Евгений Поляков

No problem

Евгений Поляков родился 26.04.1964 в г. Ростове-на-Дону. Окончил Московский институт электронного машиностроения. Работал преподавателем в институте, различных IТ-компаниях г. Москвы.

Автор восьми изданных книг по программированию. В 2013 году в серии «Виктор Ерофеев представляет автора» вышла его дебютная книга беллетризованных воспоминаний об армейской службе офицером сразу после окончания института: «Двухгодичник. Сказки про Красную армию». Книга была выдвинута на международную Лондонскую премию Интернационального союза писателей.

No problem

Бизнес-ланч приятно оттягивал желудок, вызывая чувство сытости. Походка стала более плавная и размеренная, как в замедленной съемке. Ноги несли нас на работу, куда не очень-то и хотелось, но надо… Начальство ждет, когда же я все-таки свой код для открытого портала допишу. Все мозги вынесло. Надо… будь он, этот код, неладен. Но не выходит пока каменный цветочек. Последние спокойные пять минут перед войной с компьютером, истериками руководства и общения с тупыми постановщиками. Рука полезла в карман. Ба, да у меня же сигареты заканчиваются. До вечера точно не дотяну. Есть, получается, повод еще минут на десять оттянуть приход на галеры. Значит, тут на повороте с коллегами и расстанемся, временно. А мне путь через дорогу, в магазинчик «Всё для всех».

Первая машина на зебре меня пропустила, а вторая… нет. Когда стал обходить притормозивший передо мной автомобиль, то слева от него выскочил еще один. Послышался зубодробильный скрежет тормозов, и я оказался на капоте, продавив до трещин лобовое стекло. Казалось, я еще целую вечность ехал на этом самом капоте и строго по встречке. Краем глаза увидел, что с меня слетели обе туфли. Откуда-то вспомнил, как говорили, что если при аварии слетает обувь, то это уже все… Неужели и со мной это самое уже все? Как же плечо болит. Наверно, перелом. Что там, ключица вроде. Вот и мои сослуживцы, с которыми только что обедали, подбежали. Аеха одну туфлю несет, а вторая где? Я стал медленно сползать с капота. Из кабины наконец-то вылезла какая-то ссыкуха. Небось, папик ей машину вместе с правами купил. Я стал медленно проваливаться в какое-то небытие…

* * *

– Расскажите, пожалуйста, поподробней про своего отца.

– А что рассказать-то?

– Да все, что вспомните.

– Хорошо. Ну, в этом году ему пятьдесят стукнет. Работает программистом. С мамой они два года назад как разошлись. Она в последнее время все больше по ближнему зарубежью работала. В командировках, как минимум, на полгода. Это где-то уже лет пять так тянулось. Ну, отец терпел-терпел, а потом все-таки оформили развод. Я тоже далеко. У меня в Голландии своя фирма. В России максимум пару раз в году бываю. Вот и волнуюсь за отца.

– А что вас, собственно, волнует?

– Ну, он сейчас один живет, с котом. Ну, не в том смысле, что живет… Ну, вы меня поняли?

– Да-да, конечно.

– Я ему предлагал, давай ко мне перебирайся. Все документы выправим. Внучку будешь воспитывать. Захочешь, и работу тебе найдем, как язык подучишь. Да я мог бы вообще под него фирму создать, пусть даже прибыли не приносит, но он хотя бы при деле будет. А он ни в какую. Здесь хочу помереть, говорит. За ним бы присмотр какой-нибудь женский организовать. Домоправительницу что ли. Только вот как? Он после развода дам на дух не переносит. Часто повторяет: «Бабы дуры, не потому что дуры, а потому что бабы». Да и человечество в целом тоже не шибко жалует. На этот счет у него другое высказывание имеется: «Наша ветвь цивилизации – тупиковая на древе жизни вселенной», а еще: «Остановите планету, я сойду». Хотя это вроде из Маяковского цитата. Ходит практически всегда в одном свитере, я его из Норвегии ему привез. Серый такой, грубой вязки. Даже не знаю, когда он его стирает. Пока бабушка жива была, она его раз в две недели с трудовым десантом навещала. Да вот уж полтора года как ее нет.

– Да… и на фотографии он, видимо, как раз в этом вашем сером свитере. Вот только борода лопатой и космы сзади как-то не очень с образом вяжутся. Ему бы рясу (хе-хе), посох и крест в полпуда на пузо – вылитый батюшка. А с религией у него какие отношения?

– Так трудно сказать. Но официальных догматов и канонов он никаких не придерживается. Во что-то он, похоже, все-таки верит. Только вот во что? Раньше, когда мы с ним ближе общались, то он одно время синтоизмом увлекался, затем буддизмом. Но это, как мне кажется, дальше увлечений не шло. Крест нательный он наш, православный, носит. Его папе еще бабушка вешала. А борода и хвост сзади – так это он бриться и стричься очень не любит. Как после института с военных сборов вернулся, так лицо начисто никогда и не брил.

– Понятно. А по работе у него как? Есть проблемы?

– Ну, у кого их нет? Но так, если в целом, то нормально. В фирме своей он на хорошем счету. Уже больше десяти лет там трудится. Деньги исправно платят, свой стольник он имеет. Когда я еще студентом был, то па-а меня в свою тогдашнюю контору на подхват взял. Так что я с ним даже какое-то время вместе поработал. У него с тех еще времен на столе блокнот лежит из магазина приколов, в виде истории болезни. Там на обложке здоровенный такой штамп наискось, с диагнозом «гениальность». Да он себя на полном серьезе таковым считает. Хотя если уж объективно… то какой он гениальный? Талантливый? Может быть… но не гениальный. Даже я себя таким не считаю. Хотя мог бы. Па-а, конечно, хороший программист, дотошный, но очень уж разбрасывающийся. Может по несколько дней какую-нибудь второстепенную кнопочку на форме вылизывать, когда все приложение целиком вообще не дышит. Да и код па-а такой, обычно, пишет, что без своего создателя тот не работает. Надо бывает программу его на другой сервер перенести, а па-а, к примеру, в этот момент в офисе нет. Так и не переносят, ждут, пока он появится. Вот где-то так, если про работу.

– А интересы какие у него еще, помимо службы? На что деньги тратит?

– У него последние годы исключительно один интерес. Это, конечно, если кота не считать. Продукция компании Apple. Как только новая версия каких-нибудь: IPhone, IPad, Apple-TV или тайм-капсулы появится, так он их сразу и заказывает. Частенько и через меня, у нас в Европе их продажи, обычно, раньше стартуют. Только деньги всегда сам платит. Даже в долг у меня никогда не берет. А так как Apple свои гаджеты новые, как пирожки горячие, на рынок выбрасывает, то и стольника папиного не всегда на все остальное хватает. У него вся антресоль старьем от этой «фруктовой компании» забита. А выбросить ничего не дает, что ты. Да и критического, даже если объективно, про Apple ему лучше ничего не говорить. Иначе в хорошем настроении (которое у па-а теперь редко бывает) получишь: «Нам, воинам света, нет необходимости доказывать свою правоту», а в плохом – даже думать не хочется. Внучку, конечно, еще очень любит. Когда приезжает, то всегда подарки ей привозит и не дешевые. Но приезжает-то редко, впрочем, как и я к нему, не чаще пары раз в год. А так, обычно, по Скайпу общаемся. Ну и, опять же, кота отец обожает. А кого еще-то остается?

– А с алкоголем у него как?

– Сейчас вроде тоже нормально. Раньше, бывало, он мог и много на грудь принять. Иногда и чудил после того. Помню как-то под Новый год, когда мы еще все вместе жили, на бровях домой пришел и с ухом окровавленным. Утром на расспросы рассказал, что хотел себе пирсинг сделать, но ничего под рукой кроме степлера не оказалось. В другой раз в кафе за официанткой погнался, так что ей в туалете прятаться пришлось. Чем уж она ему так не угодила? Говорил, что нахамила. Еще раньше па-а бывало, как выпьет, то часто душой компании становился. Мама тогда в шутку изредка цитировала из «Короли и капуста» жену будущего диктатора банановой республики. Когда та, если муж домой грустный приходил, то его прогоняла со словами: «Уходи и возвращайся домой пьяный, когда ты пьяный, то веселый». Ну, а когда он один жить стал, то бабуля очень боялась, как бы па-а не спился. Но, похоже, это уже все в прошлом. Ему недавно диабет второй степени поставили. Там пить вообще нельзя. Он, конечно, не всем рекомендациям следует, но норму свою значительно снизил.

– Хорошо, какое-то представление о вашем отце я составил. Беру тайм-аут на пару недель.

– Шансы-то имеются?

– Шансы есть всегда. Обеспечение, правда, не всегда под них не находится.

– На этот счет можете не волноваться. Мы же с вами уже работали.

– Хорошо, тогда будем попробовать. Кстати, а как вашего па-а по имени-отчеству звать-величать? Вы же Сергей Дмитриевич. Значит он Дмитрий?

– Да, только он любит, когда его Митей кличут, а не Дмитрием. А отчество – Алексеевич, он его, правда, тоже не очень жалует.

* * *

В палате еще пятеро таких же переломанных горемык. Врач сказал, что мне здесь как минимум два месяца куковать, пока все не срастется, и домой станет можно. Кто же кота-то кормить будет? Сын только завтра прилететь обещал. Ладно, за три дня Тимофей не окочурится. Я когда в тот день уходил, ему полную миску корма насыпал.

А он морду воротил. Не было, видишь ли, его любимого «Роял конин» в магазине, пришлось «Вискас» взять. Ничего, голод не тетка. Съест. Может мужиков с фирмы попросить, чтоб ко мне домой съездили, Тимоху покормили? В палату зашла медсестра, поменять капельницу и, уходя, сказала, что ко мне посетитель. На ловца и зверь бежит.

Вместо ожидаемых мужиков с работы, в палату вошла какая-то девица и назвала мою фамилию. Может, следователь? Я же теперь – жертва ДТП, но я ошибался. Это оказалась та самая дура, что меня на зебре сбила.

– Дмитрий Алексеевич, я вот пришла извиниться перед вами и узнать, чем я могу вам помочь. Простите меня, пожалуйста. Я виновата. Я машину только полгода вожу. Все, что надо для лечения, и моральный ущерб я оплачу. Может, вас в другую клинику перевести, более хорошую? У меня знакомые есть.

«Ага, конечно, пришла бы ты, если б тебе за меня срок реальный не светил», – подумал Дмитрий Алексеевич, но сказал:

– Спасибо, мне ничего не надо.

– Может, лекарства какие-нибудь все-таки нужны или еще что-то? Я вот вам фруктов принесла. Вам апельсины можно? Тут еще пирожки с мясом и капустой.

Понравится, я в следующий раз со смородиной принесу.

«Господи, какая же ты назойливая. Шла бы ты уже домой, девочка».

– Спа-си-бо. Мне ни-че-го не на-до.

– Я, конечно, все понимаю. Я ведь причина вашего теперешнего положения. Но я, поверьте, от чистого сердца помощь предлагаю.

«Точно, от чистого. Когда ты его, сердце-то свое, мыла в последний раз?»

– Еще раз повторяю, мне ничего не надо. Спасибо.

– Ну, пожалуйста, не гоните меня. Может, вам по дому что-то сделать надо? Ну, там цветы, например, полить?

«Точно, полы еще помой и мусор вынеси», – подумать-то подумал, а язык непонятно с чего выдал совсем другое:

– Кота моего покормить не желаете?

– Конечно-конечно. Могу сразу от вас и поехать. Вы не подумайте, я не какая-то там… аферистка. Вот мой паспорт, а права я вообще могу вам оставить. Я после того случая решила машину вообще продать. Не мое это, похоже. Так что права мне больше не нужны.

«Черт же меня дернул. С какого вообще бабая. Взять-то у меня дома, конечно, особо нечего. IPad, правда, совсем новый, даже пленку защитную наклеить не успел, а так… такой срач. Даже не помню, когда пылесосил последний раз. Но слово, блин, не воробей».

– Да это я так, к слову. Не надо никуда ехать.

– Вы не стесняйтесь, я действительно могу прямо сейчас и поехать. Кот же у вас есть?

– Есть.

– Вот видите. Совершенно не хочу, чтобы из-за меня еще кто-нибудь пострадал, я тогда себе этого никогда не прощу.

«Что же, блин, делать? А почему бы и нет? Она реально виновата, пусть искупает».

– Хорошо… Ключи в тумбочке, адрес… Кота Тимофей зовут, вы ему «Роял конин» купите, он очень консервы с рыбой уважает.

Блин, блин, блин, как же это все не так произошло. Да ладно, чего уж такого особенного.

Как ее, кстати, зовут? Она вначале представлялась, но не запомнил. А, вон ее права на тумбочке лежат.

– Петь, не в службу, а в дружбу, подай, пожалуйста, с тумбочки права дамочки той… Ага, спасибо.

Значит, зовут ее Елена Викторовна Берендеева, семьдесят девятого года рождения. Получается ей тридцать три, возраст Христа. Хотя она скорее по половой принадлежности на Богоматерь тянет. Тьфу на меня.

* * *

– Лен, ну ты же в школе в драмкружке занималась, что, неужели не сможешь сыграть какую-то блондинку? Чего тут сложного?

– А зачем?

– Как зачем? У тебя что, работа есть? Ты из-за своего правдолюбия опять у разбитого корыта оказалась. А по ипотеке платить надо, чтобы на улице не оказаться. Ты же этого не хочешь?

– Нет, конечно. Только не нравится мне это все. Ты же знаешь, я и врать-то не умею. Расколют меня сразу.

– Ну почему же? Я вот тебя в роли Снежной королевы помню. Это, кажется, в девятом классе было? Очень, знаешь, убедительно. Я тогда даже совершенно забыла, что королева эта – Ленка, с которой я с первого класса за одной партой сидела. Получилось же тогда, почему сейчас не получится? Да и деньги живые и очень неплохие. На полгода ты точно проблему эту закроешь. А там еще что-нибудь тебе подберем. Давай, а? Потом, тебя же никто не заставляет с ним детей крестить или в постель ложиться (он сейчас после аварии и не сможет поди). А правда…, кому она нужна правда эта? Вот не искала б ты ее, может, так и жила с Коленькой своим.

– А смысл? Ради чего? Детей нет, уважения, с его стороны, тоже никакого. Только сплошные упреки: и готовить из полуфабрикатов не правильно, и «здесь пылью пахнет», это после того как я всю квартиру полдня драила. Да ну его… А когда еще узнала, что у него другая есть, так тут сразу все словно и оборвалось.

– Вот я и говорю, что у разбитого корыта ты, Ленка: работы нет, мужа нет, детей нет, квартира в ипотеке, на которую денег тоже нет, и уже далеко не девочка.

– Все у меня еще будет, вот увидишь.

* * *

А пирожки-то со смородиной очень даже так ничего себе, вкусные оказались. Да и с капустой и чем там еще в прошлый раз были, тоже недурственные. То есть и ко мне, оказывается, путь через желудок лежит. А думал, что уж я-то особенный, и меня на такое не купишь. Да и кто ж меня покупает-то. Фантазии одни. Опа, почта бибикнула. Кто там? Ле-е-на! Говорил же ей, давай по Скайпу общаться, а она нет, написала: «… телефон, пусть даже и видео, по-моему, совсем не помогает в человеческом общении. Конечно, с его помощью можно быстро и комфортно решить многие проблемы по работе и жизни, поделиться информацией, получить ответ на свой вопрос, но… но настроить другого человека на твою волну он не может. Это по силам только письму.

Лишь наедине с собой, никуда не спеша, ты можешь выплеснуть на лист бумаги или экран монитора все, что тебя мучит, донести до другого человека свои эмоции, чувства, сокровенные желания, признаться в любви, наконец. Тебя ничто не сдерживает, ты не видишь глаза собеседника, и страх не сковывает твой язык, намертво припечатывая его к небу. Когда ты пишешь, ты равен Богу. Как же я радовалась, когда вместе с интернетом в нашу жизнь снова вернулось письмо. Его электронность мало что в нем поменяла, исключая лишь скорость доставки. Но ты так же часами, а то днями можешь ждать именно свое письмо. С надеждой включать компьютер, заходить в почту…»

Да, может и вправду, в этом что-то есть. Хотя я почту никогда так раньше не ждал. Что мне могло прийти? Сообщения об ошибках, новое задание от дебильных постановщиков. Это б лучше вообще не приходило. Помню на работе с утра почтовый ящик, если не со страхом открывал, то, по крайней мере, чуть ли не заклиная, чтобы он хоть сегодня пустой оказалась. Редко это обычно случалось. А с сыном и внучкой, тут уж Скайп. Какие-такие им особенные признания в любви, все ж на лицах написано. А равен Богу, это я только когда код пишу. Там я и Бог, и Дьявол, все в одном лице. Как ухожу в тот мир, так сюда и не хочется возвращаться. Ладно… что же там Лена сегодня написала?

«Здравствуйте, Дмитрий Алексеевич.

В первых строках своего письма:-) хочу рассказать о Тимофее. Я только что с Вашей квартиры вернулась. Тимофей жив, здоров, бодр, чего и Вам желает.;-) Консервы конские (простите, «Роял конин»:-) с тунцом очень ему по вкусу пришлись. Он их практически при мне все и оприходовал. До кучи еще прикупила сухой корм от «Пурина», высыпала в миску, думаю, его он тоже съест попозже, на десерт, так сказать.:-)

А у Вас какие пожелания насчет того, чем разбавить Ваш скудный больничный рацион? Заявки принимаются исключительно до 16:00, затем я в магазин, а оттуда уже к Вам. На самый крайний случай, если Вы до четырех не определитесь со своими пожеланиями, то можете воспользоваться так любимым Вами телефоном. Если забыли, то мой номер 8-916-ХХХ-ХХ-ХХ.

До встречи.;-)»

* * *

– Да вы что там с дуба рухнули что ли? Как вам вообще в голову могло прийти отца моего машиной сбивать? Я вам за это точно ничего платить не буду. Еще и в суд подам.

– Подождите-подождите, давайте успокоимся.

– Какое успокоимся…

– Во-первых, я вам после аварии несколько раз звонил. Вы не брали трубку или были недоступны. Посмотрите в неотвеченных вызовах, там мой номер однозначно должен быть. Во-вторых, вы же знаете, девиз нашего агентства «No problem» – «решим любые проблемы клиента, исключая криминал». Мы никогда эту грань не переходили. И в этот раз все так же было. Пока мы сценарий разрабатывали, вмешался случай. Лена не сбивала вашего отца. Просто когда все это случилось, мы решили обыграть обстоятельства в свою пользу.

– Как не сбивала? А протоколы в ГАИ? Я их сам видел.

– В ГИБДД. Там все схвачено, протоколы мы подменили.

– А что вы еще подменили? Где, вообще, правда, где ложь? Я уже ничего не понимаю.

– Вы должны нам верить. Мы же уже решали ваши проблемы и удачно.

– Ладно, только теперь вы уж, пожалуйста, все свои шаги сначала со мной согласовывайте, па-а то ведь у меня один.

– Хорошо-хорошо, договорились.

* * *

«Елена, Лена, Еленуча, Ленка, черт возьми!!!

Вы, ты, вы (блин, блин, блин) влюбляешь меня в себя. Я это написал? Да, написал. Я влюбляюсь в тебя, в твои письма, я жду твоих приходов наяву и по почте. Я по сто раз перечитываю твои слова. Ищу в них скрытый смысл. Представляю, как ты их писала. Иногда я вижу тебя на диване (интересно, а диван у тебя есть?) с ноутбуком и подогнутыми под себя ногами. В другой раз мне кажется, что ты пишешь сидя за столом, с абсолютно прямой спиной, по которой можно выравнивать линейки. Что это? Наваждение? Откуда ты? Что со мной?

Зачем тебе такой старый, седой мизантроп, переломанный еще к тому же? Беги, пожалуйста. Иначе… черт его знает, что будет иначе. Я же почти на двадцать лет тебя старше. Ты еще найдешь себе достойного молодого мужчину, который будет тебя любить. Ты заслужила этого.

Нет, пожалуйста, сегодня приди, а беги завтра. Что я пишу? Неужели я это отправлю?

Не бойся, ничего ни в каком случае не будет. Я справлюсь с любым раскладом и любой приму.

И еще, знаешь, в до твою эру, когда мне было очень плохо, я убегал в свой мир. Мир программного кода, там я был Царь и Бог, я мог часами наводить красоту на стройные, абсолютно детерминированные конструкции операторов, подпрограмм, классов и методов. Строить из них такие узоры, какие даже в голову не могли прийти создателям этих языков программирования. Восхищаться надежностью одних структур и в Бога душу мать ругать другие. Слушать, что мне эти операторы скажут или попросят… А сейчас меня этот мир не пускает… Я, конечно, могу еще программировать, но и только. Нет уже того восторга. Гляжу в код, и вижу только набор определенных инструкций, которые компьютер всего лишь должен выполнить…

Извини, и спасибо тебе за все».

* * *

«Дмитр (нет) Дима!

Давай или все-таки давайте? – не будем спешить. Вы меня абсолютно не знаете. Вы меня выдумали, а потом в эту выдуманную и влюбились. Но я ведь невыдуманная, я живая, и очень боюсь, что совсем не такая, как ты нарисовал. Мысли разбегаются, остались одни буковки.

Но… но, если быть честной, то мне (черт возьми) очень приятен вот этот всплеск эмоций в мой адрес.

А на счет прийти/не прийти, тут можете не сомневаться. Как же я могу бросить «старого, седого мизантропа, к тому же и переломанного».

До встречи, Митя.

P.S. и наша разница в возрасте не двадцать, а всего лишь шестнадцать лет. Кстати, напоминать девушке о ее возрасте очень даже нетактично.

* * *

– С-е-е-е-р-е-г-а-а!!!

– Па-а, ты чего? Побрился что ли?

– И не только побрился, но еще и постригся. На, посмотри. Но это все ерунда. С-е-е-е-р-е-г-а-а, можешь себя, меня, кого там еще поздравить – у тебя брат народился!!!

– Пап, я очень рад. Но ты там, пожалуйста, уж поаккуратней. Ладно?

– С-е-е-е-р-е-г-а-а, какая на фиг «поаккуратней», у тебя брат родился.

– Ладно-ладно, па-а. Все хорошо. Когда Лену выписывают? Я прилечу.

* * *

Интересно, могли ли сценаристы из «No problem» такое предусмотреть? Или все-таки могли?

Снежки

Школа, класс, наверное, седьмой или восьмой. Мы высыпали после уроков, а там – всё в снегу. Чистый, ослепительно белый. Отбросив портфели и сумки, начали играть в снежки и ребята, и девчонки. Носимся, уворачиваемся, догоняем друг друга, сбиваем с ног, валяемся и катаемся по этому слепящему, переливающемуся ковру из снежинок. Ржем, хохочем, беззлобно ругаемся. Я догоняю какую-то девочку из своего класса, которая несколько секунд назад отметилась точным попаданием в меня. Роняю ее в сугроб вместе с собой. Она падает на спину, а я сверху. Моя рука, предательски соскользнув, совершенно случайно (честно, случайно) оказывается на ее уже почти сформировавшейся груди. Я уже знаю, что это неприлично, и пытаюсь убрать свою проказницу-руку. Но девочка, смеясь, и смотря мне прямо в глаза, ничего не говоря, перехватывает мою руку, еще крепче прижимая ее к своей груди. Мы лежим так несколько секунд. Она продолжает в голос смеяться, не отпуская меня. Я все-таки вырываю руку и вскакиваю, словно ошпаренный. Отшатнувшись, стою, глядя на нее, если ли уж не осуждающе, то точно растерянно-удивленно. Она продолжает лежать на снегу, звонко смеясь и озорно поглядывая на меня.

Как ее звали? Даже фамилию не помню. И образ размытый, ни лица, ни всего остального. Осталась только эта пронзительная картинка – предвестница уже взрослой любви: ослепительно белый снег, звонкий, заразительный смех и ее рука, прижимающая мою к своей груди.

Но ведь вы ж не такие?

– Все равно, она ее не считает, – потянувшись до хруста в костях, выдал Валера.

«Она» в данном случае была бухгалтерская программа, а «ее» относилась к зарплате, которую, как само собой разумеющееся, на завтра ждали более тысячи сотрудников нашего телеканала. Сейчас большинство из них уже, наверно, спало, абсолютно не подозревая, что днем, вставив карточку в банкомат, вместо хрустящих купюр, они могут получить сообщение о недостаточности средств для выполнения операции. Сотрудники спали, а мы (двое компьютерщиков и вся бухгалтерия в полном составе) бодрствовали, пытаясь решить проблему, которая с утра могла омрачить жизнь целому сонму телевизионщиков. Впрочем, мы тоже хотели зарплату, так что здесь личные интересы намертво переплетались с производственными.

Шел двенадцатый час ночи, мы пытались что-то сделать, но мало что могли. Программа хоть и была от известного производителя, и даже договор на сопровождение имелся, но условия его ограничивались исключительно рабочим временем. Письмо им электронное уже написали, но что толку-то. Они прочитают его только утром. Пока приедут, пока разберутся, а там уже и банк сможет перевести деньги только на следующий день. В общем, куда ни кинь – везде клин.

Хуже нету ситуации, когда надо что-то срочно делать, а ты не знаешь как, да и спросить некого.

– Валер, а ведь в прошлом месяце зарплата-то считалась?

– Конечно, считалась, я ее и получил, и потратил уже всю. А ты что не получал?

– Да, нет. Получал и тоже потратил.

– А чего тогда спрашиваешь?

– Да я так. Слушай, а у нас в архиве копии той базы прошломесячной не осталось? Может, развернем, посмотрим, вдруг какие-нибудь настройки поменялись?

– Давай посмотрим, все равно не понятно, что делать-то, – безо всякого энтузиазма согласился мой напарник.

Архивную базу нашли, развернули и подключили, отложив боевую в сторону. Проверили и… зарплата в ней рассчиталась. Посмотрели настройки. Все одинаково, но на текущей зарплата тупо не хотела работать без каких-либо сообщений об ошибках. Опять затык. Дальше включился Валерка.

– А чего за месяц-то изменилось?

Я только хмыкнул, ничего не имея сказать. Валера продолжил.

– Вроде ничего, но эта-то считает. Смотри, а в прошлом месяце у нас девятьсот девяносто восемь штатников было, а сейчас за тыщу перевалило. Может, от этого? Давай примем на работу еще трех перцев: Иванова, Петрова и Сидорова, и глянем, начислится ли зарплата?

Сказано – сделано, сотрудников новых в тестовую базу ввели, нажали расчет – в ответ тишина, как и перед экспериментами. Удалили мифическую троицу, и опять все заработало.

– Ну, и что дальше делать-то бум? А, Валер? Не увольнять же тех, у кого табельный номер больше тыщи? Хотя, почему бы и нет. Ну, может, хотя бы на время расчета. Все лучше, так хотя бы первые девятьсот девяносто восемь свои кровные получат (мы-то с Валерой в их число попадали). А потом «новенькие», ну чего они там за месяц-то наработали. Могут и подождать. Правда, это все еще надо главбуху донести, она же решение принимает.

У Валеры в ту ночь мозги соображали, похоже, получше моих.

– Там в программе у организации филиалы создавать можно, а для них своя ведомость по зарплате формируется. Давай проверим, вдруг прокатит, а уж потом к начальству пойдем.

И здесь Валера оказался прав, все было, как он и говорил. Доложились главбухше про лимит в тысячу, на которых зарплата считается, и фокус с филиалами, по ходу пытаясь заменять свои «птичьи» термины на понятный большинству язык. Раза со второго или третьего нас поняли. В кабинет вызвали заместителя главного бухгалтера. Дальше пошли четкие, прям как в армии, указания теперь уже с другими «птичьими» эпитетами: подоходный, пенсионный, соцстрах, отпускные…

Мы с Валерой вышли из кабинета главного казначея. Нам еще, по-любому, следовало дождаться, как оно все пройдет на самом деле. Да и спешить-то особо было уже некуда: метро закрыто, а на такси нам еще не начислили. Откинулись на спинки стульев, а девчонки-бухгалтера весело заклацали по клавишам, заводя филиал и перебрасывая туда новеньких. Управились быстро, и расчетчиц было много, да и людей для перевода в филиал набралось меньше трех десятков. Уже где-то минут через тридцать бодренько зашуршал принтер, выплевывая горячие, с пылу, с жару зарплатные ведомости, которые тут же, как только закончилась печать, понесли главбуху. Мы сделали это. Пусть криво, косо, но сделали, и завтра, да нет уже сегодня, все получат свои честно заработанные, так никогда и не узнав, с каким бубном нам всем пришлось танцевать.

Минут через пять нас опять позвали к главбуху. Она дождалась, когда входная дверь за нами закроется, и полезла в свой сейф, по привычке прикрывая от нас табло с набираемым кодом. Неужели премия? – успело пронестись в мозгу. Премия… да не такая. Нам протянули бутылку шампанского.

– Идите, выпейте с моими девчонками. Вы все это заслужили.

Сама пить не стала. Субординация. Через какое-то время она одетая вышла из своего кабинета, на ходу спросив:

– Кого-нибудь в район Сокола подбросить?

Одна из бухгалтерш радостно упорхнула, успев-таки отведать из пластикового стаканчика шипучего напитка.

Единственная бутылка шампанского на шестерых или семерых молодых, здоровых людей обоего пола. Что это? Да ничего. Разошлась влет, лишь слегка сняв общее напряжение. Мы с Валерой, памятуя о своей принадлежности к джентльменам, побежали в ближайшую палатку за следующей порцией. На такси не хватало, а на три бутылки аналогичного содержимого (только, скорее всего, более низкого качества) и коробку конфет мы наскребли. Вернулись. Продолжили. Голоса стали задорней и звонче. Народ расходился. Потихоньку отпускало. И только одна бухгалтерша, кажется, ее Ниной звали (очень, кстати, симпатичная), сидела грустная, подперев подбородок кулачком и абсолютно не участвуя в нашем все возрастающем веселье. Когда пошли курить, то одна ее коллега рассказала, что Нина сейчас с мужем разводится, вот потому такая смурная, а раньше была еще та заводная штучка.

Валерка двинул один самых своих любимых тостов:

– За нас, самых классных!!!

Некоторые слышали его впервые и рассмеялись. Выпили. Возобновились разговоры, уже расслаивающиеся на разные группки. Нина, в своей привычной для этого вечера позе, молча, рассматривала зажигающего Валерку. А на что посмотреть там было. Мой напарник в то время, когда я по вечерам пытался изучать новые компьютерные технологии, ходил в качалку. И не зря. Хорошо сформированная мужская фигура вкупе с безграничным природным обаянием неизменно приковывали к Валере женские взгляды, чем он беззастенчиво пользовался. Вот и сейчас Нина с грустной полуулыбкой смотрела только на Валеру. Смотрела, смотрела, а потом спросила, обращаясь то ли к Валере, то ли вообще ко всей честной компании:

– Ну, ведь вы ж, ребята не такие? Вы же хорошие? Вон нам помогли, когда у нас беда случилась. До ночи с нами сидели. А мой муж, чего не попросишь… а когда я… то он… а вот тогда…

Мы все попритихли, некоторые девчонки смотрели на нас извиняющимися взглядами, наверняка, слыша это не в первый раз. А мне в этом монологе послышалось что-то, ну, до боли знакомое. По интонации, по стилю подачи. Так похоже на мою жену, когда я приносил получку, а она в ответ: «И как на это жить? Ты о чем-нибудь хоть думаешь?»

А Нина все продолжала свою исповедь, пристально глядя на Валеру. Вдруг она, словно опомнившись, что рушит общее праздничное настроение, скомкала последнюю фразу, закончив все тем же, чем и начала:

– Ну, ведь вы же другие, правда? Ну, скажите.

Секундное замешательство, а затем Валера, пару раз ударяя себя в грудь кулаком, ответил:

– Конечно, другие. Мы самые классные!!!

Грянул взрыв всеобщего смеха, даже Нина, впервые за весь вечер рассмеялась, с грустинкой в глазах, правда, но рассмеялась.

Отпуск с содержанием

– Да, я понял. Присылайте мне, копия Ивану, ссылку на сбойный документ и опишите последовательность ваших действий, приводящих к ошибке. Да, сразу как получим, начнем над этим работать.

Блин, сейчас начнется. Ведь со всех мест обязательно позвонят, если, конечно, в этом сервисе ошибка. А чего хотеть-то? Если задание, как всегда, на каких-то огрызках бумаги пишется. Вкривь, вкось, по диагонали. А тут вот еще бычком прожжено от его сигареты. И почерк такой мелкий, хрен прочтешь, плюс сокращения. Вот как понять: «КН проверить по маске, спросить у С.И.». Хорошо хоть, я запомнил, что КН это кадастровый номер. А «спросить у С.И.» – это как раз у написавшего эти незабвенные строки генерального директора Сергей Ивановича и спросить надобно. То есть опять к нему идти. Как же не хочется. Опять орать будет. В любом случае. Если молчать, то: «Вы хоть изредка голову включайте, не все же по клавишам блымкать». А оправдываться станешь, типа мы вот тут так думали сделать, последует: «Не надо думать, ко мне идите, я все расскажу – как делать надо».

Вообще никаких возражений не терпит, даже когда неправ (частенько бывает), никогда не признается. Да и флаг ему в руки.

Его же фирма. Хочет он, чтобы тысячи пользователей корежило от нашего программного обеспечения? Да, пожалуйста. По-другому при таком подходе вряд ли получится.

В крыле, где сидело руководство, только одна дверь стояла всегда открытой. Хотя для всех было б лучше, если именно ее держали плотно закрытой. Потому что оттуда по всему коридору разносилось стойкое никотиновое амбре. И это в самый разгар антитабачной компании, когда даже просто курилки в помещениях на производстве объявили вне закона. Но кто же может запретить генеральному директору и по совместительству одному из главных акционеров фирмы, травить себя и подчиненных. Правильно, никто.

Отрытая дверь наводила на мысль, что любой сотрудник в абсолютно любое время мог сюда зайти и для решения производственных вопросов, а может, даже просто выпить кофе и потрепаться за жизнь. Но последних (любителей просто потрепаться) практически не было. Кому охота в клетку к тигру, да еще и прокуренную.

Генеральным директором Сергей Иванович был уже давно, как только разрешили в Перестройку кооперативы, так и стал. То есть уже больше двадцати лет. Срок, однако. И с каждым годом, по мнению все того же Сергей Ивановича, жизнь становилась все хуже и тяжелей. Хотя внешне не скажешь, доходы и заказы растут, число сотрудников увеличивается. Только вот сотрудники почему-то все сплошь дебилы какие-то подбираются. Ладно б только новые, но ведь и старенькие теперь мозги совсем перестали включать. Совсем зажрались, и ведь еще все требуют, а сами-то… Вот Смирнов, раньше во всем на него положиться можно было, а теперь… Последнее письмо в комитет по архитектуре. Ни одной запятой, не поинтересовался как здоровье у Алексей Михайловича, а потом еще спрашивает, почему они к нам так плохо относятся.

А запятые, они же не просто так. Вот операторши наши на меня обижаются, когда я заставляю их в распорядительных документах правительства Москвы те самые запятые куда надо вставлять. Ну и что, что в опубликованном тексте, в «Вестнике», этих запятых нет. У них нет, а у нас пусть будут. Они же по правилам русского языка там должны быть, вот пускай и вставляют.

– Ну, у тебя и накурено. Когда бросишь? Я вон уже полгода как без соски этой обхожусь.

– То ты, а то – я.

– Кто б сомневался. Тебе ж хирург, что шунтирование делал, сказал, если не бросишь, то лет пять, максимум десять, еще протянешь. Что, операция прошла, и забыл сразу?

– Ладно, чего пришла?

– Так, значит, запел? Хорошо. Мне только что из Стройнадзора Огурцов звонил. Ругался, и что ошибок много, и сроки опять срываем. Да Огурцов ладно, он всего лишь начальник ИТ, а вот с утра Чумакова по тому же поводу на меня вышла. Это уже серьезно. Она первый зам, если ты помнишь. Что скажешь?

– А что сказать? Можно подумать когда-то по-другому было. Всегда так, как новое внедряем, поначалу непременно ошибки.

– Ты это Чумаковой объясни – вдруг получится. А когда ты последний раз в отпуске был, что-то не припомню? Может, тебе отдохнуть надо?

– Какой сейчас отпуск? Вон Стройнадзор сдавать скоро, еще КомАрхитектура с МосГос Экспертизой на носу.

– Знаешь, еще Черчилль говорил, что не бывает хорошего времени для отпуска. Надо просто брать его и идти. Ты же, кажется, лет пять точно в нем не был? Извини, это опять Чумакова, я потом еще зайду.

Да не пять лет я в отпуске не был, а почитай все десять, коли не больше. Это, конечно, если конференции на теплоходе за отдых не считать. И чего она про отпуск-то заговорила? Неспроста. Она спроста вообще ничего не делает. Даром что ли президент фирмы?

И опять эти задания со сроком исполнения – вчера. Хоть когда-нибудь иначе будет? И то ли просьба, то ли приказ – работать в выходные. Мы все оплатим. Выбивал эту плату, выбивал. А когда выбил, Митяй как ее получил, так сразу и уволился. Они ж как насмешка вышли – пять тысяч насчитали. Говорил я, что по закону в выходные надо по двойному тарифу считать. А Сергей, блин его, Иванович чуть ли не визжал: «Хрен им, Жень, а не по двойному тарифу. У них вообще ненормированный рабочий день!!!» А чего ж тогда было про дополнительную оплату всем программистам объявлять?

Митяй вон уволился, за ним Ромка. Скоро вообще все разбегутся. А мне куда? Как же надоел этот бред! Когда Сергей Иванович учит нас программировать: где радиокнопку поставить, а где флажок, каким методом массив сортировать, какой цвет форме дать. Как ему порулить хочется. Сидел бы уж и вставлял свои запятые в распорядительные документы или, того лучше, – клиентов новых искал. Это же его хлеб. Нет, ему же везде влезть надо, и только хуже делает. Какого хрена нас учить программировать, я ж вон восемь книг про разработку написал, в институте преподавал. Он, правда, тоже доцент, но профессионально код-то он, наверно, уж лет двадцать как не писал, а туда же лезет. Достал.

– Сергей Иванович, слышал, контракт со Славнефть, похоже, наклевывается лимонов на двести.

– Нет, не слышал. А кто его от нас прорабатывает?

– Кто-кто? Конечно, президент наш, Елена Михайловна, кто еще?

Странно… ничего мне Ленка про это не говорила. Почему? Надо бы ее спросить.

– Ну как, надумал про отпуск?

– Да какой отпуск, слышал тут с нефтяниками, договор может образоваться.

– Опять двадцать пять. Я тебе про Фому, а ты…

– А кто программировать-то будет, если я в отпуск уйду. И чего ты меня так туда гонишь?

– На тебе что ли свет клином сошелся? Не волнуйся, найдем, кому программировать. Все, некогда мне с тобой тут лясы точить. До конца недели приноси заявление на отпуск. Пока.

Опять странно. Раньше в ультимативной форме только про сроки сдачи проектов говорила, а теперь в отпуск гонит. С чего бы это?

– А знаешь кто начальником ИТ в Славнефти?

– Нет.

– Да Женька наш, с которым ты все время ругался, бывший наш руководитель отдела разработки.

– Эвона как!

Надо бы у Лены спросить, чего он захочет. Ведь не просто так он контракт этот двигает.

– Привет.

– Привет-привет. Заявление на отпуск принес?

– Да погоди ты со своим отпуском. Я тут узнал, что в Славнефти начальником ИТ-шников наш Евгений из отдела разработки. Это так?

– Это кто тебе, Смирнов сказал?

– Ага. Ну и чего он хочет? Стандартные семь процентов?

– Да нет. Процентов он не хочет. Может, новенький еще – побаивается?

– Тогда чего?

– Хочет, чтобы все по-правильному было. Сначала требования заказчика, потом техническое задание. Если планируются какие-то отклонения от ТЗ, то запрос на изменение. Сплошное тестирование и с их участием, и функциональное, и нагрузочное. В общем, все по науке, как учили.

– Знакомая песня, он и у нас такое петь пытался.

– Только сейчас это обязательные требования их контракта… и в отпуск тебе надо.

– Это что, тоже требование контракта?

– Контракта не контракта, а Евгений на встрече открытым текстом сказал, что если ты разработкой рулить будешь, то ничего у нас не срастется.

– И что, ты на это пойдешь?

– Слушай, ты в каких-то розовых эмпиреях витаешь. Нам за аренду платить нечем, и к двадцать пятому на зарплату только половина суммы на счету есть. Почему об этом только у меня голова должна болеть? Да если б тебя сейчас надо было в рабство продать – ни минуты б не сомневалась. А тут всего лишь отпуск. Сходишь на полгодика, развеешься, а к тому времени мы и договор тот закроем. Про рабство – шутка юмора. Расслабься. А заявление – прямо сейчас садись у меня и пиши. Желание клиента – закон для генерального.

Почему-то думал, что в турфирме хоть немного удивятся полугодовому отпуску с перелетами из одной части света в другую, минуя Москву. Похоже, не удивились или вида не подали. Может, какие-нибудь деятели шоу-бизнеса и поболе отдыхают? Да нет, так надолго вряд ли из профессии выпадают. Можно потом и не войти обратно. И что же я буду делать в туре этом: Канары – Эмираты – Доминикана – далее везде? На лежаках коптиться и в море слеш океане отмыкать? Это ж так на третью неделю уже сдуреешь. Ладно, поживем (то бишь поотдыхаем) – увидим.

Тенрифе встретило восемнадцатью градусами в плюсе. В океане купаться еще холодно, зато в бассейне – самое то, и солнышко не по-детски припекает. Все лучше, чем в Москве с ее минус пятнадцатью. Съездил в Лоро-парк и на вулкан Тейде. Лоро-парк – это зоопарк в ихнем исполнении. Как же люди могут по уму все сделать. Вольеры просторные, звери все чистые, потом опять же шоу всякие: дельфины там, морские котики. Красота. И все удовольствие за тридцать пять евро. В прошлом году был в Московском зоопарке. Племянница из провинции приезжала – пришлось сводить. Такое удручающее зрелище было, разительный контраст: кругом грязь, клетки маленькие, животные все какие-то сонно-заторможенные. Вспоминать не хочется.

А вулкан Тейде? Тоже красота неописуемая. Пока по серпантину на автобусике экскурсионном поднимались – столько пейзажей неземных. Там долина с красным песком. Здесь, говорят, «Марсианские хроники» снимали. Там – с зеленым песком. Абсолютно ирреально. А на самой верхотуре, вообще, снег лежит. Молодежь даже в снежки поиграла. Сами в шортах, и в снежки. Классно-то как: захотел в снежки поиграть – поднялся на вулкан, захотел искупаться – спускайся и – в океан.

А вид какой! Весь Тенрифе на ладони, и близлежащие острова в дымке виднеются. Гид про каждый из островов что-то такое интересное рассказывал, да выветрилось уже. Только вот названия остались, но какие: Аанзароте, Гран Канария… Душа поет.

С Тенрифе через три недели в Арабские Эмираты перепрыгнул. Тоже недели на три, хотя там бы и двух хватило. Что же я там смотрел, кроме океана? Ну, Бурдж халифа – самая высокая башня Земли. Это понятно. Дубай-молл еще был, хотя я не шопоголик и большого впечатления он на меня не произвел. Сам Дубай как город, конечно, впечатлил. Даже уважение к этим арабам испытывать стал. Как они, молодцы, нефтедолларами своими смогли распорядиться. Не то, что наши чинуши.

После Эмиратов полетел на другой конец света, в Доминикану. Первое пристанище Колумба в Америке. Вот там, наверное, только начал в отпуск втягиваться. Перестал бояться без телефона на пляж выйти. До этого не мог. А тут, значит, смотрю, телефон две недели молчит. Получается, никому я не нужен. Была еще мысля, вдруг аппарат неисправен. Нет, и туда звонит, и обратно. И как-то так легко после этого на душе стало, что к телефону теперь не привязан. Свобода, что ли?

Еще из Доминиканы впечатления остались про экскурсию к водопаду какому-то, кажется, к Лимонному. Из русских в отель заехали только я и еще одна столетняя старушенция, сухонькая такая, как былинка. На встрече, когда гид помогал экскурсии выбирать, я вдвоем с этой ровесницей Пушкина чалился. Напротив экскурсии той в рекламке пометка была, что от туристов требуются определенные спортивные навыки, спросите совета у своего гида. Я и спросил. Гидша меня успокоила, сказала, что там в самом конце экскурсии будет небольшая прогулка к этому водопаду на лошадях. Ничего страшного для вас. Тут старушенция возбудилась: «А для меня?» «А вот вам бы я не советовала эту экскурсию, хотя все на ваше усмотрение», – практически мгновенно отшила бабушку распорядительница отдыха.

Экскурсия та, действительно, оказалась запоминающейся. И если честно, то знал бы все про нее, вряд ли б согласился. Хотя знал бы прикуп, жил бы… А и, в правду, где бы жил? Наверное, все-таки, на Тенерифе.

Путь к Лунному водопаду начался с маленького самолетика, перебросившего нас на противоположное побережье Гаити. Затем автобусики по каким-то мелким городишкам без остановок провезли. Потом на катерке к месту брачных игрищ китов сплавали. Действительно, их видели. Впечатляет, как такая махина из воды выныривает. Ну, и напоследок эта самая лошадиная прогулка, если так ее можно назвать, к водопаду.

Сначала мне лошадь никак подобрать не могли. Типа, шибко грузный я. Несколько проводников в голос орали: «No, No». Потом один погонщик, совсем молоденький парнишка, все-таки сжалился. Разрешил на свою коняку со специальной приступочки вскарабкаться.

Дорога оказалась каменистая, вся залитая грязью, со множеством ям, спусков и подъемов. Копыта лошадки или коня, хрен разберешь, периодически скользили. Я судорожно хватался за поводья, а рядом абсолютно невозмутимый парнишка-про-водник, придерживающий свое животное. Когда я совсем чуток к этой «прогулке» приноровился, то проводник голос подавать стал, и ведь на русском, я даже понимал: «Эй, дру-у-у-уг, посмотри – это манго». При этом он указывал куда-то в зеленый свод, нависший над тропой. Или: «Эй, дру-у-уг, посмотри – это кофе». А у меня в голове в это время одна только мысль крутилась: «Какое, на фиг, кофе, манго, мне как бы с лошади этой не сверзнуться».

Доехали мы все-таки до этого водопада. Вниз еще надо было спуститься, уже пешком, метров на двести-триста по земляной лестнице. Спускаться, слава Богу, не подниматься. Это, правда, потом тоже пришлось. Чуть не умер в подъеме после купания в каменистом том водопаде. Гид говорил, кто искупается там, что-то с ним такое хорошее случится. То ли жить будешь долго, то ли денег будет не мерено, то ли забеременеешь. А я зачем полез-то? Не помню. Но пока ничего из этого хорошего не случилось. Жив, правда, пока. Но поначалу как в гору от водопада поднимался – реально чуть не помер. Даже перед глазами картинка всплывала из каких-то новостей, как мое тело, если что, будут на носилках с вертолета поднимать. Но обошлось. Только после каждых десяти-пятнадцати ступенек земляных на одну из них присаживался. Воздуху не хватало. Думал – вот и все, сейчас ласты склею.

Как обратно на лошади скакал – вообще не помню. Запомнил только, как гид еще вначале сказал, что проводники лошадей живут только с чаевых – типа, дайте им хоть что-то. Я сразу после этого отложил пять баксов в левый карман, но когда мы все-таки вернулись, рука сама в правый карман с кошельком полезла. В итоге мой парнишка-погонщик получил в двадцать раз больше первоначально мной выделенного. Он после этого мухой метнулся за моей обувью, мы в сапогах выданных путешествовали. А еще тряпку какую-то не первой свежести нашел, и стал ей ноги мне от брызг грязи вытирать. Я даже не сопротивлялся. А всю оставшуюся дорогу до отеля не курил. Не хотелось, да и не мог. Подумал еще, вдруг бросил. Но на другой день опять смолить начал как ни в чем не бывало.

После Доминиканы я, почти как Колумб, пробежался по обеим Америкам, Южной и Северной. Отметился в Мексике, Перу, Чили. Конечно, не пропустил США с Канадой и по Бразилии с Аргентиной прошвырнулся. Только вот впечатления американские все перемешались. Где там пирамиды майя были, где Христос с крестом? А где дворец доджей или конкистадоров? Потом можно с ноутбука впечатления те освежить – там все фотки с датами.

За Америками последовала Европа, там к тому времени уже как раз лето наступило. И здесь список стран внушительным оказался, от традиционных, которые еще в детстве очень посетить хотел: Франция, Италия, Испания с Португалией, – до бывших социалистических: Черногории всякие там с Хорватиями. Самым главным доводом в выборе страны являлось наличие моря, и обязательно теплого. Посему всякие там Норвегии с Даниями и Германиями без меня обошлись.

Из Европы в Азию перебрался. Африку решил пропустить, очень уж там неспокойно сейчас. В Азии тоже было на что посмотреть, но, к сожалению, все хорошее имеет обыкновение заканчиваться. Завтра меня ждет рейс Бангкок – Москва, а в понедельник уже на работу. Надеюсь, не забыли меня там. А забыли – вспомнят. Пойду напоследок в бассейне на крыше отеля искупнусь, когда теперь еще выберусь.

Крыша встретила меня тропическим ливнем, но разве этим меня остановишь? Конечно же, нет. Окунулся в воду и снизу, и сверху. Вытерся пляжным полотенцем, здесь же имеющимся, выпил капучино под навесом и в номер. Ждать информацию о трансфере до аэропорта.

Сколько уже раз за эти полгода письма трансферные из-под двери получал. Много. Не счесть. А в этот самый последний раз так до двенадцати ночи и не получил. Ладно, рейс не утренний, завтра разберусь.

Наутро письма тоже не было. Надо звонить. В ответ тишина. По другому номеру автоответчик на тайском. А вот и долгожданное письмо под дверь. Нет, это просят освободить номер до двенадцати. Куда же еще звонить?

Оказалось, что туроператор мой обанкротился, пока я полгода по миру разъезжал. Обратные билеты до Москвы – оказались фактически пустыми бумажками, ничем не подкрепленными. Места на другие рейсы на две недели вперед раскуплены. Коллапс. Можно, конечно, через Европу рвануть, но оказалось, что у меня на карточке на такой вояж средств недостаточно. Стал Ленке звонить, с банальным: «Дай денег, на работу добраться не могу». А та в ответ, что де договор с нефтяниками еще на полгода продлили, и мне надобно этот срок еще где-то перекантоваться. Орать начал, скандалить с ней, ты что, меня совсем со счетов списываешь, фирма-то и моя на тридцать три процента. Но ругался я как-то неубедительно, даже сам понял. Наверно, за полгода отвык от этого дела. А потом, это же для дела надо, не так просто, не Ленкина блажь. В общем, сошлись на том, что деньги она мне переведет при условии, что я еще на полгода отпуск продлю. Это ж мечта для наемника, чего ж я тогда не доволен? Но ведь я ж и не наемник.

И вот сижу я на лежаке рядом с бассейном, на крыше этого самого замечательного отеля в Бангкоке. Опять пасмурно, но дождя пока нет. Сижу и думаю. И что же это получается? Я двадцать лет (даже поболе) руководил компьютерной фирмой, и неплохо, вроде бы, руководил, раз фирма столько лет просуществовала. А Ленка сказала: «Уходи», – ия ушел. Ну, не совсем, конечно, ушел, формально-то я еще числюсь. Да и не просто уходил, покочевряжился перед Ленкой. Но в итоге-то все-таки ушел. А сейчас, вроде, подошло время возвращаться, а Ленка говорит: «Погоди», – и я гожу. А с другой стороны, правильно ведь Ленка говорит: «А чего тебе еще надо? Вспомни, о чем мы мечтали, когда фирму организовывали. Что когда раскрутимся, сможем весь мир объехать. Захотели на Канары – пожалуйста, решили на Гаити – вперед». Вот же оно, так есть. А все равно чего-то не хватает, для полноты картины. Еще вспомнилось, как в юности в какой-то книжке усмехался, читая про мечты героя о маленьком домике на берегу моря ближе к пенсии.

Из-за туч выглянул кусочек солнца, и первый луч ласково пощекотал Сергей Ивановича за щеку. Стало как-то повеселей. Сергей Иванович встал с лежака и двинулся к бассейну. Надо бы искупнуться здесь напоследок, а потом новый план путешествий на полгода вперед строить.

Листочек в клетку

Николай Иванович Краснов, ассистент кафедры Кибернетики Московского института электронного машиностроения закончил свой трудовой день в родной alma mater. Впрочем, Николаем Ивановичем его только студенты на занятиях называли, да и то исключительно в глаза, а уж за глаза и занудой, и длинным, и каланчей, и глистой, это еще не считая непечатных эпитетов. День выдался колготной, приемная комиссия, однако. Никакого там «разумного, доброго, вечного» он сегодня ни в чьи головы не сеял. Даже диссертацию свою, застрявшую на второй главе, ни на строчку вперед не продвинул. Некогда было. Суета все: принимать у абитуриентов заявления, общаться с их родителями, рассказывать о факультете, кафедрах, распределениях, практиках, статистику для деканата готовить, бумажки носить, да мало ли чего еще. К концу рабочего дня рот напоминал пересохший колодец в Сахаре, а язык – пустое растрескавшееся ведро, скребущееся о воспаленное нёбо. Нагрузка на горло почище, чем после двух пар лекций подряд. То-то и не спешат преподаватели в приемную комиссию работать, отыскивать, так сказать, выдающихся самородков в серой руде абитуры. Он бы, Николай Иванович, тоже не спешил бы, но его завкафедрой, который к тому же еще и его научный руководитель, лично попросил. Именно попросил, а не приказал (приказ потом, конечно же, тоже вышел). Как тут откажешь? А то б видели его в этой комиссии. Лето же на дворе, отпуска у преподов. На Крымы с Кавказами у него денег за семестр не скопилось (перестройка чертова), но хотя бы с дочкой побольше погулял, пока она в коляске и не особо перечит, куда ее повезут.

Мысли продолжали крутиться в голове Николай Ивановича, а ноги уже несли его к выходу из храма науки. Пройдя вахтера и оказавшись на институтском крыльце, Николай Иванович притормозил. Сначала банально, чтоб закурить. Затем, вдохнув никотина вперемешку с теплым июльским ветерком, Николай задумался: «А куда ему, собственно, спешить?» Дома опять придется оправдываться перед женой за то, что зарплату, даже такую не шибко большую, все еще задерживают. Как будто он в этом виноват? Потом в сотый раз выслушивать, что у ее подруги Ленки муж в банке программистом зарабатывает полторы штуки зеленых, а он, Колян, даже сотни в пересчете по курсу из своей богадельни не приносит. А дочке их комбинезон новый нужен и памперсы, не говоря уже про питание детское. Нет, домой, явно не хотелось. Ну не прям сейчас. Конечно же, он туда пойдет, а куда еще? А сейчас может быть пивка? Кружечку? На это-то деньги имеются, даже на метро потом хватит. Тоже нет, благоверная зараз учует. Откуда у нее нюх такой? Ну, хотя бы просто спокойно покурить на крылечке своего института, после суматошного рабочего дня, никуда не спеша, на это-то у него есть право? И Николай Иванович сам себе ответил, что право у него такое, разумеется, имеется. Ответил, успокоился и продолжил курить уже не взатяг.

На крылечке никого, окромя Николая Ивановича, не было. И время уже позднее, и лето к тому же. Списков ни абитуриентов, ни поступивших еще не настал черед вывешивать, вот и пусто. Списков-то нет, но какой-то один несерьезный листочек в клеточку, неаккуратно вырванный из тетради и пришпиленным одной кнопкой к доске объявлений, колыхал-таки проказник-ветерок. В те далекие теперь девяностые годы, доски объявлений учебных заведений еще не пестрили сообщениями о продаже, покупке или обмене всего и вся, только официоз. Например, такого-то в аудитории XXX состоится семинар по проблемам «Искусственного интеллекта в теории управления». Явка сотрудников кафедры Математического моделирования строго обязательна. Правда, даже тогда на деревянных прообразах будущих web-board изредка появлялись частные записки типа: «Фунт, пьем пиво на Покровах. Подходи», но их быстро срывали, обычно, все тот же самый официоз. А тут, наверняка, аналогичное послание, и все еще висит, несмотря на конец рабочего дня. Николай Иванович, слегка заинтересованный, подошел поближе.

Аохотрон в чистом виде. Или тогда слова-то такого еще не придумали? На объявлении толстым синим карандашом (существовали в ту пору такие, с одной стороны синий, а с другой красный) было написано буквально следующее: «Ребята!!! Если Вы хотите поступить в МИЭМ, то оставьте на этом листке свой телефон и имя. И ни в коем случае не говорите об этом своим родителям!!!» Внизу объявления уже присутствовало две записи с координатами потенциальных жертв афериста. Николай Иванович, наклонил голову вправо, глядя на текст, затем влево. Потом щелчком отбросил докуренную сигарету в урну, достал из сумки ручку, и внес в этот список еще одну строку с именем Миша и реальным номером телефона Михаил Георгиевича, заведующего кафедрой Кибернетики, профессора и доктора технических наук. Усмехнулся и двинул домой к любимой дочке и просто жене.

К утру Николай Иванович начисто забыл про свою вчерашнюю шалость. Может быть, и вообще не вспомнил бы, да пришлось ему за списком трудов своих для автореферата на кафедру заглянуть. А там… фонтанируя и в лицах рассказывал о событиях своего вечера завкафедрой Михаил Георгиевич. Сидят они всей своей интеллигентной в N-м поколении семьей в составе: мать Михаил Георгиевича – Ольга Леонидовна, доцент на пенсии, жена Михаил Георгиевича – Наталья Владимировна, кандидат физико-математических наук и завлаб одного из секретных НИИ, дочь Ольга, младший научный сотрудник МГУ, сам Михаил Георгиевич – и мирно так вечеряют. Вдруг звонок. Дочь встает из-за стола, идет к телефону, быстро возвращается и, изобразив на лице гримасу удивления, говорит, что хотят Мишу. Михаил Георгиевич повторяет

Ольгин путь до телефона, берет лежащую рядом с аппаратом трубку со словами:

– Слушаю.

– Миша?

– Да, это я, а с кем имею честь?

– Миша, ты хочешь поступить в МИ ЭМ?

Несколькосекундное замешательство, а затем Михаил Георгиевич вспомнил и выдал в микрофон столько интересных слов из лексикона своего глубокого детства, что потом пришлось долго краснеть под укоризненными взглядами Ольги Леонидовны и Натальи Владимировны. А закончил свой рассказ Михаил Георгиевич риторическим вопросом: «Вот бы узнать, кто это надо мной так подшутил, я б показал ему кузькину мать».

Николай Иванович дипломатично поулыбался в процессе рассказа Михаил Георгиевича, но признаваться, что инициатором произошедшего послужил он – не стал. Ведь диссертация еще не защищена. Вот потом, когда-нибудь, став академиком, он опишет этот эпизод в своих мемуарах, и люди, прочитав его, так же будут смеяться, как над фразой Ландау: «Дирак – дурак».

«Науки юношей питают», правда, не всех. Диссертация Николай Ивановича так окончательно и замерла на второй главе. Почему? Да потому что дочери его реально был нужен комбинезон и не только…

Экзамен

Зимняя сессия и каникулы давно закончились. Я сижу в преподавательской и занимаюсь своими делами. Тут входит девица, оглядывает присутствующих и вопрошает: «А кто здесь такой-то»? (называя мою фамилию). Я привстаю, втянув голову в плечи, и робко так подаю голос: «Это типа я». Девица продолжает: «Я экзамен тут должна сдать», при этом глядя в бумажку зачитывает название курса, который я в прошлом семестре читал. Я спрашиваю: «А допуск у вас есть»? Она мычит: «Угу». Я продолжаю: «Девушка, я не знал, что вы сегодня ко мне придете, поэтому билетов у меня нет. Я вас так поспрашиваю». «Ну, поспрашивай», – соглашается она. Девушка садится на стул сбоку от моего стола. Закидывает ногу на ногу. Честно признаться симпатичная была, но с сильным налетом вульгарности и, кажется, этим бравирует. Я задаю девушке первый вопрос по теме курса. Она молчит. Второй – та же реакция, третий – аналогичный результат. Тут я набираю в легкие воздуха, чтобы сказать дежурную фразу: «Придется, вам девушка, в другой раз прийти». Воздух-то набрал, но сказать не успел. Потому что девушка, пронзительно так глядя мне в глаза, выдала: «А зачем вам все это надо»? И без паузы продолжила: «Может, мы с вами как-нибудь по-другому договоримся»?

Немая сцена. В преподавательской сидело еще несколько моих коллег. Шел тихий разговор, шуршали ручки по бумаге (компьютеров тогда у нас еще не было). Вдруг после этого – ша, тишина. На меня устремились взоры всех невольных свидетелей. Как же он будет с ней договариваться?

А я сижу, смотрю на эту девицу, с раскрытым ртом, так и не выдав свою дежурную фразу. Через какое-то время замешательство проходит, и я мямлю что-то типа: «Вы не по адресу обратились, приходите в другой раз, подготовившись».

Интересно все-таки, а чтобы она мне могла предложить? Так ведь уже никогда и не узнаю.

Мачо физико-математических наук

Где скорее всего можно встретить мачо? Воображение почему-то в первую очередь рисует пляж: белоснежный, обжигающий песок, лениво накатывающиеся на него лазурные волны моря, чи океана, прозрачная синева неба без единого облачка, вдали в легком мареве высятся горы. На лежаках, у стойки бара рядом с бассейном, у кромки прибоя – везде масса красивых, загорелых, женских тел цвета от молока с кофе до эбена. Парео, саронги, бикини, топлесс, закрытые купальники и даже в сочетании с хиджабами. И все они украдкой смотрят только на него. А он… Он только что вышел из прибрежной пены (почти Афродит), капельки воды скатываются по накаченному торсу, пресс, сплошь состоящий из квадратиков, длинные, черные, слегка вьющиеся волосы, небрежно падающие на гордо расправленные плечи, трехдневная щетина довершает безупречный образ пожирателя женских сердец.

Но не всех мачо можно только на пляже встретить. Не каждому же из них бабушка наследство оставила для беззаботного и безработного времяпрепровождения.

Некоторым и на работу ходить приходится. А некоторые из этих некоторых даже чего-то умудряются на работах своих достичь. И среди ученых мачи тоже встречаются. И не только в гуманитарных областях (к чему, казалось бы, сама природа мачей этих предназначила), но и среди служителей точных наук – нет-нет, да и вдруг нарисуются мачи эти самые. Чего далеко ходить. Вот Ландау, например. Сужу исключительно по фильму «Мой муж – гений». Неоднозначный, судя по отзывам, фильм. Но дыма-то без огня не бывает, или стаканчик-то нашелся, а осадочек остался. А так, по фоткам-то, и не скажешь.

Вот и в нашей alma mater на моей родимой кафедре (где я сперва студентом отметился, а затем уже и попреподавал трошки) тоже был свой мачо. Не Ландау, конечно, по масштабу научной личности, но как-никак доктор физико-математических наук. Это при условии, что остальные кандидаты и доктора нашей кафедры все сплошь технических наук были, а этот даже здесь выделялся. И что же в нем такого мачистого было? Хотя в те времена оные, социалистические, даже термина такого «мачо» не существовало. Говорили проще и брутальней что ли: «бабник», «ловелас», «любовник» или «полюбовник», «серцеед» и т. д. Именно так или близко к так называли за глаза нашего доктора физмат наук и исключительно по причине того, что примерно каждые два-три года он женился на новой студенточке. И чего они, студенточки эти, только в нем находили? Ведь не исключительно же из-за меркантильности в сдаче экзаменов и зачетов. Или это во мне зависть мужская говорит? От меня-то девушки штабелями в разные стороны не падали. И внешность у него далеко не аполлоновская была, и ходил он всегда черт-те в чем. Не в рванье, конечно, но как-то даже по тем меркам не шибко презентабельно. Хотя, с другой стороны, чего хотеть-то, он же ползарплаты на алименты от предыдущих браков отдавал. Больше половины наше тогдашнее человеколюбивое государство отбирать у граждан своих не разрешало. Даже на будущее поколение.

Когда на кафедре подарки детям к Новому году раздавали, то нашему мачо самый богатый улов завсегда доставался. Коллеги периодически и за глаза, и напрямки по данному поводу языками проходились. Обычно беззлобно так, все ж таки храм науки. Но ежели долго в одну точку долбить, то ведь оно и взорваться может. Помню, было у нас как-то совместное заседание с еще одной кафедрой. Присутствовал исключительно профессорско-преподавательский состав, а это значит без женщин (шовинизм, однако). Женщины на обеих кафедрах только на ниве научно-исследовательской работы трудились. А дело было близко к восьмому марта. Посему ведущий собрания решил попутно поднять вопрос, как будем своих кафедральных представительниц лучшей половины человечества поздравлять. Вопрос-то поднял, ну и подшутить решил, обратившись к нашему мачо: «А вот Вы, Иван Иванович, что на этот счет думаете? Вы же у нас известный дамский угодник (хе-хе)». Иван Иванович встал, медленно обвел взглядом всех собравшихся, а затем гордо так, глядя на ведущего, ответил: «А я вот, в отличии от вас, все свои взаимоотношения с женщинами регистрирую!!!» Легкий шепоток, обычно присутствующий на таких сборищах, мгновенно стих. Мы переваривали. И ведь, действительно, нам нечего было ему ответить.

Желание

Игорь практически успел на занятия. Когда он вбежал по лестнице на пятый этаж, то увидел, что лектор закрывает за собой двери в нужную ему аудиторию. Значит, у него есть ещё пару минут, пока препод до кафедры идёт. Тихонько просочившись из коридора, Игорь быстро огляделся. На последних рядах практически все места были заняты. Ан нет, вон дырка на втором с конца, да ещё Танька там сидит, две удачи сразу. Игорь стал пробираться к выбранному посадочному месту. Сел, успел ещё до первых слов лектора шепнуть Татьяне: «Привет» и стал доставать из сумки тетрадь и ручку для конспектирования, но не успел. От толчка слева, где только что ещё никого не было, ручка вылетела из его рук и укатилась куда-то под парты.

– Двигайтесь давайте, вон сколько места заняли, а у меня полпопы со скамейки свисает. Неудобно, – хохотнуло и еще плотнее прижалось слева к Игорю однозначно девичье тело, скорее всего ещё какой-то его однокурсницы. Игорь долго ползал под партами в поисках ручки, а вовсе не стройными ножками своих соседок интересовался. Наконец орудие труда было найдено, под лавку, оказывается, закатилось, и Игорь принял стандартное сидячее положение. Слева в него плотно впечаталась ещё одна Татьяна из группы «К» по фамилии Древцова. Плотненькая такая девочка, но совсем не рыхлая. Про её буфера ещё Серёга Горцев говорил, что они однозначно вторые у них на курсе. Первые, вне всякого сомнения, у Светы Шаинской были, с этим никто спорить и не собирался.

– Значит, желание загадывать можно? – переводя взгляд слева направо, прошептал Игорь.

– А чего тут загадывать, знаем мы все ваши желания, – хихикнула левосторонняя Татьяна.

«Ага, получается, ты не только полненькая, но ещё и умненькая, раз все знаешь», – подумал Игорь, но вслух произносить не стал, а тут еще лекция реально началась, и следовало с девушек уже на общественно полезное переключаться.

Эта пара закончилась, следующая, и последняя на сегодня, по расписанию стояла «Организация управления социалистическим производством». Игорь собирался с неё слинять и побыстрей выбраться из этой душной аудитории до прихода следующего лектора, но не тут-то было. Татьяна из группы «К», как нарочно, собиралась, словно в замедленной съёмке, перекрывая Игорю дорогу к выходу. Ему уже хотелось ее поторопить, как она сама подала голос:

– Игорь, а ты не поможешь мне с курсовой по программированию? Ты же у нас умный.

– М-м-м, ладно. Только давай не здесь посмотрим. В «Селену», например, спустимся, а то если прямо сейчас не уйдем, придётся следующую лекцию слушать.

– А у меня курсовая дома осталась, а завтра уже последний день для сдачи. Я рядом с метро «Пражская» живу, всего два дома от выхода. Может, заедешь?!

– М-м-м.

– А я конспекты работ Ленина, что для сдачи «Научного коммунизма» нужны, тебе подарю. Мне с предыдущего потока отдали. Ты только обложку со своей фамилией переклеишь и вперёд. А ещё как призовая игра – борщом тебя накормлю, сама готовила. Все лучше, чем в «Селене». Поедем, а?

Конспекты к «Научному коммунизму» – это заманчиво. Да и «Пражская» не такой уж дальний свет, и спешить ему, впрочем, было особо некуда. Почему бы тогда и нет?

Квартира Татьяны действительно оказалась рядом с метро. Сначала Игоря отвели на кухню, налили большую тарелку борща, а сама Татьяна села напротив, как-то очень по-бабски подперев ладонью подбородок. Сидела, смотрела, как Игорь ест, словно это кино какое-то, и чему-то улыбалась.

– А сама-то чего не ешь?

– Да я это… не хочу чего-то. Жарко сейчас, я бы окрошки похлебала… да квасу нет.

Две роскошные груди Татьяны лежали практически на столешнице, и Игорь, чтобы не запинаться об них взглядом, ещё ниже наклонил голову к тарелке. Наконец он доел свою немалую порцию.

– В старину, говорят, работников сначала за столом проверяли. Если хорошо ест, то и работает хорошо. Ты хорошо ел, приятно смотреть было. Пойдём, теперь отрабатывать будешь, – хихикнула Таня.

Они перебрались в комнату за письменный стол. Задачка была очень простая: вывести простые числа меньше N. То есть N сначала вводишь, а потом уже найденные простые числа выводишь, куда уж проще? Игорь сидел на стуле и смотрел тетрадку с курсовой, а Татьяна примостилась рядом на табуретке. Ей явно кто-то помогал, вряд ли бы она до цикла с шагом в два догадалась.

– А оператор вывода у тебя где? – поинтересовался Игорь.

– А где он должен быть-то, где? – проявляя деланную заинтересованность загдекала Татьяна, наклонясь при этом якобы к тетрадке с курсовой, но все больше и больше прижимаясь к Игорю. В какой-то момент она практически вся навалилась ему на спину, а правая ее грудь вдавилась Игорю в плечо. Несмотря на то, что оба они были пока одеты, Игоря окатил такой жар, исходящий от Татьяны, что у него на лбу даже выступила испарина. Как тут объяснять про программирование что-то, но Игорь попробовал:

– Да вот где-то здесь или здесь должен быть оператор write.

Татьяна не успела в очередной раз загдекать, потому что во входной двери повернулся ключ. Она резко отпрянула от Игоря, метнулась в прихожую, не забыв на ходу посмотреться в зеркало, а Игорю крикнула:

– Это, наверно, мама пришла, только почему так рано?

Все оказалось именно так. Дальше последовали представления: «Это моя мама, Наталья Сергеевна, а это мой однокурсник

Игорь, он мне с курсовой помогает». В ответ Игорь сказал, что ему уже пора, а то ехать далеко, в Подмосковье, не забыв спросить у Тани про конспекты работ Ленина.

Татьяна на прощание шепотом извинялась в прихожей, что совсем не ожидала, что мама так рано сегодня придёт. Игорь отвечал: «Да ничего, все нормально», а про себя подумал, что это очень хорошо, что её мама так вовремя домой вернулась.

Ночь при свечах

Ведущий назвал фамилию, и к сцене через проход, практически полностью заполненный стоящими, стал пробираться невысокий мужчина средних лет, где-то за сорок или даже ближе к пятидесяти. На мужчине был светло-серый костюм с однотонной рубашкой и галстуком в цвет по стандартам дресс-кода офисного служащего средней руки. Другие в зале смотрелись более демократично. Преобладали футболки всевозможных раскрасок, в том числе и линялые, и джинсы. Кое-где яркими пятнами выделялись гавайки, кто-то, не побоявшись утренней прохлады флоридской зимы, натянул шорты. Даже ведущий, хоть и сверкал ослепительно белой рубашкой, но тоже обошелся без пиджака с галстуком. Мужчина, наконец-то, пробрался на сцену, принял из рук ведущего документарное подтверждение своего успеха, наверно, какой-нибудь сертификат, начал смущенно кланяться, находясь в пол-оборота к залу, что-то неразборчиво говорить совсем не в микрофон, порождая шумок у собравшихся. Ведущий подвинул мужчине микрофон и указал на него ладонью. Мужчина как будто очнулся, поднял голову, на какое-то время задержал взгляд на ведущем, словно не понимая, кто это и что они вместе делают на этой сцене. Потом медленно обвел глазами зал, который на это время как-то попритих. Затем улыбнулся только краешками губ, наклонился к микрофону и почти выкрикнул: «I did it», параллельно воспроизводя характерный жест хоккеиста, забившего очередную шайбу, когда локоть резко идет вниз, а кисть хватается за воображаемую ручку сирены. Зал взорвался аплодисментами, свистом и разнообразными: «Ва-у-у…, о-у-у—, упс».

Когда же я последний раз так радовался? Что-то не припомню. Может, когда в интернат физико-математический поступил в восьмом классе? Я радовался, а мать плакала. Этого я, правда, не видел. Мать только пару лет назад мне об этом рассказала. Конечно, единственное дитятко от маменьки отрывают, хотя дитятку тому уже пятнадцать годков стукнуло. Да, наверное, именно тогда я в последний раз такой же восторг испытывал. А что? Десять человек на место, четыре экзамена, и я – в числе ста пятидесяти самых умных со всего СССР. Подучат чуток, а там хоть теорему Ферма доказывай, хоть гипотезу Пуанкаре. Все дороги открыты. Только вот почему-то это все другие потом пооткрывали да подоказывали.

Здесь конкурс тоже не хилый был. Сколько уж там человек на место – не знаю, но, думаю, не меньше, чем в интернат. Конкурс-то международный. Я сам случайно объявление увидел. В форуме бизнес-партнерском, когда решение одной технической проблемы для своих заказчиков искал. Решение тогда не нашел, а вот объявление в душу или куда-то там еще запало. А почему бы и нет? Конкурс-то на лучшее программное обеспечение. Что, я такое создать что ли не смогу? Ну и решил смеха ради поучаствовать. Почему «смеха ради»? Да потому что в фирмешке нашей всего-то полтора программиста числятся. Я как раз за половину схожу, так как по совместительству еще и генеральный директор.

Первый тур был заочным, надо было всего лишь заявку и саму программу по почте электронной отправить. Отправил, ни на что не надеясь. Вдруг бах – во второй прошел, а там и в финалисты в числе пяти. Вот и сижу сейчас в этом Орландо, жду, когда вызовут к интервьюеру. Очередь, понимаешь, ну, прям, как у нас в совке или постсовке, хотя это Штаты. Впрочем, уже одно то, что я здесь очутился – можно считать достижением. Почти что на халяву, за свои кровные я сюда вряд ли бы полетел. Да и английский я со слуха не очень. С листа да, если он наш, технический, а со слуха – нет.

И их осталось пять. Пять негритят. Конечно же, не негритят. Двое америкосов, немец, китаец или японец (по фамилии я их как-то не очень различаю), ну и я, россиянин, значится. Это только тим-лидеры проектов, а за каждым таким лидером может скрываться такая шобла программеров, что мама не горюй. А за мной только я один, и позади Москва… Один из пяти со всего мира. Нет, надо обязательно первым стать. Первому, кроме некой суммы в американских дензнаках, еще и другие преференции светят. Первое решение эта самая компания-организатор по своим каналам двигать начнет, с ярлыком «Рекомендовано для…» Все, вызывают. Интересно, пойму ли я то, что у меня на международном интернациональном спрашивать будут?

Как ни странно, я все понял. Или, может, мне это только показалось? Как финальный аккорд для определения победителя следовало заполнить последнюю анкету, где среди прочего надо оценить работы своих конкурентов. Там, правда, сносочка дана была, что: «Ваше мнение будет учтено, но оно не является решающим». Еще приложены авторефераты работ моих собратьев по счастью или несчастью. Это как смотреть. Ба, да тут и фотки авторов. Получается, что китаец оказался японочкой и очень даже так ничего себе. Ой, да вон же она, через два стола сидит, тоже ручкой шурует. А вон и немец, а те двое, скорее всего, оставшиеся представители самого крутого государства, в котором я как раз здесь и сейчас нахожусь. Точно, так и есть. Как же я сразу-то не догадался. А вон тот угнетатель индейцев, Боб Слэйв, кого-то он мне очень смутно напоминает. Где ж я его видеть-то мог? Не на отдыхе же в Сочи. Косая челочка из трех последних волосин, прилизанная к сверкающей черепушке, голова почти без шеи, вдавлена в плечи. Нет, не вспомню.

Так, посмотрим повнимательней на работы коллег-конкурентов. И что же получается? А ведь моя-то даже очень неплохо на их фоне смотрится. Ну, если честно, то работа Боба Слейва (опять он) покруче моей все-таки будет. У меня ведь только анализ и мониторинг, а у него динамическое управление. То есть я-то только анализирую почему, а он еще и управляет и перераспределяет в зависимости от… Зато остальные три работы этим ни в какие подметки не годятся. Так, до кучи.

Как же оценивать будем? Компания-организатор хоть и транснациональная, но штаб– квартира ее где находится?

Правильно, в Орландо. Значит, кого она, компания эта, любить больше других должна? Своих, разумеется. Значит, на первое место ставим второго пожирателя гамбургеров, на второе – Боба с его динамическим управлением. Ну, а на третье и четвертое – тут можно и по-честному сыграть. Немец – явный аутсайдер с его универсальным генератором отчетов. Сколько их других уже на рынке имеется. Не счесть. Вряд ли этот лучше. Японочка тогда на третьем месте оказывается. Так с этим справились. Осталось еще кой-какие галочки в анкете расставить, и я свободен.

Когда уже обратно через зал шел, заполнив и отдав анкету, то исподтишка очень пристально разглядывал Боба Слейва. Все пытался вспомнить, откуда же я его знать могу. И вдруг… меня осенило. Слейв – это же славянин по-английски, а еще, может быть, и Слава. А Боб – это тогда от Боброва. Получается – это Славик Бобров, которым я двадцать лет назад в интернате физико-математическом учился. Та же косая челка, только теперь уже значительно пожиже, та же голова, вдавленная в плечи. Вот только очков нет с толстыми стеклами и в массивной оправе. Если б они – сразу бы узнал. Наверно, сейчас линзы носит или, вообще, операцию сделал. Славик Бобров, Славик Бобров. Я ж два года в юности с тобой в одном классе учился и в комнате одной жил. А сейчас даже не подошел и не окликнул. Почему? Черт его знает. Интересно, а он меня узнал? Сейчас-то мы конкуренты, но ведь человеческие отношения никто не отменял, да и правилами конкурса это никак не лимитировано. Почему же тогда? А ведь и в интернате мы не шибко ладили. И это еще мягко сказано, на дух друг друга не переносили. А там почему? Тоже не помню. А может, все-таки вспомню? Узнал же я его сейчас. Не сразу, но узнал. Склероз, однако. Айв правду, почему мы тогда со Славиком конфликтовали? Реально, не помню. Вроде «толковище до кровянки» в умывальнике с ним никогда не вели. Почему же тогда? Может, потому что я его умнее был и удачливей? На уроках по результатам частенько впереди его оказывался. Кажется, вспомнил.

В одиннадцать в интернате был отбой. В жилом корпусе гасили свет, и только в коридорах оставалось мертвое, ночное освещение, чтобы до туалета дойти, не споткнувшись. Где-то минут за пять-десять до отключения электричества мы уже занимали исходное положение на своих кроватях и ждали прихода первых снов. Горячую пору сессий во внимание не берем, там мы всеми правдами и неправдами пытались пробраться в учебный корпус, затаиться, дождаться обхода дежурных воспитателей, а затем «учиться, учиться и еще раз учиться»… А еще были те самые «ночи при свечах». Кажется, в первый понедельник месяца и только в девятом классе, когда мы еще только притирались друг к другу. Почему они так назывались? Ведь никаких свечей и в помине не было. Их бы сразу в окнах взрослые заметили и пришли поинтересоваться, а чем это мы там таким в неурочное время занимаемся?

Одно дело, когда ты общаешься со своими друзьями-одноклассниками в школе, на улице, в спортивной секции, но ночевать приходишь домой, к родителям. И совсем другое дело, когда ты начинаешь жить со своими собратьями в одной комнате общежития. Тут-то все и начинается. Пионерлагеря здесь не в счет, там ты точно знаешь, что смена скоро закончится, и ты опять вернешься в свой родной дом. Интернат, конечно, тоже не на всю оставшуюся жизнь, но существенно продолжительней по сроку. Тут ты начинаешь замечать то, что раньше просто не видел: где, например, развешивает носки твой компаньон и постираны ли они, в каком состоянии он возвращает твой свитер, взятый напрокат, куда ставит свою обувь… Все на виду. И не со всем ты можешь мириться. А если с чем-то не получается согласиться сразу нескольким жильцам одного помещения? Тогда как? В семейной жизни есть цивилизованное решение, если уж совсем не невмоготу – тогда развод.

А у нас это решение приобретало рубленые очертания, вытесанные юношеским максимализмом, не без некой порции подросткового садизма. А как надо было по-другому? Я до сих пор не знаю.

Наверное, обычай этот был сначала выдуман под конкретного, самого одиозного сожителя нашего маленького сообщества. Ну а затем, это уже перешло в традицию. Минут через пять после того как гас свет и все обитатели нашей комнаты занимали удобное положение в своих ложементах, следовала затравка из уст непререкаемого авторитета, Олега:

– Ну что, господа, приступим? – и именно господа, хотя тогда все еще были товарищами.

– Для новичков… нам сейчас следует определиться – кого каждый из вас считает самым хорошим и самым плохим (в оригинале эпитеты были другими) жильцом нашей комнаты. Никакие объяснения конкретики выбора не требуются, только кандидатура. Положительный голос нейтрализует отрицательный, набравший три отрицательных на завтра покидает эту комнату. Все понятно? Тогда начинаем.

Следовала небольшая пауза и затем первым, как всегда, открывал судилище Славик. Его кровать была крайней от выхода, и на него падало тяжкое бремя делать зачин. Затем эстафету подхватывали оставшиеся восемь присяжных или прилежных, и я в том числе. За исключением совсем уж явных случаев, когда выбор большинства был очевиден (даже сговариваться не надо было), я всегда с ужасом ожидал очередной «ночи при свечах». Почему? Да потому, что, сколько я их ни помню, – Славик всегда в качестве наихудшего называл меня. Чем уж я ему там не угодил? Не знаю. А как вы думаете, кого называл я в качестве отрицательного персонажа? Правильно – Славика. Я знал, что буду отмечен первым, первым с конца. Знал, что в ответ обязательно, исключительно в отместку, назову Славика. Наверно, о наших предпочтениях догадывались и остальные участники мероприятия, а может, даже в душе и посмеивались. Как кукушка и петух, только наоборот. Но ни я, ни он так никогда и не набрали двух недостающих отрицательных голосов, и кровати наши так и остались стоять в двадцать второй комнате вместе с их временными владельцами. А другие периодически менялись.

* * *

Славик шел по проходу обратно, снисходительно улыбаясь в ответ, на дружеские похлопывания по плечу, поднятые вверх большие пальцы и цоканье языком. Под мышкой у него колыхался гигантский, только что полученный сертификат, его первые цифры скрывали полы и рукав пиджака, и виднелось только четыре огромных нуля. Да и он сам полный ноль. Огромный большой ноль. Почему он, а не я? За что? Зачем ему все это? У него и так уже все есть: и за бугор давно уехал, и работает в престижной фирме. А я? Сижу в этом совке и не понятно чем занимаюсь, с моими-то знаниями и способностями. И так, похоже, до конца дней здесь и останусь. Неужели это уже все? И в моей жизни ничего больше не произойдет?

Славик шел, заслуженно улыбаясь, а я из последних сил пытался вымучить эту самую улыбку. Так хотелось расплакаться, как в детстве от первой двойки. Он все ближе. Дернул меня черт сесть рядом с проходом. Надеялся, а вдруг меня на сцену вызовут. Вот и опускай теперь голову ниже, чтобы с победителем взглядом не встретиться. Не помогло.

– Биня, – меня так уже лет сто никто не называл. – Я Слава Бобров, мы с тобой в интернате вместе учились. Вспомнил?

– Славик?

– Да, фамилию вот с именем пришлось поменять, как сюда перебрался, для благозвучности. А я тебя, Бинь, сразу узнал.

– Не мудрено, я-то ведь ФИО не менял.

– Ну, ты как? В России? Как у вас там?

– Да нормально в общем-то, живем.

– Я читал твой реферат. Интересная, по описаниям, приблуда получилась. А не хочешь к нам? Допилим чуть-чуть программулину твою и двигать начнем. Хорошо должна пойти. Ты как? Серьезно предлагаю. Подумай.

– Да поздно мне уже к вам ехать. Родители старенькие там, в России, остались, болеют часто. Я у них один. Дочка опять же только в институт поступила. Куда ж тут ехать-то?

– А зачем обязательно ехать? У нас в Москве, да и в Питере свои центры разработки имеются, и ехать никуда не надо. Ты где сейчас обитаешь?

– В Москве.

– Ну, вот и хорошо. А сколько программеров в твоей команде?

– Хватает.

– Не бойся, всех возьмем. Не обидим. Ты так старшим над ними и останешься.

– У тебя там, в реферате, e-mail указан, он действителен?

– Да, действителен.

– Ну, вот и спишемся тогда.

– Точно… спишемся. Только ты обязательно напиши, а в теме укажи «интернат МГУ», чтобы в спам не ушло. Только обязательно… а то мне тут пора уже, извини.

– Конечно, иди… спишемся… железно.

Скачки

– Привет, Серега. А ты в курсе, что на эти выходные «скачки» отменили?

– К-к-а-а-к отменили? С какого бабая? Они чего там во-о-о-бще? Ждешь их, ждешь… А тут, на тебе, отменили. А почему? Не говорили?

– Да, говорили. Вроде как из-за того, что Биню и Леху из «Г» класса в изолятор положили с подозрением на желтуху.

– Да их когда положили-то? Еще на прошлой неделе, а «скачки» только сейчас запретить решили. Нестыковочка получается. А я уже двух «морковок» местных на эти пригласил.

– Это что, тех что ли, с которыми я тебя у «Минска» видел?

– Ага. Нормально склеились. Не выпендрежные, не то, что наши. Наших-то «красавиц» принимали, блин, из расчета один к шести, вот они и гонору в шесть раз больше, чем надо, набрали. На «скачках» подойдешь к ним, пригласишь потанцевать, а они, понимаешь, морду воротят. «Не хочу», видите ли. А местные, хоть и москвички, попроще будут. Я их через окно в переходе в учебный корпус проведу.

– Только зря все это. Скачек-то, похоже, не будет.

– Тогда делать надо что-то. Не оставлять же так.

– А что ты тут сделаешь?

И все-таки, что делать горячие и светлые головы «детишек» из нашего физико-математического интерната, нашли быстро. Ничего лучше не придумали, как устроить голодовку. Инициатива, особенно дурная, в замкнутом коллективе распространяется быстро. На первый же завтрак в тот день пришло где-то с треть учащихся. Второй завтрак посетили уже исключительно отдельные уникумы (сейчас таких «ботанами» кличут), плюс ряд «ежиков», из классов Е и Ж которые. Они только один год учились, и к моменту событий еще не все ходы-выходы знали, да и попервоначалу побаивались последствий.

Мероприятие набирало ход. К обеду только единицы в столовую пробрались. Кто не понял – тому объяснили. Тут уж пришла пора взрослым заволноваться. Как это так? Молодые, растущие организмы, а калории отказываются потреблять. В чем дело-то? Причину быстро выяснили. Не иначе как стуканул кто-то, а может, просто донес «законные» требования учащихся до вышестоящих инстанций. Инстанции подсуетились, быстренько комсомольские собрания провели. Довели до нашего сведения, что у болезни Боткина (в простонародье именуемой «желтуха») инкубационный период может больше месяца длиться. И, что самое главное, голодовка это совсем не наш путь в эпоху развитого социализма. Не знаю, что уж там взыграло (обращение к нашей комсомольской совести или просто банальная потребность в жирах, белках и углеводах), но голодовка действительно пошла на убыль. Но история на этом не закончилась.

Тускловато желтое дежурное освещение едва-едва разгоняет мрак. Из раскрытой в душевую двери периодически слышно, как капли звонко падают на кафельный пол то ли из крана, то ли с потолка. Вся вентиляционная решетка, находящаяся практически под потолком, утыкана бычками от всевозможных сигарет, даже и папиросы встречаются. Так и не скажешь, что это девичья душевая. Хотя нет, на некоторых окурках есть характерные следы помады (а мальчики в наше время ею еще не пользовались). Из чуть приоткрытого маленького окошка, размером с форточку, ощутимо сквозило. В это отверстие был выброшен провод, используемый нами в качестве антенны к самодельному радиоприемнику. Иначе в этом подвале хрен чего поймаешь. И что же мы ловили? Знамо что – вражий голос или «глоток свободы», как кому нравится. А женская душевая была выбрана по причине того, что дежурные воспитатели, по большей части мужчины, при обходе после отбоя в нее не заглядывали.

– Ну, скоро ты там? Давай уже настраивайся. Сейчас новости пойдут. Опять пропустим.

– А я что? Не пытаюсь что ли? Как раз и ловлю волну эту чертову, только вот уходит она, или наши глушат.

Из треска и хрипов радиоэфира периодически вылетали обрывки музыки, морзянки и голосов, преимущественно на чуждых наречиях, а нужной передачи все так и не нащупывалось. Поэтому палец Сереги упорно микроскопическими движениями подкручивал колесико потенциометра, хотя, похоже, все зря. По времени буржуйские новости уже должны были закончиться.

– Ладно уж, пойдем спать. Нечего тут ловить. Вряд ли Лукаш соврал, что «Свобода» про наш интернат сообщила.

– Да он говорил, что ни номер, ни какой это интернат не сообщали. Вроде: «В одной из московских спецшкол-интернатов дети, возмущенные произволом администрации, устроили голодовку». А сколько в Москве таких спецшкол? Вон прямо напротив нас даунский интернат стоит. Может его Би-Би-Сишкники в виду имели.

– Ага, будут дауны голодовку устраивать. Как же. Им ума на это не хватит. Они только сиськи свои голые в окошко казать могут, когда мы футбол под их окнами играем. Пошли уже, спать очень охота.

Наш или не наш интернат имели в виду западные журналисты, теперь это уже вряд ли узнаешь. А вот то, что компетентные органы у нас тогда не дремали – это факт. Хотя для всех было б лучше, если в тот момент они покемарили. А так… судьба директора была предрешена. Не помог даже безупречный послужной список и множество благодарностей. Директора сняли, не удивлюсь, если с «волчьим» билетом. А скольким из нас он много чего хорошего сделал. До сих пор его добрым словом вспоминаю. А мы ему вот так отплатили. Собирались наши потом даже письмо в РОНО про директора писать, что б вернули его. Даже кто-то с листком для подписей бегал. Но, похоже, это все так и осталось в разряде «благих намерений». Директор на свой пост к нам больше не вернулся.

Проститутка

Я дошколенок, сижу в песочнице, причем отчетливо помню, что это не наш двор. Наверно, бабушке надо было куда-то по своим делам, а меня не с кем оставить. Вот и прихватила она внучка, а на обратном пути я, скорее всего, устав, закапризничал, увидев большое скопление играющих детей.

Бабушке ничего не оставалось, как присесть на лавочку для великовозрастных надзирателей, а я присоединился к песочной братии новых друзей.

Компания была большая и веселая. И очень мне среди них одна девочка понравилась, где-то моего же возраста или, может, даже помладше. Сейчас уже, конечно, ни черт ее, ни облика не помню, были ли у неё косички или бант, беленькая она была или темненькая? Сохранилось только общее впечатление чего-то очень светлого, солнечного и теплого. И так мне хотелось на эту девочку впечатление произвести? Но как? Песком что ли или камушком бросить? Но до этого вроде не дошло, хотя не знаю, лучше ли получилось?

Кроме нас, сопливых малявок, в песочнице еще играли и детишки постарше, уже тронутые тленом образования, как классического, так и дворового. И вот от этих перво-, или, может, второклашек, я услышал новое слово: «проститутка». Слово-то услышал, а значения не знаю. Кого спросить? Школьничков? Да они с такой мелюзгой даже общаться не будут. Побежал к бабушке и выпалил: «Бабуля, а что такое проститутка?» Бабушка на пару секунд стушевалась, а потом, собравшись с мыслями, ответила: «Это очень плохое слово. Вот, если парень очень хочет обидеть девушку, с которой гуляет, то он может ей такое сказать, но лучше это слово никому не говорить». Выкрутилась-таки моя любимая бабулечка.

И ведь понимал я уже к тому времени и что такое «обидеть» и «плохо», но так мне хотелось это слово воспроизвести, что меня аж распирало. Бабушка в таких случаях употребляла словечко – «грептится». Типа, не грептится ему.

Мне, действительно, грептелось. Кому бы это новое слово выдать? И я не нашел никого лучше, как ту очень понравившуюся мне девочку. Подбежал к ней, она очередной куличик лепила, остановился как вкопанный. Она отвлеклась от своего творенья, подняла на меня свой взор. Тут-то я и почти выкрикнул: «Проститутка!!!”

Девочка, наверно, даже не знала смысла данного термина, но моя интонация, поза и мимика подсказали ей, что ее обидели. Слезы навернулись на ее чистые глаза, и она, бросив свои игрушки, стремглав понеслась к лавке с ее бабушкой или мамой.

Вот так не срослась моя первая любовь. А может, надо было все-таки камушком?

Неужели это уже все

Лекции Шавковского слушать было невозможно, не говоря уж про конспектировать. Хотя уникумы находились, даже не уникумы, а уникумши. Четыре отличницы с нашего потока, которые всегда сидели на первых партах и писали аккуратным округлым и очень разборчивым почерком, поставленным, наверно, еще в первом классе. Если бы не эти ответственные девушки – полкурса предмет Шавковского не сдали. Как он, кстати, назывался, предмет его? Автоматическое проектирование систем? Нет, его Михин Николай Сергеевич читал, года два как скончался. Хороший мужик был, правильный. Может, «Теория управления»? Нет, ту Калинин вел. Да какая, впрочем, разница, читал что-то Шавковский и читал, что-то сильно устаревшее, лет эдак на двадцать. Это я, правда, только потом понял, когда сам преподавателем стал. Отслужил после института два года в армии и вернулся на свою родную кафедру Кибернетики.

Вернулся на кафедру, а Шавковский все так и читает свою тягомотину. Как в студенчество вернулся. А что ему еще оставалось? Что знал, про то и пел. Да и пел-то так, что половину слов не разберешь, ему же тогда уже за семьдесят было. Он слова как-то зажевывал, словно весь рот пищей непроглоченной набит. В общем, и что читал и как – сплошные вопросы. Однако те четыре отличницы как-то его понимали. Их конспекты потом по всему курсу гуляли, у кого под копирку, у кого сфотканные, а у кого на каком-то заморском звере – ризографе размноженные (ксероксов и принтеров тогда практически не было, да и к тем, что было, КГБ мало кого подпускал). Как сейчас вижу те лекции, точнее их копии разноцветные: фиолетовые, зеленые, красные и очень редко просто черные. А вот о чем? Хоть убей…

И тут подул свежий ветер перестройки, назначили в наше пред– и запенсионное кафедральное болото нового заведующего со стороны, профессора Лотова Евгения Семеновича. Соответственно Шавковский стал теперь третьим профессором кафедры, да к тому же безо всякой опоры. Лотов пообжился, пообтерся какое-то время и начал пытаться новое как в предметах, так и в людях у нас вводить. Я тогда хоть и еще совсем зеленым ассистентом кафедры был, но уже по языку Си семинары вел, и по компьютерной алгебре двум группам лекции читал. Оба предмета на тот момент вполне востребованными были, и меня новый курс не заставили готовить. А вот Шавковскому не повезло. Его заставили. Целый семестр ему на подготовку милостиво предоставили. Только вот, что он подготовить-то мог, кроме Фортрана, уже на тот момент мало кому нужного? А что делать остается? Готовить все равно надо, иначе конкурс не пройти, хоть ты и профессор.

И вот стали мы с моим коллегой и товарищем Толиком Калистратовым замечать, что Шавковский начал прислушиваться к тому, о чем мы между собой болтаем. Причем, только если по работе. Как только о чем-нибудь в области перспективного программного обеспечения, так тут у Шавковского сразу ушки на макушке. А Толик большой хохмач был, он даже на защите своей кандидатской такое отчебучил. Мы все знали, что Миронов Сергей Константинович, секретарь нашего ученого совета, очень Швейка уважал. Вот и тогда, как стал Миронов у Толика выпытать, сможет ли его программа синтеза допусков балку с закрепленным концом рассчитать, то Толик понял, что настало время Гашека цитировать (ведь про балку он не помнил ничего, да и не должен был помнить). Его программа с математической моделью оперировала, а уж что ей подсунут: балку ли с закрепленным концом или аппарат космический, то для программы той абсолютно фиолетово, главное математическую модель описать. Но ведь это Миронову не скажешь, вот и пришлось Толику к помощи чешского юмориста прибегать.

– Сергей Константинович, вы своим любимым вопросом про балку, мне одну сценку из Швейка напомнили.

– Да, и какую? – явно заинтересовался Миронов.

– Ну, ту, где старый полковник спрашивал новобранцев, почему винтовка Манлихер называется винтовкой Манлихер? На что старослуживые всегда под нос бормотали: «Ну вот, опять наш полководец манлихировину развел».

Последовала сколько-то секундная пауза, а затем Миронов аж подпрыгнул, не зря мы его еще студентами резиновым дедушкой прозвали. Подпрыгнул, подбежал к другим оппонентам, и, обращаясь то к одному из них, то к другому, восхищенно восклицал: «Нет, вы представляете, с кем меня сейчас Анатолий сравнил? Ни за что не поверите. Со старым полковником из Швейка» Дальше он, да и все остальные, абсолютно забыли про злополучную балку с ее закрепленным концом. Теперь все обсуждали только ассоциативное мышление Толика. В результате Толик успешно защитился, хотя и без этого он бы тоже, разумеется, защитился, правда, не так бы эффектно.

Вот такой прикольщик Толян был, да и сейчас нет-нет, да и выкинет какой-нибудь фортель, только теперь значительно реже. А с Шавковским Калистратов вот что удумал. Раз, говорит, он нас подслушивает с целью выявления современных тенденций в области программного обеспечения, то давай выдумаем какой-нибудь несуществующий язык программирования и будем про него в присутствии Шавковского тереть. Восхищаться какой этот язык крутой, что неплохо бы его самому изучить, а то лучше курс про него подготовить, потому что на нем пол-Америки и чуть ли не вся Европа программирует и так далее и тому подобное.

Толик даже дальше пошел, не один язык несуществующий придумал, а целое семейство, и название им дал «концептуальные языки программирования». Он придумал, главную роль в спектакле для одного зрителя Шавковского несколько раз сыграл, ну, а уж массовку – я естественно. Только не повелся, похоже, Шавковский. Ну, выступили мы так раза три и бросили, а зачем? Если зритель этот ни разу даже не спросил нас про те самые концептуальные языки программирования. А потом и вовсе про этот эпизод забыли.

А тут вызывает меня завкафедрой нашей Лотов по поводу моего автореферата, а уже в самом конце разговора, поинтересовался: «Сергей, а что это за такие концептуальные языки программирования?» Я не сразу въехал, а как вспомнил, то прыснул. У Лотова удивленное лицо, пришлось рассказывать всю предысторию нашей с Толиком шалости. Лотов все время моего рассказа головой качал и языком цокал, а в конце отрезюмировал: «Ну, вы с Анатолием и дураки. Ко мне Шавковский перед тобой подходил и сказал, что новый курс свой вчерне уже приготовил, а называется курс, как ты уже понял, «Концептуальные языки программирования». Так что давайте – ноги в руки, и быстренько с Толиком бегите к Шавковскому извиняться, пока он курс целиком не подготовил. Юмористы, блин».

Толик в то время на конференции в Минске присутствовал. Так что мне пришлось одному за шутку ту отдуваться. Шавковский меня выслушал, спокойно так (со слухом у него проблем не было), ничего особо не сказал, но потом год со мной не здоровался. Я ему: «Здрасте, Игорь Львович». А он голову отворачивает. Да и ладно, не очень-то и хотелось. А года через два Шавковский с кафедры куда-то исчез, может, на пенсию ушел, а может… честно, не помню. Давно это было, больше двадцати лет как минуло.

А вчера мне недавно назначенный завкафедрой посоветовал новый курс готовить. Видишь ли, мой Notes, который теперь уже и не Lotus вовсе, а просто IBM, в настоящее время больше не является современным средством разработки приложений.

Значит, двадцать пять лет, получается, он таковым являлся, а сейчас, видишь ли, не является? Хотя, если честно, есть в его словах доля истины, сдает Notes свои позиции. Когда-то его из списка Форчун девяносто пять процентов компаний использовало, а сейчас только пятьдесят. Но ведь пятьдесят-то используют. И что же мне читать-то? Си я когда-то знал. Нет, Си++ на параллельной кафедре Смирнов читает. Может, Java, она в Notes как-то присутствует, и я ее более-менее понимаю. Хотя ее, кажется, тоже кто-то читает. Это что же получается? Со мной все, как с Шавковским, повторяется? Но ведь мне же еще и полтинника нет, и до официальной пенсии почитай больше десяти лет трубить. Что же делать-то?

Тут недавно одна сотрудница рассказывала, как в телефоне мужа любовные СМСки от другой нашла. Вместе с мужем они семнадцать лет прожили, двух детей воспитали, а тут такое… Говорит, что первая ее мысля была: «Неужели это уже все, и больше ничего в моей жизни не будет?»

А у меня как? Нежели и у меня это самое уже все?

Сиделка

– Сынок, ну поменяй ты мне сиделку эту, Бога ради. Да на любую, но только чтобы обязательно русская была. Пусть хоть какая, хоть самая завалящая, но только чтобы наша. Я вон вчера, ночью просыпаюсь, а она надо мной стоит, руками над пузом моим водит, ну там где шов, и все приговаривает чего-то на своем: «Аллах, да Аллах». Я ее: «Чего ты там бормочешь?» А она: «Это чтобы вы выздоровели быстрей, что б заживало лучше». Как же… нужно ей, чтоб я быстрей выздоравливала. Ей же пока она со мной – денежки идут, а как поправлюсь, так ей фьють, ищи новую бабку. А как она мне градусник мерить дает? Только поставила, еще и минуты не прошло, а она его уже обратно выдергивает. А спрошу: «Сколько там?» Она: «Все нормально, все нормально». Может, у них в Киргизии все так меряют, у них же там жара стоит, а у меня, если больше тридцати семи и двух, то я помираю просто. У меня-то нормальная температура – тридцать пять и восемь. И сестры мне здесь укол жаропонижающий до тридцати восьми не делают. Говорят, до тридцати восьми организм сам с температурой борется, а я помираю, дышать просто нечем. Задыхаюсь. А они ни в какую. Я вон вчера им скандал закатила. Сказала, что если не уколют, то я тогда орать буду. Только тогда и сделали. Вот такие вот дела. А Анна эта еще специально градусник мой сестрам не показывала. Даже когда мне укол положено было – мне не делали. Вот так вот, сыночек. Я так думаю, она еще и порчу на меня наводит…

– Мам, ну ты че-е-е? У тебя же высшее образование, а ты порча…

– Не перечь мне, сынок. Слушай меня, я же сейчас больная, мне перечить нельзя. Она, конечно, расторопная, все делает, иногда даже предугадывает. Но ты б, сынок, видел какой у нее злой взгляд, порой бывает. Черный такой. Вот сегодня с утра, когда она меня перебинтовывала, я случайно на нее глянула. Так меня аж передернуло. Злоба такая на лице, и прям так и прет на меня. И опять губами чего-то шевелит. Не иначе как заговаривает, чтобы я не поправилась. Вот так-то вот. Вот почему я тогда тут уже пятую неделю лежу? И четвертую операцию терплю? Ты что же думаешь, у врачей здешних просто нитки гнилые что ли, которыми они меня штопали. Как же. А чего ж тогда все в палате моей уже поменялись, да выписались? Одна только я кукую. То-то и оно. Это все она, Анна, будь она не ладна. Поменяй ты ее, ну, пожалуйста. А если нельзя поменять, то вообще откажись. Я до туалета и так как-нибудь доковыляю. Да и сестрички местные помогут. Должны помочь, им же за это государство деньги платит.

– Хорошо, мам, хорошо. Завтра я попробую этот вопрос решить.

– А чего там пробовать? Ты уж, пожалуйста, реши, а то я не выкарабкаюсь с ней. Угробит она меня. Тебе это надо?

– Хорошо, мам. Не волнуйся, решу я это завтра. Обязательно.

– Ну, вот и славненько. Когда у тебя автобус обратно?

* * *

– У-у-у… шайтан-болезнь… уходи, уходи… Аллах всемилостивый… дай этой женщине здоровья и сил для выздоровления. Помоги ей на ноги побыстрее подняться. Чтобы и ей полегчало, и детям ее… Вон сын ее почти каждый день сюда ездит, из своего Королева до Химок через Москву, а потом еще до этого Новогорска… А вот мой сынок ездил бы так ко мне? Ему же еще дальше, он сейчас в Бишкеке…

– А-а-анна, что ты там бормочешь, дай лучше градусник и посмотри, не подтекает ли повязка?

– Да-да, сейчас-сейчас.

На другой день Анну, а если уж быть совсем точным, то Айнагуль, сменила жизнерадостная хохлушка-хохотушка Гала. И хотя рвения к работе у Галы было значительно меньше, чем у Айнагуль, через некоторое время мама все равно пошла на поправку. То ли природа свое взяла, то ли нитки на этот раз более крепкими оказались, но факт остается фактом. Ну, и слава Богу. Только вот какому? Христу или Аллаху? Да и какая, впрочем, разница. Хоть Будде…

Content

Евгений Поляков
No problem

No problem

Снежки

Но ведь вы ж не такие?

Отпуск с содержанием

Листочек в клетку

Экзамен

Мачо физико-математических наук

Желание

Ночь при свечах

Проститутка

Неужели это уже все

Сиделка