас надеюсь, что здесь дело чисто. Джесс сейчас вернется в ХИ и разыщет контракт плюс отчеты о проведении операций над всеми шестерыми. Все законно, попробуйте доказать обратное.

Кармайн вынул ленту из магнитофона и положил в специальный карман картонной папки для хранения документов, на которой фломастером написал «Уэйнфлит, доктор Джессика». Надпись получилась аккуратной и ровной, словно напечатанная машинкой.

– Твой первый конфликт между долгом и дружбой, – заметил он.

– Со всеми это когда-нибудь случается.

– Почему-то всегда люди оказываются к этому не готовы, – сказал он ласково. – Вот почему это так больно. Если хочешь, чтобы тебя освободили от расследования дела Женщин-теней, Делия, тебе стоит только сказать об этом.

– Нет, босс, я не такая рохля. Если Делия действительно совершила что-то дурное, ее будет очень трудно поймать, будьте уверены. Мне кажется, у меня развивается антипатия к людям, чья профессия начинается с буквы «п»: психиатрам, пасторам, писакам, политикам.

Рот Кармайна дернулся в ухмылке.

– Как насчет полиции? Начинается на «п»!

– Я называю нас копами, – угрюмо бросила она. – Я забыла спросить Джесс о студийных портретах этих женщин.

– Несущественно, – сказал он. – Возможно, некоторое время у вас будут натянутые отношения с Джесс, но у тебя все еще остается Иви.

– Да, верно, – обрадовалась Делия. – Но она ужасно чем-то встревожена, Кармайн, и я не знаю чем. Скажу со всей откровенностью, обе они могут оказаться недолговечными подругами.

Он нахмурился.

– Что ж, у тебя есть родственники, а родственники никогда не изменят. От геморроя никуда не деться, но любимые люди – это настоящие драгоценности, и они сияют, как твои глаза.

Упомянутые глаза сверкнули; Кармайн был прав, как всегда. Что Делия сейчас действительно требовалось, так это посидеть за чаем с тетей Глорией Сильвестри.

Суббота, 23 августа 1969 года

Когда на Иви находило, она могла очень хорошо готовить; проблема состояла в том, чтобы привести ее в нужное настроение. Жара разрешилась ужасающим очагом грозовых туч, которые висели над Коннектикутом два дня, по очереди высвобождая свою ярость и заставляя жителей недоумевать, как в таком жарком месте может так сильно холодать зимой. Для Иви это стало подходящим стимулом для разгула на кухне. Вот только не на ее кухне в Малом Басквоше. Если она готовила, то пользовалась кухонным совершенством из нержавеющей стали соседнего, руфусовского дома. Там все было прекрасно и замечательно, хотя на сей раз не кухня вдохновила Иви заняться кулинарией.

Истинным побудительным мотивом было беспокойство за Джесс, которая утром во вторник ездила на собеседование в Холломанское полицейское управление и наотрез отказалась потом это обсуждать. Она даже ни в какую не желала рассказать Иви, кто там присутствовал!

Субботний обед в большом доме проходил при чрезвычайно ограниченном списке гостей: Ра, Руфус, Джесс и Иви. Никакого красивого официанта или помощника. Крайняя интимность и трое верных любящих друзей должны были сыграть свою роль, особенно если пища бесподобна. О нет, гастрономия не оказывала влияния на Джесс, но она задавала настроение и определенно действовала на двух самых очаровательных мужчин на свете. Если Джесс сможет устоять против совместного воздействия надлежащим образом проинструктированных Ра и Руфуса, это будет впервые, даже для нее. Никто не знал лучше Иви, как единый фронт нескольких умных, изобретательных людей может поддержать усилия одинокого бойца. Пора было показать Джесс, что она не так одинока, как ей кажется. Призрак Уолтера Дженкинса вставал перед мысленным взором Иви, пока она хлопотала на кухне, и она сама не знала, смеяться ей или содрогаться: Джесс, полагающаяся на Уолтера как на единственного союзника, была одновременно и замечательна, и ужасна, но такое поведение явно не отличалось адекватностью. Джесс нуждалась в союзниках – союзниках во множественном числе.

На первое блюдо Иви готовила салат из морепродуктов, куда входили маленькие макароны в виде бантиков, куски лобстера и больших креветок, с заправкой из розового майонеза и хрена; она украсила его тончайшими ломтиками разноцветного сладкого перца и усами краба. После этого будет подано нечто с виду скучное и неинтересное – запеченное в горшочке мясо с картошкой, внешний вид которого дает неверное представление о его сногсшибательном вкусе.

Во время готовки Иви размышляла, стараясь найти выход для них всех. Проблема в том, что никто не может предсказать будущее, хотя иногда оно и прорисовывается впереди так четко, что кажется, никакой другой сценарий просто невозможен. А затем обнаруживается, что все пошло наперекосяк. Издалека все ровно и гладко, а при ближайшем рассмотрении оказывается искривленным. Похоже на старение, подумала Иви. Ее глаза служили прекрасным примером того, как человек смотрит на будущее: все выглядит идеально, потому что хрусталики уже не фокусируются как следует. Когда же появляется беспощадное увеличительное стекло, идеальная гладь оказывается грядой неровностей.

Когда в субботу в шесть часов вечера Иви пришла нанести завершающие штрихи, она заметила, что Ра и Руфус выглядят жизнерадостнее, чем все последнее время. На обоих были черные брюки, но Ра щеголял голубым пуловером с металлической ниткой, а Руфус – изумительной пиратской рубашкой из темно-красного шелка, чрезвычайно широкие рукава которой заканчивались внизу длинными, узкими манжетами. Не иначе как с «Королем Кофетуа» все наладилось.

– Что произошло на ниве вашего спектакля, что вы выглядите, как два кота, объевшиеся сметаной? – поинтересовалась она.

Руфус нежно посмотрел на свою суррогатную сестру. Она сама сегодня в отличной форме, подумал он – кто бы смог догадаться о ее реальном возрасте? На ней была простого кроя туника красновато-сиреневого цвета, а сверху – тонкая накидка с орнаментом из мелких турецких огурцов гармонирующих тонов; сходство этой накидки с ризой придавало Иви вид жрицы, а Руфус знал, что ей нравилось придавать себе этот облик. Ни морщинки на ее лице, даже в уголках глаз и губ! Какими бы генами ни обладал Айвор Рамсботтом, среди них явно имели место гены молодости.

– Мы с пинками и криками приволокли Роджера Дартмонта из Большого Яблока[53] – он даже обвинил нас в киднеппинге! Дорогая, нам следовало сделать это несколько недель назад! – сказал Ра, раздавая напитки. – Да, сюжет мюзикла надуманный, но разве не все они такие? Писатели витают в облаках, что они знают о реальной жизни? Положительным моментом оказался возраст Роджера – мы решили играть Кофетуа как глупенького старого папика, а Сервилию – скорее как майора КГБ, чем как чахоточную балерину из Большого. На этой неделе приезжает либреттист, чтобы внести изменения.

– Он не станет артачиться? – спросила Иви.

– Тетфорд Лемински? – засмеялся Ра. – Он душка.

– Что у нас сегодня, Иви? – осведомился Руфус, усаживаясь с бокалом красного вина в свое любимое кресло.

– Я подозреваю, что у Джесс проблемы с копами.

– Ох! – скроил гримасу Руфус. – Чего ты хочешь от нас?

– Мы должны дать ей понять, что у нее есть друзья, помимо этого ужасного монстра Уолтера Дженкинса. Она так одинока в этом мире!

– Откуда ты это знаешь, сестричка? – спокойно спросил Ра.

– Из того, о чем она не говорит. Я никогда не слышала, чтобы она упоминала о своей семье, откуда она родом, даже какое медицинское учебное заведение оканчивала. У всех нас есть секреты, и я не пытаюсь раскапывать скелеты в ее шкафах…

– Неудачная метафора, Иви, – сухо заметил Руфус.

Иви продолжала, словно и не слышала его:

– Я просто хочу, чтобы она ощутила хоть часть той надежной уверенности, которую чувствую я каждый день своей жизни, потому что имею двух братьев, всегда готовых меня поддержать. Джесс не так сильна и несгибаема, как она старается изобразить, и тех ее психиатров я бы не назвала друзьями. Ари Мелос метит на ее должность, а чета Кастильоне… ну, может, они и не акулы, но вполне могли бы быть скаутами в школе пираний. Мы трое радуемся успехам друг друга, но Джессовы мозгоправы не производят на меня того же впечатления. Что же касается Уолтера Дженкинса – он в буквальном смысле чудовище.

Ра встал и подошел поцеловать сестру в лоб.

– Как бы то ни было, Иви, мы постараемся помочь. – Он прислушался. – Звонят в дверь. Я сейчас вернусь.

Джесс явилась в черном брючном костюме и черном свитере из хлопка. При этом тело ее было больше похоже на тело скорее юного отрока, чем зрелой женщины. Хотя мысленно Руфус отметил, что оно лишено каких-либо половых признаков, и подумал, что, возможно, когда интеллект изливается наружу в таких огромных количествах, одним из наказаний за это может стать обесчеловечивание. При совершенно ином складе характера, Джесс Уэйнфлит обладала чертами Одри Хепберн: то же мальчишеское лицо, те же притягательные темные глаза… Сама же она, напротив, отпугивала, отталкивала. Затащить ее в постель было бы все равно что совокупиться с помесью колдуньи Медеи и Медузы Горгоны, обращающей в камень.

Руфус обожал Иви, она была одним из истинно стабилизирующих факторов в их странной жизни, но, глядя на ее подругу Джесс, он в очередной раз признал, что она ставит его в затруднительное положение тем, что ну никак ему не нравится. Как в таком случае может он сделать то, о чем просит Иви, – поддержать Джесс? И поддержать в чем? Очевидно, оказать общую, моральную, поддержку.

Для Ра, кровного брата Иви, это было одновременно и труднее, и легче, чем для Руфуса. Понимая присущий Иви лиризм и романтизм, которые она была совершенно неспособна вынести на поверхность, он также знал, что Иви влюблена в Джесс, хотя и не испытывает сексуальных желаний. Ра же печалило то, что Джесс никак не годилась на роль объекта любви: сама не испытывая нежных чувств, Джесс никогда не видела их в других. Как жаль, что раньше здесь не было Делии! Но ее не было, и именно Джесс оказалась в центре мечтаний Иви. «Безжалостная Джесс, – сказал самому себе Ра, – опрокидывающая и перемалывающая всякого, кто встанет на ее пути к самореализации».

Итак, когда все четверо уселись в удобные кресла-бочонки, чтобы насладиться великолепной трапезой, Иви не имела понятия, что ее братья не любят Джесс и ни капли не заботятся о ее благополучии. Защитить и приободрить Иви, а не Джесс – вот какую они поставили себе задачу.

Разговор лился весело, и на переднем плане было наслаждение вкусной едой; никто еще не упомянул визит Джесс в полицию, Ра и Руфус молчаливо согласились предоставить Иви или Джесс самим завести речь об этом.

– Давайте останемся здесь, – сказала Иви, когда были убраны остатки тушеного блюда. – Кто-нибудь будет кофе?

Никто не хотел; появились сыры, свежие фрукты и послеобеденные спиртные напитки, между тем как необычное напряжение начало незаметно переходить в приятное, сытое, расслабленное состояние.

– Что было во время твоей встречи с Кармайном Дельмонико? – спросила Иви.

– О, понимаю! Я должна спеть за свой ужин, – сказала Джесс.

– Ты не отвертишься от меня такими ответами, Джесс, и ты это знаешь, – настаивала Иви. – За этим столом твои многолетние друзья, а друзья доверяются друг другу, держатся друг за друга, занимают круговую оборону, когда нужно – но никогда не вносят раскол в собственные ряды. Как психиатр, ты знаешь лучше многих, что неразумно не давать выхода своим чувствам. Как человек, ты прекрасно понимаешь, что никто здесь не испытывает праздного интереса. Так что перестань говорить глупости в духе оскорбленной невинности и расскажи нам.

Наступило молчание; Джесс разглядывала пузырьки минеральной воды в стакане, ее широкий рот был крепко стиснут, а глаза полуприкрыты опущенными веками. Спустя некоторое время она пожала плечами.

– Почему бы и нет? – сказала она, но к кому был обращен этот вопрос, никто из остальных не знал, ибо каждому показалось, что она обращалась к кому-то другому. – Почему бы и нет? У кого-нибудь есть сигарета?

Руфус встал, подошел к буфету и вернулся с коробкой. Он раскрыл ее перед Джесс, подождал, пока та достанет сигарету, и зажег ее.

– Так лучше. Иногда сигарета помогает моему мыслительному процессу. – Доктор приподняла брови, иронически поблескивая глазами. – Судя по всему, я главный подозреваемый в серии из шести убийств.

– Женщин-теней, которыми занимается Делия? – спросила Иви, не столько удивленная, сколько неприятно пораженная.

– Да. – Джесс выпустила струю дыма.

– Но с какой стати они должны так думать?

– Потому что я проводила нейрохирургическую операцию на каждой из них.

Три пары глаз были прикованы к ней, хотя только Иви заговорила:

– Ты оперировала их целой группой? Или по очереди?

– По очереди на протяжении шести лет.

– Они были пациентками ХИ?

– Нет, моими частными пациентками. Я видела каждую из них только во время операции.

– Почему же полиция считает тебя подозреваемой?

– Потому что они в отчаянии, а я – связующее звено между всеми шестью пропавшими женщинами. К сожалению, моя профессиональная этика не позволяет мне дать им полную информацию по каждой из этих пациенток, а полицейское мышление предполагает вину там, где есть отказ отвечать на вопросы. Дельмонико не желает верить, что я сталкивалась с этими женщинами только ради операции и искренне ничего больше о них не знаю. Он думает, что я лгу, тогда как правда состоит в том, что мне просто больше нечего сказать. Вот почему я никогда не высказывалась по поводу Женщин-теней. Я знала, что всякие разговоры поведут только к одному – к моему обвинению, – сказала Джесс; голос ее был спокоен, тих и прозаичен.

– Они собираются предъявить тебе обвинение? – в ужасе спросила Иви.

Джесс приняла презрительный вид.

– Конечно нет! У них нет ни грана доказательств, что я совершила убийство, а поскольку я его не совершала, ничего из их подозрений не выйдет. Более того, я была абсолютно открыта и чистосердечна относительно проведенных операций. Полицейские не имели понятия, пока я им не рассказала, что женщины были психиатрическими больными. В действительности, как я представляю, каждая женщина в данный момент жива, здорова и достаточно безмятежна в умственном отношении, чтобы наслаждаться каким-нибудь совершенно ординарным существованием.

Заговорил Ра:

– Полицейские не имели понятия, что ты их оперировала?

– Ни малейшего. Мне кажется, то, что я делала им операцию на мозге, не должно касаться полиции. Подчеркиваю, это было до того, как они снимали квартиры в Холломане, а затем исчезли. Я являюсь невиновно замешанной в преступлении, во всяком случае я уже давно поняла, что таковой меня сочтут, если узнают о моем участии.

– Могут они обвинить тебя в сокрытии информации, или неуважении к суду, или препятствовании правосудию? – спросил Руфус.

Джесс Уэйнфлит докурила сигарету и встала.

– Пусть попробуют! – воинственно сказала она. – Однако, возможно, мне понадобится хороший адвокат.

– Энтони Бер – лучший, – напомнил Ра. – Он вытащит даже того, кто застрелит своего мужа в общественном месте, так что, думаю, твое дело окажется для него синекурой.

– Тогда я приглашу его. – Джесс улыбнулась. – Спасибо за роскошный обед, но еще больше за ваше участие.

Иви проводила Джесс до парадной двери.

– Как жаль, что я не могу сделать для тебя ничего существенного, – сказала она, едва удерживая слезы.

Лицо Джесс смягчилось.

– Ты есть, Иви, и это огромное утешение. Приятно сознавать, что я не одинока.

Ра и Руфус сидели безмолвные, пока не вернулась Иви.

– Замечательный обед, но предложение помощи не произвело никакого впечатления, – начал Руфус. – Она самая настоящая киплинговская кошка, которая гуляет сама по себе.

Иви вздохнула.

– Она не хочет нам доверяться, верно?

Ра криво усмехнулся.

– Она что-то скрывает.

– Нам точно известно, что ее подозревают в шести убийствах, а это серьезно, – сказала Иви. – Бедняжка! Ну почему она такая гордая? С гордо поднятой головой бросить вызов всему миру – в этом вся Джесс.

– Не плачь, Иви, милая, – подбодрил сестру Руфус, протягивая ей свой носовой платок. – От пятна на репутации будет трудно избавиться, но само обвинение не выстоит. Я думаю, Джесс тоже это знает. Она не дура, друзья, не забывайте об этом!

– Ты прав, Руфус, любовь моя, но есть и еще кое-что, – заметил Ра. – Для Джесс по-настоящему имеет значение только работа, и она считает, что копы ставят ее под угрозу. Это плохо, причем для копов. – В его голосе появились задумчивые нотки, словно бы он ворошил какие-то воспоминания. – Психиатры, как католические исповедники или туземные шаманы, – вместилище тайн. То, что тяготит душу, должно быть излито по крайней мере еще одному человеку, и мучимый душевными терзаниями одиночка за неимением семьи будет искать надежного наперсника. В старину эти наперсники приносили священные клятвы хранить доверенные им секреты – священники до сих пор так делают, и я думаю, психиатры – тоже. А если Джесс хранит свои секреты, копы никак не смогут вытянуть их из нее.

– Ты имеешь в виду, что она может не быть убийцей, но при этом знать, кто убийца? – спросила Иви.

– Вот именно! – воскликнул Ра.

– Ты имеешь в виду, что Джесс нам ничего не рассказывает, потому что копы на каком-то этапе могут расспросить и нас? – спросил Руфус.

– Подумайте об этом! Мы профессионально не связаны никакой клятвой молчания, зато обязаны правдиво отвечать на вопросы копов. Джесс не может нам довериться, и в этом нет ее вины.

– Да, я понимаю, – сказала Иви.

– Я тоже, – кивнул Руфус.

– Я не думаю, что Джесс в большой опасности, и, по-моему, она тоже это знает, – громко заявил Ра. – Ее беспокоит лишь, как надолго сохранится пятно на ее репутации после того, как утихнет шумиха. Представим: капитан Дельмонико решил обвинить ее в шести убийствах, взял ее под стражу, а окружной прокурор передал дело для слушания в суд. Вне зависимости от того, насколько подозрительным может выглядеть поведение Джесс, какие убедительные доказательства может предъявить обвинение, чтобы ее осудить? Единственное, что у них есть, – ее отказ объясниться по соображениям профессиональной этики. Ни одно жюри присяжных на это не купится. На самом деле и ни один окружной прокурор тоже.

– Тел нет, – заметил Руфус. – Разве habeas corpus[54] не означает, что ты должен предъявить тело?

Ра поскреб в воздухе пальцами с длинными ногтями.

– О, Руфус, право же! Тело, которое ты должен предъявить согласно habeas corpus, – это тело самого обвиняемого, и ему лучше быть живым. Это означает, что Закон должен вызвать тебя в суд, прежде чем лишить свободы. Другими словами, никто не может бросить тебя в тюрягу без судебного разбирательства. Понятно?

– Умный мальчик! – сказал Руфус.

– Глупый олух! – сказал Ра.

Когда вскоре после одиннадцати Джесс вошла в свой кабинет, Уолтер уже ждал ее. «Как хорошо он выглядит!» – была ее первая мысль, за которой последовало чувство вины, оттого что она до сих пор не нашла времени сесть и провести с ним тот изнурительный опрос с целью выяснить, сколько новых проводящих путей он в себе открыл. «Его глаза, – упрямо продолжал отмечать ее ум, – самые красивые из всех. Их невероятный аквамариновый цвет и светящиеся искорки в глубине оттеняются длинными, густыми ресницами. Неужели я переживаю синдром Пигмалиона, а он – моя Галатея? Нет, я не могу этого допустить! Я не должна!»

– Хороший обед? – спросил он.

– О да. Иви – великолепный повар.

– Что ты ела?

– Уникальный салат из морепродуктов, затем тушеное мясо.

– А я – макароны с сыром.

– С овощами, я надеюсь?

– Нет, мне не хотелось кроличьей еды.

– Кто тебе сказал, что овощи называют кроличьей едой?

– Телевидение.

– Этим ты и занимался сегодня вечером? Смотрел телевизор?

– Только кино. «В порту» с Марлоном Брандо. Фильм мне понравился. Но большую часть времени я сидел у своего окна, вглядывался в темноту и думал.

– О чем ты думал?

– Я пытался вспомнить, какой была моя жизнь до того, как я узнал тебя. Каково быть маньяком и чудовищем.

– Я уже говорила тебе, Уолтер, что персонал называет тебя именами, смысл которых они совершенно не понимают. Могу я предложить тебе совет?

– Да.

– Когда ты в таком настроении, что тебе хочется смотреть в темноту и думать, не копайся в прошлом – это напрасные усилия. Прошлое и тот, кем ты был раньше, больше никогда не вернутся. Одна из вещей, которым, надеюсь, я тебя научила, это способность просчитывать свои действия вперед, планировать. Именно умение продумывать заранее свои шаги делает человека гораздо выше животного, и тебе так повезло, Уолтер. Перед тобой чистая страница, на которой можно писать, которую можно заполнять совершенно новыми планами. Забудь о прошлом, оно не имеет значения. Ты Уолтер Дженкинс, думающий человек, и тебе есть о чем подумать. Ты сравнительно молод, и, возможно, прежде чем ты состаришься, группы экспертов станут достаточно просвещенными, чтобы предоставить тебе шанс пожить жизнью за пределами ХИ, в большом мире. А тем временем ты можешь планировать жизнь внутри ХИ. Подумай о том, чем тебе нравится заниматься, затем составь программу, которая бы это охватывала. Например, ты хорошо разбираешься в электромонтаже, в электрических приспособлениях – может быть, тебе хотелось бы пройти заочный курс по электронике? Да что угодно, я говорю просто для примера. Тебе хорошо удаются архитектурные чертежи, я уверена, мы могли бы найти соответствующий курс и по этой науке. Главное – ты видишь, к чему я клоню? Ты понимаешь, как важно поддерживать свой мозг занятым и заинтересованным?

Он слушал эту речь – долго для Уолтера, – уставившись в лицо Джесс, и в его глазах светилось понимание.

– Да, я вижу, к чему ты клонишь, и понимаю, как важно занимать свой ум интересными вещами.

– Есть у тебя какие-либо предпочтения?

– Множество, – торжественно ответил он. – Мне надо подумать дольше и усерднее, прежде чем ответить тебе что-нибудь. – Уолтер поднялся на ноги. – Кофе? Я только что смолол его, как раз перед твоим приходом.

Ее лицо просияло.

– О, с большим удовольствием! Именно его-то Иви и не подавала, а мне надо еще поработать сегодня вечером.

Ожидая своего кофе, Джесс обдумала услышанное и ощутила беспокойство. Было что-то… да, что-то происходило, и Уолтер не был полностью откровенен по этому поводу и по поводу себя. Вглядывался в темноту… Почему от этих слов интуиция начинает бить тревогу? Потому что речь шла не о темноте за окном, а о темноте внутри его ума. А почему он стремится к темноте? Именно там проживают чудовища, присущие любому человеку, даже душевно здоровому, – а Уолтер был знаком со своим монстром настолько близко, насколько может его знать садист-убийца: никаких законов, никаких ограничений. Теперь он достиг своего нынешнего состояния, причем с такой быстротой, которая наполняла Джесс благоговением. Сейчас она обнаружила, что спрашивает себя о дальнейшем развитии этого психологического триумфа. Уолтер был подвергнут всевозможным тестам, и все они не очень-то относились к делу. Его коэффициент умственного развития оказался феноменально высок, и Джесс не могла не признать, что под личиной монстра скрывается блестящий ум. Его способности поражали – от ловкости рук до умения одинаково свободно владеть обеими руками, однако Джесс предположила, что эти таланты скрывались и под личиной монстра. «Какая трагедия!» – думала она всякий раз, как появлялась какая-то новая грань его ментальной чувствительности. Чем бы мог стать Уолтер Дженкинс, если бы «электропроводка» его мозга не вытеснила на задворки все дарования, оставив на виду лишь широко распахнутую дверь, высвобождающую монстра?

Прибыла чашка с кофе, распространяя аромат по всему помещению. Джесс моргнула, стряхивая тревожные мысли, и улыбнулась Уолтеру особенно теплой улыбкой.

– Я кое-что слышал сегодня, – сказал он, присаживаясь со своей чашкой. – Я сейчас помогу тебе с файлами.

– Что ты слышал? – безмятежно спросила она.

– Что копы обвинили тебя в шести убийствах.

– Нет, не обвинили. Они не могут, у них нет улик. Не обращай внимания на сплетни, Уолтер. Это всего лишь сплетни.

– Никто не арестует тебя, Джесс. Я им не позволю.

У нее вырвался смешок; будь Уолтер кем-то другим, она бы нежно коснулась его руки, но его личное пространство было неприкосновенным.

– Спасибо, но в этом нет необходимости, – сказала Джесс. – Я не совершала убийств, и полиции это хорошо известно. Что им на самом деле требуется, это информация о жертвах, которой я не владею, но они убеждены, что мне что-то известно. Ситуация довольно распространенная – время докажет, что они на ложном пути. Они поймут это и откажутся от гипотезы, связывающей меня с этим делом.

– Надеюсь, – сурово сказал он. – Потому что я не позволю им травить тебя, Джесс.

– Расслабься, Уолтер, я вне опасности. Даю тебе слово, – заверила Уолтера Джесс, не отводя серьезного взгляда.

– Хорошо, я расслаблюсь. – Он впал в молчание, затем вдруг спросил: – Кто такой этот капитан Кармайн Дельмонико?

– Высокопоставленный холломанский полицейский с большим профессиональным стажем. Детектив. Однако он член группы экспертов, которая проверяет твои успехи, и потому он важен для тебя. До сих пор, как член комиссии, он проявлял себя наилучшим образом и ни разу не позволял личным предубеждениям влиять на свои решения в обсуждениях. И он признает мое профессиональное мнение так же, как Комитет Сената признавал бы мнение Ричарда Фейнмана[55] по каким-нибудь атомным вопросам.

– Влиятельный друг.

– Да, Уолтер, именно так. Потому-то это дело с шестью женщинами так неприятно. Оно подрывает его уважение ко мне.

Уолтер встал, обошел стол и принялся возиться с комбинацией цифр на сейфовом замке.

– Мы не можем этого допустить, Джесс, – сосредоточенно сказал он. – Нет, мы просто не можем этого допустить.

Понедельник, 25 августа 1969 года

Поскольку у Уолтера Дженкинса не было в голове проводящего пути, ведущего к фрустрации, но имелось много путей, ведущих к способности планирования, он принялся за свою задачу спокойно и без спешки. Не имея правильного понимания всей многослойности проблемы Джесс Уэйнфлит с капитаном Кармайном Дельмонико и Холломанским полицейским управлением, он решил, что правильным ответом является самый прямой – устранить Дельмонико с позиции руководителя и направить остальных сотрудников полиции на путь расследования, которое не имеет никакого отношения к Джесс. Следовательно, рассуждал он, простое устранение не сработает; необходимо сделать что-нибудь наводящее на мысль, что Дельмонико сменил курс, найдя для себя нечто новое и более важное.

Уолтер провел все воскресенье в библиотеке ХИ, которая, очень кстати, имела собрание микрофиш[56], охватывающее все крупные преступления Коннектикута. ХИ был заведением для невменяемых преступников, и его старшему персоналу нравилось иметь возможность проконсультироваться с газетными или журнальными сообщениями по своей специальности. Таким образом, Уолтер узнал о Женщинах-тенях, которыми занималась Делия, и в ходе этого ознакомления открыл у себя несколько новых проводящих путей – таких путей, которые бы сильно встревожили и напугали Джесс. Он также отобрал лучшие образцы профессиональных характеристик Дельмонико и получил в придачу с полдюжины превосходных фотографий капитана, хотя ему пришлось преобразовать их из негативов в позитивы, прежде чем он как следует разглядел, с кем ему придется иметь дело. Дельмонико было хорошо за сорок, но его лучшее время еще не прошло. Затем Уолтер в местном журнале нашел статью, посвященную Холломанскому полицейскому управлению. Она представляла собой недавнее пространное сообщение о других важных лицах, таких как комиссар Джон Сильвестри, капитан патрульных полицейских Фернандо Васкес, а также сержант Делия Карстерс. Последнюю журналист нашел необычайно интересной, потому что она являлась племянницей комиссара и носила одежду, которую никак нельзя было назвать неприметной. В статье также обрисовывался радикально новый стиль молодого полицейского художника Хэнка Джонса и упоминалось то, как его современный подход позволил идентифицировать серию неопознанных тел, обозначенных как Доу.

Уолтер упивался кинофильмами. На своем пути к ментальному выздоровлению он посмотрел их многие сотни, и почти все, что он знал о мире, было почерпнуто им из кино или телевидения. Поэтому он сразу понял, что лобовой атакой ничего не добиться. Это было бы все равно что заложить бомбу в портфель в «Волчьем логове» Гитлера – кто-нибудь мог передвинуть этот портфель к другой ножке массивного дубового стола. Нет, ему надо действовать более тонко.

К тому моменту как решение созрело, Уолтер отбросил всякую мысль о дневном набеге и испытал эмоциональное возбуждение, которое бы порадовало Джесс. Его средой была ночь, в которой он мог перемещаться более скрытно, чем рыщущий за добычей хищник, и никто бы не заподозрил его отлучки из тюрьмы строгого режима.

План? Каков он должен быть? Во-первых, нужно сбить капитана с курса; во-вторых, отвести все подозрения в деле Женщин-теней от Джесс Уэйнфлит; и в-третьих, обязательно заменить Джесс другим, не связанным с ней подозреваемым.

Пусть самого Дельмонико сочтут убийцей! На дворе все еще стоял август, хотя и конец месяца, так что очередная женщина могла исчезнуть в августе, как и другие. Может быть, Дельмонико продержал ее у себя немного дольше, если она оказалась какой-то особенной? Такой особенной, что, убив ее, Дельмонико вдруг понял, что перед ним только один выход – сунуть себе в рот пистолет и спустить курок. Да-да! Все логично! У него есть жена и двое детей, но Уолтер слышал, как Джесс разговаривала по телефону с Делией, и одной из тем была семья Дельмонико, отдыхающая на Западном побережье. Значит, он будет дома один. Идеально, идеально!

Затем Уолтер начал думать о том, какой будет эта женщина, и шумно выдохнул. Она должна внешне вписываться в тип пропавших женщин, пусть даже не снимает никакой квартиры и не думает исчезать. Капитану стало скучно, вот в чем дело – он перешел на более пикантный, острый, привлекательный тип женщин. Что ж, ведь с ними это бывает, с серийными убийцами. Должна быть записка, и записка должна все объяснять. Дельмонико был хорошо образован, все так говорили, так что и записка должна отражать это. Она должна быть деловой и в то же время поэтичной…

Переполняясь радостью, Уолтер отточил свой план – Джесс бы триумфально улыбнулась, если бы только знала, как хорошо планирует ее подопечный! В логике не было ничего трудного, это так просто!

Сделать ли ему это в два приема или в три? «Да во сколько потребуется, – решил Уолтер. – Мой план безупречен».

В половине двенадцатого Уолтер был на дороге. Первую остановку он сделал, чтобы залить бак на заправке. Он попросил бензина на пять долларов, получил его, отдал деньги и был таков, прежде чем парень, заправляющий бензоколонкой, успел заметить его лицо. Все еще притормаживая, чтобы не раздражать людей из окрестных домов, Уолтер сконцентрировался на левой стороне Сто тридцать третьего шоссе, не желая ехать вдоль высокой кирпичной стены, с которой вскоре поравнялся. Достигнув того места, где стена прерывалась арочным проходом, увенчанным крестом, он сбросил скорость, проехал мимо него некоторое расстояние и свернул с дороги в лес. Через несколько ярдов он заглушил мотор, спешился, а затем вынул из багажной корзины инструменты, потребные ему в данном мероприятии: катушку технологического скотча, пару тонких хирургических перчаток и моток проволоки для подвешивания картин. Кусачки, отвертки и ножницы помещались в одном из карманов его куртки.

Высокая кирпичная стена огораживала нужное Уолтеру место только со стороны Сто тридцать третьего шоссе. С трех других сторон граничащую с лесом территорию охватывал сетчатый забор, по верху которого проходила колючая проволока. Уолтер достал свои кусачки и вырезал в стене аккуратный прямоугольник – сетка не была подключена ни к какой сигнализации. Проникнув за ограду, он оказался на тщательно ухоженном участке, где было много толстых одиноко стоящих деревьев, окруженных круглыми деревянными скамьями. Тут располагалось два отдельных здания, и дальнее из них явно представляло собой какую-то школу. Обширный участок содержал также теннисные корты, баскетбольные площадки и то, что Уолтер счел гимнастическим залом. Не знакомый со школами, он не знал, что дух степенного умиротворения, который излучала эта школа, являлся мощным указанием на то, что в ней не было ни мальчиков, ни мужчин. Уолтер энергично двинулся к своей цели – ближнему двухэтажному зданию меньшего размера, держа руку на рукоятке ножа – на случай собак; но собак здесь не оказалось.

Парадную дверь он открыл маленькой стальной лопаточкой, входившей в его набор инструментов, – да так легко, что понял: обитатели не обеспокоены своей безопасностью. В доме было тихо и темно, в вестибюле крошечный огонек в красной лампадке мерцал рубиновым светом под статуей, посвященной Пресвятому Сердцу Иисуса. Никого не было, и Уолтеру не потребовалось освещать фонариком даже самые темные уголки, потому что темнота являлась его естественной средой. По красивой старой лестнице он двинулся на второй этаж, где мирно спали люди.

У каждой монахини имелась большая отдельная комната с открытой дверью, что упрощало Уолтеру задачу. В пятой комнате справа по коридору удача улыбнулась ему: он нашел то, что искал. Это была спящая женщина лет тридцати или чуть больше, с гладким лицом и стройным телом. Ее руки, обтянутые рукавами из тонкого желтовато-коричневого хлопка, покоились по обеим сторонам туловища, поскольку спала она на спине. Закрыв за собой дверь, Уолтер стал медленно приближаться к ее маленькой односпальной кровати, пока не сравнялся с уровнем ее груди. Затем обхватил руками горло монахини и рывком приподнял ее, при этом ее вскрик был не громче вздоха. Пара до смерти перепуганных, вылезших из орбит глаз, вращая белками, уставилась на его чернеющий в темной комнате силуэт. А Уолтер опустил женщину обратно на подушку и стремительно оседлал ее, прижав коленями ее плечи, а задом – грудную клетку, лицо его при этом находилось в нескольких сантиметрах от ее лица. Пока его пальцы безжалостно сжимались вокруг ее шеи, а ее ноги напрасно молотили у него за спиной, он наблюдал, как из нее уходит жизнь. Это было восхитительно – все равно что всасывать в себя ее жизненную силу и становиться чем-то большим, чем простая сумма их двоих. Подобно деянию Бога, это было незабываемое впечатление, и Я-Уолтер назвал его экстазом. Потому что именно он был Я-Уолтером и наконец понял, чего хочет Я-Уолтер. Экстаза. Ничего, кроме экстаза.

На всякий случай он продолжал сидеть на ней, обхватив ее горло руками, еще несколько минут. Это ли подразумевают, когда говорят «спуститься с небес на землю»? Этого Уолтер точно не знал, он только тщательно собирал объяснения, а также описания из телевидения, радио или кино и действительно чувствовал себя так, словно спускался с гораздо более высокого уровня. Он вспомнил другое популярное слово – «трансцендентный». Ему подумалось, что оно здесь тоже подходит.

Но настало время действовать. Уолтер переложил вялое, безжизненное тело на пол и небрежно поправил постель; больше ничего не было нарушено. Он закинул ее тело себе через плечо и покинул место преступления, закрыв за собой дверь комнаты. Добравшись до мотоцикла, он опустил женщину на землю, чтобы рассмотреть ее при свете фонарика, и остался чрезвычайно доволен. Облаченная с головы до пят в скромную хлопчатобумажную ночную рубашку, на лицо она оказалась вполне хорошенькой, хотя ее каштановые волосы были подстрижены коротко, как у морского пехотинца, и никакая косметика никогда не оскверняла ее лица. Из другой багажной корзины явился на свет небольшой резиновый мешок для перевозки трупа, который Уолтер стащил из ХИ, и в него отправилось тело монахини. Уолтер посмотрел на свои часы: два ночи. Самое время отправляться домой.

Похоронный мешок был прикреплен ремнями поперек заднего седла и парных корзин мотоцикла так, что содержимое мешка было обращено лицом вниз и вся конструкция напоминала большую букву U. Покончив с этим, Уолтер завел мотоцикл на малых оборотах и вывел его на Сто тридцать третье шоссе. Движения на дороге не было; большие грузовики с прицепами, которые ездили всю ночь, предпочитали магистрали I-95 или I-96, а местные жители крепко спали по своим домам. Он проехал несколько миль до окрестностей Психушки, не встретив ни души, свернул в лес и заглушил «Харли» в считаных ярдах от места назначения. Уолтер делался все более бесстрашным. При условии, что не будет рева мотоцикла, никто со стены его не заметит.

Благополучно заведенный внутрь стены мотоцикл был поставлен на подпорку. Мешок с трупом по-прежнему оставался перекинут через него – пусть там и лежит, пока не пройдет трупное окоченение, и, когда на следующем этапе плана Уолтеру придется его перевозить, тело уже будет пластичным. До тех пор он также не станет заправлять мотоцикл из пластиковых канистр. Сейчас следовало удостовериться, что снаружи не осталось следов мотоцикла или его ног, поэтому он вышел наружу, чтобы выпрямить пригнутую траву, пригнутые ветки и кусты и отломать поломанные веточки. Только после этого Уолтер переоделся в свою извечную форму, состоящую из футболки и шортов, и зашагал домой. Если кто-то его увидит, у него была наготове история – беспокойство, головная боль, скука. Джесс была падка на эту удочку со скукой, но Я-Уолтер знал: он не может рассказать ей, что самым скучным аспектом из всех является она сама.

Уолтер не был счастливым человеком.

Вторник, 26 августа 1969 года

Монахини школы Пресвятого Сердца для девочек прочитали свои первые за этот день молитвы в шесть утра. Заметив, что при этом отсутствовала сестра Мария-Тереза Келли, мать-настоятельница Перпетуа Гонзалес обнаружила, что нигде не может ее найти. Тщательный осмотр монастыря, школы и прилегающей территории не выявил никаких следов пропавшей сестры. В семь часов утра мать настоятельница позвонила в полицию Холломана и была соединена с капитаном Кармайном Дельмонико.

– Я еду, – сказал Кармайн. – Ничего не трогайте.

Включив сирену и оставив Делии и Донни указания к нему присоединиться, Кармайн промчался сквозь начинающийся час пик и достиг цели через двадцать минут.

Когда матушка Перпетуа учила шестилетнего Кармайна читать с удовольствием, она была худенькой маленькой монахиней, недавно миновавшей возраст подростка и наделенной талантом внушать детишкам любовь к учению; перед ней открывалась карьера учительницы начальной школы. Сейчас, когда ей уже было за шестьдесят, она стала ректором своей школы и силой, с которой полагалось считаться. Престиж призвания сильно упал в те дни – до такой степени, что многие католические школьные учителя являлись дилетантами, но матушке Перпетуа по-прежнему удавалось привлекать к себе настоящих профессионалов. Как только монахиня попадала под крыло к матушке Перпетуа, она сразу принимала эту жизнь, которая словно для нее и была создана, а возникающие проблемы, когда она ими делилась, всегда находили решение.

Когда Кармайн прибыл на место с Делией и Донни в кильватере, матушка-настоятельница ожидала у дверей монастыря, расхаживая взад-вперед.

– Криминалисты скоро будут, – кратко сообщила Делия.

– Делия, ты возьми на себя школьные здания. Донни, проверь под каждой веточкой и листиком на территории. Если закончите раньше меня, я буду с матушкой Перпетуа.

Кармайну потребовалось много-много минут, чтобы пересечь парадный холл и подняться по этой прелестной старой лестнице к комнатам на втором этаже; третьего этажа не было.

– Двери спален обычно закрыты? – спросил он у закрытой двери Марии-Терезы.

– Нет, если только не требуется уединение, и вы можете представить себе, почему.

– А она просила об уединении?

– Определенно нет. Потому-то мы и были так удивлены сегодня утром.

Кармайн достал увеличительное стекло и осмотрел дверную ручку.

– Отпечатки смазаны – последний раз ее касалась рука в липкой перчатке.

Он открыл дверь и вошел в большую, но неброскую комнату, своего рода дом, хотя кровать была односпальной, а мебель – немодной. Большой письменный стол, хорошо освещенный, полки с книгами, удобное кресло перед телевизором, пробковая доска, утыканная листочками бумаги, а также маленький алтарь, посвященный Пресвятой Деве. Делия и Донни подошли как раз тогда, когда Кармайн вывел свое заключение об этой наполненной деятельностью, полезной и счастливой жизни:

– Не думаю, что здесь для нас есть что-нибудь существенное, ребята.

– Тогда позавтракайте с нами и выпейте кофе, – подала голос матушка Перпетуа. – Вы, должно быть, проголодались.

– Он заново застелил постель, – отметила Делия.

– Сколько лет было сестре Марии-Терезе? – спросил Кармайн в конце превосходного завтрака.

– В следующем мае исполнилось бы тридцать четыре, – ответила мать-настоятельница. – Большинство монахинь выглядят моложе, чем они есть. Монастырская жизнь сохраняет дух молодым и энергичным, потому что все проблемы и трудности у нас общие. Она была прекрасным учителем математики.

– Она поступила сюда прямо из школы, матушка?

– Да. Она получила свой диплом в школе Альбертуса Магнуса.

– У нее есть родственники? – спросила Делия.

– Один брат – приходской священник в Кливленде, штат Огайо, а другой – страховой агент, женат, имеет двоих детей. Сестер нет.

– Я так понимаю, главой семьи является отец Келли, – сказал Кармайн. – Хотите, чтобы я с ним связался?

– Если возможно, Кармайн, я бы предпочла сделать это сама.

– Матушка, это такая работа, которую я не возражаю передать в другие руки, поверьте! – с жаром проговорил Кармайн.

– Есть у вас какие-то представления, что могло с ней случиться? – спросила матушка, провожая их к выходу.

– Пока нет, – ответил Кармайн, стараясь говорить небрежным тоном. – Слишком рано, матушка, и похищение представляется маловероятным. Я имею в виду, почему именно ее, когда были более удобные кандидаты ближе к лестнице? Хотя я уведомил архиепископа, на тот случай, если последует требование выкупа.

Делия дождалась, пока парадная дверь за ними закроется и они с Донни и Кармайном останутся одни.

– Я очень сильно опасаюсь, что сестры Марии-Терезы уже нет в живых.

– Почему? – спросил Кармайн, чуть содрогнувшись.

– Это тот Таинственный Тип – чужак на большом мотоцикле.

– Никто не слышал шума мотоцикла, – напомнил Донни.

– И не видел, я знаю. Но это он. Мне все равно, какие ты представишь возражения, – продолжала настаивать Делия. – Более того, он действует по плану. Этот парень – одинокий волк, и я готова биться об заклад, что он не зациклен на монахинях. Просто сестра Мария-Тереза – важный элемент его плана.

Уолтер давно обнаружил, что может писать зеркальным письмом с той же легкостью, что и обычным способом. Достаточно было, как он это называл, «переключить передачу» – и опля! – он уже находился по ту сторону зеркала. Право и лево всегда смущали его, тогда как стороны света на компасе – нет. Сейчас Уолтер объяснял свой страх тем, что это имеет какое-то отношение к двум разным мирам: к линейности «право – лево» и к кругообразности «север – восток – юг – запад – север». Беда заключалась в том, что объяснения вызывали у него скуку. Если бы он рассказал об этом Джесс, она бы стала настаивать на бесконечных часах препарирований и обсуждений. Я-Уолтер ни в малейшей степени не интересовался Джесс-Уолтером, потому что Джесс-Уолтер был мешаниной из множества составляющих. Я-Уолтер же являлся целостной сущностью, полностью самодостаточной.

Уолтер знал, в чем состоит цель Я-Уолтера, хотя иногда она все еще доходила до него отдельными кусками или была затуманена и запутана. В силу безграничного терпения, присущего только пожизненному заключенному, такое положение дел никогда не вызывало в нем разочарования и неудовлетворенности.

Его план работал, он это ясно видел, и, написав зеркальным письмом свою записку, он прочел ее и улыбнулся. Джесс была права: когда его наполняло хорошее чувство, он все больше и больше испытывал искушение ознаменовать этот факт улыбкой. Неудачная идея! Улыбка тотчас погасла. Время чувствовать приятное послевкусие закончилось. На очень многих проводящих путях имелись опасности; события начинали развиваться слишком быстро. Уолтер не мог замедлить события, но мог обуздать себя.

– Что ты сегодня делал, Уолтер? – спросила его Джесс за обедом.

Уолтер собирался повести свою наставницу в такое место, которое, полагал, она сочтет притягательным.

– Помнишь, как я обнаружил, что могу писать левой рукой так же хорошо, как правой?

– Как я могу забыть? – В ее глазах засветилась радость, Джесс снова подумала, что тот Уолтер, которого она создала, был чудом света. – Не говори мне, что ты выучился чему-то новому.

– Нет, не новому. Мои пальцы ног, помнишь?

Ее радость испарилась.

– Ты хочешь сказать…?

– Да, я могу теперь писать пальцами ног.

– Правой ногой или левой?

Уолтер словно бы аккуратно поймал исчезнувшую радость Джесс и поместил ее в свои собственные глаза.

– Обеими.

– Что побудило тебя попробовать, Уолтер?

– Ари Мелос сказал, что у меня цепкие пальцы ног. Я посмотрел слово «цепкий» в словаре Уэбстера и выяснил, что это означает «способный к удержанию предмета». Карандаш – предмет. Поэтому я зажал его пальцами моей левой ноги и стал писать.

– Ты поразителен, Уолтер, – глухо произнесла Джесс.

– Ты занесешь это в свои записи?

– Конечно.

– Я устал, – сказал он. – Думаю, я постараюсь заснуть.

– Поскольку сон – это состояние, которое ты находишь самым трудным и требующим наибольших усилий, не стану задерживать тебя ни на секунду.

– Как ты думаешь, я когда-нибудь смогу управлять своими снами, Джесс?

– Если бы ты научился это делать, я бы получила Нобелевскую премию.

– Это важно?

– Самое важное, что только может произойти с врачом.

Джесс держала записи по Уолтеру в своей сумке – вернее, только самые значимые записи, которые не хотела показывать самому Уолтеру, читавшему все обо всех и особенно о себе. Он имел одну необычную идиосинкразию, учитывая его внеэтичность: он отказывался открывать женские сумки и рыться в их содержимом. Личная теория Джесс на этот счет помещала первопричину этой идиосинкразии в тот период, когда ему еще не исполнилось тринадцати лет – во времена одного из его кратких и нечастых пребываний в патронажной семье. Что сделала с ним некая женщина, обнаружив, что он обыскивает ее сумку, Джесс знать не могла, но, видимо, это было достаточно ужасно, если пережило его манию и двести часов нейрохирургии.

Так что, заглянув в свое досье, Уолтер найдет там лишь несколько безликих строчек, но только глаза Джесс увидят то, что она написала и убрала в свою сумку. Много десятков этих тоненьких тетрадей вобрали в себя свыше тридцати двух месяцев его послеоперационной жизни и хранились в подвале ее дома, среди тысяч других.

Пока Уолтер спал, Джесс заполнила десять страниц записной книжки, затем опустила ее в свою сумку; теперь настало время для других пациентов.

К половине двенадцатого Уолтер был уже внутри стены и доливал доверху свой топливный бак из пластиковой канистры; сегодня ночью он не рискнет проехать мимо заправки на обратном пути домой. Сестра Мария-Тереза вышла из состояния трупного окоченения – впрочем, это не имело особого значения, поскольку он держал ее согнутой именно так, как повезет, приторочив к багажнику своего «Харли». В полночь он открыл дверь во внешний мир и вывел мотоцикл наружу, хмурясь при мысли, что, возможно, две ночи подряд могут оставить след. Но земля была все еще мокрой после гроз и краткосрочных ливней, трава активно росла. После того как Уолтер вернется этой ночью, ему придется провести некоторое время снаружи, уничтожая оставленные следы. Если кто-то найдет его дверь, ему крышка.

Только в миле от стены Уолтер завел мотоцикл и прогрохотал по Сто тридцать третьему шоссе очень короткое расстояние, после чего свернул на Мейпл-стрит, длинную и извилистую, проходившую через Холломан от окраин в районе Сто тридцать третьего шоссе до деловой части города. Там, под сенью деревьев, давших улице имя, он провез свою ношу, перекинутую через заднее седло и багажные корзины и не представлявшую никакого бремени для «Харли-Дэвидсона». Всякий раз, когда Уолтер видел проблесковые огни патрульной машины, он останавливался в густой тени и пережидал; сегодня ночью, после похищения монахини, полиция была начеку. Миновав деловой центр, он направился к Восточному Холломану и улице под названием Ист-Серкл, которая с восточной стороны огибала Холломанскую гавань, обеспечивая ее дома, каждый из которых располагался на очень большом участке земли, интересными и красивыми видами. Сплетни в «кают-компании» сообщили Уолтеру, что самый завидный дом на Ист-Серкл, украшенный высокой квадратной башней, снабженной площадкой с перильцами, принадлежит капитану Кармайну Дельмонико из полицейского управления Холломана. Уолтер сомневался, что кто-нибудь вспомнит, что в той беседе обронил это имя.

Хэнк Джонс имел все основания быть в восторге от дома на Ист-Серкл. Он явился сюда после того, как капитан вернулся домой, и был приветствован впавшим в экстаз, но сравнительно бесшумным Фрэнки, который в качестве награды получил вкусное лакомство. Затем, в полной гармонии с собакой, Хэнк устроился на целую ночь за переносным мольбертом, разложив карточный стол и поставив на него многоярусную коробку с красками и кистями. Как только Хэнк стал больше интересоваться тем, что безмолвно проявлялось на его мольберте, чем тем, что пыхтело у его ног, Фрэнки издал тяжелый собачий вздох и отправился в свою корзинку, стоявшую на площадке перед спальнями наверху. Дом был пуст – один лишь спящий Кармайн составлял компанию художнику.

Из-за усиленного режима работы полиции Уолтер решил оставить мотоцикл под восточной опорой эстакады I-95; западная опора находилась в конце длинного пролета моста, образовывавшего дугу над фабриками и Холломанским аэропортом. Вследствие чего Северная гавань Холломана и река Пеквот лежали гораздо ближе к восточной опоре, возведенной прямо на побережье.

Нашлась, однако, тропинка, протоптанная несколькими футами выше отметки прилива. Перекинув сестру Марию-Терезу вокруг шеи, сжимая в левой руке проволоку, которой были связаны ее запястья, и рукоять охотничьего ножа, а в правой – проволоку, обвязывавшую ее лодыжки, и рукоять пистолета, Уолтер вышел из абсолютной темноты под опорой и сразу увидел дом, куда держал путь. Ага! Легче легкого! Он пройдет позади убогих лодочных сараев, где наверняка хранятся жалкие лодки с подвесными моторами или байдарки – никаких роскошных яхт миллионеров!

Когда Уолтер двигался, тщательно соблюдая тишину, его шаги были не громче ночного бриза. Так что встроенная собачья сигнализация не сработала до тех пор, пока незваный гость не ступил на нижнюю ступеньку террасы. Тут пес объявил тревогу, вскочив на все четыре лапы и разразившись какофонией бурного лая.

Внезапный взрыв отчаянного лая усугубил ужас Хэнка, перед которым вырос призрак, Тварь из Черной Лагуны[57], с чем-то громоздким, свисающим с плеч. Не в силах сдержаться, Хэнк громко вскрикнул.

Кисти, краски и палитра разлетелись в стороны – это Хэнк, спотыкаясь, на четвереньках старался убежать вдоль террасы от Неведомого Существа. А Существо по инерции врезалось в мольберт в тот самый момент, когда Фрэнки залаял, а Хэнк закричал, и отбросило от себя свою ношу. Собачий лай оглушительно разносился в тишине ночи, к нему примешивались вопли Хэнка, добавляя в картину мистического ужаса. Затем вдруг раздался какой-то оглушительный грохот, и этот звук переплелся с ослепительной болью в нижней части спины Хэнка; вопли превратились в стенания.

Собака и коп одновременно пулей выскочили из дверей на террасу. Одетый в шорты Кармайн сжимал в руке «беретту». Из нее прогремели четыре выстрела, но злоумышленник уже убежал, оставив на террасе по крайней мере одну жертву. Фрэнки пустился в погоню, но пронзительный свист тут же вернул собаку обратно.

В других домах зажглись огни, и на террасу взбежал по ступенькам Фернандо Васкес, тоже в шортах и тоже угрожающе размахивая пистолетом.

– О боже, Кармайн! – воскликнул Фернандо, подскакивая к электрическому выключателю и придавая месту действия рельефные очертания. – Боже!

– «Скорую», срочно!

Посреди обломков мольберта лежала распростертая сестра Мария-Тереза; один беглый взгляд, и Кармайн перешагнул через нее, чтобы подойти к Хэнку, лежавшему в луже крови и мучимому болью, более ужасной, чем он когда-либо мог вообразить.

– Постарайся не шевелиться, Хэнк. «Скорая» сейчас приедет, и ты не истечешь кровью.

– Лучше бы я умер, лучше бы я умер! – сумел выдавить Хэнк. – Я не чувствую ног, поясница в огне! Кармайн, помогите мне!

– Я не отойду от тебя, пока не приедет «Скорая», а врачи тебе помогут. Первым делом вколют тебе обезболивающее. – Кармайн встретился глазами с Фернандо. – Я не смогу с тобой поехать, я коп и должен остаться на месте преступления, но при первой возможности пришлю к тебе Делию. Есть у тебя кто-то из родных, с кем можно связаться, Хэнк?

– Я один, – прошептал Хэнк, вытирая слезы сильнейшего шока и муки. – О боже, как больно! Хоть бы перестало болеть!

– Это первым делом, солдат. Расскажи, что случилось.

– Не могу! Больно! Больно! – выл Хэнк.

– Еще как можешь, солдат. Это поможет тебе отвлечься.

– Я рисовал, сэр, не думал ни о чем, кроме черной воды и мерцающих на ней огоньков… я больше не могу! Болит, болит! – Некоторое время Хэнк лежал, поскуливая, затем продолжил: – Вдруг передо мной возникла Тварь из Черной Лагуны, как раз когда Фрэнки залаял – я так испугался, что заорал и пригнулся. Чудовище несло на шее женщину, потом оно ее бросило. Потом раздался взрыв – бум! Меня сшибло наземь – как ребенка, которого сбила машина. Наверно, эта тварь в меня выстрелила, да?

– Да, но ты живешь в городе с очень хорошими врачами, благодаря медицинскому факультету Чабба. Лауреаты Нобелевских премий.

«Скорой помощи» понадобилось меньше пяти минут, чтобы добраться до пациента, и в составе экипажа был фельдшер. Хэнку сделали укол морфия, который уменьшил боль до переносимой, и, завывая сиреной, машина увезла раненого в отделение экстренной медицинской помощи. К времени прибытия раненого там уже собиралась команда специалистов по позвоночнику, в которую входил нейрохирург, причем главу отделения доставили с полицейским эскортом.

За немалые годы с тех пор, как здесь купил дом Кармайн Дельмонико, Ист-Серкл переживала и другие потрясения, но это происшествие было самым шумным и жестоким, случившись в тот час, когда городские жители мирно спали. Однако популярность капитана далеко перевешивала эти недостатки, так что никто не жаловался. В конце концов, на Ист-Серкл проживало двое полицейских высокого ранга, и это содержало в себе много преимуществ.

– Единственное, что нам остается, это ждать до утра и молиться, чтобы не пошел дождь, – сказал Кармайн, обращаясь к Фернандо.

– Дождя не будет, так что нам везет, – ответил Фернандо, прихлебывая чай. – Ветер стихает. – Какая-то мысль пришла ему в голову, он поднял взгляд. – Почему ты отозвал Фрэнки назад?

– Он любимец двух маленьких мальчиков, Фернандо, а у того типа пушка, которой он не стесняется пользоваться. Мы с Дездемоной держим Фрэнки в качестве сторожевой собаки, и он блестящ. Сегодня ночью он дал мне время натянуть шорты, схватить пистолет, снять его с предохранителя и приготовиться ко всему. Хэнк был непредвиденным фактором, бедняга. Собаку подвергать риску я не стану.

Среда, 27 августа 1969 года

Детективы встретились в десять часов утра в орлином гнезде комиссара Сильвестри, чтобы обсудить оглушительный оборот, который приняли события в связи с нападением на дом Кармайна. Хотя команда Кармайна не была напрямую с этим связана, Сильвестри попросил, чтобы присутствовали Эйб, Лиам и Тони, так что народу собралось много. Пришли сюда, кроме того, Гус Феннелл и Пол Бахман, а также Фернандо Васкес и Верджил Симс из подразделения патрульных полицейских. Делия уступила свое место у постели Хэнка Симонетте Марчиано, пережившей отставку мужа, капитана полиции, без какого-либо сужения своих источников сплетен. Узнав, что у Хэнка нет родственников, она собрала подруг и взяла дело моральной поддержки пострадавшего в свои руки. Делия не сомневалась, что Нетти как раз тот человек, который справится с этим делом, и со вздохом облегчения вернулась в свой полицейский мир.

– Прежде всего, как Хэнк? – спросил Сильвестри.

– Лучше, чем можно было опасаться, – ответила Делия. – Пуля попала в Хэнка рикошетом и поэтому потеряла часть своей силы, что его и спасло. Она угодила в правую часть таза, достаточно низко, чтобы не нанести весомый урон спинному мозгу. Повреждение получил пучок мелких спинномозговых нервов под названием «конский хвост», но самая сильная травма пришлась на район правой ягодицы. Хэнк на попечении нейрохирургов и пластических хирургов, и первые уже провели операцию, чтобы удалить обломки кости и уменьшить опухоль спинного мозга.

– Он будет ходить?

– Да, сэр, будет. Но вот насколько хорошо, одному Богу известно.

– Ему много времени придется провести в больнице?

– Да, сэр. В конечном счете его переведут к профессору Прарахандре для экстенсивной пересадки ткани, чтобы бедняга мог сидеть на правой ягодице так же хорошо, как на левой.

Сильвестри издал громкий вздох облегчения.

– Что ж, неплохо. Могло быть хуже.

– Могло, – зловеще сказал Пол. – Пуля была начинена ртутью, но стрелявший напортачил.

– Кармайн, что именно произошло?

– Некий неизвестный вторгся на мою территорию примерно в час ночи с телом пропавшей вчера сестры Марии-Терезы. Я думаю, он намеревался оставить ее у меня – причем в доме, а не за его пределами. На моей террасе находился Хэнк Джонс; писал ночной пейзаж, как он это называет. Он проводит так каждую ночь в течение недели, начиная с полуночи. Согласно тому немногому, что Хэнк смог мне сообщить, тот тип вышел перед ним и чертовски его перепугал. Франки залаял, Хэнк закричал, незваный гость буквально сбросил сестру Марию-Терезу на Хэнка, затем дал один выстрел. Я выскочил из задней двери и успел увидеть, как какая-то тень спрыгнула с террасы и бежала. Я выстрелил ему вслед четыре раза, затем прекратил из опасения, что попаду в какого-нибудь соседа, вышедшего узнать, в чем дело.

– Ты слышал машину? Мотоцикл? – спросил Эйб.

– Нет, ничего, – ответил Кармайн.

– Гус, что ты можешь нам сказать о сестре Марии-Терезе?

– Она была прекрасно развитой и хорошо упитанной здоровой женщиной, так что не вижу причин ей не прожить до девяноста лет, – сказал Гус с легким дрожанием в голосе. – К моменту осмотра она была мертва около тридцати двух часов. Причина смерти – удушение руками, очень мощное и безжалостное. Нет признаков травмы, позволяющих предположить, что преступник ударил ее в подбородок или пытался каким-то еще способом ее вырубить, только обширные закрытые травмы вокруг передней стороны шеи. От одной сонной артерии до другой. Я еще не провел полного вскрытия, это результаты предварительного обследования.

– Пол? – обратился Сильвестр к главе криминалистов.

В ответ человек с костлявым лицом положил на стол сложенный листок обычной писчей бумаги, затем вставил два слайда в крылья настенного проектора.

– Эта записка была найдена в пластиковом мешке, сложенная в точности как сейчас и прикрепленная к ночной рубашке сестры Марии-Терезы. На записке не было отпечатков пальцев, отметин или пятен, которые помогли бы пролить свет на ее природу и происхождение. В ней содержалось следующее. – На стене появилась неразборчивая путаница зеркального письма. – А вот перевод:

Нужно ли вам все рассказывать? В этом году нет пропавшей женщины. Семь было бы потаканием своим слабостям. Шестерых вполне достаточно! Глазные яблоки содраны, как банановая кожура, языки связаны бюрократическими препонами, говорящие головы в вакууме.

– Это самая причудливая записка, какую я видел за свою долгую, разнообразную карьеру, – сказал комиссар. – Парень чокнутый!

– Или пытается нас убедить в том, что он чокнутый, – добавил Эйб. – Эта записка сконструирована, но она ненатуральна.

– Состоит из двух неравных частей, – заметил Кармайн. – Он очень старается сообщить нам, что доктор Уэйнфлит не имеет никакого отношения к Женщинам-теням и что больше Женщин-теней не будет. Затем приплетает три строчки не особенно умной чепухи.

Делия немного побледнела.

– Вы не думаете, что он собирается переключиться на монахинь? – спросила она.

– Сомневаюсь в этом, племянница, – ответил ей Сильвестри. – Кармайн?

– Бедная маленькая монахиня выбивается из общей картины, Делия. Парень искал определенный тип женщины, – сказал Кармайн, больше для Джона Сильвестри, чем для Делии. – На мой взгляд, его намерением было запятнать меня, дав понять, что у меня была любовная интрижка с монахиней. Ее мертвое тело должно было быть найдено либо на моей террасе, либо в моей постели – я подозреваю последнее. Конечно, он также намеревался убить меня, как если бы, убив свою любовницу, я был так подавлен чувством вины, что пустил в себя пулю. Заголовки газет вышли бы колоритными.

– Никто бы в это не поверил, – решительно заявила Делия.

– К счастью, об этом нет и речи, – вздохнул комиссар. – Хэнк, должно быть, явился для него большим сюрпризом.

– Не говоря уже о собаке породы питбуль, – усмехнулся Кармайн.

– А каков именно был его мотив? – спросил Фернандо Васкес.

– Я думаю, отвлечь всю полицию от дела пропавших женщин, – ответил Кармайн. – Это была неуклюжая попытка, масса ошибок.

– Как, например, связывание запястий и лодыжек монахини проволокой, – сказал Донни. – К тому же он не ожидал такой торжественной встречи.

– Я согласна, что Женщины-тени являются по крайней мере одной из причин написания записки, – сказала Делия. – В сущности, они могут быть единственной причиной. Но если убийца говорит правду, тогда именно он убийца Женщин-теней, и Джесс Уэйнфлит не может быть замешана.

– Одно совершенно ясно! – объявил вдруг Лиам Коннор.

– Что именно? – спросил комиссар.

– У парня колоссальное эго. Я не имею в виду обычное большое эго, присущее убийцам, я говорю об эго высотой до стратосферы. Уникальный случай.

– Неодолимый, непоколебимый, неуязвимый и невидимый, – сказал Сильвестри. – Пока он нас превосходит.

Полная решимости высказаться по поводу Джесс Уэйнфлит, пока эти мужчины с бульдожьей хваткой ее не опередили, Делия продолжала гнуть свою линию:

– Ну, как бы там ни было, а Джесс Уэйнфлит тут ни при чем!

– Ты права, Делия, – согласился Кармайн. – Пол, каковы шансы, что убийца оставил тебе нечто отдаленно похожее на конкретные улики? Он мог наделать ошибок после того, как наткнулся на Хэнка.

– Он не снимал перчаток, это точно, но я могу сообщить тебе то, что ты, вероятно, уже сам вычислил, – это чрезвычайно физически сильный ублюдок. Он играючи сумел отшвырнуть сто двадцать фунтов мертвого веса на десять футов вперед. Мы нашли его гильзу, которая подходит к полуавтоматическому пистолету сорок пятого калибра Марти Фейна. Хотите мое откровенное мнение? Он лучше управляется руками, чем огнестрельным оружием. Ему помешала сестра Мария-Тереза, – продолжил Пол. – И ни одна пуля из твоей «беретты», Кармайн, ему не досталась. Мы проследили путь его отступления – крови нигде нет.

– Кто-нибудь нашел следы транспортного средства? – спросил Кармайн.

Ответил Верджил Симс:

– Ничего, капитан. Он ступил на асфальтированную дорогу, и его след затерялся. Я предполагаю, что он оставил свой транспорт под эстакадой I-95, на северной стороне Пеквота. Так как там всю ночь ездят грузовики, никто не мог его услышать.

– То есть больше ничто не подтверждает этого предположения, – подвел итог Кармайн и посмотрел на комиссара. – Это все, сэр.

– Спасибо, джентльмены. Весьма вразумительно! Все свободны, – сказал Сильвестри. – Кармайн, останься на пару слов.

Кармайн стоял, пока остальные выходили с мрачными лицами и потупив взгляды, затем сел напротив босса.

– Я чувствую себя ужасно, Джон.

– Я не лучше. Несчастный молодой человек! Подумать только: я взял его на работу за талант, и вот пожалуйста.

– Он будет ходить. Впереди долгие месяцы пластической хирургии – пересадка мышц, кожи.

Джон Сильвестри достал носовой платок и промокнул глаза.

– Трагедия!

– Но он не захочет увольняться, Джон. У него сидячая работа, и мы должны вернуть его к ней как можно скорее, – сказал Кармайн, притворяясь, что не видит платка.

Это помогло; комиссар взял себя в руки.

– Я уже начал теребить страховую компанию. Хуже всего, что у него нет семьи.

Кармайн поднялся.

– У него есть мы, Джон. У него есть также Нетти Марчиано и ее шайка, нравится ему это или нет.

Несмотря на присутствие художника на террасе у капитана Дельмонико, поначалу Уолтер был убежден, что его вылазка прошла с большим успехом. Возле двери в наружной стене он проделал большую работу, проверяя и уничтожая следы в лесу. Теперь он заляжет на дно по крайней мере на несколько дней, пока Холломанская полиция будет прочесывать весь округ в поисках убийцы, который на самом деле и так является пожизненным заключенным. Если бы они только это знали. Хотя Уолтер не смотрел на сложившуюся ситуацию как на шутку, он все же понимал иронию произошедшего и чувствовал определенное ликование, когда думал о своем заключении. Если бы они только знали, что их убийца все время находится под замком!

Конечно, он надеялся увидеть свои подвиги расписанными по меньшей мере в «Холломан пост», но ни слова о них не появилось ни в печати, ни в радио- и теленовостях. По-видимому, капитан обладал властью сдерживать шумиху. Затем, ближе к концу дня, в Холломанский институт с визитом к Джесс приехала Делия Карстерс, и Уолтер в конце концов оказался в курсе того, что произошло среди полицейских. Какой подарок!

– Я знаю, Джесс, нейрохирургическое отделение Чабба одно из лучших в мире, – сказала Делия, – но я также знаю, что ты лучшая в мире, когда дело касается анатомии мозга. Можешь ли ты сообщить что-то чаббовским нейрохирургам, что помогло бы бедному юному Хэнку? Страшно подумать, что он может навсегда остаться хромым, если вообще сможет ходить.

Уолтер сидел немного позади стола, кроткий и покорный солдат, которого Джесс сделала из буйного сумасшедшего, присутствующий здесь, чтобы наполнять кофейные чашки, доставать папки или статьи и снова их убирать. Делии не пришло в голову попросить Джесс отослать его; она знала, как много Уолтер значит для Джесс и как он нервничает, когда ему запрещается присутствовать при разговорах, за которыми он ведь все равно не в состоянии следить.

– Ты говоришь о нижних двигательных нейронах, Делия, а в этом я не эксперт, – с подлинным сожалением ответила Джесс. – Сэм Каминовиц здесь лучший специалист, и Хэнку повезло, что он у него в Холломанской больнице. В наши дни они творят настоящие чудеса, в немалой степени благодаря отвратительной войне во Вьетнаме, где солдатам каждый день простреливают задницы более крупными снарядами, чем пистолетные пули сорок пятого калибра. Сэм оттачивал свое мастерство на первых вьетнамских жертвах. Исследования НАСА также помогают. Наука – большая область, которая часто может извлекать пользу из некоторых глупых политических ошибок. Ничто не является абсолютным злом, включая войну и гонку космических вооружений. Прямо-таки удивительно, как машины, изобретенные, чтобы убивать, дают дорогу машинам, изобретенным, чтобы лечить, но уж так все устроено.

– Я понимаю. Ты советуешь мне быть оптимисткой.

– Это скорее дело следующего года, чем завтрашнего дня. Помни, что самые глупые из политиков – те, кто урезает бюджет научных исследований. Что-то я оседлала своего любимого конька; не для того ты ко мне пришла, чтобы это выслушивать. Что произошло прошлой ночью?

Делия рассказала подруге о вчерашнем событии, твердо и без приукрашиваний; в какой-то момент она бросила взгляд на Уолтера и увидела, что эти красивые глаза уставлены в какой-то неведомый ей мир – да слушает ли он вообще? Нет, решила она, не слушает.

– Мы думаем, что он ездит на «Харли-Дэвидсоне» или каком-то другом большом мотоцикле, – заключила Делия.

– Разве у полиции нет списка? – спросила Джесс.

– Они зарегистрированы в отделе транспортных средств в окружной администрации, и мы прочесали их частым гребнем, – ответила Делия. – Ничего не всплыло, кроме нескольких украденных мотоциклов и дюжины украденных машин, которые до сих пор нигде не обнаружены.

– Жаль, что я не могу тебе помочь. Ари Мелос водит «Харли».

– Не дотягивает, – иронически рассмеялась Делия. – По крайней мере, ваша охрана является образцом для всех.

– Без этого никак, не то мы попадем в беду.

– Спасибо, что уделила мне свое драгоценное время, Джесс, и спасибо, Уолтер, за вкусный кофе, – сказала Делия, вставая. Она особенно тепло улыбнулась подруге. – А больше всего, Джесс, спасибо тебе за информацию. Огромная помощь.

Джесс проводила посетительницу, затем вернулась за свой стол.

– Что там произошло? – спросил Уолтер.

– Молодой человек, очень одаренный художник, получил вчера вечером ранение в спину. Он жив, но его ноги могут оказаться парализованы – то есть не будут действовать. Иногда увечье бывает хуже смерти.

Он склонил голову набок, обдумывая это утверждение.

– Нет, это гораздо лучше. Когда кто-то убит, свет выключается навсегда. Это вечный мрак.

– Но ведь ты ничего не можешь вспомнить о своих убийствах! – воскликнула пораженная Джесс.

– Должно быть могу, потому что я помню.

И что за вывод ей надлежит из этого сделать?

Около шести часов вечера Кармайн наконец вошел в отделение интенсивной терапии, где содержался Хэнк Джонс. Занавеси вокруг его койки были отодвинуты, и он лежал с закрытыми глазами, опутанный паутиной проводов, трубок и тонких кабелей, а вокруг него находились приборы, показывающие все – от электроэнцефалограмм до электрокардиограмм, плюс два мешка постоянно поступающего в организм жидкого питания. Глаза его неожиданно открылись и уставились на Кармайна, а на лице появилась широкая улыбка.

– Сам великий человек пожаловал, – сказал Хэнк громким голосом.

– Просто человек, – поправил его Кармайн и поставил свой стул с таким расчетом, чтобы ничему не помешать. – Видишь, что случается, когда люди ведут ночной образ жизни? Ночное время – неподходящее. Как дела?

– У меня покалывание в обеих ступнях, – гордо ответил Хэнк.

– Ух ты! Элвис входит в здание, и толпа неистовствует. У тебя стальные яйца, приятель.

– Ну да, я знаю! Но как, по-вашему, туда попал этот металл?

– Это потому, мой мальчик, что ты пережил день с Делией Карстерс и Симонеттой Марчиано. Стальные яйца! Какого цвета был сегодня большой атласный бант в волосах Нетти?

– Изумрудно-зеленый. Она всегда выглядит как персонаж из фильма времен Второй мировой войны?

– Всегда, но больше в стиле Бетти Грейбл, чем Риты Хейворт[58]. Красивые ноги!

– Я понятия не имел, что у комиссара есть внебрачный сводный брат, полковник в армии США!

– Это, Хэнк, только самая верхушка айсберга сплетен Нетти. К тому времени, как ты отсюда выйдешь, ты будешь знать о грязном белье каждого в Холломане. Нетти – признанный авторитет, – улыбнулся Кармайн.

– Она еще и душка. Похоже, она организует прием и сортировку пищи и шоколада, которые поступают от толп посетителей. – Кошачьи глаза блеснули. – И я действительно выйду отсюда, Кармайн, выйду на своих ногах. Врачи считают, что у меня хорошие шансы.

– Мне удалось спасти твою картину, – серьезно сказал Кармайн. – Насколько могу судить, она не пострадала, несмотря ни на что. Никаких изменений в ночном пейзаже не намечается, так что ты сможешь закончить ее позже. И не беспокойся о деньгах. Комиссар торгуется с полицейскими страховщиками, а я – со своим. Делия придет завтра утром, после того, как отдохнешь, и ты скажешь ей, как планируешь поступить со своей квартирой.

– Круто! – отозвался Хэнк и заснул.

Кармайну оставалось только пуститься на поиски нейрохирурга, который бы мог рассказать ему, каково истинное положение Хэнка. Найдя такого, он внимательно выслушал рассказ, нарочно изложенный обывательским языком, и был благодарен молодому врачу за предупредительность.

– У Хэнка замечательный оптимизм и присутствие духа, капитан, так что он просто так не сдастся. Пуля причинила большой ущерб, но прошла слишком низко, чтобы помешать такому решительному парню снова ходить. Мы удалили все обломки кости и уменьшили опухоль спинного мозга; сейчас нам надо сделать так, чтобы пучок поясничных, крестцовых и копчиковых корешков спинномозговых нервов, образующий нижнюю часть спинного мозга, улегся как следует в оставшихся костных каналах. Самая длительная работа будет у пластических хирургов, которые должны сконструировать Хэнку новую правую ягодицу, чтобы возместить то, что было нарушено сквозным пулевым ранением. Это потребует изрядного времени.

Не менее важно было Кармайну продумать, что сообщить Дездемоне, которой пока нельзя возвращаться домой, на Восточное побережье. Кое-какие идеи формировались у него в голове, и ему оставалось лишь их обмозговать. С Майроном? Нет, с Софией. Вот именно! Он позвонит дочери и расскажет ей, что происходит. Недаром София его дочь, она придумает верный план действий. Имея дело с женщиной, всегда лучше положиться на помощь другой женщины.

Суббота, 30 августа 1969 года

Возможно, из-за своих довольно специфических коллекций женской одежды или, вероятно, из-за своей неуступчивости в отношении указанных коллекций (он не говорил, из-за чего именно), Ра Танаис всегда проводил показ мод в последнюю субботу перед Днем труда[59]. Если его спрашивали, он объяснял, что берет за основу прием в саду Букингемского дворца[60], хотя те немногие, кто бывал на обоих мероприятиях, говорили, что у Танаиса угощение более щедрое. Он также более придирчиво подходил к составлению списка гостей – жестко отсекал всех лиц, которые ему не нравились, независимо от важности их персон. Так что, если ваш ранг непременно требовал такого приглашения, а вы его не получали, вам оставалось только свернуться в комочек и умереть. Королева не может так поступать, Ра Танаис мог. Скорбные вопли отвергнутых оглашали весь штат Нью-Йорк от реки Гудзон до канадской границы (штат Нью-Джерси Ра Танаис и вовсе считал плодом воображения).

Делия решила, что завершающие штрихи этому теплому летнему дню придало зрелище Ширл (Симонетты), расхаживающей по территории поместья Басквош в самом изысканном свадебном платье, какое кто-либо когда-либо видел, с букетом белых орхидей и легкой дымкой фаты.

– Такой жаркий и отвратительный месяц, – пожаловалась Делия Руфусу.

Они сидели в помещении, которое он называл летним домом, а она – причудой. Это был маленький круглый храм, открытый по бокам, расположенный на некотором расстоянии от большого дома, и из него открывался великолепный вид на поток прибывающих и отбывающих гостей, а также на Басквош-бей.

– Сегодня, зайдя к Хэнку, я встретил еще одну Симонетту, – сказал Руфус. – Восхитительную, с виду прямо из времен Второй мировой войны.

– Нетти Марчиано. Ее муж был копом, – сообщила Делия. – Она прославилась как записная сплетница. Но все думали, она утратит этот титул, потеряв свой полицейский источник сплетен. Не тут-то было! У нее глаза и уши повсюду, от хартфордского Капитолия[61] до Электрик-Боут[62] и самого уединенного колледжа в Чаббе. И во многих других местах! ЦРУ и ФБР используют ее как консультанта по делам в Холломане и Коннектикуте. Нетти изумительна.

Его глаза блеснули зеленым огнем.

– Ты меня дурачишь, обворожительная Делия.

– Что угодно, только не это!

– Кое-что хорошее август все же принес.

– Жалко, что я не могу сказать то же самое!

– Мне жаль это слышать! Мы ведь познакомились с тобой.

Делия покраснела.

– Я тоже рада, что познакомилась с вами.

– Мы думаем, что, возможно, у нас есть для тебя ключ.

– В каком смысле? – рассеянно спросила она, глядя на Ширл.

– Мы думаем, что знаем, кто является нынешним узником, очередным Джоном Доу.

Делия резко обернулась и посмотрела на Руфуса.

– Скажи мне – немедленно!

– Кейс Стивенс, но его настоящее имя Честер Джексон. Ширл напомнила нам о нем сегодня утром, вскоре после шести. Мы навешивали ярлычки на ее платья – ну, знаешь, где написано, когда переодеваться, которое надевать в следующую очередь… К тому времени уже, наверное, ликовала половина седьмого. Ширл казалась подавленной, но это у нее всегда так на рассвете, когда занимается навешиванием ярлычков. И она заявила, что хотела бы иметь в качестве своего жениха на показе Кейса Стивенса! Я велел ей не быть идиоткой, сказал, что Кейс уехал два месяца назад, на что она ответила: этого не может быть, его собака до сих пор здесь! Я подтвердил свое мнение насчет ее идиотизма, а она подтвердила свою уверенность, что Кейс здесь! И продолжала распространяться насчет пса – злющего маленького создания по имени Педро; она настаивала, что видела его сегодня утром, около шести, когда шла к нам; он рылся в отбросах. Ничего себе! Не будь Ширл такой роскошной невестой, мы бы от нее избавились, но она неподражаема.

– Ты веришь ей, Руфус? – настойчиво спросила Делия.

Руфус обдумал вопрос.

– Думаю, да, верю. Она действительно убеждена, что Кейс здесь. Тот обожал своего тощего заморыша! Он носил его с собой повсюду, в маленькой изящной плетеной корзинке для покупок, лакированной голубым лаком – песик сидел в ней, словно крохотный принц, и люди от восторга разевали рты. И в каком-то смысле я понимаю, почему Ширл так уверена, что Кейс где-то поблизости – они с собакой были неразлучны.

– Ты правильно сделал, милый Руфус, что сказал мне. – Она встала с застенчивым видом. – Извини, мне нужно в дамскую комнату!

И Делия пошла в дом – одна из немногих избранных, которым не приходилось пользоваться расставленными снаружи биотуалетами. Она прошла по коридору мимо парадной лестницы и вошла в студию Руфуса, которую знала лучше, чем какую-либо из комнат Ра. Там она сняла телефонную трубку и набрала номер Эйба.

– Голдберг.

– Эйб?

– Да, Делия, это я. Что случилось?

– О, слава богу, ты на месте. Эйб, я в саду у Ра Танаиса, и Руфус только что сообщил мне, что один молодой человек, который у них работал несколько месяцев назад, уехал и, судя по всему, оставил здесь свою собаку, а это очень на него не похоже. Пса зовут Педро, а сценическое имя молодого человека Кейс Стивенс. Настоящее имя Честер Джексон. Сегодня здесь столпотворение, но если бы ты пришел сюда завтра на рассвете, мог бы найти собаку. Она, должно быть, или чрезвычайно робкая, или сильно привязана к своему хозяину. Ищи чихуахуа или что-то подобное – общее описание: нечто маленькое и тощее. Найди Педро, и у тебя будут основания для обыска повсюду на этой территории. – Перед ее мысленным взором возник образ Иви; Делия с мучительным чувством сглотнула слюну. – Не забудь включить в ордер на обыск Малый Басквош и Иви Рамсботтом.

– Я твой должник, Дилз. Большущее спасибо.

Когда она вернулась в беседку, Руфуса там уже не было, зато ее ждала Иви. Чувствуя себя предательницей, Делия села.

– Дездемоне бы здесь очень понравилось, – заметила она.

– Жене капитана Дельмонико? Она одна из тех, кто может посмотреть мне прямо в глаза, – улыбнулась Иви. – Обычно все смотрят на меня снизу вверх. У очень высоких женщин с этим проблемы.

– У всякого, кто отличается от общей массы, будь он мужского пола или женского, есть некоторые проблемы, – сказала Делия. – Слишком низенький, слишком высокий, слишком толстый. Странно, что слишком худой – это в наше время желательное состояние, благодаря моде. Ну и причина! По-моему, это несправедливо.

– Если это идет вразрез с тем, как задумала природа, тогда это определенно несправедливо.

Воскресенье, 31 августа 1969 года

Небрежно забредя в половине шестого утра на территорию поместья Басквош, Лиам Коннор обнаружил, что там уже кто-то прибрался. Животными всегда занимался Лиам, и после нескольких телефонных звонков днем в субботу Эйб решил послать его в одиночку выяснить все о маленькой собачке Кейса Стивенса.

– По свидетельствам, собака робкая, так что поисковая команда может ее спугнуть, и она покинет эти окрестности, во всяком случае на некоторое время. Делия говорит, что песика видели в кустах, которые скрывают коттедж от большого дома, так что начни искать там, – по телефону говорил Эйб Лиаму. – Если к десяти утра ты не сможешь найти животное – его зовут Педро, – мы вышлем большую поисковую команду.

Однако пес был тут как тут – такого же рыжевато-коричневого цвета, как опавшие листья. Лежал, свернувшись калачиком под одним из кустов, что растут в виде прямой линии, в тридцати футах от торцевых окон Иви Рамсботтом. Лиам приблизился к животному, но не на угрожающее расстояние, и опустился на корточки. «Длинношерстый чихуахуа, – решил он, – не так похожий на крысу, как гладкие». – Лиам достал из кармана мешочек, открыл его и отломил маленький кусок вареного белого мяса.

– Эй, Педро, – позвал он, улыбаясь и протягивая псу кусочек цыпленка. – Попробуй это, парень. Это лучше, чем отбросы.

Два огромных коричневых глаза уставились на него. Как это характерно для чихуахуа: песик дрожал от страха, но смешанный запах человека и мяса казался заманчивым, а улыбка говорила, что незнакомец хороший человек.

Лиам скормил песику все мясо, которое тот жадно проглотил. Он был худым – очевидно, отбросы Танаиса оказались не особенно питательны, но, что важно, пес не перекочевал куда-нибудь подальше от дома в поисках пропитания. Причина этого, как подозревал Лиам, заключалась в запахе его любимого хозяина, и запах этот витал в этом месте, и нигде больше. Что же здесь было такого специфического? Только то, что могло являться верхушкой хорошо заизолированной тюремной камеры как раз позади расположившейся под кустом собаки. Вентиляционное отверстие? Боже правый! Медлить нельзя!

Меньше чем через минуту Лиам сидел в машине у своей рации и просил Эйба выправить тот самый ордер.

– Там не только собака, Эйб, – там вентиляционное отверстие! На другом его конце находится Кейс Стивенс!

С этого момента все пошло очень быстро. Отворив входную дверь и увидев перед собой Эйба Голдберга, Лиама Коннора и Тони Черутти, за которыми стояли сотрудники службы «Скорой помощи», Иви Рамсботтом вздохнула и распахнула дверь шире, после чего была скована наручниками.

– Где Кейс Стивенс? – спросил Эйб.

– Идите через дверь на кухне, которая не ведет наружу, и вы найдете комнату с креслом-подъемником. Когда сядете в кресло, нажмите кнопку «Вниз». Чтобы подняться, нажмите кнопку «Вверх», – спокойно ответила Иви. – Это единственный путь туда и обратно.

– Тони, останься здесь, с мисс Рамсботтом. Лиам, идем со мной.

Кресло оказалось огромным – оно легко вместило двух худощавых мужчин. Спустились гладко и медленно, и смрад в обитой войлоком камере было вынести легче, чем вид того, что осталось от Кейса Стивенса. Чувствуя себя так, словно душа проносится через Освенцим, Эйб опустился на колени перед умирающим и убедился, что сердце все еще бьется, что искра божья еще не погасла в этом теле, а тем временем Лиам вернулся наверх, чтобы позвать парамедиков.

– Зачем? – вопросил Эйб, обращаясь к Иви, когда снова поднялся наверх – последним, если не считать группы криминалистов, которым пришлось задержаться.

Перед ним стояла чрезвычайно высокая, безукоризненно элегантная женщина на четвертом десятке лет, с аккуратно лакированными волосами, с крупным, красиво изогнутым ртом, накрашенным темной помадой, с голубыми глазами, широко открытыми в замешательстве. На вопрос она не ответила.

– Зачем? – повторил Эйб. Он сформулировал вопрос по-другому: – Почему вы сделали с ними такое? Чем они перед вами провинились?

Спокойствие, отсутствие удивления и немедленное желание привлечь в интересах Иви юридические услуги мистера Энтони Бер – все говорило Эйбу, что Ра Танаис и Руфус Ингэм верили в виновность Иви.

– Нужно записать на пленку наши официальные показания, – сказал Ра, и его кроткое лицо было полно печали, а глаза блестели от непролитых слез, – но я такой огромный, а помещения для допросов, как я подозреваю, крохотные. У нас здесь есть звукозаписывающая студия – не могли бы мы ею воспользоваться? Ваши люди будут управляться с аппаратурой, а мы приготовим приличный кофе.

– Я справлюсь у капитана, – отреагировал Эйб.

Ответ явился в лице самого капитана в сопровождении Делии, вооруженной записными книжками, папками, ручками и карандашами.

Кармайн заметил, что и Ра, и Руфус, проявив достаточный такт, не делали попыток вести себя по отношению к Делии как к дорогой подруге, а также и не пытались ей намекать, что было бы им желательно или нежелательно в ее поведении. Означало ли это, что они действительно ничего не знали о том, что творилось в Малом Басквоше?

– Студия идеальна, – заключил Кармайн, внимательно осмотрев помещение. – Места достаточно для того, чтобы все мы с удобством разместились, множество микрофонов и, как сообщает мне Чарли Уоттс, электронная аппаратура, которая может поспорить с любой другой. – Он сверкнул белозубой улыбкой. – В сущности, в техническом отношении это гораздо лучше, чем все то, что есть в здании окружной администрации. Чарли и Эд будут за пультом вести звукозапись.

Сразу приступили к делу; Руфус подумал, что, вероятно, так происходит всегда, когда командует капитан Дельмонико. Руфус сел рядом с Ра, напротив Делии, которая вела записи. О бедняжечка! Он попытался послать ей телепатическое сообщение – и она его получила! Ее глаза встретились с его искаженными болью глазами, и она тут же потупилась.

– Прежде чем мы получим сигнал начинать, капитан, как себя чувствует Кейс? – спросил Ра. – Есть какие-то шансы, что он выживет?

– Профессор Джим Пендлтон говорит, что шансы есть, а он мировой авторитет в области нервной анорексии. Ситуация аналогичная, хотя и причины совершенно разные. Но голодание есть голодание. У Кейса была свежая, чистая питьевая вода, так что, по словам профессора, его почки еще не успели выйти из строя. О, он никогда уже не будет таким же сильным, абсолютно здоровым молодым человеком, как прежде, – органы и системы излечиваются, но остаются рубцы. Благодаря воде он мог бы прожить еще неделю или дней десять. А сейчас он находится в самых лучших руках.

– Я не понимаю, как вы обнаружили, что происходит, когда мы жили по соседству и ничего не подозревали, – удивлялся Ра.

– Вчера в шесть часов утра манекенщица, которая представляет ваши свадебные платья, увидела его собаку, Педро, и вы рассказали об этом Делии, мистер Ингэм. Делия поняла важность присутствия собаки. А дальше все просто, – сказал Кармайн. – Пес чуял присутствие хозяина. То есть Кейс был все еще жив, а это означало, что дорога прямиком лежала к судье Твайтесу. Тот не станет выписывать ордер на обыск, если не увидит подлинной необходимости. Но сегодня он такую необходимость увидел.

– Что случилось с собакой? – спросил Руфус.

– Педро в Холломанской больнице, в отделении для животных, там за ним хорошо ухаживают. Его уже несколько раз приносили повидаться с хозяином, – ответил Эйб. – Строго говоря, собакам запрещается навещать пациентов-людей, но правила были несколько смягчены для Педро, которого регулярно подвергают дезинфекции.

– Бедный Педро! – вздохнула Делия. – Собаки ненавидят купаться, если они не водные ретриверы.

Кармайн уже был сыт по горло.

– Ну что, мы готовы к записи?

– Готовы, – послышалось от пульта управления.

– Тогда приступаем. Мистер Танаис, ваше полное имя и другие имена, под которыми вы известны? Пожалуйста, произнесите их по буквам.

– Мое профессиональное имя Ра Танаис, – он произнес его по буквам, – а имя, данное мне при рождении, Герберт Рамсботтом. – Он произнес по буквам и его. – Я родился второго ноября тысяча девятьсот девятого года, в Басквош-мэнор.

– У вас есть сестра?

– Да, у меня есть сестра, Иви Рамсботтом. Она родилась в Басквоше пятого декабря тысяча девятьсот десятого года.

– Один момент, будьте добры, – вмешалась Делия. – В десятом? Вы сказали в десятом?

– Этого не может быть, сэр, – вставил Кармайн. – Тысяча девятьсот десятый год означает, что леди почти шестьдесят лет.

– Да, Иви почти шестьдесят. Она вообще молодо выглядит, но, кроме того, сделала ряд подтяжек кожи лица и других видов пластической хирургии.

– В таком случае вы солгали мне, когда мы разговаривали несколько дней назад. Вы сказали, что она родилась в двадцатом – в том году, когда умер Антонио Третий.

Ра пожал плечами:

– Иногда нужда заставляет, капитан. Вам придется поверить нам на слово, какую бы дату мы ни назвали, потому что Айвор Рамсботтом не регистрировал рождение Иви. Она не является гражданкой страны.

– Вы лгали, когда описывали вашу с Иви мать как недалекого человека?

– Нет, так оно и было. У нашего отца были, – Ра прерывисто вдохнул, – своеобразные вкусы, капитан. Так случилось, что я сообщил вам и другую фальшивую дату. Айвор был нанят в качестве шофера не в тысяча девятьсот девятом году, а в девятьсот третьем. К девятому он уже полностью заправлял всем, включая Антонио Третьего. Неподвластны Айвору были только его деньги. Их ему так и не удалось прибрать к рукам. – Ра беспокойно поерзал на стуле, затем повернулся, чтобы посмотреть на Руфуса. – Рассказывай ты, Руфус. Я… устал.

– Сама Иви могла бы рассказать больше, – ровным голосом произнес Руфус, положив руку на руку Ра, – но она не станет. Не сейчас, бедняжка. Из нас троих она определенно пострадала больше всех. Айвор начал сексуально растлевать ее, когда ей было шесть лет, и к тому времени, как у нее начался первый месячный цикл, она была изнасилована уже раз сто или больше. Айвор был чудовищем, который чудовищем не выглядел. Он выглядел как ангел, спустившийся с небес на землю.

– Айвор и был Не Известным?

– Да. Это его портрет, разве что у Айвора были голубые глаза, а мы думали, что у человека на портрете глаза черные. Поэтому мы дали ему другое имя – Никто.

– У него была связь с доктором Нелл Карантонио? – осведомился Кармайн.

– А с кем у него не было связи? Да, он был ее любовником и хотел на ней жениться, чтобы прибрать к рукам ее деньги. Она отказалась.

– А он знал, что существуют законы о двоеженстве? – спросил Лиам. – Или же мать его детей была уже мертва к тому времени?

– Нет, она была еще жива, когда исчезла доктор Нелл.

– Он был женат на вашей матери, мистер Танаис? – поинтересовалась Делия.

– Имелось свидетельство о браке, где говорилось, что он женился на Уте Линдстром в Висконсине в девятьсот десятом году, – сказал Ра. – Иви сказала нам, что ему пришлось на ней жениться, – она была беременна.

– У Ра есть это свидетельство, – добавил Руфус, – хотя Иви никогда не понимала, почему он не убил Уту и не причинял ей вреда. Насколько мы с Ра могли судить, Айвору просто нравилось терзать и убивать тех, кто встречался ему в жизни.

– Включая доктора Нелл? – уточнил Кармайн.

– О да! – содрогнулся Руфус. – Это было чудовищно. Она панически боялась тесных, замкнутых пространств и смерти от утопления.

– Что с ней произошло, Руфус?

– Однажды ночью Айвор запер ее в плотно закрывающемся дорожном сундуке, обвязал тяжелыми цепями, погрузил в лодку и выгреб за пределы бухты. Затем столкнул сундук в воду. Тот камнем пошел на дно, – прошептал Руфус, бледный, как смерть. – Она была на седьмом месяце беременности, но ни в какую не желала за него выходить.

– Когда он познакомился с Фенеллой? – спросил Кармайн.

– Она была ребенком, – сказал Ра, такой же мертвенно-бледный. – Вы не знаете нашей худшей тайны, но мы должны ее рассказать. Мы только просим, чтобы наш секрет не стал достоянием широкой публики – это никому не принесет пользы. Мы с Руфусом сводные братья. Айвор Рэмсботом зачал нас обоих примерно в одно и то же время, поскольку мы родились с интервалом в один час. Никто не знает, каково жить с телом, в котором половина хромосом принадлежит дьяволу, пропитанному жестокостью и убийством. Но мы-то знаем, каково это. Каждое утро мы в первую очередь вспоминаем, что наш отец был Калигулой. И мы несем на своих плечах бремя этого знания, отчаянно стараясь доказать, что хромосомы еще не делают человека, что наши матери передали нам истинно хорошие качества. Ни за что в мире не выдали бы мы Иви, если бы знали об этом. Хотя бы потому, что как никто понимаем, какой была ее жизнь. – Ра выпрямился на стуле, взгляд его был суров и решителен. – Мы не извиняемся за то, что ввели вас в заблуждение. Иногда семейные узы побеждают.

– Но вы запретили себе иметь потомство, – вспомнил Кармайн.

– Простерилизовались, как только это стало доступно, просто чтобы быть полностью уверенными, – сказал Руфус.

– Что случилось с Айвором? – поинтересовался Лиам.

– Иви убила его в тридцать четвертом году, когда стало очевидно, что он берет Фенеллу измором. Оглядываясь назад, мы также предполагаем, что она сложила два и два и поняла, что Айвор скоро начнет растлевать нас с Ра, – ответил Руфус. – Так что мы в долгу перед Иви и за это. Какие бы преступления она ни совершила, в душе она хороший человек.

– Это она обила погреб войлоком? – спросил Кармайн.

– Нет, но сам погреб уже существовал. Антонио Третьему надоело, что его персонал вечно подворовывает из винного погреба, и он выстроил новый, в Малом Басквоше. Никто не мог пройти незамеченным мимо Айвора, который во всяком случае не был пьяницей. Иви под каким-то предлогом заманила его в погреб – он был пуст в то время из-за сухого закона. Иви оглушила его, а затем отвела лифт наверх и заперла. Она сказала Фенелле, что Айвору надоело дожидаться своих денег и он исчез в неизвестном направлении. Когда Айвор пробыл в погребе два месяца, она спустилась туда снова, дала ему эфира и кастрировала его. Затем оставила умирать. Мы с Ра были достаточно взрослыми, чтобы помнить, как Фенелла постоянно рыдала, тогда как Иви твердила нараспев, словно древнегреческий хор[63], что он уехал навсегда.

– Как долго тело Айвора пробыло в погребе? – спросил Эйб.

– До сорок второго года, когда бетонировали орудийные площадки на мысе Басквош, – ответил Ра. – К тому моменту от него остались только кости, а Фенелла была больна. Иви сбросила его в шестиярдовую бетономешалку. Никто даже не заметил.

Ра и Руфус сейчас выглядели лучше, словно обнародование тайны их происхождения сняло с их плеч гигантский груз.

«Интересно, – подумал Кармайн, – знаем ли мы теперь всю историю или они по-прежнему прячут завершающие штрихи?» Но его печалило не это, а то, что невинные жизни были разрушены силами, им не подвластными, – властью родителя. Родителя!

Через два часа Кармайн закончил допрос. Ничего нового на свет не выплыло, и продолжение не привело бы ни к каким результатам. Отрицая всякое соучастие в преступлении, Ра и Руфус придерживались своей истории. Что более важно, они не сбились ни в одной детали.

По возвращении в полицейское управление стало известно, что Иви Рамсботтом была помещена в женскую камеру предварительного заключения, отказавшись ходатайствовать об освобождении под залог до суда. Койка оказалась для нее слишком коротка и узка, и ей подыскивали другую. Адвокат Энтони Бер нанес клиентке визит в комнате для допросов, и больше в рапорте ничего не было.

Делия решила остаться в Басквоше с Ра и Руфусом, не зная точно, что сделать или сказать, но внутренне убежденная, что они заслуживают от нее большего, чем просто полицейское присутствие. У нее, кроме того, имелся к ним один очень важный вопрос, который нельзя было задать в присутствии полудюжины копов.

– Как протекала ваша домашняя жизнь после смерти Айвора? – забросила она удочку, угощаясь чаем с маленькими пирожными.

Ра впал в тревожное молчание. Она догадалась, что он очень беспокоится об Иви. Однако Руфус, по какой-то причине, был далеко не так озабочен. Он обладал неким даром предвидения, которого Ра был лишен, так почему же он не огорчился сильнее?

Его тщательно накрашенные глаза блеснули, выражая странную смесь удовлетворения и… печали.

– Хорошо первые восемь лет, – ответил он. – Фенелла держала нас дома, и хотя не была по-матерински нежной, она нас любила. О нас хорошо заботились.

– Затем вас отправили в школу-интернат?

– Да. В очень хорошую. Это был ад.

– Почему, Руфус?

Он рассмеялся:

– Да брось ты, Делия! Взгляни на нас и представь себе, как мы выглядели в двенадцать лет.

– По-другому.

– Это мягко сказано.

– Вас травили? Растлевали?

– Нет. Угроза была, но мы пресекли ее, откровенно афишируя наше предпочтение друг к другу и наращивая свои чудачества. Все, начиная от директора, решили оставить нас в покое в нашем собственном мирке, – сказал Руфус.

– Да, да, да! – воскликнула Делия, широко улыбаясь. – Я права!

– Мне было интересно, куда ведет этот нетипичный допрос третьей степени! Насчет чего ты права, Делия?

– Вы с Ра братья, а не любовники. Вы никогда не были любовниками, верно?

Резко выведенный из своей задумчивости, Ра оторопело уставился на нее; Руфус снова рассмеялся.

– В точку!

– Мне кажется, я понимаю ваши мотивы, но все равно объясните.

– Геи распространены и широко принимаются в мире художественном, театральном и в мире моды, – ответил Ра. – В мальчишестве Руфус был слишком хорошеньким, а я слишком нескладным и уродливым. Школа стала тяжелым испытанием, которое мы пережили, изворачиваясь, как могли. Мы никогда даже намеком не давали понять, что мы братья, и никогда никому не рассказывали, что воспитывались вместе. Каким бы ни было наше хромосомное наследие, в него не вошла сексуальность. Мы с Руфусом не гомо – и не гетеросексуальны. Мы асексуальны. – Он тяжело вздохнул, как это умел делать только он. – Это так удобно, Делия!

– Да, это верно, – согласился Руфус.

– Я думаю, капитан Дельмонико догадался, – решила Делия.

– Он очень умный коп, – сказал Ра. – Ох, бедная Иви!

Теперь, когда все теории подтвердились, Делия увела разговор прочь от Иви. Ра и Руфус пережили многое; в свое время они переживут и это.

Понедельник, 1 сентября 1969 года, День труда

Кармайн приехал к Делии на квартиру пообедать, с большим удовольствием предвкушая ее общество, чем хорошую домашнюю еду. Ему были обещаны картофельные блины, а в качестве основного блюда – ланкаширское рагу, что бы под этим ни подразумевалось. Зная Делию, следовало предполагать, что блюдо это не представляет собой ничего хорошего ни для артерий, ни для фигуры, Кармайн ведь был в хорошей форме, а обед у Делии – такая редкость. Фрэнки отправился с ним; Уинстон предпочел поваляться дома.

– Как ты думаешь, мы когда-нибудь заставим обитателей Басквоша рассказать эту историю одинаково два раза подряд? – спросил он, хрумкая вкусным маленьким блинчиком и запивая его глотком ледяного пива.

– Ра и Руфус, вероятно, даже сами толком не знают правдивой версии, – сказала Делия, глядя в громадное окно на покрытый галькой внезапно опустевший пляж. Поразительно, как лето закончилось и ушло точно в последний день августа! Теперь до ноября потянутся тихие осенние дни, которые, если повезет, прервутся долгим и теплым бабьим летом, а тем временем листья, готовясь к зиме, будут полыхать яркими красками.

– Возвращаясь к данному Эйбом описанию реакции Ра и Руфуса на сделанные Хэнком портреты, я склонен думать, что ни в тот день, ни прежде они абсолютно никакого понятия не имели, чем занималась их сестра, – говорил Кармайн, мыслями частично пребывая на Западном побережье, с женой и детьми. – Вид этих портретов… э… выбил их из колеи.

– Из сточной канавы, ты хочешь сказать.

– Пусть так, если угодно. Они ничего не знали, затем Эйб внезапно разбудил их, и они угодили в обычную семейную ловушку. Я полагаю, особенно учитывая разницу в возрасте, что Иви была им чем-то вроде матери. Дурные гены, как ни посмотри. Что там является противоположностью Эдиповому комплексу?

– Комплекс Электры, хотя я его не вижу. Электра заставила своего брата убить мать, она не делала этого сама.

Кармайн усмехнулся:

– Очень по-женски.

– Если бы я не знала, что ты меня подкалываешь, шеф, я бы тебя кастрировала. Но серьезно, Ра и Руфус – невинные жертвы.

– Именно это я и подразумевал под дурными генами. Пожалуй, мне никогда не забыть объяснение Ра: каково просыпаться каждый день, зная, что половина твоих генов происходит от убийцы-садиста самого худшего толка, а затем проводить весь день, делая что-то хорошее и одновременно неся на себе бремя этого знания.

– Я сомневаюсь, что они когда-нибудь обидели и муху, – резко сказала Делия.

– Или обидят. В этом-то и печаль, Дилз! Дети наследуют грехи отцов так или иначе, по крайней мере в метафорическом смысле.

– Я допускаю это, Кармайн, но в данном случае, надо сказать, Ра и Руфус герои в подлинном смысле.

– Интересно, что они решили не производить потомства.

– Неизбежно для героев.

– Вот СМИ-то повеселятся на процессе.

Когда зазвонил телефон, Делия нахмурилась: «Только не Джесс, о, пожалуйста, пусть это будет не Джесс! Еще ничего не просочилось в медиа, так откуда же…»

Кармайн перевел внимание на окно, за которым наступали сумерки; несколько мощных огней на Лонг-Айленде светили через воды пролива – какой-нибудь ночной матч?

– Это Кори Маршалл, – сказала Делия, подходя и присаживаясь.

Кармайн удивленно уставился на нее.

– Зачем он звонил?

– Он сегодня на хозяйстве вместо Фернандо. Иви Рамсботтом днем совершила самоубийство.

– О господи! – Вскочив на ноги, Кармайн направился было к двери, затем передумал, остановился. – О господи!

– Сядь и выпей, Кармайн, – сказала Делия, держа в одной руке стакан, а в другой – бутылку с бурбоном. – До завтра ты ничего не сможешь сделать, у Кори все под контролем.

Он сделал глоток напитка, более крепкого, чем ему нравилось.

– Как ей это удалось?

– Сказала, что страшно устала и хочет спать. Ей как раз нашли подходящую по размеру кровать – перед этим она провела беспокойную ночь на неудобной, – так что никто не удивился. Где она спрятала бритвенное лезвие, никто не знает, потому что при полном обыске его при ней не нашли. Иви переоделась в ночную рубашку, залезла под одеяло и попросила, чтобы его подоткнули. Дежурная надзирательница сделала это, выключила верхний свет и села в углу почитать при настольной лампе. Иви под одеялом порезала себе оба запястья – надзирательница не заметила никакого движения. Потом она просто лежала, истекая кровью, без единого стона или вздоха, и умерла от кровопотери – должно быть, это так жутко. Видимо, книга у надзирательницы оказалась интересной: только через несколько часов, дочитав ее до конца, она подошла к кровати, проверить, что и как. К тому времени весь матрас пропитался кровью, и кровь стекала на пол. Потом такое началось… как ты можешь себе представить. Надзиратели не любят женщин-заключенных, говорят, это дурной знак.

– Для Иви определенно, – вздохнул Кармайн. – Она должна была так поступить, верно?

– Слишком горда, чтобы поступить иначе, – сказала Делия.

– И СМИ не получат своего судебного процесса.

– За что, я уверена, братья могут ее только благодарить. – Внезапно Делия воодушевилась. – Волосы! Бьюсь об заклад, лезвие было спрятано у нее в прическе: она пользовалась лаком, поэтому волосы держали форму – кто бы заметил? При обыске ищут шнурки, пояса, ремни.

Кармайн встал, чтобы разбавить свой напиток содовой.

– Что ж, сделанного не воротишь, надеюсь, ее бедная душа успокоилась.

– Я надеюсь, что сейчас она находится в более добром мире, – сказала Делия.

Вторник, 2 сентября 1969 года

На долю Руфуса выпало сообщить доктору Джесс тяжелую весть об Иви, но он не очень спешил, и, прежде чем это сделал, им с Ра передали новость о самоубийстве. Эйб лично явился сообщить новость братьям, и не прошло и десяти минут, как позвонил Энтони Бер, предлагая им свои услуги в судебном процессе против округа Холломан за преступную халатность. Трубку взял Руфус.

– Мистер Бер, – сказал он усталым голосом, – идите вы на хрен. – И тихо повесил трубку.

Поскольку Эйб в это время еще не успел уйти, он смог передать эту отповедь комиссару.

Джесс озадачило, что именно Руфусу Ингэму понадобилось ее увидеть, но она была не особенно занята и сказала, что с радостью примет его в любое время. От офиса при входе гостя проводил Уолтер Дженкинс, который испытал затруднение относительно того, к какой категории отнести посетителя, учитывая его макияж, грациозность движений и природный налет аристократизма. Когда Руфус настоял на том, чтобы уединиться с Джесс, Уолтер ощетинился. Но она явно хорошо знала и любила гостя, поэтому Уолтер ретировался в свою комнату и стал думать о другом.

Джесс, одинокая жизнь которой совсем осиротела, горько рыдала.

Выплакавший все свои слезы, Руфус утешал ее, как мог, и ждал, пока пройдет первый пароксизм горя. У Джесс это заняло не так много времени: она умела держать себя в руках, голова всегда управляла ее сердцем.

– Это было явно наилучшим решением, – сказал он.

– О да. Думаю, я плачу о ее боли.

– Как и все те из нас, кто знает. Как много она тебе рассказала?

– Достаточно. Но я считаю, что ее смерть – это способ передать послание тебе и Ра.

Его лицо просветлело, он выпрямился.

– Расскажи мне, пожалуйста!

– Послание о том, что она искупила вину. О том, что вы двое должны перестать думать, кем и чем являлся ваш отец. Да, она знала, что Айвор был отцом вам обоим! Предательством по отношению к ней будет теперь продолжать жить с чувством вины из-за того, что ваш отец был порочным человеком. В ноябре вам исполняется сорок лет – это немало, Руфус. Просыпайтесь каждый день с сознанием отпущенных грехов, а не с ощущением оскверненности. Вот что она хотела сообщить.

– Она тебе все рассказала!

– Много лет назад, когда мы только познакомились, Иви надеялась, что я найду маленький участок мозговой ткани и помечу его как «отцовское генетическое наследие», но мне пришлось ее разочаровать. Я сказала ей, что этот код находится в каждой без исключения клетке тела и не может быть искоренен после того, как яйцеклетка оплодотворена. Это явилось для нее ударом – она так любила вас обоих!

– Да, уж это-то мы знаем. – Руфус закрыл глаза, словно от боли.

– Поэтому она пришла к решению истребить таким способом дурные гены. Пришла не в процессе логических рассуждений и даже не игрой воображения. Я полагаю, что Иви приняла все наследственные грехи на свои плечи и попыталась свести их на нет, – в конечном счете, уничтожив их вместе с собственной жизнью. Вы с Ра должны продолжать жить как безгрешные люди.

– В этом нет смысла! – воскликнул Руфус.

– Он не обязательно должен быть. Что есть, то есть.

Руфус ушел, и Джесс не стала кнопкой звонка вызывать Уолтера из его комнаты; она чувствовала себя не в состоянии совладать с Уолтером, пока не совладает с собственными эмоциями – о, Иви! Было нетрудно понять, почему Иви выбрала такой способ убийства; он навлекал на жертву огромные страдания в течение долгого времени и без единой капли крови. Даже кастрация была сравнительно бескровной. Как все крупные люди, Иви росла быстрыми рывками, требующими больших количеств пищи, которой отец ее лишал. В детстве Иви постоянно голодала; Айвор не ограничивал только воду. «Когда-нибудь, – подумала Джесс Уэйнфлит, – я напишу научную работу об Иви Рамсботтом. Там будут содержаться факты, которых не знают ни ее братья, ни Холломанское полицейское управление, потому что именно мне Иви поверяла свою жизнь, рассказывала о том, что любила, что ненавидела, о своих убийствах. – Она кисло усмехнулась. – Только вообразите себе этих смехотворных копов, думающих, что я, Джессика Уэйнфлит, когда-нибудь выдам то, что доверено мне на условиях профессиональной конфиденциальности! Им сначала придется вздернуть меня на дыбу, а никто в правоохранительных органах этого больше не делает, хотя есть двое обитателей ХИ, которые так поступали».

– Теория о том, что под пыткой у подозреваемого можно получить признание, абсурдна, – с улыбкой сказала Джесс Уолтеру, когда тот принес ей кружку кофе.

– Да? – спросил он, усаживаясь. – Расскажи подробнее.

– Были времена, когда подозреваемых подвергали суровым испытаниям болью, чтобы вырвать у них признания, – продолжила она. – Похоже, тем, кто применял пытку, не приходило в голову, что физическое страдание производит больше лжи, чем правды. Хотя мне кажется, им это было уже известно. Им просто нравилось причинять мучения. Люди признавались для того, чтобы прекратить боль. – Джесс улыбнулась. – Властители знали, что на самом деле просто взращивают хищника, который умственно и физически наслаждается актом пытки. Лишь недавно пытка приобрела дурную репутацию.

– Есть ли какие-то причины, оправдывающие пытку? – поинтересовался Уолтер.

– Абсолютно нет, Уолтер. Наслаждение причинением боли – это один из первичных признаков психопатии.

– Потому-то перед операцией дают анестетик?

Джесс фыркнула.

– Тебе это прекрасно известно. К чему ты клонишь, Уолтер?

– О, я не знаю, – туманно ответил он. – Я просто поинтересовался.

– Ответ лежит в человеческой доброте и в просвещении.

– Ты веришь в просвещение? – спросил он.

– Полностью, без ограничений.

– Из-за Бога?

Джесс хотела рассмеяться, но сохранила бесстрастное лицо.

– Бог – это утешительный миф, мой друг. Если и существует Бог, то это Вселенная. Вознаграждение и наказание – это человеческие понятия, а не божественные.

– Вот почему Роуз тебя ненавидит.

– Как интересно! Я и не подозревала.

– Есть много такого, о чем ты не подозреваешь, Джесс. Вот почему я стараюсь присутствовать в общей комнате, когда персонал устраивает там перерыв на кофе. За исключением доктора Мелоса, все они думают, что я просто чокнутый, и свободно разговаривают.

– Умный Уолтер! – восхитилась она. – Когда у меня будет больше времени, можешь рассказать мне о своих впечатлениях.

Его лицо просияло:

– Это было бы хорошо, Джесс.

Джесс кольнул укор совести, она сокрушенно вздохнула:

– О, мой дорогой, дорогой друг, я действительно тебя забросила! Как бы я хотела, чтобы ты был единственным моим пациентом, но есть около сотни других, ни один из которых не представляет для меня такого интереса и важности, как ты.

И тогда Уолтер это сделал – он улыбнулся! Широкой, во весь рот улыбкой. Застыв в своем кресле, Джесс улыбнулась ему в ответ.

Уолтер улыбнулся! Открылись шлюзовые ворота, обрушивая поток туда, где раньше была лишь сухая и бесплодная долина. Не только мысли, но и эмоции изливались наружу, вперемешку, как и следовало, – и ликование Джесс достигло наивысшей степени. Вот уже более тридцати месяцев она расценивала Уолтера как свой триумф, считая, что он достиг пика и остановился в развитии. Улыбка свидетельствовала, что он не остановился, и изощренность некоторых его последних действий говорила, что он может развиваться даже в геометрической прогрессии.

– Сейчас ты счастлива, – заметил Уолтер.

– Если и так, Уолтер, то лишь благодаря тебе.

Погреб Иви Рамсботтом не походил на хирургический рай с кондиционированием воздуха; то, что он удовлетворял условиям проживания, было поразительно в каком-то смысле, но логично в другом. Он не вязался с утонченностью Иви, в то же время в ней оказалось достаточно от Айвора, чтобы сконструировать пригодный тайник.

Пол Бахман считал, что Иви соединила склеп с водопроводом и канализацией, затем собственноручно обила его войлоком. Вентиляционное отверстие имелось там с самого начала. Она также заменила крошечный лифт крупногабаритным креслом, очевидно, для того, чтобы иметь возможность туда спускаться и сидеть, наблюдая страдания жертвы. Обнаружив в одной из ванных комнат кресло, похожее на электрический стул, криминалисты вычислили, что Иви регулярно усыпляла свою жертву, затем приносила человека наверх, в ванную комнату, чистила, купала и брила его, даже подкрашивала корни волос. Как только жертва становилась слишком слаба, Иви прекращала свои манипуляции. В конце концов она переправляла тело в то место, где нелегально сваливали мусор, – выбрасывала его там, как дохлое животное.

– Коттедж был достаточно изолирован, чтобы никто не услышал криков, – сказал Эйб комиссару, – даже несмотря на то, что существовало открытое вентиляционное отверстие под живой изгородью. Я просил Тони встать в погребе и кричать что есть силы, но донеслось на удивление мало шума. Я думаю, ослабление звука связано с тем, что погреб находится не под поверхностью самого дома. Он смещен в сторону и покрыт двумя футами почвы и дерна поверх бетонного перекрытия. Нет эффекта эхо-камеры. Единственный способ проникнуть внутрь или выйти наружу – через кресло-лифт.

– Как себя чувствует последняя жертва? – спросил Сильвестри.

– Держится, сэр, – ответил Кармайн. – Парню предстоит долгий путь к выздоровлению, но меня заверили, что он не умрет. Самое худшее, что, дабы остаться в живых, он сжег большую часть своего мышечного волокна, так что откормить его – это лишь полбеды. Ему потребуется физиотерапия и психотерапия.

– Как его песик? – поинтересовался Лиам.

– Педро часто приносят к нему из ветеринарного отделения, – сказал Кармайн. – Ра и Руфус собирают счета за лечение и, как я понимаю, отправят Стивенса домой обеспеченным пенсией.

– Двигаемся дальше; что с тем парнем, который совершил набег на твой дом и подстрелил молодого Хэнка? – спросил комиссар. – Какие перспективы у Хэнка?

– Хэнк будет нормально ходить через год, сэр, так мне сказали. Позвоночник фактически не поврежден, хотя частично кости таза пришлось восстанавливать. Однако пересадка мускульной и кожной ткани задержит его в больнице на довольно долгое время. – Кармайн сделал глубокий вдох. – Что же до нападавшего – тут ноль, сэр. Ничего. Мы нигде не нашли никаких следов. На самом деле мы даже не знаем, водит ли он машину или ездит на мотоцикле, хотя интуиция подсказывает, что это большой мощный мотоцикл. Он одевается в черное – это мы узнали от Хэнка, который думает, хотя и не уверен, что на нем была кожаная одежда. Кроме того, Хэнк убежден, что он белокожий. На парне был некий шлем, но не обычный мотоциклетный и не в виде каски, а остроконечный, согласно Хэнку, чей глаз больше настроен на особые, чем на ординарные детали. Я не думаю, что преступник принадлежит к банде байкеров.

– Одинокий волк, значит? – спросил Сильвестри.

– По моим догадкам, он всегда был одиноким волком.

– Как и монстром.

Все кивнули.

– Убийца монашек – это уж слишком, – резко сказал комиссар. – Мы должны схватить это адское отродье и как можно скорее. Никто в Холломане не может чувствовать себя в безопасности, даже самые невинные, пока он не окажется за решеткой. Фернандо, я хочу, чтобы твои патрульные были начеку днем и ночью. Если он действительно перемещается на мотоцикле, патрули должны его засечь.

– Есть, сэр, – сказал Фернандо.

– Хорошо, – кивнул Сильвестри, затем прошептал: – Монашка!

Пятница, 5 сентября 1969 года

Прежде Джесс не представляла себе, как тяжело может оказаться жить в мире, где отсутствует Иви. Потребовалось два дня, чтобы рассеялся первый шок, а за ним последовала не депрессия, а нечто худшее – апатия. Для психиатра Джесс Уэйнфлит существовало различие между этими двумя состояниями. Да, депрессия означает подавленность настроения, но глубокие эмоции продолжают существовать в глубине – имеются боль и страдание. Не так было сейчас: Джесс ощущала только ужасное безразличие, полное отсутствие всякого рода страдания и боли.

Конечно, такое состояние имело одно преимущество. Джесс могла работать – и работать хорошо, эффективно, быстро, точно. Благодарная за это, она достала из сейфа сотню своих папок и прошлась по ним поочередно, неожиданно проявляя способность проникновения в суть, которую раньше заслоняли эти предательские эмоции. Уйти с головой в работу было универсальной панацеей, методом, который она проповедовала и пациентам, и персоналу – даже Уолтеру, чье беспокойство о ней постоянно нарастало, и она знала это. То волнение, что было бы вызвано этим открытием всего несколько дней назад, сейчас совершенно отсутствовало, но Джесс не сомневалась, что оно появится, как только образовавшийся в ее жизни вакуум, спровоцированный смертью Иви, начнет заполняться, как то свойственно всем вакуумам; после чего она с новой энергией и энтузиазмом возьмется за Уолтера.

– Потерпи немного, – сказала она ему, – просто потерпи еще несколько дней, Уолтер, и тогда мы вместе займемся кое-каким поистине фантастическим материалом, обещаю тебе. Ты – центр всего моего мира.

Какой-то момент его аквамариновые глаза сосредоточенно ее изучали, затем он кивнул.

Больше ничего на эту тему сказано не было, да это было и не нужно. Уолтер удалился в мастерскую по своим делам, а Джесс продолжила вникать в ту самую сотню историй болезни.

Она продолжала продираться сквозь лабиринт слов, по-прежнему убежденная, что ключ к неуловимым проводящим путям находится именно в них. Мозолистое тело, бледный шар, обонятельный мозг, гипоталамус, черная субстанция[64]…

– Джесс?

Вздрогнув, она подняла взгляд и увидела в дверях Ари Мелоса со странным выражением на лице.

– Да?

– Пришел капитан Дельмонико, он просит о встрече с тобой.

Доктор шумно вздохнула, посмотрела на свои папки, на полосатые кодовые ленточки.

– Черт бы его побрал! – огрызнулась она. – Ари, предложи ему две альтернативы. Если он может подождать, я приму его через полчаса. Или же он может сейчас уйти и вернуться позже, чтобы рискнуть еще раз.

Но Джесс знала, что он ответит. Когда Ари вернулся сообщить, что капитан решил подождать, она уже перевязывала папки, а когда Дженни Маркс, ее секретарша, ввела капитана Дельмонико, сейф был закрыт и стол чист.

– Капитан, прошу прощения за то, что заставила ждать, но когда вы пришли, мой стол был завален конфиденциальными документами, и мне потребовалось время их убрать – собственноручно.

– Не беспокойтесь, – присаживаясь, жизнерадостно ответил Кармайн, потому что Джесс тоже улыбалась; и он спросил себя, получит ли когда-нибудь правдивый ответ на вопрос: к чему эта подкупающая улыбка? – В редкой комнате для ожидания найдешь такое чтение, как «Сайентифик Америкэн»[65].

Она же тем временем удивлялась, почему прежде не замечала поразительной привлекательности капитана. Неужели она и впрямь была так взвинчена во время своего собеседования с ним и с Делией? Прямо как настоящий динамит! Не Делия ли ее ослепила? Или ее собственное настроение в тот день?

Некоторые мужчины, подумала Делия, случайно ли, сознательно ли, отлично подходят своим профессиям, единственным профессиям, для которых они приспособлены, и этот человек был из таких. Высокоинтеллектуальный, но без проблеска гениальности, хорошо образованный, но без излишнего академизма, почти безгранично терпеливый, практичный до мозга костей и в то же время тонкий, эмоциональный и наделенный аналитическим умом. Полицейский по натуре, который мог бы успешно заниматься дюжиной других вещей, но случайно наткнулся на ту сферу, для которой был создан. Его мужская привлекательность была неоспорима, но не являлась частью его арсенала, поскольку не оказывала большого влияния на его собственное представление о самом себе. Джесс Уэйнфлит безотчетно облизнула губы и сглотнула слюну, пока ее ум готовился к борьбе.

– Я пришел поговорить с вами, понимая, что не получу значимых ответов, – сказал Дельмонико. – Я пришел скорее за тем, чтобы посмотреть, можно ли сломить ваше сопротивление. Вы никогда от меня не освободитесь. В тот самый момент, когда вы подумаете, что я сдался, я снова постучусь в вашу дверь. Я знаю, что вы хладнокровно убили шестерых женщин, и не позволю вам выйти сухой из воды. Начиная с Марго Теннант в шестьдесят третьем году, вы убивали на протяжении шести лет, по одной в год. Почему? – вот мой главный вопрос и причина, из-за которой я не позволю вам остаться безнаказанной. Каков может быть ответ? Предупреждаю вас, доктор Уэйнфлит, я намерен это выяснить. – Его необыкновенные глаза буквально сверлили ее. – Нет, я этого так не оставлю!

Джесс вздохнула.

– Капитан Дельмонико, существует такая вещь, как травля, и то, что вы говорите, очень на нее похоже. Будьте уверены, я расскажу о ваших угрозах моему адвокату мистеру Бер.

– Чепуха! – бросил он в ответ. – Меня хорошо знают, доктор, и отнюдь не как человека, способного на травлю. Попробуйте доказать свое обвинение! Зачем вы убили Марго Теннант? Или Хелену Карба? Джулию Белл-Саймонс?

– Я никого не убивала, – непреклонным тоном ответила Джесс Уэйнфлит.

Кармайн сменил свое положение на стуле; каким-то образом показалось естественным, что он сменил также и тему.

– Эрнест Лето… Неуловимый персонаж. На поверку он как будто нигде не существует в отрыве от работы в Холломанском институте. У него есть номер социального обеспечения, и согласно Налоговому управлению США он уплатил налог на суммы, полученные за некую работу, выполненную здесь в период между шестьдесят третьим и шестьдесят восьмым. Внештатно. У нас есть описание мистера Лето, выполненное персоналом ХИ: рост примерно пять футов восемь дюймов, худое и гибкое телосложение, черные волосы и смуглый цвет лица. Это мог бы быть доктор Ари Мелос, вы не находите?

– Мог бы, но это не он! – выпалила Джесс, сверкая глазами. – Ари Мелос – квалифицированный дипломированный нейрохирург, который служил в клинике Джона Хопкинса! Если вы посмотрите на суммы, уплаченные Эрнесту Лето, то увидите, что это гроши по сравнению с тем, сколько запросит нейрохирург из больницы Джона Хопкинса. Эрнест Лето получал вознаграждение как медицинский работник среднего звена.

– Доктор Мелос когда-нибудь здесь оперировал? – спросил Кармайн.

– Естественно! – надменно ответила Уэйнфлит. – У него есть пациенты в тюрьме, двое из которых находятся сейчас при нем в ХИ, и время от времени он, так же как и я, берет частных пациентов.

Кармайн положил на стол конверт.

– Это судебный запрос о предоставлении находящихся в вашем распоряжении записей, относящихся к Эрнесту Лето, – сказал он. – На самом деле это дубликат. Я уже вручил оригинал вашему начальнику отдела кадров.

– Мы приложим все усилия, чтобы помочь вам любым возможным способом, – проговорила она бесцветным тоном. – Что-нибудь еще?

– Гипотетический вопрос, – сказал Дельмонико.

Джесс вздернула брови.

– Гипотетический?

– Да. В отличие от гипотетической ситуации, которую предложил сэр Ричард Рич сэру Томасу Мору, мой вопрос не нацелен на то, чтобы подставить вас в суде.

– Я заинтригована, – ухмыльнулась она беспечно, чувствуя, как в ней шевельнулось любопытство. – Задавайте ваш гипотетический вопрос.

– Прежде всего, мистер Лето, – начал капитан. – Его очень трудно разыскать. Ваш персонал подтвердил, что такой человек существует, что он приезжал сюда ассистировать вам в ряде нейрохирургических вмешательств, которые вы проводили с ним вдвоем, но не выполнял здесь никакой другой работы. Меня же беспокоит тот факт, что он ассистировал вам не в шести процедурах, а в сорока восьми. Это число кратно шести, так относились ли все эти сорок восемь операций к шести пропавшим женщинам или же существуют еще сорок два неизвестных пациента, с которыми вам помогал мистер Лето? Согласно документам Налогового управления, у него насчитывается восемь периодов занятости в год, и сумма вознаграждения в каждый из годов достаточна, чтобы жить безбедно, если только у него нет дюжины детей. Есть?

– Есть что? – тупо спросила Джесс, потому что ум ее был прикован к неведомому гипотетическому вопросу.

– Дюжина детей?

Она ударила рукой по столу.

– Право же, капитан! – воскликнула она.

– Я понимаю это так, что нет, – заключил он, записывая что-то в блокнот.

– У мистера Лето нет детей… так же, как и жены! – проворчала Джесс, когда Кармайн закончил писать. – Сорок восемь процедур звучит правдоподобно, учитывая количество лет. Он всегда помогал мне при стереотаксии.

– Что за стереотаксию вы выполняете, доктор?

– Безусловно, не только префронтальную лоботомию, – огрызнулась она. – Операции, соответствующие моему интересу и образованию. Уолтер Дженкинс мой самый амбициозный проект на сегодняшний день.

– Тем не менее Дженкинса вы оперировали без мистера Лето?

Ее брови взлетели вверх.

– Когда я говорила такое?

– Значит, с ним?

Терпение Джесс лопнуло:

– Довольно! Мистер Эрнест Лето жив и здоров, где бы он на данный момент ни находился, а вы, капитан, блуждаете в потемках. Либо прекратите, либо предъявите мне обвинение.

– Тогда прекращу. Но я вернусь.

– Как летний грипп, вы хотите сказать?

– В качестве метафоры, доктор, это подойдет.

Она рассмеялась:

– Потеря времени для нас обоих. В моем типе хирургии главные риски и опасности – это не копы, а кровотечения и припадки. Поговорите с руководителем отделения нейрохирургии Чабба, он расскажет вам, что никто не пускается в дебри мозга без большой подручной помощи, от анестезиолога до ассистентов, подающих инструменты. Поэтому без какого-либо Эрнеста Лето мне было никак не обойтись.

Кармайн нахмурился.

– Вы хотите сказать, никто в ХИ никогда не возражал против того, чтобы им мешали заниматься воровством у работодателя? Эрнест Лето, по документам Налогового управления, получал по две тысячи долларов за операцию. Если пациенты действительно были иностранцами, они платили за операцию тысяч десять. Лето, вероятно, брал четыре и декларировал две. Плюс получал деньги на дорожные расходы.

На сей раз Уэйнфлит издала прерывистый смешок.

– Ваше воображение поистине поразительно, капитан!

– Нисколько, – задушевно ответил он.

– Почему вы не задаете свой гипотетический вопрос? – спросила она.

– Хорошая мысль, доктор. Скажем так: безумно занятый, перегруженный работой психиатр из знаменитого института для невменяемых преступников решает, что ей требуется хобби. Да, я забыл сказать, что мой гипотетический психиатр – дама. Она задыхается в своих обязанностях, отсюда ее потребность в хобби. И в качестве хобби она выбирает фотографию. Она сделала поясные фотопортреты молодых женщин, которые впоследствии загадочно исчезли. Она знает, что больше их не увидит. Примечательно, что среди ее пациентов тоже имеются шесть женщин, которые таинственным образом исчезли. О, эти пациентки не из института, где она работает! Они – частные пациентки, которых она не обязана принимать снова. Мой гипотетический вопрос: действительно ли принадлежат означенные шесть студийных фотопортретов тем шести таинственно исчезнувшим пациенткам?

Темные глаза внимательно изучали его, так удобно устроившегося в кресле, глядящего на нее так мягко и ласково. Пока Джесс решала, как парировать этот удар, глаза Кармайна насмешливо сказали ей, что она проигрывает битву.

– Гипотетически, – сказала она ровно и без запинки, – я понятия не имею, до чего вы докапываетесь. О, я верю, что вы знаете, куда клоните! Просто я не могу ответить на ваши вопросы. – Она посмотрела на свои ногти. – Извините, капитан.

– Не извиняйтесь, – сказал он, вставая. – Гипотеза станет реальностью.

Уолтер тем часом проводил свое время в механической мастерской с большой пользой в нескольких отношениях. Если бы кто-то прокрался в мастерскую незамеченным и издали понаблюдал за Уолтером, то заметил бы уродливый, бесформенный шмат железа, вроде низкопробной имитации скульптуры Мура[66]. Но если бы кто-то приблизился к нему и, дыша в затылок, посмотрел, чем именно он занимается, то был бы вознагражден зрелищем двух искусных рук, вытачивающих на токарном станке из куска мягкой стали некую сложную, извилистую скульптуру, которую любой проницательный человек с удовольствием поставил бы на видное место. Однако если бы в помещение влетела муха и опустилась на стену, затем заползла в запертый шкаф, она бы увидела, что Уолтер создает глушитель для полуавтоматического пистолета сорок пятого калибра и делает инъекции ртути каждой из лежащих в коробке пуль.

Все научно-исследовательские подразделения имели мастерские; это было необходимо. Ни один профессиональный изобретатель не мог в самых безумных своих фантазиях сотворить те уникальные приспособления в духе Руба Голдберга[67], которые лабораторные исследователи требовали с той же легкостью, как если бы просили новый тостер. Затем они стояли над душой у инженера, пока тот не доделает все до конца. Большая часть работы была весьма тонкой. Вольфрамовые или стеклянные микроэлектроды с такими тонкими кончиками, что их представлялось возможным увидеть лишь под микроскопом. Микронасосы, способные доставлять каждый час по микрокапле. Все, что требовалось, почти неизбежно производилось в мастерской. Имелось только одно условие: чтобы это изделие не было «крупным» в том или ином функциональном смысле. Что значило «крупным»? Фунт или полкилограмма весом, фут или треть метра в длину, ширину или глубину.

Поскольку Джесс Уэйнфлит и Ари Мелос находились в неоперативной фазе своего исследования, механик, управляющий мастерской, получил трехмесячный оплачиваемый отпуск для путешествия за границу и изучения технических приемов в других лабораторных мастерских. Таким образом, мастерская была полностью предоставлена Уолтеру Дженкинсу, который, если вдруг возникла бы какая-то нужда, мог охотно взяться за дело и произвести требуемый предмет. Раз плюнуть, – как лаконично сказал он.

Ему очень нравился пистолет Марти Фейна, в идеально подобающей сутенеру комплектации: позолоченный, с рукояткой, выложенной поддельной слоновой костью, способный проделать в своей мишени большую дыру. Пули, начиненные ртутью, будут проделывать отверстия еще большей величины. Я-Уолтер был очень этим доволен.

В последнее время он испытывал эмоции – или, во всяком случае, думал, что испытывает. Единственным, кто мог судить, правда это или нет, был он сам, потому что у Джесс начались какие-то ужасные неприятности, и они вытеснили Я-Уолтера с авансцены ее ума. Это не возбудило в нем гнева или скорби, если то, что он читал о гневе и скорби, являлось правдой. Скорее это вызвало приступ жажды мести против людей, которые огорчали Джесс.

Ранее первый прилив этого мстительного чувства привел Уолтера к решению убить капитана Дельмонико – и каким фиаско это закончилось! Он намеренно выбрал в качестве своей жертвы монахиню, намереваясь положить ее на кровать капитану, давая понять, что они были любовниками, затем создать впечатление, что Дельмонико застрелил ее, прежде чем застрелиться самому. И все пошло наперекосяк, хотя в первый момент после происшествия Уолтер считал это своим триумфом, не осознавая сделанных ошибок. Но они открылись ему по размышлении и разрушили ощущение успеха. Так много ошибок! Зря он, например, связал монашке запястья и лодыжки. Да, нести ее так было удобнее, но от этого у нее на коже остались красные рубцы. И он провел недостаточную разведку, поэтому оказался не готов к тому, что на террасе у капитана окажется идиот художник, черт его побери! Разразился настоящий ад – парень вопит, собака лает – какой провал!

Зазвонил звонок – система предупредительной сигнализации, которую он изобрел; Уолтер положил пистолет в шкаф, вслед за ним – пули, закрыл и запер дверцу. Небрежно, словно бы наскучившись ею, взялся за скульптуру.

– У тебя получается прекрасная вещь, Уолтер, – сказал Ари Мелос, становясь у него за спиной. – Великолепно!

– Замечательно, – согласилась Роуз, не зная, что еще добавить.

– Спасибо, – ответил Уолтер, ослабляя зажим токарного станка и поднося кусок стали к свету. – Она еще не закончена. Видите вот это? – Он указал на участок, где гладкая сталь была покрыта пересекающимися царапинами. – Это случилось еще до того, как я набил руку. Я собирался их выровнять, но сейчас у меня появилась идея получше. Я собираюсь переделать их в узор. Вроде нарезки.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – сказал Мелос. – Когда эта вещь будет закончена, ты подаришь ее доктору Джесс?

Уолтер пожал плечами.

– Не-а, я не собирался никому ее дарить.

– Я дам тебе за нее сто долларов, – быстро проговорил Мелос.

– Ладно, – удивился Уолтер, – но только после того, как я закончу.

Развернувшись, пара вышла из мастерской.

– Я давно заметил, что у него талант, – сказал Мелос, причем его голос донесся до Уолтера. – Некоторые душевнобольные невероятно одарены, и я думаю, Уолтер один из таких.

«Провались ты со своей одаренностью, – подумал Уолтер. – Когда я буду тебя душить, твои глаза выдадут мне твою душу, и ты ничем не будешь отличаться от других. Мне бы следовало устроить все так, чтобы ты сначала придушил Роуз, затем сам повесился, но душить уж слишком весело. Пусть копы думают, что вас обоих прикончил кто-то со стороны».

У него не осталось никаких старых воспоминаний, их все до последнего удалила Джесс, но тот Я-Уолтер, который возникал из старой скорлупы маньяка, был мыслящим существом, и этот Я-Уолтер четко осознавал, что он наслаждается актом убийства. Это чувство удовлетворенности присутствовало в легкой форме и при убийстве Марти Фейна, но там был налет рефлекторности: когда нож вошел в тело, для его движения имелось только одно направление – ближе к кости и вверх, очень бескровно и очень быстро. Совершенно ничего волнующего.

А вот когда его руки сомкнулись на шее сестры Марии-Терезы!.. Первый фактор, с которым он столкнулся, были ее вращающиеся от ужаса глаза, и с того самого момента и до конца, когда он наконец слез с ее безжизненного тела, он все смотрел в них. Сидя на ней верхом, было легко ее душить, потому что его вес мешал ее напрягающимся легким втягивать достаточно воздуха, даже если бы ее трахею не стискивали безжалостные пальцы. Грубая пародия на сексуальный акт, которого Уолтер никогда в жизни не испытывал; первый заключенный, который попытался это сделать, умер очень кровавой смертью, по крайней мере так ему сказали. Очередное исчезнувшее воспоминание.

Смотреть в глаза умирающей сестре Марии-Терезе оказалось наивысшим блаженством, в этом Уолтер был уверен. И, что более важно, в этом был уверен Я-Уолтер. Выражение ее глаз! Было восхитительно наблюдать, как отражаются в ее взгляде сменяющие друг друга эмоции – целая гамма воистину последних чувств! Ему хотелось видеть это снова и снова… Даже сейчас, когда он просто думал об этом, к нему возвращалась вся эта яркая реалистичность; он видел панику, ужас, отвращение, отчаяние. А затем они сменились покорностью. Тогда как Уолтер, навлекающий все это на своих страдающих жертв – да, он, Я-Уолтер – через акт созерцания их глаз воспарял до полномасштабного экстаза.

Все Уолтеры, даже самые жалкие из Джесс-Уолтеров, понимали теперь, в чем состоит цель его существования – в экстазе! Он швырнул скульптуру в стену, жаждая кого-нибудь зашибить – нет, кого-нибудь задушить!

Планы и замыслы роились в нем, но он не мог в них разобраться. Какая-то его часть знала, что он должен казаться обычным Джесс-Уолтером, тогда как большая его часть рычала и вопила, жаждая одного: производить в чужих глазах – в любых глазах, во всех глазах без разбора – эти выражения, от паники и ужаса до покорности.

– О, Уолтер! – послышался огорченный голос Джесс. – Ты разве забыл, что мы с тобой обедаем в столовой для старшего персонала?

На лице скромного солдата изобразилось раскаяние – на свете существует так много выражений лица, большинство из которых предназначены для того, чтобы скрывать правду и вводить в заблуждение.

– Мне так жаль, Джесс, и я ведь тоже с нетерпением ждал этого.

Она засмеялась и взяла его под руку.

– Мой дражайший из всех помощников, это не имеет значения! Я знала, что ты забудешь, поэтому нарочно пошла искать тебя заранее.

Меню в столовой для старшего персонала, которую посещали постоянно лишь восемь или девять человек, было высшего качества, а обслуживали клиентов два официанта. Обедать там, если ты не принадлежал к старшему персоналу, было редкой честью.

Джесс выбрала коктейль из креветок и свиные ребрышки, но Уолтер направил взгляд в сторону французских блюд: мясного рулета и говядины по-бургундски.

– Ты чувствуешь себя лучше? – спросил ее Уолтер.

– Если ты по поводу Иви, то да, я оправляюсь от шока. Но это не важно. А важно то, что я самым бесчестным образом забросила тебя. Но не падай духом! Теперь уже очень скоро я собираюсь сесть с тобой и пройтись по тем новым проводящим путям, которые ты открываешь с такой поразительной скоростью. Это просто замечательно.

– Я и сам это чувствую, Джесс.

– Есть что-то, что особенно улучшает твое самочувствие?

Как бы она отреагировала, если бы он ответил: «Да, душить людей»?

Вместо этого образцовый солдат сказал:

– Я продал свою скульптуру доктору Мелосу за сто баксов. И мне это понравилось.

– Уолтер, я так за тебя рада! Похвала из уст Ари Мелоса – редкий комплимент. Если бы он не думал, что у тебя настоящий талант, он бы никогда не расстался со своими бесценными деньгами.

– Приятно, что это так, – сказал он с довольным видом.

– Можешь ты описать свое чувство? – спросила Джесс.

Нахмурившись, Уолтер вдумался в вопрос.

– Я не уверен… Наверное, как увидеть по-настоящему красивую бабочку?

– Тогда ты почувствовал нечто большое, чем просто приятность. Ты был в восторге.

– Точно! – воскликнул Уолтер. – В восторге. – Он съел кусок говядины. – А есть лучшие слова, чем «в восторге», Джесс?

Изумленная Джесс засмеялась.

– Боже, ты одержимый! Лучше, чем «в восторге»… Можно испытывать подъем духа. Быть в исступлении. Быть вдохновленным. Это зависит от того, что ты обсуждаешь, Уолтер, – преодолевая волнение, подыскивала она слова. – Верное слово, это такое, которое соответствует ситуации или душевному состоянию.

– Буду ли я испытывать подъем духа, если сработает какое-нибудь сделанное мною лабораторное приспособление?

– Вероятно, нет.

– А если я изваяю что-нибудь потрясающее?

– Ты либо испытаешь подъем духа, либо будешь чрезмерно критичным.

– Чрезмерно критичным?

– Художники редко бывают довольны своей работой, Уолтер.

В конце трапезы, как раз когда Джесс собралась побеседовать с ним по-настоящему, Уолтер начал моргать, ерзать на стуле, и было видно, что ему дискомфортно.

– Джесс, пожалуйста, извини меня.

– Что случилось? – встревожилась она.

– У меня начинается мигренозная аура.

– Опиши ее, – коротко бросила доктор.

– Высоко, с левой стороны от меня, большой предмет в виде бумеранга. Он сделан из сверкающих фиолетовых и желтых дротиков и ползет вниз.

– О боже! Да, это мигренозная аура, Уолтер. Головная боль будет с левой стороны и может начаться в любое время, но если она для тебя типична, у тебя есть в запасе примерно двадцать минут. Немедленно отправляйся в постель.

– Я знаю, у меня такое уже было. Я запрусь у себя.

– Я позабочусь, чтобы тебя не тревожили, – пообещала Джесс. – Нет ничего хуже чужой навязчивости, как раз когда ты установил контроль над головной болью.

Его лицо просветлело.

– О, Джесс, спасибо! Ты меня понимаешь.

– Ты прав, я понимаю. У меня тоже бывают мигрени.

Суббота, 6 сентября 1969 года

Мигрень разыгралась вскоре после девяти, и у Уолтера оставалось два с половиной часа до того, как тронуться в путь. Наилучшим способом заполнить это время было лежать на кровати в совершенно затемненной комнате, не корчась от боли и не стеная. Любое движение, даже вызванное стоном, является настоящей мукой для страдающего мигренью, который лежит как можно спокойнее и старается заснуть. Уолтеру, чей мозг пережил хирургическое вмешательство, был противопоказан морфий. Ему оставалось только спать или мучиться.

Уолтер использовал эти два с половиной часа, стараясь припомнить, что именно о происходящих в нем переменах он рассказывал Джесс, а что утаил от нее. Как, например, свои двери, полую внутри стену, ее содержимое, свои экспедиции во внешний мир, то, что он делал в мастерской и – самый свой большой секрет, – полнейший восторг от наблюдения за тем, как уходит жизнь из какой-нибудь пары глаз. Все это принадлежало Я-Уолтеру, представляющему собой отдельную сущность от той беспорядочной мешанины Уолтеров, которую сейчас, лежа в этой затемненной комнате, он внезапно осознал как Джесс-Уолтера. Я-Уолтер не появлялся по указке Джесс – в сущности, он бы ее ужаснул. Уолтер понятия не имел, откуда ему это было известно, просто знал это, и все. Так который же из Уолтеров был правильным Уолтером? Я-Уолтер, всегда только Я-Уолтер! Тайны! Как он любил тайны!

Затем, лежа навзничь на своей кровати, с крохотной пронизывающей болью за глазами, он заметался вверх и вниз, взад и вперед на подушках. «Уолтер, ты был здесь прежде сотню раз! Ты знаешь все это, ты уже разобрался в этом! Ты как вол, тянущий бечеву по берегу канала, со стертыми напрочь копытами.

Ари и Роуз Мелос. Делия Карстерс. Да, они будут первыми тремя. Но только после того, как я устрою себе кутеж! Я заслуживаю кутежа!

Я – это Я-Уолтер, но Джесс не знает о Я-Уолтере. Но даже несмотря на это, она считает меня центром своей вселенной. Бедная, одураченная Джесс! Психиатров так легко дурачить; они сами убеждают себя в том, в чем хотят убедиться».

В половине двенадцатого, внутри своей стены, одетый в черную кожу и конусообразный шлем, который намеревался позднее оснастить крылышками, Уолтер Дженкинс при свете керосиновой лампы сверился с картой – вот оно! За Саут-Рок, в окружении государственных лесных угодий, в двух милях от ближайшей магистрали… Отлично!

Багажные сумки мотоцикла были наполнены канистрами с бензином; сегодня ночью Уолтер не отважится приблизиться к заправке, ни в коем случае, а это означало непредвиденные объезды.

Он открыл внешнюю дверь и вывел мотоцикл, торя новую тропу; все прежние затянулись травой, а эта в течение ближайших месяцев не будет использоваться. Ох, хоть бы зима в этом году оказалась бесснежной! Снег полностью привяжет его к его тюрьме.

Хотя листья не начнут желтеть еще недели три и некоторые дни будут вполне жаркими, в воздухе уже стояла легкая прохлада, предвестник осени. Солнце все больше уставало двигаться к северу; меньше чем через двадцать дней оно застопорится, изнуренное, и начнет перекатываться в сторону юга, а за спиной у него, на севере, все сильнее будет знобить.

Мотоцикл, рыча, мчался в западном направлении, и Уолтер Дженкинс зябко поежился, только не от студеного ветра, а от предвкушения. Через несколько миль он повернул к югу, но не поехал через туннель, прорубленный в Саут-Рок. Вместо этого он снова вильнул на запад, чтобы по широкой дуге обойти базальтовую громаду, затем съехал на боковую дорогу, проходящую большей частью мимо фруктовых садов. Посматривая на деревья, отягощенные крупными плодами, он остановил мотоцикл, совершил набег на ближайшее дерево и, закрыв глаза от удовольствия, с жадностью поглотил два яблока. Это было так вкусно! Затем снова пустился в путь, наслаждаясь прекрасным послевкусием идеально спелых фруктов, своей нежданной награды.

И вот он, неуклюже раскинувшийся одноэтажный дом, обитый белой вагонкой, в окружении ухоженных садов, где группами разбросаны столы и стулья. Вдоль фасада протянулась веранда, куда в хорошую погоду хозяева жилища, должно быть, выходят посидеть или полежать. «Харли-Дэвидсон» подъехал к открытым воротам, где путь ему преградила глубокая яма, поперек которой была положена стальная решетка из брусьев, чтобы не впускать лошадей, коров и овец.

Избегая ступать на веранду, Уолтер прокрался вокруг здания, нашел кухню, где у стола собрался ночной персонал, намереваясь выпить и закусить. Совершенно случайно он приехал в самое подходящее время. Как он скоро выяснил, в статье «Пост» писали правду: у каждого из обитателей имелись своя комната с ванной, а судя по количеству людей, собравшихся за кухонным столом, средний медперсонал был многочислен.

Уолтеру показалось, что он очутился во сне настолько лишенным формы, что ему не нашлось ни названия, ни предела. Этот сон погружал его в одну пару глаз за другой, и каждая представляла собой сдвоенную искру жизни, меркнущую и полностью сходящую на нет. И причиной тому был он, Уолтер, именно его руки лишали их жизни, именно его мозг жадно поглощал это зрелище подобно голодной собаке, лакающей из лужи крови.

Уолтер обходил комнату за комнатой.

Лишь спустя десять минут после того, как он завел свой мотоцикл и умчался прочь, держа теперь путь к Миллстоун-Бич, из частного дома престарелых стали раздаваться громкие крики. Ему потребовалась четверть часа, чтобы задушить троих прикованных к постели пациентов, младшему из которых был семьдесят один год, а старшему не хватило двух дней до девяноста.

Делия проснулась огорошенная, отчаянно отбиваясь, но умереть ей было не суждено. Я-Уолтер временно насытился, а у Джесс-Уолтера имелись на нее планы. Полоску герметизирующей клейкой ленты он уже наклеил вдоль ее рта, а руки безжалостно крепко связал за спиной. И прежде чем она успела сфокусировать зрение, глаза тоже оказались заклеены лентой. На ней была ночная рубашка, скромная, но женственная, из искусственного шелка, с завязками на рукавах и шее.

Делия ничуть не сомневалась, что напал на нее тот самый Таинственный Тип – закинул ее на плечи безо всякой дополнительной одежды. Да, у него мотоцикл! Он оседлал его и уложил женщину себе на колени, затем тронулся на скорости гораздо ниже дозволенной. Почти обнаженная Делия ужасно замерзла.

Немного позже первый шок миновал, и она окончательно проснулась. Ее ум отчаянно пытался извлечь смысл из этого бессмысленного похищения – почему ее, почему сержанта полиции? Куда ее везут? На ней нет обуви – она не может сбежать. Заботит ли похитителя ее благополучие? Она не ребенок, не богата, не имеет отношения к политике. Несмотря на свою профессию, Делия не причинила никому никакого зла. Ехать было холодно и некомфортно, но поездка, по ее оценке, оказалась недолгой. Мотоцикл остановился минут через десять, и она почувствовала под ногами твердую поверхность – лесную почву.

Делия почувствовала его прикосновение правой рукой, где та была прижата к спине, и левой – возле запястья. Шнур впился в руку повыше локтя, и она поняла, что он ищет на ней вену. Что-то кольнуло, последовала легкая боль; ее голова поплыла, коленки подогнулись, и Делия отключилась.

Делия очнулась почти в полной темноте, плохо соображая и словно с похмелья. Рядом кто-то негромко всхлипывал. Вспомнив, что прежде она была связана, а ее рот и глаза – заклеены, сейчас она обнаружила себя свободной, хотя лицо и рот болели после сорванного пластыря. В помещении стоял слабый запах гниения. И все продолжались эти назойливые всхлипывания…

– Кто здесь? – хрипло проговорила она, внезапно поняв, что ее мучит жажда.

Рыдания прекратились. Голос, который ей ответил, принадлежал мужчине – но плакал не он.

– Это Ари и Роуз Мелос.

– Делия Карстерс.

– Женщина-коп в безобразной одежде? – пискнул женский голос.

– Где мы? Кто нас похитил?

– Понятия не имею, – сказал Аристид Мелос. – Мы были дома, крепко спали. Вдруг оказались связанными и с кляпами во рту. Мы так перепугались! Сначала он привез сюда Роуз – я обезумел от ужаса. Затем забрал меня, стало немного легче. Но это так унизительно!

Делия оставила их без ответа, стараясь оценить ситуацию. На одной ее лодыжке крепились кандалы, к которым была приделана цепь примерно в метр длиной. Обернувшись, она смогла коснуться рукой какой-то стены, а в противоположной стороне виднелись черные очертания Мелосов. Роуз продолжала всхлипывать.

– О, ради всего святого, женщина, прекрати нытье! – крикнула Делия, исчерпав свои способности терпеть женские рыдания.

– Как вы смеете! – огрызнулся Мелос. – Моя жена в состоянии шока!

– Ерунда! – выпалила Делия. – Ваша жена разыгрывает из себя объятую ужасом маленькую женушку! Пусть лучше заткнется и даст мне подумать, как выпутаться из этого положения.

Ее он приковал не к стене, а к камню, вделанному в пол, и Делия предположила, что то же самое проделано и с Мелосами. Этому должно найтись объяснение, вероятно, их могут услышать с улицы.

Роуз вновь затеялась хныкать – бесконечный поток слез, которые все лились и лились.

– Заткнись! – прорычала Делия.

Молчание. Как благословенна тишина! Теперь можно подумать. Пораскинув мозгами, она поняла, что надо обследовать оковы на ноге. Подоткнув под мягкое место ночную рубашку, Делия опустилась на землю и обнаружила, что ее лодыжку охватывает стальной обруч. Там, где оба его конца встречались, имелись две закраины, с отверстиями, сквозь которое был продет стальной стержень, согнутый в виде буквы U – висячий замок! Тот, кто соорудил этот наножник, был ограничен в инструментах или возможностях, поэтому все, что он смог, – это изогнуть кусок стали по окружности лодыжки, а затем отогнуть концы под прямым углом и проделать два отверстия, в которые вставил дужку замка. «Но почему, – продолжала Делия размышлять, – нас похитили? Офицера полиции – это я еще могу понять, но зачем двух психиатров? Это имеет какое-то отношение к ХИ, – вспыхнуло в мозгу. – Но какое?» Ее мысли перескочили на Уолтера Дженкинса, но глупо предполагать такое. Он же заключенный и не имеет возможности выйти наружу. «Нет, пока оставь его в покое. Гораздо важнее сейчас понять, как вырваться».

Позади Мелосов была каменная стена – другая, не та, что рядом с Делией. Чета отчетливо вырисовывалась на ее фоне.

– Не смей снова начинать скулить, женщина! – прикрикнула она на Роуз, чье сопенье тут же вновь прекратилось. – Роуз, ты старшая сестра в психиатрической лечебнице и тверда, как армейский сапог! Эти женские штучки есть просто желание произвести впечатление на твоего новоиспеченного мужа и ничего больше, и если он не видит тебя насквозь, то я вижу! Пошевели тем, что у тебя считается мозгами, чтобы придумать, как нам отсюда выбраться. Что на вас надето?

– Ничего, – прошептал Ари Мелос. – Абсолютно ничего.

– Бигуди, – сказала Роуз, шумно сглотнув.

– Вы меня видите? – спросила Делия.

– Да, – ответила Роуз, по-видимому решив сбросить маску слабой женщины. – Вы маленький темный бесформенный предмет на фоне противоположной стены.

– Значит, есть противоположная стена? Вы знаете, где мы находимся?

– Мы внутри стены на территории психиатрической лечебницы, – сказал Ари.

– А! Отсюда есть какой-нибудь выход?

– До сего дня я не знал, что тут имеется вход.

– Хм. Это хуже, – сказала Делия. Она немного подумала. – Роуз, можешь ты бросить мне папильотку?

Последовал шуршащий звук, пауза, затем шлепок – в ногу Делии ударилась бигуди. Вскоре она уже была у детектива в руке, пластиковый цилиндр с дырочками, с одной стороны которого крепилась зажимом пластиковая планка для удержания волос. Делия вздохнула.

– Нет ли у тебя случайно чего-то вроде металлической заколки для волос? – спросила она.

В ответ она обнаружила, что на нее посыпалось с дюжину крупных заколок, три из которых приземлились на натянутую между коленями рубашку. Рьяно схватив одну, Делия впилась зубами в пластиковые подушечки на ее концах. Как только обнажился чистый металл, она сунула заколку в скважину замка. Это была долгая и мучительная борьба, но в конце концов замок поддался. Победно взвизгнув, Делия вытащила дужку замка из отверстий в манжете, затем, в яростном приливе сил, умудрилась достаточно разжать манжет, чтобы высвободить ногу. Она освободилась!

Тяжело дыша, Делия встала в полный рост.

– Я свободна, ребята!

– Теперь освободите нас, – скомандовал Ари Мелос.

– Фигушки! Вы станете меня задерживать, а эта ужасная женщина будет хлюпать носом и скулить. Я вернусь за вами.

– Ах ты, сука! – всхлипнула Роуз.

– От такой слышу.

Чувствуя себя увереннее с каждой секундой, Делия принялась рассуждать.

Из пространства слева от нее распространялась та самая гнилостная вонь; нет, выход не там, этот путь ведет к новым ужасам.

– Он точно паук, приберегающий свою добычу на потом, – сказала она Мелосам, огорошенным ее отказом их освободить. – В самом деле, вы будете слишком меня тормозить, втроем нас снова схватят. Он не вернется так быстро, как я. Тут должен быть выход! Вы нужны ему для какой-то цели, связанной с психушкой, иначе были бы уже мертвы. Если он все же вернется, напрягите мозги.

Роуз снова плакала, но Ари Мелос выслушал Делию.

– Я по-прежнему уверен, что мы внутри стен психиатрической лечебницы, – повторил он, – так что у вас может быть долгая прогулка.

Тьма уменьшилась, значит, глаза Делии все еще приспосабливались. Теперь она вполне отчетливо видела очертания Мелосов. Она рассудила, что всех их поместили внутри круглой башни. Справа сочился слабый свет, и через несколько ярдов пространство сузилось до прохода шириной примерно в два ярда. Держась одной рукой за стену, Делия начала понемногу продвигаться вперед, при этом рыдания Роз делались тише – благодарение Богу!

– Заткнись, тупая корова! – крикнула она. – Чем больше шума ты поднимаешь, тем скорее он вернется перерезать тебе глотку.

Снова наступила тишина. Если повезло, Ари Мелос придушил Роуз.

Делия передвигалась мучительно медленно, так как света не хватало разобрать, что лежит на полу. Это ей приходилось выяснять, используя в качестве зонда собственные ноги, порой натыкаясь на то, что поначалу казалось глубокими канавами и другими опасностями, которые через один шаг оказывались иллюзорными. Чаще попадался гравий, но были также узловатые корни, мертвая листва, панцири насекомых и крысиные скелеты. В одном месте пол был усеян осколками стекла; поняв, что ноги ее теперь порезаны и кровоточат, она продолжала идти, уже не обращая внимания ни на что, и через пару шагов битое стекло закончилось.

Лицо Делии горело, сердце тяжело стучало; весь озноб ушел из ее тела во время этих неистовых и напряженных стараний. Ее гнал вперед невыразимый страх наткнуться на своего похитителя, двигающегося навстречу, чтобы проверить свои трофеи.

А затем она оказалась в округлом пространстве, которое освещалось сверху. Там из стены было вынуто несколько камней, и в отверстия лился солнечный свет. Тут стоял, опираясь на свою подпорку, мотоцикл «Харли-Дэвидсон», на полках были сложены какие-то предметы, а там, где круглая пещера заканчивалась, в обеих стенах виднелись двери.

Которая дверь ведет наружу, а которая в другое помещение? Болезненно жмурясь от света, Делия посмотрела на стену с вынутыми камнями и решила, что это внешняя стена. Стало быть, ее дверь вела к свободе.

Когда она повернула ручку, оказалось, что дверь не заперта. Делия шагнула из нее в густые заросли рододендрона; направо был залитый солнцем пятачок травы. Забыв про порезы, она со всех ног бросилась прочь от своей страшной тюрьмы.

Ее нашел патрульный автомобиль – таких комиссар Сильвестри отрядил целое множество, после того как ему доложили о трагедии в лечебнице для престарелых.

Воскресенье, 7 сентября 1969 года

Уже через несколько минут после того, как экипаж патрульной машины сообщил о произошедшем с Делией, копы наводнили лес вокруг «внешней» двери стены Холломанского института, получив при этом приказ вести себя тише воды ниже травы.

Войти внутрь стены намеревались лишь Кармайн, Эйб, Лиам и Тони вместе с Фернандо и шестерыми отобранными патрульными, но сначала было необходимо срочно вызволить Мелосов. Кармайн взял с собой Эйба и Тони, причем Эйб вместо пистолета держал в руке мощный фонарь, и за пять минут они преодолели то расстояние, на которое Делии потребовался час. Проход составлял в ширину примерно два ярда и расширялся до круглого пространства в тех местах, где над стеной были выстроены сторожевые башни, при этом диаметр круга составлял около семи ярдов. Тот кругляш, где находились две двери, обозначался на планах как сторожевая башня, хотя таковой здесь никогда не было – почему, неизвестно.

Доктор Аристид Мелос и его жена находились примерно в том же состоянии, в каком их оставила Делия, разве что Роуз в ярости брызгала слюной, злясь на Делию, имевшую наглость их оставить. Закутанные в одеяла, они были доставлены в больницу для наблюдения. Затем темп расследования замедлился до уровня, продиктованного командой экспертов-криминалистов, с воодушевлением встретивших перспективу проанализировать нетронутое логово серийного убийцы.

Сам Кармайн вернулся в штаб-квартиру, где, конечно же, застал ожидающую его Делию. Зажмурившись, он впитал в себя всю победную красу Делии Невредимой – нет, Исцеленной. Розовые тапочки в виде кроликов, закрывающие повязки на ее порезанных ступнях. Обтягивающие ноги ярко-желтые колготки, создающие впечатление перезрелых бананов. Короткое платье в оранжевую и зеленую полоску, к которому были пришиты большие атласные синие банты оттенка электрик. О, Господи Боже, спасибо тебе!

– Ты должна отдохнуть дома, – сказал Кармайн, чувствуя, что ему положено это сказать.

– Чепуха! Я прекрасно себя чувствую и полна под самую завязку нежной заботой! Вы сами это видите. Как там Мелосы?

– Они оправятся. Самая тяжелая травма была нанесена их чувству собственного достоинства – ведь их нашли совершенно голыми. Роуз Мелос плакала, не переставая.

– Уж мне ли не знать! – хихикнула Делия. – Я назвала ее глупой коровой. Как считаете, кто нас похитил?

– Очевидно только одно: он обитатель Холломанского института. Остальные предположения не выдерживают критики. Кроме суматохи на Сто тридцать третьем шоссе незадолго до рассвета, не произошло пока что ничего, что встревожило бы сотрудников ХИ, и я пока не намерен ничего рассказывать доктору Уэйнфлит. А также охранникам и надзирателю Ханраану…

– У тебя есть свои подозрения, – проницательно заметила Делия.

– А у тебя нет?

– О да. Уолтер Дженкинс. Но ты никогда с ним не встречался, Кармайн – каким образом ты на него вышел?

– Из чтения научных работ Уэйнфлит. Теперь, когда мы обнаружили его тайный выход, он локализован, но я не хочу раскрывать наши карты, пока не увижу доктора Уэйнфлит, причем при таких обстоятельствах, которые будут выглядеть для Уолтера рутинными. Я знаю, что он вооружен, и это риск, но все же меньший риск, чем вторжение с пистолетами наготове и какофонией шума. Уолтер не какой-то обычный преступник.

Делия поправила бант на груди.

– Что случилось вчера ночью? Почему столько патрульных машин? Мне, конечно, с этим повезло, но…

– Твой похититель задушил трех безобидных стариков в доме для престарелых. Мы понятия не имели, что он вдобавок похитил тебя и Мелосов, – сдержанно ответил Кармайн. – Благодаря тебе мы обнаружили эти двери в стене, и все указало прямо на Уолтера, во всяком случае для меня. Хотелось бы понять, почему он захватил тебя и Мелосов, но это такая же тайна, как и он сам.

– Я уверена, что могу отчасти пролить свет на эту тайну, – заявила Делия. – Он решил, что мы – я в одном отношении, а Мелосы в другом – представляем угрозу для Джесс Уэйнфлит. Она в этом деле центр, основа. Принимая ее за первопричину, я отмотала пленку назад и припомнила, каким невыразимо жутким Уолтер показался мне с самого начала. – Ее передернуло. – Джесс действительно считает его излечившимся, мне же показалось, что по своим действиям и реакциям он напоминает робота. Как это ее огорчило! Но неужели ты извлек это из чтения ее научных работ? Признаю, мне они показались глубокими, как космос, но это же просто научные трактаты.

– О, они представляют собой нечто большее, Дилз. В каком-то смысле они читаются как панегирик. Из них я делаю вывод, что имеет место некое чудо. Когда лечащий врач начинает впадать в лирику так, как Джесс в отношении Уолтера, коп должен насторожиться. – Кармайн бросил на сержанта быстрый взгляд. – Ты хорошо знаешь Джесс Уэйнфлит. Может, она искренне не догадываться о вине Уолтера?

– О да. В этом я уверена. Он ее дитя.

Кармайн подумал, что Делия действительно отменный детектив в полном смысле этого слова; она могла взять группу не связанных между собой фактов и вывести из них умозаключение. Именно по этой причине он дал ей список пропавших женщин, и если последнюю улику нашел он, то только из-за различия в их образовании: он увидел в Джесс нейрохирурга, тогда как Делия видела лишь психиатра. Но дело было еще не закрыто, оно просто натолкнулось на очередную кирпичную стену, одну из тех, которые еще не раз попадутся им на пути. Кармайн и Делия наглядно показали, как люди с разносторонними навыками и образованием могут очень успешно работать сообща. Случайность и везение тоже играли свою роль. Если бы не холостяцкий образ жизни, который Кармайн временно вел ввиду отсутствия жены, у него не нашлось бы времени прочесть все эти научные книги и журналы, насторожившие его в отношении стереотаксической нейрохирургии и исследований. С другой стороны, его чтение не приняло бы такой уклон, не ищи Делия у полицейского художника дополнительной информации о схожести черепов. Услуга за услугу…

Уолтер появился после своей мигрени в воскресенье незадолго до рассвета и нашел Джесс бодрствующей, меряющей шагами свой кабинет.

– Что случилось? – спросил он, принося ей свежесваренный кофе.

Лицо доктора просияло, на нем отразилась вся глубина ее облегчения. Облегчение проявилось и в ее трясущихся пальцах, которыми она приняла кружку.

– О, я так рада тебя видеть! Твоя головная боль меня напугала, Уолтер. Когда ты вчера вечером пошел спать, ты показался мне… о, не знаю… изменившимся.

– Это была очень сильная головная боль. Левосторонняя. Как ты и сказала, я на какое-то время утратил дар речи. А также не мог считать.

Опускаясь в свое кресло, Джесс указала на другое.

– Садись, пожалуйста. Я хочу с тобой поговорить.

Уолтер сел, послушный солдат, глядя ей прямо в глаза, со вздернутым подбородком.

– Ты знаешь, что я сделала, когда произвела на тебе все эти операции, Уолтер? – спросила она.

– Да. Ты меня починила.

– Да, верно, но я имею в виду не это. Ты так далеко продвинулся с того дня, тридцать два месяца назад, когда я провела последнюю операцию! Теперь я могу объяснить все на более сложном уровне, чем прежде. Ты знаешь, что такое короткое замыкание?

– Да, это основа. Электрический ток, который должен течь в электропроводке по предопределенному пути, находит обходной путь, более короткий. Тогда электрический контур перегорает от огромного сгустка энергии, и работа нарушается.

– Мне нравится твой выбор слов. По предопределенному пути – замечательно! – Джесс погрузилась в свой кофе, все еще не вполне оправившись от беспокойной мысли о том, что головная боль Уолтера должна служить ей каким-то предостережением. Но о чем?.. – Так вот, представь себе, что большое количество таких путей внезапно испытали короткое замыкание и что все вместе они составляют целый твой мозг. Из-за массового короткого замыкания возникший сгусток энергии полностью разрушил все проводящие пути в твоем мозгу. Что станет с твоим мозгом, можешь ты мне сказать?

– Он станет не-мозгом.

– Верно. Я взяла тебя, Уолтера с не-мозгом, и поставила много сотен крохотных терминалов по всему пространству твоего не-мозга. Каждый терминал был внутри кластера клеток, которые ты бы назвал батареей. И каждая батарея была соединена проводниками со множеством других точек по всему твоему не-мозгу. Помни, перед этим ничего не работало!

– Я тебя слышу, – твердо сказал он.

– Я поставила новые терминалы, а затем их включила, дав каждому из них крохотнейший импульс электрического тока. Ток прошел через сгоревшие обломки и заново соединил каждую батарею с проводником. Делая так снова и снова, я выстроила новый мозг поверх обломков старого не-мозга. Новый мозг – это новый Уолтер. Уолтер, которого я создала! – пронзительно воскликнула Джесс.

– Ты создала, – отозвался Уолтер деревянным голосом.

– Чертовски верно, я это сделала, Уолтер! Почему? Почему так? Потому что я единственная, кто знает все тайны мозга! Мне просто нужен был каркас, и я нашла его в выгоревшей внутри оболочке твоего не-мозга – идеальная конструкция! Я могла бы называть тебя Уолтером с Джесс-мозгом.

Его верхняя губа приподнялась, выражая неприкрытое презрение.

– Чушь! Полная чушь! Ты говоришь, как с недалеким, тупоумным ребенком. Но я не ребенок, и далеко не тупоумный, – заявил он.

У Джесс вырвался смешок, один из тех непроизвольных, изумленных смешков, говорящих: «Не верю своим ушам», – которые маскируют полный паралич мысли и бывают вырваны у человека колоссальным ударом, грубейшим из потрясений. Она сидела с разинутым ртом, отвисшей челюстью и ошеломленно вытаращенными глазами, глядя на него и не зная, чем возразить.

– Ты говоришь обо мне как о головоломке из детского конструктора, – продолжил Уолтер, – словно бы внутри моего жалкого черепа пустыня после ядерного взрыва. Ты ничего не построила, Джесс! Ты просто имплантировала в мой мозг сдвоенные вольфрамовые микроэлектроды, используя конкретные стереотаксические координаты, которые были указаны в твоем атласе. Затем ты пустила ток по нейронам между двумя кончиками пары микроэлектродов. Это была работа гения, потому что ты знала, куда вставить свои микроскопические электроды и какой силы ток к ним приложить, но все могло увенчаться успехом только в том случае, если бы у тебя имелось бы подопытное животное – Уолтер Дженкинс, маньяк-убийца. Но кто скажет, кому должны быть адресованы похвалы? Тебе, проделавшей ювелирную работу, или мне, хозяину этого мозга? Твоя часть работы закончилась тридцать два месяца назад, когда ты провела последнее нейрохирургическое вмешательство. Это в моем мозгу продолжают открываться все новые и новые проводящие пути. Человек, который сидит здесь сейчас, не имеет к тебе никакого отношения. Человек, которого ты сейчас видишь, это Я-Уолтер.

Джесс вовсе не пришло в голову испугаться. Когда к ней вернулась способность мыслить, она принялась очарованно слушать, пораженная легкостью и осведомленностью, с которыми высказывался Уолтер. Она бы в жизни не отважилась надеяться на нечто близкое к тому, что он сейчас так просто ей демонстрировал, словно павлин, распускающий свой ослепительный интеллектуальный хвост!..

– Твой лексикон поразителен, – проронила она.

– В последнее время я много всего чувствую, Джесс. Я обнаружил то, от чего получаю удовольствие, и то, что мне не нравится, – говорил он смутным, мечтательным тоном. – Если интенсивность чувства превращает любовь в обожание, а неприязнь – в ненависть, тогда до этого я еще не дошел, – хоть и есть одна вещь, которая поднимает меня на вершину блаженства. Все мои чувства принадлежат Я-Уолтеру.

– И это ты выстроил Я-Уолтера, – заключила она.

– Да. И Я-Уолтер боготворит тебя.

Куда он сейчас клонит? Находится ли эта зона по-прежнему в упадке? Определенно, он не испускает никаких эманаций сексуального желания, и это побуждало Джесс предположить, что проводящие пути к его эротическим центрам центральной нервной системы и коры головного мозга либо все еще закрыты, либо по большей части не важны. Подумать только, Я-Уолтер! Это в третьем лице или в первом? В первом…

– Можешь ты описать, что чувствуешь, когда боготворишь меня, Уолтер?

– Я чувствую, что если бы не ты, меня бы не существовало.

– Ты сопереживаешь мне как своему создателю, своему творцу?

Великолепной голубизны глаза полыхнули презрением.

– Нет! Я сам себя сделал, я! Ты дала мне каркас, чтобы на нем строить, Джесс. Разве я не ясно дал это понять?

– Это требует разъяснения в словах, только и всего. Слова первостепенно важны, никогда не забывай об этом! Без слов мы возвращаемся к животным, мы не можем сделать наши нужды, потребности, желания кристально прозрачными. Не забывай, сколько имеется разновидностей «прозрачного», от оконного стекла, запачканного грязью столетней давности, до оконного стекла, протертого пять минут назад. Оба прозрачны, но какая между ними разница!

– Я боготворю тебя также и потому, что ты учишь меня.

– Что ты понимаешь под словом «боготворить»?

– Я готов защищать тебя от всякого зла, я хочу сделать тебя такой счастливой, какой только можно быть.

Джесс почувствовала слабость в коленях, голова ее кружилась. Зная эти признаки, она поднялась на ноги.

– У меня упал сахар в крови, мне нужно съесть завтрак, обед или что там сейчас подают в кафетерии. Можно я обопрусь на твою руку?

Уолтер мгновенно оказался рядом.

– Там все еще завтрак. Идем.

Ожесточенно сопротивляющейся Делии было запрещено остаться на работе, и Кармайн точно знал, как обеспечить подчинение. Он позвонил Руфусу Ингэму, изложил ему вкратце суть того испытания, что пережила Делия, и полчаса спустя усадил ее в руфусовский «Мазерати» у входа в полицейский участок на Сидар-стрит. Нравится ей это или нет – но хотя бы один день она побудет на крепкой привязи.

Закончив с этим, Кармайн снова отправился к двери в стене ХИ, где бригада криминалистов уже сделала много открытий. Внутреннее пространство оказалось прекрасно освещено. Можно было видеть круглую производственную базу Уолтера и узкие коридоры, расходящиеся от нее в противоположных направлениях. Уже обработанный на предмет отпечатков пальцев и других улик мотоцикл, после того как из него слили бензин, отправился в отдел судебной экспертизы для дальнейшего изучения. Командовал тут Эйб.

Он с помощниками нашел полуавтоматический кольт Марти Фейна и запасную патронную обойму, а также коробку пуль сорок пятого калибра.

– Хорошо, что он не посмел держать пистолет при себе, – сказал Эйб, протягивая увеличительное стекло. – Он навел на кончики пуль ртутную амальгаму – прекрасная работа.

Был найден и охотничий нож, отмытый, но все равно несущий следы крови вокруг места соединения рукоятки и лезвия. На полке хранилась теплая черная одежда. Комплект черных кожаных вещей мотоциклиста висел на крючках, забитых в строительный раствор между камнями стены, и на почетном месте – черный шлем. Упаковка бутилированной итальянской воды, различные непортящиеся продукты, аптечка первой помощи, включающая в себя лигатурную иглу и шелковую нить, разнообразные инструменты и самодельный верстак показывали, что Уолтер, возможно, планировал устроить в своей цитадели последний рубеж обороны.

Полицейские устроили сторожевой пост, включая дозорного на верхушке стены, в сторожевой башне, под которой содержались Делия и Мелосы. Если Уолтер появится на подступах к своему убежищу, дозорный позвонит в сигнальный колокольчик (радиосигналы не проникали сквозь стену). На посту за «входной» дверью стояли четверо патрульных полицейских, вооруженных полуавтоматическими пистолетами, а также своими специальными полицейскими револьверами «Смит-энд-Вессон» тридцать восьмого калибра. Сам Кармайн последнее время носил с собой девятимиллиметровую полуавтоматическую «беретту», и Эйб последовал его примеру: более плоская конструкция пистолета была удобнее, чем револьвер с цилиндрическим барабаном, а магазин содержал больше пуль.

– Есть еще кое-что, – сказал Эйб, увлекая Кармайна прочь от оставленных на часах патрульных.

– Что?

– Вот здесь.

Эйб повел капитана по направлению к тюрьме Делии. Теперь освещенный проход был скорее просто мрачным, чем пугающим. Кармайн заметил, что пол из утрамбованной земли был обильно усеян мусором, оставшимся после ста пятидесяти лет заброшенности: скелетами грызунов, пустыми панцирями насекомых, корнями и даже – как они сюда попали? – сухими листьями.

– Надеюсь, ноги Делии хорошо обработали в больнице, – пробормотал Кармайн, обходя дохлую крысу.

– Я позвонил туда, чтобы убедиться, как только увидел все это, – сказал Эйб.

– Молодец.

В импровизированной тюрьме Делии он увидел следы заточения узников – кандалы и цепи, запах мочи. И слабый запах застарелого тления. Он увидел, что проход за этим помещением тоже освещен.

– Что там?

Эйб скорчил гримасу.

– Вишенка на совершенно другом торте, Кармайн.

Еще сотня ярдов – и перед их глазами предстали шесть обезглавленных скелетов, прикрепленных к наружной стене стальными обручами, которые были прибиты прямо к известковому раствору большими гвоздями с плоскими шляпками.

– О господи!

– Женщины-тени, как думаешь? – спросил Эйб.

– Уверен, что это они, – ответил Кармайн. – Они никогда никуда не уезжали, Эйб.

– Пол в курсе того, что здесь находится, но мы пока не пускаем сюда криминалистов – нам хватает Уолтера. Или ты не согласен?

– Нет! Нет, нет… Лишние день или два не сыграют никакой роли. – Глаза его наполнились слезами; он отвернулся от Эйба и судорожно сглотнул. – Им не дали покоя даже после смерти, бедняжкам. «Спускались и поднимались по лестнице, незамеченными»… Конечно, они были зомби, как она могла этого не видеть?

– Она хуже Уолтера, – сказал Эйб. – Их лишили жизни совершенно хладнокровно.

Повернувшись, Кармайн зашагал обратно к круглому помещению под башней, где мог поговорить с Эйбом, не будучи подслушан ни живыми, ни мертвыми.

– Наша стратегия, Кармайн? – осведомился Эйб.

– Сколько сейчас времени?

– Одиннадцать двадцать одна.

– Хорошо. Мы оставляем здесь четырех патрульных на случай, если Уолтер соберется удрать. Он – убийца, который отбывает пожизненный срок, так что, поскольку под угрозой человеческие жизни, будет приказ стрелять на поражение. Фернандо отдал такой же приказ. Такими полномочиями наделил нас сам комиссар. Я прямо сейчас иду повидаться с надзирателем Ханрааном, у меня с ним назначена встреча. Ты, Лиам, Тони и Донни ступайте в «Мейджор майнорс» и пообедайте. Будем надеяться, что надо мной сжалится надзиратель и накормит. Затем, в час дня, встречаемся снаружи, у входа на территорию Психушки. Как только минуем ворота, сразу направляемся в ХИ. Я встречусь с доктором Уэйнфлит, а остальные будут ждать меня у входа. Если появится Уолтер, вы его арестуете – ручные и ножные кандалы, ясно? Если к половине он не покажется, я присоединюсь к вам.

– Будем молиться, чтобы все это поскорее закончилось, – сказал Эйб.

– Я иду обратно в лес. Увидимся в час.

Надзиратель Джеймс Мюррей Ханраан на протяжении многих лет жестоко страдал по прихоти доктора Джессики Уэйнфлит, или по крайней мере так он расписал это Кармайну во время первых желчных минут долгого и страстного повествования. С урчащим от голода желудком капитан покорился необходимости выслушивать бесконечные жалобы, предполагая, что, если не возражать, тирада Ханраана закончится скорее, поскольку жалобщик выплеснет какую-то часть своего раздражения.

– Вот что происходит, когда неопытные госслужащие пытаются совместить две несовместимые вещи! – бушевал надзиратель. – Вместо того чтобы позволить мне надлежащим образом соблюдать максимально строгий режим содержания, меня вынуждают отступать на задний план перед лицом дуры, страдающей навязчивым неврозом! Влияние, которое она приобрела в Вашингтоне, Хартфорде и Холломане, меня озадачивает! Я всего лишь служба содержания ее подопытных животных, поставщик хорошо откормленных объектов ее экспериментов. Говорю вам, эта женщина опасна!

– Я знаю, – кивнул Кармайн, одаряя надзирателя своей самой приятной улыбкой, – но, Джимми, смотри на сегодняшний день как на день избавления, а на меня как на твоего персонального архангела Гавриила. Предоставь дело мне, и ХИ снова займет подобающее ему место. Если предпочтешь действовать независимо – только оконфузишься. Слава богу, у тебя есть друзья, Джимми, и они незаметно действуют в твоих интересах. Доктор Уэйнфлит переоценивает свое влияние, тогда как ты недооцениваешь свое. Посиди спокойно, и все разрешится.

Ответ надзирателя был, вероятно, непроизвольным, но Кармайну он показался чудесным.

– Любите яичный салат?

– Я обожаю яичный салат, – с жаром отреагировал Кармайн.

– Тогда мы можем поесть, пока разговариваем. У меня только сэндвичи с салатом, но хлеб свежий. Если я не поем, то, боюсь, желудочный сок проест еще одну дырку в моем животе.

Порой, подумал капитан детективов, самый обычный вопрос может вызвать наибольший восторг.

– Проверь наличие у себя наилучшим образом изолированной палаты, а также установи строжайший режим, начиная с момента моего ухода, – сказал Кармайн чуть погодя. – Уолтер Дженкинс должен быть взят живым или мертвым – я надеюсь, это будет сделано силами полиции, но если нет, то твоими. Что еще важнее, после того как они его схватят, ты должен будешь обеспечивать соблюдение его изоляции – никаких посетителей, включая Джесс Уэйнфлит.

– Будет сделано, капитан, даю слово.

Джесс и Уолтер все утро провели в кафетерии, затем решили перед уходом съесть и обед. Долгие минуты молчания между ними были совершенно обычным делом, хотя во время этой трапезы скудость их беседы не объяснялась обычными причинами.

Джесс все еще стряхивала с себя последние следы потрясения. Потрясения, вызванного открытием того, как далеко продвинулся Уолтер – и насколько хорошо он скрывал свои успехи. Она не сомневалась, что и сейчас он поведал ей не все. У него явно оставалось еще много тайн, и Джесс умирала от желания их узнать. В каком-то отношении ее эго было столь огромно, что она видела себя могучим солнцем рядом с тлеющими угольками Уолтера; в то же время в другом отношении оно было столь мало, что Уолтер виделся ей в виде сверхновой звезды рядом с ее собственной тусклой луной. Джесс отрицала общепринятое представление о Боге, особенно Боге в образе и подобии человека, – она считала, что Бог есть Вселенная, и, таким образом, она сама является частью Бога. Как тогда, рассуждала она, классифицировать Уолтера, который видит с алмазной ясностью, что создал себя сам? Означает ли это, что Уолтер является Вселенной, Богом? Таким Богом, который сам себя создал, но нуждался для этого в жизненной искре, которую она ему дала?

Уолтер сидел, борясь со знанием, что нечто внутри него исчезает – как будто змея заглатывает собственный хвост, когда ненасытные челюсти и следующие за ними мускулистые кольца уже начинают переваривать и превращать в ничто поглощенные ткани своего собственного хвоста. Но это не имело смысла! Он не знал, что именно происходит, или почему, или где, или как. Он только чувствовал некое ощущение сродни боли, которое в то же время болью не являлось. Где-то внутри него все шло кругом, клубилось и перемешивалось, но Уолтер не имел понятия, какое название, или функцию, или реакцию связать с этим. И все приходили и приходили воспоминания о том экстазе, к которому он постоянно стремился, который хотел испытывать вновь и вновь. И у этого экстаза было имя: Я-Уолтер. Он, Уолтер, служил Я-Уолтеру.

Он издал раздраженное ворчание и провел рукой по охваченному болью лбу, одновременно зажмурившись и стиснув зубы.

– Уолтер! Уолтер! Что с тобой? – окликнула его Джесс.

Уолтер уставился на нее затуманенным, рассеянным взором.

– Голова болит, – сказал он. – Я смотрел в словаре слово «экстаз».

– Это интересное слово. Почему ты решил его посмотреть?

– Я ощущаю экстаз, когда становлюсь Я-Уолтером.

– Расскажи мне сначала, что, по-твоему, означает «экстаз».

– Это когда я поднимаюсь над собой в таком сильном наслаждении, что жажду его повторения снова, и снова, и снова.

– Это реакция внутри твоего тела? Части твоего тела?

– Нет, оно принадлежит духу.

– Когда наступает экстаз?

– Когда я становлюсь Я-Уолтером.

«Регрессирует он или прогрессирует?» – в растерянности спросила себя Джесс.

– Расскажи мне, из чего состоит экстаз, кто такой Я-Уолтер.

– Он наступает, когда я наблюдаю, как в чьих-то глазах гаснет искра жизни, – сказал Уолтер, и единственной эмоцией в его голосе было легкое наслаждение. – Но потребовалось некоторое время, чтобы найти верный способ.

– Что это за верный способ?

– Я обхватываю руками горло и сжимаю, а сам тем временем либо сижу, либо лежу сверху. Тогда эти глаза очень близко, я могу в них всматриваться и наблюдать, как жизнь покидает их. – Он говорил лихорадочно, торопясь со своим объяснением, похоже, забыв, что перед ним Джесс. – Я могу выбираться отсюда и возвращаться, я украл мотоцикл. О, как у меня болит голова! Я нахожу их спящими, я обхватываю руками их шеи и выдавливаю из них жизнь. Экстаз!

Раздавшийся вопль Джесс резко оборвал все разговоры в кафетерии; все лица повернулись в сторону доктора Уэйнфлит, которая стояла на ногах и выла, как собака, и Уолтера Дженкинса, который растерянно и неуклюже пытался подняться со стула.

– Нет! Джесс! Джесс! – восклицал он.

Вой превратился в пронзительные стенания. Уолтер наконец вскочил на ноги, обеими руками держась за голову. Затем, больше не посмотрев в сторону Джесс Уэйнфлит, он выбежал из кафетерия в холл и бросился к пожарной лестнице.

Добравшись до нижней площадки, он, забыв о пожарном выходе, ворвался в парадный вестибюль и устремился к стеклянным дверям. Резкие крики предупредили об опасности маленькую группу детективов, ожидавшую снаружи; они выхватили оружие.

Но до выстрелов дело не дошло. За пять шагов до двери его спина выгнулась, и он издал одиночный пронзительный вопль боли, который прорвался сквозь кирпич и штукатурку здания, словно сквозь бумажную салфетку. Не сбавляя шага, он вдруг ничком повалился на пол и остался лежать там, неподвижный.

Со снятой с предохранителя «береттой» в руке Эйб Голдберг медленно, осторожно приблизился к телу, пытаясь поймать взгляд Уолтера. Был виден только один глаз, и он был уставлен на правую ступню Эйба. Зрачок оказался расширен и неподвижен. Эйб немного расслабился, подошел к Уолтеру вплотную, затем опустился на колени и стал нащупывать пульс на сонной артерии.

– Он мертв, но мы не будем нарушать инструкции, – сообщил Эйб Лиаму и остальным. – Скуем его, как положено. Этот человек болен, и я не хочу рисковать: вдруг он впал в какой-нибудь транс или кататоническое состояние. Скованный, он будет безопасен.

Через минуту подбежал запыхавшийся Кармайн, за ним – надзиратель Ханраан, и они обнаружили Уолтера уже в ручных и ножных кандалах, как было приказано.

На верхней площадке главной лестницы стояли оба Кастильоне, которым было запрещено спускаться; к ним подошел Кармайн.

– Что произошло? – спросил он.

– Это вы нам скажите! – огрызнулась Мойра. – Джесс проводила одну из обычных бесед со своим драгоценным Уолтером, как вдруг впала в истерику. Бог ведает из-за чего! Начала издавать жуткие звуки, будто воющее животное. Она стояла, Уолтер все еще сидел, но, очевидно, он был причиной ее состояния. Он начал подниматься из-за стола с чертовски виноватым видом. Мне кажется, он звал ее по имени, но Джесс не обращала внимания. Тогда Уолтер вскочил и бросился бежать в сторону лестницы. Джесс упала в обморок. Мы отнесли ее в комнату, которую она использует для отдыха, когда задерживается на работе допоздна. Хотя когда она не задерживается?

– Вы дали ей успокоительное?

– Нет. Мы подумали, что ей, возможно, придется отвечать на вопросы.

«А еще вы ненавидите ее самообладание, – отметил про себя Кармайн. – Здесь полно потенциальных директоров ХИ».

Он склонился над перилами лестничной площадки.

– Эйб? Не мог бы ты подойти сюда ко мне? Надзиратель Ханраан? Тысяча благодарностей, но ваше сотрудничество теперь не потребуется. Я позвоню вам завтра с полным отчетом.

Какое бы слово или действие Уолтера ни послужило пусковым механизмом для истерики Джесс Уэйнфлит, она уже оправилась. Впрочем, и Кармайн, и Эйб хорошо понимали, что именно послужило причиной припадка: монстр сообщил своему доктору Франкенштейну, что свободно разгуливает по окрестностям, убивая людей, – причем ради удовольствия, а не по недомыслию.

– Что не меняет нашей первоначальной дилеммы, – сказал Кармайн Эйбу у дверей импровизированной спальни Джесс. – Подходящий ли сейчас момент выложить ей все остальное или же нам лучше сосредоточиться на Уолтере?

– Давай будем действовать по обстоятельствам, – предложил Эйб.

– Согласен. – Кармайн постучался и был приглашен внутрь. Джесс сменила блузку на свежую, такого мрачного серого цвета, какого он никогда на ней не видел, и привела в порядок лицо и волосы. Но ее глаза, обращенные на двух мужчин, казались тусклыми, лишенными обычного блеска, теплоты и каких-либо других чувств. Тем не менее это не были глаза побежденного человека, это были настороженные глаза.

– Я так понимаю, доктор, вы не знали, что творит Уолтер Дженкинс? – мягко спросил Кармайн.

– Верно, – механически произнесла она. – Я понятия не имела.

– Когда вы узнали, это вас ужаснуло? – спросил Эйб.

– Я бы употребила слово «опустошило», лейтенант.

– Он разъезжал на мотоцикле «Харли-Дэвидсон», как мы полагаем, украденном поблизости у кого-то, кто его не хватился, и хладнокровно убил несколько человек. Большая часть его убийств, похоже, явилась результатом психопатической одержимости и была совершена ради забавы, если здесь уместно столь игривое выражение. Его жертвы не сопротивлялись и рады были бы с ним договориться, но, к сожалению, он обнаружил, что наслаждается самим актом убийства. Как только он это в себе открыл, пути назад уже не было, и он уже постоянно стремился убивать, – говорил Кармайн. – Вы полагали, что излечили его от психопатии, тогда как на самом деле излечения не произошло.

– Это доказательство в поддержку моей гипотезы, – чопорно сказала Джесс.

– Если не считать того, что все ваши так называемые доказательства опровергающие, доктор. У вас нет и не было возможности сделать вывод об излечении на основании подтверждающих доказательств. Первая же благоприятная возможность привела к первому убийству. От этого факта не уйти.

– У меня нет причин уходить от чего бы то ни было, капитан. Не моя вина, что Уолтеру Дженкинсу, излеченному или неизлеченному, удалось пробраться на улицы округа Холломан и убивать невинных людей. Это вина системы, которая относится к своему долгу совершенно несерьезно. Я имею в виду, что меры безопасности, призванные держать Уолтера Дженкинса заключенным в месте содержания для душевнобольных преступников, совершенно неадекватны. Всякий, прочитавший мои трактаты по Уолтеру, знал, что его коэффициент умственного развития чрезвычайно высок, а его способность рассуждать гораздо лучше, чем у большинства людей, находящихся на свободе. – Она вскинула голову, глаза ее разгорелись. – Я сегодня была шокирована буквально до безумия, когда узнала, что мой пациент – опасный преступник, приговоренный к пожизненному заключению, – получил возможность бесчинствовать благодаря халатности человека, отвечающего за безопасность в Холоманском институте для невменяемых преступников, надзирателя Джеймса Ханраана!

– Вы готовы сделать официальное заявление в качестве свидетеля этого, доктор? – спросил оторопевший Кармайн.

– Безусловно готова! – выкрикнула доктор Уэйнфлит.

Как зачарованные, Кармайн и Эйб наблюдали, как она на глазах меняет тактику; на ее лице появилась оживленная улыбка.

– А сейчас, с вашего позволения, я бы хотела увидеть своего пациента Уолтера Дженкинса.

Полицейские ей не ответили, лишь переглянулись.

– Я настаиваю! – потребовала Джесс Уэйнфлит сквозь стиснутые зубы.

И снова ответом ей стало молчание.

– Я настаиваю!

Молчание нарушил Кармайн:

– Доктор, Уолтер Дженкинс мертв.

– Вы лжете! – воскликнула пораженная Джесс.

– Доктор Уэйнфлит, какой смысл мне лгать? Уолтер Дженкинс во всю прыть слетел вниз по лестнице в главный вестибюль, сжимая голову руками. Затем он вскрикнул и упал на пол. К тому времени как лейтенант Голдберг подошел к нему, он был мертв. Его тело доставлено в окружной морг для вскрытия. Мы не имеем представления, почему он упал и умер.

Джесс застыла от потрясения.

– Вскрытие?

– Естественно. Этого требует закон, доктор, вы сами знаете.

– Вы не смеете! Я вам не позволю!

Терпение Кармайна лопнуло.

– Мадам, я устал от постоянно чинимых вами препятствий, – сказал он, не без труда сохраняя спокойствие. – Вы можете быть большой шишкой в этом маленьком уголке нашего государственного и муниципального мира, но в деле исполнения моих обязанностей я превосхожу вас по рангу. Так же как и Верховный суд штата Коннектикут, в который я обращусь, если вы будете продолжать мне препятствовать. Труп, о котором мы говорим, принадлежит заключенному, признанному невменяемым преступником и содержавшемуся под стражей как по федеральным нормам, так и по нормам штата. Причину его смерти еще предстоит установить коронеру, он же судебно-медицинский эксперт округа Холломан. Это доктор Густав Феннелл. Если желаете, можете обратиться к нему, чтобы быть свидетелем патологоанатомического исследования с галерки для наблюдателей – ближе вас не подпустят, даже учитывая ваши отношения с покойным. Вот все, что я имею сказать по данному предмету. Это вполне ясно?

Кровь отлила от лица Джесс, а глаза помертвели.

– Спасибо, капитан, мне все ясно, – сказала Джесс Уэйнфлит. – Я только прошу, чтобы вскрытие не начиналось без меня, и позвольте мне поговорить с доктором Феннеллом. Если мою просьбу уважат, его задача облегчится.

– Тогда я предлагаю вам отправиться прямо сейчас. Я попросил доктора Феннелла приступить немедленно.

Это место одновременно было похоже и не похоже на операционную. Поскольку угроза заражения крови отсутствовала, никакие меры предосторожности по сохранению стерильности приняты не были, помимо защиты живых людей в прозекторской, а Уолтер Дженкинс не страдал ни от какой известной инфекции; в сущности, он считался человеком богатырского здоровья.

Его нагое тело лежало на чрезмерно большом и длинном столе из нержавеющей стали, который заканчивался раковиной и водостоком и был окружен достаточными дренажными лотками и ограждениями, чтобы удерживать жидкости от пролива на пол. Тело вымыли, и на нем не обнаружилось никаких видимых повреждений, поэтому создавалось впечатление, что Уолтер Дженкинс спит, если не считать застывшего на лице выражения предсмертной муки.

Помимо Гуса Феннелла и его ассистента, рядом стояли еще двое: техник, который должен был по указанию патологоанатома навешивать бирки на образцы, и Кармайн Дельмонико. С галерки вниз смотрели доктор Джесс Уэйнфлит и Эйб Голдберг. Галерку иногда блокировали от прозекторской набором электроуправляемых стеклянных панелей, но сегодня она была открыта, так что Джесс Уэйнфлит могла говорить с Гусом Феннеллом.

– Одна просьба, доктор Феннелл, – сказала она, прежде чем начались подготовительные мероприятия. – Могу я забрать мозг после того, как вы с ним закончите?

Он нахмурился, чуть откинув назад ничем не примечательное лицо.

– Каковы ваши причины, доктор Уэйнфлит?

– Я провела в общей сложности двести часов – двадцать заходов по десять часов каждый – производя микрохирургические операции на мозге этого человека. Я бы желала произвести полное анатомическое и гистологическое исследование этого мозга, чтобы увидеть, что я могу подтвердить, а что исключить из моей техники, – ровным тоном объяснила Джесс.

– В таком случае, когда я закончу, вы сможете забрать его мозг. Если я найду причину смерти раньше, чем препарирование мозга станет необходимым, вы сможете получить его нетронутым. – Он улыбнулся Джесс, которую не имел причин воспринимать иначе, чем просто коллегу. – Если мне все же придется анатомировать мозг, я постараюсь быть аккуратным.

– Благодарю вас! – искренне сказала Джесс.

– Это очень любопытное вскрытие, – начал свою речь доктор Феннелл, обращаясь к своему лениво вращающемуся магнитофону, – поскольку нельзя пойти коротким путем. Мною получено указание – недвусмысленно установить причину смерти, что означает непременное исследование на предмет обнаружения поверхностных поражений, в частности мест инъекций или царапин, вызвавших кровоподтеки…

Так продолжалось несколько часов – кропотливые исследования кожи тела, скальпа, ногтевого ложа, слезных каналов, слюнных желез и так далее, до тех пор, пока Гус смог категорически исключить внешний фактор, кроме проникновения чего-то через рот. Затем последовал осмотр внутренних органов, многочисленных биологических жидкостей и образцов тканей, которые были отправлены Полу Бахману на предмет обнаружения токсинов; изучение артерий на предмет шумов, жировой или воздушной эмболии, а также исследование вен, лимфатических каналов и узлов, желез внутренней секреции. Тромбы? Отсутствуют. Ровным счетом ничего.

Наконец настал черед головы, удаление тканей лица, чтобы обнажить ротовое отверстие в черепе, и, наконец, рассечение черепа с помощью пилы, чтобы снять огромную крышку, закрывавшую мозг.

– Ах! – воскликнул Гус. – Субарахноидальное кровоизлияние!

После долгого молчания послышался голос Джесс Уэйнфлит:

– Аневризма? Это невозможно!

Из черепной коробки был вынут мозг, поверхность его побагровела, почернела, местами превратившись в бесформенную массу. Гус подвигал массивным увеличительным стеклом над основанием мозга, который держал в руке.

– Я провела на нем все мыслимые анализы! – забормотала Джесс. – Я сделала все, говорю вам! Пневмоэнцефалограммы – артериограммы и правой, и левой сонных артерий – артерии прекрасно наполнялись, превосходное артериальное дерево с каждой стороны! – Она стукнула кулаком. – Аневризмы не было!

– Была, моя дорогая, – мягко сказал Гус. – Посмотрите сами! Видите? На базилярной артерии в районе мозжечка и варолиевого моста – прямо перед тем, как она разделяется на позвоночные артерии, видите? Смазано, но видно. Единственное место, которое плохо наполняется красителем, однако аневризма именно там. Исходя из осмотра областей ниже виллизиева круга, я бы сказал, что имелось эпизодическое крохотное кровотечение перед самой катастрофой. Причина смерти очевидна. Мне не понадобится сам мозг. Вам он все еще нужен, доктор Уэйнфлит?

– Да, – произнесла она устало. – И благодарю вас.

Было девять часов вечера, никто не ел с обеда, а Джон Сильвестри требовал, чтобы ему немедленно доложили о положении вещей. Комиссар собрал Кармайна, Эйба, Пола и Гуса и повел их в «Мальволио» на поздний ужин.

– Первое, в чем я нуждаюсь, – это бурбон с содовой, – сообщил Кармайн.

– И я тоже, – поддакнул Эйб.

– Я человек воздержанный, но давно мечтаю о бокале красного портвейна, – согласился со всеми Гус. – По крайней мере, никто из вас не курит.

Весь во власти любопытства, Луиджи решил сам обслужить столик с тяжелой артиллерией, периодически подсаживаясь к этим важным людям, когда выдавалось окно. Будучи однокашником Сильвестри по Сент-Бернарду (а также его кузеном), он, как все знали, даже под пыткой не стал бы трепаться об услышанном.

После двух восхитительных глотков бурбона Кармайн заговорил:

– Гус, первым делом объясни результаты вскрытия и почему они так огорчили Джесс Уэйнфлит.

– Двести часов нейрохирургии! – хихикнул Гус. – Это поражает воображение. Джесс проделала на Уолтере двадцать операций по десять часов каждая, – как я понимаю, в некой попытке перемонтировать его мозг. Ну так вот: вы не станете вкладывать столько времени, пока не убедитесь, что физически мозг пациента в безупречном состоянии – никаких скрытых опухолей, или рубцов, или аневризм. Аневризмы труднее всего обнаружить, поскольку, для того чтобы увидеть аневризму, требуется сделать опасный анализ – артериограмму. Что такое аневризма? Это слабое место в стенке артерии, вроде пузыря. Покуда кровяное давление остается стабильным, этот пузырь не мешает. Но если давление возрастает, может образоваться крохотная дырочка и подтекать. Если давление поднимется очень сильно, пузырь разорвется и кровь изольется в мозг. Где бы аневризма ни находилась, результатом будет смерть. Джесс делала артериограммы. Это означает, что она вводила иглу, полную красителя, в сонную артерию и наблюдала, как краситель перемещается по артериям мозга. С обеих сторон мозга. Она была убеждена, что у Уолтера нет аневризм – они вообще не очень распространены, и у людей редко встречается более одной. Но аневризма Уолтера оказалась на той артерии мозга, которая не всегда полностью наполняется красителем. Вот почему Джесс ее пропустила, – заключил Гус, маленькими глоточками потягивая свой портвейн. – Весьма неудачно!

– Почему ей так хотелось получить его мозг? – спросил Эйб.

– О, она засядет за микротом[68] и нарежет мозг на такие тонкие ломтики, что папиросная бумага по сравнению с ними покажется кирпичом, – ответил Пол. – Ей хочется узнать, какой эффект произвели те двести часов проведенной ею микрохирургии. Она же ученый.

– Наводящий ужас, – добавил комиссар.

– Дело еще не закончено, – сказал Эйб, – но прежде чем я объясню, что имею в виду, я намерен заказать обед и еще одну выпивку.

Луиджи встал и махнул рукой, прося повторить напитки.

– Делайте ваши заказы, джентльмены. Есть все, только блюдо дня закончилось.

К тому времени как ужин был съеден и заказан горячий шоколад (Луиджи знатно его готовил), полицейские распланировали завтрашний день. Пол сделает анализы биологических жидкостей и тканей после вскрытия Уолтера Дженкинса, Джон Сильвестри удалится в свое орлиное гнездо, Гус вернется к менее срочной работе, а два детектива встретятся с Делией, Лиамом, Тони и Донни в восемь часов утра в кабинете Кармайна.

Понедельник, 8 сентября 1969 года

Делия провела восхитительное воскресенье у Руфуса и Ра, которые обучали ее сочинять остроумные тексты к песням, лимерики и всевозможные дурашливые стишки. Они нашли гениальный способ отвлечь ее от криминальных дел, ведь нельзя заниматься творчеством, задействуя только один сегмент ума; требовалось вовлечение всего интеллекта. И все участники много смеялись, порой чуть не до истерики.

Таким образом, узнав о последних событиях минувшего дня, Делия испытала полнейший шок – настолько сильный, что была рада, что сама во всем этом не участвовала. Она бы ничем не смогла помочь, только сама страдала бы от огромной личной душевной боли.

– Я надеюсь сегодня завершить все это скорбное дело, – сказал Кармайн, закончив пересказ событий. – Доктор Уэйнфлит очень скользкий клиент, мастер превратить, казалось бы, непригодную для обороны позицию в выигрышную. Наша конституция писалась словно специально для нее. Всякий раз, когда мы с ней видимся, она должна быть снова предупреждена о ее конституционных правах, это ясно? Делия, мне жаль, что приходится тащить тебя туда сегодня, но на каждом допросе должна присутствовать женщина, а Джесс слишком умна, чтобы я мог пригласить просто женщину-патрульную. Я знаю, что ты для нее нечто вроде своего человека в суде, но тут ничего не поделаешь. Ты нужна просто для того, чтобы не позволить ей поднять шум, что ее подвергли сексуальному насилию или физическому воздействию. Если тебе необходимо быть в тапочках, то будь в них, хорошо?

– Спасибо, шеф, но мои ноги не сильно поранены. Если я надену толстые носки и длинные брюки, мои черные туфли на низком каблуке будут выглядеть сносно.

– Тогда пойдем.

– Почему вместо меня не Эйб с его командой? – спросила Делия, когда «Форд Ферлейн», ворча, тронулся по направлению к Сто тридцать третьему шоссе.

– Какая ты дипломатка! – оценил Кармайн. – На самом деле это имеет отношение к твоей дружбе с Джесс. Она не любит мужчин. Под этим я не подразумеваю, что она мужененавистница. Это гораздо сложнее, гораздо холоднее. Мужчины для нее – враг в обстановке войны, а она видит себя выступающей на стороне ангелов. Ничто и никогда не смогло бы убедить ее, что она недостаточно квалифицирована, чтобы править миром. Джесс уверена: не будь она женщиной, подавляемой в силу ее пола, она бы им правила. Не знаю, является ли мания величия настоящей болезнью или нет, но она определенно ею страдает. То, что она осудила бы в любом другом, она может извинить в себе как свое неотъемлемое право стоять выше законов, которые сковывают и связывают весь остальной мир. Беда в том, что ее преступления так хорошо скрыты, что ее нельзя призвать за них к ответу.

– Понимаю, – искренне сказала Делия. – Мы должны добиться от нее признания.

– Вот именно.

– Но как?

– Не имею понятия, разве что будем разыгрывать карты по мере их поступления и приготовимся блефовать.

– Нет, давай не думать об этом как о карточной игре, дело слишком сложное. Это фортепьянная соната, которую нам надо сыграть по слуху.

– Ладно, Бетховен, пусть будет фортепьянная соната.

Джесс Уэйнфлит внимательно смотрела сквозь прозрачную стенку стеклянного сосуда, содержащего мозг Уолтера Дженкинса, чувствуя, что двух-трех дополнительных перемен консервирующего раствора будет достаточно. Жидкость в сосуде все еще оставалась красновато-розовой, но полупрозрачной. Джесс надела сверхпрочные резиновые перчатки и стала наклонять сосуд, пока стекающий в ведро красновато-розовый ручеек не превратился в струйку, затем опять наполнила сосуд и снова вгляделась в него. Получился гораздо более бледный розовый цвет, который еще потемнеет, но позже, и при этом все равно не достигнет той же цветовой глубины, что и предыдущий.

Основание мозга было наверху, и от его кровеносных сосудов и тканевых оболочек остались только длинные, тонкие нити и лохмотья. И там, насколько Джесс могла определить, был виллизиев круг – блистательный внутренний предохранительный клапан мозга, который в случае перекрытия кровоснабжения одной стороны мозга позволяет крови из ненарушенной стороны перейти через это кольцо из крохотных мостиков и попасть на голодающую сторону. То, что положение виллизиева круга было сейчас так трудно определить наверняка, объяснялось разрывом аневризмы базилярной артерии, проходившей от задней части виллизиева круга к верхушке спинного мозга.

Должно быть, кровяное давление Уолтера сильно подскочило. Когда аневризма разорвалась, кровь из нее под большим давлением устремилась частично вниз, к кости, частично вверх, в мягкий, как масло, мозг, у варолиева моста и продолговатого мозга. Все ядра центральной нервной системы, которые управляли сердечным ритмом, дыханием и другими функциями организма, этой струей оказались раздроблены в месиво. Уолтер умер, крича от боли, потому что именно так умирают жертвы субарахноидального кровоизлияния.

И Джесс ужасно горевала – едва сознавая, почему или о чем. Уолтер никогда не был ее возлюбленным, даже в воображении. Она подумала, что он в гораздо большей степени являлся ее ребенком, ее творением. Пусть не выношенным ее утробой, но дитя ее ума, она выносила его путем двадцати отдельных операций, благодаря которым он превратился из буйного маньяка в существо, ограничиваемое и определяемое мыслью. Смерть Уолтера словно бы умертвила ее саму. Великий эксперимент был оборван недомоганием, о существовании которого она и не подозревала. Аневризмой!

Слетались стервятники: Мелосы, Кастильоне, Джим Ханраан… Чтобы не видеть ухмылок на их лицах, Джесс позвонила каждому из них вчера ночью, чтобы сообщить о непредвиденной аневризме Уолтера, ясно давая понять, что такое случается и никто в этом не виноват. Те из них, у кого имелись медицинские дипломы, поняли намек сразу, а несведущие вскоре были просвещены. Джима Ханраана ждут большие неприятности из-за тайных дверей в стенах, огораживающих Психушку, а в самом ХИ никто не обладал достаточным влиянием, чтобы сбросить Делию с поста.

По-настоящему критическим моментом был единственный непреложный фактор: время, годы, возраст – любое название подойдет.

«У меня нет времени, чтобы начать все заново. Мне почти пятьдесят лет, и смерть Уолтера как в теплой ванне перерезанное запястье. Моя энергия утекает, как горячие потоки муссонных ливней, впитывающиеся в бесплодную землю.

О, зачем мы живем, если наше время так коротко, так горестно недолго? Я слишком стара, чтобы проделать все это снова! Моя сверхновая звезда погасла, не успев разгореться, превратилась в тусклого коричневого карлика. Я потерпела крах».

Затем Джесс кое-что вспомнила и позвонила в ХИ.

– Боюсь, я не смогу приехать сегодня, – сказала она своей секретарше, безропотному созданию по имени Дженни Маркс, которая долгое время занимала подчиненное положение по отношению к Уолтеру Дженкинсу и определенно не станет проблемой сейчас. – Если вдруг понадоблюсь полиции, скажите им, что я дома и буду рада встретиться с ними здесь в любое время.

Да, так-то вот. Аневризма!

Как у большинства ученых, выбравших уединенную жизнь, дом Джесс Уэйнфлит был сосредоточен вокруг комнаты, которую она называла своей библиотекой, хотя ее редкие посетители никогда не видели этого помещения. Их она размещала за обеденным столом в кухне.

Библиотека была от пола до потолка уставлена полками и снабжена приставной лестницей с широкими ступенями и перилами, закрепляемой на полу. В комнате стояли так называемое откидывающееся кресло для отдыха, стул с прямой спинкой, письменный стол с офисным креслом, два пристенных столика и два пюпитра на колесиках – на одном лежал стереотаксический атлас мозга. Пол был покрыт черным ковром, в потолок вмонтированы лампы дневного света из молочного оргстекла. Когда прибыли Кармайн и Делия, Джесс провела их прямо в библиотеку.

В комнате появились два дополнительных предмета мебели: пара строгих стульев с жесткой спинкой, помещенные по другую сторону письменного стола.

– Пожалуйста, присаживайтесь, – сказала она, занимая офисное кресло.

Делия села; Кармайн сначала немного прошелся по комнате, осматриваясь с вежливым и благоговейным интересом.

– Все, от Вольтера до Фукидида, – улыбаясь, отметил он. – И подборка «Сайентифик Америкэн», переплетаемая в кожу год за годом. Я делал то же самое до женитьбы, после чего уже не мог себе это позволить.

– Семейное блаженство компенсировало вам боль потери, капитан?

На его лице отразилось искреннее изумление.

– Боже мой, да! С лихвой. Я все еще могу позволить себе годовую подписку, и к тому времени как мои сыновья смогут дотягиваться до полок, где стоят журналы, они начнут вытаскивать их, чтобы читать, а не чтобы рвать.

– Чудо! – воскликнула Джесс.

– Простите?

– Вы – думающий родитель, роскошь, которой я никогда не имела.

– Я бы скорее назвал думающего родителя необходимостью, чем роскошью.

– И чем могу я быть полезна Холломанской полиции?

– Почему ты забрала их головы? – спросила Делия, ставя на стол магнитофон с уже вращающимися катушками.

На сей раз изумилась Джесс.

– О, право! – раздраженно воскликнула она. – Все, что мне требовалось от несчастных созданий, это их мозги, а несравненно легче извлечь мозг неповрежденным, если к черепу не прикреплено остальное тело.

– Марго Теннант была первой, задолго до того, как на сцене появился Уолтер, – сказала Делия нейтральным тоном. – Быть может, ты объяснишь нам, что с ней произошло? Я имею в виду, с самого начала. Откуда она явилась?

– Повторяю вам снова, она была частной пациенткой из другой страны, переданной мне на лечение ее родственниками, у которых не осталось средств на ее лечение, и им стало уже безразлично, что с ней произойдет. Я повторяю, все Женщины-тени, как ты так метко их назвала, были из разных мест.

– Нам очень поможет, если ты сообщишь нам свой источник, Джесс, а также больше расскажешь об Эрнесте Лето.

– О, уверена, что помогло бы, но, к сожалению, не смогу этого сделать. Современные власти так затрудняют людям избавление от невыносимого бремени, потому что, похоже, не испытывают ни йоты мучений или неудобств, связанных с заботой о безнадежных. Все, что их интересует, – это клочки бумаги, а клочки бумаги неизбежно спускаются в сортир. Мне ведомы эти мучения, ведомы неудобства. Поэтому я отказываюсь присоединиться к бюрократическому сговору. Вы узнаете лишь то, что я предпочту вам сообщить, и ничего больше.

– Тогда давайте посмотрим, что вы предпочтете нам сообщить, – согласился Кармайн. – Вы заполучили Марго Теннант. Что вы сделали дальше?

– Она стала первым из шести опытов по нейрохирургической технике префронтальной лоботомии. Это вы знаете, потому что я уже описала вам операцию. Однако я отслеживала прогресс каждой пациентки на протяжении шести месяцев ее жизни на квартире. В конце этого срока я помещала в квартиру ее фотографию, что служило пусковым сигналом, сообщающим ей, что пора уходить. Она подчинялась, немедленно оставляла квартиру и приходила в этот дом. Я отправлялась на ту квартиру и приводила все в порядок, зная, что у меня есть шесть недель отсрочки. – Джесс закурила сигарету и продолжала: – Я возвращалась сюда и приносила мой объект в жертву, вводя ей в мозг через обе сонные артерии мой собственный фиксирующий раствор. Смерть наступала моментально. Как только объект был мертв и фиксирующий раствор успевал заполнить все ткани мозга, я ампутировала голову, а затем удаляла мозг. – Вы должны понять, что без принесения моего подопытного животного в жертву я бы не узнала ничего. Но после изучения эффекта своего нейрохирургического вмешательства все необходимое становилось мне известно. И я была совершенно права. Шести объектов оказалось достаточно.

Никогда еще во время расследования тошнота не подступала к Делии так близко, как сейчас; она почувствовала, как у нее пересохло во рту, ощутила первый предупреждающий позыв и с трудом удержалась от рвоты. Однако победного чувства не испытала. «Да человек ли вообще эта Джесс Уэйнфлит? Невозмутимая, бесстрастная, безжалостная… А я еще находила удовольствие в общении с этой женщиной! Она мне нравилась!»

– Как вы избавлялись от тел? – спросил Кармайн.

– Я купила огромный морозильный ларь – он до сих пор стоит в подвале. После моего фантастического успеха с Уолтером я четырежды привозила его сюда, в мой дом, чтобы забрать первые четыре замороженных тела. Эта задача была выше моих физических возможностей, но никто не проверяет мою машину, когда я въезжаю в ХИ. Я не знаю, что Уолтер сделал с телами, включая последние два, которые я передала ему незамороженными и, так сказать, прямо на месте. Предполагаю, что он где-то их похоронил.

Кармайну тоже было нелегко переварить эту степень полнейшего хладнокровия, и какая-то часть его сознания скорбела за Делию – бедную обманутую, преданную Делию! От этого становилось больно. От остального тошнило.

– Вы хотите сказать, доктор Уэйнфлит, что вы намеренно использовали обитателя лечебницы для того, чтобы скрыть свою личную деятельность? – спросил он.

– Да, да! – выпалила она разъяренно.

– Их черепа отсутствуют, – напомнил Кармайн.

– Знаю! Я велела Уолтеру разломать их тисками, затем размолоть куски в порошок. Он боготворил меня, – прибавила Джесс доверительным тоном, – абсолютно боготворил меня!

– Доктор Уэйнфлит, я должен арестовать вас по обвинению в шести убийствах первой степени. Все, что вы скажете или сделаете, может быть записано и использовано против вас в суде. Вы имеете право на юридическое представительство, – произнес Кармайн.

Из объемной сумочки Делии появились наручники; Джесс Уэйнфлит протянула ей запястья, не возражая даже тогда, когда ей завели руки за спину, чтобы защелкнуть браслеты.

– Я не думала, что ты сдашься без боя, – сказала Делия.

– Будь я лет на десять моложе, я бы боролась всеми известными закону способами, – криво усмехнулась Джесс. – Но я слишком стара, чтобы повторить все сначала, даже если бы у меня был еще один Уолтер. Однако у меня его нет. Уолтер был редкой птицей.

– Такой, о которой мир не пожалеет, – заметил Кармайн.

«Так же, как не пожалеет он о вас, доктор Уэйнфлит, – мысленно прибавил он. – Я затрудняюсь определить, кто из вас был худшим чудовищем: Уолтер или вы. Каким бы он ни был, он стал жертвой обмана – вашего обмана. Вы использовали его способность к убийству, чтобы скрыть ваши собственные преступления, а затем посмели осудить его за то, что он находил в убийстве удовольствие».

К полудню все закончилось.

Доктор Джессика Уэйнфлит находилась в той самой много повидавшей одиночной женской камере, с постоянно приставленной надзирательницей, которая была при ней даже во время посещения туалета. Лейтенант Верджил Симс поклялся, что во время его дежурства не будет никаких самоубийств.

– Будь я проклят! – сказал комиссар Сильвестри своим капитанам за обедом в орлином гнезде. Его сияющие черные глаза перемещались с Кармайна на Фернандо и обратно, при этом в них светился скупой юмор, что казалось почти невероятным. – Это было жуткое и отвратительное дело с начала и до конца, парни, не говоря уже о двух делах, вроде как слившихся в одно. Как говаривала моя тетка Аннунциата: «От грехов плоти труднее всего избавиться». Я знаю, что сейчас только обед, и обычно в этот час мое орлиное гнездо сухо, как бочаг в засуху, но сегодня, джентльмены, я чувствую желание предложить вам бокал выдержанного коньяка.

Охотно, без всяких возражений, джентльмены приняли эту редкую похвалу.

– А сегодня вечером, – продолжил Сильвестри, побалтывая коньяк в бокале, – мы все приглашены в Басквош-мэнор на обед, с женами и детьми, вплоть до новорожденных. Старшим детям продемонстрируют на экране новые фильмы, а младшие увидят концерт в стиле пантомимы. Младенцам споют колыбельные.

– Вот это я называю цивилизованным подходом, – широко улыбнулся Фернандо; он был отцом десятилетнего мальчика, восьмилетнего мальчика и пятилетней девочки, так что приходящие няни были вечной головной болью.

Несмотря на еще полностью не изжитый мрачный привкус, связанный с Иви и Джесс, в тот вечер в Басквоше собралась веселая компания. Ребятишек похитили искусные затейники, угодившие даже самым капризным из них, а это означало неожиданную свободу для родителей, которым подали самые изысканные кушанья и напитки. Руфус играл Шопена, Ра пел русские народные песни голосом, изменявшимся от сопрано до баса, а затем все уселись в кружок в удобных креслах поболтать.

Кармайн участвовал, но как сторонний наблюдатель. Редкая привилегия для человека из большой и дружной семьи. Братья Карантонио, подумал он, неуловимо изменились – по словам Делии, благодаря единственному доброму делу Джесс Уэйнфлит. Она велела Руфусу перестать заглаживать преступления их отца, и они с Ра увидели в этих словах логику. Руфус, конечно, флиртовал с Делией, тогда как Ра завладел необычным дуэтом – Бетти Голдберг и Глорией Сильвестри. Нет худа без добра, и благодаря всему произошедшему Ра и Руфус обрели более прочную жизненную основу.

С приятно наполненным желудком Кармайн откинулся в кресле и слушал, как Джон Сильвестри распространяется на тему психиатрических лечебниц.

Должно быть, он уснул, и Сильвестри сочувственно удалился прочь, чтобы дать ему спокойно подремать. Кармайн подскочил, когда на плечо ему легко опустилась чья-то рука.

– К телефону, капитан, – сказал Ра.

Кармайн встал и последовал за Ра по одному из коридоров особняка в нефритово-зеленую и лимонно-желтую комнату, где на столе лежала снятая с рычажка трубка.

– Дельмонико! – рявкнул он, недовольный, что его потревожили.

– Кармайн, слушай, – сказал возлюбленный голос. – Только не смей спорить! Я хорошо себя чувствую, я отдохнула, я в приподнятом настроении, я откормилась, и я до смерти по тебе скучаю. Мальчики отчаянно тоскуют по Фрэнки и Уинстону. Я лечу домой сегодня ночным рейсом. Позвоню тебе из аэропорта Кеннеди.

Щелк!

Растерянно моргая, он вышел в холл.

– Все в порядке? – с тревогой спросил Ра.

– Моя жена прилетает ночным рейсом.

– По этому поводу, – заметил Ра, – надо выпить.

Примечания

1

Омлет с луком, сладким зеленым перцем и ветчиной. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Под псевдонимом Джон Доу подразумевается неопознанное тело. В случае если тело принадлежит женщине, используется термин Джейн Доу, если младенецу – Бэби Доу. В больницах англоязычных стран так называют пациентов, чьи имена по каким-то причинам (амнезия, кома, отсутствие родных и близких, которые могли бы назвать имя пациента) неизвестны.

3

Способ совершения преступления.

4

Коронер – должностное лицо округа с медицинским образованием, расследующее случаи смерти человека, погибшего предположительно насильственной смертью или при вызывающих подозрение обстоятельствах.

5

Герой повести Р.Л. Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда».

6

Отсылка к книге К. Маккалоу «Неприкрытая жестокость».

7

Вымышленный персонаж, герой одноименной серии комиксов о летчиках Второй мировой войны.

8

Вымышленный супергерой, персонаж комиксов, провозглашенный в своих приключениях «сильнейшим в мире смертных».

9

Остров Эллис, расположенный в устье реки Гудзон в бухте Нью-Йорка, был самым крупным пунктом приема иммигрантов в США, действовавшим с 1892 по 1954 г.

10

Дословно фамилия «Рамсботтом» звучит приблизительно как «Бараний зад».

11

Мэй Уэст (1893–1980) – американская актриса, драматург, сценарист и секс-символ, одна из самых скандальных звезд своего времени.

12

Фешенебельная нью-йоркская гостиница «Уолдорф Астория».

13

Американский актер, пользовавшийся широкой популярностью в конце 1950-х и начале 1960-х годов.

14

Улица в центральном Лондоне, известная главным образом фешенебельными мужскими портными.

15

Ньюпорт – город, центр одноименного округа штата Род-Айленд. Знаменит как популярное место летнего отдыха, а также своими виллами, известными как Мансионы Ньюпорта.

16

Стиль эпохи Регентства – английский ампир в архитектуре и мебели (конец XVIII – начало XIX в.).

17

Название района г. Нью-Йорка в центре Манхэттена, известного как центр пошива модной женской одежды.

18

Этель Мерман (1908–1984) – американская актриса и певица, одна из самых знаменитых бродвейских исполнительниц XX века.

19

Сара Сиддонс (1755–1831) – знаменитая британская актриса.

20

Устаревший эвфемизм для обозначения полового члена, аналогичный современному «Дик».

21

Лига плюща – ассоциация восьми частных американских университетов, расположенных в семи штатах на северо-востоке США и отличающихся высоким качеством образования.

22

Сунь Ятсен (1866–1925) – китайский революционер, основатель партии Гоминьдан, один из наиболее почитаемых в Китае политических деятелей. Чан Кайши (1887–1975) – военный и политический деятель Китая, возглавивший Гоминьдан после смерти Сунь Ятсена; президент Китайской Республики, маршал и генералиссимус.

23

Вкратце правило гласит, что если человек по причине какого-либо психического заболевания во время совершения правонарушения не понимал разницы между правомерным действием и неправомерным или не знал, что совершаемое им действие неправомерно, то он не может нести ответственность за свои поступки.

24

Персонаж популярного комикса «Принц Вэлиант во времена короля Артура», носивший волосы до плеч.

25

Согласно скандинавской и немецкой мифологиям Вальгалла – место посмертного обитания павших в битве героев, доставляемых туда воинственными девами – валькириями.

26

Комедийный бродвейский мюзикл 1946 г. В русском переводе одноименный фильм назывался «Энни получает ваше оружие».

27

Джером Роббинс – американский хореограф и режиссер. Боб Фосс – американский кинорежиссер, хореограф, сценарист и актер.

28

Артур Сандерсон – основатель одноименной компании (1860 г.), приобревшей мировую известность в сфере дизайна интерьера.

29

Французские ковры и гобелены, производство которых началось в середине XVII в. в округе Обюссон.

30

Разрушение миелинового слоя нервных волокон.

31

Замшевые ботинки до лодыжки на резиновой подошве, имеют две, реже три пары отверстий для шнурков.

32

Сибарис, или Сибарида – известный в древности греческий город в Лукании, основанный ахейцами и трезенцами около 720 г. до н. э. Считается, что богатство приучило жителей Сибариса к изнеженному образу жизни, так что слово «сибарит» вошло в пословицу и стало нарицательным обозначением человека, живущего в роскоши.

33

Гедонизм (от греч. «наслаждение», «удовольствие») – этическое учение, согласно которому удовольствие является высшим благом и целью жизни.

34

Флэш Гордон – вымышленный персонаж одноименного научно-фантастического комикса.

35

Столица штата Коннектикут.

36

В США – последипломная больничная подготовка врачей, предусматривающая специализацию в течение одного года интерном и в течение трех-пяти лет резидентом.

37

Цитата из романа в стихах «Мармион» В. Скотта.

38

Город в Бельгии, главный город провинции Фламандский Брабант.

39

Нотариально заверенное заявление.

40

Лозунг негритянского движения в США, выдвинутый в июне 1966 года в поддержку требования самоопределения черного населения страны и предоставления афроамериканцам равных гражданских прав с белыми. Будучи неоднозначным, этот лозунг воспринимался разными политическими силами по-разному: от требования политического равноправия негритянского населения до захвата всей власти в стране – и соответственно по-разному использовался различными политическими силами. Отражал стремление укрепить позиции в местных органах власти, особенно в районах гетто.

41

Тип коттеджа, первоначально характерного для Новой Англии в XVII–XIX вв., двухэтажного с фасада и одноэтажного с тыла, с двухскатной крышей, имевшей длинный скат в сторону одноэтажной части и конек, сдвинутый к передней части.

42

Американская актриса, звезда немого кино и секс-символ 1920-х годов.

43

Санкюлот (фр.) – революционер, республиканец, презрительное прозвище, данное во время французской революции 1789 г. аристократами мелким буржуа и ремесленникам, носившим длинные брюки вместо аристократических коротких штанов до колен – кюлотов.

44

Персонаж романа Ч. Диккенса «Повесть о двух городах», ярая приверженка французской революции.

45

Популярный в США и Канаде тип бутерброда, изготавливается из болонской колбасы на белом хлебе, сдобренной майонезом, горчицей и кетчупом.

46

Игристое вино, производимое в США.

47

Джон Китс (1795–1821) – поэт младшего поколения английских романтиков.

48

Строки из стихотворения Дж. Китса «Ода соловью».

49

Неизвестная земля (лат.).

50

Квонтико, штат Виргиния – крупнейшая база Корпуса морской пехоты США.

51

Вскрытие просвета трахеи с подшиванием краев разреза трахеи к краям разреза кожи для образования трахеостомы.

52

Собрание схематических или фотографических изображений последовательных срезов головного мозга человека или животного, предназначенное для определения положения различных структур мозга в системе стереотаксических координат.

53

Прозвище Нью-Йорка.

54

habeas corpus (лат., буквально «ты должен иметь тело») – распоряжение суда о передаче арестованного в суд для решения вопроса о законности его ареста.

55

Ричард Филлипс Фейнман – выдающийся американский ученый, один из создателей квантовой электродинамики.

56

Копия плоских оригиналов документа, изготовленная фотографическим способом в виде микроформы на прозрачной форматной фотопленке с последовательным расположением кадров в несколько рядов. Для чтения используются специальные проекционные аппараты, создающие на встроенном экране увеличенное в 5–20 раз изображение одной или пары страниц. Микрофиши также можно читать с помощью фотоувеличителя, диапроектора или сильной лупы.

57

Герой одноименного американского фильма ужасов 1954 г.

58

Голливудские кинозвезды 30–50-х гг.

59

Официальный праздник и нерабочий день в США, отмечаемый в первый понедельник сентября.

60

Прием с чаепитием, в котором участвуют королева и члены королевской семьи.

61

Капитолий штата Коннектикут – расположен в городе Хартфорд, столице штата Коннектикут. Здесь происходят заседания Палаты представителей штата и Сената штата, там же находится офис губернатора.

62

Американская верфь, кораблестроительное подразделение корпорации «Дженерал Динамикс», в течение века является ведущим предприятием по строительству подводных лодок для Военно-морских сил США.

63

Певческий коллектив, использовавшийся во время представления трагедий и выполнявший роль общественного мнения. Древнегреческий хор всегда пел в один голос, либо без сопровождения, либо под кифару.

64

Части мозга.

65

Американский научно-популярный журнал.

66

Генри Спенсер Мур (1898–1986) – британский художник и скульптор.

67

Руб Голдберг (1883–1970) – американский карикатурист, скульптор, писатель, инженер и изобретатель. Более всего известен серией карикатур, в которых фигурирует так называемая машина Руба Голдберга – сложное, громоздкое и запутанное устройство, выполняющее очень простые функции.

68

Прибор для изготовления микросрезов.

Content

Колин Маккалоу
Плотский грех

Примечания