Грегори Самак

Тайная книга

© Ефимов Л., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Луи-Элиасу, Раффаэле и Стефани

Я иду вперед с уверенностью сомнамбулы по пути, начертанному для меня Провидением.

1

21 декабря 1943 года

Ребенок передвинул белого коня на g3 и в тот же миг заметил, что через два хода неизбежно получит мат. Защититься невозможно. Однако выбора не было. Другие, даже те, кто был старше, наверняка зарыдали бы или еще как-нибудь проявили свое отчаяние, но он остался холоден, как мрамор, и лишь пристально глядел в ледяные глаза противника, словно завороженный их голубым блеском.

Офицер в темной шинели криво ухмыльнулся. Потом сплюнул черную от жевательного табака слюну на припорошенную снегом землю, под ноги охранников и узников.

О том, что победа за ним, ему было известно еще три хода назад…

И он двинул надменным жестом своего ферзя через три клетки, на h3.

Шах.

Ребенок почувствовал, как ему перехватило горло. Во взглядах зрителей, к кому бы они ни относились, к расе господ или недочеловекам, заключенным в лагере, промелькнул ужас, потому что все осознали безнадежность положения.

И все же мальчик упорно старался найти выход. Но выхода не было, и его лицо побледнело.

– Ходи! – рявкнул офицер.

Ребенок вздрогнул. На его глаза навернулись слезы.

– Ходи! – повторил офицер в бешенстве.

Тогда мальчик лихорадочно двинул своего короля: единственная, роковая возможность.

Нацистский офицер растягивал удовольствие, приберегая театральный эффект напоследок. Выпрямившись на стуле, он с рассчитанной медлительностью поставил черного ферзя перед белой пешкой на g5.

Шах и мат.

Ему даже не пришлось отдавать приказ: его люди сразу же схватили проигравшего. Затем, как и было предусмотрено, прижали правую руку ребенка к столу. Мальчик напрасно умолял, пытаясь избежать своей участи: никто не заступился за него.

Один из двух охранников, тот, кто был выше ростом, вытащил стальной тесак с тупым лезвием. Маленький мученик закричал и стал вырываться как одержимый. А хищник тем временем смаковал победу. Достал новый кубик жевательного табака и бросил себе в рот, не сводя глаз со сцены.

Палач оперся о край стола и одним махом отрубил ребенку указательный палец, раздробив кость посредине.

Мраморную шахматную доску залило струей алой крови.

Свидетели этой сцены разделились: одни испытывали злорадство, другие тошноту; но вопли кричавшего от боли ребенка в лагере № 1 слышали все.

Издалека донеслась очередь энного расстрельного взвода, прикончившая семью, уже измученную бесконечным путешествием…

А из-за отрубленного пальца, упавшего на грязный и зловонный плац главного лагеря, с омерзительной жадностью дрались собаки.

I

Rex[1]

2

Первая половина XXI века Вена, Австрия

Элиас был одиноким пожилым человеком. У него, как и у большинства людей его возраста, были свои привычки и нелепые маленькие причуды, а также смутное ощущение, что жизнь прожита недостаточно полно. Он с особой тщательностью раскладывал и расставлял личные вещи. В его платяном шкафу висели безупречно выглаженные рубашки, а обувь была распределена по цветам и начищена до блеска с таким усердием, что это граничило с одержимостью.

Однако было в старике и кое-что таинственное. В важные моменты своей жизни он бессознательно воспроизводил один и тот же ритуал: беззвучно пробегался пальцами правой руки по клавишам воображаемого фортепьяно, принадлежавшего только ему. И даже через тридцать с лишним лет после смерти жены он по-прежнему накрывал стол на двоих.

* * *

Его фамилия была Эйн. Он происходил из большой и старинной еврейской семьи из Восточной Европы, но вся его родня исчезла в катастрофе войны и отныне полностью принадлежала прошлому.

Элиас и его сестра Елена оставались последними, кто носил эту фамилию, но оба были бездетными, а теперь к тому же и стариками.

К началу XXI столетия у них сохранились лишь смутные воспоминания о том, что когда-то рассказывал их отец, а до него отец их отца – далекие отголоски минувшего золотого века.

Но Элиасу досталось от того времени и кое-что материальное: старинная музыкальная шкатулка, которой он дорожил больше всего на свете. Ее в детстве подарила ему мать.

Шкатулка была из кедрового дерева с перламутровой инкрустацией. Ее механизм, спрятанный за вторым дном, заводился с помощью маленькой стальной рукоятки на боковой стенке. И спустя столько лет он все еще превосходно исполнял знаменитую мелодию Рахманинова из «Рапсодии на тему Паганини», opus 43. Это была его любимая вещь.

Все наследство Элиаса ограничивалось содержимым этой шкатулки. Под крышкой с шахматными мотивами открывалось внутреннее, затянутое потертым пурпурным бархатом пространство, вмещавшее стариковские сокровища: три семейные фотографии с обтрепанными уголками, золотое обручальное кольцо, пачка писем и неисправный пистолет «Люгер».

Это оружие он унаследовал от отца и хранил его как реликвию, в память об ужасных временах, пережитых его родными.

Элиас ничего не смыслил в политике. Впрочем, он был также не слишком общителен. Его нелюдимость окончательно одержала верх, когда ему было тридцать три года. Он тогда потерял Анну, супругу, единственную спутницу жизни, так и не подарившую ему ребенка. Обручальное кольцо, пролежавшее в шкатулке больше тридцати пяти лет, было его собственным.

Он долгие годы провел в Вене, где служил в большой страховой компании Майера, день за днем добросовестно исполняя свою работу и не привлекая к себе внимания.

Казалось, что он до конца исполнил свое предназначение – быть человеком простым и незаметным. И, оказавшись на пороге семидесятилетия, желал лишь одного: уйти на покой, уехать подальше от этого города и как можно дольше дожидаться момента, когда ослабевшее тело окончательно ему изменит и станет добычей смерти.

Он откликнулся на объявление о продаже дома. Венский агент по недвижимости с Райнергассе предлагал приобрести по сходной цене скромное жилище в Верхней Австрии, в Браунау-на-Инне, маленьком местечке на австро-германской границе.

Конечно, лето там было удушливо-жарким, а зима суровой, но вокруг простирались обширные леса, благоприятные для одиноких прогулок.

Кроме того, дом с охристым фасадом и белой окантовкой окон обладал собственной душой. Как ему сказали, он был построен больше двух веков назад для таможенного инспектора. Расположенный на окраине городка, дом словно бросал вызов годам. Наверняка уборщица потратила не один час, чтобы придать ему презентабельный вид. Хотя ей так и не удалось скрыть обшарпанность стенной обшивки и лакированных поверхностей. Вместе с домом Элиас приобрел ради удобства и находившуюся в нем старинную мебель.

Согласно объявлению там было по меньшей мере шесть комнат. На антресольном этаже находилась кухня со старой угольной плитой и массивным деревянным столом. Рядом была маленькая гостиная, куда Элиас сразу же поставил коричневое бархатное кресло с «ушами» и книжный шкаф, привезенный из Вены. Вторая – просторная, буржуазная, с резными панелями на стенах – служила комнатой для приема гостей.

На втором этаже было две спальни. Элиас выбрал более просторную, а другую оставил пустовать. К спальням примыкала ванная комната с облупившимися кранами и истертой фаянсовой плиткой. В ней еще смутно угадывались следы когда-то обитавшего тут семейства, которое Элиас представлял себе строгим, но достойным…

Этот стоявший на отшибе и совершенно заурядный с виду дом был необычен, хотя и скрывал свою истинную природу: на самом деле он был богат воспоминаниями и незабываемым прошлым. А еще от строения исходило внутреннее тепло, которое раскрывалось лишь тому, кто давал себе труд всмотреться в него по-настоящему.

Вот почему Элиасу понравился дом: в сущности, он был похож на него самого…

3

Он завершил последние формальности, связанные с переездом, а заодно довольно быстро нашел себе приходящую домработницу в лице суровой женщины, типичной австриячки по имени Рената Польстер.

Это была особа лет пятидесяти, некрасивая и неприветливая, но на редкость расторопная.

Они договорились, что Польстериха, как ее за глаза называли в округе, приступит к работе послезавтра.

* * *

Дело было в сентябре. Браунау казался сонным – больше, чем когда-либо.

В один из самых заурядных дней, ближе к вечеру, Элиас решил пройтись по улочкам деревни и по такому случаю заинтересовался темной и пыльной антикварной лавкой, которая выглядела совершенно безлюдной. Но его взгляд привлек особенный предмет, царивший в витрине на старинной деревянной подставке.

Подойдя поближе, он смог рассмотреть его во всех деталях: это была великолепная древняя шахматная доска, инкрустированная пластинками белого мрамора и черного дерева. Казалось, она слегка вибрирует в полумраке.

Дверь была приоткрыта. Элиас вошел в лавку. Никого.

И тут он сообразил, что положение фигур на доске говорит об идущей партии, о беспощадной схватке, в которой у черных преимущество.

Чувствуя, что ему брошен вызов, он потянулся рукой к белому королю.

– А почему вы решили, что ход за белыми? – спросил чей-то глубокий, прямо-таки замогильный голос.

Элиас вздрогнул. И заметил в глубине помещения два светящихся пятна с опаловыми переливами – устремленный на него взгляд.

Он не ответил.

Но почувствовал, что незнакомец приближается к нему. Наконец перед его глазами предстал настоящий ветхозаветный старец, в некотором роде патриарх – сфинкс, охранявший врата таинственного храма.

Элиас попытался скрыть удивление и после короткого молчания, позволившего ему вновь обрести хладнокровие, сказал:

– Прекрасная вещь, не правда ли?

– В самом деле прекрасная, – подтвердил старец, – для настоящего знатока шахмат. Для тех, кто посвящен в тайну Короля, кому небезызвестно, что шахматы – это борьба, в которой порой можно потерять жизнь…

Осторожный Элиас снова помолчал, потом спросил:

– И какова их цена?

– Они не продаются…

– Могу я спросить почему?

Патриарх пробормотал себе под нос, словно говоря с самим собой:

– Лишь в тот день, когда эта партия будет закончена, я смогу с ними расстаться.

Элиас полностью повернулся к нему. И его лицо, похоже, чем-то заинтриговало антиквара.

– Мы с вами уже где-то встречались? – спросил старец.

– Не думаю.

– Правда? Однако вы не ответили на мой вопрос… Так почему же вы полагаете, что ход за белыми?

– Простая логика, – ответил Элиас. – Вернее, математическая дедукция. Белые в четырех ходах от шаха, и мне кажется, я даже могу проследить развитие партии в обратном порядке.

Старца это озадачило на какое-то время. Помолчав, он сообщил:

– На самом деле игрок черными ждет хода противника… уже целых восемьдесят лет.

– Ну, тогда я куплю их у вас еще не скоро!.. – простодушно заметил Элиас.

Таинственный антиквар сделал шаг к витрине, словно чтобы получше рассмотреть посетителя.

И вдруг его светлые глаза удивленно округлились. Подавив сильное волнение, он тихо сказал:

– Зоф, меня зовут Густав Зоф.

– Очень приятно. Элиас Эйн. Зовите меня просто Элиасом.

Они раскланялись, не переставая наблюдать друг за другом.

– Герр Зоф, – продолжил Элиас учтиво, – позвольте вручить вам мою визитку. В том случае, если эта партия когда-нибудь закончится, я, быть может, смог бы предложить вам хорошую цену…

– Благодарю, – рассеянно ответил старый торговец, думая о чем-то другом.

Но когда Элиас уже приготовился переступить порог, тот его окликнул:

– Простите меня, герр Эйн, на самом деле я хотел бы заключить с вами сделку…

Элиас наклонил голову.

– Я готов уступить вам шахматы… – продолжил Зоф, – при условии… ведь это уникальная вещь, знаете ли… При условии, что вы согласитесь закончить эту партию, играя против меня. Что скажете?

– Ну что ж, я только что переехал в Браунау… И буду не против приятной компании. Согласен! Скажем, завтра вечером?

– Очень хорошо! Тогда до завтра, – заключил Зоф и стал задумчиво смотреть, как Элиас медленно удаляется по извивам мощеной улицы.

4

Прошло уже семь дней, как Элиас поселился в Браунау, но многие его вещи по-прежнему находились в картонных коробках, наваленных в прихожей возле входной двери.

Дом Элиас приобрел очень быстро. И осмотрел его всего один раз, так что не был особенно удивлен, когда, разбирая эту груду и разнося вещи по комнатам, случайно обнаружил на антресольном этаже за лестницей помещение, о существовании которого даже не подозревал. Это была маленькая комнатка, со стенами, выкрашенными голубой краской, бывшая детская.

Удивляла лишь ее хорошая сохранность; можно было подумать, что в отличие от остальных комнат время ее почти не коснулось. Хотя агент по недвижимости и уверял его, что в доме никто не жил уже много лет.

* * *

Было одиннадцать часов утра, когда Элиас внезапно ощутил большую усталость. Приписав ее своим хлопотам по обустройству на новом месте, он присел на детскую кроватку, оставленную в углу голубой комнаты, и ненадолго закрыл глаза.

Вдруг из-за накатившей на него сонливости, которой он наверняка был обязан возрасту, а может, и игре судьбы, его рука выронила трость на пол.

Элиас удивился необычному звуку, который издала палка, упав на косые плашки паркета.

Старик продолжил лежать, но его правый глаз медленно открылся и осмотрел пол в этом месте. И он заметил щель, которая выдавала присутствие замаскированного люка.

Движимый любопытством, он с удивительным проворством вскочил, чтобы рассмотреть поближе таинственный ход.

С трудом отодвинув маленькую кровать, он полностью освободил крышку старого люка. Однако на ней не было ни кольца, ни какой-либо ручки. Тогда Элиас подобрал трость и попытался воспользоваться ей как рычагом.

Наконец дерево с треском уступило, и под крышкой обнаружилась древняя лестница со множеством ступеней, терявшихся во мраке.

Элиас стал спускаться в черноту неуверенным шагом. У него возникло впечатление, что он углубляется в какой-то бездонный подвал под домом. Потом почувствовал, что оказался в обширном помещении без малейшего проблеска света и гулком, словно подземный собор.

Его рука нащупала старый фонарь, свисавший с плиты перекрытия. Чиркнув зажигалкой, Элиас зажег фитиль и тут осознал, что попал в самое необычайное место, какое ему только доводилось видеть в жизни.

5

В слабом свете фонаря проступили контуры монументального зала, от которого на двух уровнях отходили и возвращались многочисленные кольцевые коридоры, образуя упорядоченную замкнутую систему. Элиасу показалось, что он находится в огромной, нереальных размеров библиотеке, поскольку все стены помещения, насколько хватало глаз, были покрыты бесчисленными рядами совершенно одинаковых книг, роскошно переплетенных в благородную кожу.

Зал с потолком многометровой высоты образовывал совершенный квадрат. Посредине стояли старинный письменный стол и простой деревянный стул. Стены сходившихся тут коридоров тоже были наполнены книгами. Увиденное сверху все вместе напоминало «розу», круглый витраж в соборе с квадратным алмазом посредине.

Это место было отмечено сверхъестественным величием. «По какой причине здесь, под домом, оказался скрыт этот словно забывшийся сном грандиозный зал?» – недоумевал Элиас. Такой огромный, упорядоченный, со сложной структурой…

В его глазах четкость расположения книг была изумительной. А завораживающее переплетение коридоров, уставленных томами от пола до потолка, вызывало головокружение.

Обернувшись назад, он увидел большую каменную лестницу, соединявшую подземный зал с домом. Он прошел только половину пути.

Возвышаясь над залом, он заметил бледное свечение, исходившее от надписи, высеченной на одной из стен. Внезапно она засияла так ярко, что ее свет на мгновение пронзил одеревенелое тело старика.

Элиас отвел глаза. Сияние залило светом весь зал, выявляя его красоту и сложный орнамент: путь открывался.

Он снова смог различить надпись перед собой: шесть больших, раскаленных добела еврейских букв. Горевших, но не сгоравших.

Зачарованный, он произнес вслух древнееврейские слова: «Сефер Хаим» – «Великая Книга Жизни». И вдруг в его голове раздался звон.

«О Вечный, впиши нас в Книгу Жизни» – эту молитву произносят нараспев каждый год в великий день Прощения верующие евреи по всему миру, вот уже пять тысяч лет. Как раз эта фраза и звенела в его голове.

Ему вспомнилась мелодия молитвы, которую верующие пылко подхватывают в синагоге. Ребенком он стоял рядом с отцом, слушая, как тот поет вместе с остальными: «О Вечный, впиши нас в Книгу Жизни!»

Он подумал об отце. Где он сейчас? Если бы только отец мог присоединиться к нему в этот миг, в таком чудесном месте…

Ведь вот же он, Элиас Эйн, простой старик, живший в бессмысленном веке, оказался в этом невероятном зале.

Его взгляд снова обежал бесконечные ряды книг. Никакого сомнения – он в священном месте. Ради него здесь витает дух Божий. Ему казалось, что он может почувствовать его, почти коснуться.

И тогда, несмотря на старость, он уселся прямо на пол, залитый благодатным золотистым светом, исходившим от огненных букв; его тело сжалось в комок, а ум погрузился в напряженное размышление.

6

Элиасу понадобились долгие минуты, чтобы прийти в себя от нереального масштаба своего открытия. Он встал. Его все еще переполнял восторг. Впрочем, вплоть до своих самых последних дней он будет ощущать эту силу всякий раз, когда ему случится сюда прийти.

Он ни к чему не осмеливался прикоснуться, проявляя такую же осторожность, как и древние священники Израиля, входившие в самое сердце священного храма Соломонова, в его святая святых, где некогда хранился ковчег Завета.

Столько всего превосходило его понимание.

Оживив одну за другой старые керосиновые лампы огромного помещения, он наконец-то смог в полной мере восхититься великолепием каждой детали. Его взгляд переходил от заставленных книгами стен к извилистым коридорам, которые пронизывали центральный зал. И он принялся обследовать различные его закоулки. Прошло немало времени, прежде чем он наконец обошел его целиком.

Стены библиотеки были покрыты резными полками, и на каждой стояли многие десятки превосходных томов, абсолютно одинаковых с виду.

На корешке каждого тома были вытеснены сочетания золотых букв, тайну которых Элиасу вскоре удалось разгадать. Эти еврейские символы следовали определенной логике: похоже, два первых знака соответствовали буквам алфавита, но затем после тире шла серия других букв, а вот они-то, судя по их расположению, могли обозначать только числа.

В самом деле, в каббалистической традиции каждая древнееврейская буква эквивалентна числу. Эта практика позволяла раскрыть тайный смысл некоторых текстов… Элиас был уверен: перед ним номенклатура многотомной, просто гигантской регистрационной книги.

Мысли теснились в его голове: вправе ли он коснуться ее? Если эта Книга обладает божественной природой, способен ли он понять ее по-настоящему?

Элиас испытал странное чувство: будто он дитя в руках Провидения. Неужели переезд в этот уединенный дом был просто совпадением? Он позволил течению событий направлять себя, и теперь не мог поверить, что все это – лишь дело случая.

Проведя узловатой рукой по лбу и волосам, он поймал себя на том, что думает о своей жизни, об умершей жене, утраченной семье.

Потом осмотрел первую попавшуюся на глаза полку: на корешке тома, начинавшего длинный ряд, были вытеснены буквы О и Р в сочетании с числами П и А. Элиас вспомнил, что А было равно единице, а П заменяло собой 80. Стало быть, вместе это должно было обозначать 81.

Все просто: перед ним восемьдесят первый том регистрационной книги, начинающийся с «ОР…». Он смог проверить это, бросив взгляд на следующие экземпляры, стоявшие на полке: номера томов шли в порядке возрастания, следуя тому же принципу. Это было воодушевляющим открытием, оно доказывало, что логика Библиотеки доступна человеческому разуму.

Элиас переступил порог и взял том, о котором шла речь.

Он показался ему необычайно тяжелым.

Тогда он медленно направился к рабочему столу в центре Квадрата, с бесконечными предосторожностями положил на него фолиант и сел.

Затем, устремив на него взор, сделал вдох и снова принялся изучать. Том был совершенен, словно произведение искусства, и это доставило ему живейшее волнение. На обложке красовались те же тисненные золотом буквы: О/Р-ПА.

Раскрыв драгоценную Книгу, он стал свидетелем поразительного явления: буквы текста на искусно переплетенных листах вдруг словно раскалились и запылали. Они тоже горели, не сгорая… великолепным красно-золотым пламенем, словно на страницы, переливаясь яркими красками, бросал отблески странный костер древних знаков.

В чем же состояла тайна Книги и Библиотеки?

Он приблизил палец к светящимся буквам, и тотчас же его ум словно заволокло туманом. Он отдернул руку – туман рассеялся.

Было слишком поздно поворачивать назад: он должен был понять смысл этих Писаний. Он установил, что текст на пергаменте похож на бесконечную череду чьих-то биографических данных, которые перемежались непонятными, явно закодированными сведениями.

Ему удалось прочитать:

«Виктор Орбан <…> родился 14 апреля 1902 года в Нью-Йорке; скончался 12 мая 1947 года в Будапеште».

Далее следовало множество зашифрованных, совершенно непонятных строк, в которых, видимо, сообщались скрытые подробности родословной этого Виктора Орбана, касающиеся обстоятельств его рождения, жизни, поездок, встреч. Смысл же цифровых вставок от Элиаса ускользал.

Все жизнеописания были построены по одной схеме, но различались по объему; некоторые укладывались в несколько строк, другие растягивались на десятки страниц.

Вид пылающих букв Книги завораживал: в ней содержались записи о жизни и смерти всего человечества.

Для чего она была составлена? Каким Великим Зодчим? Элиас не имел об этом ни малейшего понятия.

И чьей прилежной рукой велась эта Регистрационная книга?

«Виктор Орбан, родился 14 апреля 1902 года в Нью-Йорке; скончался 12 мая 1947 года в Будапеште… (непонятные цифры) родился по воле своей матери Андры Клемент, дочери Ангелы Миллер <…> и Натана Дамиана, сына Густава Дамиана <…>. Семья, строго соблюдавшая обряды. 17092. Союз заключен Натаном <…>, 14 декабря 1923 года в Нью-Йорке (ряд шифрованных сведений)».

* * *

Элиас Эйн – всего лишь мелкий венский страховщик на пенсии, последний и бездетный наследник, с почти угасшей историей, ничего не имевший и никем не бывший, вдруг оказался один на один с тем, что подобало назвать Книгой Жизни.

Несколько часов подряд он бодрствовал при свете фонарей, поглощенный чтением этих документальных и часто невразумительных рассказов в зашифрованных томах. Их тут было столько! За стоявшими на самом виду обнаружились и другие, так что скоро он пришел к убеждению: целой жизни не хватит для прочтения такого количества текстов.

Несмотря на время, проведенное за их изучением, его рассудок оставался ясным. Тогда-то и пришла ему в голову мысль: «Если в этих книгах заключены рассказы о каждой человеческой жизни на Земле, как прошлой, так и настоящей, там наверняка упоминается и о судьбе Анны». Память о ней всегда была его наваждением…

И тогда, придя в возбуждение, он стал блуждать по бесконечным коридорам в поисках тома, помеченного буквами К/А и заключавшего в себе историю той, о ком он жалел больше, чем о ком бы то ни было. Каково же было волнение Элиаса, когда после долгих минут он взял наконец его в руки.

Устроившись за рабочим столом, Элиас начал лихорадочно читать:

«Анна Каспер, дочь Исаака и Марии Каспер, родилась 12 августа 1974 года, погибла в Вене в автомобильной аварии…»

Далее следовал большой закодированный пассаж, к которым Элиас почти привык, но по-прежнему был не способен их расшифровать. Этот был настолько внушительным, что занимал больше двух страниц.

Он продолжил читать понятные части текста.

«Счастливое детство, любовь родителей. <…> Учеба в Вене, блестящая студентка <…>».

Не успел Элиас закончить отрывок, как по его щекам неожиданно потекли слезы. Он вспомнил тот единственный, неповторимый миг, когда она, молодая и полная надежд, появилась в дальнем зале венского кафе «Бравслаф».

Он представил ее ярко-желтое платье и длинные черные волосы, изящно собранные в узел на затылке. В его воспоминаниях все было еще так недавно. Но, взглянув на свою старческую руку, он с жестокой ясностью осознал меру отпущенного ему времени. Анна ненадолго ожила в этих нескольких светящихся строчках, но оставалась потерянной навеки.

Рассказ продолжался:

«Была бесплодна. 12 марта 1995 года встретила в Вене Элиаса Эйна. Брак был заключен…»

Наткнувшись в Книге на собственное имя, он испытал потрясение.

Его схватил за горло страх: ведь он рисковал проникнуть в тайну самого загадочного из законов Провидения – закона собственной судьбы. А это все равно что заглянуть в глаза Смерти.

Несмотря на все его благоразумие и преклонный возраст, от перспективы такой встречи лицом к лицу у него кровь застыла в жилах. Он почувствовал, что не способен на это.

Сможет ли он принять, что оставшееся ему время жизни сведется лишь к необратимому обратному отсчету по пути к небытию?

Убежденный в том, что ничего хорошего его уже не ждет, он все же не решался пожертвовать той малой толикой беззаботности, которая у него еще оставалась.

Вот почему Элиас почувствовал потрясение, панический страх, увидев собственное имя, полностью написанное в книге Бога. Ему пришлось сделать паузу.

Там еще было отмечено множество подробностей его жизни, которые он сам забыл: где состоялась их свадьба, имена присутствовавших родственников и так далее. И опять эти непонятные шифрованные строчки…

Ранним утром, настигнутый усталостью, он провалился в сон, населенный странными сновидениями. И в обманчивом свете пылающих букв едва ощутил легкое головокружение, которое снова им завладело, стоило ему задеть рукой золотые буквы Книги.

Открытый том, лежавший подле сраженного сном Элиаса, тихонько пульсировал, словно следуя ритму его сердца.

7

Не успел только что проснувшийся Элиас вернуться в голубую комнату, как во входную дверь постучали.

Уже наступил вечер: значит, он проспал почти весь день. Наверняка это господин Зоф пришел закончить партию в шахматы. Элиас как можно быстрее поставил на место детскую кровать над люком. Спустился вниз и, открыв смотровое окошечко в двери, попросил антиквара подождать несколько мгновений.

После чего стер следы усталости, оставленные на лице ночными событиями, и надел чистую рубашку.

…Темнело. Элиас открыл дверь и поздоровался. Старец учтиво поклонился и медленно вошел. Они посмотрели друг на друга.

Зоф был по-прежнему в кожаных перчатках. Антиквар казался все таким же старым и одиноким, хотя его лицо выражало живой ум. Спутанной седой шевелюрой он напоминал одряхлевшего, всеми покинутого волка. Но, несмотря ни на что, в нем чувствовалось душевное благородство.

– Надеюсь, вы не забыли о нашей встрече?

– Ни в коем случае, – отозвался Элиас. – Не желаете ли выпить чего-нибудь, прежде чем мы начнем?

– Я никогда не пью спиртного. Вас не побеспокоит, если я закурю?

Оба старика были не слишком разговорчивы. Они сели за маленький прямоугольный столик в гостиной, на который Элиас поставил восхитительные мраморные шахматы. Казалось, Зоф нервничал, доставая из кармана пиджака старую, видавшую виды курительную трубку и кисет с табаком. Как он и ожидал, Элиас согласился играть белыми.

Тогда Зоф по памяти, без малейшего колебания, расставил фигуры в той самой позиции, в какой они оставались десятилетиями. По всей видимости, этот момент был для него торжественным и волнующим.

– Герр Зоф, могу я спросить, против кого вы начали эту партию?

После некоторого молчания тот задумчиво ответил:

– Это старое воспоминание… Партия началась очень, очень давно, а имя и лицо противника почти затерялись на границах моей памяти…

Он остановился, посмотрел на Элиаса, потом продолжил:

– Но, как бы то ни было, думаю, что сегодня настала пора положить конец этой истории.

– Во всяком случае, знайте, что для меня большая честь принять этот знак внимания. Надеюсь, что окажусь достойным, – ответил Элиас учтиво.

Через несколько минут, пытаясь сосредоточиться на игре, он заметил, что старый антиквар медленно снял перчатки.

На его правой руке недоставало указательного пальца.

Чтобы не смущать гостя, Элиас быстро перевел взгляд на доску.

На протяжении долгих часов оба молча играли партию, которую Зоф принимал так близко к сердцу. Тем не менее во время игры они пообещали друг другу встречаться за шахматами каждую пятницу.

Наконец, после ожесточенной борьбы, которая затянулась до поздней ночи, Зоф выиграл партию.

– Ну что ж! Мои поздравления, герр Зоф, вы храбро сражались, – сказал Элиас, когда уже забрезжил рассвет…

Направлявшийся домой старый антиквар производил странное впечатление – будто, уходя, он стал еще печальнее.

8

Утром начался первый рабочий день фрау Польстер. Она явилась к Элиасу вместе с маленьким помощником – мальчуганом лет десяти по имени Томас, которого соседи прозвали Ти-Томом. Ему было поручено регулярно ходить за покупками. С сильным австрийским акцентом жителей долины Инна Польстериха представила робкого мальчика старику, и тот приветливо с ним поздоровался.

После чего дала Томасу задание, а сама занялась собственными делами.

В середине дня Элиас на какое-то время остановился перед окном гостиной и заметил хрупкий силуэт ребенка, удалявшегося вприпрыжку. Старик добродушно улыбнулся, и его глаза сощурились, утонув в морщинках: Ти-Том напомнил ему мальчугана, которым он сам был когда-то. Или же того, которого они могли бы иметь с Анной, если бы жизнь не распорядилась иначе.

Потом он уселся в свое «ушастое» кресло и подумал, что если бы раньше узнал невероятную тайну этого дома, то ни за что не обременил бы себя домработницей и мальчишкой-посыльным, даже на один день в неделю.

Но дать задний ход, не возбудив подозрений в таком маленьком городке, было уже невозможно.

Уголком глаза через дверь гостиной Элиас наблюдал, как хлопочет Польстериха. Придется ждать по меньшей мере часа два-три, прежде чем она уйдет.

Вернулся, напевая, Ти-Том с пакетами в руках. Немного погодя ребенок осторожно постучал в дверь гостиной.

– Входи, малыш. Чего ты хочешь?

– Здрасьте, герр Эйн. Вот, я нашел это в вашем почтовом ящике.

Элиас, не имевший родственников, удивился почте. Но его внимание сразу же привлекло письмо с официальным штемпелем. На нем были адрес и печать венской нотариальной конторы.

Старик посмотрел на лицо ребенка. Несмотря на неряшливый вид, от него исходило что-то особенное: отсветы в его блестящих глазах на миг напомнили ему Тайную книгу. Этот священный огонь во взгляде мальчугана таил в себе некое послание.

Ти-Том вышел из комнаты. Слышались только звуки мытья посуды. Тогда Элиас распечатал конверт…

9

Вена

Господину Элиасу Эйну.

Господин Эйн,

С прискорбием извещаем Вас о кончине Вашей сестры, г-жи Елены Эйн, которая скончалась от сердечного приступа в своей венской квартире 12 августа сего года на шестьдесят третьем году жизни. Похороны состоятся 16 августа в Вене, на кладбище Оттакринг. Буду Вам бесконечно признателен, если Вы свяжетесь со мной, чтобы мы могли уладить некоторые практические вопросы, касающиеся погребения Вашей несчастной сестры, а также исполнить установленные законом формальности.

Искренне Ваш, нотариус Дорфмейстер

Потрясенный Элиас уронил письмо на пол: отныне он окончательно остался один на свете. У него больше не было ни семьи, ни прошлого, ни будущего. Он закрыл глаза руками.

Елена в земле.

Его любимая сестра сошла в могилу, бедняжка, и никто не проводил ее в последний путь. Какой же одинокой она должна была чувствовать себя… о, любовь моя, моя дорогая сестренка… – рыдал он, уткнувшись лицом в ладони.

Он, не плакавший со дня смерти Анны, своей жены, во второй раз ощутил вкус слез. Сестра его тоже оставила.

Похороны состоялись 16 августа. Однако сейчас уже середина сентября. Наверняка так получилось из-за того, что он сменил адрес.

Из стыдливости он снова бросил взгляд на дверь.

Увидел еще не ушедшего Ти-Тома, который остановился перед его коллекцией книг в маленькой гостиной. Потом заметил Польстериху, торопливо закрывавшую дверь кухни. Проскрипел ее грубый, с провинциальным выговором голос:

– На сегодня у меня все, герр Эйн. Я вам больше не нужна?

– Хорошо, фрау Польстер, можете идти. До завтра, – удалось вымолвить ему.

– До завтра, – ответила она, и старик услышал, как за ней наконец закрылась входная дверь.

Сухой щелчок замка снова вернул его к боли и полному одиночеству.

Он снова подумал о своих близких. И осознал, что с уходом Елены стал последним уцелевшим камнем старинного семейного здания – надолго ли еще? Все его прошлое теперь стало лишь полем руин, а за вечером судьбы неизбежно следовала глухая ночь.

Ему с удивительной точностью вспомнились слова отца, его рассказы о былом престиже их предков, процветавших, пока на них не обрушилось «Окончательное решение»[2].

Потом из глубин его памяти всплыла, словно возвращаясь на поверхность глубоких вод, одна сцена, сыгравшая большую роль в их дальнейшей жизни. Сорок лет тому назад отец, уже зная, что обречен из-за болезни, позвал его с сестрой и попросил, чтобы их оставили с ним наедине.

В тот день Густав Эйн сообщил им о своей последней воле. Вскоре ему предстояло расстаться с жизнью, вслед за двумя его братьями и сестрой, сгинувшими в ночи Майданека. И он поведал, что потомков другой семейной ветви, уцелевших после войны, было всего трое.

Во-первых, Йонатан Эйн, его двоюродный брат, перебравшийся в 1938 году в Соединенные Штаты и избежавший ужасов нацизма. Он погиб в 1949 в Риме, за рулем своей машины, вместе с женой.

Йозеф Эйн, единственный представитель немецких Эйнов, был одним из тех немногих, кто уцелел в трудовых лагерях. Своим выживанием он был обязан исключительной физической выносливости. К несчастью, он утонул в возрасте тридцати одного года, унесенный течением в открытое море с одного из Ашдодских пляжей в Израиле, куда эмигрировал в 1948 году. У него никогда не было детей.

Последним из Эйнов был сам Густав, занимавший пост дипломата в Женеве и защищенный соответствующим статусом.

Элиас и Елена поняли, что со смертью отца станут последней надеждой семьи. И Густав Эйн заставил их пообещать, что они сделают все возможное, чтобы их фамилия не исчезла.

Элиас вспомнил эту клятву, важность которой не понимал все эти годы. И теперь она звучала в нем ужасным приговором.

ХХ век довершил свое дело, одержал верх, и теперь пески прошлого окончательно погребут фамилию Эйнов. С ее концом завершилась и некая глава Истории. Над палачами восторжествовало Право. Возникло еврейское государство. К чему они теперь, эти евреи Европы, со своей диаспорой, историей, своими древними легендами и своей ностальгией?

К чему упорствовать, желая удержать на плаву обломки минувшей эпохи? Эйны сыграли свою партию. В некотором смысле она совпала с исторической ролью евреев Европы.

Но центр Истории снова сместился в другое место, к Атлантике, если только не за нее, к Азии. Он всех их оставил далеко позади, как бесполезные побрякушки, а вместе с ними и множество могил, и вечные жалобы.

Так Элиас и просидел до самого вечера в «ушастом» кресле, погрузившись в свои мрачные мысли.

Ти-Том сразу почувствовал его горе. И в сердце сироты родилось глубокое сочувствие к старику.

Завтра Польстериха найдет записку, в которой Элиас сообщит ей о своей потребности уединиться. Так он сможет укрыться в тишине спальни.

Элиас поставил на место трость и взял музыкальную шкатулку. Но, когда он вечером ее открыл, на него вдруг нахлынули другие детские воспоминания. Он вновь увидел себя одиннадцатилетним среди красного бархата и позолоты Венской оперы. Рядом с ним сидели мать, отец и Елена. Это был его первый в жизни концерт.

Большой оркестр исполнял рапсодию Рахманинова с таким волшебством, что навсегда оставил след в душе маленького Эйна. А через несколько недель мать подарила ему эту музыкальную шкатулку, которая все еще с ним. И мелодия снова взволновала его до слез. Она стала для него мелодией его семьи.

Он просмотрел один за другим предметы, хранящиеся внутри, потом положил туда письмо от нотариуса и осторожно закрыл.

С наступлением ночи, наконец-то оставшись в доме один, Элиас посвятил себя тому, что стало его единственным интересом в жизни: изучению светящейся Книги.

Он спустился в Зал с тайной надеждой обнаружить там упоминание об умершей сестре. В конечном счете это была безумная надежда – отыскать смысл именно в том, что его лишено.

10

Подняв крышку люка, Элиас почувствовал, как его снова обволакивает покровительственная атмосфера Зала Книги. Он стал искать том, помеченный буквами Е/Л и НП, в котором надеялся найти упоминание о своей сестре Елене.

Вскоре он нашел дату ее рождения и сведения, которые искал. Там же была указана и точная дата смерти, случившейся несколькими неделями раньше. Но его замешательство лишь удвоилось. Рассказ о жизни Елены был на удивление зашифрован и еще более непонятен, чем остальные. Точность дат тоже смутила его. Была ли дата смерти сестры вписана сюда изначально или же появилась в Тексте недавно?

Другими словами: была ли ее судьба заранее определена в Книге? Оставлял ли Регистр хотя бы часть непредвиденного в наших жизнях? Для очистки совести Элиас начал поиски рассказа о чьей-нибудь будущей жизни.

Пролистав десятки и десятки страниц, он не нашел ничего, что доказывало бы это, как вдруг его взгляд наткнулся на пассаж, посвященный незнакомцу по имени Хельмут Лайрумер, которому предстояло увидеть свет… только через двадцать лет!

Согласно тексту, этому Лайрумеру предстояло родиться в Сиднее и умереть в возрасте семидесяти восьми лет. Все было написано вполне четко. И это доказывало, что в Книге излагались события прошлого, настоящего и будущего: она властвовала над временем.

Для Элиаса это открытие подтверждало божественную сущность Книги и неопровержимо доказывало существование Провидения.

«Все уже предначертано, – сказал себе Элиас. – Но, быть может, текст меняется задним числом, приспосабливаясь к той части свободы, которой Бог предположительно наделил человека при Сотворении мира?»

Элиас был в этом глубоко убежден: разве в Писании не говорится, что только Человеку дано изменить планы Провидения? Впрочем, в том и состоит назначение молитвы…

В тот же миг его указательный палец случайно коснулся священных букв. И снова на него накатило странное головокружение.

Он машинально отдернул руку, и туман, начавший окутывать его ум, рассеялся. Заинтригованный этим странным явлением, Элиас решил повторить опыт и умышленно приблизил к светящимся письменам кончик пальца…

И вдруг услышал за спиной приглушенный звук, похожий на потрескивание паркета. Казалось, звук доносился из комнаты наверху или, быть может, ближе? Элиас повернулся на стуле в сторону входа…

Закрыл книгу, быстро встал и крикнул:

– Кто здесь?!

Но не получил ответа.

Из страха, как бы кто не раскрыл его тайну, старик как можно скорее поднялся по ступеням, ведущим в голубую комнату.

Она была пуста.

И только тут он заметил, что уже наступило утро и кто-то колотит во входную дверь. Удостоверившись, что крышка люка хорошо скрыта под детской кроватью, он покинул комнату и пошел открывать. В его голове все еще было полно вопросов.

Когда в дверном проеме появилось властное лицо Польстерихи, Элиас внезапно вернулся к реальности.

– Я уже по меньшей мере десять минут стучу! – сердито бросила тетка.

– Сожалею, фрау Польстер, я задремал, – ответил Элиас.

Она молча вошла, поставила свои вещи у входа и только после этого заявила со своим гнусным выговором:

– Вчера вечером я встретила господина Зофа. Так он мне сказал, что вы с ним в шахматы играете сегодня вечером.

– Ах да… действительно… хм…

– Сегодня вечером. Вы хоть помните об этом?

– Неужели уже пятница? – удивился Элиас. – Да, да… Вы ведь приготовите нам что-нибудь, правда?

В этот момент в прихожей появился запыхавшийся Ти-Том, словно бежал.

– А, вот и ты, очень кстати! – сказала Польстериха ребенку. – А то я тебя уже заждалась… Сбегаешь за покупками, у господина Эйна сегодня вечером гость.

11

Ти-Том был маленьким сиротой, беспризорником, хотя и весьма необычным. Этот уличный мальчуган, всегда неухоженный, довольно плохо одетый, отличался быстрым умом. В Браунау, буржуазном, замкнувшемся в себе самом городке, друзей у него почти не было. И никто не мог сказать, откуда он взялся. Лишь изредка кое-кто из обывателей обращался к нему за мелкими услугами в обмен на еду или несколько монет. Так он и жил, одиноко, но вполне счастливо, и его голова была постоянно переполнена мечтами.

Ти-Том хранил свои секреты, как сокровища: откуда он родом, куда подевались родители, как он попал в Браунау.

Хотя ему и не пришлось протирать штаны за школьной партой, он обладал по сравнению с ровесниками обширными познаниями в разных областях.

Любознательность толкала его раздобывать себе книги повсюду, где только можно, особенно у Марики, очаровательной дочки бургомистра Браунау, Теодора Рифеншталя, которой очень нравился мальчуган, непохожий на остальных. Да порой случалось, что и старый Зоф одалживал ему кое-какие из попавших в его лавку разношерстных старых изданий.

Томас удовлетворялся малым, мылся и утолял жажду чаще всего водой Инна, и полиция пока оставляла его в покое. Так что не было ничего удивительного, что Польстериха наняла его помогать за гроши своему новому работодателю.

* * *

Прежде чем отправиться в магазин Крюгеров с поручением от домработницы, Ти-Том еще раз остановился у прекрасной коллекции книг и журналов за стеклянными дверцами шкафа в малой гостиной. Неожиданно встретившись взглядом с Элиасом, он попятился.

– Любишь книги, Томас? – поинтересовался старик.

Казалось, мальчик был смущен и не осмеливался посмотреть ему в глаза.

– Что же ты молчишь? – мягко спросил Элиас.

– Вы имеете в виду чтение? Романы? – пролепетал мальчуган.

– Ну да, романы, рассказы и все такое. Любишь читать? Я заметил, что ты интересуешься моей библиотекой.

– О да, герр Эйн, очень люблю.

Элиас направился к своему книжному шкафу и открыл его. Скользнул пальцами по корешкам переплетов в поисках подходящей книги.

– Что скажешь об этой? – спросил Элиас, показывая ему красивое старинное издание «Шагреневой кожи».

– Уже читал… – робко возразил Ти-Том.

Старческая рука продолжила свой путь.

– Ну, тогда… как насчет «Необычайных историй»? – поинтересовался он, довольный собой.

Поскольку ребенок по-прежнему выглядел растерянным, Элиас продолжил вопросительно:

– Так ты и Эдгара По читал? Надо же, я и не думал, что ты – тонкий ценитель.

Но, видя, что Ти-Том смущенно улыбается, решился:

– Ладно. Может быть, ты уже сам нашел что-нибудь, что тебе хотелось бы почитать?

И тотчас же палец мальчугана ткнул в небольшую книжечку в кожаном переплете с серебряной каймой. Достав ее, Элиас удивленно прочитал:

– «Шахматная новелла»?[3] Я вижу, что наши интересы кое в чем совпадают, Томас… – заметил он, протягивая книгу мальчику. – Ты меня удивляешь все больше и больше. Вот, держи и можешь оставить ее себе, это подарок.

Ти-Том с благодарностью посмотрел в глаза бывшему страховщику и понял, что это не просто старик, а в первую очередь – добрый человек и настоящий мудрец.

И, обезоруженный этим неожиданным участием, неловко направился к выходу.

12

Элиас терялся в догадках по поводу невероятного поворота, случившегося в его жизни меньше чем за неделю.

Существование Тайной книги подвергало сомнению его концепцию свободы воли. Да и что тут было от его собственной воли?

Почему Бог избрал его среди стольких других? Чего ждет от него?

Одно несомненно: это открытие грозило превратить его веру в опасную уверенность. Он был в руках Божьих и отныне приобрел способность идти вперед с уверенностью сомнамбулы по пути, начертанному для него Провидением.

Но разве такое возможно?

Вместе с тем Элиасу предстояло научиться жить с совершенно новым страхом: страхом вездесущего ока Господня. И мысль об ответственности, взятой на себя отныне перед Создателем за каждый из своих поступков, казалась ему ужасно тяжкой.

Его ум начинал блуждать, стоило ему вспомнить головокружение, которое он испытывал, прикасаясь к пылающим буквам Манускрипта.

Стрелки на часах в большой гостиной еле ползли. Он порадовался мысли, что неделя подходит к концу. Скоро у него будет целых два дня, чтобы вернуться в большой Зал и попытаться найти там ответы.

Польстериха возилась на кухне, то и дело что-нибудь грубо приказывая маленькому Томасу, который старался изо всех сил. Наконец, когда часы пробили половину пятого, ребенка как всегда холодно поблагодарили и выставили вон. И снова из окна гостиной Элиас наблюдал, как свободный наконец мальчуган удаляется по дороге.

Зоф прибыл ровно в восемь. Когда фрау Польстер открыла ему дверь, Элиасу показалось, будто в доме повеяло ледяным сквозняком. Он тяжело встал с кресла и оправил пиджак.

Зоф вошел и учтиво поздоровался.

– Как поживаете, герр Эйн? Я не видел вас в городе целую неделю. Были так заняты?

– Дела, связанные с переездом, знаете ли, бумаги… – ответил Элиас.

– Надеюсь, никаких дурных новостей? – спросил Зоф почти бесцеремонно.

Элиас сделал вид, будто ищет что-то на столе в гостиной, чтобы избежать проницательного взгляда гостя. И как Зоф смог догадаться о содержании письма из Вены?

– Все хорошо, – сказал он неуверенно, – благодарю за заботу, герр Зоф. Думаю, фрау Польстер приготовила нам отменный ужин. Так что надеюсь, вы проголодались.

– Да, спасибо. А пока, быть может, начнем нашу партию?

Элиас согласился, хотя было очевидно, что сегодня вечером он не очень интересуется шахматами.

Фигуры были расставлены, сделаны первые ходы, и тут старейший из игроков задумчиво произнес:

– Герр Эйн, хотелось бы узнать ваше мнение по одному вопросу…

Эйн поднял на гостя усталые глаза.

– Слушаю вас…

– Как вы думаете, Небытие существует?

– Небытие? – переспросил Эйн удивленно. И, не дожидаясь уточнений со стороны Зофа, ответил: – Я предпочитаю направлять свои мысли скорее к Бесконечности, чем к Небытию.

– Вы ведь верите в Бога, не так ли? – поинтересовался Зоф.

– Я искал ответ на этот вопрос всю жизнь. Но сегодня и в самом деле думаю, что могу ответить утвердительно.

– Видите ли, мне было бы любопытно узнать, что позволило вам прийти к такому заключению…

– Скажем так: я полагаю, что раз есть создания, то неизбежно должен быть Создатель.

Заинтригованный Зоф умолк на какое-то время, сосредоточившись на игре. У Элиаса появилось небольшое преимущество.

– Значит, вы думаете, что все предопределено заранее?

Элиас не ответил. До этого момента он был просто немного смущен расспросами старца. Но теперь вдруг задумался: а кто такой на самом деле этот господин Зоф? Ведь он, в конце концов, ничего о нем не знал. Возможно ли, чтобы ему было что-нибудь известно по поводу Книги? Неужели вопросы антиквара никак не связаны с теми, которые он задает самому себе? Кто знает, не обнаружила ли Польстериха тайник и не распустила ли слух об этом по всему Браунау? А звук шагов, который ему послышался?.. Элиас испугался подобных гипотез. Его страшило, как бы из-за Зофа или по иной причине не оборвалась его связь с Провидением.

– А что вы сами об этом думаете, герр Зоф? По-вашему, Судьба существует?

Тот нахмурился:

– Думаю, что идея Судьбы противоречит здравому смыслу. Только воля человека способна ее осуществить. Она, и только она одна, в состоянии изменить ход вещей.

– Ну не знаю… – с сомнением отозвался Элиас.

– Да нет же, знаете! Однако не доверяйте видимости… – вдруг отрезал ни с того ни с сего Зоф.

– Я полагаю, что Судьба – в руках Создателя и что это Он указывает место всякой вещи в этом мире…

– Включая и место этого слона на доске? – спросил старец с улыбкой.

Элиас как раз подумал, что его ход продиктован логикой партии, но не ответил. Тогда Зоф взял слона королем и продолжил:

– Видите? Ведь я с таким же успехом мог взять и ладью… Разве Бог не мог создать непредвиденную случайность? Наделить нас способностью самим вносить изменения в Книгу наших судеб?

Глаза Элиаса затуманились в полумраке. Чего добивается этот человек? Помолчав немного, он спросил:

– Но о какой Книге вы говорите, герр Зоф?

В этот момент вошла Польстериха и бесцеремонно прервала их:

– Извиняйте, господа, но ужин готов! Не угодно ли перейти к столу?

Элиас сказал, что они будут ужинать в большой гостиной и он предпочитает сам потчевать своего гостя. Так что, накрыв на стол, домработница убралась восвояси.

Они перешли к столу и молча приступили к ужину, пока Элиас снова не спросил:

– Герр Зоф, вы недавно упомянули некую Книгу… Что, собственно, вы имели в виду?

– Да полно вам, герр Эйн… Книга – это древний символ… напоминающий нам, что всякая вещь подчиняется воле Всевышнего.

Элиаса ответ успокоил лишь отчасти. Может, Зофу ничего и не известно? Он вгляделся в бледно-зеленые глаза гостя, но так и не смог ничего там рассмотреть.

– Я часто мечтал о том, чтобы мы могли изменять ход вещей, – пробормотал Зоф словно самому себе.

– И что бы вы изменили, если бы предоставилась такая возможность?

– Моя жизнь – гора сожалений, герр Эйн. Ребенком я по неосторожности погубил всех своих родных. Это тяжело вынести, особенно когда тебе всего семь лет… А для старика, которым я стал, это становится еще тяжелее с каждым днем. Я всех их столкнул в пропасть, всех. Мне хотелось бы столько всего изменить. Принять правильные решения на шахматной доске, не позволить себя одурачить. Если бы я мог изменить прошлое, я бы вернулся назад и спас их. Я бы не позволил неопытному ребенку, каким был тогда, играть с дьяволом, я бы знал, как отразить его ходы. Если бы я мог, герр Эйн, – а я все еще мечтаю об этом каждую ночь, долгие десятилетия – я нашел бы их убийцу и уничтожил его собственными руками!

«Какая завораживающая личность! – подумал Элиас. – И в какую драму должна была превратиться его жизнь, целиком прожитая вместе с призраками этой истории». Он рассматривал иссеченное морщинами лицо Зофа, его ставшую почти прозрачной кожу, руки с недостающим пальцем.

И подумал о собственной грусти, о любимой сестре, отныне лежащей в земле, о клятве, данной некогда отцу.

Подумал, что его жизнь осталась далеко позади. И что он тоже накопил гору сожалений.

В конце концов, Зоф, как и он сам, был всего лишь обломком Истории. Они оба – жертвы кораблекрушения, выброшенные на континент и затопленные приливами забвения.

За исключением одной детали: Элиас располагал Книгой… А благодаря Книге он мог увидеть бесконечный горизонт божественной воли. И скоро у него появится досуг, чтобы отправиться на встречу с ней, как некогда Иезекииль ходил в пустыню на встречу с Богом своих предков – с надеждой в сердце и со страхом во чреве.

II

Tremendae[4]

13

Проводив Зофа, Элиас был доволен, что наконец-то остался в одиночестве на два долгих дня и две долгие ночи. Хотя от ужина со старым антикваром у него осталось ощущение какой-то незавершенности, которое ему не удавалось себе объяснить.

Он помыл и медленно расставил тарелки по местам.

Его неотступно преследовали все те же вопросы. Он беспрестанно думал о Книге, все время возвращался к собственной жизни, к жизни Зофа, и все это перемешивалось в его голове.

Что ему делать с Книгой? Какая ирония со стороны Автора! Может, он посылает ему сообщение, поручает какую-то миссию?

Жизнь проходит слишком быстро, чтобы можно было решить, какой путь, какое направление избрать. Она просто навязывает себя.

Однако он чувствовал, что в головокружении, которое наваливалось на него при соприкосновении с огненными буквами, таилось что-то основополагающее: Книга Жизни взывала к нему.

И ему удалось настолько отрешиться от мира, что эта мысль вовсе не ужаснула его. Так что, спускаясь этим вечером в Зал Книги, Элиас уже знал, что сегодня в его жизни должна начаться очень важная глава.

Он не стал медлить у полок с инкунабулами и сразу направился к рабочему столу.

Сев за него и облокотившись, Элиас в последний раз подумал о риске того, что собирался предпринять. Затем открыл наудачу лежавший перед ним том Книги в поисках какого-нибудь рассказа.

Но только зря потратил время, потому что, расставшись со старым Зофом и его тайнами, уже не мог думать ни о чем другом, кроме его участи.

Поставив книгу на место, он принялся расхаживать по концентрическим коридорам Зала. Была уже глубокая ночь, когда Элиас Мудрый наткнулся наконец на нужный ему том с тисненными золотом буквами З/О – НР.

Снова устроившись за столом, он открыл его. И вскоре осознал, что в рассказе, посвященном старому антиквару, большую часть текста занимали закодированные страницы, составившие добрую треть двухсотстраничного тома. Это было совершенно необычно…

В незашифрованной части было страниц двадцать, то есть тоже очень много по сравнению с другими рассказами, которые Элиас успел бегло просмотреть:

«Густав Зоф, сын Этель Кемперман и Франца Зофа, <…>, родился в Вене, умрет в Браунау-на-Инне 3 октября…»

«3 октября!» – ошеломленно перечитал Элиас и воскликнул: – Черт, это же всего через неделю!»

Причина смерти была закодирована… Но внимание Элиаса быстро привлекла новая подробность. В Манускрипте сообщалось:

«2 августа 1941 года переведен в Варшавское гетто <…>. 13 января отправлен в Треблинку (Польша). Разлучен с родителями. Смерть матери. Выжил в лагере, проявив способности к игре в шахматы. Сыграл партию против нацистского офицера. Смерть Дамиано. Потеря правого указательного пальца. Казнь отца, сестры и обоих братьев. Оставлен в Треблинке. Освобожден русской армией 14 августа 1945-го. Сиротский приют. Попытка самоубийства в Вене, в шестнадцатилетнем возрасте <…>».

Этим ребенком был Зоф. Тем, кто решил, что сможет вытащить из лагеря своих родных благодаря таланту к шахматам, но вместо этого стал причиной их гибели. Которой, впрочем, они в любом случае не смогли бы избежать, подумал Элиас.

Текст сообщал об этом недомолвками.

В тот день узников собрали на плацу Треблинки, и офицер, уверенный, что доказывает превосходство своей расы, бросил вызов полуживым людям:

«Я предлагаю свободу и подписанное моей рукой охранное свидетельство тому из вас, у кого хватит смелости сразиться со мной в шахматы! Так найдется хоть кто-нибудь среди вас? И вы считали себя хозяевами? Посмотрите на себя! Естественный закон восстановлен: здесь вы стоите меньше, чем мои собаки… Вы недостойны даже гнусной баланды, которую вам дают, вы недостойны жить. Взгляните на себя! Ни у одного нет смелости потягаться с господином…»

Окинув узников холодным взглядом, офицер увидел опущенные головы.

И тут ко всеобщему изумлению из строя вышел маленький Зоф и робко поднял палец.

Ребенок предстал перед вооруженным эсэсовцем и добился обещания, что, если ему удастся победить, он выиграет свободу не только для себя, но и для сестры, отца и двоих братьев. Его мать уже умерла. Забавляясь, нацист прилюдно поклялся.

По окончании этой ужасной партии офицер велел отрубить мальчику указательный палец, тот самый, который тот поднял, принимая его вызов. И решил оставить ребенка в живых, чтобы он мог засвидетельствовать превосходство арийцев над еврейской расой, а также чтобы он присутствовал при казни своей семьи…

По мере того, как Элиас читал, светящиеся буквы рассказа, казалось, пульсировали все сильнее и сильнее. Словно подстраивались под ритм его сердца.

Теперь Элиас понял все. Он был глубоко взволнован. У него со старым антикваром оказалось так много общего. Оба беспрестанно переигрывали одну и ту же шахматную партию.

И оба, с разрывом в двадцать пять лет, остались в полном одиночестве из-за бесчинств нацистов.

Кроме них лишь очень немногие по-настоящему помнили эту эпоху.

В XXI веке, спешившем перейти наконец к чему-то другому, память об этих черных годах, которую методично обращали в пыль книги по истории, уже была готова исчезнуть окончательно.

Чтобы избавиться от чувства вины, Европа сначала извлекла выгоду из репрессий израильской армии против палестинцев, новых мучеников.

И в конце концов ей удалось стереть следы собственного варварства.

«Так что все оказалось напрасно», – подумал Элиас.

Его взгляд снова привлекло к себе красноватое с золотым отливом свечение Книги. Он снова удостоверился: стоит поднести пальцы к тлеющим буквам, как они начинают пламенеть в два раза ярче. Происходит что-то необычное.

И внезапно все соединилось в его мозгу: жуткий рассказ об отрубленном пальце маленького Зофа, его шахматный талант, ужасные условия жизни в Треблинке, смерть Елены. И связью между всеми этими историями стала Книга.

Пальцы старика оживились, словно играя мелодию на невидимой клавиатуре…

Тогда-то Элиас и решил установить контакт с огненными буквами.

14

Элиас очнулся на серой, грязной улочке. Он лежал на земле лицом вниз, и его глаза еще не совсем открылись, когда он услышал чей-то настойчивый голос:

– Что ты тут делаешь? С ума сошел? Вставай сейчас же, не то они тебя убьют!

Он перевернулся на бок. Его пальто было в липкой грязи. Элиас с трудом встал на затекшие ноги.

Сообразив, что предмет, который он прижимал к себе, был одним из томов Книги, он тотчас же спрятал его за пазуху.

А подняв голову, заметил испуганное лицо оборванного молодого человека, который обращался к нему, дергая его за рукав.

– Где мы? – спросил Элиас.

– Мы в гетто, старик… Добро пожаловать в ад! Если быстро не уберешься отсюда, окажешься вместе с другими вон там, в общей могиле.

Элиас, едва державшийся на ногах, был ошеломлен. Он увидел вокруг себя огромную шумную толпу, метавшуюся в неописуемом смятении. Прежде чем убежать, его юный благодетель крикнул ему напоследок:

– Возвращайся к себе! Они хотят на нас страху нагнать из-за листовок на Умшлагплац[5].

Элиас остался один среди шума и сутолоки. Он чувствовал, как приближается опасность, а с нею вместе и ее едкий запах. И тогда он как можно быстрее стал пробираться к входу в какую-то полуразвалившуюся галерею. У него за пазухой трепетала Золотая книга.

Его глаза все видели, но рассудок еще с трудом соглашался принимать это: он в Варшавском гетто, месте страданий и смерти. Он в Варшавском гетто, и ему надо спасать свою жизнь.

Сердце в груди колотилось так сильно, что он побоялся лишиться чувств прямо на улице, среди этого хаоса. Страх вынудил его взять себя в руки. Он постарался как можно быстрее достичь входа.

Волна глухого ужаса затопила улицы и накрыла его словно мертвая зыбь. В этот миг он заметил бурые, похожие на тени каски, и понял, что это спускается по улице свора эсэсовцев, наудачу поливая ее свинцом из автоматов.

Он увидел, как падают женщины, мужчины, дети. Окровавленная плоть, сапоги, попиравшие тела. Скоро эти тела станут добычей голодных мародеров из гетто.

Более чем когда-либо Элиас прочувствовал, что такое страх гонимого. Повинуясь инстинкту самосохранения, он открыл Книгу.

Какой-то эсэсовец с ужасным лицом резко остановился и, сделав шаг в сторону, покинул шеренгу. Его взгляд уперся в Элиаса, и сердце старика похолодело. Хищник с приставшей к лицу механической ненавистью направился к своей жертве.

Отступив под арку, Элиас поднес руку к священным буквам. И покинул этот ад.

15

Зал был окутан обычным мягким, золотистым светом. Царившая тут безмятежная тишина казалась вечной.

Элиас сидел, уткнувшись лицом в онемевшее предплечье и испытывая странное душевное смятение. Но память о только что пережитом была совсем свежей.

Он все еще отчетливо ощущал запах страха, видел перед собой все образы этой улицы: направленные на него глаза эсэсовца, цвет крови жертв, эхо их криков, автоматные очереди, серое небо и еще лицо молодого человека, который помог ему встать. Грязная земля гетто оставила следы на его руках и одежде. Это не имело ничего общего с простым сном.

Его душа и тело свидетельствовали, что пережитое им и в самом деле было путешествием – путешествием, связанным с Книгой. Во всем этом явно был смысл.

Элиаса изумляло осуществление этого таинства. Неужели Бог хотел передать ему какое-то послание? И если да, то какое?

Но довольно скоро изумление уступило место страху: Элиас вдруг осознал невероятные возможности великого Регистра. Благодаря ему он получил четкое видение событий, изложенных в рассказе. Смог проникнуть в сам рассказ.

Это было так, словно Провидение позволило ему порыться в своих архивах. И он снова вспомнил об описанных в Библии видениях, которые посещали наделенных этим даром пророков – Нафана, Иезекииля, Илию, а также ясновидца Иосифа.

Элиас задался вопросом: возможно ли, что и другие, до него, тоже получали доступ к Тайной книге? Если Бог потрудился материализовать эту Книгу, то наверняка для того, чтобы она была кем-то прочитана… Да, эта Книга призывала своего Читателя – из каждого поколения, сквозь века. Но вот что было главным: раз этот Текст существовал, значит, тем самым его Автор хотел проявить себя. И Элиас смиренно склонился перед Ним в душе.

Он был глубоко взволнован бесконечными возможностями этого открытия. И, прежде чем покинуть зал Чуда, в первый раз после смерти своей жены Анны помолился.

Без усилий вспомнил освященные жесты и слова: «Благословен будь, Господь Вселенной, Владыка мира, Ты, давший мне это благословение».

16

Когда Ти-Том проснулся, над Браунау уже занялось погожее утро. Он первым делом развернул скомканную бумажку – длинный список покупок, который накануне вручила ему Польстериха.

Спустившись к реке, мальчуган достал из кармана кусок свежей колбасы, которым домработница оплатила его труды, и быстро уплел его. После чего вымыл лицо и руки в чистой воде Инна.

Потом вернулся к своему обиталищу и излюбленной площадке для игр: расположенному несколькими метрами выше заброшенному дому. Эта невзрачная постройка находилась уже за пределами городка, а большое объявление при входе сообщало о ее скором сносе, который, правда, все время откладывался муниципальными властями. Но там обосновался Томас. Он проводил целые часы, плутая по коридорам, населенным лишь насекомыми, и забавляясь. Ему нравилось воображать жизнь прежних обитателей за старыми дверями квартир. Заходя в каждую из покинутых обшарпанных комнат, он представлял былых обитателей и придумывал им диалоги, отражавшие жизнь нормальной семьи. Нашлась тут и комната с исправным камином, а среди хлама он откопал потертое, но все еще удобное кожаное кресло. На нижнем этаже здания имелась маленькая кочегарка, устроенная в бывшей дровяной клети, где под полом он обнаружил углубление. Отыскать его было непросто, и при случае оно могло стать превосходным тайником. Но от кого ему было там прятаться?

Мальчик перетащил в свою берлогу с камином кресло, украсил ее подобранным на помойке старым ковром, кусками обивочной ткани, а также свечами, которые стащил из магазина в центре городка.

Хотя тут были лишь грошовые мелочи да кое-какие книги, Ти-Том считал это место своим домом, где чувствовал себя в безопасности.

Он аккуратно поставил на маленькую полку, предназначенную для наиболее ценных предметов, прекрасный экземпляр «Шахматной новеллы», подаренный ему Элиасом.

Потом, обшарив многочисленные закоулки своей маленькой мусорной империи, направился к магазину Крюгеров.

Крюгерам он совсем не нравился, и это чувство было взаимным. Мальчуган казался им слишком непохожим на других, а главное, совершенно неуправляемым и никому не подконтрольным. Поэтому особую опасность в глазах хозяев он представлял для воспитания их детей. Впрочем, Ти-Тома ничуть не заботило, как они к нему относятся, и, приходя в магазин, он по привычке игнорировал косые взгляды взрослых.

– По поручению фрау Польстер? – сухо спросил Альберт Крюгер, хозяин.

– Да, герр Крюгер, – вежливо ответил Томас.

– Можешь брать товар, она открыла счет для нового жильца.

Вскоре Крюгеры и их клиенты, увлеченные болтовней, перестали обращать внимание на мальчугана, ходившего среди стеллажей с картонной корзинкой в руке.

Тут-то Томас случайно и подслушал интересный разговор между владельцами магазина, обитавшей неподалеку вдовой Шиллер и двумя сестрами Крафт, старыми девами, которые жили в соседнем с Элиасом доме.

– Видели того, кто поселился в бывшем доме таможенника? – спросила Марта Крюгер.

– Нет еще, – ответила вдова. – Но слышала, что он очень редко выходит и у него не очень хорошо со здоровьем.

– Фрау Польстер мне сказала по секрету, что на второй день работы застала его, когда он хныкал у себя в гостиной, как мальчишка.

– Мы его видели, – ответили в один голос сестры Крафт. – Суетливый какой-то, вечно чем-то занят и на австрийца совсем не похож. Впрочем, мы заметили, что он и на воскресную службу не ходит.

– Оно и неудивительно… – сказал вполголоса Альберт.

– Странно все-таки, – заметила Марта Крюгер, – выйти на пенсию и поселиться в Браунау, вы не находите?

– О, да, еще как странно, – поддакнула старуха Шиллер. – Что за нелепая мысль! Лично я это нормальным не нахожу.

– Однако вы ведь и сами удалились сюда на покой, фрау Шиллер! – сказали хором сестры, которых можно было счесть сиамскими близнецами.

– О, я-то, знаете, осталась тут в память о моем дорогом супруге. Сейчас уже поздно менять привычки.

– А вот мне кажется странным, – ввернул Альберт, – что он вообще захотел купить этот старый сарай!

– Не такой уж это и сарай, – отозвалась Ева Крафт, жившая с сестрой в подобном доме. – Нет, самое удивительное в этом человеке, что он не спит ночи напролет и непонятно чем занимается. Мы с сестрой часто видим ночью свет в его окнах. Я часто ломаю голову, что он может делать в такое время? Мужчина в его возрасте…

– Польстериха сказала, что он депрессивный какой-то… «Монако-депрессивный», вот как она сказала! – сообщила вдова Шиллер.

– Наверное, «маньяко-депрессивный», – поправила ее Марта, чтобы щегольнуть своими познаниями. – Впрочем, что она понимает в психологии, эта дурында…

Притаившись за высокой батареей консервных банок, Ти-Том навострил уши.

– Во всяком случае, – отрезала вдова Шиллер, – мне не нравятся люди, которые не ходят к мессе, сидят дома и не спят по ночам. Я в этом не нахожу ничего хорошего.

Чтобы наказать их за злоязычие, Ти-Том засунул банку первосортного супа Grieβnockerl[6] себе за пазуху, а потом еще одну.

Оглядевшись по сторонам и понизив голос, чтобы ребенок не слышал, вдова добавила, кивком показав на дальнюю часть магазина:

– Никогда не знаешь, откуда выскочит этот крысеныш… Вечно крутится на улицах. Должна же полиция вмешаться! Поместить его в приют. Похоже, в округе все больше и больше воровства. Нельзя приваживать сюда чужаков, от этого ничего хорошего.

Остальные промолчали, хотя выражение их лиц выдавало полное одобрение. Они опасались, как бы мальчуган не застал их врасплох.

И не напрасно: Ти-Том все слышал.

Тогда, скрытый от их взглядов, он в знак наказания запихнул во внутренние карманы еще бутылку лимонада, три тюбика сгущенного молока, банку паштета из лососины для гурманов и три дорогущих шоколадных трюфеля в красивых золотых обертках. Он никогда не ел шоколада, а тут такой случай подвернулся…

– Слишком много чужаков развелось в нашей стране… – сказал Альберт Крюгер, глядя в пустоту.

17

После путешествия Элиасу было трудно определить, сколько на самом деле прошло времени. Он покинул зал Книги, тщательно закрыл люк и уничтожил все следы своего спуска.

На антресольном этаже были слышны голоса Польстерихи и Ти-Тома, хлопотавших по дому. Не встретив никого из них, он спустился по лестнице, подобрал газету с крыльца и установил, что выпуск помечен понедельником. Значит, вся суббота и воскресенье ушли у него на изучение Книги, путешествие и глубокий сон, который за этим последовал.

Томас только что принес покупки из магазина Крюгеров. Потянувшись, Элиас распрямил затекшее тело, потом принял душ и переоделся.

* * *

Чуть позже с кухни донеслись крики и глухой шум.

По какой-то неизвестной причине Польстериха разбушевалась. Осыпала Ти-Тома яростной бранью и пыталась его поймать.

Загнанный в угол и прижатый к каменной мойке ребенок запаниковал. Теперь-то он точно попался. Домработница замахнулась на него кулаком, сжимая что-то в другой руке.

Бесшумно подойдя сзади, Элиас схватил ее за правую руку, готовую обрушиться на застывшего от ужаса ребенка. Она обернулась, пьянея от злобы. Увидела старика, но все еще не унялась.

– Что вы делаете? – гневно возмутился Элиас. – С ума сошли?

– Это же негодяй, мелкий пакостник! Вот, глядите…

Польстериха раскрыла ладонь и показала три золотые шоколадные конфеты из магазина Крюгеров.

– Он их украл, мерзавец этакий! Устроить мне такое! В местной лавке… Позвольте задать ему хорошую трепку!

Элиас, по-прежнему удерживая руку фурии, взял конфеты и сказал, обезоруживающе улыбнувшись:

– А, Томас, как это мило! Ты не забыл…

Польстериха словно с луны свалилась. Промямлила:

– Как это?

– Фрау Польстер, неужели я вас не предупредил? Я попросил нашего Томаса принести мне шоколадных конфет, как раз таких. Видите, нет повода устраивать драму. Верно?

Ти-Том посмотрел на Элиаса так, словно он спас его из когтей чудовищ.

Домработница выругалась, но все же процедила несколько неразборчивых слов извинения. Старик из-за ее спины глядел на взмокшего от страха ребенка – как сообщник, но при этом строго.

Продолжая бурчать себе под нос, мегера вышла из кухни, оставив их наедине.

Не говоря ни слова, Элиас заглянул в суповую кастрюлю, стоявшую на плите. Налив себе полную тарелку томившегося там гуляша, он уселся за кухонный стол, аккуратно положив украденные конфеты перед собой, на самом виду.

Затем велел Ти-Тому сесть напротив и начал есть, поглядывая на него. Ребенок, оказавшись перед прибором Анны, выглядел немного смущенным, однако Элиас не стал его убирать.

– Ну что, Томас, прочитал книгу?

– Да, герр Эйн, большое спасибо.

– Ты можешь звать меня просто Элиас…

– Да, герр Эйн, большое спасибо.

Элиас вздохнул. Покончив с гуляшом, старик взял одну конфету и медленно развернул.

– И как она на твой вкус?

– Потрясающе, просто потрясающе! Только слишком короткая…

– Да я не о книге! – возразил Элиас с усмешкой. – Как тебе конфета, понравилась?

Ти-Том покраснел и приготовился получить заслуженный нагоняй.

– Я ее еще не попробовал. Не успел.

– Досадно, – сказал Элиас, кладя конфету в рот и подчеркнуто ее смакуя. – В самом деле досадно… Она – просто чудо.

Ребенок сглотнул слюну.

– Осталось еще две. Ты мне расскажешь немного о себе? – спросил Элиас, разворачивая вторую.

– Да нечего особенно рассказывать…

Старик откусил половину второго трюфеля.

– Мммм… Эта тоже очень хороша.

– Я сирота, живу один… И никогда не пробовал шоколада! – добавил он хитровато.

Пропустив эти слова мимо ушей, Элиас отправил в рот вторую половину, взял последнюю конфету и встал:

– Что ж, угостился на славу! Оставлю эту для кофе. А ты взамен возьми-ка это…

И Элиас отсчитал несколько монет, но, увидев обрадованную рожицу мальчугана, уточнил:

– Не для тебя, а для Крюгеров. Попроси прощения за то, что забыл заплатить. И рассчитайся за конфеты… да и за остальное тоже.

Добродушно ткнув в живот улыбавшегося Ти-Тома, Элиас нащупал бутылку и остаток добычи, спрятанной воришкой.

Когда мальчуган направился в магазин, он бросил ему вдогонку с порога:

– И не забудь проверить карманы – никогда не знаешь, что в них окажется!

Всю дорогу Томас думал об этом странном и привлекательном человеке, которого окрестил Элиасом Мудрым. Сунув руку в карман, он вдруг нащупал в нем что-то круглое и, разжав ладонь, увидел третью шоколадную конфету. Даже не оборачиваясь, он почувствовал покровительственный взгляд старика: тот смотрел ему вслед.

18

Была вторая половина дня, и Ти-Том только что вернулся к себе. Он побродил какое-то время среди руин своего обветшалого маленького королевства и покинул его незадолго до пяти часов. Он всегда уходил точно в это время, поскольку именно тогда заканчивались уроки в школе Браунау и ученики расходились по домам.

На обочине дороги, стараясь держаться подальше от шумной толпы юных шалопаев, появилась Марика, единственная дочка Рифеншталей. Томас ждал только ее.

Они были такие разные: он – маленький гаврош с Востока, она – примерная девочка, всегда в аккуратных синих платьицах и с безупречно заплетенными пепельно-белокурыми волосами.

Оба – и Марика, и Томас – были развиты не по годам. Марика уже училась в гимназии. Она была самой младшей и самой замкнутой в классе.

Как и Ти-Тома, ровесники ее не интересовали. И все же она нашла в нем единомышленника, того, кто чувствовал и выражал свои чувства точно так же, как и она. Оба страстно любили литературу и поэзию. В тот день Марика принесла листки со стихами Гельдерлина. Они собирались читать их вместе, одно стихотворение за другим, долгими часами.

Каждый четверг у Марики был урок фортепьяно в буржуазной гостиной ее родителей. Ее отец, Теодор Рифеншталь, и мать, Гертруда, урожденная Курт, необычайно кичились тем, что произвели на свет такое чудо. Герр Рифеншталь вообще кичился тем, кем он был, – местным бургомистром, австрийским провинциальным нотаблем, тучным и самоуверенным. А также ксенофобом – часто яростным и тупым.

Марика не любила отца, даже ненавидела его. Она была красивой, великодушной, чувствительной, то есть полной противоположностью папеньке. А еще она получила безупречное воспитание. У Марики было все, но только среди всего этого она задыхалась.

Единственную отдушину она находила в музыке. И еще – в обществе Ти-Тома.

По четвергам во второй половине дня он никогда не упускал случая послушать ее игру. Прятался за белыми ставнями в саду. И она знала, что он там, видела его порой мельком, из-за спины преподавателя. Разумеется, родители были не в курсе.

Так Ти-Том освоил, всего лишь слушая украдкой эти уроки, все правила гармонии, и в его голове мелодии Сезара Франка или Ференца Листа превратились в непреложные и совершенные музыкальные уравнения. Он каждую неделю слушал, как Марика играет свои экспромты, и мысленно исправлял неточности.

Оба ребенка знали, что им надо скрывать свою запретную дружбу. Родители Марики считали Ти-Тома бездельником. Но ему было плевать, и в тот день, как и в другие четверги, он поджидал Марику на обочине дороги из школы. Завидев прямой и гордый силуэт девочки, он почувствовал, как подпрыгнуло сердце в его груди. Всякий раз он испытывал это волнение.

И всякий раз Марике тоже было трудно скрыть свое счастье, стоило ей заметить верного Томаса, ожидавшего и видевшего только ее.

Некоторое время они шли вместе; она – рассказывая о Гессе и Манне, о Скалистых горах и озерах Италии; он – о том, как провел день, о новых сокровищах, обнаруженных в своем королевстве, о том, что прочитал, и, в частности, об этой изумительной «Шахматной новелле». Главный герой книги его очаровал. Он упомянул и Элиаса Мудрого, и чудесный вкус шоколадной конфеты из магазина Крюгеров. Марике этот вкус был знаком. Они обменялись улыбкой.

Но вдруг то, чего опасался Ти-Том, случилось.

Они увидели, как на перекрестке внезапно появился Эрван Грубер, гроза деревни.

Эрван и Ти-Том уже успели несколько раз сцепиться на этой дороге, чуть не дойдя до рукопашной. Эрван, возможно, был не намного сильнее Томаса, но отличался необузданностью и жестокостью. Кроме того, он никогда не расставался со сворой своих подручных.

Эрвану было четырнадцать лет, и он уже курил, как взрослый. Томасу однажды случилось видеть, как он во время драки потушил сигарету о лицо одного ученика. По словам учителей, он со временем становился все опаснее, и его отец, врач Ганс Грубер, частенько бил сына.

Так что, заметив, как этот дьявол идет навстречу в окружении своих подпевал, Томас и Марика напряглись.

Однако, против всякого ожидания, хулиган удовлетворился угрожающим взглядом, брошенным на Ти-Тома, и продолжил путь. Его приспешники тоже лишь стиснули челюсти, тупо подражая повадкам вожака.

Марика отвернулась, но Ти-Том, чья честь была задета, постарался из гордости выдержать взгляд Эрвана. И тогда тот бросил:

– Марика! Тебе не надоело путаться с этим босяком? Он же всего-навсего инородец, паршивая крыса!

Марика не ответила. Схватив Ти-Тома за руку, повлекла его дальше.

Мальчуган стиснул зубы и, не замедляя шага, не опуская головы, продолжил смотреть в глаза врагу, пообещав себе, что однажды тот пожалеет о своих словах…

19

День затягивался, и Элиас думал только о том, чтобы поскорее спровадить Польстериху и посвятить вечер работе с Книгой.

Молитва его укрепила. Усталости он не чувствовал, а потому решил вернуться в Большой зал и проработать всю ночь.

На столе по-прежнему лежал том с историей старого антиквара, тот самый, при помощи которого Элиас перенесся в гетто.

Но после того потрясающего опыта он теперь связывал с Книгой множество надежд.

Он снова начал читать и перечитывать длинный рассказ, посвященный Зофу, представляя страдания маленького сироты, затерянного в Треблинке…

Текст Тайной книги сообщал о его жизни очень мало.

И Элиас снова и снова вчитывался в загадочные пассажи, повествующие о решающей шахматной партии, о нацистском офицере и об отрубленном пальце. Рассказ прерывался закодированными записями, что делало повествование еще более темным.

«2 августа 1941 года переведен в Варшавское гетто <…>. 13 января отправлен в Треблинку (Польша). Разлучен с родителями. Смерть матери. Выжил в лагере, проявив способности к игре в шахматы. Сыграл партию против нацистского офицера. Смерть Дамиано. Потеря правого указательного пальца. Казнь отца, сестры и обоих братьев. Оставлен в Треблинке. Освобожден русской армией 14 августа 1945-го. Сиротский приют. Попытка самоубийства в Вене, в шестнадцатилетнем возрасте <…>».

Потом он вспомнил о намеке, который Зоф сделал во время их второй партии в шахматы…

«Мне хотелось бы столько всего изменить… Я бы не позволил неопытному ребенку, которым был тогда, играть с дьяволом, я бы знал, как отразить его ходы…»

Тут-то Элиас и нашел решение. Очевидное.

«Ну конечно!» – мысленно воскликнул он.

На самом деле «смерть Дамиано» означало «мат Дамиано»: ведь слово «мат» очень близко к еврейскому «мет» и происходит от арабского смерть.

Он понял, что ребенок проиграл партию, потому что угодил в ловушку знаменитого гамбита Дамиано – фатальной комбинации, которую преподают во всех шахматных школах.

С улыбкой на губах Элиас провел рукой над пылающими буквами Книги и восхитился их переливчатым пламенем. Исходящий от них свет обрисовал словно в китайском театре теней контур собственной руки на лбу.

Он глубоко вздохнул, готовясь прикоснуться указательным пальцем к огненным письменам. Отныне ему следует действовать быстро.

Элиас закрыл глаза. Пусть Книга сама определит место и наилучший момент. Надо довериться ей.

20

Он очнулся стоя, прижимая к себе том священной Книги.

Это была самая середина узкой улицы, окаймленной разоренными домами. На тротуаре толпились прохожие. Один из них толкнул его, даже не заметив. Элиас огляделся, стараясь подметить все подробности.

На углу какой-то мальчишка продавал газеты. Элиас подошел поближе:

– Мальчик, не позволишь ли заглянуть в твою газету, буквально на минутку?

Тот не осмелился отказать старому и такому почтенному с виду человеку…

Газетенка называлась Auf der Wache, «На страже», и была от 9 октября 1940 года.

Элиас с грустью посмотрел на маленького продавца. Что его ждет? Что станет со всеми ними?

Первая страница была целиком посвящена вопросу вступления в войну Соединенных Штатов и Советского Союза. Собирается ли Сталин разорвать договор с нацистами и напасть на Германию?

Элиас вздохнул и вдруг испугался, что уже не сможет вернуться в Браунау. Чтобы успокоиться, он жадно вцепился в Книгу под своим пальто. По спине пробежал холодок: Книга его защищает, ни в коем случае нельзя ее потерять.

Элиас вернул газету мальчугану и, вспомнив о причине своего присутствия здесь, спросил:

– А скажи-ка, мой юный друг, не знаешь ли ты мальчика примерно твоих лет по фамилии Зоф?

– Да, – ответил тот, кладя газету обратно в стопку и просияв, – отлично знаю. Он живет дальше, на улице, по которой вы пришли, в доме без ставней. Он сейчас наверняка во дворе играет.

Не раздумывая более, Элиас поблагодарил ребенка и двинулся по развороченной улице. Дом, о котором шла речь, был попросту развалиной. Он прошел в убогий подъезд и выглянул во двор: никого, кроме нескольких тощих кошек, рывшихся в мусорных бачках.

И вдруг в этой клоаке его окликнул какой-то человек. В голосе чувствовалась враждебность:

– Эй, вы! Вы кто? Чего надо?

– Здравствуйте, я ищу юного Зофа.

– А чего вам надо от этого недотепы? – рявкнул тот угрожающе. – Он у вас что-то украл?

– Нет, – благоразумно ответил Элиас, – просто хочу с ним поговорить. Я приехал издалека.

– Издалека?! Да тут все издалека! А впрочем, никто никуда отсюда и не денется!

– Я ищу маленького Зофа, это очень важно. Вы знаете, где он? – продолжал настаивать Элиас.

– Если не болтается по гетто, то, наверное, в подвале сидит, химичит невесть что. Вон там!

И он показал пальцем на маленькую дверь, за которой открылся спуск в недра наибольшего из домов, выходивших окнами во двор.

Двигаясь по нему, Элиас вскоре услышал глухие отзвуки странной молитвы, которую бормотал тонкий ангельский голосок. Поначалу Элиас был почти напуган, но потом вспомнил, что в случае чего ему надо лишь поскорее открыть Книгу, и ускорил шаг.

По мере того, как он продвигался на ощупь в темном лабиринте подвала, бормотание становилось все отчетливее, и вскоре он различил бледный свет, сочившийся из-под обитой железом двери.

Элиас осторожно приложил к ней ухо и ясно расслышал тихую литанию, точнее, непрерывную череду букв и цифр:

«…c2c3/g8f6, g1f3/d7d6, e2e4/c8g4, d2d4/f6e4, d1d3/g4f3, g2f3/e4f6, f1e2/b8d7, e1g1/c7c5, d3e3/e7e6, e2b5/a7a6, f1e1… a6b5 (вздох), d4d5/f6d5, e3e2/d8a5 (пауза, набор воздуха), b2b4/c5b4, a2a3/b4c3, b1c3/d5c3, e2d2/d7e5, f3f4/e5f3, g1g2/f3d2 <запинка>, c1d2/b5b4, a3b4/a5d5, f2f3/d5d2, g2g3/a8a2, a1d1/d2f2, g3g4/f2g2, g4h5/g2g6, h5h4… a2h2 (вздох облегчения)».

Звучал, несомненно, голос ребенка, и Элиас сразу понял, что эта длинная шифровка – всего лишь запись ходов на шахматной доске.

И тогда Элиас Мудрый, чье лицо осветилось мягкой понимающей улыбкой, вознес в душе благодарность Провидению.

Голосок умолк. Вдруг дверь распахнулась, и яркий свет ослепил Элиаса. Старик попятился. Его слабое сердце подпрыгнуло в груди.

На пороге стоял перепуганный мальчик.

Перехватив инициативу, Элиас спросил:

– Ты Зоф?

– Да, это моя фамилия… А вы кто?

– Не бойся, малыш. Я твой друг. Можно мне войти на минутку?

Ребенок посторонился, освобождая проход. Он был пугающе худ, а его бледность внушала мысль, что он все время проводит в этом подвале.

Элиас сочувственно смотрел на мальчугана и думал о старике, которым тому предстояло стать. Он узнал его черты: те же глаза удивительного зеленого оттенка, продолговатое лицо, выступающие скулы. От ребенка к старику, от старика к ребенку. «На самом деле никто по-настоящему не меняется», – подумал он.

Никакого сомнения: это точно Зоф-ребенок. Их встреча была настолько невероятной, что старик вздрогнул.

Это и было чудом Книги Жизни.

Стоя перед Зофом-ребенком, Элиас подумал, что даже приди к нему в это мгновение смерть, его это не испугало бы, настолько переполняла его уверенность в существовании Бога. Благодаря этой вере все его существо буквально лучилось светом, и, доверив себя всецело воле Создателя, он возложил руку на голову ребенка, чтобы дать ему свое благословение.

Маленький Зоф, онемев перед этим внезапным и странным действом, робко смотрел, не понимая, на старого Мудреца, молившегося за него.

Место, где они находились, было очень тесным и освещалось лишь маленьким оконцем, выходившим во двор. Из обстановки тут были только старый обшарпанный стол да несколько деревянных ящиков вместо стульев. Элиас опустился на один из них, а ребенок сел напротив, раздираемый страхом и любопытством.

После долгих минут Элиас наконец очнулся от задумчивости и заговорил:

– Мой мальчик, я тут ради твоего блага и пришел издалека.

– А откуда? – наивно спросил мальчуган.

– Когда-нибудь ты получишь ответ и на этот вопрос. Но сейчас у нас не так много времени.

Снова прижав к себе драгоценную Книгу, он спросил:

– Ты ведь только что читал ходы шахматной партии, верно?

Ребенок покраснел:

– Так это папа вас прислал? Ему не нравится, когда я тут играю. Он все время говорит, что от этого нет никакого проку и что лучше бы я поискал что-нибудь съестное в Варшаве, как другие! Это он вас прислал, да?

– Успокойся, твой отец тут совершенно ни при чем.

У ребенка стало легче на душе от дружелюбной улыбки старика. Он почувствовал, что может ему довериться. А тот продолжал:

– Знаешь, я ведь тоже неплохо играю в шахматы. Собственно, шахматы и привели меня сюда. Хочешь, сыграем партию?

– Вы хотите сыграть? – спросил мальчуган, не веря своему счастью. – Хотите сыграть со мной в шахматы?

– Если ты не против, – ответил Элиас, улыбаясь в ответ.

Мальчик подпрыгнул чуть не до потолка, счастливый, что наконец-то заполучил настоящего соперника, и, больше не задавая вопросов, достал красивую шахматную доску с клетками из белого мрамора и черного дерева, которую Элиас сразу же узнал. Похоже, она была единственным сокровищем ребенка. Он гордо поставил ее на стол и устроился напротив.

В мгновение ока маленький Зоф и Элиас расставили фигуры. Старик улыбнулся:

– На этот раз я согласен играть черными.

Мальчик посмотрел на своего таинственного гостя с недоумением, но, поскольку сам предпочитал играть белыми, возражать не стал. И решил начать партию ходом белого коня на g3.

Затем юный Зоф продолжил в классической манере, передвинув белую пешку на е4. Элиас понял, куда он клонит, и в несколько ходов с большим мастерством поставил ребенка в абсолютно новое положение, с которым тому еще не приходилось сталкиваться.

Элиас улыбнулся своему юному другу и сказал:

– Присмотрись, присмотрись хорошенько к этой позиции, Зоф. Как раз ее я и пришел тебе показать.

Мальчик, при всей своей исключительной одаренности, был очень удивлен, поскольку никогда прежде не видел такого развития игры. И понял вдруг, что уже не контролирует ход партии. За ним только что захлопнулась крышка западни.

Старик продолжил:

– Видишь ли, дитя мое, речь идет о классическом, но очень эффективном приеме. Он называется «мат Дамиано». Я покажу, как его избежать.

Ребенок внимательно следил за игрой и был вынужден признать в глубине души, что скоро будет побежден. Его гордость была уязвлена.

Элиас добавил:

– Не чувствуй себя разочарованным, для своего возраста ты – превосходный игрок. А научившись этому приему, станешь непобедимым. Вот к чему я веду: от этого мата можно спастись, если ты сумеешь вовремя заметить ловушку и станешь правильно действовать. Будь очень внимательным к перемещениям слона. Как только удостоверишься, что твой ферзь рядом с королем, тебе нечего опасаться, поскольку ферзь тут – ключ ко всей системе обороны, которую ты должен построить. Но помни хорошенько: все время держи ферзя рядом с королем, не пользуйся им для безрассудных атак. Для тебя это стало бы огромной потерей. Десятки лет спустя после войны ты вспомнишь мои слова, дитя мое.

Мальчуган пристально посмотрел на Элиаса. Он был удивлен и пытался понять, что тот хочет сказать и зачем. Но проигрыш задел его за живое, и он захотел немедленно отыграться. Элиас согласился, хотя и задержался здесь дольше, чем рассчитывал.

Теперь маленький Зоф решил играть черными. Элиас попытался завлечь его в ту же западню, но на сей раз ребенок оказался замечательно подготовлен.

Во время партии Элиас смотрел на него с большой нежностью, зная, что тому суждено пережить в гетто и какие испытания его ожидают.

Когда Элиас взял черного слона, во дворе раздался глухой шум.

– Что это? – спросил Элиас.

– Наверняка полиция, – встревожился мальчик, смертельно побледнев.

– И чего ей тут надо?

– Они время от времени забирают жильцов… все спрашивают чего-то. Так папа говорит.

На мгновение во дворе опять все стихло.

Потом внезапно грохот стал ближе. Явно ломали двери. Треск, стрельба, панические крики.

Элиас вцепился в Книгу, из страха самому угодить в западню этой ужасной эпохи.

Потом, быстро овладев собой, сказал ребенку:

– Мой юный друг, мне надо идти. Не тревожься, ты выйдешь из всех испытаний, и мы с тобой еще увидимся. Главное, храни в памяти все, что я тебе сказал. Запомни. Однажды мы доиграем эту партию.

Глаза ребенка были прикованы к губам старика, словно он надеялся услышать от него какие-то волшебные слова, способные сразу избавить его от страха. Потом заплакал. Тогда Элиас сказал ему твердо:

– Пойдем. Тебе ведь наверняка известно, как отсюда можно ускользнуть, верно?

Тот кивнул:

– Я знаю один проход, но там узко. Вы не сможете пролезть.

– За меня не беспокойся, дитя мое, – сказал Элиас. – Я уйду так же, как пришел. А ты давай, уходи быстрее.

Мальчуган колебался. Но угроза все приближалась, и он выпустил руку старика. Вытер слезы рукавом, осторожно открыл дверь и взглянул на Элиаса в последний раз, как расстаются с другом, опасаясь больше его не увидеть. И через секунду исчез в темноте.

Положив руку на переплет Книги, Элиас неожиданно остановился в задумчивости.

В тесном коридоре раздался топот солдатских сапог. Должно быть, они были уже совсем рядом, когда Элиас, сдерживая страх, открыл золотую Книгу.

Комнату прорезала вспышка света. Единственным свидетелем этого стала оторопелая немецкая овчарка, опередившая хозяев на пару шагов. Раз, два – и мат на третьем ходу. Просто, как собачий вальс.

21

Когда на следующий день Польстериха постучала в дверь, ей никто не открыл. Поскольку Элиас, не желая показаться недоверчивым, в конце концов снабдил ее дубликатами ключей, она решилась войти.

Дом был пуст, словно необитаем. Она что-то проворчала себе под нос. Потом, быстро заглянув в комнаты и удостоверившись, что Элиаса нигде нет, перестала о нем беспокоиться.

Провозившись почти два часа, она вдруг увидела, что появился маленький Томас, ходивший к угольщику – теперь это было его обязанностью.

Войдя в дом, Ти-Том показал ей свой мешок. Та буркнула в знак того, что удовлетворена.

Потом приказала ему подбросить угля в печку на кухне. Он уже знал, где что находится, и закинул три полных совка угля в старинную чугунную топку.

Но в этот день Ти-Том почувствовал, что атмосфера в доме стала другой. Было ли это из-за отсутствия Элиаса или, быть может, из-за последствий кризиса, который свирепствовал в стране и о котором все говорили? Денег и работы не хватало, что заставляло людей нервничать. Но все это было выше его понимания, так что он предпочитал сосредоточиться на засыпке угля и был рад правильно выполнить свою работу.

Он был ею доволен, но вовсе не потому, что получал за нее плату (сумму совсем скромную), нет, работа позволяла ему потихоньку подворовывать в большой бакалейной лавке Крюгеров. И у него не было угрызений совести из-за того, что он обкрадывает злоязычную парочку. Главное – он мог делать необходимые запасы, которые тщательно припрятывал в своем убежище.

Когда Ти-Том не думал о еде, он думал о Марике. Какую книгу принесет она ему сегодня? Что нового узнала в школе? На большой карте мира, которую он видел через окно в классе, было так много стран, островов, континентов и границ.

Но Польстериха часто возвращала его к действительности, внезапно приказывая сделать то или другое. И при этом не переставала ругать все на свете. Сегодня ее раздражало все. «Интересно, почему? – недоумевал он. – Наверное, решила не сдерживаться в отсутствие господина Эйна, вот и брызжет ядом».

– Убери эти коробки, – рявкнула Польстериха, – а потом отправляйся чистить толчок этой свиньи!

Ти-Тома поразило, в каком оскорбительном тоне она отзывается о безобидном старике. Но, разумеется, он не стал лезть на рожон и препираться со сварливой бабой.

Как раз в этот момент Элиас и появился перед дверью. Польстериха резко выпрямилась, словно ее ударило током. Сразу устыдившись, она стала ломать голову, слышал старик ее слова или нет.

На самом деле Элиас, погруженный в свои мысли, даже не обратил на нее внимания и удовлетворился лишь рассеянным приветствием.

Что касается Томаса, он, как всегда, был рад видеть старика. В этот день, как никогда, его спокойствие резко контрастировало с обычной истерией Польстерихи и ее хамскими манерами.

Заметив мальчика в углу кухни, Элиас слегка улыбнулся ему. Он не смог помешать себе подумать о ребенке, которого совсем недавно оставил во мраке гетто. Было что-то общее у этих детей: ум, одиночество, беззащитность.

Хлопотливая деловитость Польстерихи и Ти-Тома оживляли дом. Убаюканный этим уже привычным шумовым фоном, Элиас вспоминал одинокого мальчугана, стук солдатских сапог, нужду и подавленность обитателей гетто, страх на их лицах.

Он посмотрел на шахматную доску, инкрустированную мрамором и эбеновым деревом, прошедшую сквозь время. Его лихорадило при мысли, что он снова увидит Зофа, когда тот придет на их еженедельную шахматную партию. Быть может, он получит наконец решающее доказательство того, что не стал жертвой кошмара.

Для очистки совести оставалось подождать всего несколько дней, когда он увидится с Зофом. Шесть, если уж быть точным. Шесть дней, чтобы все проверить. Шесть дней. Как написано в Книге, ровно столько осталось Зофу до смерти…

Странно, но со времени его последнего путешествия этот пассаж изменился: он оказался почти полностью зашифрованным и пламенел больше обычного. Была ли связь между ближайшей партией в шахматы и предсказанной смертью старого антиквара? Однако сейчас Элиас ничего не мог поделать, оставалось только ждать.

Сидя в «ушастом» кресле гостиной, он до поздней ночи предавался мыслям.

Ответ был близок. Все это он затеял лишь ради проверки своей гипотезы. Поскольку то, что он хотел доказать, было в его глазах гораздо важнее, чем жизнь одного-единственного человека…

22

Тем вечером Ти-Том и Марика сидели рядышком среди строительного мусора при свете свечей в полумраке тайного убежища. Марика впервые оказалась во владениях юного беспризорника.

Она рассказывала ему о своих последних уроках географии. Показывала карты, нарисованные в тетрадях, живописала ему диких животных Танзании, покрытые пышной растительностью берега Казаманса в Сенегале, заповедные дворцы Самарканда.

На самом деле она довольно приблизительно отметила на бумаге эти места с магическими названиями, гораздо более пленительными, чем унылый австрийский городок. Ти-Тому хотелось сбежать из Браунау, податься в Нуакшот или Дакар, поохотиться на львов на берегах реки Конго.

– На берегах Конго водятся львы? – спросил он.

– Думаю, да, – ответила Марика.

– Надо будет взять тебя туда с собой, – сказал Томас, делая вид, будто целится из ружья.

– Нет, я не хочу, чтобы на них охотились! – запротестовала девочка, опустив его руку. – Надо оставить их в покое. И почему мальчишки вечно хотят убивать?..

Ти-Том поразмыслил:

– Ты права, Марика, мы не будем на них охотиться. Просто отправимся в Конго и подберемся к ним как можно ближе.

Вдруг забыв свой гнев, Марика улыбнулась и прошептала:

– Ты и вправду думаешь, что я тоже смогу туда поехать?

Томас обнадеживающе улыбнулся в ответ.

Марика слегка покраснела.

– Так ты согласишься поехать со мной? – спросил Ти-Том.

– Ты никогда не сможешь взять меня с собой, – заметила она.

– Я найду способ, можешь не сомневаться! Я всегда нахожу!

– Но у тебя же денег нет.

– Найду. И мы будем с тобой жить в Африке рядом с газелями и жирафами.

Марика на какое-то время размечталась. Открыла свой учебник на странице с цветной картой Африки.

– Вот было бы здорово… Африка – это так красиво, так экзотично и так далеко от Браунау!

Томас согласился, думая про себя: как же, черт побери, ему раздобыть столько денег? Но у него было храброе сердце и он был готов схлестнуться хоть с целым океаном невзгод. Мальчуган заглянул в глаза Марики:

– Обещаю, что однажды мы туда поедем… Будешь просить разрешение у своих родителей?

– Они все равно не дадут, – ответила она задумчиво.

– Да мы в нем и не нуждаемся. Мы вообще ни в ком не нуждаемся. Надо поскорее убираться из Браунау. Этот городишко становится… каким-то отравленным.

– Правда, – сказала Марика.

Больше Ти-Том и Марика не сказали друг другу ни слова. Девочка взяла руку своей бездомной любви, поднесла к губам и прошептала:

– Ну давай, мне нравится, когда ты говоришь о львах на берегах Конго…

Лицо Томаса просияло – она его тоже любит.

23

С тех пор как Элиас Мудрый осмелился разгадать код Книги Жизни, на Браунау стала надвигаться гроза.

При виде теней, колыхавшихся в небе нового дня, Ти-Тома наполнил и уже не покидал смутный страх. Он еще не понимал причину своей тревоги, но ясно ее чувствовал. Горизонт был загроможден тучами; городок стал похож на осажденную крепость.

В этот день Ти-Том впервые не нашел Марику на дороге из школы.

Никто не мог объяснить ему внезапного изменения в атмосфере, разве что Элиас, да и то, если бы тот не был поглощен собственными делами. Но, в любом случае, чем бы старик смог ему помочь? Ход событий был опрокинут – словно рекой, внезапно вышедшей из берегов.

Что касается старого Зофа, то всю вторую половину дня он не выходил из дома, где заперся, держа в руке какое-то письмо и испытывая необъяснимую дурноту. Таинственное содержание письма и побудило старого антиквара покинуть свое жилище в состоянии полной растерянности.

Небо стало черным и наэлектризованным, предвещая сильную грозу. Но, даже зная, что на улице небезопасно, старик все равно вышел из дома и двинулся по главной улице в сторону кладбища, простиравшегося вдоль дороги.

Какова же была причина его растерянности и что именно он искал? Никто этого не знал и уже никогда не узнает. В письме, обнаруженном позже в квартире антиквара, говорилось о его родственниках. Но оно для всех осталось загадкой.

В воздухе послышалось какое-то гудение.

Зоф шел против ветра нетвердым шагом, двигаясь словно корабль, затянутый в водоворот тайнами его прошлого. Он поднял глаза кверху, и от зловещего вида неба у него кровь застыла в жилах: на городок с минуты на минуту должна была обрушиться гроза, подобная концу света.

Он оказался перед амфитеатром могильных камней, неровных, выщербленных, по большей части позеленевших от мха и совершенно заброшенных. Некоторые были неуклюже исцарапаны ругательствами, другие и вовсе разбиты – по всей видимости, умышленно. Пошатываясь, старик продолжал идти вперед.

Гул усилился и стал похож на гудение гигантского роя ос. Из своего тайного укрытия, из развалин своей нависшей над дорогой крепости Ти-Том заметил хрупкий силуэт антиквара и с удивлением подумал: зачем ему понадобилось выходить из дому в такую погоду?

А приглядевшись, понял наконец и причину этого невыносимого гудения, надвигавшегося на старика: всего в нескольких метрах от него затаился Эрван со своей ордой! Это зловещее место служило им пристанищем, и они не выносили незваных гостей.

Ти-Том почувствовал, как по его спине пробежала дрожь. Зоф опасно приблизился к рою этой шпаны и столкнулся с ними. От удара тело старика покачнулось и тяжело упало на землю.

Именно в этот миг разразилась гроза. На Браунау обрушился чудовищный ливень.

Эрван подошел к лежавшему на земле Зофу. По его дьявольскому лицу струился дождь. Но антиквару он был незнаком.

Зато Эрван знал старого Зофа, и он ему нисколько не нравился. Ненависть к инородцам была одним из немногих чувств, которые он разделял со своими родителями.

Былые «подвиги» сделали Эрвана вожаком, которого подпевалы побаивались. Добиться принятия в его клан было не так-то просто. Требовалось доказать свою силу, пройти через разные испытания: совершить мелкую кражу или подраться с кем-нибудь на ножах…

Наверное, Зоф охотно позволил бы Эрвану и дальше становиться преступником, лишь бы ему дали уйти. Но, к несчастью, в этот момент Эрван стоял перед ним – в угрожающий, как лезвие бритвы, позе.

А Эрван был наихудшей разновидностью подонка, одним из тех, что получают удовольствие, унижая других и подчиняя их себе. Из тех, кому постоянно требуется доказывать, что они – высшие существа, хотя и чувствуют интуитивно, что вовсе ими не являются. Как раз это их и бесит.

Стерильно-голубой взгляд из глубоких глазниц напомнил старику глаза его мучителя в лагере смерти. Ему так и не удалось их забыть.

И внезапно на него накатил страх – пришедший издалека страх. Он попытался встать, но безуспешно. А звереныш уже нависал над ним.

– Проси прощения! – приказал он.

Это «тыканье» взрослому, да еще старику, произвело впечатление на промокшую свору.

Зоф провел рукой по глазам. Угрожающий вид стаи, готовой наброситься на беззащитную жертву, заставил его осознать всю свою беспомощность.

До него донесся еще один голос:

– Проси прощения, сволочь!

Потом другой, еще громче:

– А не то прикончим!

Стариком одновременно овладели возмущение и паника. Но он понял, что на кону его жизнь и достаточно ничтожной случайности, чтобы они разбили вдребезги его хрупкий скелет.

Парализованный страхом, он поднял голову и, окончательно побежденный, взмолился:

– Оставьте меня, пожалуйста… уходите…

И снова попытался встать.

Тогда Эрван, еще больше распалившись из-за агрессивности своей своры, сорвался.

На лицо старика внезапно обрушилась злобная оплеуха.

Он тяжело повалился на землю.

– Издеваешься надо мной, жид?

После этого удара ухмылки на лицах приспешников превратились в гримасы.

Оглушенный и потерявший ориентацию из-за дождя, Зоф опять сделал попытку встать с земли.

Это было уже слишком для главаря; такого он стерпеть не мог.

И со всей силы пнул старика в живот. Тот согнулся пополам и упал на бок, лицом на надгробную плиту с высеченной на ней шестиконечной звездой. Сгрудившиеся над ним бесенята увидели, как кровь брызнула из его рта.

Эрван впал в исступление: добыча была в их полной власти. Они обступили ее кольцом.

Неистовство грозы удвоилось.

Кто-то из орды подобрал камень с обочины и бросил в Зофа, попав ему в плечо. Другой угодил в бок. Старый шахматист в последний раз попытался встать, но безуспешно. И только выставил вперед ладонь в кожаной перчатке, чтобы защититься от камней.

Злобный рой, уже не имевший лиц, с остервенением осыпал старика камнями. Новый метательный снаряд, более тяжелый, попал в него.

Ти-Том все видел. Но не мог вмешаться, потому что был слишком далеко и совсем один.

Несмотря на неистовство своры, все внимание мальчика было приковано к Эрвану. А тот неподвижно стоял в стороне с большим куском тесаного камня в руках. И смотрел на старика, умолявшего его, извиваясь от боли, как на сломанную игрушку.

И тут Ти-Том увидел, как руки вожака поднялись к низкому и тяжелому небу.

Увидел, как камень с силой обрушился на седую голову.

В самом разгаре бушующей грозы между сообщниками на несколько секунд воцарилось гробовое молчание. Перед ними лежал Зоф с размозженным черепом. Разбрызганная кровь обрисовала на земле вокруг его головы пурпурную корону, которую быстро размывало дождевой водой.

Самые трусливые начали разбегаться, и вскоре стая рассеялась. Что касается Эрвана, то он все еще продолжал смотреть на жертву.

А тем временем на другом конце городка Элиас закрыл дверь своего дома со странным предчувствием, что должно произойти какое-то важное событие. Этим вечером шахматной партии не будет.

24

Гроза закончилась почти так же внезапно, как и началась. Тело Зофа лежало среди редких могил придорожного кладбища, которое в мгновение ока стало совершенно пустынным. Выбравшись из своего убежища, Ти-Том подбежал к телу антиквара и долго молчал, стоя возле него.

Небо над ними освобождалось от туч. Казалось, жизнь возобновила свое течение.

Он заслышал вдалеке какие-то негромкие звуки и вскинул голову: к нему приближалось темное пятнышко.

По дороге, несмотря на свой преклонный возраст, торопливо шагал Элиас Мудрый. Удивительным образом почувствовав приближение катастрофы, он поспешно вышел из дома и теперь предстал перед Ти-Томом – взъерошенный, плохо выбритый.

Увидев истерзанное тело антиквара, Элиас упал на колени, потрясенный невероятным сцеплением обстоятельств. Он, совсем недавно расставшийся в Варшавском гетто с Зофом-ребенком, теперь, много десятилетий спустя, видел его стариком, лежащим в Браунау на придорожном кладбище. От этого у него закружилась голова. Он пощупал запястье старого шахматиста – оно было холодным.

Заодно Элиас коснулся и его перчаток, подумав, что, быть может, в них найдет доказательство, которое ищет.

– Я знаю, кто это сделал, – сказал расстроенный ребенок.

– Кто? – спросил Элиас, посмотрев на него удивительно спокойным взглядом.

– Он нарвался на Эрвана с дружками. Они шли по школьной дороге, а господин Зоф им навстречу. Похоже, он был совершенно не в себе. Понятия не имею, почему он тут оказался и куда шел. Я был наверху, когда это случилось. Из-за грозы было плохо видно. Но они его толкнули, повалили на землю, а потом стали бросать в него камни. Он испугался, но не кричал. И тут Эрван подошел к нему и ударил камнем по голове. Господин Зоф упал и больше не шевелился. А потом… Потом… все разбежались.

Ти-Том вытер слезы.

– Я кое-что почувствовал, – прошептал Элиас, словно самому себе.

С ужасом увидев, в каком плачевном состоянии находится тело его партнера по шахматам, он обратил глаза к небу и задался вопросом: была ли эта драма каким-нибудь знаком?

Потом зашептал слова заупокойной молитвы. Старик молился, чтобы душа этого столько страдавшего человека вознеслась к Всевышнему и нашла наконец упокоение подле Него, вдали от жестокости Его детей, вдали от гетто, вдали от Браунау.

Ти-Тому, заинтригованному необычной мелодией молитвы, которая находила странный отклик в его душе, наконец удалось оторвать взгляд от тела Зофа. И в этот трагический миг ребенок увидел проблеск света: он нашел в Элиасе семью, которой ему так недоставало.

Его слезы обрели иной смысл. Теперь Ти-Том оплакивал свою собственную участь, ибо почувствовал: что-то изменилось. Не признаваясь себе в этом, он догадался о скрытой причине преступления, невольным свидетелем которого стал. Если Эрван и его шайка подняли руку на старого антиквара, то это было отнюдь не случайно.

За всем этим угадывался мир взрослых, это он изрыгал ненависть, это он подстрекал к разнузданному насилию – недомолвками на семейных трапезах, намеками в барах, салонах, очередях, вплоть до высших сфер общества.

Элиас попросил Ти-Тома позвать кого-нибудь на помощь. Ребенок запротестовал, дескать, никто не придет. Но, поскольку Элиас настаивал, он в конце концов ушел по дороге.

Только тогда Элиас осторожно приподнял запястье своего недавнего партнера по шахматам. И, стянув черную перчатку с одеревеневших суставов, сделал необычайное открытие: правая рука Зофа оказалась совершенно цела – на ней были все пять пальцев.

25

С наступлением ночи люди в белом упаковали тело Зофа в мешок. Словно хотели тайком уничтожить все следы пребывания старика в городке, подумал Ти-Том.

Полицейские Браунау опросили нескольких соседей, сделали фото кладбища, приступили к сбору улик на местности. Но судьба старого антиквара никого не интересовала, для некоторых он был всего лишь объектом шуточек.

А всесильный бургомистр Браунау, господин Рифеншталь, напрямик заявил, что считает возмутительным трату полицией своего времени и государственных денег на копание в делах, которые истинных австрийцев непосредственно не касаются.

Марика и Ти-Том негодовали. Девочка мечтала об освобождении от гнетущей власти отца, но, пока она оставалась в доме Рифеншталей, такое было совершенно немыслимо.

Элиас тоже скрыл свое потрясение смертью Зофа, хотя и по другим причинам. На самом деле он увидел в этом лишь доказательство, которое искал. А его, в конечном счете, только это и интересовало.

Самым важным для Элиаса была уверенность, что в его руках оказалось орудие, способное воздействовать на судьбу. Бог на его стороне – теперь он был в этом убежден.

Отныне все свое время он проводил затворником в доме, по возможности избегая Польстерихи.

Чтобы быть как можно ближе к Залу Книги, он даже перебрался в голубую комнатку на антресольном этаже. Иногда следил в окно за ежедневными хождениями туда-сюда маленького Томаса. Дабы оправдать свое затворничество перед домработницей, он выдумал себе болезнь. Заставлял ее покупать лекарства, которые затем выбрасывал. И систематически закрывал на ключ дверь своей комнаты, выходя только для того, чтобы поесть единственный раз за день, чем еще больше усугублял крайнюю усталость, вызванную скорее ночными бдениями над Книгой, чем возрастом.

Ибо теперь Элиас Мудрый посвятил себя исключительно тайне Книги и смыслу ее существования.

Подчинив себя строгой дисциплине в изучении Текста, он часто постился, сам того не замечая, мало спал и постоянно размышлял. Просматривал рассказы о судьбах сотен и сотен душ, и знаменитых, и безвестных… Перед ним была открыта Книга Провидения, повергавшая его в безграничное удивление.

Элиас тщательно следил, чтобы избегать физического контакта со светящимися буквами, и поэтому тоже решил носить перчатки.

Еще он задавался вопросом: почему Всевышний решил доверить ему такое сокровище?

Ибо, если Книга смогла изменить ход жизни Зофа, значит, она способна и на многое другое. И он старался оставаться смиренным, отказывался приписывать себе способности, которыми не обладал. Эта власть – Небесная власть – принадлежала только Книге, и он сознавал, что является лишь ее хранителем.

В последующие недели Элиас потратил много времени и на изучение пассажей, касавшихся его семьи. Дни напролет просматривал мозаичные хроники этих печальных судеб, похожих на миллионы других. На самом деле он искал смысл собственной жизни: почему он сам уцелел?

И всякий раз, закрывая Книгу, снова чувствовал себя бесконечно одиноким среди мертвых обломков прошлого.

Перед необъятностью Текста он часто ощущал себя пассажиром идущего по чужой стране поезда, который время от времени бросает в окно печальный взгляд на прежний, оставшийся вдалеке мир.

Не проходило ни дня без того, чтобы Элиас не нашел корень Зла в ХХ веке. В нем он видел главную причину своего несчастья, обвинял его в том, что Аду было позволено бесчинствовать на земле.

Он проклинал идеологов и порожденных ими палачей, их полные ненависти речи, национализм, расизм и политические теории, позволявшие им процветать, а заодно упрекал и их жертвы, которые предпочли смерть, а не борьбу.

Руководствуясь чувством вины, европейский постмодернизм, постмодернизм века Элиаса, запутался в своем невротическом наваждении – жажде забвения, желании «перевернуть страницу», которая на самом деле была страницей его нравственного краха.

Элиас видел, как рассыпалась память старого мира, мира его родителей и его собственного наследия, открывая врата новой эре, полной опасностей, которые были похожи на опасности прошлого. Он каждый день встречал в Книге Жизни предвестия этого.

Но, как ни парадоксально, больше всего чтение Книги заставило его оценить масштаб собственного отчаяния. Он понял, до чего пустой была его жизнь без родных.

Ему по-прежнему предстояло понять: зачем Создатель пожелал вложить Книгу в его руки?

Решится ли он наконец потягаться со своим страхом, чтобы попытаться найти ответ на этот неотвязный вопрос? Решится ли взглянуть в лицо своей судьбе?

Он медленно встал и снова окинул взглядом полки в поисках тома с его собственным именем.

Какую тайну откроет ему Книга о нем самом? Однако, отыскав наконец нужный том, а в нем рассказ о своей судьбе, он с изумлением увидел, как страницы вдруг вспыхнули и их стало неумолимо пожирать пламя!

Непостижимо. Его жизнь была готова исчезнуть, «выйти» из Регистра живых. Было ли это знаком того, что он приближался к Бесконечности? Или к Небытию? И кто бы мог сказать ему это?

Как бы то ни было, произошедшее убедило Элиаса в одном: отныне его время сочтено. Надо действовать быстро.

26

Пролетали дни. Конечно, надо было действовать быстро. Но как? Элиас не отказался бы от помощи. И надеялся на послание Небес, хотя и знал, что напрасно.

Он все еще посвящал много времени изучению Книги, постоянно блуждая по коридорам Большого зала и просматривая множество новых рассказов о судьбах в поисках знака, способного вывести его на нужный след, показать ему свет в конце туннеля.

Каждый день, надев перчатки, он пролистывал тысячи страниц.

И вот так, перевернув одну из них, неожиданно обнаружил историю Клауса Шенка, графа фон Штауффенберга, – человека, который в 1944 году безуспешно пытался убить Адольфа Гитлера.

Рассказ о покушении был полностью приведен в его жизнеописании и оказался на удивление подробным, с указанием даты и точного времени взрыва бомбы, которой надлежало уничтожить тирана: 20 июля 1944 года, 12 часов 42 минуты.

Элиас обнаружил также кодовое название операции – «Валькирия», и сообщение о месте, где произошло покушение: в зале оперативных совещаний Ставки верховного командования, располагавшейся в лесу «Волчье логово» под Растенбургом, неподалеку от границы Рейха.

Книга детально сообщала о событиях, последовавших за провалом заговора, об аресте Штауффенберга и его сообщников и приводила гнусные подробности их казни.

Элиаса захватил этот рассказ. Он думал о том, что должен был чувствовать Штауффенберг, когда закладывал бомбу в зале совещаний или через несколько часов, происшедших спустя взрыва, после которого Гитлер чудом остался жив, или когда его арестовывали эсэсовцы.

Штауффенберг наверняка был одним из тех, кого после войны назвали «праведниками».

«Если бы только ему удалось…» – сказал себе Элиас.

Тогда его семья познала бы совсем другую судьбу, и фамилия Эйн, быть может, смогла бы существовать и дальше.

Однако потом до него дошло, что, даже если бы Штауффенбергу удалось убить Гитлера в июле 1944 года, это в любом случае не положило бы конец кошмару.

В самом деле, операция «Валькирия» была задумана слишком поздно. К тому времени война уже унесла миллионы жизней, гетто были уничтожены, а театром наибольшего кошмара стали лагеря смерти…

«Слишком поздно», – подумал Элиас с некоторым облегчением, словно втайне опасался, что ему придется лично вмешаться, чтобы исправить эту страницу Истории.

Однако это запало ему в голову: он мог бы исправить Историю.

Потрясенный ходом своих мыслей, он закрыл Книгу.

27

Достопочтенный бургомистр городка Браунау-на-Инне Теодор Рифеншталь сидел, развалившись в мягком кожаном кресле, которое возвышалось в его роскошном кабинете цвета меди и красного дерева.

Пока его семья была чем-то занята на втором этаже, прямо над ним, он доверительно говорил по телефону с Германом Бёзером, начальником местной полиции:

– Вот именно, Герман, я не сомневаюсь.

– Было непросто кое с кем из сотрудников, которые думают не так, как мы. По счастью, их немного.

– О ком речь? – спросил бургомистр.

– О Фуксе и Хофере, но это уже улажено. Ради такого дела они своим местом не рискнут.

– Герр Грубер будет нам очень признателен. Его сын Эрван вовсе не плохой паренек. Да к тому же сами знаете, через несколько недель выборы. Ставки высоки, и не только для меня.

– Да, герр Рифеншталь, отлично понимаю.

– И как вы собираетесь за это взяться?

– Мы сегодня же отправим обстоятельный отчет с выводами о падении пострадавшего в траншею, в месте слияния Инна и Энкнаха. В результате несчастного случая.

– Да, да, замечательно, очень хорошая идея… Даже превосходная! – обрадовался бургомистр, повернувшись на своем сиденье, чтобы лучше рассмотреть тень у двери своего кабинета. – Герман, вы уже представлены к…

Он не закончил фразу. Его дочь Марика смотрела на него мрачным взглядом. Она все слышала.

– Я вам перезвоню, – сказал он, прежде чем положить трубку. – Что ты тут делаешь, Марика?

Она неподвижно глядела на него с какой-то дерзостью, которой он за ней прежде не замечал.

– Смотрю на вас, отец, и думаю, что ни за что бы не захотела быть вашей дочерью!

– Что-о-о? – протянул он в изумлении.

– Как будто я не знаю, что вы собираетесь сделать! Вы покрываете убийцу! Я больше не хочу быть вашей дочерью! Не хочу носить вашу фамилию! Она мне так же отвратительна, как и вы сами!

Рифеншталь впал в ужасающий гнев. Он впервые слышал, чтобы дочь так к нему обращалась. В кабинет вбежала Гертруда, мать Марики.

Марика взорвалась:

– Меня тошнит от вашего «дорогая дочь», от ваших манер, вашего воспитания, цинизма и этих уроков фортепьяно! Я вас ненавижу! Больше не хочу ни этого имени, ни дома, ни положения в обществе! Я хотела бы стать бедной, но достойной. Уж лучше быть сиротой, но свободной. И не смейте прикасаться ко мне своими руками, они в крови!

Гертруда зажала себе рот рукой. То, что она сейчас услышала, выходило за пределы ее представлений о мироустройстве. Тем не менее она попыталась защитить дочь, но это было уже слишком для отца. Подскочив к девочке, он впервые в жизни обрушил на нее град затрещин в припадке неконтролируемой ярости.

Через несколько секунд Гертруде удалось остановить мужа, но было слишком поздно. Девочка попыталась убежать. Однако отец, удержав дочь за руку, стал выкручивать ее, чтобы она опустилась на колени и при этом вопил:

– Кто научил вас говорить такое о своем отце?!

Лицо и тело Марики было в синяках. Но она замкнулась в молчании, и только слезы текли по ее щекам.

– Все это ваши знакомства! Все этот маленький дикарь, с которым вы видитесь после школы, верно? Думали, я про него не знаю? На самом деле меня это не удивляет! Смотрите, Гертруда, я же говорил вам, что надо обратить на это внимание…

Мать была шокирована и словами Марики, и крайней грубостью супруга.

– Теодор, как вы могли поднять руку на нашу дочь? – поперхнулась она.

– Я не потерплю этого под своим кровом! Я бургомистр Браунау, слышите? И я наведу порядок и в этом городе, и в своем доме. Впредь, Марика, я запрещаю вам видеться с этим бродягой. С этим подонком!

– Томас тут ни при чем, он – мой единственный друг!

– Так я и думал! – завопил Рифеншталь. – Вы слышали, что я вам сказал, барышня? Вы его больше не увидите. И могу вас заверить, что впредь этот крысеныш будет иметь дело со мной. А теперь – марш немедленно в свою комнату!

Разволновавшаяся мать схватила Марику за руку, и обе исчезли на втором этаже.

Поправив воротничок, господин Рифеншталь вернулся к письменному столу и снял телефонную трубку.

– Герман? Да, это опять я. Слушайте хорошенько, у меня для вас есть важное поручение. И я хочу, чтобы вы устроили мне это как можно быстрее…

28

Уже несколько дней Ти-Том не видел Марику на дороге из школы. Он проводил время, читая и наблюдая за окрестностями с высоты своей обветшалой башни. В Браунау тем временем установилась какая-то особенная осень, погрузившая его в сумрак.

Но главное, ему не хватало Марики. Неужели ее куда-то отослали?

Решив проверить это, он, несмотря на свои страхи, отправился в городок, чтобы разыскать ее следы.

Ему пришлось пойти по той же дороге, на которой старый Зоф нашел свою смерть. Там, где антиквара забросали камнями, мальчуган замедлил шаг. И заметил, что от произошедшего не осталось и следа.

Была среда, вторая половина дня. Деревня казалась серой и призрачной. Он искал Марику в сквере, на улицах, но напрасно. Только заметил мимоходом, что улица Блох сменила название.

Наконец он оказался перед богатым домом Рифеншталей. Как обычно, обогнул его и пролез под оградой, там, где решетка была продавлена снаружи, и оказался в большом саду. Это было тихое место с зеленым газоном, дорожкой, посыпанной белым гравием, и большим тополем, чья листва касалась каменных стен дома.

Ти-Том не осмелился позвать Марику из опасения обнаружить себя. Подобрав горсть камешков на дорожке, змеившейся до самого входа, он стал бросать их один за другим в ее окно на втором этаже.

Залаяла собака; за стеклом появилась Марика – осунувшаяся, со следами побоев на лице. Заметив Ти-Тома, она лишь печально улыбнулась ему, отчего он встревожился еще больше. Потом девочка приложила указательный палец к губам и исчезла на несколько секунд.

Когда Ти-Том снова увидел ее, она торопливо бросила в окно скомканную записку. Томас побежал ловить порхавший клочок бумаги. Потом спрятался под тополем, чтобы ее прочитать.

«Я больше не могу с тобой видеться, родители запрещают. Надеюсь, ты понимаешь. Мне в самом деле очень жаль».

Лицо Ти-Тома изменилось. Он еще раз взглянул на окно. Там уже никого не было. Марика ушла.

Он подождал еще несколько минут, надеясь на другой знак и более подробные объяснения, но Марика больше не появилась.

Тогда он залез на дерево, чтобы попытаться заглянуть в комнату, но сук под ним с треском обломился.

Собака залилась лаем еще пуще. Ти-Том даже не успел соскочить с дерева, как дверь распахнулась и на пороге появился человек с перекошенным от гнева лицом. Это был господин Рифеншталь. Он заорал, перекрывая собачий лай:

– Убирайся отсюда, паршивый крысеныш! Как ты посмел ко мне залезть? И не вздумай приближаться к моей дочери! Понял?

Бургомистр выхватил из кармана мобильный телефон и позвонил в полицию:

– Тут бродяга! Залез ко мне… Осмелился проникнуть в мое владение. Приезжайте немедленно!

Томас уже улепетывал сломя голову. Нырнул под ограду и снова оказался на улице.

Ледяной ветер хлестнул его по лицу. Он поднял воротник куртки и втянул голову в плечи.

Маленький беспризорник чувствовал себя в Браунау совершенно потерянным. Какое-то время он блуждал по улицам, думая о Марике, ее родителях, об их необъяснимой ненависти к нему.

Вот тогда-то Ти-Том и заметил на повороте большой улицы крупную фигуру человека, вышедшего из здания, на которое он раньше никогда не обращал внимания и чей фасад был украшен большими эмблемами.

Их цвета немного оживляли унылую улицу. Незнакомец, одетый в серый плащ, издалека заметил приближение Ти-Тома и нарочно встал посреди тротуара, чтобы тот не смог его миновать.

Он был высок и очень красив. У него была улыбка архангела, и такая внешность в этом враждебном городе с первого же взгляда показалась Ти-Тому располагающей.

Дав Томасу подойти поближе, человек мягко обратился к нему:

– Здравствуй, мой мальчик.

Тот почувствовал доверие к нему и остановился.

– Здравствуйте, – ответил он, все же держась на некотором расстоянии.

– Ты ведь Томас, верно?

Ти-Том насторожился. Откуда незнакомец знает, как его зовут?

– А вы кто? – спросил Ти-Том.

В глазах незнакомца вспыхнула искорка. Он опознал маленького дикаря. И стал приближаться, осторожно, чтобы не спугнуть, продолжая говорить успокаивающим тоном:

– Я Герман Бёзер, но ты можешь звать меня просто Германом, если хочешь.

Бёзер был уже совсем близко. Вдруг мальчик ощутил исходящую от него жестокость. И отступил на шаг.

Тот попытался его схватить:

– Ну же, малыш, не бойся, я не хочу тебя обидеть, – пообещал он.

Но интуиция Ти-Тома резко обострилась. Почувствовав настоящую угрозу, он отскочил, успев сказать:

– Извините, но мне некогда разговаривать. Я должен идти.

И пустился наутек.

Тогда красавчик скривился, показав свое истинное лицо, в котором было что-то порочное. Но проворства ему не хватило, он лишь успел заметить, как Ти-Том стремительно исчезает в лабиринте улочек старого городка.

* * *

Герман Бёзер присоединился к своему подчиненному, стоявшему на другой стороне улицы. Офицер Фукс ждал его, прислонившись к стене, и видел всю сцену.

– Чего тебе понадобилось от мальчишки? – спросил он.

– Это беспризорник. Ворует у коммерсантов, нарушает общественный порядок. Бургомистр непременно хочет с этим покончить.

– Покончить? Да брось, это же всего лишь сирота, он ведь никому ничего плохого не делает…

– Опять за свое, Фукс?!

Но Фукс был не из пугливых:

– Ты теперь за детей взялся?

– Ладно, пошли в участок, Фукс. Я тебя предупредил: ты или со мной, или против меня. Потом не жалуйся.

Они направились к городскому отделению полиции. Фукс внутренне кипел. Он уже давно сопротивлялся Бёзеру, но, с тех пор как тот завязал солидные отношения с местными политическими деятелями, и особенно с Рифеншталем, чувствовал, что его начальник становится недосягаем для критики. Кроме того, ходили ужасные слухи о его садистском характере. Фукса это тревожило.

Первое время сослуживцы в участке посмеивались между собой над экстремистскими наклонностями Бёзера. И прозвали его Архангелом, намекая на его смазливую внешность, а заодно и на Люцифера, падшего ангела, поскольку за этим точеным лицом таилась необычайно злобная натура, которую иногда выдавали его поступки.

В эти последние недели Архангелу удалось усилить свои позиции в участке с помощью угроз и обещаний продвижения по службе. Пассивность большинства довершила остальное. После этого Бёзер по решению бургомистра был официально назначен на пост начальника полиции Браунау – явный знак одобрения с его стороны. Отныне власть Архангела стала почти беспредельной. Дитер Фукс был одним из немногих, кто еще осмеливался ему перечить.

Он происходил из Зальцбурга, был женат и к своим тридцати годам уже стал отцом троих мальчиков, которых любил больше всего на свете. Если бы потребовалось, он вырвал бы ради них кусок собственного сердца. Фукс был хорошим, простым человеком.

От мысли, что Бёзер охотится на беззащитного мальчугана, у него холодок пробежал по спине. Он сразу же подумал о собственных детях.

29

Элиас очнулся на скамье в центральной аллее городского парка. Небо было ясным, вдалеке слышались голоса галдевших детей. Их матери чинно сидели вдоль аллеи, одетые в элегантные платья с воланами.

Пока их малыши играли в войну, по большей части с сучками деревьев вместо ружей, матери коротали время за беседой.

Прислушавшись, Элиас стал невольным свидетелем диалога между матерью и сыном.

– Ну же, Дольфи, иди играть, – нетерпеливо сказала женщина.

– С кем? – спросил ребенок.

– Да с другими мальчиками! Ну же, давай! У тебя ведь есть друзья, верно?

– Нет у меня никаких друзей, – сказал малыш. – Когда я прихожу играть, они надо мной издеваются.

– Ты это говоришь, потому что они зовут тебя Латуком, как салат, да?

– Я не хочу, чтобы меня звали Латуком!

– Однако, – заметила элегантная мамаша, – я нахожу это прозвище довольно милым. На твоем месте я бы не сердилась из-за такой мелочи.

Но ребенок был не согласен и повторил раздраженно:

– Не хочу, чтобы меня звали Латуком!

Элиас лукаво сощурился. Этот разговор напомнил ему о собственном детстве. Повернувшись, он посмотрел на мальчугана: тот оказался худосочным заморышем с зеленоватым лицом. Элиас проследил за ним глазами и увидел, как он в конце концов смешался с остальными детьми, которые предложили ему поиграть вместе с ними, поскольку были очарованы его новехоньким ружьем.

Максимилиан, главнокомандующий армией девяти лет от роду, назначил его младшим командиром. И они все вместе убежали на войну, рассыпавшись по кустам парка.

Тогда Элиас перенес внимание на мать Латука, занятую беседой с какой-то толстой дамой. Обе говорили с сильным акцентом, напоминавшим выговор Польстерихи.

Прошло несколько минут. Вдруг из маленькой рощицы донеслись громкие вопли и звуки потасовки.

Наверняка дети атаковали воображаемого противника. Беседовавшие дамы, уже привыкшие к шуму, даже внимания не обратили на этот гвалт. Однако вскоре из-за деревьев появился маленький Латук. Бедняга был ужасно грязен, у него были ободраны коленки, а лицо перемазано землей и слезами. Прекрасное ружье было безнадежно сломано.

Мать воскликнула:

– Боже мой, Дольфи! Что ты опять натворил?

И она резко его отчитала, обвинив во всем. А на самом деле Латук стал жертвой коварства, угодил в западню, подстроенную ему юным генералом и его войском. Мальчик им не нравился, они с самого начала завидовали его прекрасному сверкающему ружью. Если судить по ссадинам, Латука постигло суровое поражение, на него было жалко смотреть.

– О, бедный малыш! – разжалобилась толстуха.

Элиас прочитал по глазам матери Латука, как ей стыдно за своего отпрыска. И смог догадаться также, что она опасается, как бы он не оказался среди вечных жертв…

– Ну все, Дольфи, пошли переодеваться! – бросила ему красная от раздражения мать и энергично потащила сына в сторону дома. Бедный мальчуган зарыдал еще пуще, и горе обезобразило его лицо.

– Ох уж эти дети! Столько шума из-за пустяков! – сказала с сочувствием толстая дама. – До свидания, фрау Гитлер!

Ошеломленный Элиас вдруг почувствовал сильнейший толчок в грудь. Его взгляд был прикован к матери и ребенку, удалявшимся по аллее.

И только тогда Элиас осознал, что было источником тепла, которое исходило от его пальто. Это пульсировал, словно сердце света, том Великой Книги. Он был потрясен. И, не понимая, что ему делать дальше, Элиас решил немедленно вернуться.

30

Закрыв за собой крышку люка, Элиас сразу же заметил грязь и беспорядок в доме. Выглянул в окно. Город был погружен в сумерки, словно уже установилась ранняя суровая зима, какие случаются в этом регионе Австрии.

Его мысли блуждали между прошлым и настоящим.

Он попытался снова оценить последствия своего плана, но они были бесчисленны. Однако, если бы не было Гитлера… не было бы и Катастрофы.

Если бы ребенок, которого он только что видел плачущим в парке, не вырос, если бы ему удалась карьера живописца, к которой он себя готовил, если бы он потерпел неудачу, решив заняться политикой…

Эйны не оказались бы вычеркнуты из Книги Жизни. Для Элиаса невероятная ирония заключалась в том, что эта же самая Книга давала ему сейчас возможность изменить ход вещей.

Пятьдесят миллионов погибших, десятки миллионов загубленных жизней.

Вдруг Элиас услышал, как открылась дверь дома. Он спустился по лестнице и нос к носу столкнулся с Польстерихой, которая пролаяла:

– Я пришла за своими деньгами!

– Очень хорошо, фрау Польстер. Значит, вы не хотите, чтобы я рассчитывался с вами в конце месяца?

– Нет, – отрезала она, – вы не поняли, что ли? Я больше не буду у вас работать!

Элиаса удивило это неожиданное решение. Он заметил на лице домработницы какое-то ускользающее выражение – смесь страха и ненависти.

– А что случилось? – спросил Элиас, стараясь быть любезным.

– Ничего не случилось. Просто не хочу больше на вас работать, и все. Я уже несколько дней пыталась с вами увидеться, чтобы вы меня рассчитали. Но вы заперлись…

Элиас попытался оправдаться:

– Я прихворнул, вы же знаете. И никого не мог видеть.

– Ну а я теперь хочу уйти! И деньги свои получить! – грубо повторила Польстериха.

– Хорошо, хорошо, фрау Польстер, одну минуту, пожалуйста, – смирился Элиас.

Он отправился в свою комнату, где все было перевернуто вверх дном. Открыл платяной шкаф, порылся во внутреннем кармане пальто. Части денег не хватало, а ведь только у Польстерихи были ключи от дома… Но он предпочел не затевать спор и взял несколько купюр из оставшихся, чтобы заплатить ужасной бабе. Та вырвала деньги из руки озадаченного старика и торопливо пересчитала на его глазах.

После чего повернулась к нему спиной и, не говоря ни слова, затопала прочь. Элиас бросил ей вдогонку:

– Вы могли бы все-таки объясниться, фрау Польстер…

Но та ничего не ответила и хлопнула за собой дверью.

31

Ти-Том добрался до своего убежища в полуразрушенном доме, когда Браунау уже погрузился в темноту.

В бывшей кочегарке он проверил тайник под полом. Это было углубление всего-то метр на шестьдесят сантиметров. Но оно добавляло ему спокойствия. Тайник мог пригодиться в случае опасности. Достаточно было юркнуть в дыру и закрыть ее сверху досками, чтобы помещение выглядело совершенно пустым.

Ти-Том стал недоверчив и готовился к трудным временам. Он был глубоко убежден, что все взаимосвязано: убийство старого Зофа, безнаказанность Эрвана и его приспешников, постоянное отсутствие Элиаса, появление Бёзера и даже эта мгла средь бела дня, застилавшая солнце…

Немного раньше Польстериха предупредила Ти-Тома, что прекращает работать на Эйна. Так что он был волен сам решать: ходить ему туда или нет. Однако всякий раз он находил дверь запертой. Старик словно исчез. На самом деле он был занят только Книгой.

Элиас куда-то пропал, Марика под замком – Ти-Том чувствовал себя одиноким более, чем когда-либо. И лишь порадовался тому, что собрал достаточно съестных припасов, чтобы продержаться несколько недель.

Вечером он еще побродил по закоулкам своего заброшенного королевства, продолжая находить то тут, то там маленькие сокровища: забытые безделушки, старые письма…

А потом настала непроглядная тьма. Ему показалось, что она внезапно поглотила всю страну и даже другие места, находившиеся за ее границами. Но он старался хранить надежду. Вскоре солнце должно было рассеять мрак. Он хотел убедить себя в этом.

32

И вот в кромешной тьме того вечера на Браунау снова обрушился проливной дождь. Укрывшийся в своих владениях Ти-Том спокойно сидел со своими книгами у огня, разведенного в камине.

Вдруг с улицы донесся какой-то металлический звук. Мальчуган встал и выглянул в окно. Темнота и дождь мешали ясно различить, что происходило снаружи.

Но ему показалось, что вдалеке по залитой водой дороге в его сторону двигался какой-то белый силуэт. Это была промокшая насквозь Марика. Она шла к нему сквозь ветер и холод. Налетевший шквал сорвал с нее и унес белый платок, зацепившийся потом за сетку ограды.

Узнав ее, Ти-Том буквально ошалел от радости: она вернулась! Убежала, обманув бдительность родителей, воспользовалась потопом. Марика могла идти только в одно место – в его королевство.

Завернувшись в одеяло, мальчуган побежал навстречу.

– Сюда! – крикнул он ей.

Марика окоченела от холода и совершенно потеряла ориентацию.

Ти-Том обнял спасенную беглянку и прижал ее к себе так сильно, что оба на мгновение стали одним целым.

– Я так счастлива, что нашла тебя, – пролепетала, стуча зубами, девочка.

– А мне уж казалось, что я никогда тебя больше не увижу…

Они укрылись в доме. Присутствие Ти-Тома ободрило Марику как ничто другое. Мальчик сразу же дал ей сухую одежду. Но, пока она переодевалась, заметил синяки на ее теле и встревожился.

– Что случилось?

– Я убежала, вот и все, – сказала она. – Больше не хочу жить в этом доме. И к тому же мне надо было тебя увидеть.

Они посмотрели друг на друга. Оба были красивы – волнующей красотой невинности. И тогда, даже не осознавая, что он делает, Ти-Том надолго приник поцелуем к побледневшим губам Марики. И они обнялись. В этот миг ничто не могло их разъединить.

– Знаешь, в Браунау в эти последние дни столько всего случилось.

– И что же?

– Мой отец натравил на тебя Бёзера. Пустил по твоему следу. Хотят поймать.

– Ах да, Герман Бёзер…

– Ты его знаешь?

– Встретились недавно. Он пытался меня сцапать, но я ему не по зубам – слишком шустрый!

И Ти-Том фыркнул:

– Ну и фамилия – Бёзер![7] Она ему и в самом деле подходит!

– Точно! У этого типа зло даже в имени! Мой отец ему платит, и тот поклялся, что схватит тебя…

– Зачем? – спросил Томас.

– Не знаю. Может, чтобы выжить тебя из Браунау или сдать в приют, в общем, разлучить нас. Я и в самом деле не знаю, но они способны на все.

Томаса это явно обеспокоило.

– А что ты делал все это время?

– У Элиаса работал, это старичок, который в доме таможенника поселился. Настоящий мудрец. Только он подевался куда-то в последнее время. Еще много читал. И к тому же, знаешь, я кое-что нашел.

– Вот как? И что же ты нашел?

– Пока не могу сказать… Это опасно, но расскажу, когда придет время. Просто знай: если будешь меня искать, скорее всего я буду в доме старика.

Прошло несколько минут, полных нежности. Потом, поскольку огонь начал гаснуть, Томас решился сходить в кочегарку за дровами и сказал Марике, чтобы она подождала его немного. Девочка завернулась в одеяло и задремала.

А на другом конце города семейство Рифеншталей обуяла паника. Едва заметив бегство Марики, они сразу же позвонили в полицию. И, несмотря на грозу, улицы городка стали прочесывать патрульные.

Бёзер взял с собой Фукса, но в отличие от остальных решил вести поиски на окраине. Чутье привело его к месту, где Ти-Том устроил убежище. Заметив что-то, он внезапно остановил машину.

– Что там? – спросил Фукс.

– Схожу посмотрю, – ответил тот. – Подожди пока.

Фукс проводил Бёзера глазами, но уже через несколько метров потерял его из виду под потоками воды.

Архангел, как оказалось, увидел какую-то белую тряпку, зацепившуюся за железную сетку ограды. Отцепив ее и увидев, что это платок, он понял, что взял верный след. И двинулся дальше.

Вскоре сквозь завесу дождя стал различим свет в полуразрушенном доме. Запахнув поплотнее полы плаща, Бёзер стал бесшумно к нему приближаться.

33

В 1922 году журналист по имени Йозеф Хелль спросил Адольфа Гитлера: «Что вы собираетесь делать с евреями, когда придете к власти?»

Изменившись в лице и глядя в пустоту, Гитлер ответил:

«Когда я получу реальную власть, моей первейшей задачей станет истребление евреев. Как только у меня появится возможность, я велю поставить… как можно больше рядов виселиц. Вот тогда и будут повешены все евреи без исключения, и будут висеть, пока не завоняют».

Элиас вспомнил об этой фразе, произнесенной Гитлером, которую прочитал несколько лет назад. Теперь она звучала в его голове совсем по-другому.

Личность Гитлера, вопрос о происхождении этой ненависти, вопрос о подлинном весе его психологии на весах Истории – все эти проблемы стали его наваждением.

У Европы тогда не было будущего. Не было его и у евреев Европы. После Первой мировой войны сама История Старого континента словно свернула к пропасти. Как эта великая цивилизация, отчизна просветителей и величайших интеллектуальных революций смогла породить абсолютное Зло?

Для Элиаса все упиралось в «ошибку по имени Гитлер». Он был ненормальным вожаком, патологической личностью, случайно оказавшейся во главе отчаявшегося народа.

Из своего окна Элиас видел, как Старая Европа блуждает в Истории и как Австрию, его собственную страну, захлестывает упадок.

А ведь эта чудесная страна была в начале ХХ века центром европейской культурной жизни… Что же с ней случилось? Неужели Вена теперь превратилась лишь в большой музей под открытым небом, как Рим или Париж? Будущее мира сместилось, отныне оно находилось где-то между Америкой и Азией.

Геноцид, истребление всех нежелательных элементов, будь то коммунисты, евреи, цыгане, гомосексуалисты или калеки, стал индустриальным планом, который проводили в жизнь ревностные чиновники.

Капитализм рассматривал человека как колесико в механизме извлечения прибыли. Гитлер же стал считать человека колесиком в механизме самоуничтожения…

Элиас вновь представил худосочное личико малыша Латука. Вспомнил о невзгодах юного Зофа в подвалах варшавского гетто.

Ему хватило бы самой малости, чтобы спасти миллионы душ, снова дать шанс континенту, который снесло в сторону.

Наконец ему пришло в голову, что если Бог решил дать Книгу в его руки, то потому, быть может, что Он тоже счел необходимым исправить это роковое отклонение Истории, которого в Своей бесконечной доброте, конечно, не мог желать.

34

Марика заснула под одеялом в отсветах каминного пламени. Почувствовав, что рядом кто-то есть, она приоткрыла глаза. Сначала ей показалось, что это Ти-Том. К ней прикоснулась чья-то рука.

Она закричала изо всех сил, но Герман Бёзер с мокрым от дождя лицом схватил девочку и зажал ей рот.

– Вот ты где! А ты в курсе, что родители места себе не находят? – прошептал он ей в ухо с порочной ухмылкой.

Потом заткнул ей рот ее же платком, завел руки пленницы за спину, стянув их нейлоновым ремешком. Путы были невыносимо тугими, Марика пыталась кричать, но напрасно.

Находившийся в подвале Ти-Том услышал шум наверху и сразу же понял, что произошло.

– А теперь, – прошептал Бёзер в ухо девочке, – ты меня любезно проводишь к твоему маленькому дружку. А не то…

– Я не знаю, где он, – пробормотала Марика сквозь платок.

– Не считай меня идиотом, он наверняка здесь.

Архангел высунул голову в окно и, заметив машину с погашенными фарами, махнул Фуксу рукой, чтобы тот к нему присоединился.

После чего подтолкнул Марику вперед.

– Иди со мной, уж мы его найдем, твоего милого, – пригрозил он, зажигая засунутый за пояс карманный фонарь.

Держа пистолет в руке, словно готовясь арестовать опасного преступника, Бёзер повел юную пленницу по дому, обследуя следы, словно ищейка, и обращая внимание на малейшие детали.

Вдруг ему послышался подозрительный звук на нижнем этаже. Он потащил девочку вниз по лестнице и тихонько открыл ногой дверь кочегарки. Увидев сложенные в поленницу дрова, он понял, что Ти-Том заходил сюда, и толкнул вперед сопротивлявшуюся Марику, вынуждая ее войти. Она продолжала безостановочно плакать.

Сидевший в углублении под паркетом Ти-Том кусал себе губы: полицейский казался ему настоящим великаном, он мог лишь попытаться спастись сам. Под медленными шагами Бёзера скрипнула паркетная плашка, всего в нескольких сантиметрах от лица мальчика.

Голова Марики была опущена, она видела только пол и на нем пятно холодного света от фонаря. Заметив между планок паркета своего друга, она вытаращила глаза и еле сдержала крик, чтобы его не выдать.

И вот, пока Бёзер продолжил искать, Ти-Том и Марика смотрели друг на друга сквозь щели в паркете с бесконечной любовью. В одно мгновение, одним только взглядом им удалось рассказать друг другу все о силе их чувства и о необходимости не отчаиваться.

Ти-Том сгорал от желания выскочить из своего деревянного склепа и стереть в порошок того, кто мучил его возлюбленную, изрезав ей запястья до крови. Но ему пришлось умерить свой пыл, когда послышались шаги Фукса, вошедшего в дом.

– Нашел? Отлично. Так что ты еще здесь ищешь?

– Крысеныша. Он был здесь вместе с ней. Я уверен, что он где-то недалеко. Фукс оглядел комнату и сказал:

– Сам видишь, тут нет никого!

– Тс-с! Тише! – бросил Бёзер, прислушиваясь как охотник.

Ти-Том затаил дыхание и закрыл глаза на несколько секунд, которые показались ему бесконечными. Фукс продолжил:

– Мы только попусту теряем время, Бёзер! Пошли отсюда.

Наконец Архангел смирился, и они покинули комнату. Ти-Том задышал снова, но очень тревожился о Марике.

Бёзер с пленницей вышли из дома. Ти-Том стал выбираться из тайника, чтобы подняться в верхнюю комнату и проследить за ними через окно.

И в этот миг с изумлением заметил, что Фукс все еще здесь. Полицейский смотрел на него, стоя в дверном проеме. Мальчик почувствовал, что окончательно угодил в ловушку. Фукс был гораздо сильнее и проворнее – ускользнуть от него не стоило и надеяться.

Но Фукс приложил палец к губам и осторожно опустился на колени, чтобы быть на одном уровне с юным беглецом. Доброжелательно посмотрел на него и зашептал:

– Возьми с собой несколько вещей и беги через заднюю дверь во двор. Только без шума…

– Спасибо, герр Фукс, – сказал Ти-Том, готовый расплакаться.

– Есть куда идти?

– Да, – ответил мальчик.

– Тогда не тяни, уходи немедленно, тут небезопасно.

Ти-Том схватил несколько вещей потеплее, а также съестные припасы и засунул все в матерчатую сумку. Прежде чем переступить порог, он обернулся к своему спасителю.

– Обещаю тебе, он не причинит ей зла, – сказал Фукс.

И Ти-Том выскользнул, как тень, в грозовую ночь.

III

Majestatis[8]

35

Через несколько дней в городок вернулось спокойствие. Грозы сменились неожиданным потеплением, небо опять стало ласковым.

Марику заперли в ее комнате, на этот раз по-настоящему. Но она уже не испытывала страха. Несколько мгновений, проведенных вместе с Томасом, дали ей внутреннюю силу. Ее изменило воспоминание об их поцелуе. Отныне Марика перестала быть девочкой. Она становилась маленькой женщиной, и эту победу отец уже никогда не сможет у нее отнять.

Марика не получала никаких новостей от Ти-Тома, но, по какой-то непонятной причине, совершенно не тревожилась. Ей просто хотелось его видеть.

Бёзер по-прежнему охотился за ним, но сорванец как сквозь землю провалился: ведь он знал все закоулки Браунау как свои пять пальцев.

Все потеряли его из виду, и напряженная атмосфера, как ни странно, разрядилась.

В конце концов, Браунау порой был очаровательным городком, думала Марика, глядя в окно. И его жители вполне могли быть любезными и открытыми. Так что, быть может, скоро все вернется в привычную колею.

В самом деле, казалось, что все идет на лад, вопреки ожиданиям. Словно наступали новые времена. Однако под золой еще теплился жар. На самом деле партия разыгрывалась в другом месте.

36

Человек сидел за большим письменным столом из темного дерева. За его спиной возвышался монументальный, угрожающего вида орел. Он говорил с кем-то по телефону, все больше раздражаясь, потом внезапно бросил трубку.

Встав, человек направился к большому зеркалу в позолоченной резной раме, украшавшему глубину комнаты.

Удовлетворенно осмотрев свое отражение, он поправил складку на воротнике и подошел к окну. Молочно-белое небо было ослепительным.

Телефон зазвонил снова, и робкий женский голос сообщил: «Господин канцлер, вас ждут».

Человек резко положил трубку и снова повернулся к зеркалу, желая убедиться, что серый костюм по-прежнему безупречно сидит и что он сам – вполне достойный наследник великих германских императоров.

Канцлер открыл дверь кабинета и вышел в просторный коридор с колоннадой.

В конце коридора он спустился по внушительной лестнице из белого мрамора.

Там его поджидали два человека. У первого был угрюмый вид, который еще больше подчеркивали густые брови. Другой, круглый и жизнерадостный, встретил канцлера с распростертыми объятиями и сердечно поздравил.

Первый оборвал эти неуместные, на его взгляд, излияния чувств и сказал: «Что ж, теперь дело за вами. Пора».

И широко распахнул створки двери, выходившей на просторный каменный балкон. Лица всех троих залил яркий дневной свет.

Из-за ставней донесся глухой шум. Гул огромной толпы, теснившейся перед зданием. Площадь была черна от народа, десятки тысяч лиц были обращены в его сторону.

Из громкоговорителей раздался властный голос: «Hitlers Rede!»[9], и гул сменился полнейшей тишиной.

Когда канцлер вышел на балкон, крики возобновились с удвоенной силой, казалось, задрожали небеса. Гитлер неподвижно стоял, слегка наклонив туловище вперед, и некоторое время глядел на неистовство людской массы, собравшейся на площади.

И тогда он начал свою речь, подобную электрическому разряду, и сотни тысяч глаз не отрываясь смотрели на его силуэт, который несла вздымавшаяся волна слов.

37

Какой-то бледный старик с залитым потом лицом смотрел на оратора совсем по-другому.

Это был Элиас. Несколькими днями раньше в сокровенном Зале Книги он решился наконец привести в исполнение свой план.

Его правая рука пряталась в кармане пиджака, крепко сжимая рукоять отцовского девятимиллиметрового люгера-парабеллума, который он, не пожалев времени, привел в рабочее состояние.

Гитлер ускорил темп речи. Он был совсем рядом, буквально рукой подать. Как нельзя более кстати.

Власть оратора над толпой была так велика, что никто не обращал на старика ни малейшего внимания. Его черты застыли. Достав оружие, он поднял его и стал целиться в нового канцлера.

И тут чья-то ладонь легла ему на запястье.

– Сейчас не время, товарищ… Гляди, сколько охранников вокруг, – шепнул кто-то ему в ухо.

Ошеломленный Элиас повернулся к непрошеному советчику.

А тот показал подбородком на штурмовиков, стоявших совсем рядом, возвышаясь над толпой. Было большой удачей, что его остановили, иначе он наверняка попался бы, даже не успев выстрелить.

– Поверь, делать это здесь – самоубийство. Пошли, – настаивал незнакомец.

Не будь Элиас так поражен, он, быть может, почувствовал бы, как Книга, выскользнув из-под пальто, осталась лежать на площади… Но он уходил все дальше сквозь густую толпу, недоумевая, кем может быть этот неожиданный сообщник.

– Позвольте представиться: меня зовут Гомель, я адвокат, – предупредил его вопрос молодой человек. – Разделяю ваши чувства. И не я один. Но лучше познакомить вас с моими друзьями…

Гомель выглядел молодым, уверенным в себе аристократом. Он был высок, худощав, одет в элегантный клетчатый костюм из серой фланели. Лет, наверное, около тридцати. Темно-карие глаза, орлиный нос и черные как смоль напомаженные волосы. Но было в его внешности и что-то проникающее в душу, глубоко человечное… Незадачливый путешественник во времени не мог этого объяснить, но чувствовал, что оказался в хороших руках.

– Меня зовут Элиас… – назвался он.

И только тут заметил, что потерял Книгу в толпе.

– Погодите! – воскликнул он. – Мне надо вернуться. Я обронил очень важную вещь!

Гомель попытался его отговорить, но испуганный старик уже повернул назад.

Вскоре он заметил в нескольких метрах от себя священную Книгу, лежавшую под ногами толпы.

И вдруг произошло нечто ужасное – ее подняла чья-то рука. И не просто чья-то, а одного из тех, кто командовал штурмовиками. Долговязый, воинственного вида нацист с интересом рассматривал переплет.

Когда он открыл ее, Элиас подумал, что вот-вот потеряет сознание. Но в чужих руках буквы на пергаменте не пылали, а выглядели вполне обычными. Элиас втайне на это и надеялся и теперь получил доказательство. Книга Бога открывала свое чудо только тем, кого Он сам избрал… и никому другому.

Однако Книга была не просто священным предметом, но и единственным средством его возвращения. Он не мог оставить ее в руках нацистов.

Офицер пытался сообразить, откуда могла взяться эта явно еврейская книга. И встретился взглядом с оцепеневшим Элиасом. Сообразив в мгновение ока, что следует немедленно арестовать этого человека, он поднял тревогу.

Но в тот же миг его вывел из равновесия сильнейший толчок в бок. Какой-то мальчишка налетел на него с разбега всем телом. Штурмовик покачнулся и выронил Книгу. Маленький наглец тотчас же подхватил ее и помчался во весь дух через набитую людьми площадь, после чего нырнул в соседнюю улочку.

Элиас не поверил своим глазам. Он едва успел рассмотреть похитителя, и все же этот мальчуган, бежавший по берлинским улицам 1930-х годов, был ему знаком. Да, никакого сомнения, это был… Ти-Том!

38

Штурмовик взревел от бешенства. Элиас почувствовал на себе его взгляд.

Гомель схватил его за руку, и оба устремились в мощенные брусчаткой улочки старого Берлина. Было не до разговоров. Их неотступно преследовал стук сапог, он гремел в их ушах, словно предупредительный выстрел, приказывающий остановиться. Они бежали так быстро, что сердце старика чуть не выскакивало из груди.

Однако, несмотря на эту безудержную гонку, Элиас не мог избавиться от пожиравшей его мысли: как ему вернуться без Книги? Ведь, следуя за молодым адвокатом, он неуклонно отдалялся от нее, а значит, и от возможности возвращения.

Но Гомель не оставил ему времени на этом сосредоточиться; казалось, он превосходно знал Берлин. В любом случае надо было бежать. И они мчались через тупики, которые только казались тупиками, по улицам, закрытым для общего пользования, где редкие прохожие смотрели на них с удивлением и беспокойством. Наконец после долгого запутывания следов адвокат решил, что оторвался от преследователей.

Войдя в какой-то дом, они прошли через вестибюль и вскоре оказались в старой запущенной квартире, почти без мебели, где их встретили четверо молодых людей решительного вида.

– Это наши друзья. Я за них отвечаю, – твердо сказал Гомель Элиасу.

Потом обратился к своим соратникам:

– Товарищи, позвольте вам представить Элиаса. Элиас… а дальше?

– Элиас Эйн.

– Вообразите, только что на площади Элиас пытался убить Гитлера! Если бы не я, он сейчас оказался бы в руках штурмовиков, а Гитлер по-прежнему был бы жив. Думаю, мы можем говорить с ним так же откровенно, как и между собой…

– Кто вы? – спросил самый молодой из группы.

Элиас воспользовался преимуществом, которое давал ему возраст, и ответил вопросом на вопрос:

– А вы? Кто вы?

Гомель, который, казалось, взял на себя роль лидера, ответил:

– Мы состоим в боевой коммунистической организации «Рот Фронт». Как и вы, мы поклялись уничтожить Гитлера, Геринга и всю их клику, поэтому создали в партии ячейку добровольцев. Каждый здесь по своей воле, нас никто на это не уполномочил, ни Сталин, ни кто-либо еще, ни в Москве, ни в другом месте…

После чего по очереди представил товарищей, начав с хрупкого юноши лет семнадцати с волнистыми волосами:

– Это Кеплер, самый молодой из нас.

Потом положил руку на плечо силача ростом под два метра с детским выражением лица.

– А это Тильманн, наш великан!

Адвокат указал на паренька плутоватого вида – явно стреляного воробья.

– Вот Эрик по прозвищу Метелка. Парень может добыть в Берлине что угодно: оружие, еду, инструменты, все, что понадобится! Он знает Берлин лучше всех нас.

Затем обратил взгляд на молодую женщину с необычайно изящными чертами, остриженную под мальчика.

– И, наконец, товарищ Хильге. Она – феминистка и в бою стоит двух мужчин.

Элиас догадался, что помимо ловкости пикантная красота девушки наверняка и была решающим козырем.

Молодая женщина довольно торжественно произнесла:

– Раз Гомель тебя привел, значит, ты произвел на него впечатление своей отвагой.

– Скорее легкомыслием, – поправил с улыбкой Гомель.

– Я должен довести свою миссию до конца! – вдруг неожиданно заявил Элиас.

Решимость старика на всех произвела впечатление. Только Тильманн и Кеплер держались настороже.

Тут подал голос Эрик-Метелка:

– Все это хорошо, но у Гитлера охрана как у английского короля. Он постоянно окружен телохранителями. Чтобы его убить, нельзя импровизировать…

– Да, верно, – подтвердила Хильге. – Я знакома с одним из них. Он считает меня «своей», поэтому мне известно, как у них все организовано. Гитлер никогда не отходит от охраны дальше, чем на два метра. А еще есть штурмовики в штатском, которые скрываются в толпе.

– Так он спасся в Мюнхене, в 1923-м, – добавил Гомель.

– Но я должен убить его любой ценой! Вы не подозреваете, как опасен этот человек! Поверьте, если мы не вмешаемся, он начнет войну и покорит всю Европу ценой десятков миллионов жизней!

Собравшиеся были поражены ужасным пророчеством.

– Откуда ты знаешь? – спросил Тильманн недоверчиво.

Элиас поколебался, потом сказал:

– Прошу вас поверить мне на слово! Фон Папен и Гинденбург думают, что могут контролировать Гитлера, но вскоре до них дойдет, что этого человека не может контролировать никто. Они сами окажутся в его власти. А он завладеет полицией, армией, всей Германией… получит все, вплоть до контроля за душами! У него демонический ум, таких человечество прежде почти не знало. Вы должны помочь мне найти средство…

– Но у него же нет большинства в парламенте, – заметил Кеплер с сомнением.

– Поверьте, он будет интриговать. А затем сыграет на страхе перед коммунистическим переворотом, чтобы получить абсолютную власть.

– Это уже сделано, – пробормотал Гомель, – декрет недавно подписан… Он уже располагает всей полнотой власти.

Лица его товарищей застыли. В глубине души Гомель, Хильге и Эрик знали, что Элиас говорит правду. Положение «Рот Фронта» было катастрофическим. Гитлер собирался запретить политические партии, распустить профсоюзы, истребить всех противников режима, начиная с коммунистов, и это уже началось.

Долгая предвыборная борьба и уличные стычки на время маскировали истинную суть проблемы, но в действительности это была схватка не на жизнь, а на смерть. Нацисты уже были близки к победе. А их противникам вскоре придется бежать или погибнуть.

Зато Тильманна и Кеплера все это, казалось, до сих пор не убедило, хоть они и промолчали.

– Уже слишком поздно, – подхватил Эрик. – Гинденбург подчинен, в министерстве внутренних дел заправляет Геринг, они контролируют полицию, к тому же у них есть штурмовые отряды и собственные войска. Их около двух миллионов.

– Вот именно! И вот почему мы должны поразить их в голову! – бросил Гомель. – Это наш единственный шанс.

– Товарищи, раскройте глаза! – запротестовал наконец Тильманн. – Наша партия и социал-демократы все еще имеют большинство! Что бы вы ни говорили, нацисты просто пользуются нашей разобщенностью. Нам надо собрать воедино всех сторонников левых сил.

– А рейхстаг? Что с этим поделаешь? Люди убеждены, что мы стоим за поджогом! Народ против нас, мы потеряли его поддержку, многие из товарищей либо убиты, либо арестованы. Сколько времени мы сможем продержаться? – закончила вопросом Хильге.

Все были смущены, но разделяли мнение молодой женщины. Конечно, в Берлине и нескольких крупных городах, где рабочие составляли большинство, коммунисты еще могли питать иллюзии, но на востоке страна уже полностью перешла на другую сторону. Там господствовали нацисты, а левые проиграли слишком много битв, чтобы надеяться переломить ситуацию.

– Теперь только Сталин сможет нам помочь, – заключил Тильманн.

– Сталин ничего не сделает, – возразил Элиас. – Скоро он подпишет пакт с Гитлером. Если мы не убьем Гитлера сейчас, то будем уничтожены!

Наступило молчание.

– Этот человек – сумасшедший! И вы ему верите? Да кто ты такой, чтобы оскорблять товарища Сталина? – взорвался Тильманн. – Советский Союз никогда нас не бросит. Никто не знает, что будет, ни ты, ни кто другой!

– Согласен с тобой, Тильманн, – робко поддакнул Кеплер, редко принимавший участие в дебатах. – То, что он говорит, невозможно, Сталин никогда так не поступит.

Элиас не ответил и только посмотрел Тильманну в глаза с сочувствием. Остальные не проронили ни слова, что говорило об их замешательстве. Хотя предательство со стороны Москвы всем казалось невозможным, большинство считало убийство Гитлера абсолютным императивом. В конечном счете, это было последнее, что им оставалось. Тогда колосс Тильманн, выйдя из себя, бросил:

– Послушай, Гомель, ты теряешь рассудок! Ведь это же совершенно фантастическая история! Вы можете верить чему угодно, но только не я.

И он покинул помещение, хлопнув дверью. Вслед за ним с удрученным видом ушел Кеплер.

В комнате повисло тягостное молчание. Теперь их осталось четверо: Элиас, Гомель, Хильге и Эрик. Они никак не прокомментировали уход товарищей, поскольку всех их удерживала здесь своего рода интуиция: нет, этот Элиас не сумасшедший.

– Скажи нам, откуда ты, Элиас, – попросил Гомель.

– Я все вам расскажу, – откликнулся тот, – но это займет некоторое время.

39

Ти-Тому тоже удалось убежать от преследователей, но ему еще грозила опасность.

На самом деле все это время в Браунау Ти-Том следил за старым Элиасом Эйном и его открытиями. Тайный ход, ведущий в Зал Книги, он обнаружил в первые же дни: мальчуган был наблюдателен, а Элиас часто проявлял небрежность.

Ти-Тому не понадобилось много времени, чтобы открыть дверь голубой комнаты – он догадался просунуть под дверь газету и осторожно вытолкнуть на нее ключ из замочной скважины.

Так что он пользовался тем же путем, что и старик, стараясь не привлечь внимание.

Кроме того, отлучки Элиаса оставляли ему достаточно времени, чтобы понять, как действует Книга, и свыкнуться с ней.

Так он обнаружил, что каждый из томов Великого регистра был в некотором смысле дверью и через каждую можно было попасть в одно и то же место. А можно было и не попасть. Все они направляли путешественника туда, куда хотела сама Книга. Она словно была невидимой рукой, которая всем управляет.

* * *

Стояла холодная зима 1933 года. Приближался вечер, а Ти-Том по-прежнему был предоставлен самому себе.

По дороге он ловко стянул кожаную сумку с прилавка берлинского старьевщика. Повесив ее через плечо, он положил туда том, которым пользовался сам, а том Элиаса сунул под мышку.

С двумя Книгами он даже почувствовал себя увереннее, хотя его шаг замедлился.

Ти-Том был бы не прочь закончить путешествие, но он и помыслить не мог, чтобы бросить Элиаса и вернуться одному. Требовалось во что бы то ни стало разыскать старика.

Однако он уже не контролировал ситуацию. Теперь оба рисковали своей жизнью, а Берлин 30-х годов прошлого века оказался еще опаснее, чем Браунау, откуда они сбежали. Воздух был ледяным и враждебным, темнота стремительно сгущалась, а мальчуган не имел ни малейшего представления, где сейчас Элиас. Ему срочно требовалось найти место для ночлега. Но где?

Побродив по городу, он приметил в центре маленькую гостиницу и направился к ней, рассчитывая улизнуть оттуда с первыми лучами солнца. Заведение оказалось в типично баварском стиле, но главное – там наверняка было натоплено. Он толкнул дверь, вошел и всем телом почувствовал тепло. В маленьком холле, приспособленном под курительный салон, потрескивал огонь. Несколько клиентов убивали время, покуривая или читая газеты на истертых кожаных диванах. Один из них, разогнав рукой дым от трубки, заметил присутствие мальчика.

У хозяйки за стойкой был приветливый вид. Ти-Том подошел к ней:

– Здравствуйте, фрау, у вас не найдется комнаты на ночь?

– А ты не слишком мал, чтобы ночевать одному в гостинице? – спросила та.

– У меня мама умерла тут, в Берлине. Я на похороны сегодня приехал, из Зальцбурга, – ответил он, следуя интуиции.

– О, бедное дитя! – воскликнула хозяйка с сочувствием. – Конечно, располагайся и будь как дома…

Она дала Ти-Тому расписаться в книге и протянула ему маленький ключ:

– Номер четыре. У меня всего один свободный…

Каждому дню довольно его забот: сегодня было уже поздно, он устал, а завтра попытается разыскать Элиаса и все уладить.

Приближалась ночь, немного успокоившись, Ти-Том улегся в постель. Но, прежде чем заснуть, мальчик еще некоторое время листал страницы священной Книги, сиявшие в темноте его комнаты, как дети играют с карманным фонариком под одеялом.

40

Когда Элиас Мудрый, путешественник во времени, объяснил своим друзьям ротфронтовцам, кто он, откуда явился и как будет разворачиваться их История, те не поверили своим ушам.

Но многочисленных подробностей, приведенных стариком, хватило, чтобы внушить им некоторое доверие. И все же рассудку убежденных атеистов было трудно принять это ошеломляющее открытие.

Они требовали доказательств, требовали показать им Книгу.

Элиас рассказал им о том, что произошло на площади, о штурмовике и вмешательстве Ти-Тома. И в общих чертах описал мальчика, чтобы новые друзья смогли его узнать. Гомель подтвердил слова старика, поскольку видел всю сцену.

– Если он говорит правду, то непременно нужно разыскать мальчика и Книгу. Представьте на миг, что случится, если она попадет в руки гитлеровцев! – сказала Хильге.

– Если она попадет к Гитлеру, он наверняка использует ее в своих целях, – пробормотал Эрик.

В комнате воцарилось тягостное молчание. Элиас снова осознал всю серьезность ситуации. И впал в глубокое уныние: он все погубил. Не только позволил Гитлеру остаться в живых, но и втянул Ти-Тома в свое безумие. Теперь они рискуют погибнуть оба, навсегда застряв в этом зловещем периоде Истории.

Хуже всего то, что по его вине Божественная Книга может попасть в руки самого дьявола! К каким ужасающим последствиям это приведет?

Город окутала холодная ночь, и он обратил свои мысли к Ти-Тому. Все теперь лежало на хрупких плечах ребенка. Удалось ли ему ускользнуть от штурмовиков? Сумел ли он найти убежище для себя и Книги?

Под ногами Элиаса Мудрого разверзался ад.

41

День еще не совсем занялся, а Ти-Том уже висел на водосточной трубе гостиницы, стараясь соскользнуть на землю как можно бесшумнее.

Он приземлился на тротуаре небольшого тупичка и, подняв воротник, быстро пошел прочь.

Шагая по Берлину этим холодным утром, он искал выход из тяжелого положения, согреваясь от соприкосновения с томами Книги.

– Вон он! – раздался чей-то голос с другой стороны улицы. Это был муж хозяйки гостиницы, который заметил его и теперь звал полицию.

Ти-Том понесся во весь дух, но за ним уже погнался какой-то человек в темной униформе. Привлеченная шумом группа штурмовиков в коричневых рубашках тоже бросилась в погоню. Был предупрежден и вчерашний офицер с площади, до сих пор не оставивший поиски.

Мальчик улепетывал словно заяц, петляя между прохожими и мусорными бачками, которые опрокидывал по дороге. Мчался как угорелый. Вскоре он заметил, что его догоняют штурмовики во главе с преследовавшим его накануне офицером.

– Тебе не уйти, крысеныш! – вопил тот. Потом бросил своему отряду: – Разделиться! Мы его схватим!

Нацисты быстро рассыпались по соседним улочкам. Ти-Том свернул в какой-то узкий проход и на другом его конце увидел многочисленную группу людей в гимнастерках навыпуск, по-русски. Это были ротфронтовцы, а среди них Эрик и Хильге, спорившие с Кеплером.

Метелка воскликнул:

– Это он! Мальчишка с книгой, я уверен! Ему обязательно надо помочь! – и обратился к Кеплеру: – Беги скорей, предупреди Гомеля и Эйна! Скажи им, что мальчишка здесь!

Кеплер был крайне изумлен: выходит, старик сказал правду. И он понесся через Берлин как сумасшедший, ворвался в дом и крикнул:

– Идемте скорей, малыш нашелся, за ним гонятся штурмовики! Давайте за мной!

Тем временем Ти-Том пытался оторваться от преследователей. Летя наугад по узким улочкам, он выскочил на широкий проспект. Нацисты сделали круг и теперь сжимали тиски.

Вскоре на проспект вслед за Гомелем и Кеплером выбежал и Элиас. К ним присоединились Хильге и другие товарищи из «Рот Фронта».

Ти-Том решил было, что спасся. Но пока он бежал посереди улицы, штурмовики появились у него за спиной. Грохнул выстрел. Ребенок резко остановился и метнулся в сторону, к какой-то будке из гофрированного железа.

Между ротфронтовцами и штурмовиками завязалась перестрелка, превратившаяся в свинцовый дождь. Стрелки с обеих сторон устроили баррикады.

Несколько пуль пробили гофрированное железо будки. На глазах Элиаса выступили слезы. Он стал звать Ти-Тома.

И вдруг, пнув по железной стенке, скрывавшей его от баррикады ротфронтовцев, мальчуган появился шагах в пятнадцати от них. Элиас его заметил. Но огонь был таким плотным, что у Ти-Тома не было шансов добраться до старого друга без риска для жизни.

Элиас закричал:

– Спасайся, Ти-Том! Уходи!

Стрельба звучала адским громом. Ребенок выпрямился и показал Книгу Элиасу, словно говоря: «Она у меня, не беспокойтесь!»

Пуля слегка оцарапала ему плечо. Другая на глазах старика и Гомеля сразила бойца-коммуниста.

Элиас снова крикнул:

– Уходи! Уходи с помощью Книги!

Том всем своим видом выразил недоумение: «Но как же вы?»

Штурмовики приближались. Укрытие Ти-Тома рухнуло под градом пуль. Одна из них прочертила по железу длинную диагональ. Гомель похолодел: ребенку никак оттуда не выбраться. И вдруг соратники Элиаса увидели, как из поверженной будки над улочкой разлилось золотое зарево.

Ти-Том исчез. Вернулся.

– Книга там! – крикнул Эрик. Он лежал на груде ящиков и все видел сверху.

– Надо непременно до нее добраться, – взмолился Элиас.

– У нас людей меньше, – ответила Хильге, целясь из револьвера во врагов. – Если замешкаемся, нас всех тут перебьют!

– Я пойду! – сказал Элиас. – Пора исправлять ошибки!

И он уже приготовился броситься вперед, как вдруг над ними выросла громадная тень. Это был Тильманн, вернувшийся, чтобы помочь своим товарищам.

Гигант пристально посмотрел в глаза Элиасу, словно хотел извиниться за то, что не поверил ему. Потом, не говоря ни слова, поднял с баррикады тяжеленный щит из деревянных брусьев и, держа его перед собой, ровным шагом двинулся в сторону неприятеля. Нацисты открыли по нему шквальный огонь.

В него уже попало несколько пуль, но он продолжал идти на штурмовиков, сея замешательство в их рядах. Элиас посмотрел на него: нет, Тильманн не был неуязвимым героем; он был просто юношей, который присоединился к правому делу и решил пожертвовать ради него жизнью.

И тогда Элиас, словно сомнамбула, двинулся к Книге. Без помощи Тильманна он бы стал легкой мишенью. Гомель попытался остановить старика, но безуспешно, и в конце концов сам последовал за ним, несмотря на опасность.

Перестрелка достигла апогея. Тильманн, не доходя нескольких метров до позиции штурмовиков, поднял свою тяжкую ношу над головой и с грохотом обрушил ее на стрелков в коричневых рубашках. Потом рухнул сам, и его массивный силуэт исчез в облаке пыли.

Друзья, потрясенные его мужеством, решили последовать за ним, а тем временем Гомель с Элиасом уже добрались до сломанной будки. Адвокат удивился:

– Это и есть Книга?

– Да, она. Если бы не Ти-Том, мы могли бы потерять ее навсегда, – ответил Элиас.

Потом открыл ее, побормотав несколько псалмов.

– Что вы делаете? – спросил Гомель, стараясь перекричать грохот перестрелки.

– Собираюсь докончить свою миссию!

Элиас уже приготовился положить пальцы на пламенеющий текст, когда Гомель неожиданно ухватился за него.

– Я с вами! – крикнул он.

Их обволокло световым облаком, затопившим всю улицу, на которой штурмовики и ротфронтовцы сошлись в последнем смертельном бою.

42

Гомель пришел в себя первым и обнаружил рядом Элиаса. У адвоката не было ни малейшего представления о том, где он очутился и в какой эпохе. Его пробирал холод, по всей видимости, тут тоже была зима и уже спустилась ночь. Город был ему совершенно незнаком, а вид конных экипажей напомнил 20-е годы.

Он слегка потряс Элиаса за плечо, чтобы тот очнулся. Открыв глаза, старик увидел осунувшееся лицо Гомеля.

– Вот уж не думал встретить вас здесь! – возмутился он.

– Да полно, я ведь могу оказаться полезным. Для того, что нам предстоит совершить, два человека – совсем немного…

На самом деле присутствие Гомеля даже успокоило Элиаса. Тот обладал силой и энергией, которых ему недоставало. И потом, ему стало легче, ведь больше не надо было в одиночку нести тяжесть его тайного замысла.

Вдруг внимание Гомеля привлекла красная листовка, валявшаяся на земле. Она была смята, словно ее хотели выбросить, но, развернув бумажку, адвокат смог прочитать следующее: «Was uns not tut!» («То, что нам нужно!») Выступления доктора Иоганнеса Дингфельдера и Антона Дрекслера. Присоединяйтесь к нам 24 февраля в 19 часов в актовом зале Хофбраухауса». И вместо подписи стояло: DAP[10].

Элиас и Гомель переглянулись. Книга снова направила их по верному следу. DAP была предшественницей нацистской партии. Вполне возможно, что на этом собрании будет присутствовать и Гитлер.

Стало быть, они оказались в Мюнхене 24 февраля и скоро пробьет 19 часов.

– Не будем медлить! – сказал Гомель, нащупав револьвер во внутреннем кармане пиджака.

Элиас почувствовал, как у него засосало под ложечкой. Неужели они увидят Гитлера снова, смогут наконец приблизиться к нему, встретиться на равных? Хотя его известность в националистических кругах Мюнхена уже была достаточно велика, он еще не стал «неприкосновенным» фюрером февраля 1933 года.

Хофбраухаус было легко найти: его тут знали все. Когда Элиас и Гомель пришли туда, в зале, рассчитанном на тысячу человек, набилось в два раза больше народу.

Они протолкались к самой эстраде. Но на трибуне оказался не Гитлер, а… доктор Дингфельдер. Он произносил вполне классическую националистическую речь, и публика довольно спокойно его слушала.

Похоже, сюда просочилось немало коммунистов. Гомель обратил на это внимание Элиаса. Но, пока глаза публики были прикованы к Дингфельдеру, Элиас невольно повернул голову в сторону, словно ее притянул к себе мощный магнит. И всего в нескольких сантиметрах от себя заметил в темноте силуэт сумрачного человека в напряженной позе. Это был Адольф Гитлер.

Элиас оцепенел. Он впервые видел Гитлера – Гитлера-человека – так близко. И почувствовал в нем подлинную страсть. Некую смущавшую сознание крайнюю форму искренности. И почувствовал, что в этот миг Гитлер еще не имел никакого представления о том, чем станет. Он был всецело и фанатично предан Германии, но при этом, видя его, Элиас, далекий от всякого упрощенчества, понял: сам Гитлер уверен, что действует во имя Добра.

Все это он ощутил в Гитлере-человеке. Это действительно было человеческое существо, но с совершенно извращенными представлениями, которому, как капитану, обманутому своими навигационными приборами, было суждено спровоцировать самую беспримерную катастрофу в истории человечества.

«Немногие творят зло, полагая, что они творят зло», – подумал Элиас.

Если бы Гомель увидел Гитлера в этот момент, он бы наверняка выстрелил. Но у Элиаса перехватило горло. Его глаза были прикованы к профилю будущего фюрера. Гитлер слушал Дингфельдера, был поглощен его речью, всецело проникшись идеей немецкого величия, которое нации предстояло восстановить.

Оратора проводили шумной овацией. И Элиас увидел, как Гитлер встал, невозмутимо прошел перед ним и поднялся к трибуне.

Толпа еще не утихла, когда Гитлер предстал перед ней. Он не говорил ни слова, наблюдая за аудиторией выжидающим и холодным взглядом. Скрестил руки и сделал вид, будто просматривает свои заметки, затем снова вперил в толпу леденящие глаза.

Та уже стихла, но Гитлер по-прежнему безмолвствовал, словно хотел посеять в умах что-то вроде страха. А решив наконец после долгого молчания, что пришло время, заговорил, сначала вполне спокойно.

Он говорил о Германии, о войне 1914 года. Об украденной победе. Атмосфера в зале быстро накалилась. Фразы становились все более агрессивными. Они не имели ничего общего с благопристойной речью предыдущего оратора. Его слова, словно поднимающийся прилив, все больше и больше захватывали слушателей. Главное, он говорил на простонародном немецком, понятном всем. Его выражения были резкими, как удары ножом. Он яростно клеймил Версальский договор, этот диктат, навязанный союзниками и унижавший немецкий народ. Те, кто его подписал, были трусами, предателями нации. И он набросился на евреев, на спекулянтов, и его слова рассекали воздух, как бич кожу раба.

– Повесить их! – рычала толпа.

Под хор несмолкающих выкриков он подробно изложил свою программу из двадцати пяти пунктов: воссоздание великой объединенной Германии, отмена Версальского договора, лишение немецкого гражданства евреев, высылка инородцев, конфискация всех «доходов с войны», доля работников в прибылях предприятий, создание великой национальной армии, изъятие прессы из рук иностранцев или евреев…

Публика ликовала. Гитлер заключил:

– У нас только один девиз: «Борьба!» Ничто не отвратит нас от этой цели!

43

Когда Гитлер закончил речь, зал дрожал от торжествующих криков.

Гомель пробился к Элиасу сквозь толпу и схватил его за руку.

– Надо выбраться отсюда, – шепнул адвокат Элиасу, показав на выход.

Площадь возле здания была пустынна. Оба затаились и стали ждать, молча слушая свои колотившиеся сердца. Пока ничего не происходило.

Потом из зала кучками посыпались сторонники националистов, опьяненные пивом и словами. Поглощенные своими разговорами, они проходили мимо Элиаса и Гомеля, не обращая на них внимания.

Вдруг появилась более плотная группа. Гитлер среди окружавших его угрюмых людей был до странности легко узнаваем.

Гомель выхватил револьвер и держал его наготове, обмотав полой пиджака. Элиас сжимал рукоятку отцовского «Люгера», не вынимая его из кармана пальто.

– Сейчас! – процедил Гомель сквозь зубы.

Молодой Адольф Гитлер с группой сопровождающих прошел по тротуару и пересек улицу совсем рядом с ними.

Гомель сделал несколько шагов, чтобы приблизиться к цели, но, когда он уже собирался выстрелить, на них налетел какой-то человек с криком: Achtung![11]

Толкнув Гомеля, он выбил револьвер из его руки. Упала на тротуар и священная Книга. Началось столпотворение. Гитлер попятился. На них посыпались удары, но проникшие в толпу коммунисты не замедлили вмешаться, что еще больше усугубило свалку.

Улица превратилась в арену ужасного побоища. Элиас сумел выскользнуть из рук нападавших и попытался прийти в себя. Заметив на мостовой светящуюся Книгу, он бросился к ней и уже наклонился, чтобы поднять…

Но тут поймал на себе пристальный взгляд человека, который спешил убраться подальше от бушевавшей драки. Это был Гитлер.

Элиас стиснул рукоятку пистолета и выпрямился. Пора было покончить с этим! Гитлер вскрикнул. Грянул выстрел.

Старик приближался к своей жертве, лежавшей на земле. Сторонники крайних правых похолодели от ужаса. Их вожак только что упал.

Элиас успел подойти к Гитлеру. Поскольку тот еще дышал, он приставил ствол оружия к его черепу и закрыл глаза.

Раздался второй выстрел. Адольф Гитлер покинул наконец этот мир. В 1920 году, на сей раз по-настоящему.

44

Наконец Ти-Том очнулся. Он лежал, свернувшись калачиком, в Зале Книги, в Браунау.

Ему вспомнилось все. Он возблагодарил небо за то, что вернулся. И подумал об Элиасе, которого оставил в самый разгар свинцовой бури.

Только теперь он ощутил боль в ноге: на бедре была открытая ранка и оттуда сочилась кровь.

Он с трудом встал, заметив, что один из томов Книги открыт. Мальчик резко захлопнул его, словно чтобы прервать дурной сон или, быть может, чтобы помешать преследователям добраться до него. И еще раз окинул взглядом величественный Зал Книги.

Потом поднялся наверх, чтобы сделать что-нибудь со своей раненой ногой. Выйдя из голубой комнаты, он направился по старой лестнице в ванную, где промыл и забинтовал рану. И вдруг услышал звук разбитого стекла.

Он выглянул в вестибюль, но не заметил ничего подозрительного.

Тогда Ти-Том прошел в кухню, и там, на застекленной двери, заметил чью-то тень. Его сердце екнуло. Он был в доме не один…

45

После выстрела на Элиаса обрушился шквал ударов и ругательств, но он не потерял сознания. Раздались свистки полицейских, рукопашная схватка разжала свои тиски, по крайней мере настолько, чтобы в нескольких метрах Элиас смог увидеть израненное тело Гомеля.

Ему удалось доползти до него. Гомель умирал. Он получил два ножевых ранения в грудь. Они не сказали друг другу ни слова и только обменялись взглядом, полным взаимной глубокой признательности.

И Гомель, прежде чем закрыть глаза, понял, что довел свою миссию до конца и теперь мог спокойно уйти.

Слеза, скатившаяся по щеке Элиаса Мудрого, окончила свой путь на безжизненном лице молодого бойца чуть раньше, чем его схватила мюнхенская полиция.

Когда полицейские забрали его с собой, он мысленно был уже далеко. Гитлер наконец был убит, уничтожен, вычеркнут из Истории.

Какая разница, что теперь с ним будет. Ничто больше не имело значения. Гомель погиб не напрасно. Он исполнил волю Книги, Божественную волю.

Но пока рассеивалась толпа, один из полицейских заметил некий предмет, валявшийся на мокрой мостовой. Что тут делала книга?

46

Томас сразу же узнал силуэт за стеклом, ошибиться было невозможно – это Бёзер.

Несколько дней назад Архангел позвонил бургомистру и признался, что потерял след мальчишки. Он искал его повсюду, но безуспешно. Рифеншталь был крайне раздражен. Он не хотел возвращать Марике свободу, пока Бёзер не поймал маленького беспризорника.

И тут начальника полиции осенило. Он предложил, чтобы бургомистр, наоборот, освободил свою дочь. А он, Бёзер, незаметно проследит за ней, и рано или поздно девочка приведет его прямо к тайнику Ти-Тома.

Рифеншталь согласился, а Марика решила, что может наконец вернуться к нормальной жизни.

Оказавшись на свободе, она поначалу держалась начеку. Но, как и предполагал Бёзер, довольно скоро ее бдительность ослабела, и в конце концов девочка перестала остерегаться.

Вспомнив слова Ти-Тома, сказанные той ночью, она направилась к дому Элиаса и постучала в дверь. В тот день Ти-Том как раз вернулся из своего путешествия в Берлин.

Небо наконец прояснилось. Дом казался давно опустевшим.

Марике никто не открыл, но она увидела отражавшуюся в стекле машину, а в ней узнала Бёзера, который шпионил за ней. Девочка вздрогнула, но не подала виду и решила повернуть назад, чтобы не возбуждать любопытство Архангела.

Ее старания оказались напрасны. Бёзеру все стало очевидно: ведь он искал Ти-Тома повсюду, но только не здесь! Мальчишка наверняка прячется у старика. И как он не додумался раньше!

Возвращаясь назад, Марика обернулась и была удивлена, заметив, что ее больше не преследуют. Ею овладело смутное беспокойство. Должно быть, Бёзер теперь заинтересовался домом Элиаса.

47

Мальчуган незаметно выглянул в окно, и увиденное заставило его вздрогнуть: разбив квадратик стекла, незваный гость просунул в образовавшееся отверстие руку, открыл замок и проник в дом. Это был Бёзер. Ти-Том сразу же спрятался за кухонной дверью. Полицейский тихонько достал пистолет – взлом превосходно оправдывал применение оружия, – затем вошел в прихожую и медленно направился к гостиной.

Бросил взгляд на маленькую библиотеку в книжном шкафу, на шахматы из мрамора и черного дерева. Заметил также музыкальную шкатулку Элиаса, но главное – увидел куртку Ти-Тома, висевшую на стене. Он опять угадал.

Несколько дней назад он избавился от Фукса под предлогом, что получил особое задание и должен был действовать в одиночку. К тому времени противостояние между ними достигло своего предела, так что Архангел попросту развязал себе руки.

Он вошел в кухню. Ти-Том наблюдал за ним из-за двери, затаив дыхание. А тот осмотрел помещение и заглянул под мебель. Потом стал методично обходить остальные комнаты.

Ти-Том побледнел: он забыл закрыть за собой люк!

И то, что должно было случиться, случилось. Бёзер толкнул дверь бывшей детской на антресольном этаже и обнаружил тайный ход. Томас следовал за ним на некотором расстоянии и видел, как Архангел залез в люк и стал спускаться по каменной лестнице.

Проникновение этого подлого и опасного человека в столь священное место ужаснуло Ти-Тома. А тот, оказавшись среди стеллажей и колонн, был поражен неожиданным величием Зала. Но довольно быстро страх мальчика сменился гневом и желанием покончить с непрошеным чужаком. Он продолжил следовать за ним, стараясь ничем себя не выдать.

«Главное, ни в коем случае нельзя допустить, чтобы он обнаружил тайну Книги», – подумал Ти-Том.

Нужно было непременно что-нибудь предпринять…

48

Сидя в темноте, Элиас витал между сном и явью.

Его ум свободно блуждал, а он не мешал ему представлять, каким отныне станет мир.

Перед его глазами проплывали яркие образы детей, их игр и заливистого смеха… Гитлер был необходимым условием для рождения нацизма. Конечно, одного его устранения недостаточно для создания совершенного мира, для этого потребуется гораздо больше.

Но Элиас был убежден, что процесс индустриализации геноцида, организованный нацистской партией, стал возможен только под влиянием его фанатичной личности.

Без Гитлера в мире наверняка случились бы и другие массовые убийства, а евреи познали бы другие погромы, в Восточной Европе и прочих местах. Пережили бы другие притеснения, другие изгнания, другие гетто.

Но без Гитлера все это осталось бы лишь разрозненными всплесками ненависти, неспособными произвести на свет этого морального монстра, этого Левиафана, который поставил на конвейер уничтожение целого народа и тех категорий населения, которые счел недостойными для жизни.

«Вторая мировая война состоится, – думал он. – Чувство унижения, порожденное Версальским договором, было непреодолимой исторической данностью, хоть с Гитлером, хоть без него». По этой причине новая война казалась ему неизбежной.

Падение Веймарской республики или ее сползание к автократии тоже казалось логическим следствием исторического процесса. Германия наверняка будет снова утверждать свою независимость, сопротивляясь диктату, навязанному ей по итогам Первой мировой войны, и рано или поздно потребует возвращения Рейнской области.

Было еще идеологическое давление коммунистов, подумал Элиас. Быть может, без NSDAP[12] Германия впадет в большевизм, превратив Историю второй половины ХХ века в прямой конфликт между блоками.

Кому, кроме Бога, известно, что будет? Элиас стал перебирать всевозможные сценарии. Это было все равно что пытаться просчитать развитие шахматной партии. Необходимость пожертвовать ладью, чтобы взять слона… Именно так.

Предвосхитить, предвидеть множество ходов.

Но какими бы ни были комбинации, построенные его умом, Элиас не переставал улыбаться, потому что пути, отныне выбранные этой исправленной Историей, неизбежно будут лучше того, по которому первоначально двинулся мир.

Элиас размышлял о том, как по-разному мог прожить Запад три значительных десятилетия быстрого роста, которые он познал с 1945-го по 1973 год. Представлял себе изменение отношений между Севером и Югом, воображал радикальные перемены в ближневосточном вопросе.

Без Холокоста судьба сионистской идеи будет совсем иной; возможно, еврейское государство в Палестине так и не родится.

Он пытался представить, как будет дальше развиваться этот мир с учетом его поступка – подобно тому, как ведет себя спираль ДНК, избавленная от нежелательной раковой мутации. ДНК, исправленная некоей силой, действующей ради всеобщего блага.

Те, что оставили свою веру в Бога, могли бы примкнуть к этому. Впрочем, возможно, Он этого и добивался.

Какой-то хлюпающий звук вывел Элиаса из задумчивости. На пол его камеры что-то капало. По запаху Элиас понял, что это была не вода. Стены его ужасной тюрьмы были старыми, а канализация неисправной. Чувство собственного достоинства тут было не в ходу.

Из покрытых плесенью стен сочилось убожество. Элиас укрылся от этого в своих мыслях. И с радостью представлял новую судьбу собственной семьи, ее многочисленность и процветание.

Ведь благодаря своему поступку он в конечном счете осуществил последнюю волю отца: спас его фамилию от исчезновения. А случай или необходимость захотели, чтобы это чудо свершилось с помощью пули из его оружия… Быть может, теперь этот гордый и богатый разнообразными талантами род вновь обретет свое место в Книге Жизни.

В полумраке застенка пальцы Элиаса опять оживились, но он впервые узнал отрывок, который его рука беззвучно наигрывала столько лет подряд. Это была мелодия музыкальной шкатулки. А рука, что постукивала пальцами, как по клавишам, была рукой его отца, который воспроизводил эти ноты, сидя рядом с ним в Опере.

И Элиас, заточенный в гнусном каземате, улыбнулся. Никто в мире не сможет отнять это у него. Его память воссоединилась сама с собой.

Он был умиротворен наконец и попытался представить лица детей его давно умерших дедушек и бабушек, а также детей их детей, своих двоюродных братьев и сестер. В этом исправленном мире у него будет семья. И он отдал бы все на свете, только бы увидеть перед смертью плоды этого невероятного чуда.

В камере раздался скрежет открывающегося засова.

49

Ти-Том следил за непрошеным гостем, спрятавшись за одной из колонн Большого Зала. Прошло несколько минут, и Архангел опасно приблизился к полкам с томами Книги. Даже собрался открыть один из них.

Тогда мальчуган медленно поднял стул и попытался оглушить им Бёзера. Но тот оказался на удивление проворным: ловко увернувшись, перехватил стул твердой рукой, хотя и выронил при этом пистолет. Мальчик, движимый инстинктом самосохранения, бросился к оружию и сумел завладеть им.

После чего прицелился в Бёзера, но тому удалось сильным ударом ноги его обезоружить. Пистолет закрутился волчком и отлетел в другой конец Зала. Архангел поднялся во весь свой немалый рост, Ти-Тому он показался огромным. И оба с ужасающим ожесточением вступили в смертельную схватку.

Но силы были слишком неравны. Бёзер достал из-за голенища длинный стальной стилет и несколько раз чуть было не пронзил хромавшего Ти-Тома. Что касается Книг, то они бесстрастно взирали на эту сцену.

Противник оказался Ти-Тому явно не по зубам. Мальчуган попытался убежать от Бёзера, петляя в кольцеобразных коридорах. Но взрослый, словно забавляясь, преследовал его.

– Ну же, Томас, малыш, будь умницей. Иди сюда… Обещаю, что не сделаю тебе больно…

Ти-Том споткнулся, надеясь добраться до большой лестницы, и Архангелу удалось его настичь. Он прижал его к земле неподалеку от керосинового фонаря и вывернул ему руку, намереваясь причинить своей жертве как можно больше боли.

Бёзер явно наслаждался этой борьбой. Его взгляд блестел нездоровым блеском. Теперь речь шла уже не о приказе Рифеншталя, а о собственном удовольствии.

Он приставил стилет к сонной артерии юного противника:

– А теперь ты мне скажешь, для чего тут все эти книги!

На шее Ти-Тома выступило несколько капель крови. Он запаниковал.

– Или ты заговоришь, или я тебя на тот свет отправлю, к твоему дружку антиквару…

Поскольку тот не произнес ни слова, Архангел привязал его к стулу.

Мальчик по-прежнему молчал. Тогда взрослый начал пытать его, прокалывая ему кожу стальным острием. Это так возбудило мучителя, что его лицо исказилось. И только тогда сирота, опасаясь худшего, открыл тайную природу Книги:

– Если коснуться светящихся букв, они переносят в другое место. Отправляют, куда сами захотят, – прошептал Томас.

Архангел, одновременно озадаченный и восхищенный, захотел убедиться в этом. Открыл Книгу, уставился на страницы, но никакого свечения не увидел. Текст не оживал. Он даже прикоснулся рукой к буквам. Ничего не произошло.

– Что за сказки ты мне рассказываешь? У этой книжонки нет никакой силы!

Бёзер в бешенстве схватил стилет, решив покончить с Ти-Томом. Тот крикнул:

– Нет, погодите! Сейчас увидите. Дайте мне Книгу…

50

Книга засветилась. Бёзер вытаращил глаза. Выходит, мальчишка не солгал, она и в самом деле необыкновенная! Увлеченный этим зрелищем, он не заметил маленький силуэт, проскользнувший у него за спиной.

Это была Марика. Видя, что полицейский перестал за ней следить, она поняла, что теперь его интересовал только дом Элиаса, в котором он искал следы Ти-Тома. Поэтому она вернулась назад и увидела, как Бёзер вошел, взломав дверь. Последовав за ним, она с ужасом поняла, что тот подобрался к Томасу совсем близко. Однако, попытавшись его предупредить, она могла погубить их обоих.

Поэтому Марика позволила им опередить себя, после чего тоже спустилась в люк и с восхищением открыла для себя невероятный секрет старого Элиаса и этого дома.

Она не спешила действовать: у нее не было права на ошибку.

Но, когда Бёзер наклонился над связанным и плачущим Ти-Томом, она сняла с перекрытия над дверью полную керосина лампу и изо всех сил ударила его сзади по голове.

Стеклянная колба разбилась, залив Бёзеру керосином голову и верхнюю часть туловища, но ничего не произошло. Архангел медленно обернулся к девочке и пристально посмотрел ей прямо в глаза с выражением ненависти на лице.

И в этот самый миг керосин вспыхнул.

Превратившись в живой факел, Бёзер завопил от боли как оглашенный и заметался, опрокидывая все на своем пути.

Стеллажи с книгами падали под сокрушительными ударами обезумевшего зверя, и его жуткие вопли разносились по всем углам Зала. Обрушилась большая часть Библиотеки.

Ти-Том попытался было сбить пламя, спасти Тайную книгу, но по непонятной причине ее тома стали вспыхивать сами по себе изнутри. За несколько минут весь Зал на глазах отчаявшихся детей превратился в настоящее пекло, где невозможно было дышать…

Тело Архангела поглотил огонь. Но и спасать Зал было уже слишком поздно. Он был обречен. Книге тоже предстояло погибнуть. И никто ничего не мог с этим поделать.

Тогда, взявшись за руки, чтобы придать себе храбрости, Ти-Том и Марика помчались сквозь огненную лавину к лестнице. И в конце концов им удалось-таки вырваться из полыхавшего ада.

Добравшись наконец до голубой комнаты и закрыв за собой люк, дети с плачем упали в объятия друг к другу.

Они уже удалились от дома, когда дым пожара стал виден на улице. Сестры Шиллер, жившие неподалеку, забили тревогу. Пожарные городка и полиция прибыли на место через несколько минут.

Несмотря на густое облако дыма, которое заволокло весь квартал, пожар ограничился подвалом и был быстро потушен. Конечно, Зал Книги выгорел дотла, но остальной дом, если не считать беспорядка, устроенного пожарными, особенно не пострадал.

Элиаса по-прежнему нигде не могли найти, и полиции не удалось допросить ни одного свидетеля.

Более того, опасаясь скандала, в котором могли всплыть имена – его собственное или дочери, Теодор Рифеншталь снова злоупотребил своим влиянием: добился, чтобы расследование, начатое из-за обнаружения обгорелого трупа Германа Бёзера, спустили на тормозах, ограничившись поспешным выводом о возгорании, которое некстати случилось во время рутинного патрулирования.

Томас проводил Марику через унылый городок к дому родителей, до самых кованых ворот. Оба еще были взволнованы произошедшим и пообещали друг другу об этом молчать.

– Ну, мне тоже пора, – сказал Ти-Том. – По крайней мере, нам теперь не надо опасаться Бёзера…

После чего вернулся в свое укрытие в заброшенном доме.

На обратном пути все его мысли крутились вокруг Элиаса Мудрого. Где он мог быть? И Ти-Том, интуитивно чувствуя грозившую старику опасность, по-своему молился за его спасение.

51

После нескольких дней заключения полиция объявила Элиасу, что он будет предан суду за убийство Адольфа Гитлера. Медицинская экспертиза не выявила никаких причин, которые освободили бы его от уголовной ответственности: за это преступление ему полагалась смертная казнь через повешение.

Элиас сообщил судьям, что предпочитает защищать себя сам, а потому отказывается от услуг адвоката. На самом деле старик следил за ходом событий очень отстраненно, словно уже не принадлежал к этой вселенной.

Несмотря на его категоричный отказ, прокуратура все-таки попыталась навязать ему государственного адвоката. Но Элиас заупрямился и не хотел ничего слышать. Он рассчитывал сам выступить перед правосудием того времени. Хотел обратиться к миру в последний раз.

Назначенный ему адвокат, герр Эгон Апфельманн, оказался пылким молодым человеком. Элиас упорно отвергал его помощь, и Апфельманна это глубоко огорчало. Тем не менее он потратил много времени на изучение дела и пытался переубедить строптивого клиента.

Время от времени, коротая одиночество в своем застенке, Элиас Мудрый придумывал шахматные партии против себя самого, как в свое время маленький Зоф в гетто.

Изменит ли что-нибудь преждевременная смерть Гитлера? Элиас был в этом убежден. И надеялся, что юный Зоф станет, быть может, гроссмейстером, молодым отцом счастливого семейства, окруженным любовью близких.

Апфельманн был настойчив и регулярно его навещал. Но Элиас знал, что ему грозит смерть, и у адвоката не было реальной надежды, что его клиент изменит свое мнение. На самом деле он приходил ради того, чтобы получше узнать Элиаса: он хотел понять, согреться огнем его мудрости.

Накануне процесса Апфельманн, сильно волнуясь, задал Элиасу личный вопрос:

– Неужели вы не боитесь смерти?

Элиас поднял глаза на молодого адвоката. На его губах появилась полная доброжелательности улыбка, и он спросил вполголоса:

– А вы боялись родиться?

Тот смущенно промолчал. Тогда Элиас продолжил:

– Видите ли, герр Апфельманн, я знаю, что скоро умру. Это в порядке вещей. Смерть и жизнь связаны, это пара Врат на нашем пути.

52

Человек смотрел на мир ранним утром с высоты обрыва.

Вдруг он заметил, что кто-то проскользнул сзади. Таинственный незнакомец приставил нож к его спине.

Потом подвел свою жертву к краю, лицом к бездне.

И шепнул ему в самое ухо: «Я сосчитаю до трех… и ты взлетишь».

Поначалу человек, оказавшийся в безвыходном положении, пытался протестовать, но тщетно.

Потом подумал об ужасной смерти, которая ожидала его на дне пропасти.

Но в самый миг падения пленник вдруг расправил за спиной огромные великолепные крылья.

И взлетел, как величавый Ангел, как преображенный персонаж картины Тициана.

Паря в воздухе, он обернулся, чтобы бросить последний взгляд на край обрыва, на то самое место, откуда взлетел. Но там никого не было.

Тогда Элиас очнулся от своего сна, который неотступно преследовал его по ночам в тюремной камере.

53

Уже много дней Элиас Мудрый томился в чужом, не принадлежавшем ему мире. Что же происходило у него дома, в Браунау?

Адвокат Апфельманн пришел на заседание суда, но, уважая волю Элиаса, выступать с защитной речью не стал. Старика ввели в зал суда двое охранников, оба выше него на целую голову. Пока прокурор торжественно зачитывал пункты обвинения, выдвинутого против Элиаса Эйна, предположительно австрийца по национальности, родившегося неизвестно где и когда от неизвестных родителей, старик успел рассмотреть помещение в мельчайших деталях.

Его взгляд останавливался на совершенно банальных с виду вещах, на стенах, предметах обстановки, мундирах судебных приставов… Казалось, что дни полного одиночества и полумрака сделали его совершенно безразличным.

Он думал о своем завораживающем сне. Его значение казалось ему ясным. Он должен отрешиться от мира, избавиться от страха смерти.

Хотя всю свою жизнь Элиас пытался приручить мысль о смерти. Но теперь, когда она приближалась, ему пришлось согласиться, что, несмотря на все чудеса, свидетелем которых он стал в эти последние недели, в глубине души он теперь боялся смерти больше, чем когда-либо…

Охранники усадили его на скамью подсудимых. Повернув голову, он заметил Апфельманна, робко кивнувшего ему.

Почти все остальные в зале были враждебны к убийце молодого лидера ультранационалистов. В глубине души Элиас улыбался тому, что его судит столько слепцов – за то, что он всем им спас жизнь, и даже больше чем жизнь.

Но старик сознавал, что был единственным, кто мог оценить исторические и нравственные последствия своего поступка. Впрочем, если такова воля Создателя, он готов заплатить за эту иронию судьбы, стоя перед благонамеренным судилищем.

«Они никогда не узнают! – говорил себе Элиас. – Ведь на самом деле я сражался как раз за то, чтобы им никогда не довелось это узнать».

Секретарь суда наклонился, отчего стал виден маленький столик, на котором были разложены документы и улики.

И вдруг сердце Элиаса встрепенулось. Он заметил там, среди принадлежавших ему вещей, потерянный том Великой книги. Она была здесь. Словно ждала его, чтобы снова отправиться с ним в путь.

Элиас выпрямился на скамье, чтобы лучше ее рассмотреть. Да, это точно она. Книга не светилась, ничто не позволяло догадаться о ее божественной сущности. Он возблагодарил Небеса.

Надежда вырваться из этого кошмара была не так уж призрачна, и он, не раздумывая, вскочил на ноги, чтобы преодолеть несколько метров, отделявших его от Книги. Однако публика заволновалась, видя, что обвиняемый встал, и охранники вернули его на место manu militari[13].

Судья о чем-то беседовал с прокурором и не заметил произошедшего. Только заслышав вызванный инцидентом шум, стукнул пару раз молотком, призывая публику к соблюдению порядка.

Элиас расстроился: спасительная дверь была так близка, а он не смог переступить порог. Неужели Бог играет с ним?

Неужели Он вознамерился отдать его людскому правосудию? Больше, чем когда-либо, судьба старика была в Его руках…

Он на мгновение закрыл глаза, чтобы сосредоточиться. Элиас был измучен и просил Создателя показать ему выход – каким бы тот ни оказался.

Среди присутствовавших только один человек заметил его смятение. Это был адвокат Апфельманн.

Тем временем прокурор изливал на публику бесконечный поток ужасных обвинений. Но Элиас его не слушал.

Вдруг из хаоса слов вынырнул вопрос, обращенный непосредственно к нему:

– Элиас Эйн – ваше настоящее имя?

– Да, меня действительно так зовут, – пробормотал старик после недолгого молчания.

– Элиас Эйн, признаете ли вы себя виновным в том, в чем вас обвиняют?

Элиас посмотрел на судью. Его мантия была красной: как и его должность, она напоминала о крови. Для этого человека дело было совершенно ясным: какой-то приблудный еврей убил будущее немецкой политики. И разумеется, Элиас не мог надеяться ни на благодарность, ни на понимание со стороны всех этих людей, которых он спас от величайшего зла.

– Я признаю себя виновным, Ваша честь, – объявил, вставая, Элиас ко всеобщему удивлению. – Да, я убил Адольфа Гитлера! – крикнул он, и зал заволновался еще больше. – Вы понятия не имеете, кем он мог стать, понятия не имеете, что с вами случилось бы по его вине, в какую пропасть он ввергнул бы Германию и весь мир!

Неодобрение публики усилилось. Вмешался судья, но ему было трудно восстановить спокойствие.

– Обвиняемый, сядьте!

Элиас проигнорировал приказ и вновь заговорил с пророческими нотками в голосе:

– Я согласился признать себя виновным перед всеми вами! Согласился пойти на муку ради вас! Если я и повинен в этом поступке, то совершил его лишь ради того, чтобы снять с вас вину перед судом Истории. Снять с вас вину перед миром и перед Богом за ужасы, которые этот тиран совершил бы от вашего имени!

54

Элиас вновь обрел одиночество своей темницы. После заседания суда прошло всего несколько дней. Бедняга не переставая молил Бога об освобождении.

На улицах орды националистов и тех, кто им симпатизировал, устраивали манифестации. Процесс вызвал в Германии настоящий политический кризис.

Собиравшиеся перед зданием суда красные и умеренные, принявшие сторону Элиаса, выкрикивали обращенные к нему слова благодарности. Но, не веря, что их голос будет услышан, замышляли невероятные планы его освобождения.

Вечером тюремный надзиратель сообщил Элиасу через «глазок» его камеры, что к нему пришли. Тот удивился, поскольку час был необычным.

Войдя в тесное сырое помещение, герр Апфельманн казался особенно нервным, даже пот выступил на его лбу. Выдохнув, он сказал:

– Герр Эйн, вы отказались от моей помощи в качестве адвоката… Но я хотел бы выразить вам сочувствие, невзирая на то, что сделало вас преступником. И прошу вас еще раз: позвольте мне быть вам полезным.

Сердце Апфельманна стучало очень сильно, он что-то скрывал.

– Господин адвокат, – ответил Элиас, глядя на него с участием, – вы были очень терпеливы со мной. Но я повторяю еще раз: вы ничем не можете мне помочь…

– Даже вручив вам это? – прервал его Апфельманн.

И он достал из портфеля потерянный том священной Книги.

– Я наблюдал за вами на заседании суда, когда вы заметили ее на столе с уликами: казалось, она так важна для вас. Вот я и стянул ее сегодня под вечер из судейской канцелярии! Думаю, что раньше завтрашнего дня ее никто не хватится. Пришлось действовать быстро и «подмазать» надзирателей, чтобы не задавали вопросов.

Апфельманн задумчиво посмотрел на книгу, которую бережно держал в руках. Потом продолжил:

– Я попытался ее читать, но ничего не понял…

Хотя Апфельманн рисковал ради него жизнью, Элиас уже перестал слушать адвоката – его глаза были прикованы к Книге. Все его существо вновь исполнилось надежды. Это молчание смутило молодого человека.

Потом Элиас медленно заговорил:

– Это Он послал вас. Спасибо, герр Апфельманн, вы – Мудрец, искупающий грехи века сего.

Элиас смотрел на переплет Книги, но тот не светился. Потом в знак дружбы положил руку на плечо адвоката и сказал доверительно:

– Друг мой, я никогда не смогу отблагодарить вас.

Адвокат наконец вручил Элиасу Книгу, и та сразу же начала излучать знакомое ему нежное тепло. Мгновение Элиас колебался: не поведать ли адвокату свою тайну? Но вдруг спохватился – с какой стати?

И бережно положил Книгу рядом с собой.

Апфельманн спросил:

– Вы ее не откроете?

– Не сейчас, – ответил Элиас.

– Похоже, она очень важна для вас…

– Так и есть, дорогой господин адвокат. Эта книга – самое ценное, что есть на свете.

– Правда? Быть может, потому-то полиция так ею заинтересовалась. Книгу приобщили к уликам совсем недавно.

Дверь камеры скрипнула, и появилась массивная фигура надзирателя.

– Можно вас на пару слов? – сказал тюремщик, подзывая Апфельманна знаком, но оставаясь в дверях.

Апфельманн подошел.

– Не стоило бы вам тут задерживаться, господин адвокат, – шепнул надзиратель. – В такое время вы вообще не имеете права тут быть. Мы с напарником здорово рискуем. Наказать могут… Вы же понимаете, мы не хотим неприятностей.

– Не беспокойтесь, – ответил Апфельманн, скрывая свою нервозность, – все будет хорошо. Я скоро закончу. Позову вас через минуту.

Тот ворча закрыл дверь. Обернувшись, адвокат был внезапно ослеплен яркой вспышкой золотистого света. И услышал, как в камере тихо, словно эхо, прозвучало: «Спасибо». Книга закрылась. Элиас исчез.

Финал

Когда Элиас очнулся ото сна, все его затекшее тело ломило. Он сидел в гостиной, лицом к старинной шахматной доске Зофа. Во дворе лаяла собака. Элиас был грязен, лицо покрывала многодневная щетина. Но кошмар наконец закончился: он довел миссию до конца и теперь испытывал огромное облегчение.

Его удивили запах гари и страшный беспорядок в доме. Конечно, Польстериха давно перестала тут убирать, а он отсутствовал некоторое время. Но кроме этих мелких неприятностей ничего не случилось – дом был цел. Поэтому он решил, что запах доносится откуда-то снаружи.

Открыв окно, он поразился яркой голубизне неба. День выдался великолепный. Вдалеке на дороге дети играли с красным мячом. Возвращались прекрасные дни, а вместе с ними начиналось и возрождение. У Элиаса Мудрого было легко на сердце, поскольку мир в его глазах вновь обрел гармонию.

Он бросил последний взгляд на шахматную доску, инкрустированную мрамором и черным деревом, стоявшую на прямоугольном столе в гостиной.

Вид этой «исправленной вселенной», которая наконец-то оказалась в мире сама с собой, так его утешил, что он отогнал от себя былые сожаления. Он был готов полюбить эту новую эру в оставшиеся ему дни.

И возвел глаза к небесной лазури, чтобы воздать хвалу Богу и воле Его.

Потом, вернувшись в свою комнату, заметил, что его обычно безупречно развешенные и разложенные вещи кем-то обысканы. Все деньги, которые он прятал в платяном шкафу, исчезли. Наверняка мелкие воришки. В конце концов, это объясняло беспорядок в доме. «Ну и на здоровье!» – подумал он.

Облик этого мира убедил его без всяких доказательств: атмосфера радикально изменилась, начался новый отсчет времени. Это казалось ему очевидным, лежало на поверхности.

Старик сел в «ушастое» кресло в маленькой гостиной. Он был горд, что именно ему выпала миссия исправления. Хотелось только поскорее обнаружить ее благотворные последствия.

Тут он заметил почту, скопившуюся на пороге, и, подобрав объемистую пачку, обнаружил два письма из Вены.

Он предчувствовал, что в его жизни случилось какое-то счастливое событие… но не смел надеяться.

И вдруг его сердце подпрыгнуло от радости: это писала его сестра Елена! Она просила приехать к ней в Вену, потому что дети и внуки постоянно требовали своего старого дядюшку Элиаса.

– Дядюшка Элиас! – воскликнул он. – Как же чудесно!

Реальность и в самом деле изменилась. Но он пришел в полный восторг, ознакомившись со вторым письмом. Оно было подписано рукой некоего Губерта Эйна (Элиас не очень хорошо представлял, кто это такой), и в нем говорилось следующее:

Вена. 24 октября.

Дорогой кузен!

Мы с Эвелин не понимаем, как и вся наша семья, почему ты решил обосноваться в этом захолустном городишке, вдали от родных. Нам так тебя не хватает. Хотелось бы убедиться, что у тебя все хорошо, потому что ты уже давно не отвечаешь на наши письма. Мы бы все очень хотели, чтобы ты написал о себе.

Как тебе известно, Эйны всегда были очень дружны, даже в трудные времена. Вот почему мне важно знать, что ты ни в чем не нуждаешься и нашел в Браунау то, за чем туда поехал.

Мы не теряем надежды, что ты снова переберешься в Вену. Больше чем когда-либо я хочу, чтобы семья осталась единой. Мы рассчитываем на тебя.

Твой верный кузен

Губерт Эйн.

Так Элиас узнал, что обрел семью и перестал быть одиноким.

После всех потрясений, которые он испытал в последнее время, это было, без всякого сомнения, самым сильным. Сейчас ему казалось, что он уже почти знает своего кузена. В памяти постепенно всплыло лицо дорогого Губерта. А также лица племянников, племянниц, кузенов и внучатых племянников – они появлялись как воспоминания, поднимались на поверхность словно после долгой амнезии.

Но Элиас оставался обладателем обеих Историй.

«У меня есть семья!» – подумал он.

Эта новость наполнила его огромной радостью. Во дворе снова залаяла собака. На обороте конверта он нашел обратный адрес: Губерт и Эвелин Эйны, Шенбургштрассе, 72, Вена.

Ему сразу же захотелось поехать к ним, познакомиться. Порадоваться вместе с ними.

Надо сегодня же отправиться в Вену.

Он поднялся в свою комнату. Ноги несли его, как в двадцать лет. Вена была всего в пяти-шести часах езды, и поезда отправлялись туда каждые два часа. Послышались три глухих удара – в дверь стучали.

Жизнь Элиаса обрела полноту; его счастье достигло высшей точки. Он весело направился в ванную и принял душ. Обилие воды на теле воспринималось им как обряд очищения. Он посмотрел в зеркало и побрился. Собственное лицо, хотя и похудевшее, ему понравилось. Он стал новым человеком. Во дворе опять раздался лай. Несмотря на физическую усталость, от его облика исходило ощущение полноты бытия.

Элиас быстро оделся. Спустился по лестнице с маленьким чемоданчиком в руке и оказался перед входной дверью.

Раздались три новых оглушительных удара: «Бум! Бум! Бум!» Грохот был дьявольский. Элиас замер.

* * *

Удары были так сильны, что дверь грозила слететь с петель. Доносившиеся снаружи крики смешивались с лаем собак. Элиас разобрал, что люди, ломившиеся в дверь, орали с сильным немецким акцентом.

Его кровь застыла в жилах.

«Бум!» Элиас почувствовал, как его пробрал жуткий, отвратительный страх.

– Raus! Raus sofort! Türe auf, Jude![14]

Наконец дверь уступила и тяжко упала на пол.

На дрожащего старика набросились две служебные собаки, но были резко остановлены толстыми кожаными поводками, щелкнувшими, как бичи.

В прихожей появились три колосса в темной униформе. Офицеры. Воротники их кителей украшало странное изображение черепа.

– Элиас Эйн? Это вы? – бросил один из них.

Элиас кивнул, словно призрак.

И офицеры увели его с собой. Никто о нем больше не слышал…

Эпилог

Обыватели Браунау видели, как офицеры с железными крестами, «Ангелы смерти», как их называли, забрали старого Элиаса. Но никто не знал, куда они уводили всех этих вырванных из жизни евреев. А также противников режима, инородцев, гомосексуалистов, инвалидов, цыган…

Ходили слухи, что у «Ангелов смерти» есть главарь, почитаемый всеми и не терпевший никакой критики. Кое-кто утверждал, что они собирают отовсюду всех этих отщепенцев, чтобы те собственным трудом способствовали процветанию Нации, но другие шептались, что их отправляют на верную смерть.

В городке некоторые осмеливались говорить, что происходящее – чудовищно, что никогда на памяти людской современная и цивилизованная нация не умудрялась зайти так далеко в порабощении стольких людей.

Но потом жители страны, совершенно озлобленные промывкой мозгов и нуждой, стали доносить на инородцев, на несогласных и тех, кто «отклонялся от нормы». Так повелось по всей стране, а вскоре и по всей Европе.

Стали с самого рождения производить отбор детей, бросая слабых собакам, а наиболее подходящих доверяли кормилицам, и уж те давали им совершенное воспитание, целиком направленное на службу Нации.

Что касается Ти-Тома, то ему в конце концов повезло: после пожара его, благодаря помощи Фукса, спрятала у себя одна семья из местных. Но его все еще разыскивали, потому что он не был похож на австрийского ребенка, наверняка из-за своего происхождения.

Решив доставить мальчугану удовольствие, приютившие его праведники как-то раз угостили его шоколадным трюфелем, из тех, что продавались в магазине Крюгеров. Ти-Тому сразу вспомнилось лицо Элиаса Эйна. Им овладела глубокая печаль, потому что, представив старого Мудреца, он понял, что никогда его не увидит.

Благодаря посредничеству Фукса Ти-Том с Марикой еще смогли обменяться несколькими письмами. Быть может, эти двое и встретятся когда-нибудь, если только судьба и политика не решат иначе.

Ти-Том молился, чтобы все это поскорее кончилось. Но главное, его мучил вопрос: когда же это все началось? Иногда ему казалось, что в его памяти хранилась и какая-то другая История, но где-то среди самых отдаленных воспоминаний.

Теперь он ее забыл, как забыли и все мы.

Он узнал, что борьба, которой мужественно отдалась страна, продлится не дольше, чем Власть, собиравшаяся быстро разделаться со своими внешними врагами. И что тогда наступит тысяча лет счастья…

Ти-Том в своем тайнике ждал освобождения. Молился, чтобы самолеты, летавшие над его головой, разбомбили в пух и прах этот катившийся к гибели мир насилия.

Война наверняка кончится, и Ти-Том, был решительно настроен выжить и высоко нести знамя Жизни. А поскольку Фукс месяцами видел, как он растет, до него дошло, что Ти-Том – носитель надежды. И даже больше – этот мальчик был обещанием.

* * *

Дом Элиаса Мудрого снесли до основания вскоре после его ареста. Тайком побывав среди руин, Ти-Том обнаружил старые письма Элиаса от его венской семьи. Она тоже больше не подавала признаков жизни. Должно быть, ее члены либо бежали, либо были арестованы.

На земле среди обломков он нашел и записную книжку Элиаса, в которой тот написал: «Я не знаю, со мной Бог или нет, но со мной моя вера. Скоро я вычеркну все это из Истории. Это миссия, которой я облечен. Мир снова обретет свою чистоту и невинность. И забудет».

Еще Ти-Том извлек из мусора старинную музыкальную шкатулку своего старого наставника и книгу из его библиотеки.

Музыкальная шкатулка, чье содержимое навсегда исчезло в пожаре, уцелела и все еще наигрывала свою коротенькую мелодию. Она стала чем-то вроде наследия, завещанного Элиасом Ти-Тому. Мальчик сохранит ее на долгие годы.

Что касается чудом сохранившегося текста, то это был «Архипелаг Гулаг».

Позже Томас подчеркнет там фразу, которая, по какой-то странной причине, запечатлеется в его мозгу:

«…Где-то есть черные люди, злокозненно творящие черные дела, и надо только отличить их от остальных и уничтожить. Но линия, разделяющая добро и зло, пересекает сердце каждого человека. И кто уничтожит кусок своего сердца?..»

Я закрываю глаза, и мой ум по-прежнему терзает одно и то же: стук идущих по рельсам поездов, бесконечные составы из товарных вагонов, холод, зимние снега Польши и Венгрии, первый камень, упавший в бездонный колодец забвения.

Списки противников режима, цыган, гомосексуалистов, участников Сопротивления… Красные плакаты[15]. Доносы. Взгляд отца на своего ребенка, которого он держит на руках, стоя перед расстрельным взводом. Его перст, воздетый к Небесам. Этот звон в моей голове.

Я умру. И из моего тела выскользнет обитавшая во мне душа и будет вечно заклинать людей, чтобы они ничего не забывали из того, на что способны.

Приближается день, когда все затеряется в огромном и необитаемом лабиринте Архива.

Это в порядке вещей.

Где же будем мы, когда победит то утро, такое же, как и другие, но в котором дети наших детей уже не будут помнить – по нашей вине? Ведь рано или поздно этот момент коварно проникнет в жизнь.

И в тот день, в тот самый день, последнее, что останется от меня, будет блуждать по белым пляжам Нормандии, чтобы вспоминать, чтобы слушать тоскливую песнь чаек и шум прибоя на пустынном холодном песке.

В честь Дино Буццати и его новеллы «Бедный ребенок!» из сборника «Коломбр».

В память 21 апреля 2002 года[16].

Примечания

1

Rex – царь, владыка, король (лат.).

2

«Окончательное решение еврейского вопроса» – политика правительства Третьего рейха в отношении евреев. Под этим подразумевалось массовое уничтожение еврейского населения Европы.

3

Произведение Стефана Цвейга.

4

От латинского tremendus — страшный, ужасный, приводящий в трепет.

5

Особый перевалочный пункт в гетто, где происходила сортировка узников и отправка в лагеря смерти.

6

Суп с манными клецками – австрийское национальное блюдо.

7

От Böse (нем.) – «злой, сердитый»; также «злой дух, дьявол».

8

Величие, великолепие, святость (лат.).

9

Выступление Гитлера (нем.).

10

DАР – Немецкая рабочая партия (НРП).

11

Здесь: «Стой!» (нем.)

12

NSDAP – Национал-социалистическая немецкая рабочая партия (НСДРП).

13

Досл.: «вооруженной рукой», то есть насильно (лат.).

14

«Выходи! Немедленно выходи! Открой дверь, еврей!» (нем.)

15

Красный плакат – знаменитый пропагандистский плакат, выпущенный немецкой администрацией и вишистским правительством весной 1944 года в оккупированном Париже; дискредитировал участников Сопротивления.

16

21 апреля 2002 года Жан-Мари Ле Пен, основатель крайне правого «Национального фронта», добился самого ошеломляющего успеха за всю свою карьеру – совершенно неожиданно прорвался во второй тур президентских выборов вместе с действующим президентом Жаком Шираком. Для Франции это было потрясением.

Content

Грегори Самак
Тайная книга

1

I Rex

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

II Tremendae

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

III Majestatis

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

Финал

Эпилог

Примечания