Аглая Топорова

Украина трех революций: Очерки

Революция достоинства

Майдан, как это происходило

21 ноября 2013 года я не пошла на работу в «Коммерсантъ-Украина» — болела. Но, разумеется, следила за всеми новостями. В середине дня буквально как гром среди ясного неба появилось сообщение: премьер-министр Украины Николай Азаров заявил, что Украина откладывает подписание Соглашения об ассоциации с ЕС на год.

В украинском сегменте Фейсбука наступил апокалипсис: все стали проклинать премьера Азарова, президента Януковича, президента России Путина и плакать о загубленных навеки Украине и собственных жизнях. Все кончено, все пропало, как мы будем жить дальше, нас проглатывает Россия — на эти темы высказались все. Кульминацией дня стал пост модного журналиста Мустафы Найема:

«Встречаемся в 22.30 под монументом Независимости. Одевайтесь тепло, берите зонтики, чай, кофе, хорошее настроение и друзей. Перепост всячески приветствуется!»

Ну а первым комментарием под постом шло уточнение Мустафы, что каждый лайк будет расцениваться как личное обязательство выйти на площадь. Лайков и репостов набралось немерено, и ночной Майдан действительно (киевляне написали бы здесь «таки») собрался. В основном это были журналисты, которые тешили себя мыслью: если что-то пойдет не так, они всегда смогут сослаться на то, что прибыли на главную площадь страны по редакционному заданию или хотя бы «просто посмотреть». Рассказывают, что в первую ночь людей было гораздо меньше, чем лайков в Фейсбуке, но, как говорится, процесс пошел. Увидев, что на площади можно стоять совершенно спокойно, на следующий день к монументу Украиночке уже подтянулось гораздо больше народа. А на Европейской площади начали сооружать свой лагерь националисты из ВО «Свобода».

Разумеется, роль Мустафы Найема в организации Майдана трудно переоценить. Если бы выйти с протестом призвал не он, а кто угодно другой, то на площадь бы не вышел никто. Дело в том, что при всей неоднозначности журналистской репутации — слишком уж часто для Киева он менял вектор своей оппозиционности и слишком во многие медийные скандалы попадал (причем понять, идет речь об идеологических и профессиональных разногласиях или о банальном «не сговорились о деньгах», было невозможно практически никогда) — Мустафа Найем был и остается одним из самых обаятельных людей в Киеве. Он знаком абсолютно со всеми, с кем в украинской столице можно и нужно быть знакомым, и ведет себя со всеми так, словно они его лучшие друзья. Даже если публично находится в глубоком конфликте. Про таких людей окружающие обычно говорят «без мыла в жопу влезет» и, раз-другой столкнувшись с ними, предпочитают держаться от них подальше. Мустафе же каким-то непостижимым образом удалось сделать свою необыкновенную пронырливость важнейшей позитивной составляющей собственного образа. С одной стороны, говорили в Киеве про Мустафу, — настоящий журналист и должен быть пронырливым и въедливым, как бультерьер (хотя чего в бультерьере въедливого и пронырливого — сжал челюсти и висит), с другой — восточный человек, афганец, ну что с него взять, главное, что он любит Украину и не боится задавать острые вопросы никому, включая президента. О том, что такое острые вопросы и настоящие журналисты по-киевски, я еще напишу в соответствующей главе. Да и Мустафу Найема, как раз в момент, когда я пишу эти строки, объявившего о своем участии в парламентских выборах по списку блока президента Порошенко, я вспомню еще не раз. А пока вернемся на Евромайдан конца ноября 2013-го.

Итак, 21–22 ноября 2013 года на Майдан вышли друзья Мустафы Найема. Их было, конечно, не одиннадцать и даже не сто одиннадцать, но больше двухсот человек в первую ночь не набралось. Журналисты, пиарщики, сотрудники рекламных агентств и другие творческие люди ночь напролет постили в Фейсбуке селфи с Майдана, обнимались, целовались и всячески выражали свою нехитрую радость от того, что «как здорово, что все мы здесь сегодня собрались». Вырвавшимся из душного ада редакций, офисов и социальных сетей на свежий воздух, да еще и по правому — как позже выяснится, во всех смыслах правому, — благородному европейскому делу было по-настоящему хорошо. Палатки еще не стояли, костры еще не горели, «хто не скаче, той москаль» еще никто не кричал… До первой (и, по сути, единственной) попытки разогнать Майдан оставалась неделя, до столкновений возле здания Администрации президента — девять дней, до создания Правого сектора — несколько недель, до кровавого свержения режима Януковича — целых три месяца, а до войны на юго-востоке Украины вообще полгода.

Хотел ли кто-то из пивших на Майдане кофе из термосов и искренне радовавшихся встрече друг с другом в ночь с 21 на 22 ноября сторонников европейской интеграции Украины такого развития событий, мы не знаем и не узнаем никогда. Они уже и сами этого никогда не вспомнят и не узнают. Пока они просто радуются жизни, политической опен-эйр вечеринке и надеются на европейское будущее. Им хорошо, их покой не нарушает даже милиция. На Украине реальная свобода мирных собраний, гарантированная Конституцией.

* * *

Требования людей, вышедших на Майдан в двадцатых числах ноября 2013 года, представлялись, по крайней мере, странными. Демонстранты, большинство которых все еще составляли журналисты, пиарщики, прогрессивные сотрудники политических партий и прочие представители креативного класса, прекрасно знали, что подписание Украиной Соглашения с Евросоюзом — вопрос более чем спорный. Спорный не в смысле политических и экономических выгод, а в смысле, что ассоциацию, скорее всего, не подпишут. Причем не подпишут именно европейские партнеры. Слишком уж много условий должна была выполнить Украина ради подписания документа. И главными условиями были освобождение из тюрьмы экс-премьера, лидера партии «Батькивщина» Юлии Тимошенко, отбывавшей семилетний срок за превышение должностных полномочий, а также принятие закона, направленного на борьбу с дискриминацией в украинском обществе.

По мнению украинских аналитиков, Тимошенко из тюрьмы не хотел освобождать лично президент Янукович, видевший в ней опасного конкурента на грядущих президентских выборах. Представители Евросоюза Патрик Кокс и Александр Квасьневский настаивали не только на освобождении госпожи Тимошенко из тюрьмы, но и на возможности ее участия в президентских и парламентских выборах. Как можно было освободить Юлию Владимировну, приговор которой подтвердили все судебные инстанции Украины, не нарушив при этом законодательство страны, украинские власти не знали или не хотели знать. По мнению юристов, сделать это было невозможно. Да в общем-то никто и не собирался. Тем не менее освобождение Тимошенко и ее участие в выборах являлись обязательными условиями подписания Соглашения об ассоциации. Иногда украинской власти предлагали более мягкий вариант — хотя бы выпустить Юлию Владимировну на лечение в берлинскую клинику Шарите, но подписания Соглашения этот вариант никак не гарантировал.

С законом о борьбе с дискриминацией дело обстояло гораздо комичнее. За закон, предполагавший в числе прочего равные права для ЛГБТ и обычных граждан, отказывались голосовать даже самые европейски ориентированные депутаты и фракции Верховной рады: мол, избиратели не поймут. Ведь несмотря на колоссальное количество тематического компромата на депутатов, журналистов и чиновников, к геям и лесбиянкам на Украине отношение до сих пор крайне настороженное. Тут уместно вспомнить, что представителей ЛГБТ с радужным знаменем чуть не избили на Евромайдане еще в самые вегетарианские первые дни.

Хотя закон этот был реально необходим для евроинтеграции, по крайней мере, в части введения для граждан Украины безвизого режима со странами ЕС. Таким образом страны ЕС предполагали защитить себя от наплыва беженцев: приезжает, мол, гей-пара, скажем, в Брюссель и немедленно идет просить политического убежища — на родине угнетают, а чиновники им под нос закон о запрете дискриминации: не должно быть у вас проблем на родине, возвращайтесь домой.

Закон о запрете дискриминации был лишь одним из так называемого «европейского пакета» законов, но за остальные — в основном они касались создания различных бюрократических межведомственных структур по борьбе с коррупцией — к середине ноября 2013-го Рада худо-бедно проголосовала.

Короче говоря, на 21 ноября подписание Украиной Соглашения об ассоциации с Евросоюзом на саммите ЕС в Вильнюсе было не просто под вопросом, а практически нереально. Настолько под вопросом, что примерно за неделю до исторического заявления премьера Азарова о неготовности Украины подписать документ появилось обращение Федерации профсоюзов Украины к президенту и правительству с просьбой отложить подписание документа хотя бы на год, чтобы предприятия успели подготовиться к новым технологическим стандартам и им не пришлось массово сокращать сотрудников. Аналитики тогда сочли это заявление способом Януковича сохранить лицо, поскольку подписание Соглашения на Вильнюсском саммите было провалено уже заранее. И осведомленные люди — а Мустафа Найем и его товарищи по журналистскому и майданному делу были в этом вопросе в числе самых осведомленных в стране — прекрасно представляли себе полную бесперспективность евроинтеграции Украины в ближайшее время.

Поэтому, что именно и кому они хотели показать, когда выходили на Майдан, с точки зрения здравого смысла не очень понятно. «Мы просто должны показать, что мы есть» — вот лозунг первых дней Евромайдана. Кому? Зачем? И что они предполагали делать, показав, — об этом тоже узнать уже практически невозможно.

В первые дни Евромайдана было много предположений о том, что людей на площади собрали специально, чтобы расшевелить ЕС. Евромайдан, мол, играет на руку Януковичу и чуть ли не специально запущен через Мустафу Найема тогдашним предположительно всесильным серым кардиналом Януковича — главой Администрации президента Сергеем Левочкиным.

О том, что Мустафа Найем — человек Левочкина, тогда вообще говорилось много. Впрочем, по мере смены вех на Майдане и появлении там все новых, старых и встававших из политических могил деятелей ответ на вопрос: «У кого же взял деньги Мустафа?» менялся.

Тем не менее говорить о прямом политическом заказе и взятых Мустафой Найемом «под государственный переворот» деньгах мне кажется глупым. К осени 2013 года было понятно, что никакой Майдан ни за какие деньги не соберется. Для того чтобы вывести людей на площадь, нужны были чье-то личное безумие и личная убежденность в собственной правоте. Пусть даже в основе этого безумия и этой правоты лежали откровенно шкурные интересы. Есть такая украинская поговорка «сумасшедший-то он сумасшедший, а в борщ себе не насрет». Мне кажется, что и Мустафа Найем, и те, кто вышел вместе с ним на площадь поздним вечером 21 ноября, были в тот момент такими вот сумасшедшими, не забывающими, впрочем, заботиться о качестве своего сегодняшнего, завтрашнего, да и послезавтрашнего борща. Можно сказать, что идея евроинтеграции была таким общим сумасшествием. Впрочем, сумасшествием, при котором каждый надеялся отхватить себе что-то «более лучшее», чем было у него к началу событий. При этом представление о Евросоюзе у большинства украинских журналистов и других лидеров мнений было даже не идеалистическим и мифологическим, а каким-то экстатически религиозным. Страны Евросоюза воспринимались примерно как заполонившие киевские меню и вывески надписи «Европейская кухня» — морепродукты и копченые сардельки проходили по одному ведомству. ЕС тоже представлялся украинцам неким единым, а точнее, даже единообразным однородным пространством, где неукоснительно соблюдаются абсолютно все законы (надо полагать, везде одинаковые), человек защищен от государства всеми возможными способами, прекрасное образование, медицина, высочайшие зарплаты и пенсии, а все кризисы и проблемы — преувеличение подлых путинских пропагандистов, которые только о том и думают, как бы затащить Украину в свой кошмарный Таможенный союз и раз и навсегда лишить ее будущего, ну и, конечно же, газовой трубы — основы украинской государственности, по словам третьего президента Украины Виктора Ющенко.

Желанием жить, как в Европе, украинские лидеры мнений, в том числе и лично Мустафа Найем, оправдывали совершенно дикие с точки зрения нормального человека вещи вроде вызова милиции в ресторан, посетители которого решили покурить, после Закона о запрете курения в общественных местах. Мустафа, курильщик со стажем, объяснял своим читателям в Фейсбуке, да и приятелям в частных беседах, что закон, конечно, глупый и неудобный, но ведь как в Европе же, как в Европе.

Как в России — жить не хотел совсем никто из вышедших на майдан Незалежности 21 ноября 2013 года. Почему-то все эти люди предполагали, что перенос подписания Соглашения об ассоциации с ЕС (которое, напомню, и так висело на волоске) автоматически приведет к вступлению Украины в Таможенный союз, что повлечет за собой невероятное падение в стране уровня жизни и сворачивание гражданских свобод.

В первый день Майдана никто еще не кричал ни со сцены, ни в частных беседах «все что угодно, только подальше от этих русских», пока несколько сотен демонстрантов всего лишь хотели показать, «что они есть», но на следующий день эта тенденция проявилась уже достаточно четко.

Важно отметить, что и Мустафа Найем, и большинство тех, кто вышел на улицу по его призыву, были очарованы не только известными им прелестями жизни в Евросоюзе, но и российским «белоленточным» движением. Несмотря на стремление в Европу, в Киеве модно было повторять или воплощать в отредактированном по местному вкусу виде практически любые заметные московские проекты (такой чести удостоился даже популярный российский националистический сайт «Спутник и погром», превратившийся в украинском варианте в «Петра и Мазепу»). Европейские же проекты копировались и адаптировались редко, а если такое вдруг и происходило, то такие начинания быстро сворачивались — очевидно, в силу отсутствия интереса к ним у европейски настроенной киевской публики.

Так что вовсе не удивительно, что киевские манифестанты брали пример с Болотной площади, а не, скажем, с греческих или парижских протестов, они ими просто мало интересовались. То ли дело — модная светская Москва. Смешным парафразом революции «п***тых шуб» выглядят фейсбучные посты и комментарии киевских модниц на тему, как принарядиться на Майдан, чтобы перед людьми стыдно не было. А многие матери даже умилялись тому, как их малолетние дочери специально выбирают себе сапожки и рукавички для воскресной семейной прогулки на Майдан. Но это все будет позже, а пока никто просто не догадывается, как долго все это продлится и уж тем более, чем это кончится.

Первая неделя. Майдан обретает структуру

Утром, а оно в Киеве наступает не рано, на Майдан начали прибывать не только условные друзья Мустафы, но и лица заинтересованные — активисты политических партий, народные депутаты, полузабытые и совсем забытые политики, деятели культуры, среди которых особой истеричностью выделялись певица Руслана, а также политшиза разной степени адекватности и влиятельности — да, януковичевская Украина была столь демократической страной, что очень многое в ее политической жизни происходило благодаря и за счет откровенно нездоровых маргинальных деятелей.

В общем, на хипстерско-креативную вечеринку пришли те, кого ее участники привыкли презирать и побаиваться. В частности, представители откровенно националистических и профашистских организаций. Впрочем, на «Майдан без политики» — а так позиционировали себя евроинтеграторы — «свободовцев», «патриотов Украины», «тризубовцев» и прочих представителей ультраправого сектора сначала не пустили: они разбили палаточный лагерь в двухстах метрах от Майдана, на Европейской площади. Именно там впервые стали кричать «хто не скаче, той москаль» и, собственно, скакать.

На самом Майдане Незалежности поставили сцену, куда стали вылезать деятели, перечисленные абзацем выше, и понеслось…

Пока политический бомонд требовал немедленного подписания Соглашения об ассоциации с Евросоюзом, на Майдан все прибывали и прибывали гости из регионов. В выходные поглазеть на «новую революцию» приходили киевляне целыми семьями. Впрочем, надолго народ еще не задерживался. Стали появляться первые ленточки с символикой Евросоюза, особым шиком считались связанные ленточки — евросоюзовская и желто-синяя украинская. Со сцены пела певица Руслана и другие исполнители, реинкарнировавшиеся из забытья, в котором оказались после «оранжевой революции». Начался сбор пожертвований на чай и бутерброды — их раздавали всем желающим.

Президент Украины Виктор Янукович и премьер Николай Азаров неожиданно высказались о событиях на Майдане в крайне одобрительном духе. Накануне Вильнюсского саммита 28–29 ноября, где предполагалось подписать документ об ассоциации с ЕС, мирный протест в центре города казался им очень хорошим пиаром — смотрите, какая Украина демократическая страна. Впрочем, в промежутке между началом Евромайдана и Вильнюсским саммитом Виктор Янукович успел съездить в Москву и привезти оттуда давно вымаливаемую скидку на газ (285 долларов за тысячу кубометров вместо 406 долларов) и договориться о беспроцентном кредите ($15 млрд). В украинских СМИ и прямо со сцены Майдана немедленно объявили, что Янукович тайно подписал в Москве соглашение о вступлении Украины в Таможенный союз. Напрасно профильные журналисты, еще не утратившие остатков здравого смысла, пытались объяснить, что так не бывает и такого рода соглашения подобным образом не подписываются, — зерно было брошено в майданный чернозем, и антироссийские настроения захватили Майдан. Теперь кричать «хто не скаче, той москаль» и, собственно, скакать стали даже те, кому это раньше и в голову не приходило. Антироссийские лозунги начали вытеснять евроинтеграционные.

* * *

После присоединения Крыма к России у либерально настроенных людей появилась версия, что на Майдане, да и вообще на Украине никогда не было антироссийских и антирусских настроений. И разлюбили украинцы Россию именно и исключительно только после присоединения Крыма и вероломной гибридной войны. Это неправда. Вопиющая неправда: с одной стороны, Россию на независимой Украине никогда особенно не любили, с другой — уже в первые дни Евромайдана нелюбовь к России и русским многократно усилилась.

«Как угодно, только не с Россией», «я ненавижу русских», — говорили лично мне давно и близко знакомые люди, ожидать от которых чего-то подобного за пару дней до Евромайдана было просто нереально. «Вы, русские, все равно никогда не поймете…», «вы — рабы Путина, а мы так не хотим», — говорили люди, постоянно читающие российские книжки, слушающие русский рок и интересующиеся Путиным и его политикой гораздо больше, чем большинство даже образованных россиян. Более того, внезапно ненависть к России и русским нашли в себе даже те, кто работал в русскоязычных СМИ и в не просто русскоязычных СМИ — антирусские настроения Евромайдана захватили даже большинство сотрудников украинского «Коммерсанта». Верстальщики, шоферы, корректоры, менеджеры по рекламе проклинали Россию прямо у меня на глазах, ничуть меня не стесняясь. А когда я говорила: «Ребята, да вы что, вы и меня, что ли, ненавидите?» Они опять же, не стесняясь, отвечали: «Ну ты нормальный человек, но вообще русские…»

Честно говоря, я до сих пор не знаю, откуда взялась эта ненависть к России. Существовала ли она все годы украинской независимости или возникла внезапно, распространившись, как вирус какой-то смертельной болезни. Наверное, если бы речь шла об украиноязычных выходцах из Львова и Ивано-Франковска, можно было бы говорить о каких-то исторических корнях, обиде за дедов и прадедов, просто разнице культур, но тут-то были русскоязычные выходцы из Киева и с востока Украины.

* * *

Короче говоря, светлый проевропейский Майдан довольно быстро превратился в источник оголтелой и реально ничем не мотивированной русофобии. А вытесненные поначалу за пределы Евромайдана правые и националистические партии довольно быстро заняли на Майдане лидирующие позиции. И хотя их палатки все еще стояли отдельно, тон на Майдане начали задавать именно они. Уже в первые дни с площади с позором и под угрозой избиения были изгнаны члены ЛГБТ-организаций, по крайней мере, радужное знамя у них отобрали и растоптали, в первую же неделю под поощрения ведущего были избиты активисты левого профсоюза — братья Левины. Коллективный разум Евромайдана не то что не осудил эти действия правых радикалов, в лучшем случае на них просто не обратили внимания, в худшем — одобрили: нечего проклятым пи***ам и коммунякам мешать нашему светлому европейскому будущему.

* * *

Политики и считающие себя ими тем временем прочно обосновались на сцене Евромайдана. Впрочем, кроме привычных и, честно говоря, обрыдших всем призывов вроде «Банду геть» и «Свободу Юле», они ничего предложить не могли. «Восстание живых трупов», — шутили тогда скептически настроенные по отношению к Евромайдану киевляне. И действительно, на сцене в эти дни можно было увидеть и услышать людей, давно и начисто смытых волной истории. На Украине политические звезды вообще быстро зажигаются и так же быстро гаснут. «Молодому и перспективному» политику достаточно просто поссориться со спонсорами и покровителями, занять или высказать не одобренную покровителями позицию, и все — он на многие годы переходит в разряд «сбитых летчиков». Самым удачливым из них удается получить в личное пользование небольшую общественную организацию с грантами, офисом, загранкомандировками и другими приятными мелочами или занять небольшую чиновничью должность — выбор здесь зависит от личного вкуса неудачливого карьериста. Большинство же остаются совсем неприкаянными и ходят побираться к более удачливым побратимам, которые подкидывают им денег на акции, а на самом деле просто на жизнь. Так сложилась судьба большинства членов УНА-УНСО, пострадавших от режима после «Украины без Кучмы», так сложились личные истории многих ярких активистов и звезд «оранжевой революции» 2004 года. Ярчайший пример — революционная святая Прасковья Королюк. «Баба Параска» — немолодая женщина из западноукраинской глубинки, которая приехала в Киев поддержать кандидата в президенты Виктора Ющенко, была обласкана прессой и лично Юлией Тимошенко, получила орден из рук самого президента Ющенко… А после этого руками вознесших ее к славе журналистов она была превращена в один из символов идиотизма президентства Виктора Ющенко и дожила свой век в Киеве фактически бомжем.

Из небытия и забвения удается подняться очень немногим. Но хочется это сделать всем. Именно поэтому в стране долгие годы была такая насыщенная событиями, но не смыслом общественная и политическая жизнь: бесконечные акции протеста против всего на свете, пикеты, пресс-конференции. Девяносто процентов которых абсолютно бессмысленны и нужны лишь тем, кто их проводит, так сказать, для отчетности. В принципе киевляне настолько привыкли к тому, что каждый день кто-то где-то протестует, что и на Евромайдан большинство жителей украинской столицы поначалу особенного внимания не обратили.

* * *

Более того, в тот момент выход на сцену народных депутатов и других известных публичных оппозиционеров скорее раздражал стоявшую возле сцены публику. Самые вменяемые из протестующих пытались объяснять политикам, что они «не за кого», а просто вышли продемонстрировать свое стремление в Европу. Кроме того, многие из собравшихся тогда на Евромайдане очень боялись, что их снова втемную используют политики и олигархи. Впрочем, у большинства публики были более важные задачи: знакомиться с новыми людьми, делать селфи, публиковать о себе и своих товарищах по борьбе восторженные сообщения в социальных сетях. Всякая жизнь в стране, казалось, замерла. То, что вчера было смыслом жизни и профессиональной деятельностью, для многих потеряло какое бы то ни было значение. Одна из самых известных украинских благотворительниц жаловалась мне в эти дни:

— Детям в «Охматдете» (главная детская больница Украины) не хватает донорской крови, но никто из постоянных доноров (благотворительность и разного рода волонтерство, а также донорство незадолго до Евромайдана вошли у киевской интеллигенции в моду) даже не собирается сдавать кровь. Они говорят: «Сейчас мы все должны быть на Майдане, защищать европейское будущее нашей страны». А зачем нужно такое европейское будущее, если детям кровь сдать некому?

На разные культурные и общественные проекты, подготовка к которым шла долгие недели и месяцы, никто не обращал внимания. «Сейчас мы все должны быть на Майдане» стало общим трендом и ответом на практически любую просьбу.

Кстати, о донорстве: ровно за день до начала Евромайдана я обсуждала с известным оппозиционно настроенным адвокатом Евгенией Закревской возможность обращения в разнообразные суды и инстанции, для того чтобы экспатам на Украине разрешили сдавать кровь для нуждающихся. Я тогда старалась принимать посильное участие в разных волонтерских проектах, и невозможность сдать кровь и помочь кому-то только потому, что я иностранка, меня по-настоящему злила. Мы построили разнообразные планы относительно судов и даже возможных акций по этому поводу. Надо ли говорить, что на следующий день после начала Евромайдана госпоже Закревской стало не до донорства и больных детей. Все ее помыслы были настроены исключительно на защиту протестующих на главной площади страны, которых власти в этот момент еще не только не притесняли, а даже одобряли.

Вообще интересно, что уже в первую неделю существования Майдана, когда речи не шло ни о преследованиях, ни о разгоне палаточного лагеря, протестующие чувствовали себя героями, борцами, будущими политзаключенными и еще всякими жертвами режима. Со стороны это казалось каким-то неумным пафосом и невыразимой пошлостью, на которые многие из лично знакомых мне тогдашних посетителей главной площади Киева казались неспособными. Тогда это выглядело всего лишь проявлением дурного вкуса, сейчас мне кажется, что тогдашние лидеры мнений поддерживали эту экзальтацию специально. Многие из них, до тех пор иронизировавшие над любыми проявлениями борьбы и вообще революционности, внезапно посерьезнели и превратились в пламенных трибунов евроинтеграции. Шутки по поводу Евромайдана и евроинтеграции Украины в целом стали неприличными и даже оскорбительными. «Как ты можешь так относиться к своим друзьям? Как тебе не стыдно?!» — часто говорили мне в те дни. Да и не только мне, а практически всем — вне зависимости от гражданства и рода занятий, кто проявлял хотя бы минимальный евроинтеграционный и евромайданный скепсис.

Вообще о перспективах подписания ассоциации с ЕС и перспективах Евромайдана говорили тогда все и везде. На работах, вечеринках, а уж Фейсбук просто разрывался от комментариев, репостов, «мегасрачей», призывов нести теплую одежду и еду на Майдан. В самом же палаточном городке разворачивались полевые кухни, куда предприимчивые простые люди вроде таксистов приезжали просто перекусить на халяву.

Уже тогда, в первую неделю Майдана, создавалось впечатление, что все со всеми вдрызг переругались и многие сошли с ума, а их вожаки преследуют исключительно шкурные интересы. Сейчас же кажется, что все эти споры и мегасвары первой недели Евромайдана были просто мирной и, как правило, нелепой дискуссией о будущем Украины. Все как будто почувствовали себя участниками одного из бесконечных и бессмысленных политических ток-шоу, которые все время шли по украинскому телевидению еще со времен Леонида Кучмы и особенно буйно расцветших при президентах Ющенко и Януковиче. Особенность этих ток-шоу была в том, что говорили на них все что угодно, но не влияло это абсолютно ни на что, кроме атмосферы в семьях, собиравшихся на еженедельный просмотр этих передач. Так вот с 21 ноября по 1 декабря 2013 года такое ток-шоу устроила себе вся страна, притом что результат его должен был быть точно таким же, как и у высокобюджетных передач: подписание Соглашения об ассоциации с ЕС ни от кого из бурно спорящих на эту тему не зависело. По большому счету не зависело оно и от решений президента Украины Виктора Януковича.

* * *

Тут, наверное, уместно сказать несколько слов о том, почему у многих моих знакомых и у меня в том числе Евромайдан с самого начала вызывал такое отторжение, если не отвращение. По мере развития событий, впрочем, многие из них изменили, да и по несколько раз меняли отношение к происходящему, но сейчас именно о том, что было в первую неделю. Казалось бы, что мешало пойти и весело потусоваться с давно и хорошо знакомыми людьми, да еще и в поддержку всего хорошего и против всего плохого. И дело было совсем не в том, что эти люди были против евроинтеграции Украины, скорее наоборот — в первую неделю на Майдане любили попить чайку с бутербродом многолетние сторонники Русского мира и вступления в Таможенный союз. И тем не менее многие смотрели на Евромайдан с чувством недоумения и брезгливости.

Во-первых, останавливал опыт «оранжевой революции» 2004-го, когда все самые прекрасные мечты и порывы оказались разбиты уже в первые полгода после победы «демократического кандидата Виктора Ющенко». Светлое завтра не наступило: вместо желанных реформ, вступления в Евросоюз и НАТО, избавления от коррупции, победы украинской культуры и т. д. общество получило падение экономики, связанное с ростом цен на российский газ, инфляцию, бесконечные скандалы Виктора Ющенко и Юлии Тимошенко, дорогостоящие памятники жертвам Голодомора по всей стране, грандиозную аферу с «Больницей будущего», еще большую коррупцию и дискредитацию судебной и правоохранительной систем и т. д. В бытовом смысле тогдашний Майдан возненавидели все жители Киева: грязь и вонь на центральной улице города, толпы непонятных людей и еще множество подобных вещей. В общем, как это часто бывает, после «оранжевой революции» те, кто жили хорошо, стали жить еще лучше вне зависимости от того, на кого из кандидатов в президенты они работали или кого просто поддерживали, а те, кто жил плохо, стали жить еще хуже. Украинская революция — это чистый бизнес, в котором в выигрыше оказываются все стороны конфликта, кроме, собственно, народа, от имени которого они преподносятся.

Существует расхожее выражение, приписываемое многим авторам: «каждому поколению нужна своя революция», так вот Евромайдан, основной движущей силой которого были условно тридцатилетние, вызывал отвращение в первую очередь у тех, кому на момент «оранжевой революции» 2004 года тоже было около тридцати. Слишком хорошо помнили мы и тогдашнюю свою активность, и надежды, и последовавшее вслед за этим разочарование. Более того, если в 2004 году перед участниками протестов стояла хоть и не оправдавшая себя впоследствии, но достаточно внятная цель добиться пересмотра результатов выборов президента (тогда считалось, что они фальсифицированы) или просто перевыборов, то цель участников Евромайдана была настолько размытой и непонятно к кому обращенной, что вызывала искреннее недоумение и насмешку. Участники Евромайдана словно не понимали, что Евросоюзу Украина нужна не как страна, а как территория, подобно некрасивой глупой девице с квартирой в центре города, которая думает, что кавалеры ломятся к ней исключительно из-за ее внешних и внутренних качеств, а вовсе не за вожделенными метрами жилой площади.

Поддерживавшим Евромайдан невозможно было объяснить и того, что даже если в каком-то фантастическом случае Украина подпишет ассоциацию с ЕС, то просто от подписания исторического документа в то, что у украинцев принято считать европейской страной, она не превратится. Что без реформ, обеспечивающих радикальное изменение системы власти и общественных отношений, никакая «европейскость» Украины невозможна. А единственным реальным выигрышем от подписания Соглашения может стать введение безвизового режима со странами Евросоюза, за счет чего осуществилась бы многолетняя мечта множества украинцев о работе и жизни в благоустроенном ЕС, то есть персональной евроинтеграции.

Следует отметить, что у большинства первых евромайдановцев — журналистов, пиарщиков, общественных активистов, правозащитников и т. д. — многолетние шенгенские визы имелись, но получить их было не так-то просто. Примерно раз в две недели на одном из ведущих информационных ресурсов страны появлялся душераздирающий рассказ о том, как кому-то из представителей креативного класса отказали в шенгенской визе. «Доколе?» — восклицали обиженные и обвиняли в невозможности получить визу президента Януковича и его политику в отношении Юлии Тимошенко или Таможенного союза. Посмотреть в зеркало и задуматься о том, как они могут выглядеть в глазах чиновника из консульства, им не приходило в голову. А выглядели они интересно даже в моих (неевропейских) глазах. Половину украинских журналисток, не зная об их роде занятий, легко принять за проституток средней цены и качества, журналистов — за работяг вроде тех, что делали раньше ремонты в российских городах, а большинства людей с визитками «правозащитников» и «политтехнологов» можно по-настоящему испугаться в темном переулке. И вряд ли в этом виновата была политика Януковича.

Во-вторых, раздражали сами евромайдановские «европейцы» и их объяснения как европейского выбора, так и необходимости акции на Евромайдане. Вот что я писала в своем ФБ в конце ноября 2013-го:

«Все-таки в 2004 году на Майдан выходили совсем другие люди. Формально те же самые, что и сейчас: журналисты, рекламщики, художники, юристы, правозащитники, тусовщик и т. д. Но качественно они очень сильно отличались: другое образование, другие профессиональные навыки, другие ценности и даже фобии. Эти люди были гораздо ближе к Европе, чем те, кто на Майданах сейчас. Поэтому все эти протесты проходили без ксенофобских лозунгов и непрерывного срача всех со всеми. Годы правления Ющенко уничтожили этих людей как некую общность: слишком много в нее влилось условных Хоруживки или Донбасса (кому как больше не нравится), честных журналистов, полуграмотных юристов, нацистов-правозащитников, жлобоватых пиарщиков и т. д. — то есть тех, с кем совершенно невозможно себя отождествлять и оказываться по одну сторону баррикад. Поэтому нынешний Майдан и вызывает лично у меня, да и у многих моих знакомых такое чувство брезгливости — в повседневной-то жизни мы предпочитаем держаться от такого плана людей подальше и смеяться над ними. И никакие высшие цели — не повод их полюбить».

Настораживал, раздражал и реально смешил тот глубокий идиотизм, с которым они объясняли свое участие в протестах:

«Поэтому нынешние акции протеста — это тот редкий случай, когда можно выйти не за вождей и их маленькие гнусные схемки, а за то, что любишь и ценишь. За британский рок, скандинавский воздух, французское изящество, испанский хамон, немецкую надежность etc…» — писал в те дни оппозиционный журналист, сотрудник сайта censor.net.ua Евгений Кузьменко.

Ну это, так сказать, про духовные ценности. А вот как обосновывала экономическую необходимость евроинтеграции украинская писательница Светлана Пыркало: «Я могу купить три курицы за 10 фунтов (приблизительно 120 гривен). А вы? Мне не врет лидер страны. А вам? Украинцы платят за продукты больше, чем ЕС».

Писательницу Пыркало можно было считать видным специалистом по экономике: первые двадцать страниц ее произведения «Зеленая Маргарита» занимает рассуждение, почему два гамбургера в Макдоналдсе по акции выгоднее покупать, чем чизбургер без акции.

Многие коллеги-журналисты, впрочем, стыдливо рассказывали, что ходят на Евромайдан исключительно из профессиональных интересов и даже обязанностей. Кто-то рассказывал, что бывает на площади Независимости исключительно потому, что выгуливает там гостей из Москвы, кто-то — что ходит за дармовыми бутербродами и чаем. Пройдет совсем немного времени, и все эти люди станут убежденными сторонниками Майдана (уже без «евро») и свержения власти в стране.

В-третьих, настораживали провокационность и противоречивость самого Евромайдана. Провокационность заключалась в том, что раз в стране все так плохо, режим ужасен и жесток, то выводить людей на площадь в надежде чего-то добиться — подло и неправильно. Всем, кто знал и помнил историю Украины предыдущих тринадцати лет, было понятно, что, как и в случае «Украины без Кучмы», зачинщики и организаторы массового праздника получат новые должности, деньги и возможности — как в оппозиции, так, вполне возможно, и во власти, — а простые участники, подвернувшиеся под руку милиции, — неприятности в той или иной форме.

Противоречие же было в том, что если можно вывести людей, перекрыть центральную улицу города, поставить палатки, кричать антиправительственные лозунги, призывать со сцены бог знает к чему и т. д., и никому за это ничего не будет, то зачем выступать против такой власти, почему нельзя подождать год, на который предложили отложить подписание Соглашения об ассоциации. Глупо как-то.

В-четвертых, неприятной была взятая с самого начала плаксиво-пафосная интонация пионерского сбора. «Вот в 2004 году на Майдан звали жизнерадостно и весело. Одни эсэмэски “Ющенко — так, Янукович — мудак”, которые все друг другу рассылали, сколько радости и революционного задора приносили. Да и страшилки вроде российского спецназа тоже хорошо мотивировали. А в этот раз: “Ну дождь, но вы все равно придите”, “принесите горячего чаю”, “просрали Украину”, “на Майдане все неправильно, давайте делать не так”, “ну давайте просто покажем, что мы есть” — ужасная неуверенность в победе (отдельный вопрос, над кем и чем) и скулеж, скулеж, скулеж… С таким настроением даже за водкой толком не сходить, не то что власть свергнуть», — писала я в Фейсбуке 22 ноября 2013 года. И происходящее выглядело именно так.

Короче говоря, Евромайдан еще даже в форме Евромайдана производил отталкивающее впечатление. Трудно было представить себе, что собиравшиеся в течение недели возле монумента Независимости послушать малосимпатичных политиков, певицу Руслану и ее еще менее популярных коллег смогут что-то изменить в стране, а не просто потусоваться и почувствовать себя революционерами.

* * *

Между тем Майдан обрастал структурой. Появились полевые кухни, медслужба. В эфире начавшего свою работу «ГромадскогоТВ» (интернет-канал, аффилированный с «Украинской правдой») известная как личный врач Виктора Ющенко косметолог Ольга Богомолец давала студенткам советы на тему, как ходить на акции и при этом сохранить репродуктивные функции, то есть ничего не отморозить. В киевских ресторанах появились объявления «Участникам Евромайдана чай и кофе бесплатно». В супермаркетах стали требовать пропускать без очереди тех, кто сообщал, что их тележки до краев наполнены продуктами не для загородной вечеринки, а для демонстрантов. Машины, заборы и т. д. украсили евросоюзовские флаги и ленточки. На стенах появились патриотические граффити. В информационном пространстве не осталось ничего, кроме Майдана. Время от времени в центре города что-то громили, но выглядело это скорее постановкой или приступом личного сумасшествия вроде знаменитого прыжка оппозиционной журналистки Татьяны Черновол на крышу милицейского микроавтобуса, в котором, по ее мнению, находились агенты ФСБ России. В общем, к концу первой недели Майдана центр столицы и сознание его жителей были загажены так, что, казалось, хуже быть уже не может. Но реально плохое было еще впереди. И никто даже не мог представить себе, что будет дальше.

Конец Евромайдана

29 ноября закончился Вильнюсский саммит Восточного партнерства. Закончился провалом. Причем как Украины, так и ЕС. Евросоюзовским чиновникам не удалось навязать Виктору Януковичу подписание договора об ассоциации с ЕС на своих условиях. Требования украинского президента, например, о немедленном введении безвизового режима со странами ЕС тоже были проигнорированы. Таким образом вопрос подписания Соглашения с Евросоюзом отодвинулся на неопределенный срок. В течение предшествовавших Вильнюсскому саммиту нескольких месяцев украинские аналитики утверждали, что подписание документа именно на Вильнюсском саммите, то есть пока в ЕС председательствует Литва, — единственный шанс для Украины вообще подписать это Соглашение. Предполагалось, что Греция, которая должна была сменить Литву 1 января 2014 года, проблемами украинской евроинтеграции не будет заниматься ни при каких обстоятельствах. Трудно сказать, насколько это опасение было справедливым, но в сознание людей утверждение «сейчас или никогда» внедрялось просто истерически. Так что, по мнению собиравшихся на Майдане и проевропейски настроенных политиков, исторический шанс стать настоящими европейцами был утрачен если не навсегда, то очень надолго. И виноват в этом был лично президент Янукович.

Поэтому митинг на Евромайдане 29 ноября был куда более радикальным, чем в предыдущие дни. Там появились лидеры оппозиционных фракций в парламенте Арсений Яценюк («Батькивщина»), Виталий Кличко (УДАР) и Олег Тягныбок («Свобода»). Не то чтобы они не появлялись там раньше, но именно в этот день они пришли одновременно, чтобы продемонстрировать единство оппозиции. Довольно быстро журналисты придумали им прозвище «Тритушки» — именно так, в одно слово. Прозвище это складывалось из понятия «тушки» — так на Украине принято было называть депутатов, которые, пройдя в парламент по списку оппозиционной партии, переходили в провластные фракции или, по крайней мере, начинали голосовать вместе с ними; и отсылало к вошедшему в моду за несколько месяцев до Евромайдана уничижительному слову «титушки» — так на языке украинских СМИ принято было называть спортивных молодых людей, которых проянуковичевские силы нанимали для охраны и координации митингов и других акций. «Титушкам», а точнее, мифу о них еще предстоит сыграть свою роль в истории и мифологии Майдана. Пока же попробую объяснить, чем будущие пламенные революционеры, борцы с Януковичем, двое из которых — Яценюк и Кличко — впоследствии заняли важнейшие государственные посты, заслужили столь ехидное — хотя, как и весь майданный юмор, не слишком остроумное — наименование. Дело в том, что ни один из них не воспринимался обществом и экспертами всерьез. Арсений Яценюк руководил парламентской фракцией сидевшей в тюрьме Юлии Тимошенко и, соответственно, считался зиц-председателем, выполнявшим решения Тимошенко и ее на тот момент пожизненного заместителя Александра Турчинова. Глава националистической партии Всеукраинское объединение «Свобода» Олег Тягныбок упорно поддерживал имидж радикального идиота. Поговаривали, что за деньги близкого к Януковичу миллионера Андрея Клюева, а то и просто Администрации президента, которой он был нужен в качестве конкурента-страшилки Виктору Януковичу на президентских выборах 2015 года. С политическим весом обладателя практически всех возможных чемпионских титулов по боксу Виталия Кличко все было и так понятно.

Короче говоря, никто из них не имел ни способностей, ни рычагов, чтобы что-то решить самостоятельно. Более того, уставший (или думавший, что устал) от правления Януковича народ оппозицию ненавидел еще больше. За ее полную неспособность договориться хоть по какому-то поводу хотя бы между собой. Раздражало людей и отсутствие у «тритушек» минимально внятного объяснения того, чем они лучше Януковича, кроме того, что они не Янукович. Ни плана реформ, ни видения развития государства ни у кого из них не было. Возглавляемая Яценюком «Батькивщина» упрямо, но безуспешно вызволяла из тюрьмы Юлию Тимошенко и обвиняла действующего президента, в чем только могла придумать, — от нелегитимности до подглядывания за госпожой Тимошенко в тюремном сортире. Тягныбоковская «Свобода» устраивала драки в парламенте и боролась за все украинское плюс запрет на аборты и разнообразные преследования гомосексуалистов — от попыток разгона гей-парадов до требований ввести для них уголовную ответственность. Также важной частью деятельности «свободовцев» была борьба против добычи сланцевого газа на украинской земле. Чем занималась партия Виталия Кличко УДАР, сказать трудно. В Верховной раде VII созыва фракция УДАР представляла собой умеренную оппозицию Партии регионов.

Со сцены Евромайдана «тритушки» исполнили старые номера: потребовали освободить Юлию Тимошенко, устроить импичмент Януковичу, а если не получится — получиться не могло ни при каких обстоятельствах: в украинском законодательстве никаким образом не прописана процедура отстранения президента от власти, — устроить революцию, завершив свои выступления призывом «Банду геть» («Банду прочь»), давно уже переделанным местными остроумцами в «Панду геть», а «злочинной Пандой» («преступной пандой») называли самого президента Януковича.

Короче, отстранить президента или устроить революцию у этих людей никаких шансов не было. Евроинтеграция от них никак не зависела. Покричав со сцены, они удалились восвояси, да и Евромайдан в целом постепенно сходил на нет. Хотя именно в этот день на площади Независимости появились многие по-настоящему богатые и влиятельные люди. Выразить свое несогласие с позицией правительства и президента по вопросу подписания Соглашения об ассоциации пришли чиновники, известные предприниматели, депутаты провластной фракции, звезды шоу-бизнеса, топ-модели, модные рестораторы и галерейщики. Майдан посетила даже жена всесильного главы Администрации президента Сергея Левочкина — художница и дизайнер Зинаида Лихачева. И не просто посетила, но даже призвала многочисленных читателей своей страницы в Фейсбуке последовать своему примеру. Аналитики расценили это как знак глубокого раскола в окружении Виктора Януковича.

В общем, 29 ноября на Евромайдане проходила самая яркая вечеринка за все время стояния. Однако понятно было, что больше ничего интересного там не будет. Ассоциация не подписана, пора расходиться и возвращаться к повседневным делам, которые, напомню, практически у всех демонстрантов шли при Януковиче очень и очень неплохо. Профессиональным евроинтеграторам идти за новыми грантами и собираться в новые пресс-туры, журналистам писать статьи и книги об этих незабываемых днях, волонтерам собирать полевые кухни и возвращаться к офисной работе, бизнесменам зарабатывать деньги, таксистам сворачивать флажки, чиновникам осваивать бюджетные деньги на реализацию отложенного европейского будущего Украины, да и всем им просто готовиться к новогодним корпоративам. Тем более что об окончании акции объявили прямо со сцены. Площадь потихоньку покинули хедлайнеры Евромайдана — депутаты и певица Руслана, увезли звукоусилительную аппаратуру… Казалось, что очередная, пусть искренняя и яркая, попытка изменить будущее Украины закончилась ничем.

И тут случилось… В общем, то, что случилось.

Избиение младенцев

30 ноября сознание многих украинцев — особенно киевлян — изменилось раз и, боюсь, навсегда.

Утро началось со страшной новости: Майдан разогнан, ночевавшие на площади студенты зверски избиты, есть многочисленные жертвы, те, кому удалось спастись, укрылись в Михайловском монастыре.

Стало известно, что коммунальные службы Киева вызвали спецотряд милиции «Беркут» зачистить площадь от демонстрантов, чтобы освободить место для главной елки страны.

Что и почему произошло на площади на самом деле, вероятно, не узнает уже никто и никогда. Кто на кого напал первым — тоже. По версии Майдана, в четыре утра «Беркут» напал на мирно спящих студентов и жесточайшим образом их избил. Трупов, о которых было сразу же заявлено, впрочем, не оказалось. Арестованных тоже. На многочисленных видеозаписях видно, как «беркутовцы» разгоняют людей на площади, используя спецсредства. Однако совершенно непонятно было, что или кто именно спровоцировал их на такую жестокость.

Милиция, правда, значительно позже, когда события приобрели уже необратимый характер, предоставила видео, на котором видно, как коммунальщики в сопровождении «Беркута» подходят к участку площади, где размещены палатки участников акции. В репродуктор объявляют требование «очистить данный участок площади», не покинуть площадь вообще, а покинуть конкретный участок, где должны продолжиться работы по монтажу новогодней елки. Протестующие никуда не уходят. «Беркут», вооруженный щитами и дубинками, подходит к ним ближе. Внезапно из толпы в направлении «беркутовцев» вылетает горящая бочка. (Бочки, в которых горит бензин, во время протестов выполняют функции печек и грилей для поджарки шашлыков, сала и т. д.) В ответ «Беркут» начинает действительно жесткий разгон людей на площади.

Существует множество версий того, кто и почему отдал приказ о «зачистке» площади Независимости. От официальной до конспирологических. После событий в ночь на 30 ноября были открыты уголовные производства сразу по нескольким статьям УК Украины: по 196-й («Хулиганство») и 342-й («Сопротивление милиции») — в отношении участников Евромайдана. Под давлением общественности в отношении сотрудников милиции и других должностных лиц также было открыто уголовное производство по статье 365-й УК Украины («Превышение власти или должностных полномочий»), в числе основных фигурантов которого оказались тогдашний глава Киевской городской государственной администрации Александр Попов и начальник столичной милиции Виталий Коряк.

В течение всего противостояния в центре Киева появлялись самые разнообразные «сливы» из самых разных источников относительно действий Попова и Коряка в ночь на 30 ноября, а также версии, кто именно из врагов или друзей Януковича стоял за разгоном «мирно протестовавших студентов». Тем не менее расследование этих событий не завершено до сих пор и вряд ли будет завершено. Наказания за них уже точно никто не понесет.

Однако для дальнейшего существования и функционирования Майдана эти события оказались решающими. В субботу утром уже никто не помнил, зачем, собственно, собирался Майдан, теперь перед киевлянами и гостями города возникла задача сохранить Майдан любой ценой. Разбираться, кто прав и кто виноват в ночном разгоне, желания не было ни у кого — ни у власти, ни у оппозиции. Расследование инцидента не столько замалчивалось, сколько обесценивалось многочисленными комментариями патриотически настроенных людей. Которые в основном сводились к тому, что «это преступление народ Януковичу не простит».

По официальной версии, коммунальщики пытались очистить площадь Независимости от демонстрантов, чтобы установить новогоднюю елку. И вот тут, мне кажется, уместно рассказать о трогательных отношениях президента Украины Виктора Януковича с елкой. Или даже с «Йолкой», как принято было называть этот феномен на Украине.

Йолка против Януковича

17 мая 2010 года новоизбранный президент Украины Виктор Янукович встречался с президентом России Дмитрием Медведевым. Во время официальной части встречи президенты подошли к установленным на мемориале павшим воинам венкам. Шел сильный дождь. Еловый венок, к которому подошел Янукович, упал прямо на него. Украинские аналитики испугались. Они решили, что этот инцидент свидетельствует о скором трагическом распаде страны.

В конце 2010 президент Украины объяснял, почему власти понадобилось разогнать так называемый налоговый Майдан. «Трэба було встановити эту… йолку…» — после долгой паузы выдавил Янукович. Елка по-украински называется «Ялынка», и то, что президент страны не смог назвать ее на том языке, на котором в этот момент говорил, вызвало страшный гнев и издевательство его противников. Можно было подумать, что елка — ахиллесова пята Януковича.

В преддверии 2012-го на площади Независимости поставили очередную главную елку страны. Модернистская конусообразная искусственная елочка не понравилась никому.

В социальных сетях и украинских СМИ над ней не поиздевался только ленивый. Разумеется, елку немедленно перекрестили в «йолку». Сторонники же действующей власти пытались вяло возражать: мол, нормальная у нас елка, даже модная, и кто вообще вправе определять, какая елка хорошая, а какая — нет.

Споры вокруг «йолки» моментально становились политическими: хорошо или плохо жить в стране. А сама йолка казалась противникам действующей власти этаким кащеевым яйцом Януковича. Совпадение это или осознанный символизм, но именно попытка установить новогоднюю елку на главной площади страны запустила процесс отстранения Януковича от власти.

* * *

В субботу, 30 ноября 2013 года, возмущенные избиением мирных демонстрантов — «они же дети», «студентов», «героев» — киевляне собрались на Михайловской площади неподалеку от площади Независимости. Именно там — в Михайловском Златоверхом монастыре — укрылись изгнанные с площади активисты. Злые языки, конечно, называли этих людей всего лишь бомжами, ночевавшими в палатках уже после окончания, собственно, Евромайдана, и высчитали, что средний возраст пострадавших составлял тридцать восемь лет. Тем не менее киевская публика просто захлебывалась от ненависти к «кровавому режиму Януковича» и на площади, и в социальных сетях. А каркас новогодней елки, ради украшения которой коммунальщики и вызвали «Беркут» на площадь, стало принято называть «Кровавая йолка».

Оппозиция, официальными лидерами которой были «Тритушки» — Арсений Яценюк, Виталий Кличко и Олег Тягныбок, — призвала киевлян выйти на площадь Независимости 1 декабря и устроить там нечто под названием «Народное вече».

В Киев помчались активисты со всех концов страны.

Практически все деятели культуры, включая даже таких одиозных, как писатель Адольфыч и певица Камалия, были единодушны в осуждении «кровавого разгона студентов».

Священнослужители всех конфессий молились за «убитых, пропавших и покалеченных» на площади.

Правозащитники всех мастей заявили о попытке свержения конституционного строя в стране и обратились к международным организациям.

Несколько депутатов вышли из правящей Партии регионов.

Глава администрации президента Сергей Левочкин подал в отставку. Что творилось в журналистском сообществе, описать словами просто невозможно. Можно только процитировать, например, такую заметку с популярного в то время оппозиционного сайта censor.net.ua: «“Насколько фарисейскими и иудиными являются эти заявления [власти о готовности соблюдать конституционное право граждан на свободу собраний — А. Т.], показывает следующая история, утром 4 декабря рассказанная мне на Майдане простым парнем-заикой, в искренности рассказа которого я ни на секунду не сомневаюсь. Его, уроженца Белой Церкви, за участие в Евромайдане уволили с работы на Белоцерковском шинном заводе. Руководство у него на глазах порвало его трудовую книжку и удостоверение слесаря четвертого разряда”, — рассказал политолог Палий».

Но 30 ноября закончилось и наступило 1 декабря.

1 декабря

Началом Майдана как восстания против власти в принципе нужно считать именно этот день. Именно в это снежное воскресенье на площади Независимости собралось наибольшее количество людей за всю историю «революции достоинства». Конечно, разные источники приводят разные цифры: от миллиона — в наиболее апологетической версии, до десяти тысяч человек — в наиболее скептической. С 2004 года, когда заявлялось, что на «оранжевый Майдан» вышли «миллионы» людей, модно стало публиковать — в основном для опровержения многомиллионной поддержки «оранжевого Майдана» — различные технологии расчетов того, сколько людей может поместиться на площади Независимости, Крещатике, Европейской площади и прилегающих к ним улицах. Но, как это принято на Украине, каждая сторона верит лишь своим исследованиям. Я лично могу утверждать только то, что 1 декабря 2013 года на улицу вышло столько людей, сколько не выходило ни в один из самых судьбоносных дней «оранжевой революции».

Вокруг Майдана появились первые баррикады. Впоследствии майдановцы будут очень гордиться тем, что разработали совершенно новый принцип построения защитных сооружений: баррикады складывались из мешков со снегом и льдом. Настроенные против Майдана киевляне выдвигали различные версии того, что будет, когда наступит оттепель, и чудо инженерной мысли начнет таять и смоет палаточный лагерь со всем его содержимым. Впрочем, все это будет несколько позже, а пока вернемся в 1 декабря 2013 года.

На Майдане начали формировать первые «сотни самообороны», значительно расширилась медицинская служба. Объявили сбор лекарств для майдановцев. Привезли полевые кухни — халявные бутерброды с колбасой и салом уже не могли удовлетворять потребности обитателей палаточного городка и других демонстрантов в пище. Тем более горячей. Изменился и дресс-код наиболее активных участников протеста: у них появились строительные каски, мотоциклетные шлемы, нарукавники, наколенники и т. д. — для защиты от разъяренного «Беркута». Позднее выяснилось, что некоторые мирные демонстранты прихватили с собой палки, биты, кастеты и железные цепи. Впрочем, тогда столь предусмотрительных активистов еще принято было называть «провокаторами».

Итак, вече на Майдане собрало беспрецедентное количество участников. Все пространство от Европейской площади до Бессарабской площади (около двух километров) было заполнено разгневанными людьми. К лозунгам вроде «Украина це Европа» добавились и откровенно антиправительственные.

Собственно, в этот день определился и дальнейший формат проведения этих самых вече: выступления лидеров оппозиции — не только «тритушек», но и более яростных ораторов вроде Юрия Луценко, Ирины Фарион, Александра Турчинова и каких-то совсем уж безумцев — в которых звучали требования о немедленной отставке правительства и президента, суде над ними, «Юле-волю», и знаменитое «Банду геть». Разумеется, лозунги эти мгновенно подхватывала вся площадь. Каждый час проходил массовый молебен и каждый час вся площадь пела государственный гимн Украины.

Надо сказать, что по сравнению с тем, что происходило дальше, вече 1 декабря было еще относительно вменяемым — обычное политическое шоу. То есть ощущение невменяемости Майдана возникало именно из-за ежедневного повторения одного и того же ритуала, к концу Майдана превратившегося практически в обряд.

Представители правых сил практически без сопротивления заняли здание Киевской мэрии. Освободить от проживавших там участников протестов здание удастся только после того, как в мае 2014 года мэром Киева станет великий боксер Виталий Кличко. В здание мэрии, а впоследствии и в захваченный мирными демонстрантами Дом профсоюзов очень любили водить на экскурсии журналистов, особенно российских — хвастаться высоким уровнем самоорганизации протестующих.

В какой-то момент участники мирного вече отправились выражать свое несогласие с действиями власти к зданию Администрации президента на Банковой улице. Впоследствии то, что там произошло, будут называть «событиями на Банковой».

События на Банковой

Уже во второй половине дня, пока на Майдане пели гимн, молились, слушали ораторов и кричали «геть Януковича», к Администрации президента на Банковой улице подошло около двухсот молодых людей, как принято говорить в таких случаях, спортивной наружности. Они кричали «Слава Украине» и шли на «беркутовцев», стоявших в оцеплении возле ограды Администрации президента. Ведущие интернет-издания Украины немедленно наладили прямую трансляцию с места событий (стрим). Все, кто не был в этот момент на Майдане, прильнули к мониторам и не отрываясь следили за столкновениями («сутичками» — укр.) на Банковой.

Журналисты, в числе которых был и Мустафа Найем, рассказывали и показывали, как молодые люди пытаются прорвать милицейское оцепление. Правда, в самые острые, по словам журналистов, моменты видеотрансляция прерывалась. То есть журналист говорил: «“Беркут” избивает активистов дубинками», но как именно он это делает и делает ли вообще, видно не было.

В какой-то момент на улице появился бульдозер, который направили прямо на милицейское оцепление. Мирные демонстранты попытались остановить бульдозер и назвали находившихся в нем молодых людей в балаклавах и кожаных куртках провокаторами. Бесконечное превращение провокаторов в героев, тех же самых героев в провокаторов и снова в героев вообще станет одной из важнейших тем Майдана. Такая комедия переодеваний. В общем-то, она не закончилась и после победы Майдана. Мало кто не сталкивался с объяснениями украинской стороны о том, что дома в Донецке, Луганске и т. д. обстреливают не силы украинской армии, а переодетые российские солдаты. Но все это будет гораздо позже.

Пока же на бульдозер, приостановленный мирными демонстрантами, поднялся нынешний президент Украины Петр Порошенко (в то время депутат по мажоритарному округу). Он приказал провокаторам остановиться. Те вроде бы даже остановились, но начало силовому противостоянию милиции и демонстрантов было положено. Более того, поведение милиционеров и «Беркута» всячески осуждалось, в то время как протестующих с камнями, бейсбольными битами, газовыми баллончиками и отобранными у спецназовцев щитами принято было называть мирными демонстрантами.

Маргинальная еще в июне 2012 года идея о том, что выпущенный в лицо милиционеру газ — необходимая оборона всякого гражданина, овладела абсолютно всеми поклонниками Майдана.

Спустя несколько часов противостояния на Банковой «Беркут» все-таки пошел в атаку. За десять минут улица была зачищена, а многие мирные протестующие мало того, что пострадали от дубинок, так еще и были задержаны. В числе побитых оказался и ведший репортаж с передовой Мустафа Найем.

Зачинщики драки, по мнению прессы, куда-то исчезли. После в организации провокации на Банковой обвинят лидера партии «Братство» Дмитрия Корчинского, «писателя, философа и политика» — иногда его называют «украинским Лимоновым», но это сравнение является скорее неуклюжей лестью, чем обозначением места господина Корчинского в политическом и культурном пространстве Украины. После возбуждения против него уголовного дела Дмитрий Корчинский уйдет в подполье — будет прятаться то ли в России, то ли в Израиле, то ли в селе у родственников.

Вскоре выяснится, что непосредственно бульдозером управлял, как это принято называть на Украине, «гражданский активист» Андрей Дзиндзя, прославившийся созданием правозащитной организации «Дорожный контроль». Правозащита в исполнении «Дорожного контроля» выглядела так: активисты организации ездили по дорогам страны, нарушали правила движения, дожидались, пока их остановит гаишник, после чего начинали грубо его оскорблять, плевать в него (в буквальном смысле слова), а потом, вызвав у него какую-нибудь негативную реакцию, они снимали гаишника на видео и выкладывали ролик в интернет. Отношение к роликам Дзиндзи на Украине было неоднозначным: многим они безумно нравились, но многих все-таки раздражали. Поэтому, когда после событий на Банковой Дзиндзю на два месяца посадили под арест, злорадствовали даже многие промайданно настроенные граждане.

Однако вернемся на Майдан. Там в это время продолжали петь, молиться, возводить защитные сооружения и ставить палатки. Праворадикалы — тогда их еще не называли «Правым сектором» — предприняли попытку снести памятник Ленину на бульваре Шевченко. Но в тот день милиции удалось его отбить. 1 декабря заканчивалось.

2–3 декабря

Лично для меня 2 и 3 декабря оказались самыми страшными днями. Понятно не было абсолютно ничего. Толпа в центре города, палатки и баррикады не только на Майдане, но и на улицах вокруг так называемого (собственно, тогда он и стал так называться) правительственного квартала — город не был больше похож сам на себя.

Ходили слухи, что метро закрыто, потому что из Киевской области в центр города на метро доставляют боевое спецподразделение «Тигр», чтобы разогнать мирных демонстрантов. «Тигр идет», — вспомнила я тогда игру пьяных вертухаев из довлатовской «Зоны». Как и почти все, что информационно сопровождало Майдан, ожидание «Тигра» было проникнуто духом совершенно запредельных в лучшем случае комизма, в худшем — пошлости.

То и дело появлялись сообщения о том, что вот-вот в городе отключат мобильную связь.

Традиционно, еще со времен «оранжевой революции», постоянно появлялись тревожные новости о приближении к Киеву российского спецназа. Некоторые новостные ресурсы отличились тем, что не глядя ставили ссылку прямо на фейк еще 2004 года.

Горожане советовали друг другу немедленно снимать с карточек деньги и бежать в супермаркеты за продуктами. Мол, кто-то сказал кому-то, что в главных торговых сетях города прекращено электронное обслуживание. Да и вообще вот-вот произойдет неизвестно что.

При этом, несмотря на страшные слухи, захваченное здание мэрии, перегороженный баррикадами и блокпостами демонстрантов и милиции Печерск, город продолжал жить своей жизнью. Нужно было ходить на работу, никто не отменял деловые встречи и т. д.

2 декабря я как раз шла на такую встречу и именно в район улицы Богомольца (правительственный квартал). Шла, потому что такси вызвать было невозможно. Вернее, вызвать-то можно было, но обледеневший склон — Шелковичную улицу — преграждали баррикады и блокпосты. Поэтому приходилось подниматься пешком. Сама баррикада и блокпост выглядели просто жутко: железная клетка, внутри и вокруг которой стояли непонятные люди в непонятной одежде. Балаклава тогда еще не утвердилась в качестве символа украинского протеста, формы и шевронов различных «сотен самообороны Майдана» тогда тоже не существовало. Так что мирные демонстранты, перегородившие дорогу, выглядели довольно причудливо. Кто-то был в обычной одежде, другие — вероятно, это были обитатели палаточного городка — вызывали стойкую ассоциацию с изображениями немцев под Москвой зимой 1941 года: в стоптанных сапогах, замотанные в шарфы и платки, в бомжатских куртках. Эстетизация украинского протеста тогда еще не началась. А может, и наоборот, кошмарный вид защитников европейского выбора Украины и свержения существующего режима призван был продемонстрировать истинную народность протеста.

Обойти баррикаду можно было только по узкой обледенелой тропинке. Я так боялась свалиться с нее вниз, что мой сосредоточенный вид не вызвал у часовых желания пообщаться со мной. Хотя я видела, как они останавливали и опрашивали несколько мужчин и женщин, отбирая их по только им ведомым критериям. Правда, я не заметила, чтобы кого-нибудь не пропустили. Вечером того дня в Фейсбуке появилось несколько историй, рассказанных жителями немногих жилых домов в правительственном квартале о том, как молодую женщину, спустившуюся на Бессарабку за молоком, не пропустили к грудному ребенку, как к пожилому человеку не смогла проехать скорая помощь, и он умер от инфаркта и т. д.

Сторонники Майдана активно опровергали такие сообщения, отмечая, впрочем, что мажорам из правительственного квартала (один из самых дорогих районов Киева) так и надо. Как часто бывает в таких украинских Фейсбук-дискуссиях, те, кто доказывает отсутствие чьих-то античеловеческих помыслов и действий, сами же и подтверждают их своим отношением к реальным или мнимым жертвам. См., например, позднейшую логическую схему: украинская армия не обстреливает мирное население Донбасса; да и нет там никакого мирного населения.

Так или иначе, имена этих мнимых или реальных жертв первых дней декабря 2013 года остались неназванными, поэтому было это правдой или антимайданным пиаром, мы не узнаем никогда.

Я же, зайдя 2 декабря в магазинчик на Богомольца, услышала, как продавщицы объясняют зашедшему в магазин покупателю, что хлеба и молока пока нет, потому что грузчики вынуждены нести ящики с Бессарабки в руках. И продавать хлеб и молочные продукты будут только совсем уж немощным жителям микрорайона, потому что сколько продлится блокада, непонятно никому.

Мой деловой разговор в тот день не получился: участники встречи ждали событий и постоянно следили за новостными сайтами и стримами. А разговаривали, разумеется, только о Майдане. В течение следующих трех месяцев так будут проходить почти все встречи, кроме, вероятно, тех, что имели прямое отношение к майданным делам.

Суды по Банковой

2–3 декабря в столичных судах было не протолкнуться: там выбирали меру пресечения задержанным за участие в массовых беспорядках возле Администрации президента. Журналисты, общественные активисты, родственники, да и просто обитатели Майдана — все пришли поддержать задержанных накануне на Банковой.

Если верить отчетам журналистов и правозащитников, судебные решения выносились как под копирку. Все задержанные были арестованы на два месяца. Тогда же майдановцы дали президенту Януковичу новое прозвище Пидарешт («под арест» — укр.). Вероятно, они думали, что решения об аресте задержанных возле Администрации президента принимает лично Виктор Янукович. «Пидарешта геть!» — кричали активисты возле здания суда и на самом Майдане.

СМИ наполнились душераздирающими историями о каждом из арестованных. Неожиданно выяснилось, что все они в этот день оказались на Банковой совершенно случайно. Ну просто прогуливались и подошли посмотреть, что за толпа собралась возле Администрации президента. Более того, почти все они оказались одновременно инвалидами, многодетными отцами младенцев, единственными сыновьями парализованной матери, обладателями двух, а то и трех высших образований, пишущими диссертации и т. д. Что заставило таких по идее всегда очень занятых — здоровьем, семьей, наукой — людей пройтись по местам массовых беспорядков, да еще и с бейсбольными битами в руках, в гневных и сочувствующих статьях не уточнялось. Видимо, потому, что писались они ровно тем же способом, что и судебные решения.

Столица была возмущена неправосудными арестами. На Майдане шла своя жизнь: тренировались боевые отряды — «сотни самообороны», возводились новые и новые баррикады. Киевляне везли в центр города продукты и медикаменты. Костюмы майдановцев становились все причудливее, хотя до парамилитари им было еще далеко. Более того, у Майдана появились коменданты и координаторы из числа народных депутатов Украины — людей, обладающих депутатской неприкосновенностью.

Правозащитники и адвокаты добились судебного запрета на рассмотрение любых исков Киевской городской государственной администрации, связанных с происходящим на площади Независимости, до 8 января 2014 года.

В общем, Майдан начал превращаться в государство в государстве.

«Зачем нам Чечня посреди города?» — писали в блогах возмущенные киевляне, которых все-таки было немало, но слово им давали исключительно в программе Дмитрия Киселева на телеканале «Россия».

Дмитрий Киселев — герой Украины

Когда я жила в Киеве, я не смотрела российское телевидение. Не из каких-то высоких соображений, а просто было незачем, да и некогда. К тому же даже в самые вегетарианские времена человек, хоть раз посмотревший украинские новости или, например, шоу Савика Шустера, раз и навсегда терял интерес к какому-либо другому телевидению мира. Слишком уж ярко это было устроено.

В общем, до декабря 2013-го мало кому в Киеве приходило в голову включить в воскресенье вечером программу Дмитрия Киселева «Вести недели».

Но вдруг «Вести недели» стали самой популярной передачей на Украине: сотни публикаций в социальных сетях, вдумчивый анализ каждой передачи Киселева в СМИ. В передачах Дмитрия Киселева Майдан и его обитатели показывались именно так, как они выглядели. А выглядели они страшно. Скептически настроенные киевляне даже говорили о «новом Средневековье» и «Чечне в центре европейской столицы». Тем не менее каким-то непостижимым образом майданофилы начали конструировать свою реальность и свои идентичности именно на основании российских «Вестей недели».

Показывал Киселев людей с кастрюлями на голове — тут же кастрюли надевал весь Майдан. Говорил о «жидобандеровцах» — киевские интеллектуалы сразу же начинали так себя называть. Дизайнеры даже придумали специальные майки — семисвечник в цветах флага Украинской Повстанческой армии — для тех, кто еще совмещал стояние на Майдане с ежедневной офисной работой.

Передачи Киселева оказали страшное разрушительное воздействие на психику многих киевлян. Чем больше уважаемый ведущий показывал майдановцев злобными нелепыми идиотами, тем больше им хотелось переплюнуть российскую пропагандистскую машину и выглядеть и вести себя еще нелепее, злобнее и глупее.

Дмитрий Киселев даже вдохновил поэтов. Вот широко известное стихотворение Артема Полежаки, своеобразный гимн интеллектуалов-майданофилов:

Господин Киселев, в Киеве страшно!

Опять малороссов попутал нечистый!

На площади варят военную кашу.

По улицам толпами ходят фашисты.

Кругом баррикады, окопы и рвы.

Еще до сих пор мои руки трясутся —

Когда тут узнали, что я из Москвы,

Меня хотели убить трезубцем!

Кругом гомосеки и лесбиянки!

От наркоманов деваться некуда!

Студент-филолог из Могилянки

Избил пятерых сотрудников «Беркута»!

Мустафа на трибуне кричал про джихад,

И толпа бесновалась: «Хотим в Европу!»

А потом провели большой гей-парад,

И ВСЕ УБЕЖАЛИ Е***ЬСЯ В *ОПУ!!!

Я продолжаю свой репортаж

Из столицы фашиствующей Украины.

Сзади меня был Гостиный Двор,

Теперь, посмотрите, одни руины!

В переходах метро танцуют гопак —

За это ль, скажи, воевали деды?!

Гуцулы в Михайловском, в Лавре — бардак!

Жиды, либералы и людоеды!..

Жидов тут вообще (всех бы разом под суд!),

Простите, хотел сказать «иудеев»…

Они раздают прохожим мацу,

Вводят в гипноз и внушают идеи!

Ночами творится такое, скажу я,

От ужаса с треском взрывается сердце —

Повстанцы, скукожившись возле буржуек,

Пьют ведрами кровь христианских младенцев!

Это вовсе небесталанное стихотворение оказало на киевскую публику просто магическое воздействие. И без того крошечная доля критического восприятия Майдана и событий вокруг него теперь была полностью утрачена. А любая полемика на тему Майдана и его идей сводилась к банальным: «насмотрелась русской пропаганды» и «да, мы фашисты и жидобандеры».

Коснулось это и совсем простых людей. В «Коммерсантъ-Украина» работал шофер Костя. Он развозил сотрудников редакции по домам после сдачи номера. Милейший дядька, друживший со всеми и всегда стремившийся оказывать мелкие услуги вроде привезти коньяка или съездить за продуктами или святой водой, даже когда его об этом не просили. Коренной киевлянин, шофер Костя никогда не доверял никаким политикам, не говорил по-украински и вообще думал только о том, что где купить подешевле, а лучше урвать на халяву. Голосовал за Виталия Кличко по принципу «крутой же мужик». Но Майдан-2013 превратил аполитичного и на свой лад циничного Костю в ненавистника России и патриота Украины. А начиналось все просто: работая по ночам, Костя заезжал на Майдан поужинать чаем и бутербродами. После пары таких поездок он начал отвозить сотрудников «Коммерсантъ-Украина» прямо на Майдан. Навязчиво отвозить. Потом стал проклинать Януковича и его семью. Как будто они украли все лично у Кости и его стариков-родителей. К середине декабря 2013-го Костя превратился в настоящего украинского патриота и ненавистника всего русского. Даже любимую маленькую бутылку водки он стал называть «четвертью горилки». Я не знаю, как сложилась его судьба дальше. Скорее всего, после закрытия «Коммерсанта» он — крепкий и боевой мужик — ушел воевать в какой-нибудь из добровольческих батальонов.

8 декабря

К этому дню Майдан уже сильно надоел жителям города. Но стало понятно, что разгонять его никто не будет аж до президентских выборов 2015 года. Помойка в центре города была, конечно, противной, но привыкли к ней довольно быстро. И казалось, что план Януковича заключается именно в том, чтобы с помощью Майдана раз и навсегда отвадить население страны от идеи массовых акций, посвященных смене власти.

Очередное народное вече 8 декабря не дало ни новых идей, ни новых лидеров. И все-таки это был важный день в истории Майдана. Вечером разрушили памятник Ленину на Бессарабской площади Киева. Ни «Беркут», ни патрули Коммунистической партии Украины, которые дежурили возле главного памятника Ленину в стране еще с 2009 года, когда праворадикальный активист Николай Коханивский отбил Ленину голову, помешать сносу памятника не смогли.

История борьбы с памятниками Ленину — вообще важный элемент украинского дискурса. Проблема эта существовала все годы украинской независимости. Одна часть общества настаивала на том, что это наша история, да и вообще привычные городские объекты, так что пусть стоят, как стояли. Другая считала, что памятники Ленину (да и другим коммунистическим лидерам) обязательно должны быть снесены, причем как можно более циничным и варварским способом. Ленин — упырь, и счастье на Украине наступит только тогда, когда истуканы, изображающие его, будут уничтожены.

Третий президент Украины Виктор Ющенко даже подписал в какой-то момент указ, согласно которому вся советская символика на территории Украины должна была быть уничтожена. Разумеется, никто этот указ исполнять не стал: ни денежных, ни дополнительных трудовых ресурсов на такое трудное дело государство не выделило. Тем не менее вандалы из праворадикальных организаций, воспринимавшие памятники Ленину и другим коммунистам как живых настоящих врагов и по мере сил пытавшиеся их разрушить при любой возможности, всегда ссылались на указ президента Ющенко, когда их судили за хулиганство и вандализм. Мол, мы не вандалы, а просто следуем указу «самого украинского президента Украины».

Интеллигенция высказывалась в том плане, что для будущего процветания Украины памятники вождю мирового пролетариата демонтировать, конечно же, нужно, но необходимо оценить их культурную ценность и те, что ее представляют, перенести в специальные музеи советского быта (о музеях оккупации в то время еще не говорилось). Но, как это часто бывает на Украине, никто и никогда всерьез не озаботился этой проблемой. Так что памятники Ленину и другим коммунистическим и чекистским деятелям относительно спокойно стояли в городах до тех пор, пока какому-нибудь прохожему молодому патриоту не приходило в голову свести с ними счеты. Задолго до Майдана в Киеве можно было увидеть памятники неизвестным революционным деятелям, изувеченные кувалдами, залитые краской и обгаженные еще какими-то способами. Активисты не оставили в покое даже киевский метрополитен: в конце 2012 года на станции «Театральная» они напали на горельеф, изображающий Ленина с рабочими.

Нельзя сказать, что общество поддерживало или осуждало нападения на памятники Ленину и другим. Скорее, возможность относительно безопасно делать это — обычно участники подобных акций получали минимальные условные сроки — была частью общественного договора. И даже общественного движения: памятники Ленину по всей стране охраняли коммунисты, и вокруг них возникали некие тусовки ностальгического плана.

Свержение памятника Ленину на Бессарабской площади майданофилы приветствовали. Многие забирали себе обломки памятника как сувениры, считая, что это такой же рывок к свободе, как обломки Берлинской стены. И это стало следующим шагом, отделившим «интеллигентов с двумя высшими образованиями и знанием нескольких европейских языков», скакавших на Майдане, от обычных людей. От тех людей, которыми они были еще вчера.

11 декабря — ночь великого перелома

Силового разгона Майдана публика ждала каждый вечер, но он все не начинался и не начинался. И вдруг вечером 11 декабря «Беркут» пошел зачищать площадь от палаток и манифестантов. В Фейсбуке немедленно появились призывы прийти и защитить. И киевляне вышли. И защитили. Всю ночь они топтались по периметру площади Независимости, чувствовали себя военачальниками, перестраивали баррикады. К утру даже у самых вменяемых людей не осталось хоть капли критического отношения к Майдану. В ночь на 11 декабря Майдан превратился в самостоятельную ценность. Защищать его нужно было не ради свержения Януковича или вступления в Евросоюз, его стало нужно защищать просто ради того, чтобы он был. Это очень сложно объяснить тем, кто этого не видел. Но вдруг Майдан стал безусловной ценностью. Разойтись эта, в общем-то, довольно унылая тусовка не смогла бы никогда. Она почувствовала свою силу.

* * *

Раз нельзя разойтись и силы есть, то на Майдане продолжилось обустройство мирной жизни. Ну а поскольку Майдан позиционировался как ответ интеллектуального украинского общества «быдляцкой» бандитской власти, то, помимо новых баррикад и пунктов раздачи еды, там появился Свободный университет Майдана (СУМ). Так назывались лекции, которые прямо со сцены читали известные деятели культуры и общественных наук. Интересно, что в СУМе царило небывалое единение: анархисты и националисты, левые и ультраправые слушали друг друга с нескрываемым восторгом. Слушали, не вслушиваясь при этом в смысл слов. Умами майдановцев завладело слово «самоорганизация». Население Майдана настолько обрадовалось тому, что наконец-то на Украине удалось что-то «организовать снизу», что активистам всех мастей было совершенно безразлично, с кем солидаризироваться и организовываться.

В Свободном университете Майдана показывали фильмы и перформансы об ужасах жизни на Украине, преступной власти и зверской милиции. Лекции там прочитали и приглашенные российские звезды: Надежда Толоконникова и художник Петр Павленский.

Также в СУМе рассказывали о том, как наиболее юридически грамотно отбиваться от милиции и «Беркута».

Появился на Майдане и свой, можно сказать, выставочный зал. Художники, представители движения «Жлоб-арт» организовали там специальную баррикаду-арт-лабораторию под названием «Мыстецький барбакан» (барбакан — маленькая крепость, располагавшаяся в Средневековье перед основной крепостью недалеко от городских ворот). Там создавали карикатуры на президента и правительство, рисовали портреты майдановцев из глубинки. И вообще происходила художественная жизнь. Создатели «Мыстецького барбакана» называли его «штабом арт-сопротивления» и готовы были по мере сил принимать участие в защите Майдана и свержении власти. Впрочем, обо всем этом речи пока не шло.

Большой, можно сказать, народный Майдан тоже жил полной жизнью.

Там тренировались «сотни самообороны», готовили еду и разливали чай, каждый час пели государственный гимн и каждый час молились за Украину. Налаживался быт и в захваченных зданиях мэрии и Дома профсоюзов.

Правда, иногда случались и не очень удачные с евроинтеграционной точки зрения инциденты: пойманным воришкам писали на лбу слово «ВОР» и таскали их за ноги по всему периметру площади. Пару раз ограбили и побили малолетних сборщиц денег на благотворительные нужды: майдановцы поспешили объяснить этот инцидент тем, что у девушек не было специальных документов, разрешающих сбор пожертвований.

Довольно часто Майдан посещали иностранные политики — депутаты Европарламента, представители посольств и даже заместитель госсекретаря США Виктория Нуланд, раздававшая майдановцам печенье. Впоследствии «печеньки Нуланд» стали расхожим выражением противников Майдана. Мол, именно за печеньки Нуланд продалась Украина.

Конечно, визиты на Майдан были в первую очередь символическими. На самом-то деле представители ЕС и США приезжали поторговаться с Януковичем неизвестно о чем и пригрозить ему персональными санкциями за возможный разгон Майдана.

Янукович, видимо, санкций боялся. Так что Майдан мог спокойно стоять аж до президентских выборов 2015 года.

Тем временем отношение киевлян к Майдану резко поляризовалось. Многие из тех, кто был настроен скептически, поменяли свое отношение к происходившему на площади Независимости. Они стали видеть в Майдане проявление истинной народной воли, а сменившие абстрактные евроинтеграционные лозунги требования отставки правительства и президента, безусловно, добавили майдановцам сторонников — каждый из них умудрился вспомнить свои обиды на преступный режим и старался помочь манифестантам, чем мог. Продуктами, медикаментами, собственно, стоянием на площади. Кто-то не ходил на Майдан, но пытался найти рациональные объяснения манифестантам: он потерял бизнес и теперь зол на режим; его уволили с работы, а Майдан — место, где завязываются новые связи; он — художник, а художнику нужны потрясения и т. д.

Другая часть жителей украинской столицы с каждым днем ненавидела Майдан все больше и больше. Она пугала эпидемиями из-за гигантской помойки в центре города, грядущим разгулом преступности — «когда-нибудь же их надоест кормить», будущим разрушением всех государственных институтов.

Однако и те и другие были уверены: просто так Майдан не разойдется. И если у сторонников «киевской Христиании» этот факт вызывал исключительно радость, то у противников «Чечни в центре столицы» — бешенство. Правда, у последних еще оставалась надежда на некий «тайный план Януковича»: мол, каким-то образом президент Украины решит вопрос с манифестантами. Или хотя бы как-то ловко их разгонит, пообещав что-то очень крутое западным эмиссарам.

Антимайдан и «титушки»

Но Виктор Янукович и его Партия регионов не спешили делать что-то особенное, а пошли по привычной схеме. Они устроили так называемый Антимайдан: привезли в столицу учителей, врачей, шахтеров из Донецкой и Луганской областей и поселили их в палатках в Мариинском парке. Участники Антимайдана, которые должны были демонстрировать поддержку населением власти президента Януковича, были для майдановцев и сочувствующих им тем самым «страшным чудовищным быдлом», от которого они хотели убежать в Европу.

В Киеве к представителям Донецкой и Луганской областей всегда относились без особого энтузиазма. Первая волна горячей ненависти к «донецким» и «луганским» захлестнула жителей столицы в 2004 году, после того как Виктор Янукович стал премьер-министром Украины, а затем принял участие в президентской избирательной кампании 2004 года в качестве преемника президента Леонида Кучмы.

Именно тогда в обществе появились и укрепились образы «донецкого бандита» и «донецкого быдла», неких кошмарно одетых, полумычащих людей с металлическими коронками вместо зубов. Так «донецких» и «луганских» показывали все демократические СМИ Украины. Иногда, правда, в потоке сообщений о юго-восточном быдле оказывались и тексты в духе «познакомилась с парнем из Донецка, вы представляете, он умеет читать» или «удивительно, но в Донецке тоже есть университет».

Когда кто-то в компании говорил: «Я родом из Донецка», повисала многозначительная пауза. После чего говоривший должен был рассмеяться и сказать что-то вроде «да-да, я такой».

И вот Партия регионов привезла в Киев своих сторонников из Донецка и Луганска. Надо ли говорить, как их показывали демократические СМИ и как их мгновенно возненавидели все майдановцы.

Моя знакомая журналистка, бегавшая на Майдан с первой минуты его существования, посетила Мариинский парк по редакционному заданию — собрать материал для статьи про обитателей тамошнего палаточного городка. «Вы представляете, они тоже люди! — захлебываясь от изумления, говорила она. — Просто простые люди!»

Однако среди майданофилов существовало убеждение еще и в том, что в Мариинском парке на самом деле живут не привезенные командно-административным способом врачи-учителя-шахтеры, а специально нанятые спортсмены, так называемые «титушки», готовые в любое время разогнать Майдан по команде властей.

В общем, логика была такая: Янукович боится применять к майдановцам силу из-за возможных санкций Евросоюза и США, поэтому в Киев привезли переодетых спортсменов и бандитов. Если они пойдут в атаку на Майдан, Янукович сможет и убрать манифестантов из центра города, и сохранить лицо перед Западом: мол, это не я Майдан разогнал, а простой народ. Так что все должны стараться не поддаваться на провокации «титушек», а лучше отлавливать «титушек» и сдавать их в комендатуру Майдана, о которой ходили зловещие слухи.

Вообще поиск провокаторов и всяких разновидностей «титушек» был любимой забавой майдановцев еще с первых дней декабря (вспомним события на Банковой). Это была очень странная комедия переодеваний: в зависимости от успеха или неуспеха силовой акции ее участники объявлялись или «титушками»-провокаторами, или героями, пострадавшими в борьбе с режимом. Уже в апреле — марте 2014 года идея с переодеваниями достигла высшей точки своего развития, когда донецкие и луганские ополченцы были названы переодетыми российскими десантниками.

Впрочем, идея «переодеваний» имеет на Украине довольно долгую традицию: в начале 2000-х украинские историки обнаружили уникальный документ — дневник офицера НКВД. В этом дневнике подробно описывалось, как советские солдаты переодевались в форму бойцов Украинской Повстанческой армии и совершали убийства мирных жителей и прочие зверства, которые советская историческая наука (да и судопроизводство) приписывала воинам УПА.

Майдан и медиа

Понятно, что с первого же дня своего существования Майдан стал главной темой в украинских СМИ. Все, что происходило на Майдане, вокруг него и в связи с ним подавалось как самые главные новости дня, часа, минуты. Остальные событие отошли даже не на второй, а на куда более дальние планы.

В журналистской среде — украинцы называют это словом «медиаспильнота» (медиасообщество) — Майданом было принято восхищаться. Даже журналисты провластных СМИ искренне сочувствовали протестующим и не позволяли себе обычных шуток над оппозицией.

Газеты и журналы были заполнены интервью со всевозможными лидерами Майдана: от политиков первого ряда вроде Арсения Яценюка и Виталия Кличко до самых забубенных сотников «сотен самообороны». Издания соревновались в рисовании карт площади и подсчете количества вышедших на митинги. То и дело появлялись трогательные истории о том, как люди из провинции обрели в палаточном городке свое социальное и личное счастье. Публиковались номера счетов для сбора денег в пользу Майдана и адреса для сбора продуктов и теплой одежды.

Но это все было обычным шумом. Главное заключалось в том, что из-за Майдана изменился сам принцип освещения событий, проверки их достоверности и выбора экспертов. Широчайшую популярность приобрело интернет-телевидение. Особенно «Громадське ТБ» (общественное телевидение), интернет-ресурс, запущенный на базе «Украинской правды» в основном журналистами «Украинской правды». Стримы, хамские интервью, ошибки, оговорки и откровенная дезинформация стали стилем работы и главным содержанием работы «Громадского телебачення». Тем не менее вся страна смотрела ГТБ, буквально затаив дыхание. Первый раз в эфир ГТБ вышло 22 ноября 2013 года и сразу же вызвало бурные дискуссии в украинских СМИ. Всех журналистов, не занятых в этом проекте, раздражал непрофессионализм ведущих и репортеров — об этом были написаны сотни статей и комментариев, но при этом каждый украинский журналист мечтал попасть туда на работу.

Создатель ГТБ Роман Скрыпин — одиозный телеведущий, со скандалом выгнанный до этого почти со всех телеканалов Украины, — утверждал, что зарплаты на ГТБ минимальные, поскольку существует телеканал на грант фонда «Видродження» (фонд Сороса на Украине) и пожертвования частных лиц. И все же стать журналистом ГТБ или хотя бы засветиться там в качестве эксперта мечтал каждый общественный активист или журналист. Слишком уж велико было влияние «Громадьского ТБ» зимой 2013–2014 годов. Его практически не выключали. Самые актуальные репортажи, новые лица прямо с Майдана, советы докторов в духе «как прожить зиму в палатке и сохранить детородную функцию» — все это можно было увидеть на Громадськом.

Иногда там, конечно, бывали и досадные недоразумения. Например, когда Киев посетил кумир всех украинских демократических журналистов, главный редактор «Эха Москвы» Алексей Венедиктов. В прямом эфире он заявил журналистам «Громадського», что их враги — «беркутовцы», «донецкие» и «титушки» — точно такие же граждане Украины, как и те, что стояли в тот момент на Майдане. Возмущению ведущих и зрителей не было предела. А на сайте «Громадського» появился комментарий, в котором господин Венедиктов был назван «волосатым титушкой».

После победы «революции достоинства» «Громадське телебачення» перебралось на Первый украинский канал, что не прибавило ему качества, но добавило скандальности и ненависти коллег по цеху.

Невероятную популярность во время Майдана обрели блоги. Причем блоги, которые вели люди, поддерживавшие все стороны конфликта. И промайдановские, и антимайданные, и радикальные, и умеренные — читать что-то кроме блогов в какой-то момент Майдана стало просто неинтересно и бессмысленно. Тем более что журналисты ведущих СМИ выкладывали новости у себя в блогах раньше, чем они могли быть опубликованы. И вообще восприятие любой новости стало напрямую зависеть от политической позиции ее автора.

В то же время возникла — или наконец-то вылезла из подполья — целая плеяда проянуковичевских антимайданных журналистов и блогеров. Они писали трогательные репортажи про «беркутовцев», мерзнущих на морозе, разоблачали майдановские мифы, фотографировали некрасивые моменты из жизни Майдана. И вообще занимались всякими разоблачениями магии Майдана.

Интересно, что уже в марте 2014 года блогеры полностью заменили для зрителей/читателей традиционные СМИ. Потому что медиа вне зависимости от своей первоначальной направленности перешли к конкретной пропаганде, в то время как блогами обзавелись министры, крупные чиновники, депутаты, командиры батальонов и т. д. Так что можно сказать, что хотя журналисты и были в авангарде Майдана, именно их «революция достоинства» лишила профессии. Многим из них даже пришлось стать депутатами Верховной рады.

Я уже писала о том, что на волне Майдана у украинцев резко возрос интерес и к российским СМИ. Практически каждое сказанное или написанное в России о происходящем на Украине слово обсуждалось и премалывалось сотни тысяч раз. Многие российские журналисты стали, можно сказать, героями Украины, другие же — и даже целые медиахолдинги — воплощением абсолютного зла.

Избиение Татьяны Черновол

Есть такая версия, что интерес к происходящему на Майдане искусственно подогревался. И происходило это буквально каждую неделю. Специально к воскресным вече создавалось некое событие, призванное сплотить украинцев вокруг Майдана. Событие это должно было быть, безусловно, трагическим, страшным и задевающим за живое каждого человека.

По прошествии времени я могу сказать, что это не более чем версия. Действительно, что-то противное происходило с активистами Майдана с завидной регулярностью, но уже к середине декабря интерес к событиям на главной площади Киева искусственно подогревать не надо было. Украинцы вполне определились со своим отношением к происходящему. Кто-то и так проводил там каждую свободную минуту, а кто-то продолжал обходить Майдан десятой дорогой.

25 декабря 2013 года информационное пространство Украины взорвалось страшной новостью: зверски избита знаменитая оппозиционная журналистка Татьяна Черновол. За ее машиной гнались непонятные молодчики («титушки»?), а когда смелая журналистка остановилась, чтобы дать им решительный отпор, то была избита.

Как часто бывает в таких случаях, тяжесть избиения и характер повреждений в первоначальной версии носили совсем уж устрашающий характер. Впоследствии выяснилось, что журналистке сломали нос. Злые языки, впрочем, утверждали, что Татьяна Черновол просто сделала пластическую операцию, которую удачно пристегнули к текущему политическому моменту.

Версия самой госпожи Черновол действительно изобиловала логическими провалами. По ее словам, с ноября 2013 года она жила на конспиративной квартире в центре Киева, где ее охраняли, поскольку, опять же по ее собственным словам, Татьяна Черновол являлась личным врагом президента Украины Виктора Януковича: очень уж любила она забраться через забор в резиденцию Януковича «Межигорье» и сделать там сенсационные — беседки, яхта, домик для гостей, вертолетная площадка — снимки. Каждый выход госпожи Черновол на охоту за президентом сопровождался невероятным шумом в оппозиционных изданиях. Как правило, доехать до резиденции она не успевала, но журналисты уже шли пикетировать отделения МВД всех уровней, чтобы «Тетянку» не засудили.

В ночь на 25 декабря Татьяна Черновол в одиночку покинула конспиративную квартиру и поехала в свой загородный дом в районе города Борисполь Киевской области — очень уж ей захотелось «поцеловать детей перед новогодними елками в школе и детском саду». Доехав до дома, она заметила слежку, развернула машину и помчалась догонять своих преследователей. Как долго и зачем они гонялись друг за другом по Бориспольской трассе, не смогли объяснить даже журналисты, настроенные во что бы то ни стало придать госпоже Черновол черты жертвы режима: видеорегистратор в ее машине был не то сломан, не то специально выключен хозяйкой в момент, когда она покидала конспиративную квартиру.

«Зверски избитая женщина» — образ, мало уступающий «избитым детям». Впрочем, «звирячче побыття жинки» к тому времени уже удачно разыгрывала Юлия Тимошенко: в 2012 году экс-премьер утверждала, что охранники избили ее, перевозя из Качановской колонии в Железнодорожную больницу Харькова, и демонстрировала синяк на животе. Скандал тогда был колоссальным, синяки Юлии Тимошенко приезжали рассматривать депутаты Европарламента и специальные комиссии Верховной рады и Министерства здравоохранения. Впрочем, тогда подтвердить или опровергнуть факт избиения госпожи Тимошенко не удалось.

Избиение Татьяны Черновол вызвало куда меньший общественный резонанс. Слишком уж неоднозначной была ее репутация даже среди оппозиции. С одной стороны, журналистка Черновол — человек с богатым революционным прошлым. Еще во времена «Украины без Кучмы» она как пресс-секретарь организации УНА-УНСО участвовала в штурме здания Администрации президента Кучмы, а после этого не прекращала свою оппозиционную деятельность ни на минуту. С другой — госпожа Черновол считалась одной из свихнувшихся на политике городских сумасшедших. Более того, документы о ее психиатрическом диагнозе публиковались с завидной регулярностью. Госпожа Черновол, впрочем, разнообразными способами опровергала подлинность этих документов. Тем не менее в Киеве она слыла одной из тех, с кем лучше не связываться.

Ее регулярные рейды в Межигорье, попытки пройти в Верховную раду по мажоритарному округу во Львове, сообщения о преследованиях — в ходе избирательной кампании неизвестные облили госпожу Черновол зеленкой — и многое другое как-то не добавляло ей ни доверия публики, ни ее любви. В один из первых дней еще Евромайдана госпожа Черновол запрыгнула на крышу микроавтобуса, припаркованного возле площади Независимости, и начала разбивать его ногами с криками, что там засели сотрудники СБУ, которые «прослушивают Майдан». 18 февраля 2014 года вылечившая перелом носа госпожа Черновол лично возглавит атаку на центральный офис Партии регионов, в результате которой будет убит сотрудник компьютерной службы офиса, а сам офис разгромлен и сожжен. После победы «революции достоинства» Татьяна Черновол займет пост уполномоченного Кабинета министров по борьбе с коррупцией и подаст налоговую декларацию, где укажет, что за год не заработала ни копейки. А после выборов 2014 года, как и многие другие известные журналисты, станет народным депутатом Украины.

Избиение Татьяны Черновол в ночь на 25 декабря 2013 года не стало поворотным моментом в истории Майдана. Все уже более или менее привыкли к происходящему, тем более что Майдан начал готовиться отмечать Новый год.

Новый год без елки и выпивки

Итак, Майдан стоял, а Новый год приближался. И, разумеется, многим захотелось провести эту ночь не за праздничным столом с шампанским и салатом оливье, а среди своих единомышленников на Майдане.

Координаторы Майдана опасались провокаций, поэтому заранее было объявлено, что праздник будет безалкогольным. Да и кто бы посмел их ослушаться. К тому времени «сотни самообороны» уже навели на площади практически железный порядок, и всякий, кто осмелился бы его нарушить, отправился бы в комендатуру, размещавшуюся в здании мэрии.

Сторонники Майдана такое революционное насилие оправдывали. Во-первых, самоорганизация, во-вторых, нельзя давать преступному режиму ни единого шанса хоть как-то подставить майдановцев и довести дело до силового разгона.

Празднование Нового года собрало практически рекордное число людей на площади — тут, впрочем, важно отметить, что танцы на главной площади страны в новогоднюю ночь вообще являлись киевской традицией. Только на этот раз вместо привычного светового шоу и концерта официальных знаменитостей на площади молились за Украину, пели государственный гимн, кричали «Слава Украине!» и слушали революционные песни. Праздничного оформления на Майдане, разумеется, не было — над площадью возвышалась недособранная елка (йолка, из-за которой и разгорелось пламя затухающей революции), украшенная портретами Юлии Тимошенко и плакатами «Юле-волю», «Банду геть!» и прочим. Горели огни в железных бочках. В палаточном городке жарились шашлыки. Интересно, что уже буквально в первые недели протеста активистов Майдана можно было определить по характерному запаху одежды: смеси бензина и тухлого мяса. Но их это не смущало.

* * *

Итак, Новый год прошел, приближалось Рождество. Среди обитателей палаточного городка произошла некая ротация: жители сел отправились на праздник к родственникам, рассказывать о революции и пополнять запасы сала и картошки. На смену им приехали другие. Майдан же продолжал стоять и жить своей жизнью. К нему привыкли, как в свое время привыкали к стихийным рынкам в центре города, стройкам и новым магазинам.

Основные игроки Майдана все-таки поехали на каникулы в Европу и теплые страны, так что особо зажигать там было некому, да и незачем. Новые идеи и новые лидеры за полтора месяца стояния так и не появились.

«Автомайдан»

Впрочем, еще в декабре как-то незаметно оформилось движение майдановцев — владельцев автомобилей (по большей части, разумеется, кредитных). Деятельность этой организации заключалась в том, что они ездили по Киеву колоннами с развевающимися флагами Украины, Евросоюза и УПА и перекрывали трассы, по которым, по их мнению, ездили януковичевские чиновники. Надо сказать, что лидерам «Автомайдана» удалось сыграть в украинском протесте наиболее трагическую роль. Потому что, как и всякие взбесившиеся от отсутствия радости в жизни представители низшей ступени среднего класса, они были гораздо радикальнее политизированных националистических организаций (те, кого потом станут называть «Правый сектор»).

Представители «Автомайдана» — журналисты, мелкие бизнесмены, банковские клерки, таксисты — были настроены не на то, чтобы чего-то добиться от власти, а на полное ее свержение и уничтожение. Им надоело выплачивать грабительские кредиты, платить налоги, бояться проверок УБЭПа и прокуратуры. Им хотелось жить лучше, чем другие. Свободнее — в том смысле, в котором они это понимали. Представить, что разрушение государства приведет и к разрушению их жизни, они почему-то не могли и не хотели.

«Законы 16 января»

Наконец прошли скучные каникулярные две недели. Все, в том числе и депутаты Верховной рады, вернулись из отпусков. И вот тут власти внезапно решили положить конец, если не самому Майдану, то уж, по крайней мере, возможным проявлениям агрессии его обитателей.

16 января 2014 года Верховная рада практически без обсуждения приняла — поднятием рук, а не принятым в украинском парламенте электронным голосованием — пакет из 11 законов, существенно ограничивающих гражданские свободы в стране.

Законы, которые поспешили объявить «диктаторскими» и «драконовскими», предусматривали, например, административную ответственность за движение транспортных средств более пяти в колонне (см. «Автомайдан»), запрет деятельности СМИ без государственной регистрации (то есть практически все интернет-ресурсы Украины), уголовную ответственность за экстремистскую деятельность, клевету, блокирование государственных зданий, незаконный сбор и распространение информации о сотруднике правоохранительных и судебных органов, а также запрет на участие в массовых демонстрациях с использованием средств, затрудняющих идентификацию личности, — масок, балаклав и т. д.

И хотя каждый из этих пунктов в условиях Майдана имел право на существование: чего стоили хотя бы регулярные обнародования в интернете адресов бойцов «Беркута», после которых толпы майдановцев пикетировали общежития и угрожали женам и детям «беркутовцев», общественность была возмущена.

«Мы превращаемся в Россию!» — кричали на митингах и в социальных сетях. По аналогии с Госдумой РФ, после принятия ряда законов прозванной российскими оппозиционерами «взбесившимся принтером», Верховную раду немедленно обозвали «взбесившимся ксероксом». Намекая на то, что даже в ограничении демократических свобод украинские парламентарии не могут придумать ничего, не слизанного у России.

«Нас всех теперь могут посадить!» — испугались стоявшие на Майдане. Но решили дать власти достойный ответ: к кастрюлям на головах протестующих добавились дуршлаги и тазы в качестве щитов.

«Сегодня последний день, когда мы дышим воздухом свободы», — написал у себя в блоге Мустафа Найем. А в ответ на мой вопрос, что же ему не дышалось воздухом свободы до выхода на Майдан, понес околесицу про свободолюбивых украинцев и рабов-россиян.

В украинском обществе мгновенно распространился миф о том, что «теперь сядут все», кто сделает хотя бы шаг за пределы баррикад, так что стояние на Майдане внезапно обрело новый смысл. Теперь стояли и скакали уже не за Европу, не против Януковича, а за «нашу и вашу свободу».

19 января

В воскресенье, 19 января, на Майдане собралось очередное вече. Шли на него с некоторой опаской. Законы от 16 января уже были приняты, но еще не вступили в силу. Зато у оппозиционных ораторов наконец-то появилась реальная тема для выступлений. Но несмотря на всю героическую риторику — очарования ораторам добавлял и их внешний вид, все они были одеты по новой майданной моде: каски на головах, лица, замотанные платками, наколенники и налокотники, — Арсений Яценюк, Виталий Кличко, Олег Тягныбок и другие снова не смогли ни выдвинуть власти конкретных требований, ни объяснить собравшимся на площади, что они должны делать дальше. Казалось, что и это вече закончится ничем.

И тут на трибуну поднялся один из лидеров «Автомайдана» Сергей Коба. Вернее, потом стало известно, что это Сергей Коба. В первый момент казалось, что это какой-то совершенно неизвестный мужик, да и мало ли таких выступало со сцены, когда ее покидали политические звезды первой величины. Задуматься о том, кто именно этот человек, заставила его эмоциональная, на грани истерики речь.

Сергей Коба заявил, что Майдан устал верить своим лидерам, которые ничего не делают и никому не дают ничего делать, и что он дает «тритушкам» полчаса для принятия какого-то решения. А если через полчаса никаких решений принято не будет, то весь Майдан пойдет штурмовать Верховную раду. Сначала слушать господина Кобу было смешно, но по мере того, как и что он говорил, а со сцены его никто не прогонял, не отключал его микрофон и не пытался ему возражать, становилось страшно. Толпа на площади прерывала Сергея Кобу разве что аплодисментами и криками «Слава Украине!».

Полчаса после речи господина Кобы пролетели незаметно. «Тритушки» на сцене Майдана в эти полчаса так и не появились. А толпа тем временем двинулась в сторону Верховной рады.

Чтобы с площади Независимости (Майдана) попасть к Верховной раде, нужно пройти Европейскую площадь и подняться вверх по крутой, мощенной булыжниками улице Грушевского.

Именно в том месте, где Грушевского начинает резко уходить вверх, возле Национального художественного музея, протестующих встретил кордон «Беркута».

Умение вести прямые трансляции с улицы к этому времени достигло таких высот, что происходящее на Грушевского можно было видеть в интернете практически с любой точки.

А происходило там по-настоящему страшное. Демонстранты набрасывались на «Беркут», милиционеры вяло отгоняли их.

Напряжение при этом нарастало с каждой минутой. С Майдана прибыло подкрепление с железными бочками, в которые начали колотить. Вообще монотонное лязганье станет для многих киевлян символом трехдневного кошмара на Грушевского.

Милиция тоже подтянулась. И начала кидать в демонстрантов светошумовые гранаты.

Обалдевшие киевляне не отрывали глаз от мониторов. Картинка на экране была по-настоящему пугающей. Все переписывались и перезванивались друг с другом. И задавали один и тот же вопрос: «Неужели началось?» Подразумевалась при этом не революция, а силовая зачистка Майдана. Интересовал всех и вопрос, признают ли реальные массовые беспорядки, начинавшиеся на улице Грушевского, очередным способом реализации права граждан на мирные собрания.

На улице 19 января был настоящий крещенский мороз –20 °C. Протестующие разжигали в железных бочках бензин и таким образом обогревались и освещали пространство. Начали жечь и автомобильные покрышки. Впоследствии этих покрышек на Грушевского и на Майдане окажется просто нечеловеческое количество. Те, кто в то время еще сохранял способность смеяться, много шутили по поводу покрышек и помощи Евросоюза. Все было в дыму.

«Беркутовцы» подогнали водомет. Комментаторы «Громадьского телебачення» поспешили сообщить зрителям, что использование водомета при температуре воздуха ниже нуля является преступлением против человечности, а милиционеров, которые это сделают, ждет Гаагский трибунал.

Противостояние на Грушевского не прекращалось: демонстранты сожгли водомет и припаркованные возле стадиона имени Лобановского автомобили. Ближе к ночи сожгли и ворота стадиона.

Всю ночь киевляне смотрели стримы с Грушевского. Но там ничего не происходило. И демонстранты, и милиционеры продолжали заниматься своими делами: «беркутовцы» стояли в оцеплении, демонстранты кидали в них булыжники и факелы.

Наступило утро 20 января, но на Грушевского все было по-прежнему. Только стало еще холоднее. Улица была затянута черным дымом. Протестующие продолжали закидывать милиционеров «коктейлями Молотова», те вяло отбивались. Между тем майдановцы создали целую индустрию по производству зажигательных смесей и выковыриванию булыжников из мостовой. В основном этим занимались женщины: от совсем юных студенток до старух. Об их деятельности немедленно появились сотни восторженных репортажей в СМИ.

Каждый выходивший на Грушевского немедленно делился своим опытом в социальных сетях. Молодые мужчины, кидавшие в «Беркут» камни и «коктейли Молотова», восхищались своими девушками, которые ждали их возле последней баррикады. При всем трагизме и ужасе ситуация напоминала анекдот про котенка: «еще пять минут потусуюсь и домой пойду».

Рестораны на Крещатике не прекращали работу. Зато на сцене Майдана начиналось что-то феерическое.

К микрофону наконец-то вышел бывший министр внутренних дел и бывший заключенный Юрий Луценко:

— Мужчины, целуйте своих жен и идем умирать, — призвал пламенный оратор.

За несколько дней до этого Юрий Луценко стал героем очередного скандала. После заседания суда по делу «васильковских террористов» (члены националистической организации, якобы собиравшиеся взорвать сельсовет поселка Васильков) господин Луценко публично назвал полковника милиции «пидорасом» и получил за это дубинкой по голове. Милиционеры заявили, что экс-министр внутренних дел был в стельку пьян. Он же утверждал, что всего лишь выпил лекарство от кашля и в принципе не пьет после тюрьмы, где его преднамеренно заразили гепатитом.

И снова всю ночь киевляне смотрели стримы с улицы Грушевского. Горящие машины, покрышки, лязганье железных бочек — непонятно, сколько времени это должно было еще продолжаться и что в такой ситуации должна была предпринять власть.

К утру выяснилось, что власть не сделала ничего. Милиционеры продолжали стоять на своих позициях, манифестанты на своих. Протестующие, впрочем, начали строить катапульту.

Первое средневековое чудо инженерной мысли сделать не удалось, и факелы, запущенные демонстрантами, полетели не в сторону «Беркута», а наоборот. Пока катапульту пытались наладить, она сгорела.

Время от времени ситуация накалялась. Несколько раз «беркутовцам» удавалось оттеснить демонстрантов на Европейскую площадь. И в принципе было понятно, что зачистить улицу Грушевского, да и весь Майдан, милиция может в течение нескольких минут. Но почему-то такого приказа не было. И каждый раз, отогнав демонстрантов, «беркутовцы» возвращались на место, где стояли. И у активистов снова появлялась возможность вступить в открытое противостояние с «Беркутом».

Между тем стали появляться сообщения о пострадавших и раненых. В первую очередь, как это обычно бывает на Украине, пострадали журналисты. Неважно, что это были журналисты никому не ведомых провинциальных интернет-изданий, крик поднялся страшный. Общественные организации фиксировали очередное нарушение прав человека и международных конвенций.

Гражданские активисты начали дежурить в столичных больницах. Их задачей было не допустить арестов доставленных туда демонстрантов с Грушевского. И даже похищений. В один из дней противостояния из Октябрьской больницы в центре города были похищены активисты Майдана Игорь Луценко и Юрий Вербицкий. Луценко избили и бросили где-то в лесу под Киевом, но ему удалось выбраться. Его друга Юрия Вербицкого через несколько дней нашли мертвым со следами побоев в лесу недалеко от столицы. Что произошло с Юрием Вербицким и Игорем Луценко, неизвестно до сих пор. Не найдены и похитители активистов. Игорь Луценко стал народным депутатом Украины.

Сообщения о ранениях активистов на Грушевского становились все более и более страшными: кому-то светошумовой гранатой оторвало кисть руки, кому-то выбило глаз, говорилось о десятках раненых. Был объявлен масштабный сбор медикаментов и продуктов для пострадавших на Грушевского.

Противники Майдана объявили сбор продуктов, сигарет и медикаментов для «беркутовцев», стоявших в оцеплении. Сообщалось, что, отправив милиционеров на Грушевского, власть не позаботилась ни о питании, ни о медикаментах для них.

В отставку ушел глава Администрации президента Сергей Левочкин. Вместо него был назначен видный деятель Партии регионов Андрей Клюев.

Господин Клюев считался сторонником жесткого силового решения проблемы Майдана — по одной из версий, именно он настоял на разгоне демонстрантов в ночь на 30 ноября 2013 года, поэтому пошли слухи о введении в Киеве военного положения.

21 января — на третий день противостояния на Грушевского — в центре Киева стали закрывать магазины, бары и рестораны. Руководителям всех контор было приказано (неизвестно кем, кстати) отпустить сотрудников по домам до 17.00. Ждали введения военного положения и штурма Майдана.

Интернет-телевидения — Громадьске и Эспрессо ТВ — каждые пятнадцать минут прерывали трансляции с Грушевского и Майдана, чтобы замогильными голосами зачитывать пункты закона о военном положении.

По версии журналистов, на Украине вот-вот должны были отключить мобильную, междугородную и международную связь, интернет; запретить проживание без регистрации; закрыть все кабельные каналы; запретить любые митинги и собрания; ввести комендантский час на некоторых территориях и т. д.

Слушать этот список было неприятно и страшно — слишком уж высокой представлялась такая цена спокойствия в городе даже тем, кто с самого начала был категорически против Майдана.

Впрочем, ввести военное положение, не нарушив Конституцию Украины, в тот момент было невозможно. Дело в том, что за военное положение должно было проголосовать большинство депутатов Верховной рады, и только потом указ о военном положении мог подписать президент. Большинства же для такого голосования у Партии регионов никак не набиралось. Да и само голосование в Раде в условиях уличных беспорядков вряд ли могло состояться.

Так что тревога оказалась ложной.

На Грушевского продолжали гореть покрышки — об этом повстанцы даже сложили песню «Горила шина, палала, там баррикада стояла».

21 января украинский интернет облетело шокирующее видео, призванное показать очередное нарушение фундаментальных прав человека украинскими милиционерами. Возле милицейского автобуса стоял совершенно голый человек, которого менты фотографировали и загоняли в автобус.

Жертву режима скоро отпустили и пострадавший начал давать интервью. Оказалось, что его зовут Михайло Гаврилюк. Он называет себя козаком и не первый месяц живет на Майдане. Как выяснилось чуть позже, оставшаяся в Черновицкой области жена козака Гаврилюка очень переживает, что после его отъезда в Киев некому стало чинить крышу дома, да и вообще как-то обеспечивать двоих детей.

Козак Гаврилюк мгновенно стал символом протеста. Об издевательствах над ним говорили иностранные послы и лидеры оппозиции. Оправдания милиции — Гаврилюк облился бензином и обещал себя поджечь, поэтому мы вынуждены были раздеть его догола — выглядели не то чтобы неубедительно, учитывая общую майданную экзальтацию, так в принципе могло быть, но как-то неромантически. Поэтому на оправдания милиции внимания никто не обратил, и козак (придумать ему какой-то другой статус не смогли даже самые креативные пиарщики и журналисты) остался жертвой режима. В 2014 году он выиграл выборы по мажоритарному округу, до этого успев еще раз засветиться перед восторженной публикой: он снялся в клипе, где его тело расшивали (именно так) украинскими национальными узорами, что должно было символизировать истекающую кровью Украину.

22 января было объявлено и о первых погибших Сергее Нигояне и Михаиле Жизневском. Белорус Михаил Жизневский специально приехал в Киев, чтобы поддержать Майдан. Сергей Нигоян, этнический армянин, родом из Днепропетровской области, незадолго до своей трагической гибели успел записать ролик, где он читает по-украински стихи Тараса Шевченко. Вообще момента гибели Жизневского и Нигояна никто не видел. Было много версий того, откуда возле баррикад на улице Грушевского появились их тела. Кто-то якобы видел их умирающими в здании Парламентской библиотеки, где майдановцы разместили полевой госпиталь. Кто-то видел умирающего Нигояна в помещении захваченного демонстрантами Украинского дома.

Погибли они не от осколков светошумовых гранат, а были застрелены картечью из охотничьего ружья. А поскольку точное место их гибели неизвестно, то и определить, откуда в них стреляли, невозможно. Впрочем, виновники гибели Сергея Нигояна и Михаила Жизневского не установлены до сих пор.

Хоронили их со всевозможнымии почестями. А после первой реальной крови на Грушевского президент Украины Виктор Янукович наконец пошел на переговоры с представителями оппозиции.

Результатом этих переговоров стала договоренность об отмене «законов 16 января» и отставке премьера Николая Азарова. Не лишенный своеобразного чувства юмора Виктор Янукович предложил Арсению Яценюку пост премьер-министра, а Виталию Кличко пост вице-премьера по гуманитарным вопросам. Это вызвало множество шуток, хотя майдановцы и обиделись в очередной раз на Януковича за столь явное издевательство над прославленным боксером Кличко. Многие даже предполагали, что главой МВД в таком случае должен стать уже дважды занимавший этот пост и даже отсидевший за превышение власти и должностных полномочий Юрий Луценко.

Оппозиционеры были в панике. С одной стороны, им явно хотелось принять эти предложения и закончить уже полубессмысленное стояние на Майдане. С другой — они прекрасно понимали, что, войдя в правительство, потеряют депутатскую неприкосновенность, и что уж мог устроить им Янукович после этого, было ведомо одному богу. Пример Юлии Тимошенко, Юрия Луценко и других высокопоставленных чиновников времен президентства Ющенко, отправившихся при Януковиче на нары, их совсем не вдохновлял.

Была и третья сторона проблемы. Поход во власть нужно было согласовывать не только с политическими партнерами, но и с Майданом. А «тритушки», напомню, не были ни инициаторами, ни лидерами Майдана. Там были свои вожаки и свои герои. Более того, выход Яценюка, Кличко и других парламентских оппозиционеров на сцену Майдана никак не добавлял им симпатий потенциальных избирателей. Поэтому как бы ни хотелось лидерам оппозиции принять предложения президента или потребовать от него чего-то другого, нужно было идти на площадь и объяснять что-то народу.

Лидеры оппозиции, точнее их пиарщики, подошли к проблеме творчески. Выйдя на сцену, они понесли такую ахинею, что, мне показалось, я перестала понимать украинский язык.

Но задача перед ними стояла действительно сложная: нужно было сказать все и одновременно не сказать ничего конкретного. Добиться ощущения того, что Майдан одобрил их решение, каким бы оно впоследствии не оказалось.

Видимо, именно поэтому Арсений Яценюк произнес тогда свою выдающуюся фразу: «Я с позором жить не буду. Завтра пойдем вперед. Если пуля в лоб, значит — пуля в лоб!»

Украинское общество устроено так, что все остальные слова и мысли господина Яценюка после подобного заявления были уже неинтересны никому. Пуля в лоб для Кролика (одно из прозвищ Арсения Петровича) — хаха-ха. Обсуждение этого важнее и интереснее будущих действий правительства.

В общем, после пули в лоб («куля в лоб» — укр.) никому уже и в голову не пришло думать о том, какие предложения приняли или не приняли оппозиционеры.

Тем более что на первый план Майдана вышли новые герои — Правый сектор.

Правый сектор

В 2013 году никому бы и в голову не пришло, что объединение разочарованных бездействием и недостаточной оппозиционностью традиционных правых организаций и партий вроде Украинского народного руха, Конгресса украинских общин, УНА-УНСО, «Тризуба имени Степана Бандеры» — практически городских сумасшедших — окажется символом украинского радикального протеста и страшилкой для населения России и юго-востока Украины. В то время самой страшной неофашистской группировкой считалось Всеукраинское объединение «Свобода», которая сенсационно прошла в парламент в 2012 году. Однако в ходе протестов 2013–2014 годов «свободовцы» особо героически себя не проявили. Их вполне устраивала роль ни на что не влияющей, но яркой парламентской фракции. Поэтому на Майдане и вокруг него «Свобода» ограничивалась лишь участием в молебнах и пении гимна Украины. Наиболее идейным «свободовцам» несколько раз удавалось напасть на промайданных левых активистов. Впрочем, на чьей стороне в этих стычках был успех, сказать сложно.

Организации, которые позже стало принято именовать Правым сектором, относились к левым куда лучше. Их объединяла идея революции. Колиивщины, какой бы смысл они ни вкладывали в это слово. Насильственного свержения власти. Социально-национальной революции. Или национально-социальной революции. Что именно они имели в виду, они и сами не смогли бы объяснить. Но в январе 2014 года Правый сектор внезапно оказался — или показался — главной движущей силой протестов на Грушевского.

Сам по себе Правый сектор не представляет ничего интересного. А его невероятное возвышение — всего лишь пример украинских пиар-технологий, способных превратить компанию недалеких, хотя и не лишенных гуманитарного образования пьянчуг с революционной риторикой в мощную военизированную организацию.

Я близко знакома с Артемом Скоропадским, гражданином России, бывшим сотрудником газеты «Коммерсантъ-Украина» — одним из пиарщиков и идеологов Правого сектора, поэтому достаточно хорошо представляю себе, о ком и о чем рассказываю.

И именно абсолютной фиктивностью Правого сектора вызваны бесконечные шутки майдановцев про угрозы, исходящие от Правого сектора, «визитку Яроша», «террористов-правосеков» и т. д. Иногда создается такое впечатление, что Правый сектор придуман и создан специально для того, чтобы обесценивать любые разговоры о фашизме, национализме и милитаризме на сегодняшней Украине.

Впрочем, в те несколько дней января, пока в украинском обществе и медиа не разобрались, кто именно является членами Правого сектора и кто за ним стоит, в могуществе и протестном потенциале этой организации были уверены даже столь скептически настроенные по отношению к Майдану люди, как адвокат и общественный деятель Татьяна Монтян.

Превратившись в один из фетишей российского телевидения, Правый сектор довольно удачно выступил на парламентских выборах 2015 года. Но все это не имело к Майдану и событиям на Грушевского уже никакого отношения. Бренд «Правый сектор» зажил своей жизнью, независимой от его создателей Дмитрия Яроша, Борислава Березы и Артема Скоропадского.

Первое реальное достижение Майдана

Итак, в конце января 2014 года Майдан достиг относительных побед. Премьер Николай Азаров ушел в отставку, «законы 16 января» были отменены, так и не успев вступить в силу, переговоры об амнистии для всех задержанных и арестованных с 1 декабря по 23 января продолжались. Правда, победы эти были связаны с последствиями самого Майдана, а вовсе не с тем, ради чего люди собрались на площади в конце ноября 2013 года. Баррикады на улице Грушевского стояли, но силовое противостояние было временно прекращено.

С одной стороны, Майдан стал главным украинским брендом, надолго вытеснив из сознания украинофилов сало, борщ, горилку и чернооких дивчин. С другой — всем вне зависимости от отношения к происходившему в центре Киева было понятно, что, пойдя сейчас на уступки, власть скоро возьмет реванш. То есть как только Майдан разойдется, последуют настоящие, а не выдуманные репрессии.

Тем более что оппозиция отказалась входить в правительство и исполняющим обязанности премьер-министра стал Сергей Арбузов. Человек, которому приписывали теснейшие связи со старшим сыном Виктора Януковича Александром. Вся страна называла Александра Януковича «Саша-Стоматолог» (он действительно является стоматологом по образованию) и считала его главным гонителем украинского бизнеса. Главой так называемой «семьи», «отжимавшей бизнес» у любого более или менее успешного предпринимателя, создателем всех коррупционных схем в стране и вообще личностью демонической. Так что надеяться на благоприятный для майдановцев и сочувствующих им политиков и предпринимателей исход не приходилось.

Те, кто ни разу не был на Майдане, понимали, что прежней «Украйной милой» — вполне демократическим государством, коррумпированным, но все же с высоким уровнем свободы слова и других гражданских свобод, демократическими честными выборами и довольно высоким экономическим потенциалом — Украина больше не будет. Уже в январе 2014 года она перестала быть такой.

И противники, и сторонники Майдана были в равной мере разочарованы и действиями власти, и действиями оппозиции. Впрочем, рейтинг Виктора Януковича все еще оставался достаточно высоким. И реальных конкурентов на выборах, которые должны были состояться в начале 2015 года, у него не было. Юлия Тимошенко сидела в тюрьме, и освобождать ее в условиях Майдана уж точно никто не собирался. Арсений Яценюк и Виталий Кличко до настоящих противников Януковича тоже не дотягивали. Петра Порошенко в тот момент никто вообще всерьез не воспринимал.

Те, кто простоял на Майдане всю зиму, были по-настоящему испуганы. Они были уверены, что, несмотря ни на какие амнистии, власть все равно дотянется до них и в той или иной мере разрушит их жизнь.

Существовала и форма коллективного помешательства, просто не позволявшая майдановцам расстаться друг с другом и выйти за пределы баррикад — как реальных, так и выстроенных ими в собственных головах.

К концу января 2014 года Майдан изменил жизнь практически каждого жителя Украины. Несколько недель люди почти не спали — и на площади, и дома ждали если не разгона демонстрантов, то новых событий любого толка. Центра Киева для его жителей больше практически не существовало: туда больше не ездили гулять с детьми, не ходили по модным магазинам, ресторанам и киношкам. Разрушались многолетние дружеские и семейные связи. Люди увольнялись с работы, потому что на Майдане было интереснее. Или из-за расхождения с работодателями во мнениях по поводу Майдана. Я сама ушла из «Коммерсантъ-Украина», где проработала девять лет, просто потому, что не могла больше выдержать майданофильского безумия коллег по «самой объективной газете страны».

Разрушалась привычная украинская жизнь. Спокойная, сытая и уютная. Конец января и начало февраля 2014 года были последними днями надежды на то, что что-то еще может остаться прежним.

Ходило много разговоров об очередном плане Януковича, который вот-вот разрулит все и с парламентской оппозицией, и с Майданом, и с Евросоюзом, и с Россией, и с США. А тем временем «сотни самообороны» Майдана начали срывать заседания облсоветов на Западной Украине, а потом и захватывать их и вместе с ними склады с оружием. Милиция то ли была не в силах их остановить, то ли просто не хотела этого.

Столица сострадала жертвам и раненым на Грушевского. Собирали деньги на их лечение в европейских клиниках. И надо отметить, сборы эти шли куда успешнее, чем сбор денег для лечения тяжелобольных детей в мирное время.

На востоке и юго-востоке Украины начали собираться реальные, а не проплаченные государством антимайданы. Но на них никто не обращал внимания.

Гривна начала стремительно падать, но майдановцы никак не связывали это со своим стоянием на площади. Аналитики рассказывали, что это происки «семьи Януковича», но намекали, что за — в тот момент еще двадцатипроцентным — обвалом гривны стоит Россия и лично Путин. Впрочем, в начале февраля 2014-го украинцы еще не называли его «***лом». Этот мем появится позже, на волне уже полного помешательства.

По Киеву бродили сотни, а то и тысячи непонятных, но пугающей внешности людей. Одни считали их завезенными властями «титушками», другие — иногородними обитателями палаточного лагеря на Майдане.

Какая-либо правда о чем-то перестала кого-либо интересовать — теперь все зависело исключительно от политических предпочтений.

* * *

В начале февраля оппозиции удалось договориться с Януковичем об амнистии для всех задержанных и арестованных в ходе беспорядков с 1 декабря 2013 года по 23 января 2014-го. И прекращении любых уголовных и административных преследований для участников Майдана. Под амнистию подпадали даже те, кто был задержан во время вооруженного сопротивления милиции и лично бил и ранил милиционеров. Это было странное решение, возмутившее очень многих противников Майдана. Впрочем, Виктор Янукович никогда не отличался кровожадностью. Амнистия должна была начаться 16 февраля.

За объявление амнистии майдановцы должны были освободить захваченные здания — Киевскую мэрию, Украинский дом, Дом профсоюзов, Октябрьский дворец — разблокировать улицу Грушевского и покинуть проезжую часть Крещатика.

Также предполагалось, что продолжатся переговоры парламентской оппозиции с президентом Януковичем.

Оппозиция пыталась добиться от президента досрочных выборов и возвращения Украины к парламентско-президентской форме правления, отмененной в 2010 году сразу после прихода к власти Виктора Януковича.

Падение Януковича

16 февраля 2014 года я улетела в Санкт-Петербург по своим делам. В Киеве было спокойно. В каком-то смысле можно сказать, что жизнь налаживалась, по крайней мере, после успеха переговоров Януковича и оппозиции, казалось, что во всем этом наступил какой-то просвет.

Ничто, как говорится, не предвещало.

18 февраля я включила Фейсбук и новости и не поверила своим глазам: в Киеве снова горели покрышки и, кажется, лилась кровь.

Я не была в Киеве в дни кровавого противостояния 18–21 февраля. И видела только то, что видел весь мир по трансляциям — украинским, российским и иностранным. В украинской трансляции канала «1+1» обращало на себя внимание несоответствие слов диктора картинке: на экране демонстранты закидывали стоявших в оцеплении милиционеров факелами и гранатами, а диктор вещал «Милиционеры снова избивают мирных демонстрантов».

Смотреть на все это было по-настоящему страшно. Было страшно за друзей, за остававшегося в Киеве восьмилетнего сына. Непонятно было, сколько времени все это продлится и к каким последствиям приведет.

Друзья сообщали из Киева какие-то ужасы. Кто-то собирал медикаменты для раненых майдановцев, кто-то срочно закупал продукты. В Фейсбуке даже появлялись призывы сообщать о драгдилерах, чтобы можно было купить сильные обезболивающие для раненых на Майдане.

Количество жертв и пострадавших росло с какой-то невероятной скоростью. Милиция разогнать Майдан не могла. Друзья, бывшие в это время в Киеве, рассказывали, что в центре города шла настоящая война. По окраинам жители объединялись в отряды, чтобы ловить провокаторов-«титушек». Иногда команды ловцов нападали друг на друга.

В городе не работало метро.

В принципе существует множество воспоминаний очевидцев об этих страшных днях. Я не видела событий тех дней в Киеве своими глазами, и, может быть, поэтому у меня происходившее в центре украинской столицы не вызывало никаких чувств, кроме откровенного шока. Честно говоря, я не сочувствовала в этот момент ни одной из сторон. Я просто как завороженная смотрела на горящий Дом профсоюзов, на кровь на снегу, на трупы. Читала ленту новостей и не понимала, как это все вообще может быть правдой.

19 февраля к народу Украины обратился президент Виктор Янукович. Он снова заверил митингующих в том, что жесткого разгона Майдана не будет. В присущей ему отстраненной манере Янукович заявил, что погибших уже не вернуть, поэтому надо договариваться. С кем и о чем он собирался договариваться в пылающем огнем Киеве, было не очень понятно. Оппозиционеров — Арсения Яценюка, Виталия Кличко, Олега Тяныбока, Александра Турчинова и др. — президент легитимными переговорщиками не считал.

Уже позднее появится множество свидетельств о тайных встречах Януковича с лидерами оппозиции, полевыми командирами Майдана и даже главой Правого сектора Дмитрием Ярошем. Несмотря на это, беспорядки продолжались, количество жертв с обеих сторон увеличивалось с каждым часом, здания в центре столицы переходили из рук в руки. В городе была настоящая паника. Закрылись школы, детские сады, больницы не успевали принимать раненых. А лидеры оппозиции со сцены призывали народ ни в коем случае не расходиться. Они понимали, что в случае поражения их ждет тюрьма. Об этом недвусмысленно заявил тогдашний генеральный прокурор Украины Виктор Пшонка.

Обе стороны конфликта обвиняли друг друга в использовании снайперов для расстрела протестующих. Оппозиция заявляла, что стреляют «беркутовцы» и бойцы других спецподразделений МВД. Руководители силовых структур отвечали, что, во-первых, милиционеры не вооружены снайперскими винтовками, а во-вторых, сообщали, что жертвы снайперов есть и среди «беркутовцев».

Кем именно были эти снайперы, неизвестно до сих пор. Буквально через три недели после свержения Януковича на Институтской улице, где от пуль снайперов погибло больше всего людей, были спилены деревья, что сделало трасологические экспертизы практически невозможными. Врачи киевских больниц, куда свозили погибших и раненых, неоднократно заявляли об одинаковом характере ранений пострадавших с обеих сторон. Тем не менее всерьез к их словам никто не прислушивался.

На одном из видео с Майдана видно, как известный оппозиционер, народный депутат фракции Блок Юлии Тимошенко Сергей Пашинский вывозит с площади снайперскую винтовку. Его остановили милиционеры и попросили открыть багажник, где эта винтовка и была обнаружена. Однако, напомню, депутат Верховной рады — лицо неприкосновенное, поэтому ни задержать господина Пашинского, ни даже отобрать у него винтовку силовики не имели права.

После свержения Януковича руководителей киевской милиции и «Беркута» обвиняли в организации массового расстрела на Майдане. Однако никаких приговоров по этим уголовным делам до сих пор не вынесено. Более того, до сих пор эти обвинения даже не рассматривались по существу. А через год после трагических событий на Майдане глава Службы безопасности Украины Валентин Наливайченко объявил, что снайперские группы были привезены в Киев из России и координировал их работу лично советник президента РФ Владислав Сурков. Господин Наливайченко рассказал, что у СБУ существует огромное количество доказательств того, что на Майдане стреляли именно российские снайперы, но, как водится, не предъявил этих доказательств. В принципе после столь сенсационного заявления главы СБУ можно оставить надежду на то, что настоящие виновные в массовом убийстве когда-либо будут найдены и наказаны.

Чтобы остановить бойню в центре столицы, 21 февраля Виктор Янукович вынужден был принять все условия оппозиции и в присутствии международных посредников подписал соглашение, которое предусматривало вывод всех силовых подразделений из центра Киева, возвращение к Конституции 2004 года, то есть парламентско-президентской республике (Виктор Янукович в таком случае превращался в практически церемониальную фигуру), создание «правительства народного доверия», проведение президентских выборов до конца 2014 года, а также амнистию для участников протестов, не замешанных в тяжких уголовных преступлениях. В ответ оппозиционеры должны были гарантировать прекращение беспорядков в центре Киева и в Западных областях Украины, сдачу протестующими оружия и разблокирование правительственных зданий и площадей.

Честно говоря, такой сдачи позиций от Януковича не ожидал никто. Стоило ли так долго сопротивляться, искалечить жизни стольких людей, чтобы в результате согласиться с требованиями, заявленными еще 1 декабря 2013 года?

В общем, Янукович повел себя в тот момент, как герой старинного неполиткорректного анекдота об украинце, который, попав в плен к дикарям, съедает полведра соли, отдается мужской половине племени и только после этого откупается деньгами, которых с самого начала пожалел.

Виктор Янукович начал честно выполнять соглашение и действительно из Киева были выведены все спецподразделения. Правительственные здания — Верховная рада, Кабинет министров, Администрация президента и т. д. — остались без какой бы то ни было охраны. Оппозиционеры вяло призвали людей уходить с Майдана, чтобы помянуть погибших и выполнить условие власти. Однако на сцену поднялся член Правого сектора сотник Владимир Парасюк, который заявил, что и власть, и оппозиция снова пытаются обмануть Майдан и призвал немедленно идти на штурм Верховной рады. И толпа пошла за ним — здания Верховной рады и Администрации президента, в котором, кстати, никого не было, были заняты без малейшего сопротивления.

Оппозиционные депутаты провели экстренное заседание Верховной рады, в результате которого в отставку был отправлен спикер парламента, член Партии регионов Владимир Рыбак (в тот момент ходили слухи, что этот пожилой человек был жестоко избит коллегами по сессионному залу), а его место занял многолетний соратник Юлии Тимошенко Александр Турчинов.

Страна ждала реакции президента Януковича, но он исчез в неизвестном направлении. Поэтому 22 февраля Верховная рада назначила исполняющим обязанности президента — такая должность не предусмотрена Конституцией Украины — Александра Турчинова по прозвищу Пастор. Получилось, что он объединил в своих руках законодательную и исполнительную власть, что в общем-то беспрецедентно для демократической страны, но в логике государственного переворота вполне нормально.

Итак, 22 февраля 2014 года режим Януковича пал. Сам же четвертый президент Украины появился на публике лишь через неделю, 28 февраля. Его пресс-конференции ждали и его противники, и его сторонники, но Виктор Янукович не сказал ничего вразумительного. Стало понятно, что на Украине уже началась совсем другая жизнь.

В тот же день Верховная рада освободила Юлию Тимошенко, и она в инвалидной коляске прибыла на Майдан. Однако встретили ее без должного энтузиазма. После того что случилось, ее всегдашние истерические речи уже не могли никого впечатлить.

* * *

Верхушка Партии регионов в панике покидала страну. Верховная рада попыталась отменить закон о региональных языках.

Что-то совершенно непонятное происходило в Крыму.

В перерывах между похоронами погибших и заупокойными молитвами майдановцы под руководством Татьяны Черновол разграбили скандально известную резиденцию Виктора Януковича «Межигорье», а затем открыли ее для народа, чтобы тот посмотрел несметные богатства бывшего главы украинского государства.

Я не буду пересказывать все слухи и сплетни относительно Межигорья: ни про «золотой батон», ни про распятых майдановцами беркутов (в смысле птиц). Дело в том, что после 22 февраля, на мой взгляд, на Украине закончились свобода информации и свобода слова. После победы «революции достоинства» ни одну новость с Украины больше нельзя воспринимать всерьез.

После победы

2 марта я должна была возвращаться в Киев. По телевизору транслировали заседание Совета Федерации РФ, который разрешал верховному главнокомандующему ввести войска на территорию Украины. Друзья из Киева писали, что Россия начала против Украины войну. Как лететь — и лететь ли вообще, было непонятно. Если война, то кто меня туда пустит. Да и что там теперь вообще?

Все-таки я решилась: без проблем прошла паспортный контроль и села в самолет. Российская пограничница очень удивилась, когда я спросила ее, пускают ли теперь в Киев граждан РФ. «А что там такое? Нам никаких распоряжений не поступало», — ответила она.

В Киеве паспортный контроль я тоже прошла как обычно. А вот на выезде из аэропорта стоял блокпост «Самообороны Майдана», проверявший машины и такси.

Вообще в городе что-то неуловимо изменилось. Ощущение катастрофы было буквально разлито в воздухе.

По телевизору беспрерывно показывали похороны и лица погибших 18–21 февраля. Этим людям успели дать тошнотворное название «Небесная сотня». Забавно, что украинские журналисты вскоре начали называть этих несчастных «такой-то — боец “Небесной сотни”», что как бы намекало на то, что на Майдане существовал специальный отряд камикадзе. Но на такие мелочи уже никто не обращал внимания. Говорить о Майдане и новой власти что-то плохое стало не только неприлично, но и крамольно.

СМИ заполнили истории жизни «бойцов Небесной сотни», майдановцев, описания жилищ януковичевских чиновников, рассуждения о российском вторжении, аннексии Крыма, неадекватности Путина и скором экономическом крахе и распаде России.

Телеведущие и журналисты, в жизни публично не сказавшие по-русски ни единого слова, внезапно заговорили по-русски. Оказалось, это акция «Единая страна», направленная на то, чтобы показать жителям Крыма, востока и юго-востока Украины, что все украинцы близнецы-братья. На мой вкус, выглядела эта акция довольно издевательски: непонятно было, если эти люди так легко, как говорится, по заданию партии и правительства переходят на русский, то чего же они раньше выпендривались.

Между тем в Крыму и на востоке происходило что-то совершенно непонятное. В Крыму украинский флот топил свои корабли, глава меджлиса крымско-татарского народа Мустафа Джемилев встречался с агрессором-Путиным, жители Крыма готовились к референдуму, который новые украинские власти заранее отказывались признавать, журналисты и другие прогрессивные люди ждали прибытия какого-то американского авианосца. Высказывались мнения, что ситуация в Крыму специально устроена Владимиром Путиным для того, чтобы Юлия Тимошенко могла с ним о чем-то договориться и триумфально вернуться в политику, куда ее в общем-то уже не пускали вчерашние соратники.

Майдан продолжал стоять. Правда, теперь он напоминал не только стойбище древних людей, но и гигантское кладбище. Везде были венки, портреты «бойцов Небесной сотни», детские игрушки (дети 18–21 февраля, слава богу, не погибли). Скорбела вся страна. В прессе широко обсуждались размеры выплат раненым и семьям погибших.

На базе частных клиник для желающих открывались курсы медсестер.

МВД начало создавать нацгвардию и добровольческие батальоны из «сотен самообороны» Майдана.

В компаниях говорили исключительно о российской агрессии и мечтали о санкциях против России. Возмущались тем, что страны, подписавшие Будапештский меморандум, не идут войной против России, вторгшейся на территорию Украины. Сожалели, что у Украины больше нет ядерного оружия. Отмечу, что процентов восемьдесят этих разговоров велось по-русски.

Противники Майдана — в этом теперь было стыдно признаваться, но все-таки такие люди еще оставались — тоже вели себя непросто. Одни ждали российской помощи, другие — возвращения Януковича на белом коне, третьи просто проклинали всех и вся.

На что-то постоянно собирали деньги: на бронежилеты, на медикаменты — для раненых майдановцев и раненых милиционеров, — на крымских детей-сирот, оружие для Нацгвардии и миротворческих батальонов.

Постоянно ходили слухи о мобилизации. Многих мужчин призывного возраста неожиданно отправили на сборы. На еду и сигареты для них тоже собирали деньги.

Можно, конечно, интеллигентно написать, что жители Киева переживали чудовищную травму после боев в центре города, но лично у меня было ощущение, что я оказалась в гигантском сумасшедшем доме.

Логика окружающих стала мне совершенно непонятной. Да и мир вокруг утратил привычные черты. Киев большой и неудобный в транспортном отношении город, поэтому передвигаться по нему мне приходилось в основном на такси. Киевские таксисты всегда много разговаривали. А просить их помолчать как-то не было принято. За много лет жизни в украинской столице я привыкла, что в ответ на мое «здравствуйте» таксист задает вопрос: «А вы с Москвы?» Теперь к этому вопросу добавился более сложный и неоднозначный:

«И что там ваш Путин думает?» И вот тут наступало самое трудное: нужно было отвечать как-то так обтекаемо, чтобы не начался скандал. Потому что ни язык, ни внешность таксиста совершенно не объясняли, воюет он в данный момент с Россией или ждет российского спецназа как спасения от всего, что произошло. Это вызывало невероятный дискомфорт и постоянно держало в напряжении.

Напрягало вообще очень многое.

Я прожила и проработала в Киеве больше десяти лет. Мне казалось, что я достаточно ассимилирована и в достаточной мере понимаю тамошнюю жизнь. Я никогда ни от кого не скрывала, что я гражданка России родом из Санкт-Петербурга. После победы Майдана оказалось, что я почему-то должна нести ответственность за действия российской власти по отношению к Украине. Не только таксисты, но и хорошо знакомые много лет люди постоянно требовали от меня выразить какую-то свою позицию по Крыму, поведению Владимира Путина, российскому вторжению. И, разумеется, они ждали того, что я буду просить у Украины прощения, как это делали в тот момент многие россияне — и известные, и простые, как я. Но мне этого совсем не хотелось. Я не чувствовала (да и сейчас не чувствую) никакой вины перед Украиной — ни личной, ни российского государства. Но бесконечные споры о таких вещах и постоянное объяснение своей позиции очень быстро делают жизнь невыносимой. Поэтому, как ни было мне тяжело, я приняла решение вернуться в Петербург.

В Петербурге, в каждой компании, и в госучреждениях вроде школы или ФМС я вынуждена была петь «арию украинского гостя». Оказалось, здесь никто не только не понимает, что произошло на Украине в последние несколько недель, но и вообще никогда особенно Украиной не интересовался. Рассказывать приходилось вещи, казавшиеся мне само собой разумеющимися и очевидные каждому жителю Украины. То есть объяснять, что эта страна как-то жила и до 21 ноября 2013 года.

За два года до Майдана

Еще когда на Майдане были всего лишь относительно мирные скачки, а в социальных сетях шла война всех против всех, многие люди по обе стороны границы задавались вопросом: украинцы на Майдане всегда такими были или внезапно сошли с ума? Однозначного ответа на этот вопрос не было. Скорее всего, его нет и теперь. Можно лишь попробовать отследить череду событий, которые привели не то чтобы даже к Майдану как к массовой акции протеста, а к формированию у украинских граждан того типа сознания, который теперь принято называть Майданом головного мозга (МГМ).

Процессы Тимошенко и Луценко. Неуважение к суду. Верим — не верим

В принципе первые симптомы МГМ появились в украинском обществе во время суда над Юлией Тимошенко. Любовь к Юлии Тимошенко у украинцев всегда носила несколько иррациональный характер, но именно после приговора, вынесенного Печерским судом 11 октября 2011 года, в сознании активной части населения Украины начали происходить какие-то совсем уж невероятные изменения.

Напомним, что такого приговора Юлии Владимировне никто не ожидал. Прогрессивно мыслящие люди — политологи, эксперты по самым разным вопросам, журналисты — до последней минуты были уверены в том, что ситуация с Тимошенко как-то счастливо разрешится сама собой. Ну в крайнем случае в суде высшей инстанции. Даже причитаниям самой госпожи Тимошенко о том, что приговорят ее к семи годам лишения свободы (как в результате и случилось), никто, кроме ее верных соратников, не верил. Принято было считать их обычным пиаром Тимошенко. Мало кому приходило в голову и то, что президент Янукович все-таки решится посадить госпожу Тимошенко по-настоящему.

Именно во время процесса Тимошенко, мне кажется, сознание многих украинцев сдвинулось с той точки, когда люди еще способны воспринимать мир в категориях, предлагаемых современной цивилизацией.

Я не буду сейчас разбирать, была ли Тимошенко виновна в том, что ей инкриминировали, нарушало ли то, что ее посадили, законы Украины и был ли суд над ней всего лишь местью Януковича и реализацией его желания устранить конкурента в борьбе за президентский пост. Мне важно рассказать, как менялись представления граждан Украины о законности, уважении к государству и его решениям, органам власти, милиции и т. д. То есть как и куда девалась адекватность украинцев в оценке окружающей реальности и своего места в ней.

* * *

Сейчас, конечно, это трудно себе представить, но во времена расцвета так называемого режима Януковича важные судебные процессы транслировались в прямом эфире. По телевизору. Не нужно было даже смотреть какие-то стримы в интернете или читать проникновенные репортажи из зала суда. Просто включаешь «5 канал», а там все в режиме реального времени. Выводы можно делать самим.

Главной особенностью процесса Тимошенко можно назвать ее беспрецедентно хамское поведение в суде. Заставляя свой электорат поверить в то, что судят ее незаконно, госпожа Тимошенко начала с того, что категорически отказывалась вставать. В смысле подниматься со стула в ответ на слова секретаря «Встать, суд идет». Отвечала на вопросы и заявляла ходатайства Юлия Тимошенко тоже сидя. Это вызывало у ее сторонников бурю восторга. Дружественные СМИ друг за другом на все лады повторяли заголовок «У Родиона Киреева опять не встает» (Родион Киреев — молодой судья на процессе Тимошенко). В принципе смотреть, как пятидесятилетняя баба с манерами провинциальной продавщицы изгаляется и с каждым днем все больше совершенствуется в хамстве по отношению к тридцатилетнему судье в очках а-ля Гарри Поттер, было неприятно. А ни на один вопрос, не оскорбив лично судью, украинскую судебную систему в целом, президента Януковича и других тогдашних и бывших должностных лиц Украины, Юлия Тимошенко не отвечала. Но Украина — не только не Россия, но и не Америка. Так что наказания за неуважение к суду там не предусмотрено. Более того, на вопрос журналистки, как можно было согласно украинскому законодательству наказать госпожу Тимошенко за столь вызывающее поведение в суде, адвокат Татьяна Монтян вынуждена была ответить, что, к сожалению, никак, потому что за двадцать лет судопроизводства на независимой Украине и семьдесят лет советского судопроизводства не нашлось человека, которому пришло бы в голову не вставать в суде, демонстрируя таким образом свое несогласие даже не с результатом, а с самим фактом процесса.

Фанатов Юлии Тимошенко такое поведение своей звезды, впрочем, не настораживало. «А как еще можно вести себя с продажной, прогнившей властью и тираном Януковичем», — говорили и писали они.

Возле здания Печерского суда на Крещатике, где судили Тимошенко, встал палаточный городок — с плакатами, иконами, портретами Юлии Тимошенко, проклятиями в адрес судей и Януковича. И простоял этот палаточный городок аж до самого освобождения Тимошенко в феврале 2014 года. И никто даже не пробовал его разгонять. Конечно, большинство постояльцев палаток жили в них — ну по крайней мере сидели там в светлое время суток — за деньги Блока Юлии Тимошенко. Но были ведь и настоящие сумасшедшие, приходившие туда не только покормиться и погреться, но и искренне поддержать «бедную Юлю».

Процесс Тимошенко вообще провоцировал массовые праздники с бесплатной выпивкой и кормежкой для тех, кому нечем заняться. Празднование ее дня рождения 27 ноября 2011 года возле здания Лукьяновского СИЗО вылилось в настолько безобразный безумный шабаш, что по свидетельству корреспондента газеты «Коммерсантъ-Украина» Валерия Кучерука, пьяными на этом опен-эйре оказались даже собаки, нализавшиеся снега с шампанским и блевавшие прямо под ноги пришедшим поддержать экс-премьера.

* * *

Проходивший практически одновременно с тимошенковским процесс по обвинению бывшего министра внутренних дел Украины Юрия Луценко в злоупотреблении служебным положением (он, напомню, сначала взял на офицерскую должность в МВД своего шофера, не имевшего даже высшего образования, а потом еще и распорядился выделить ему квартиру в одном из элитных домов в центре Киева) проходил не менее ярко и не менее хамски.

Луценко, впрочем, на Украине к моменту начала суда сильно не любили, так что все усилия и его, и его команды были направлены на то, чтобы показать населению Украины, что хоть он и сам бывший мент, прославившийся немыслимыми взятками, но ментов, прокуроров и судей ненавидит еще больше, чем простой гражданин, обиженный ментами. Юрий Луценко писал на повестках в МВД «Могилев, пошел на ***» (Анатолий Могилев — глава МВД в 2010–2011 годах), плевал — в буквальном смысле — в лицо прокурору, бесконечно устраивал в суде истерики, прямо со скамьи подсудимых обещал всем участникам процесса, что скоро они сами сядут в тюрьму. Это казалось бы в тот момент высшим проявлением абсурда, если бы не супруга господина Луценко Ирина, обещавшая прямо в зале суда судье и прокурору немедленную импотенцию и проклинавшая их семьи до бог знает какого колена.

Вызвавшее бы омерзение у любого нормального человека поведение экс-главы МВД, как ни странно, имело в украинском обществе обратный эффект. Еще недавно проклинавшие его журналисты, правозащитники и обычные граждане внезапно стали восхищаться «смелостью», «стойкостью» и другими «качествами настоящего мужика», якобы проявленными господином Луценко. На вопросы скептиков, в чем же, собственно, проявляется мужество полубезумного истерика и хама, внезапно полюбившие Луценко собеседники отвечали: в борьбе с режимом.

Наиболее рьяные защитники господина Луценко уверяли даже, что никаких должностных нарушений он не совершал. И никакое прямое указание на то, что вот есть же, собственно, водитель, есть квартира, есть документы, никто — даже сам экс-министр — ничего, в общем-то, не отрицает, кроме своего права не нести наказания ни за что, вызывало у этих людей лишь поток бешеной брани в ответ.

* * *

Именно во время процессов Тимошенко и Луценко депутаты Верховной рады Украины впервые продемонстрировали, что физическую силу они могут применять не только в сессионном зале парламента и не только по отношению друг к другу, но и по отношению, например, к рядовым гражданам и даже милиционерам. Дело в том, что согласно Закону «О статусе народного депутата» украинский парламентарий вообще не имеет никаких преград для осуществления своей деятельности. Он может пройти сквозь милицейский конвой, может вести себя как угодно и где угодно, любая попытка пресечь его действия называется «препятствованием осуществлению депутатской деятельности» и преследуется по закону. Судья Родион Киреев неоднократно выносил постановления, запрещавшие народным депутатам куролесить в зале, где слушалось дело Юлии Тимошенко, но это их практически не останавливало. Тем не менее во время суда над Тимошенко депутатам оппозиционных фракций все-таки не удалось по-настоящему продемонстрировать свои свиные рыла. Они только топали ногами и хлопали наиболее, по их мнению, удачным шуткам своей шефини, ну и строчили ходатайства и жалобы о нарушении своего права присутствовать в зале.

После вынесения Тимошенко и Луценко обвинительных приговоров на апелляцию к Луценко депутаты явились уже с новой программой действий. Они не только хлопали и топали, но и каждые несколько минут кричали судье (кстати, женщине): «Тварына!!!» («животное» — укр.), откровенно угрожали ей потерей работы и дальнейшим судебным преследованием. Это видела в прямом эфире вся страна, но мало кому даже в частных беседах приходило в голову возмущаться таким давлением на суд. Это считалось как бы в порядке вещей. Притом что не обращавшие внимания (или даже поддерживавшие его) на столь брутальное поведение депутатов журналисты писали гневные статьи по поводу каждого косого взгляда судьи или конвойного на проходившем одновременно процессе по делу Мыколы Коханивского — охранника из супермаркета, члена партии «Конгресс украинских националистов», собственноручно отбившего кувалдой голову у памятника Ленину на бульваре Шевченко.

Меня лично больше всего в поведении депутатов на апелляции Луценко интересовало: неужели они не понимают, что, выкрикивая отвратительные оскорбления, они никак не могут приблизить освобождение своего соратника или хотя бы смягчить ему наказание. Их поведение казалось всего лишь полубезумным всплеском раздражения и ненависти, а также пиаром каждого из участников шоу по отдельности. Впрочем, дальнейшие события показали, что эти выступления парламентариев были лишь одной из репетиций того, что будет происходить зимой 2013–2014 года. С одной стороны, они как бы проверяли власть на готовность применить силу — неважно административную или физическую, — нарушить тем самым законы Украины. Власть никак не реагировала, и до сих пор непонятно, чего ей на самом деле не хватало — злости или административного ресурса. С другой — приучали население, тут уместно будет сказать публику, к тому, что на Украине действительно возможно все.

* * *

Итак, несмотря на бурные протесты народных депутатов — народ предпочел не принимать участия в поддержке Юлии Тимошенко и Юрия Луценко — прогнозы ведущих политических экспертов и километры инсайдерской информации о том, что обе жертвы режима вот-вот будут отпущены на свободу, если не с триумфом, то, по крайней мере, без судимостей по статьям, запрещающим занимать административные должности, наиболее яркие представители распавшейся «оранжевой команды» оказались за решеткой. И вот тут украинское общество погрузилось в какой-то почти средневековый мрак домыслов, фантазий и понимания мира на уровне «верю — не верю».

С момента своего ареста, 5 августа 2011 года, Юлия Тимошенко заявляла о плохом самочувствии, а как только ей вынесли приговор, оказалось, что она очень тяжело больна, однако отказывается сдавать анализы и проходить какую-либо тюремную медкомиссию. Также госпожа Тимошенко жаловалась на чудовищные условия содержания в тюрьме. В СМИ развернулась настоящая информационная война между сторонниками осужденной экс-премьера и управлением исполнения наказаний. На каждую гламурную картинку из камеры Тимошенко, предоставленную главтюрьмой, соратники Юлии Владимировны откликались сообщением об очередном зверстве, проявленном по отношению к ней. На каждую жалобу госпожи Тимошенко и ее адвокатов — а жалобы эти, надо сказать, бывали совершенно феерическими, вроде специальных ядов, закачанных в косметику, или облучения радиацией — сотрудники Качановской колонии (именно в ее распоряжении числилась заключенная Тимошенко, даже когда находилась на лечении в Железнодорожной больнице Харькова) публиковали список переданных экс-премьеру ресторанных лакомств или давали интервью очередной сокамерницы госпожи Тимошенко. Соратники немедленно заявляли, что интервью сокамерница дала под давлением или такой женщины вообще никогда не существовало. В ответ сотрудники пенитенциарной системы давали пресс-конференцию, на которой пытались опровергнуть информацию адвокатов Тимошенко… Те заявляли о каком-нибудь новом издевательстве над своей подзащитной или зачитывали ее обращение к народу, в котором издевательства перечислялись уже от имени самой Юлии Владимировны.

И так изо дня в день.

Отельным хитом в череде унижений, которым, по ее же собственным словам, подвергали экс-премьера, была видеокамера, встроенная в дамской комнате палаты Тимошенко в Железнодорожной больнице Харькова. Госпожа Тимошенко утверждала, что изображение с этой камеры передается прямо в кабинет президента Виктора Януковича в режиме реального времени. И наблюдая за ее интимными отправлениями, тиран удовлетворяет свое извращенное чувство мести и одновременно причиняет знающей об этом подсматривании Юлии Тимошенко невыносимые страдания. Понятно, что подтвердить или опровергнуть такие заявления было совершенно невозможно. Так же как вскоре стало невозможно подтвердить или опровергнуть вообще любое сообщение из Железнодорожной больницы. Наверное, уже никто и никогда не узнает, правда ли, что Юлия Владимировна не могла ходить из-за болезни позвоночника, или это хитрая симуляция? Правда ли, что она была избита охранниками в мае 2012 года, или это был спектакль, рассчитанный на международных наблюдателей? Правда ли, что украинские врачи не могут справиться с болезнью Тимошенко, или это просто способ убежать за границу? Ответов на эти вопросы украинцам дать не мог никто. Линии, объединяющей и хоть как-то разъясняющей информацию, поступавшую из обоих источников, просто не существовало. У каждой из сторон существовали строжайшие запреты на обнародование фактов, которые могли бы привести историю заключения и болезни Тимошенко к некоему общему знаменателю. Таким образом, вся эта ситуация и ее возможные оценки обретали какие-то уже квазирелигиозные черты. Одним приходилось, не высказывая ни малейших сомнений, верить в декларации тимошенковской стороны, другим — и, как правило, это были люди, ненавидевшие Тимошенко и ее политику в принципе, — соглашаться с официальной версией сидения Тимошенко в тюрьме. Впрочем, среди последних было много и тех, кто, не доверяя заявлениям тимошенковской стороны, точно так же не доверял и любой провластной точке зрения. Истину в любом случае установить было невозможно.

Вера и неверие в страдания Юрия Луценко носили более анекдотический характер. Прочно существовавшее в народе мнение о том, что господин Луценко является хроническим алкоголиком, сильно снижало градус (простите за невольный каламбур) сочувствия к нему.

Поэтому его команде приходилось выдумывать какие-то совсем уж феерические и трудно расшифровываемые, зато пугающие истории вроде содержания господина Луценко в камере смертников. На Украине смертная казнь давно отменена, камер смертников попросту не существует, но на доверчивую публику такая история действовала безотказно.

За несколько месяцев до вынесения приговора Юлии Тимошенко украинский канал TBI показал сенсационное расследование журналиста Константина Усова о порядках, царящих в столичном СИЗО № 13 (Лукьяновская тюрьма, Лукьяновка). Фильм, снятый в самых простых пропагандистских традициях — съемки тюремного забора, коридоров, непонятно что изображающие куски видео с мобильных телефонов, снятого неизвестно где и неизвестно когда, загадочно-трагический голос автора, — поразил воображение украинских зрителей: оказывается, и в этом, видимо, заключалась сенсация, в тюрьме плохо! Там сидит много неприятных людей, маленькие камеры, не самая лучшая еда, еще и нужно подчиняться какому-то режиму… Украинские СМИ и блогеры отреагировали на этот фильм рядом восторженных рецензий: наконец-то мы знаем, какой ужас творится в тюрьмах нашей страны! Особенного ужаса, напомню, показано не было, просто потому, что не было показано ничего, кроме вышеупомянутых забора, коридора и т. д.

У каждого было свое мнение о том, были ли Тимошенко и Луценко политическими заключенными или просто проворовавшимися чиновниками. Надо сказать, что вера эта разделяла, но пока еще не ссорила навеки семьи и компании — узнав один раз мнение товарища или родственника по данному вопросу, в случае, если мнение не было созвучно собственному, к обсуждению вины и кары Тимошенко и Луценко предпочитали не возвращаться.

Предстоящее вступление (то есть подписание ассоциации с ЕС) — никто, кроме специально проплаченных активистов и журналистов, не был против него — тоже являлось вопросом веры. Хотя абсолютно никто не воспринимал всерьез возможность скорого подписания каких-либо значимых для украинцев соглашений с Евросоюзом. Слишком уж сильно отличалась украинская реальность от того, что могло бы быть востребованным Евросоюзом.

Вопросы качества жизни и состояния гражданских свобод также перешли в область религиозного восприятия мира. А равно и необходимость и/или реальность революции. Интеллигентным горожанам каким-то непостижимым постороннему глазу образом удалось убедить себя в том, что жизнь на Украине чудовищна, гражданских свобод нет, Янукович является кровавым тираном, а голод, холод, нищета и вообще уничтожение государства наступят совсем скоро.

Страна тем временем готовилась к чемпионату Европы по футболу, но в то, что он пройдет успешно и Украина в очередной раз не опозорится перед всем миром, не верил как раз вообще никто — это объединяло и сторонников, и противников действующей власти.

Евро-2012

Я не большая любительница футбола и вообще спорта, но странно было бы рассказывать о происходившем на Украине перед Майданом и не рассказать о важнейшем для Украины событии — проведении чемпионата Европы по футболу (Евро-2012).

Когда в 2007 году Украина и Польша выиграли в финале конкурса на проведение Евро-2012, украинцы очень обрадовались. С одной стороны, это воспринималось как важнейший шаг на пути в Европу, с другой — 2007 год был одним из самых удачных и сытых в истории Украины. Президентом в этот момент был Виктор Ющенко, премьером (на момент объявления результатов конкурса) — хозяйственный Виктор Янукович, ставленник (или глава, кому как больше нравится) «донецкого» клана, традиционно неравнодушного к спорту.

Вообще футбол на Украине любят все. Почти каждый киевский, донецкий и даже львовский мальчик мечтает стать знаменитым футболистом. Надо сказать, что государство всегда поддерживало это стремление. В достаточно аскетические времена Леонида Кучмы, например, Министерство образования и Министерство спорта обязали оборудовать при каждой школе стадион с искусственной (!) травой. И, как ни странно, по крайней мере, в Киеве это решение было выполнено.

Любовь к футболу долгое время была для жителей Украины важнейшим объединяющим фактором. За национальную сборную болели все.

Итак, получение права на проведение Евро-2012 стало для украинцев настоящим праздником. Болельщики готовы были бронировать билеты аж за пять лет до события.

Правительство создало специальное Национальное агентство по подготовке Евро-2012. Помимо чисто спортивной и имиджевой радости в связи с чемпионатом Европы по футболу, планировались мощные инфраструктурные изменения: реконструкция стадионов, строительство новых терминалов в аэропортах Киева и Донецка, запуск скоростных поездов и многое другое. На Евро-2012 возлагались колоссальные надежды.

Однако за годы подготовки к чемпионату на Украине поменялся президент, трижды, а то и четырежды поменялось правительство и, если верить СМИ, все они умудрились что-то украсть из бюджетов, отведенных на Евро-2012. Ну или хотя бы неправильно рассчитать.

Новый терминал, построенный в киевском аэропорту Борисполь, после окончания чемпионата оказался практически невостребованным — поток туристов на Украину не хлынул. И чтобы хоть как-то оправдать его строительство, туда просто перенаправили рейсы из остальных терминалов.

Самой яркой и скандальной была история с закупленными специально к Евро-2012 скоростными поездами Hyundai. Предполагалось, что сначала на них между Донецком, Киевом, Днепропетровском и Львовом будут ездить болельщики, а после чемпионата поезда существенно улучшат транспортное сообщение на Украине. Во-первых, сократится время в пути между крупнейшими областными центрами и столицей, а во-вторых, можно будет отменить ночные пассажирские поезда, что позволит сэкономить на их обслуживании и зарплате персоналу. На деле получилось только отменить ночные поезда, что вызвало возмущение работающих в Киеве жителей других городов. Если раньше они садились в поезд в пятницу вечером, проводили выходные в кругу семьи, а уже в понедельник снова выходили на работу, то с исчезновением ночных поездов подстраиваться под расписание «хюндаев» им стало сложнее и дороже. Люди, конечно, привыкли бы и успокоились, но подвели сами «хюндаи». Если Евро-2012 «хюндаи» еще как-то пережили, не нанеся ущерб репутации страны, то как только наступила осень, выяснилось, что закупленные в Южной Корее скоростные поезда не выдерживают украинского климата и постоянно ломаются. А починить их быстро не получается. Поэтому «быстрая» четырехчасовая поездка в красивом комфортном поезде с вай-фаем, кондиционерами, буфетом и т. д. превращалась для многих пассажиров в многочасовое стояние посреди заснеженной украинской степи с отключенным электричеством, а соответственно, и отключенными вай-фаем, отоплением и т. д. Душераздирающие подробности о поломках «хюндаев» появлялись в СМИ и социальных сетях практически каждую неделю. В плохой работе «хюндаев» обвиняли, разумеется, правительство Николая Азарова и лично вице-премьера по инфраструктуре, занимавшегося подготовкой Евро-2012, донецкого миллионера Бориса Колесникова. Но у него был железный аргумент: контракт с Hyundai подписывало правительство Юлии Тимошенко.

Не оправдали себя и построенные за невероятные деньги стадионы — ни в Киеве, ни в Донецке (теперь-то от него уже совсем ничего не осталось), ни во Львове. На открытии «Олимпийского» стадиона в Киеве вообще случился пожар. А деньги строившим его трудовым мигрантам с Западной Украины так и не выплатили в полном объеме.

В общем, Евро-2012 в столице ждали, как чумы. Полгода сообщений о том, как ничего не построено, а то, что построено, разваливается прямо на глазах; что знающих английский язык волонтеров не набрать, а билеты на матчи не раскуплены; что из-за тюремных сроков Юлии Тимошенко и Юрия Луценко на чемпионат не приедет никто из приличных мировых лидеров; что простым болельщикам будет негде жить и прочих ужасах значительно снизили градус радости от выдающегося спортивного события. Более того, все ждали какого-то страшного инфраструктурного коллапса, да и просто немыслимого позора.

Однако случилось, можно сказать, чудо: Евро-2012 прошел отлично. Если только не считать того, что сборная Украины вылетела еще на этапе группового турнира.

Была, впрочем, во время чемпионата история, которая как нельзя лучше характеризует состояние украинских умов незадолго до Майдана.

После матча Украина — Польша весь мир облетела фотография маленького болельщика в форме украинской национальной команды, бурно выражающего свои чувства, вызванные игрой национальной сборной. Два дня фотографией и симпатичной мордахой мальчика умилялась вся Украина, а на третий… На третий день выяснилось, что он сын народного депутата. И тут в СМИ и блогах началась настоящая травля — и мальчика, и родителей мальчика, и фотографа, и всей системы подготовки к Евро-2012.

Как раз во время подготовки к чемпионату прогрессивным украинцам пришлось вкусить настоящих европейских ценностей.

«Спасибо жителям Донбасса за президента-пидораса»

Одной из наиболее примечательных историй того времени стало дело предпринимателя Дениса Олейникова. Основатель полиграфической компании ProstoPrint, специализирующейся на производстве сувенирной продукции: футболки, чашки и т. д., Денис Олейников долгое время позиционировался общественно-политическим глянцем как человек, создавший свое дело с нуля и преуспевший в нем. Не все, мол, у нас в стране так плохо, найдутся и у нас будущие Форды, и будущие Стивы Джобсы. Пути преуспеяния в украинском обществе достаточно неисповедимы, так что и к успеху господина Олейникова до определенного времени ни у кого претензий и вопросов не возникало. А сам он любил время от времени выступить в блогах популярных изданий с проповедью европейского и только европейского пути Украины.

Однако в 2011 году в преддверие чемпионата Европы по футболу предприниматель выпустил партию футболок с символикой Евро-2012. Разумеется, не имея на это никакой лицензии. И тут в полном соответствии с европейскими ценностями на компанию ProstoPrint наехало Управление по борьбе с экономическими преступлениями. Возбудили дело, все как положено. Обязательства перед УЕФА Украина выполняла усердно, поэтому никакой возможности как-то замять подобное дело дачей взятки следователю или его начальнику не было. Так что проблемы у господина Олейникова возникли более чем серьезные. Но тут ему несказанно повезло. Дело в том, что среди продукции ProstoPrint была еще и футболка с надписью «Спасибо жителям Донбасса». Надпись эта являлась первой частью футбольной кричалки «Спасибо жителям Донбасса за президента-пидораса», незадолго до этого исполненной болельщиками киевского «Динамо». Ничего особенного в этом принте, разумеется, не было, но для людей, ненавидевших власть или просто любивших грубый юмор, она свое значение имела. Впрочем, никто не знает, сколько именно было продано футболок «Спасибо жителям Донбасса» до начала скандала вокруг компании ProstoPrint. Надо отдать должное чутью Олейникова — видимо, он и правда был неплохим бизнесменом, — после того как убэповцы арестовали серверы его компании и изъяли компьютеры, он мгновенно сориентировался и объявил, что УБЭП наезжает на него не в рамках подготовки к Евро-2012 (нарушения выявили, собственно, представители УЕФА), а именно за футболку «Спасибо жителям Донбасса». И вообще действует по личному приказу оскорбленного президента. Журналисты и общественные активисты подхватили эту идею. Да и сам Денис Олейников из обвиняемого в экономическом преступлении мгновенно превратился в политического мыслителя. Опусы Олейникова о том, как обустроить Украину, а заодно оказать компании ProstoPrint посильную финансовую и техническую помощь, регулярно появлялись на ведущих информационных ресурсах страны — «Украинской правде» и «Корреспонденте». Украинский сегмент Фейсбука буквально взрывался от его воззваний и требований выйти на улицу, чтобы поддержать гибнущий под давлением преступного режима частный бизнес. Тогда мнения украинской публики резко разделились: одни считали, что на Олейникова действительно наехали из-за диссидентских футболок, другие — что дело тут не в футболках, а именно в том, в чем предпринимателя обвиняют УБЭП и УЕФА, третьи — что УЕФА, конечно, правы, но если бы не «Спасибо жителям Донбасса», то печатал бы господин Олейников свои футболки и дальше, и никто бы внимания не обращал. Короче, дело ProstoPrint привлекло довольно большое внимание, а футбольная кричалка «Спасибо жителям Донбасса за президента-пидораса» на ближайшие годы стала одним из любимейших слоганов проживающей в Киеве оппозиционной интеллигенции. Что же касается господина Олейникова, то ему общественный резонанс особо не помог. Дело закрыто не было, а самому предпринимателю пришлось бросить «задавленный преступным режимом» бизнес и уехать на ПМЖ в одну из европейских стран. Что, конечно, никак не отражает кровожадной сущности режима Януковича. Несмотря на любые реальные или воображаемые гонения властей, уехать мог кто угодно и куда угодно.

«Пора валить, нельзя больше жить в этой стране»

Я, честно говоря, не знаю, когда именно почти забытая с 2004–2005 годов идея евроинтеграции Украины завладела сознанием ее граждан. За два года до Майдана представители прогрессивной общественности страны задумывались главным образом о собственной, индивидуальной евроинтеграции. Подходили им, впрочем, и США, и даже Россия. Всеми правдами и неправдами люди пытались получить виды на жительство или хотя бы многолетние рабочие визы в Европе и США, отправить детей учиться в Европу, на худой конец выдать дочерей замуж за иностранцев. Реальной причины у этих панических настроений вроде как не было — у всех все работало; люди покупали квартиры, обновляли машины путешествовали по всему миру, — но об этом было прилично говорить в самых разных компаниях.

Что именно так раздражало прогрессивную общественность, было совершенно непонятно: гражданские свободы не ущемлялись, деньги платились вовремя, гривна была стабильна, открывались все новые и новые магазины, рестораны, кинотеатры, светская жизнь — насколько она вообще возможна в Киеве — била ключом. Более того, культурная и светская жизнь распространилась и на регионы: в Донецке появился культурный центр «Изоляция», проводивший выставки современного искусства и всякие фестивали, в Харькове открывались модные клубы вроде «Пентхауса», в Одессе, помимо оставшейся еще с советских времен «Юморины», начали проводить международный кинофестиваль, куда привозили самых разных звезд. Справедливости ради стоит отметить, что международных кинофестивалей на Украине вообще проводилось довольно много. Даже город Бердянск не остался без международного кинофорума. В Крыму культурные и светские события происходили практически круглый год. От Ялтинского саммита («Ялтинская европейская стратегия»), организованного по идее и за счет Виктора Пинчука, миллиардера, зятя второго президента Украины Леонида Кучмы, до фестиваля Казантип и сборищ поэтов всех мастей из любых точек постсоветского пространства.

В Крым и Одессу жители украинских столиц вообще ездили в выходные дни как к себе на дачу. Во Львов, впрочем, тоже. При этом нельзя сказать, что кто-то к кому-то враждебно относился. Жители Юго-Востока с удовольствием обедали в фольклорном ресторане «Крыивка», где всячески обыгрывалась бандеровская тематика; выходцы из Львова с не меньшим энтузиазмом выступали на востоке Украины.

Рестораны, недели моды, культурные и светские программы, съемки фильмов и сериалов, в том числе для России, чемпионат Европы по футболу, вопреки опасениям и оппозиционно, и равнодушно настроенных граждан прошедший без каких бы то ни было проблем, свобода прессы и достаточно свободные выборы — казалось бы, живи и радуйся. Тем не менее идеи «надо валить» и «нельзя больше жить в этой стране» все больше и больше овладевали сердцами вполне успешных и продвинутых людей. И валить им в первую очередь хотелось потому, что очень уж они устали жить рядом с быдлом и жлобами.

Быдломания

Проблема «быдла» и «жлобов» на протяжении многих лет была, пожалуй, основной идеологической проблемой на Украине. Учитывая то, что социальная, политическая и экономическая мысль на Украине практически отсутствовала, по крайней мере, никак не была представлена в популярных и значимых СМИ, главным источником вдохновения для местной интеллигенции служил бесконечный поиск точного определения словам «жлоб» и «быдло» и, соответственно, поиск жлобов и быдла среди своих знакомых и незнакомых. Сами исследователи, разумеется, причисляли себя к некой элите, интеллектуальной, духовной, даже потребительской. Деление граждан на условную «страну айфона» и «страну шансона» произошло на Украине гораздо раньше, чем в России, и куда успешнее. Забавно, впрочем, что на Майдане 2013–2014 по одну сторону баррикад оказались непримиримые оппоненты, еще вчера обвинявшие друг друга в каком-то просто запредельном быдлячестве. И именно Майдан («революция гiдности», «революция достоинства») должен был навсегда избавить, бог знает каким образом, украинцев от быдлячества и жлобства.

Еще в годы президентства Виктора Ющенко украинский интернет взорвала короткометражка режиссера Александра Образа «Дрифтер» о человеке, придумавшем «верный, хотя и жестокий способ борьбы с быдлом и гопниками». Сюжет пятиминутной ленты, с одной стороны, нехитр, с другой — вполне может быть новым словом в кинематографе: пожалуй, впервые серийный убийца является, безусловно, положительным героем, полностью одобряемым авторами фильма. Но вот, собственно, история: киевлянин лет двадцати пяти каждую пятницу садится в свой недорогой, но приличный автомобиль и выезжает из столицы. Едет он туда, где его никто не знает и узнать не может. В первом же супермаркете маленького городка он покупает нехитрую закуску, присоединяет ее к заранее припасенной водке и с супермаркетовым пакетом идет искать приключения. Находит их, конечно, не сразу, но все-таки находит: пара-тройка местных молодых людей отнимает у него и дешевенькую мобилу, которую герой специально берет с собой, и пакет с выпивкой и закуской. Получив пару ударов по лицу, герой отряхивается и возвращается обратно в Киев. Зачем все это? Очень просто: вместо водки в отжатой гопниками бутылке — метиловый спирт. «Я еду по трассе и наслаждаюсь мыслью о том, что где-то из пластикового стаканчика пьет свои последние пятьдесят граммов быдло, коптившее небо. На следующий день мне так здорово работается», — делится радостью герой в финале фильма.

Забавно, но эта античеловеческая и абсолютно идиотская история нашла огромное количество пылких фанатов. «Так с ними и надо», — писали украинские интеллектуалы в своих ЖЖ и Фейсбуке. «Метод суров, но как же с быдлом и жлобами можно еще?» — спрашивали они друг друга. Вопроса о том, кто и почему назначил их духовной элитой, а других людей — быдлом, у спорщиков предсказуемо не возникало. Тем не менее отчетливый садомазохистский акцент — сперва по морде получим, а потом врагов сами убьем — оказался вполне пророческим в плане отношений будущих майдановцев с милицией и другими структурами власти.

Не отставали в поисках жлобов и люди постарше и вроде как поумнее. Киевский «Журнал культурного сопротивления» (по самоопределению, разумеется) «Шо», возглавляемый русскоязычным поэтом, лауреатом Григорьевской и еще многих российских премий Александром Кабановым, посвятил волнующей каждую украинскую душу теме жлобства целый номер. В нем предлагалось понять и оценить условного жлоба и решить, что же с ним требуется делать. О перевоспитании, замечу, речи не шло, речь шла об уничтожении или в лучшем случае выселении из прекрасного Киева и вообще с Украины.

Практически в это же время молодые украинские художники — позже их проекты вроде «Осторожно, москали», представляющие собой людей (москалей) в клетке, войдут в золотой фонд искусства «революции достоинства» — Олекса Манн, Иван Семесюк и шоумен Антон Мухарский создали целое направление украинского современного искусства «Жлоб-арт». Полупримитивистские работы «жлобистов» призваны были продемонстрировать украинскому обществу все свинцовые мерзости жизни «быдла» и «жлобов». Выставка «Жлоб-арта» пользовалась в Киеве невероятным успехом: посмотреть на изображение жизни «меньших братьев», которые вовсе даже и не братья, стремилось огромное количество продвинутой публики. Хотя что можно было бы сделать в качестве такого культурного проекта, кроме как развесить по залу зеркала? Захотел осудить чужую жизнь, посмотри сначала на собственную рожу!

За почти пятнадцать лет жизни на Украине мне так и не удалось выяснить, кто же все-таки является широко обсуждаемыми и сильно разрекламированными представителями «быдла» и «жлобов». Первоначальное — еще 1960-х годов — определение жлобов как выходцев из сел, непонятно зачем переселившихся в большой город, в 2000-е уже не работало, так что категории «жлоб» и «быдло» ушли в область морали и нравственности. И все-таки у этих понятий не было не то что четких, а хотя бы не противоречивших друг другу определений.

Жлоб говорит только по-украински. Жлоб говорит только на суржике. Жлоб не знает ни единого языка, кроме русского. Жлоб приехал с востока Украины, он же приехал с запада (в этом случае его еще можно называть «рогулем»). Жлоб вырос в Киеве и теперь не хочет ничего добиваться, а только пить пиво, потому что он жлоб. Жлоб-таксист и жлоб-политик. Жлоб мало и нерегулярно платит за работу, но жлоб же и переплачивает другим жлобам, потому что он лох и жлоб. Жлоб голосует за Януковича, потому что тот бандит, за Ющенко, потому что он такой же сельский жлоб, ну и за Тимошенко тоже, потому что она «симпатичная женщина», жлоб же идет и портит на выборах бюллетень, потому что не может выбрать себе подходящего кандидата. Жлоб хочет объединиться с Россией и он же желает всех евросоюзовских благ… Перечисление недостатков условного жлоба и приписываемых ему воззрений можно перечислять бесконечно, хотя никакого понимания ситуации и проблемы это не добавляет. Ясно во всем этом мутном потоке украинской социальной мысли было только одно: какими бы ни были жлоб и быдло по своим качествам — они всегда хуже того, кто решился сегодня о них порассуждать. И, разумеется, находятся ниже него на социальной лестнице. Более того, любые реформы, революции и прочие преобразования нужно проводить не только без учета мнения «жлобов» и «быдла», но и конкретно против них.

Иногда, впрочем, те, кого принято было считать быдлом и жлобами, становились объектами национального сострадания и практически героями.

Дело Оксаны Макар

10 марта 2012 года в городе Николаеве прохожий услышал возле стройки стоны, зашел посмотреть и увидел обгоревшую голую девушку. Будучи человеком неравнодушным, он не прошел мимо, а вызвал милицию и скорую помощь. Обгоревшая девушка — звали ее Оксана Макар — оказалась в сознании и смогла рассказать приехавшим милиционерам и врачам о том, что с ней произошло. Накануне в баре «Рыбка» она познакомилась с тремя молодыми людьми — двадцатитрехлетним Евгением Краснощеком, двадцатидвухлетним Артемом Погосяном и двадцатичетырехлетним Максимом Присяжнюком. Парни чем-то заинтересовали ее, и после недолгой посиделки в кафе восемнадцатилетняя Оксана отправилась с ними продолжать вечеринку в гости к Максиму Присяжнюку. По дороге ребята купили в ночном магазине еще водки и презервативов.

В квартире Максима Присяжнюка Оксана выпила еще — позже она и ее мать Татьяна Суровицкая будут утверждать, что в выпивку что-то подсыпали, — и ей стало плохо. Она заснула. Проснувшись, обнаружила, что была изнасилована. Обвиняемые Краснощек, Погосян и Присяжнюк, впрочем, утверждали, что занимались с ней сексом по обоюдному согласию. Подтвердить или опровергнуть это суду впоследствии так и не удалось.

Тем не менее проснувшаяся Оксана почувствовала себя изнасилованной и обиженной и пригрозила молодым людям милицией. В ответ они выпили еще водки и один из них — Евгений Краснощек — начал душить Оксану. Увидев, что она уже не дышит, он еще раз совершил с ней половой акт.

Но с трупом в квартире надо было что-то делать — родители Присяжнюка должны были скоро вернуться с дачи, и оставлять им квартиру с трупом друзья не хотели — они решили вынести казавшуюся им мертвой Оксану на находящуюся поблизости стройку. Завернули ее тело в простыню и наволочку, отнесли на стройку, бросили в мусорную яму, а для верности еще и подожгли. Впоследствии обвиняемые утверждали, что сделали это, чтобы Оксану Макар не смогли опознать.

Насильники были задержаны, что называется, по горячим следам. Однако двое из них — Погосян и Присяжнюк — в тот же день были отпущены под подписку о невыезде. Это вызвало возмущение жителей Николаева и они собрались на митинг возле городской администрации. Активисты связались со столичными журналистами и, в общем-то, вполне заурядное, хотя и чудовищное в своей жестокости бытовое преступление обрело социальное измерение. Обвиняемые Краснощек, Погосян и Присяжнюк были названы «мажорами», чьи семьи были якобы близки правившей в тот момент Партии регионов. Впоследствии богатство и высокое происхождение ни одного из них не подтвердились, но для тогдашней антимажорской кампании — в СМИ много писали о разнообразных бесчинствах детей депутатов от Партии регионов и других высокопоставленных чиновников — история Оксаны Макар оказалась как нельзя кстати.

Под давлением общественности, в том числе и столичной, Присяжнюк и Погосян снова были взяты под стражу, а делом Макар заинтересовался сам президент Янукович и взял его под личный контроль.

Впрочем, уже 14 марта в Сети появилось видео допроса Евгения Краснощека, производившее на тех, кто все-таки не поленился посмотреть его, довольно странное впечатление. Обвиняемый Краснощек выглядел вполне благообразным молодым человеком с грамотной, хорошо поставленной речью, который ничуть не стесняясь, не переживая и вообще не выражая каких-либо эмоций, последовательно и подробно рассказывал о том, что именно, как, когда и зачем он и его товарищи делали с Оксаной Макар. Рассказывал так, словно пересказывал фильм или прочитанную книгу. В его речи не было ни пауз, ни каких-то смысловых нестыковок. Просто история о том, как все происходило. Разумеется, я не знаю, как ведут себя настоящие убийцы, как они должны выглядеть перед камерой, но гладкость и отстраненность рассказа Краснощека по-настоящему смущали — в конце концов о гораздо более простых и невинных вещах люди рассказывают с куда большей нервозностью. В конце ролика ни разу ни появившийся до этого мужской голос (видимо, следователя) задает Краснощеку вопрос:

— Ты понимаешь, что наговорил на пожизненное?

— Да, — совершенно спокойно отвечает Краснощек.

Подлинность, да и происхождение этого видеоролика так никто и не подтвердил, и не опроверг. Всезнающие украинские СМИ и блогеры в этом случае почему-то оказались бессильны. Они не стали заморачиваться ни поисками героя-милиционера, показавшего обществу правду, ни подлеца-милиционера, раскрывшего тайну следствия. Это вообще характерная черта украинских журналистских расследований: задав тысячу вопросов и найдя тысячу ответов, они никогда не ищут ответа на вопрос, который мог бы объяснить если не все, то, по крайней мере, многое в той или иной резонансной ситуации. Более того, тема законности распространения этой записи и ее подлинности впоследствии не всплыла и на суде. Тем не менее общественное мнение было сформировано мгновенно. И пока вся страна спасала находившуюся на грани жизни и смерти Оксану, блогеры, журналисты и просто граждане обсуждали, что же именно стоит сделать с ее убийцами, а также с продажными следователями, чиновниками и вообще всеми представителями власти. Комментарии, исполненные самых настоящих садомазохистских фантазий, буквально разрывали социальные сети. Многие задавались вопросом ответственности жертвы: если девушка пьет водку с незнакомыми мужиками, то чего бы она хотела.

Жутким выглядит и тот факт, что буквально в тот же день, когда нашли Оксану Макар, в городскую больницу Николаева была доставлена девятнадцатилетняя Александра Попова, избитая знакомым до состояния комы. Как выяснило следствие, Александра стала совершенно случайной жертвой разборок посторонних людей: застигнутый в ресторане с любовницей мужчина так испугался своей законной супруги, что в припадке пьяной ярости до полусмерти избил подвернувшуюся под руку Александру, которую его любовница просто попросила подержать сумочку.

Оба трагических происшествия в Николаеве вызвали шквал публикаций о быте и нравах этого портового города. Особенно яркой была статья уроженки Николаева Марины Бердичевской «Эффект красивой женщины», опубликованная на главном информационном ресурсе страны «Украинской правде», в которой доказывалось, что город Николаев по праву носит звание «города дождей и блядей». И происходит это просто потому, что не сбежавшим на работу в столичные медиа жительницам Николаева, кроме как дешевой последискотечной проституцией, заняться нечем. И виноват в этом, разумеется, был преступный режим Януковича.

Тем временем в стране была развернута целая кампания по спасению жизни Оксаны Макар. За ее жизнь боролись лучшие врачи Донецкого ожогового центра, сотни николаевцев и донетчан сдавали для нее кровь, был организован сбор пожертвований как на Украине, так и за границей. Выпуски новостей на центральных телеканалах страны начинались со сводок о состоянии здоровья Оксаны. Можно было бы сказать, что страна сплотилась вокруг новой национальной героини. Подобную кампанию спасения украинские СМИ вели только в марте 2005 года, когда в Харьковской области пятилетняя девочка Настя Овчар вынесла из огня двухлетнюю сестренку и, разумеется, страшно обгорела. Тогда выпуски новостей точно так же начинались с сообщений о состоянии здоровья героической девочки и сводок о том, сколько денег удалось собрать на ее лечение. В одухотворенной победой «оранжевой революции» стране маленькой Насте сочувствовали практически все, и довольно скоро она отправилась на лечение в одну из бостонских клиник. Настю Овчар, слава богу, удалось спасти и ее дальнейшая жизнь пока вроде бы складывается вполне нормально. Благотворители отремонтировали сгоревший дом семьи Овчар, а за ее судьбой и судьбой ее маленькой сестры приглядывала лично жена третьего президента Виктора Ющенко Екатерина Ющенко.

В общем, кампания по спасению Оксаны развивалась ровно по той же схеме, что и кампания по спасению маленькой Насти.

Однако тут возникало много странностей.

Во-первых, история Оксаны Макар в прессе и общественном сознании каждый день обрастала все новыми и новыми чудовищными подробностями. СМИ словно бы препарировали ее тело: Оксану насиловали всеми разнообразными способами — никто не стеснялся подробных описаний, Оксане ампутировали руку, почки Оксаны «фактически сварились», у Оксаны сгорели все кости таза, врачи спасают Оксанину ногу и т. д. Спасение человеческой жизни превыше всего, но лично мне было трудно представить, как жить человеку, и так пережившему жуткую травму, а потом еще и прочитавшему о себе такое в газетах. Вершиной этих сообщений была новость, обнародованная СМИ утром 29 марта, того дня, когда Оксана Макар умерла: «В дальнейшем Оксаночка сможет родить детей», — процитировали журналисты главу Донецкого ожогового центра Эмиля Фисталя. В тот же день Оксана умерла от пневмонии — такого количества травм и операций ее организм выдержать не мог. Впрочем, еще в Николаеве врачи практически не давали ей шансов выжить.

Во-вторых, СМИ подробно изучили каждый день жизни Оксаны Макар и ее семьи. Стараниями журналистов-расследователей за двадцать дней, прошедших с 9 марта — дня, когда девушку едва не убили, до 29 марта, когда Оксана умерла, из случайно заглянувшей в бар девчонки, которую три подонка заманили в квартиру, изнасиловали и пытались сжечь заживо, Оксана превратилась в слабоумную потомственную уголовницу-нимфоманку, воровавшую в школе и интернате, ведущую половую жизнь с одиннадцати лет, алкоголичку и трассовую проститутку.

Суд над насильниками Оксаны Макар состоялся в мае — июне 2012 года. Особых сенсаций он не принес. Подсудимые предсказуемо пытались отказаться от своих показаний и требовали справедливого расследования. К этому времени СМИ охладели к этому делу, так что сообщений о ходе суда было немного. Евгений Краснощек получил пожизненное, а его подельники Максим Присяжнюк и Артем Погосян — пятнадцать и четырнадцать лет колонии.

Случай, когда хотя и чудовищное, но все же бытовое насилие стало поводом для спекуляций, оказался не единственным — каждую такую историю немедленно брали на вооружение все общественные и политические силы Украины.

«Караванский стрелок»

26 сентября 2012 года в Киеве произошло страшное преступление: неизвестный расстрелял четверых охранников супермаркета «Караван» и ушел неизвестно куда, не встретив никакого сопротивления. В первый момент никто не понял, что это было: террористический акт, внезапный приступ сумасшествия, бытовое убийство? Милиция, СМИ и обычные жители были обескуражены. Таких преступлений за двадцать один год независимости в украинской столице еще не совершали.

Спустя несколько часов в Сети появилась запись камеры наблюдения «Каравана», на которой видно, как мужчина тридцати пяти — сорока лет с батоном под мышкой берет с полки некую вещь — флешку или зарядное устройство, с окончательной версией следствие так и не определилось, — подходит к кассе, расплачивается за батон, а затем его останавливает и уводит охрана. Вслед за этим нам показывают этого же мужчину, быстро идущего к выходу. «В сторону промзоны», — писали тогда в милицейских сводках.

Один из кадров видеозаписи запечатлел предполагаемого преступника, что называется, в полный рост. И эта фотография была показана по всем телеканалам и напечатана во всех газетах.

Уже к вечеру 26 сентября жители поселка Каменка-Бугская Львовской области узнали в «караванском стрелке» своего соседа — тридцативосьмилетнего Ярослава Мазурка, давно покинувшего родные места и живущего в Киеве. Когда в хрущевку в рабочем районе Киева Нивки, которую Мазурок делил с женой и пятнадцатилетней дочерью, пришли милиционеры, его самого там уже не было. По словам жены, он ушел за хлебом, но так и не вернулся. Телефон его не отвечал.

Обыск показал, что Ярослав Мазурок занимался «черной археологией»: ездил на места сражений, подбирал там оружие и переделывал его по своему разумению. В последние время он нигде не работал — страдал то ли от болезни позвоночника, то ли от артрита, то ли от того и другого одновременно. Да и до того, как его здоровье пошатнулось, подолгу не задерживался ни на одной работе из-за склонности к конфликтам.

Жена Мазурка рассказала, что он был неплохим, хотя и замкнутым человеком, любил дочку, тяготился безработицей, из-за которой вынужден был жить за ее счет, а время проводил за компьютерными стрелялками.

В СМИ со ссылкой на «источники в милиции» появились сообщения о том, что в 1990-е Мазурок был то ли охранником, то ли членом «бригады» у какого-то авторитетного предпринимателя, который перебрался в Киев и помог перебраться туда Ярославу. Вскоре предприниматель расстался с Мазурком, но тот уже успел обзавестись женой с квартирой в Киеве и дочерью. И стал перебиваться работами на стройках, в охранных фирмах, а иногда занимался частным извозом.

Семья Ярослава Мазурка была типичной для бывших рабочих районов Киева, за годы независимости превратившихся в районы для таких вот семей: мало, но регулярно зарабатывающая жена, муж, который то работает, хотя получает тоже совсем небольшие по столичным меркам деньги, то лежит перед телевизором или компьютером, подрастающий ребенок и никаких в общем-то надежд на улучшение жизни ни в ближней, ни в дальней перспективах. И если женщины приспособились к такой жизни и научились сводить концы с концами, думая только о том, чтобы не стало хуже, то мужчины так и не смогли избавиться от мечты девяностых о быстром и легком обогащении.

Я много лет прожила в Киеве в точно таком же районе и почти каждый теплый вечер слышала, как на скамейке под моими окнами соседи — сверстники Ярослава Мазурка, одетые так же, как он, и живущие похожей жизнью — под пиво и анашу («драп» — на киевском сленге) обсуждают свои очередные увольнения, кидки работодателей на деньги, безденежье, усталость от жен, тещ и матерей, неправильную политику правительства и т. д., а по мере выпитого и выкуренного начинают строить планы обогащения: вот бы взять где-то денег и раскрутить какое-то дело… Эти разговоры продолжаются годами, растут дети и квартплата, стареют жены и матери, дорожают продукты, да и из возраста, когда берут на низкоквалифицированную работу, эти ребята постепенно выходят, а дело не то что не раскручивается — вообще никакого просвета в жизни нет. Зимой 2013–2014 годов почти все они окажутся на Майдане, а потом и в армии или в добровольческих батальонах. Они действительно поверят в то, что евроинтеграция и/или свержение Януковича изменят их жизнь к лучшему. Раз и навсегда.

Почему обычному постаревшему пацану с района Ярославу Мазурку внезапно так понадобилась флешка или зарядка для телефона, что он вынужден был ее украсть, а потом еще и расстрелять охранников магазина, так и осталось невыясненным. Чего он так опасался, что хладнокровно разрядил обойму в незнакомых людей? Источники СМИ в милиции предполагали, что Мазурок испугался обыска, в результате которого при нем нашли бы пистолет. И это, конечно, выглядело очень странно, потому что уголовная ответственность за незаконное хранение и ношение оружия несравнима с наказанием за расстрел четверых человек. Милиция основывала свою версию на том, что Мазурок причастен еще к нескольким нераскрытым бессмысленным убийствам в Киеве. Например, убийству целовавшегося с девушкой курсанта на Соломенке в 2011 году.

Итак, Ярослав Мазурок исчез. Его объявили в розыск, но он словно растворился. В доме его матери в Каменке-Бугской дежурила милиция, а сама она от стыда перед соседями запила и перестала выходить на улицу — рыдания пожилой женщины показывали все телеканалы страны. Его дочь стеснялась ходить на занятия в лицей. Жена сначала охотно давала комментарии в духе «этого не может быть, потому что не может быть никогда», а потом перестала общаться с журналистами.

Киевляне тем временем обсуждали беспредел охранников в супермаркетах и сравнивали стоп-кадр с камеры наблюдения в «Караване» с другими распространенными в СМИ фотографиями Ярослава Мазурка. Владельцы супермаркета пообещали за информацию, которая приведет к поимке Мазурка, вознаграждение — 100 тысяч гривен ($12,5 тысяч по тогдашнему курсу).

Журналисты затеяли несколько расследований деятельности охраны супермаркета «Караван» и выяснили, что охранники часто задерживали мелких воришек и требовали от них десятикратной компенсации украденного товара, которую забирали себе, а вовсе не отдавали магазину. В связи с этим появилась версия, что расстрел в «Караване» не был спонтанным, что Мазурок якобы уже сталкивался с сотрудниками охраны и пришел им отомстить. Впрочем, версия эта никакого подтверждения не получила.

Шесть недель о местонахождении Ярослава Мазурка не знал никто. Он был объявлен сначала во всеукраинский, а потом и в международный розыск. Но больше живым «караванского стрелка» никто не видел. Рано утром 7 ноября 2012 года в Сырецком парке Киева — недалеко от места жительства семьи Ярослава Мазурка — выгуливавший собаку мужчина увидел труп с огнестрельной раной на голове. Он вызвал милицию, которая заявила, что это Ярослав Мазурок. В кармане погибшего были обнаружены паспорт и водительские права на имя Ярослава Мазурка. Рядом с трупом лежал револьвер-наган ЯТ 165 П, переделанный в нарезное оружие, с одной стреляной гильзой в барабане. Правоохранительные органы сообщили, что причиной смерти Мазурка является самоубийство, а проведенная ими ДНК-экспертиза тела подтвердила, что погибший является Ярославом Мазурком, но на Украине в это мало кто поверил. Причем не верили в оба утверждения: ни в то, что труп из Сырецкого парка — Ярослав Мазурок, ни в версию его самоубийства. Слишком уж удачным для милиции выглядело окончание этого дела.

После самоубийства Мазурка многие вообще стали считать, что расстрел в «Караване» — провокация страшных людей из окружения президента Виктора Януковича, целью которой было добиться разрешения на огнестрельное оружие для частных охранных фирм и превратить таким образом частные охранные фирмы в маленькие частные армии или хотя бы вернуться к бандитизму 1990-х.

Недоверия к официальной версии об убийстве в «Караване» и его исполнителе добавило также то, что единственный выживший охранник не смог опознать стрелявшего в самоубийце из Сырецкого парка. Родственники Ярослава Мазурка тоже намекали журналистам, что хоронят вовсе не его, но с официальными запросами и опровержениями никуда не обращались, а просто похоронили его на Северном кладбище в двадцати трех километрах от Киева. В желтой прессе мелькнула информация, ничем, впрочем, не подтвержденная, но и не опровергнутая, что хоронить Ярослава Мазурка на родине, в Каменке-Бугской Львовской области, запретили односельчане.

Украинские СМИ провели много расследований, посвященных «караванскому стрелку». Даже вызывали экстрасенсов. Но добиться каких-либо результатов, отличающихся от официальной версии, не удалось. Спустя полгода после самоубийства Ярослава Мазурка дело было закрыто в связи со смертью подозреваемого. Подтвердить его причастность к другим преступлениям следователям тоже не удалось.

Дело «караванского стрелка» попытались использовать в своем пиаре представители партии «Братство» Дмитрия Корчинского. Они установили на колонне возле входа в торговый центр «Караван» самодельную мемориальную доску, на которой золотыми буквами было написано «Здесь покупал товар украинский неогайдамака Ярослав Мазурок». Провисела эта доска не более минуты. Участников мемориальной акции разогнали охранники торгового центра и милиция.

Спустя некоторое время стало известно об еще одной неприятной истории, связанной с делом «караванского стрелка». Владелец собаки, обнаруживший труп Ярослава Мазурка, подал иск к руководству ТЦ «Караван», которое отказалось выплачивать ему обещанное за помощь в поимке преступника вознаграждение в размере 100 тысяч гривен. Чем закончилось это судебное разбирательство и закончилось ли оно, неизвестно.

Врадиевка — генеральная репетиция Майдана

Эта история случилась спустя год и тем не менее встраивается в тот же медийно-истерический ряд.

26 июня 2013 года двадцатидевятилетняя продавщица из села Врадиевка Николаевской области Ирина Крашкова пошла на дискотеку. Домой она возвращалась уже ночью. По дороге ее затащили в автомобиль трое мужчин. Изнасиловали, избили, раздели догола и бросили умирать в лесу. Однако Ирина не умерла, а смогла доползти до ближайших домов, где ее подобрали местные жители, оказали первую помощь и отправили в больницу.

Насильники оказались знакомы Ирине, и уже в больнице она назвала их имена. Двое из них оказались сотрудниками Врадиевского райотдела милиции — капитаном Евгением Дрыжаком и лейтенантом Дмитрием Полищуком. Третьим был таксист Сергей Рябиненко.

Рябиненко и Полищук были сразу же задержаны, а к Дрыжаку врадиевские милиционеры даже не пришли. Более того, он продолжил службу в райотделе.

Местных жителей это возмутило до такой степени, что они собрались перед райотделом милиции и потребовали арестовать Дрыжака. В ответ нетрезвый Дрыжак высунулся из окна и послал своих односельчан «нахер». Но, вместо того чтобы уйти, местные жители начали кидать в окна райотдела сначала яйца, а потом и бутылки с зажигательной смесью. Испуганные милиционеры стреляли в воздух и прятались в подвале.

Ситуация между тем вышла за пределы Врадиевки. Каким-то образом прямо во время штурма райотдела там оказались представители центральных СМИ, которые мгновенно раздули обыкновенную пьяную бытовуху (причем как в случае с изнасилованием госпожи Крашковой, так и в случае волнений под райотделом милиции) до масштабов национальной трагедии и начала новой революции.

Во Врадиевку вынуждены были прибыть высшие милицейские чины, включая заместителя министра внутренних дел Виктора Дубовика, извинявшегося перед населением поселка и пообещавшего, что никто из громивших РОВД не понесет за это никакой ответственности. Капитан Дрыжак был арестован, а дело об изнасиловании Ирины Крашковой взял под личный контроль президент Янукович.

Стояло жаркое украинское лето. И политикам, и журналистам заняться было абсолютно нечем, поэтому подробности изнасилования во Врадиевке и все возможные мнения по этому поводу страна довольно быстро выучила наизусть. Десятки интервью у пострадавшей Ирины Крашковой, которая, в сто двадцать пятый раз рассказывая, что с ней случилось, кажется, уже и сама не понимала, чего от нее хотят. Сотни заявлений по этому поводу политиков всех мастей — от требований немедленно расформировать все МВД и сделать «как в Грузии», до гордости тем, как власть прислушивается к голосу народа.

Как и в истории Оксаны Макар, жизнь Ирины Крашковой, капитана Дрыжака, таксиста Рябиненко и их близких была изучена СМИ до мельчайших подробностей, и чем дальше копали журналисты, тем более грязными оказывались эти подробности. В какой-то момент даже стали появляться сообщения о том, что изнасилование Ирины Крашковой было вовсе не изнасилованием, а какой-то личной разборкой между Ириной и отвергнутым кавалером. К тому же вещественные доказательства тоже куда-то исчезли — запачканная кровью одежда просто была выстирана. Да и сама госпожа Крашкова, слава богу, пострадала гораздо меньше, чем считалось, и быстро шла на поправку. Так что на роль героини очередного национального ужастика она подходила все меньше и меньше.

Но механизм народного волнения уже был запущен: оппозиция объявила о марше жителей Врадиевки на Киев. Они должны были прийти на площадь Независимости в Киеве, поставить там палатки и добиваться от властей справедливости в деле Крашковой. Впрочем, в чем именно должна была заключаться эта справедливость, тоже было непонятно. Подозреваемые сидели, расследование шло, что еще могли сделать власти?

В какой-то момент выяснилось, что в Киев пришли не жители Врадиевки, а обычные проплаченные активисты, это вызвало у публики очередной виток веселья по поводу методов оппозиции, медийная поддержка закончилась, и про дело Крашковой очень быстро забыли.

К новому Майдану дело Крашковой не привело, однако метод быстрой организации народного гнева под телекамеры был опробован достаточно успешно. Оставалось только подождать какого-нибудь реально значимого для населения страны события.

Изнасилование во Врадиевке случилось, как уже было сказано, за несколько месяцев до Майдана. Но гражданскому обществу нужно на что-то направлять свою активность даже в отсутствие ярких или страшных событий. Вот как решали эту проблему будущие герои Майдана.

Запрет курения в ресторанах и граждански ориентированное стукачество

16 декабря 2012 года на Украине запретили курить в общественных местах — это означало, что с этого дня курить нельзя будет в барах, ресторанах, на пляжах, в офисах и т. д. В принципе это должно было произойти еще в июне 2012-го, но депутаты, желающие угодить болельщикам на Евро-2102, отложили вступление Закона «О запрете курения в общественных местах» в законную силу на полгода.

Это, казалось бы, рядовое, хотя и неприятное для курильщиков и рестораторов событие, вызвало в украинском обществе такую бурю страстей и мнений, разворошило такие пласты ненависти людей друг к другу, что его смело можно считать генеральной репетицией Майдана 2013–2014 в социальных сетях и, соответственно, в головах украинцев. По поводу курения в ресторанах ссорились давние друзья: внезапно выяснилось, что, встречаясь с курящими знакомыми в ресторанах, некурящие испытывали нечеловеческие страдания. Взрослые люди писали: «Ура, больше никто не будет курить нам в лицо». А на вопрос, как именно получалось, что кто-то курил им в лицо, отвечали, что все курящие просто уроды и сволочи.

Все это было бы не так интересно, если бы не тот факт, что в запрете курения в общественных местах и в борьбе за его неукоснительное выполнение важнейшую роль сыграли журналисты, которые почти ровно через год станут главными действующими лицами Майдана. На протяжении многих лет демократические СМИ «Украинская правда», «Телекритика» и некоторые другие получали гранты от фонда Блумберга на популяризацию идеи запрета курения в общественных местах. Правда, как это часто бывает, ничего они особенно не пропагандировали, а просто ставили логотип фонда себе на сайт, ну и пару раз в год проводили круглые столы для своих, о которых потом отчитывались фонду-донору. Иногда в рамках тех же отчетов на спонсируемых интернет-ресурсах появлялись статьи о том, что отказ от курения — это европейский выбор, и запрет курить в ресторане приблизит Украину к Европе и остальному цивилизованному миру.

Буквально в первую неделю после запрета курения в общественных местах широкую известность получила такая история. Доложили о ней, впрочем, сами участники, и не только в своих личных блогах, но и в своих блогах в СМИ.

Известные журналисты Сергей Лещенко, Мустафа Найем («Украинская правда») и Наталья Соколенко (телеканал «СТБ») после очередного семинара о правильном освещении евроинтеграционных процессов в СМИ повели лекторов — депутатов Европарламента — пообедать в один из дорогих ресторанов Киева — Le Cosmopoliten. Процессу обсуждения европейских ценностей помешали внезапно закурившие соседи по ресторанному залу. Борющиеся за неукоснительное соблюдение законности украинские журналисты немедленно вызвали администратора и потребовали принять к курильщикам самые строгие меры. Администратор ничем не смогла помочь, поскольку, как это часто бывает на Украине, никакие меры воздействия на курящих со стороны администраций заведений общественного питания прописаны не были. И тогда журналисты просто вызвали милицию. Пока милиция ехала, курильщики докурили и ушли. Нерасторопность милиционеров в такой опасной криминальной ситуации вызвала дополнительное возмущение сторонников тщательного, европейского исполнения законов. Господа Соколенко, Лещенко и Найем, разумеется, обратились с жалобой к милицейскому начальству, а также опубликовали памятку, как вызвать милицию и как себя с ней вести, если вы увидели, что в ресторане кто-то курит, что породило мем «в любой непонятной ситуации звони в милицию», который любили иллюстрировать изображением Мустафы Найема.

Поступок журналистов вызвал невероятную дискуссию в социальных сетях. Причем однозначного одобрения или неодобрения он не получил ни от курящих, ни от некурящих. Многие курящие противники запрета утверждали, что хоть закон и плох, журналисты поступили правильно: неукоснительное соблюдение закона — единственно верный путь в Европу. С другой стороны, многие некурящие сторонники запрета были возмущены самим фактом вызова милиции как проявления стукачества. Так что дискуссия о курении в кабаках плавно переросла в спор о допустимости или недопустимости стукачества ради соблюдения закона или приличий. Нужно отметить, что дискуссия эта продолжалась в украинском обществе вплоть до начала Майдана.

Очень показательной в споре о стукачестве оказалась история, произошедшая с популярной украинской блогершей Оленой Билозерской. Радикальная националистка, многолетний пресс-секретарь организации УНА-УНСО, госпожа Билозерска вела в Живом Журнале одноименный блог с девизом «Знаю, как надо», где освещала разнообразные акции своих единомышленников, публиковала сведения о жизни и проблемах тех, кого она считала политзаключенными, свои стихи и переводы русских стихов на украинский. Следует отметить, что блог она вела сразу на двух языках, любезно переводя каждую запись на русский язык для российских читателей и журналистов. Со временем ЖЖ Олены Билозерской превратился в небольшое частное информационное агентство радикально-националистического толка, но с грамотной и, с учетом взглядов его основательницы, достоверной информацией.

Журналисты больших изданий блог Билозерской любили, потому что в нем всегда можно было отыскать какую-нибудь информацию, из которой можно было бы сделать статью или сюжет для любого издания. Надо отдать Олене должное — в информации и фотографиях она не отказывала никому и не обижалась, когда предоставленную ею информацию интерпретировали в зависимости от редакционной политики каждого конкретного издания или телеканала. В общем, в журналистской среде Олена Билозерска считалась человеком хоть и чудаковатым, но вполне уважаемым. Поэтому ни у кого не вызвало удивления, когда отвечавший за Украину на международном конкурсе блогов The BOBs (Best of the Blogs, под эгидой Die Deutsche Welle) Мустафа Найем предложил Живой Журнал госпожи Билозерской в качестве лучшего украинского блога. Да, честно говоря, и мало кто следил за этим конкурсом.

Но оказалось, что следили, и еще как. Внезапно украинские левые — не члены Компартии, а так называемые несистемные левые, которых возмутило присутствие на европейском(!) конкурсе блога известной своими националистическими взглядами журналистки. Организаторам BOBs была отправлена гневная петиция, копии которой были направлены, кажется, во все журналистские и правозащитные организации Европы.

Качество блога госпожи Билозерской при этом никого не интересовало: левые настаивали на том, что человек ее взглядов просто не имеет морального права получать европейские премии. Люди, еще накануне ничего не слышавшие о блоге Билозерской и о ней самой, но которые всегда за все хорошее и против всего плохого, начали открытую травлю Олены в СМИ и социальных сетях. Оправдываться за свой выбор вынужден был даже Мустафа Найем, никогда и ни перед кем обычно не оправдывающийся. Но тут уж конфуз вышел настолько знатный, что и у него не оставалось никакого выбора, кроме как смущенно пробормотать, что ЖЖ Билозерской ему нравится, а о ее взглядах он ничего не знал, и отозвать свою номинацию.

Не только националисты были возмущены поведением левых, фактически поставивших под сомнение ценности свободы слова и в очередной раз «опозоривших Украину» ради сомнительного пиара самих себя. Госпожа же Билозерска хоть и не получила никаких премий, зато получила множество неожиданных сторонников как пострадавшая от стукачества сторона.

Следующей фигуранткой спора о том, стоит ли выносить сор из избы, никак, впрочем, от этого не пострадавшей, стала директор музейного комплекса «Мыстецький арсенал» Наталия Заболотная. В июне 2013 года, накануне открытия выставки «Великое и величественное» в подчиненном ей музее госпожа Заболотная, не особо заморачиваясь, замазала черной краской не понравившуюся ей фреску Владимира Кузнецова «Колиивщина», изобравшую горящих в адском котле продажных судей, чиновников и т. д. Надо сказать, что «Колиивщина» в украинской традиции является аналогом «бессмысленного и беспощадного», но героического бунта, по крайней мере, так это понятие трактовалось летом 2013 года.

Об уничтожении работы сотрудники музея немедленно сообщили в СМИ и самому художнику. Часть журналистов попыталась было устроить кампанию за увольнение госпожи Заболотной с поста директора «Мыстецького арсенала», однако их сразу же одернули маститые художники и другие деятели украинского искусства. Негоже, мол, сначала распространять никем не проверенные сплетни (хотя сама Заболотная ни в коей мере не отрицала своего поступка, более того, заявила, что это был ее «личный перформанс»), а потом позорить человека, без которого музей просто погибнет. Их оппоненты попытались было возмутиться, но оказались втянутыми в бесконечную и бессмысленную дискуссию о том, какие факты жизни украинских граждан и украинского общество стоит делать достоянием гласности, а какие не стоит. И главное, куда, если что, обращаться. Появившийся еще в конце 2012 года мем «в любой непонятной ситуации звони в милицию» вновь обрел свою актуальность.

Тем не менее работа Владимира Кузнецова была испорчена госпожой Заболотной неспроста: она действительно соответствовала настроениям киевской публики в том смысле, что некоторые институты власти и, главным образом, Верховную раду, в тот момент хотели сжечь или утопить все. Совершенно забыв при этом, за кого и зачем сами же голосовали на выборах 2012 года.

Выборы 2012 года. Седьмой созыв Верховной рады

28 октября 2012 года на Украине прошли выборы народных депутатов. Сенсационно больше 10 процентов голосов получила национал-социалистическая партия «Свобода» (всего 37 мест: 25 — по партийному списку, 12 — по одномандатным округам). Следует отметить, что в последних предвыборных опросах социологи заявляли, что «Свобода» вряд ли преодолеет 5-процентный барьер. Коммунистическая партия Украины (КПУ), впрочем, тоже умудрилась получить в полтора раза больше голосов, чем ей обещали социологи (13,8 % — по партийному списку, против предсказанных социологами 8,5 %).

Напомню, что в Верховной раде Украины 450 депутатов. Половина из них избиралась на выборах 2012 года по партийным спискам, половина — по одномандатным округам. Конституционное большинство — 300 человек, простое — 226.

Выигравшая выборы Партия регионов получила в парламенте 186 мест (72 — по партийным спискам и 114 — по округам), что не давало ей не только конституционного, но и необходимого ей простого большинства. И даже объединившись в коалицию с КПУ (32 голоса), необходимых голосов не получала. У оппозиционных «Батькивщины», «Удара» и «Свободы» ситуация была не лучше — им даже при создании коалиции доставалось всего 182 голоса (105 — «Батькивщина», 40 — от «Удара» и 37 — от «Свободы»). Правда, были еще 60 депутатов, избранных по одномандатным округам, 43 из них были условно беспартийными, а остальные 5 известными политиками, которые прошли в Раду просто потому, что их все знали, вроде Олега Ляшко или дважды председателя Верховной рады, фигуранта «дела Гонгадзе» Владимира Литвина, и особенно хорошо знали в многие годы окормляемых ими округах.

И Партии регионов, и основной тогдашней оппозиционной партии «Батькивщина», чей лидер Юлия Тимошенко сидела в тюрьме, спутал все карты феноменальный успех партии «Свобода» в целом и победа ее представителей в одномандатных округах. Особенно ярким голосование за имеющую западноукраинские корни партию было в Киеве, традиционно поддерживавшем избирательные проекты Юлии Тимошенко.

Кроме того, коммунистам, с трудом преодолевшим избирательный барьер на предыдущих выборах, тоже неожиданно для социологов и аналитиков удалось отхватить у Партии регионов несколько процентов электората на востоке Украины.

* * *

Вообще странная несочетаемость прогнозов украинских социологов результатам парламентских и местных выборов всегда была лично для меня загадкой. Вполне приличные результаты, которые опросы давали дорогостоящим проектам с модными и раскрученными политиками во главе, набирали проценты в пределах статистической погрешности («Команда озимого поколения» в 2002 году, «Вече» Инны Богословской в 2006-м, Блок Натальи Королевской «Украина-вперед» в 2012-м и даже Правый сектор в 2014-м). Правящая «Наша Украина» с трудом заняла третье место на выборах 2006 года, что сильно подкосило позиции ее духовного лидера третьего президента Украины Виктора Ющенко. А на досрочных парламентских выборах 2007 года ошибка в расчетах оказалась просто убийственной для политики Ющенко: он договорился о коалиции с Партией регионов Виктора Януковича, но поскольку выборы оказались триумфом Юлии Тимошенко, то Ющенко во второй раз пришлось назначить ее премьер-министром, и их публичные разборки (вплоть до обвинений по тяжким статьям Уголовного кодекса) превратили политическую жизнь в стране в увлекательное, хотя и надоедливое реалити-шоу с практически непоправимыми последствиями для экономической и политической жизни страны.

Почему так получалось у украинских социологов, понять действительно трудно: было это результатом каких-то закулисных сговоров или просто глупости, неизвестно. В защиту их профессиональной честности я могу рассказать лишь историю из своей редакторской практики. В 2006 году я вычитывала текст с предвыборной пресс-конференции ведущих киевских социологов и с изумлением прочитала, что статистическая погрешность при проведенном ими исследовании составляет 3,5 процента. А проходной барьер в Раду в то время составлял три процента. Такие вот были погрешности.

* * *

Но вернемся к выборам 2012-го и выдающемуся успеху партии «Свобода», который во многом обеспечила киевская интеллигенция, в том числе и абсолютно русскоязычная. Помню, что лично меня поразило количество сотрудников «Коммерсантъ-Украина», гордо сообщавших, что они проголосовали за «свободовцев». Точно так же гордились своим выбором и многие другие представители проевропейски настроенной интеллигенции, богемы, малого бизнеса. А на вопрос: «Зачем?» отвечали: «Ну нужны же новые лица». Многие даже писали на эту тему пространные, хотя и нехитрые рассуждения в социальных сетях и прессе.

Зачем всем этим замечательным людям понадобились в парламенте радикальные националисты, на полном серьезе предлагавшие запретить аборты, ввести уголовную ответственность за гомосексуализм, вернуть в паспорт графу «Национальность», а на рабочие места — квоты для украинцев и не украинцев, честно говоря, было непонятно. Просто ради «новых лиц» вряд ли стоило приводить в парламент тридцать семь фриков, регулярно блокировавших трибуну, до крови дравшихся с оппонентами и заглушающих криками и хлопаньем выступления русскоязычных коллег, регистрирующих законы один безумнее другого, дающих почти что олигофренические комментарии в СМИ, отличавшихся в своих блогах дискуссиями о том, может ли Украина гордиться своей уроженкой американской киноактрисой Милой Кунис, если на самом деле она является «жидовкой», и т. д. Многие украинские эксперты предполагали тогда, что из бессменного лидера «Свободы» Олега Тягныбока — если верить слухам, проктолога по образованию и основной профессии, в свое время выгнанного за патологический антисемитизм из партии «Наша Украина» лично Виктором Ющенко, — политтехнологи Виктора Януковича создают ему соперника-страшилку для уверенной победы во втором туре выборов 2015 года. Правда, зная всепоглощающую любовь большинства украинцев к политикам-фрикам и разнообразной дури, трудно утверждать, что хитрый план политтехнологов сработал бы в пользу Виктора Януковича. Вполне могло быть наоборот. Теперь, впрочем, этого уже никто никогда не узнает. В героические дни Майдана особенно ярко ни «Свободе», ни ее лидеру проявить себя не удалось, что и привело к провалу Олега Тягныбока и его партии сначала на президентских, а потом и на парламентских выборах 2015 года. Сумасшествия и идиотизма «Свободы» украинцам стало недостаточно.

Нужно отметить, что в Верховной раде VII созыва экстравагантных депутатов хватало не только у радикальной оппозиции, но и у традиционно респектабельных партий вроде Партии регионов — чего стоили, например, заявления Олега Царева или Николая Левченко. Истинным украшением и гордостью VII созыва стал многократный чемпион мира по боксу Виталий Кличко, лидер фракции, уже в тот момент блиставший косноязычием, превращавшимся в какое-то извращенное красноречие, хоть и не так ярко, как на посту мэра Киева.

Честно говоря, украинский парламентаризм деградировал от созыва к созыву. Количество драк, например, увеличивалось, можно сказать, в геометрической прогрессии: если при президенте Кучме это были единичные случаи, которые обсуждались всей страной, впрочем, с симпатией к подравшимся, при Ющенко и раннем Януковиче это происходило раз в несколько месяцев, то парламент, избранный в 2012 году, дрался практически на каждом пленарном заседании. Впрочем, подраться народные депутаты Украины любили не только на основном месте работы, но и в судах, на митингах и даже в эфире ток-шоу.

В общем, качественный и количественный состав Верховной рады VII созыва позволял ей заниматься чем угодно, кроме, собственно, законотворческой деятельности. Депутаты то пытались декриминализировать статью 365 УК Украины «Превышение власти и должностных полномочий», по которой осудили Юлию Тимошенко, не понимая при этом, что на свободу в таком случае выйдут, например, милиционеры, осужденные за издевательства над задержанными, и еще много симпатичных категорий граждан. То пытались запретить пропаганду гомосексуализма, то безуспешно пытались создать какие-то бесконечные антикоррупционные бюро, комитеты и т. д., при этом обвиняя друг друга в коррупции, продажности, предательстве. Предателей («зрадников» — укр.) в оппозиционных фракциях и правда было немало. В журналистских и других околополитических кругах считалось, что на любом важном голосовании депутат, сделавший нужный Партии регионов выбор, зарабатывает два миллиона долларов.

Вообще с 2003 года, когда премьер-министром Украины впервые стал донецкий губернатор Виктор Янукович, и буквально до победы Майдана «два миллиона долларов» всегда фигурировали в украинских СМИ в качестве тридцати серебреников: как только кто-то из деятелей культуры, науки, церкви, оппозиционных или нейтральных политиков высказывался в поддержку власти, со ссылкой на компетентные источники немедленно появлялась сплетня, что заплатили ему за это два миллиона долларов. Скептически настроенных граждан сначала удивляло, что эта сумма никогда не менялась, а потом стало раздражать как откровенная халтура пиарщиков оппозиционных политштабов.

Полезного для страны депутаты VII созыва сделали мало, если, конечно, не считать полезными для Украины поддержку Майдана и свержение президента Виктора Януковича.

Окончание же этого созыва было ознаменовано, можно сказать, изнасилованием самой идеи парламентаризма: избиение спикера, пожилого члена Партии регионов Владимира Рыбака, и замена его на Александра Турчинова, ставшего одновременно и исполняющим обязанности президента Украины — должности, не предусмотренной Конституцией; запрет на выступления членов фракции Коммунистической партии; бегство многих депутатов фракций Партии регионов и КПУ за границу. И это практически никого не смутило.

Что послужило причиной такого помешательства, всегда стремившегося к свободе и европейским ценностям украинского общества, мы не сможем понять, если не обратимся к опыту предыдущих украинских революций и протестов, роли СМИ и журналистов в украинском обществе. И, разумеется, невозможно обойтись без деликатной лингвистической темы.

Предыдущее десятилетие

«Оранжевая революция»

Лето и осень 2004 года в Киеве были теплыми, красивыми и сытыми. К традиционным развлечениям — пиву в парках, прогулкам по холмам и посиделкам в кабаках — добавились предвыборные митинги кандидата в президенты Украины Виктора Ющенко. Митинги эти начинались с многословного обращения кандидата, из которых особенно запоминались повторяющиеся из раза в раз мотивы вроде «я как отец пятерых детей» и «эти руки никогда не воровали» («ци руки николы не кралы»), а заканчивались бесплатными концертами рок-звезд первой величины Олега Скрипки, «Океана Эльзы», рэпера Тартака и других. Митинги-концерты проводились в самых центровых и живописных местах украинской столицы почти каждую неделю, и довольно скоро посещение их сделалось если не излюбленным, то, по крайней мере, приятным занятием для продвинутой киевской публики. С одной стороны, там было удобно и весело назначать встречи с друзьями, чтобы потом продолжать обычные субботние развлечения. С другой — открытость оппозиционного кандидата в президенты, бывшего премьер-министра и экс-главы Национального банка Украины просто завораживала. Казалось, что с таким будущим президентом Украина и правда скоро станет настоящей европейской страной. Тем более что в случае своего избрания Виктор Ющенко обещал практически мгновенное вступление в Евросоюз, НАТО, экономическое и культурное процветание. Пять миллионов новых рабочих мест. И вообще все-все-все либеральные радости.

Многим даже казалось, что, придя к власти, Ющенко легализует марихуану, проституцию и однополые браки. Так что в сентябре 2004 года его любили практически все.

Тем более что его оппонента — действующего премьера и кандидата от власти Виктора Януковича — одновременно боялись и презирали. Во-первых, его поддерживали ненавидимый практически всем населением Украины президент Леонид Кучма и пугавшиий украинцев президент России Владимир Путин, только что продемонстрировавший свой характер во время захвата заложников в бесланской школе, — многие из тех, кто мечтал о воссоединении Украины с Россией, после Беслана не то чтобы возненавидели Россию, но точно перестали хотеть с РФ какой-то общей судьбы. Во-вторых, сам кандидат в президенты Янукович был человеком, мягко говоря, непростой судьбы. Все два года его премьерства из уст в уста передавались страшные истории о его судимостях, с каждой неделей обраставшие все новыми и новыми зловещими подробностями. Никто толком не знал, ни сколько раз сидел Янукович, ни за что он сидел на самом деле. За давностью лет документы были или уничтожены, или строго засекречены. Тем не менее поговорить об этом любили. Версии тюремных сроков, освобождения и дальнейшей карьеры Виктора Януковича высказывались самые фантастические. Впрочем, истина в этом вопросе не была установлена ни во время «оранжевой революции», ни после нее, ни во время президентства самого Януковича, ни даже после его свержения в феврале 2014 года. Подлинная биография четвертого президента Украины так и осталась и, видимо, останется навсегда одной из загадок истории Украины вроде убийства Георгия Гонгадзе, отравления кандидата в президенты Виктора Ющенко и обстоятельств массовой гибели людей во время беспорядков в феврале 2014-го.

* * *

На одном из таких митингов в середине сентября 2004-го Ющенко, слывший, да в общем-то и бывший одним из самых красивых и импозантных мужчин Украины, появился непохожим сам на себя. Его лицо было раздуто, одна половина практически не шевелилась, да и говорил он заплетающимся языком, глотая и буквально путая слова. В тот момент любовь к Виктору Ющенко еще не достигла такого всенародного размаха — разве что в западноукраинских селах его фотографию помещали вместе с иконами и молились на нее — поэтому внезапное изменение внешности национал-демократического кандидата в президенты обсуждали буквально в каждой компании. Версии высказывались разные: от вполне реалистической «допился до инсульта» до мрачно-иронической «Ющенко пришили голову Гонгадзе».

Официальное сообщение об отравлении Ющенко появилось 21 сентября 2004 года. Была создана временная следственная комиссия Верховной рады. Впрочем, ни к каким результатам она не пришла до сих пор. Существует версия, что Виктор Ющенко был отравлен диоксином во время ужина на даче тогдашнего заместителя главы СБУ Владимира Сацюка, где присутствовали также глава СБУ Игорь Смешко, народный депутат, кум Ющенко, Давид Жвания и его знакомый грузинского происхождения по имени Томаз, который подавал еду и напитки.

Впрочем, официального подтверждения эта версия не получила. Как не получил подтверждения и тот факт, что кандидат в президенты Ющенко вообще был отравлен — за десять лет с момента предполагаемого отравления он так и не удосужился сдать украинским экспертам кровь, чтобы они могли найти в ней следы яда. Третий президент Украины считал такие экспертизы на родине оскорбительными для себя и никак не объяснял своего нежелания сдавать кровь украинским специалистам. Вывод об отравлении Ющенко диоксином сделали врачи австрийской клиники «Рудольфинерхаус», и единственные образцы его крови вроде бы хранятся там.

Так или иначе, но никакого наказания по делу об отравлении Ющенко никто не понес, и о том, что с ним случилось на самом деле, широкой общественности узнать не удастся.

Однако осенью 2004 года новость об отравлении «демократического кандидата в президенты» буквально взорвала общественное сознание. В подлости режима Леонида Кучмы, как, впрочем, и в его личной подлости, не сомневался никто: гибель в реальной или подстроенной автокатастрофе основателя Народного руха Украины Вячеслава Черновола, основного соперника Кучмы на выборах 1999 года (март 1999-го), убийство журналиста Георгия Гонгадзе (сентябрь 2000-го), гибель при неустановленных обстоятельствах еще нескольких оппозиционных журналистов, разорения опальных бизнесменов и уголовные дела против них (в том числе против семьи Юлии Тимошенко), фальсификации на выборах и многое другое — мало у кого из обычных украинцев возникали сомнения в том, что это дело рук лично президента Кучмы и его ближайшего окружения. К концу его правления Леонида Кучму на Украине ненавидели люто. Впрочем, уже через полгода после победы «оранжевой революции» улицы Киева украсили надписи «Данилыч, прости нас» (Леонид Данилович Кучма), да и вообще период правления второго президента многие довольно скоро начали считать неким «золотым веком» в истории современной Украины.

Лично на меня — а я жила в Киеве с 1999 года — Украина времен второго срока Леонида Кучмы производила впечатление бедной, хотя и дешевой, экономически и интеллектуально отсталой страны, половина населения которой интересовалась исключительно жизнью соседней России и бесконечно смотрела российское телевидение, другая половина вообще мало чем интересовалась, кроме повседневного выживания. И только незначительная группа людей, которую отделяла от остальных граждан экономическая пропасть, занималась интеллектуальным обслуживанием режима или бизнесом. Обслуживание режима, впрочем, приносило журналистам и пиарщикам доходы, сопоставимые с доходами от среднего бизнеса. После «оранжевой революции» хороший доход станет приносить и оппозиционность.

Но вернемся к отравлению Виктора Ющенко: именно сообщение о нем, а вовсе не возмущение фальсификациями во втором туре президентских выборов запустило в обществе революционный процесс. Катастрофическое изменение внешности кандидата в президенты произвело на народ такое впечатление, что Ющенко начали поддерживать даже те, кто до этого считал его дешевым клоуном. Противостояние Ющенко — Янукович перешло из политического поля в сугубо человеческое измерение. Виктора Ющенко, выглядевшего, как сюрвайвер из фильма про планетарного масштаба катастрофу с пожаром и эпидемией, по-настоящему жалели. Ему сочувствовали, для большинства киевлян он стал жертвой вопиющей несправедливости, и поддерживать его надо было уже не в рамках политических представлений, а в рамках борьбы со вселенским злом.

Правда, уже через год после победы «оранжевой революции» невероятную популярность в Киеве обрел такой анекдот: «Решил Шрек получить титул главного страшилища на Земле. Пошел в контору, где выдают документы на это звание. Звание не дали. Выходит Шрек в слезах и спрашивает: “Кто же такой Ющенко?”»

На фоне страдальца Ющенко «кандидат от власти» Виктор Янукович стремительно обретал черты абсолютного зла. На неизвестно сколько раз судимого бывшего губернатора Донецкой области и его окружение оппозиционные издания вываливали тонны компромата, а на запущенном соратником Ющенко Петром Порошенко специально под президентские выборы «5 канале» каждый день по много часов подряд разнообразные эксперты и аналитики (и откуда их столько бралось?) рассказывали о неминуемой экономической катастрофе, ожидающей страну в случае прихода Януковича к власти, и о процветании, которое ждет страну в случае победы «гениального экономиста» Виктора Ющенко. Характеристика «гениальный экономист» сопровождала Виктора Ющенко ровно с того момента, как его сняли с должности главы правительства и он вынужден был перейти в оппозицию. Впрочем, в чем именно заключалась гениальность Ющенко как экономиста, за годы жизни на Украине мне выяснить так и не удалось, хотя я задавала этот вопрос разным знакомым экспертам и аналитикам. И хотя к началу президентской кампании 2004 года на Ющенко тоже имелось немало компромата, после покушения на его жизнь об этом вспоминать стало не принято.

Выборы 2004 года проходили в мире, где еще не были широко распространены социальные сети, мобильные телефоны с камерами и другие средства связи, без которых Майдан-2013 был бы значительно скучнее и не факт, что был бы вообще. При этом все еще существовали доверие к печатному слову — особенно оппозиционному — и крайне скептическое отношение к тому, что показывают по телевизору. Но поскольку газеты читали не все, то основным источником информации все-таки оставались слухи, в том числе и переосмысленные рассказчиками газетные статьи.

Постоянный доступ к интернету был далеко не у всех, в основном им пользовались офисные работники. Тогда у них вошло в моду пересылать друг другу ссылки на журналистские расследования деятельности Виктора Януковича и других «донецких», карикатуры на него и т. д., а также анонсировать новые акции в поддержку оппозиционного кандидата Виктора Ющенко. Таким образом оповестили даже о начале знаменитой «оранжевой кампании», причем сначала речь шла не о ленточках, а просто в один прекрасный день сотрудники офисов получили сообщение о том, что те, кто поддерживает кандидата Ющенко, могут продемонстрировать это, надев на работу что-то оранжевое. Надо сказать, что для многих киевских модниц это оказалось проблемой, — оранжевая одежда появилась в киевских модных магазинах только в начале декабря. Незадолго до начала кампании мне подарили серебристые кроссовки Nike на оранжевой подметке, так что мне было чем блеснуть на работе и улице.

Оранжевые ленточки, накидки и ветровки появились уже перед вторым туром выборов и распространялись централизованно. В первое время, пока накидок всем желающим не хватало, за них буквально дрались.

Не то чтобы народ так любил Виктора Ющенко, просто после первого тура президентских выборов, в котором провластные и оппозиционные кандидаты получили почти одинаковое число голосов, а по версии оппозиции, Ющенко вообще выиграл у Януковича в первом туре, у многих на Украине возникло желание внести хоть какой-то свой вклад в разрушение существующего порядка вещей. У украинцев появился настоящий азарт: неужели нам удастся «сделать» власть и добиться победы пусть и не самого симпатичного нам, но не провластного кандидата! Азарт этот — особенно у людей старшего поколения — также подогревался откровенным страхом перед «донецкими бандитами». По распространенной среди киевских пенсионеров версии, сразу после инаугурации Януковича «донецкие» должны были прийти к ним отбирать квартиры. Люди помоложе, конечно, на такое не велись, но напористых «донецких», как, впрочем, и любых других приезжих, в Киеве никогда не любили и опасались, что после возможного прихода к власти Виктора Януковича придется уступать им места в бизнесе, управлении и просто на любых работах. Существовала и символическая категория: стыдно иметь судимого президента. Мол, если бы не судимость, то мы без проблем голосовали бы за какого-нибудь Тигипко (Сергей Тигипко — в 2004 году заместитель главы Партии регионов, руководитель избирательного штаба Виктора Януковича), а не пошли бы за националистом Ющенко.

Впрочем, после первого тура выборов азарт достиг уже такой степени, что никому не было интересно разбираться в качествах и программах кандидатов. Главное было, чтобы выиграл «наш».

Вообще-то организаторы кампании Виктора Ющенко призывали выйти на Майдан уже на следующий день после первого голосования. Но тогда на площадь Независимости пришли человек сто, посмотрели друг на друга и разошлись по домам. И вот тут-то избирательная гонка стала по-настоящему интересной.

Компромат на кандидатов в президенты начали вывешивать прямо на дверях подъездов. Весь Киев постепенно покрылся оранжевыми ленточками. Бело-голубые флаги Януковича тоже, конечно, присутствовали, но все, абсолютно все знали, что вешают их корыстные люди за неслыханные деньги (порядка 25 гривен в день, $5 по тогдашнему курсу). Говорили, что тем, кто привязывает к своим машинам оранжевые ленточки, по ночам прокалывают шины и разбивают стекла.

Постоянно сообщалось об обысках в помещениях политических партий и правозащитных организаций. Особенно часто в такие истории попадала молодежная организация «Пора» — у них даже нашли какое-то оружие, но никого не арестовали.

Виктор Янукович согласился на теледебаты с Виктором Ющенко. Ради того, чтобы посмотреть, как гениальный экономист на чистом украинском языке разносит в клочья аргументы косноязычного директора автобазы с уголовным прошлым, собирались семьями и компаниями, заказывали столики в ресторанах. По прошествии времени можно сказать, что кандидаты стоили друг друга, а их программы так и остались непонятыми населением, просто в силу того, что понять программы типа «за все хорошее против всего плохого» невозможно в принципе. Чудовищно выглядевший и еле стоявший на ногах Ющенко повторял тезисы про пятерых детей, никогда не кравшие руки и обещал стране процветание в Евросоюзе. Янукович выглядел бодрячком, но постоянно сбивался с украинского на русский, запинался и, казалось, сам не очень понимал, что хочет сказать. В основном ему приходилось оправдываться в ответ на исполненные гнева заявления Ющенко «Але вин цього не зробив» («Но он этого не сделал») по любому поводу. При этом отвечать Януковичу по большому счету было нечем — он был премьер-министром, в то время как всей политикой и экономикой в стране руководил лично президент Леонид Кучма, а премьер был лишь техническим исполнителем его воли.

Дебаты имели смысл скорее символический, потому что с голосованием все давно определились. Между первым и вторым турами лидер Социалистической партии Украины Александр Мороз, занявший в первом туре третье место, «передал Ющенко голоса» — обратился к своим избирателям с просьбой голосовать за оппозиционного кандидата. Правда, поддержал Мороз Виктора Ющенко в обмен на голосование парламентской фракции «Нашей Украины» за политреформу — изменение в Конституции, обеспечивающее переход страны от президентской к парламентско-президентской форме правления. «Наша Украина» обещание выполнила, но в судьбе Виктора Ющенко, да и Украины изменение основного закона страны, лишавшее президента большинства полномочий, сыграло не лучшую роль.

То есть сама по себе идея о парламентской коалиции, которая выдвигает премьер-министра и делит места в правительстве, а президент только утверждает его, была очень неплохой и прогрессивной. Другое дело, что украинскому парламенту ни разу не удалось создать коалицию без затяжного политического кризиса, да и избиратели за счет специфической этики украинских политиков неизменно оказывались обманутыми.

* * *

Ко второму туру выборов оппозиционно настроенные жители столицы готовились заранее. Те, кто не имел киевской прописки, ехали голосовать в родные места. Билетов практически не было, к тому же ходили слухи, что накануне голосования власти специально отменят многие поезда из Киева в областные центры. Ничего, впрочем, не отменили. Многие собирались компаниями и ехали на автомобилях.

Огромное количество людей записались в наблюдатели на выборах. Они готовились не только фиксировать, но и создавать нарушения, чтобы результаты по каждому конкретному участку можно было оспорить в суде.

«Оранжевая команда» с разрешения мэра Киева Александра Омельченко начала возводить на площади Независимости сцену для митинга-концерта Виктора Ющенко, назначенного на девять утра 22 ноября, следующий после голосования день.

Простые граждане всю ночь следили за репортажами из Центральной избирательной комиссии (ЦИК) по телевизорам — в центровых барах и, разумеется, дома. А самые любопытные гуляли по центру города — от здания Центризбиркома на улице Леси Украинки до международного пресс-центра, размещавшегося в здании Украинского дома на Европейской площади, — и обратно.

Атмосфера была напряженно праздничной. Все чего-то ждали. И вряд ли триумфа оппозиционного кандидата — было понятно, что выиграть выборы власть ему не даст. Вопрос заключался лишь в том, в какой форме это произойдет. Будут ли выборы просто фальсифицированы, будут ли при этом устроены какие-то провокации, возможен ли силовой вариант развития событий вплоть до ареста Ющенко и «оранжевой команды». Речи о том, что Ющенко может просто по-честному проиграть выборы и спокойно вернуться в Верховную раду, почему-то не шло вообще. Хотя, несмотря на невероятную популярность оппозиционного кандидата на Западной Украине и в столице, предвыборные опросы не давали ему необходимого для победы нокаутом преимущества. И тут дело было не столько в идеологии, сколько в демографии: на востоке и юго-востоке Украины больше избирателей. И голосуют они — «люди с советским менталитетом», по словам украинских экспертов, — значительно дисциплинированнее.

К тому же жители востока и юго-востока Украины ко второму туру выборов были запуганы возможным приходом к власти националистов — слово «бандеровцы» тогда еще не было популярным — в лице Виктора Ющенко, ровно в той же мере, что и жители Киева были запуганы «донецкими бандитами».

Явка во втором туре выборов 2004 года была рекордной. Люди по несколько часов простаивали в очередях на избирательных участках. На самих же участках была полная неразбериха. Позже оппозиция назовет эту неразбериху технологией фальсификации народного волеизъявления. Однако, я думаю, что никакого злого умысла тут не было. Действительно, многие избиратели не могли найти свои фамилии в списках для голосования, а многим не дали возможности проголосовать из-за разночтений в паспортах и списках. Но это было скорее следствием обычного бардака, в том числе и связанного с отсутствием на тот момент норм, по которым записанные по-русски имена и фамилии адаптировались в украинском делопроизводстве. А также с тем, что обычно в то время в избирательные комиссии пристраивались подзаработать по знакомству, и что делать в сложных или спорных ситуациях, не знал никто. Только после «оранжевой революции» политики оценили потенциал, заложенный в работе комиссии на каждом участке, и начали — в том числе при поддержке разнообразных фондов — готовить для этого специальных людей.

Весь день выборов (21 ноября) оппозиционные сайты передавали информацию о вопиющих нарушениях на выборах — «каруселях», махинациях с открепительными талонами и т. д., ближе к ночи появилась информация о некоем «транзитном сервере» — звучало это красиво, но понимания не добавляло. Все и так знали, что власть выборы фальсифицирует, но мы должны выйти и отстоять свое право на честные выборы.

Утром 22 ноября ЦВК объявила, что, по предварительным данным, выборы выиграл Виктор Янукович: он получил 49, 42 % против 46,69 % у Виктора Ющенко.

Обалдевшие от такой несправедливости киевляне отправились на площадь Независимости.

Там уже все было готово к приему гостей. На сцене стоял сам кандидат в президенты, его соратники по партии, лидеры других оппозиционных фракций парламента — Юлия Тимошенко (Блок Юлии Тимошенко) и Александр Мороз (Соцпартия), деятели науки, культуры и спорта.

Пели гимн Украины. Основным тезисом выступавших был «У нас украли победу», а лозунгом «Ющенко — так!». Ораторы проклинали действующий режим и требовали пересчета голосов, пересмотра итогов выборов и вообще любых действий, направленных на борьбу с режимом. Всех звали на площадь. «Звоните друзьям, — неслось со сцены, — пусть они тоже приходят поддержать нас».

Поскольку люди шли на Майдан сплошным потоком — бросали работу целыми офисами — и толпа все увеличивалась, то на площади и вокруг нее неожиданно выключилась вся мобильная связь. Позже телеоператоры объяснили, что такого наплыва публики просто не выдержало оборудование, однако в тот момент внезапное отключение телефонов произвело по-настоящему зловещее впечатление.

Вообще первые несколько часов «оранжевой революции» выглядели трагически и ярко. Оранжевые транспаранты и флаги на фоне серого неба, поток людей, постепенно занимающих всю площадь, цвет нации на сцене, ожидание кровавого разгона. Люди на сцене говорили так, словно они готовы умереть за свои идеалы прямо сейчас, не сходя с места, пожертвовать собой ради великой идеи украинской демократии. Архаический для русского уха украинский язык добавлял их речам торжественности и исступления. Страшно на площади не было, было ощущение творящейся прямо на глазах истории. Я стояла в противоположном сцене углу Майдана и утешала себя тем, что в случае прихода карателей смогу убежать по улице Городецкого. Но было невероятно интересно, что будет, если каратели все же придут. Неужели всех этих прекрасных людей отведут на находящийся рядом стадион и расстреляют, как в Чили? Других вариантов развития событий лично моя фантазия почему-то не предлагала.

На улице было страшно холодно. Митинг продолжался, и, судя по всему, никто не собирался его разгонять, наоборот, людей прибывало все больше и больше. Их проходу не препятствовали. На сцене тоже не происходило ничего страшного или особенно интересного. Рок-звезды пели уже приевшиеся за время предвыборных митингов хиты, толпу заводили криками «Ющенко — так!» и «Бандитам тюрьмы!», ораторы продолжали рассказывать о фальсификациях на выборах, некоторые даже с точностью до процента зачитывали, где, на каком участке и каким именно образом это было сделано. На гигантском экране в углу площади транслировали новости «5 канала». Новости эти были пафосными и пугающими одновременно. Например, сообщалось про только что уволенную преступной властью сурдопереводчицу с государственного Первого национального канала. Эта смелая женщина, вместо того чтобы работать с официальной информацией, в прямом эфире сообщила, то есть на языке жестов передала своим глухонемым зрителям, что выборы фальсифицированы, и всем нужно собираться на Майдане.

Передавали также, что в Киев для урегулирования конфликта срочно вылетел Лех Валенса. Сообщали и о готовящейся в Киеве спецоперации российского спецназа. Впрочем, о российских десантниках, подбирающихся к Киеву тайными тропами, сообщали за время «оранжевой революции» столько раз, что уже тогда они стали своеобразным мемом, симптомом революционной истерии.

В какой-то момент сообщили, что президент России Владимир Путин поздравил Виктора Януковича с победой на выборах. Народ на площади встретил эту новость дружным криком «Ганьба!».

Власть никак не реагировала. Более того, на сцену вышел мэр Киева Александр Омельченко, поддержал кандидата Ющенко и фактически легитимизировал своим присутствием все происходящее.

На площади начали возводить палаточный городок. Стало ясно, что протест затянется надолго, правда, тогда еще никто не предполагал, что демонстранты уйдут с площади только перед инаугурацией Виктора Ющенко, состоявшейся 23 января 2005 года. И происходящее как-то стремительно надоедало.

Об «оранжевой революции» написаны километры репортажей и воспоминаний. Более того, каждый, кто хоть раз побывал на Майдане-2004, сохранил об этом какие-то свои особенные воспоминания, часто совершенно расходящиеся с воспоминаниями даже тех, с кем он стоял рядом.

Кто-то, как я, например, помнит в подробностях лишь первые три дня — дальше было уже не интересно; кто-то, наоборот, присоединился к акции протеста значительно позже; кто-то думал, что на Майдане решается судьба страны; кто-то просто ходил туда поесть и потусоваться в приятной компании. Для кого-то Майдан долгое время оставался лучшим воспоминанием жизни, а для кого-то — жесточайшим разочарованием.

Многие тогда, можно сказать, изменили Виктору Ющенко с Юлией Тимошенко. Потому что настоящей звездой Майдана буквально через несколько часов после его начала стала именно она. Интересная, в полном соответствии с киевскими представлениями о прекрасном наряженная женщина с голосом и интонациями воспитательницы детского сада требовала не идти на компромиссы с действующей властью, а штурмовать администрацию президента, чтобы в прямом смысле слова выкинуть оттуда «бандитов и предателей».

Репутацию пламенного трибуна приобрел на Майдане и Юрий Луценко. Неудачником оказался нынешний президент Украины Петр Порошенко. Один из спонсоров «оранжевой революции» проиграл Юлии Тимошенко как в публичной, так и в подковерной борьбе за пост премьер-министра.

Народ на Майдан все прибывал — на третий день на площади стало вообще не протолкнуться. В ресторанах вокруг площади закончились все горячительные напитки (на самой площади выпивать было запрещено во избежание провокаций), а таксисты брали за проезд с площади Независимости куда бы то ни было в три, а то и в пять раз больше, чем обычно. Ходили слухи и о вызванных в Киев властями донецких шахтерах, которые должны были прийти на Майдан буквально с кайлами и отбойными молотками и избить всех (!) мирных протестующих. То и дело в интернете и теленовостях появлялись сообщения о том, что где-то в метро или возле вокзала видели этих страшных убийц. Но до Майдана они так и не добрались. Действительно, в Киев приехало некоторое количество жителей юго-востока Украины, которых власти доставили для контракций протеста, но ни их лагерь в Мариинском парке, ни сама акция на увлеченных своей гражданской деятельностью киевлян не произвели никакого впечатления.

Но постепенно жизнь на Крещатике наладилась и перестала восприниматься как что-то необыкновенное: поставили палатки, биотуалеты, в рестораны в округе подвезли новое спиртное, дискотекой продолжали руководить со сцены, а основные события переместились во властные кабинеты, в город Северодонецк и в Верховный суд Украины.

Пока европейские эмиссары президент Литвы Валдас Адакус и экс-президент Польши Лех Валенса пытались привести непримиримые стороны конфликта — Виктора Ющенко и Леонида Кучму (Виктор Янукович куда-то делся) — к какому-то консенсусу относительно дальнейшей судьбы результатов народного волеизъявления, 28 ноября в городе Северодонецке начался съезд депутатов всех уровней. Они объявили своим президентом Виктора Януковича и потребовали автономии, а радикально настроенные делегаты и отделения от Украины, помощи Владимира Путина и т. д. На съезде даже выступил тогдашний мэр Москвы Юрий Лужков, пообещавший «сепаратистам» всяческую поддержку.

Съезд этот транслировался в прямом эфире телеканала «Украина», принадлежавшем миллиардеру, главному спонсору кампании Виктора Януковича Ринату Ахметову. Оппозиционно настроенная публика не особенно следила за реальным смыслом происходившего в Северодонецке, гораздо больше ее потрясло и порадовало выступление жены кандидата в президенты Виктора Януковича Людмилы. Не по киевской моде одетая немолодая женщина, эмоционально рассказывая своим единомышленникам об ужасах, творящихся, по ее мнению, на киевском Майдане, в частности, упомянула, что там раздают «наколотые апельсины». Это высказывание, много раз повторенное затем в эфире оппозиционного «5 канала», так потрясло воображение киевских остроумцев, что в ответ на любую критику происходившего на Майдане следовал ответ: ну да, там же наколотые апельсины, ха-ха-ха. Спустя десять лет многие из этих остроумцев с той же детской радостью назовут себя «жидобандеровцами».

Тем не менее события в Северодонецке имели не только развлекательный характер. Заявлений об автономизации, а то и отделении ряда областей от страны, сделанных руководителями крупнейших областей Украины — мэром Харькова Евгением Кушнаревым, главой Донецкого облсовета Борисом Колесниковым и другими, — хватило для того, чтобы напугать и европейских эмиссаров, и Виктора Ющенко, требовавшего немедленного признания его победы на выборах, и Леонида Кучму. Нужно было договариваться.

За несколько дней, прошедших с момента выборов до съезда в Северодонецке, Виктор Ющенко успел принять в Верховной раде присягу — в присутствии своих сторонников зачитать над антикварной Библией текст, который обычно президенты Украины читают на инаугурации. По-хорошему за такой цирк — это выступление Ющенко не понравилось многим его сторонникам — его следовало как-то наказать, но, с одной стороны, он был депутатом Верховной рады, то есть лицом неприкосновенным, с другой — тысячи людей на Майдане готовы были идти защищать «народного президента» до последней капли крови.

И что со всей этой ситуацией делать, было совершенно непонятно. Не мог же карнавал на Майдане продолжаться вечно, а Леонид Кучма пожизненно занимать пост президента Украины. При этом выхода, соответствующего украинской Конституции и одновременно удовлетворяющего все стороны конфликта, не было. В случае признания выборов недействительными с гонки снимались бы оба кандидата — и провластный Янукович, и всенародно любимый Ющенко, а выборы нужно было бы проводить заново, уже с другими кандидатами. Понятно, что ни власть, ни оппозиция идти на такой вариант не хотели. То есть, может быть, в каких-то тайных политтехнологических лабораториях Леонида Кучмы он и разрабатывался, но сотни тысяч сторонников Виктора Ющенко на Майданах страны и стоявшие за Виктором Януковичем участники съезда в Северодонецке очень сильно усложняли его воплощение в жизнь.

Выход был найден — Верховный суд Украины постановил отменить результаты второго тура выборов президента и провести третий тур. И хотя это было прямым нарушением Конституции Украины, привнесение в противостояние Ющенко и Януковича элемента соревновательности позволяло удовлетворить обе стороны.

Надо сказать, что сам процесс по обжалованию Виктором Ющенко результатов второго тура выборов представлял собой отдельное шоу. В прямом эфире его транслировали практически все телеканалы и радиостанции страны. Лучшие юристы как со стороны Ющенко, так и со стороны Януковича доказывали правоту каждого из кандидатов. При этом формально доказать фальсификации не удавалось никак — такого количества и содержания документов не могло существовать в принципе. И тогда юристы Ющенко придумали для публики воистину гениальный ход: ссылаясь на какое-то из положений украинского права о событиях, не требующих доказательств, поскольку они и так известны всем (вроде стихийного бедствия), адвокаты объявили фальсификации на президентских выборах-2004 событием такого же масштаба, порядка и известности населению.

Верховный суд согласился с их позицией и назначил на 26 декабря 2004 года третий тур выборов, в котором должны были участвовать Виктор Ющенко и Виктор Янукович.

Дальше все уже было совсем не интересно. Карнавал на Майдане, превратившемся к тому времени в совсем уж страшную помойку с палаточным городком, населенным бомжами и наркоманами, продолжался. Работавшие на кандидата Януковича журналисты и деятели культуры либо выступили с публичным покаянием, либо уехали за границу пережидать трудные времена. Было ясно, что Януковича сливают. Тем более что сам он обратился к нации с предвыборным заявлением, в котором сообщил, что его предали, и предложил избирателям страны вместе с ним бороться с режимом Леонида Кучмы. Это выглядело уже настолько глупо, что от Януковича отвернулись даже многие его сторонники. 26 декабря 2004 года Виктор Ющенко выиграл у Виктора Януковича выборы с разгромным счетом: 51,9 % против 44,2 %. «Так вот какой была реальная поддержка Януковича без фальсификаций», — заявили украинские аналитики. И бог весть так оно на самом деле было или нет. Через полтора года Янукович триумфально вернется во власть, через пять лет станет президентом страны, еще через четыре года будет свергнут в результате массовых беспорядков, а его свержение вовлечет Украину в гражданскую войну. Видимо, никто никогда так и не узнает, до какой степени народ поддерживал или ненавидел Виктора Януковича, а до какой он и правда был вечной жертвой подлых интриг.

* * *

Победу Виктора Ющенко на выборах, пришедшуюся как раз под Новый год, отмечали бурно и радостно. На Майдане был концерт, на «5 канале» Петра Порошенко — в прямом эфире транслировалась вечеринка, в которой принимали участие все звезды Майдана, включая новоизбранного президента. В эти дни весь мир скорбел вместе со странами, пострадавшими от чудовищного цунами в Юго-Восточной Азии. И хотя в числе погибших и пострадавших там было немало граждан Украины, в победно-новогодней эйфории на президентской вечеринке о них никто не вспоминал.

Впрочем, Виктор Ющенко в первые дни после своего избрания начал демонстрировать некоторые странности в поведении и высказываниях. Буквально на следующий день после голосования либеральный демократический кандидат сообщил журналистам, что главное для него — это семейные, христианские и исконно украинские ценности и на посту президента он будет делать все, чтобы их отстаивать и всячески укреплять. «Ничего себе, либерал», — удивились журналисты, но как-то не придали этому значения.

Затем, празднуя победу на сцене Майдана, Ющенко обратился к народу со следующим заявлением: «Мы, украинцы, — уникальная нация. Наша письменность появилась пять тысяч лет назад…»

Какую письменность он имел в виду, так и осталось загадкой.

Инаугурация Виктора Ющенко не обошлась без скандалов, но о ней много написано, и, в общем-то, ничего сверхъестественного там не происходило, кроме того, что президенту не удалось с первой попытки выпустить голубей, — они разлетелись раньше времени — а журналисты опубликовали меню банкета, посвященного этому торжественному событию, и констатировали: такой роскоши при Кучме не было.

Вообще жалоба «такого при Кучме не было» будет возникать в СМИ и у простых граждан всю первую половину президентского срока Ющенко. Дальше поток удивления просто иссякнет, потому что сравнивать Ющенко будут не с предшественником, а с его сначала соратницей, и затем буквально с первых дней президентства непримиримым врагом Юлией Тимошенко.

Война Тимошенко и Ющенко началась, можно сказать, в последние дни Майдана. Выяснилось, что накануне выборов Ющенко и Тимошенко подписали секретное соглашение о том, что Юлия Тимошенко не баллотируется в президенты и поддерживает Ющенко, а за это в случае его победы получает пост премьер-министра. У Ющенко были на эту должность свои планы — наиболее вероятным кандидатом в премьеры считался кум Виктора Андреевича Петр Порошенко — так что от выполнения договоренностей с Тимошенко он всячески пытался уклониться. Да и вообще хотел привести в правительство свою команду, а не делиться министерскими постами с политическими силами (БЮТ и Соцпартия), поддержавшими его на выборах.

Но делать было нечего: секретные соглашения были опубликованы, Юлия Тимошенко после Майдана пользовалась колоссальной народной поддержкой, и Ющенко пришлось создавать коалиционное правительство за год до того, как политреформа, и так заметно ограничивающая его полномочия, вступила в силу.

Юлия Тимошенко стала премьер-министром, член Соцпартии, «полевой командир» Майдана Юрий Луценко возглавил Министерство внутренних дел, а верный соратник Тимошенко Александр Турчинов стал главой МВД. Куму Ющенко Петру Порошенко пришлось удовлетвориться постом секретаря Совета национальной безопасности и обороны — должности скорее церемониальной, чем на что-то влияющей. Первое «оранжевое» правительство вообще было очень разнообразным по составу и постоянно оказывалось замешанным в каких-то скандалах. Например, буквально через несколько недель после начала его работы выяснилось, что министр юстиции Роман Зварыч, репатриировавшийся из США после обретения Украиной независимости, не имеет высшего образования. Юрий Луценко вызывал олигархов и политиков времен Кучмы на допросы в прямом эфире телеканалов. Александр Турчинов писал и издавал книги, наполненные мрачными садистскими описаниями пыток бизнесменов и схемами «отжатия» у них бизнеса. Предполагалось, что таким образом Турчинов рассказывает о суровом кучмовском времени, но некоторые подробности повествования заставляли думать, что с практикой пыток и «отжатий» Александр Валентинович знаком не понаслышке и вовсе не в роли жертвы. Министр образования Иван Вакарчук первым же указом запретил читать в вузах лекции на русском языке, а назначенный главой «Нафтогаза Украины» Валерий Ивченко потребовал себе переводчика на переговорах с партнерами из Газпрома, поскольку категорически не хотел говорить с ними по-русски.

Кроме того, было совершенно непонятно, кто и как будет выполнять ющенковскую предвыборную программу «10 шагов навстречу людям», ведь у новоназначенного премьера Юлии Тимошенко была своя программа, направленная на «гармонизацию» всех отношений в экономике и обществе. Как именно Тимошенко собиралась это делать, так и осталось неизвестным, потому что ее первое правительство просуществовало всего семь месяцев, а затем было разогнано президентом.

Каждое украинское правительство после «оранжевой революции» начинает свою работу с обвинения предшественников во всех смертных грехах: чудовищных внешних заимствованиях, неправильном курсе доллара, падении ВВП, разрушении хозяйства, снижении уровня жизни и т. д. Намекая тем самым, что обещанных реформ и улучшения качества жизни населению придется подождать, — нам бы спасти страну от катастрофы. За те несколько месяцев, что «страну спасают», происходят очередные выборы, громкие отставки или даже Майданы, бывает, и просто переформатирование министерств и ведомств (этим развлекался Янукович во время своего президентства), так что реформы не проводятся никогда. До них просто не доходят руки. Начала с этого и Тимошенко. Собственно, она и была основоположницей этого жанра.

Между тем уже в первом полугодии 2005 года население стало ощущать на себе результаты «оранжевой революции». Во-первых, все — абсолютно все, от хлеба и памперсов до автомобилей и квартир, — ощутимо подорожало. И несмотря на повышение пенсий и зарплат бюджетникам, на качестве их жизни это отразилось разве что в худшую сторону.

Во-вторых, Юлия Тимошенко административными методами повысила курс гривны с 5,35 гривны за доллар до 4,7 гривны за доллар, чем обесценила накопления граждан, — а деньги тогда предпочитали держать именно в долларах, да и большая часть зарплат в негосударственном секторе тоже выплачивалась в долларах — сразу на 20–30 процентов.

В-третьих, многие люди потеряли работу: закрывались рекламные и туристические агентства, газеты и продюсерские бюро, галереи, книжные магазины и бары. Словом, все «чистые работы», к финансированию которых имели отношение «донецкие» или просто предприниматели и политики из окружения бывшего президента, прекратили свое существование. Плохо стало и общественным организациям, получавшим западные гранты. Революция победила, сказали им доноры, теперь вы не нуждаетесь в финансировании. Получалось, что от победы «оранжевой революции» пострадали в первую очередь те, кто были ее наиболее преданными адептами.

Разговоры о вступлении в НАТО и Евросоюз затихли, едва начавшись. Выяснилось, что для этого недостаточно выбрать Виктора Ющенко президентом, а нужна сложная кропотливая работа по доведению законодательства и государственного устройства Украины до международных стандартов.

Ожидавшие государственной поддержки деятели культуры тоже были разочарованы: Минкульт интересовали только проекты памяти Голодомора и исследования, посвященные трипольской культуре. Издатели получали госфинансирование только на книги про величие Ющенко и «оранжевую революцию».

Юрий Луценко ликвидировал ГАИ. Вообще. В это трудно поверить, но это действительно так. Гаишники снова появились на улицах только после отставки правительства Тимошенко.

Новые политики практически каждый день оказывались замешаны в скандалах разной степени тяжести. От коррупционных схем при тендерах на госзакупки до неподобающего поведения их детей в киевских ресторанах. Уже весной 2005 года журналист «Украинской правды» Сергей Лещенко опубликовал статью «Сын бога» о роскошной жизни двадцатидвухлетнего сына президента от первого брака Андрея Ющенко. За это Виктор Ющенко послал его по матери на одной из своих пресс-конференций.

Дочь Тимошенко объявила, что выходит замуж за гражданина Великобритании. Состоявшаяся в августе свадьба Евгении Тимошенко с британским рокером транслировалась в прямом эфире национальных телеканалов.

Перед Пасхой из магазинов и с рынков исчезли мясо и яйца. Премьер-министр попыталась регулировать цены на них, и крестьяне просто отказались сдавать свою продукцию.

При этом открывались все новые и новые рестораны и дорогие магазины, банки изо всех сил зазывали брать кредиты на все — от микроволновок до пары хорошей обуви.

По телевизору шел бесконечный сериал об арестах и освобождениях на поруки участников съезда в Северодонецке. По ночам вдруг стали показывать грузинские художественные сериалы о продажных ментах и маньяках-убийцах.

Замаячила перспектива немыслимого повышения цены на российский газ.

Правительство реприватизировало (попросту отобрало) у предпринимателя, зятя Леонида Кучмы, Виктора Пинчука металлургический комбинат «Криворожсталь».

Появлялись новые печатные издания — «Коммерсантъ-Украина», например, и телепередачи: на Украину переехало закрытое в России ток-шоу Савика Шустера «Свобода слова».

Жизнь на Украине определенно изменилась, но это никого уже не радовало.

Война компроматов между премьером Юлией Тимошенко и секретарем Совбеза Петром Порошенко достигла уже какой-то настолько запредельной точки кипения, что 8 сентября 2005 года Виктор Ющенко отправил в отставку и Юлию Тимошенко, и Петра Порошенко. Украинские эксперты распространяли версию, что в опале Тимошенко оказалась из-за прослушки телефонного разговора с одним из своих соратников, в котором называла Виктора Ющенко «прыщавым». А Петр Порошенко — просто потому, что слишком многого требовал от своего кума.

После этого, чтобы назначить главой правительства лично преданного ему Юрия Еханурова, Виктору Ющенко пришлось искать компромисс с парламентской фракцией Партии регионов. Компромисс между непримиримыми противниками был найден. «Оранжевая революция» кончилась. И даже торжества, посвященные годовщине ее начала, провалились.

* * *

Иногда «оранжевую революцию» называют продолжением кампании гражданского протеста 2000–2001 гг. «Украина без Кучмы». Но несмотря на многочисленные совпадения — как кадровые, так и событийные — так называемая УБК была в большей степени социальным, чем политическим явлением.

«Украина без Кучмы»

Первым Майданом на Украине принято считать выступления студентов в 1990 году. Так называемую революцию на граните — студенческую голодовку на площади Октябрьской революции, будущей площади Независимости (майдан Незалежности). Требования были как характерными для начала девяностых — выборы на многопартийной основе, отставка всех органов власти, национализация имущества Компартии — так и оригинальными: прохождение военной службы для украинских призывников исключительно на территории УССР. Именно тогда на площади появились первые палатки и вообще сформирован общий стиль украинского протеста.

Тем не менее первым Майданом новейшего уже не советского, а украинского времени уместно считать акцию «Украина без Кучмы» (УБК), начавшуюся в декабре 2000 года после обнародования главой Соцпартии Украины Александром Морозом так называемых «пленок Мельниченко» — записей, якобы сделанных майором службы госохраны Николаем Мельниченко в кабинете тогдашнего главы государства Леонида Кучмы. Как следовало из этих записей, Кучма практически отдал приказ расправиться с неугодным ему журналистом Георгием Гонгадзе.

* * *

Одна из самых загадочных, трагических и до сих пор оказывающих влияние на украинскую политику историй началась в сентябре 2000 года с внезапного исчезновения оппозиционного Леониду Кучме журналиста, шеф-редактора сайта «Украинская правда» Георгия Гонгадзе.

По официальной версии, 16 сентября 2000 года он вышел из квартиры — одновременно офиса «Украинской правды» — своей подруги и коллеги Алены Притулы, и больше его никто не видел живым.

Считается, что Георгий Гонгадзе — на Украине его часто называют Гия — спешил домой, в тот день его жена Мирослава потеряла ключи от квартиры и, обнаружив это, немедленно вызвала Гию домой. Однако так и не дождалась.

Многочисленные друзья и коллеги Гонгадзе — а журналистом и вообще человеком он был достаточно известным — забили тревогу. Прокуратура возбудила уголовное дело. Кроме того, стало известно, что еще в июне 2000 года Георгий подал в Генеральную прокуратуру Украины заявление о том, что за ним следят неизвестные ему люди. Однако прокуратура отреагировала на это формально: Гонгадзе сообщили, что будет проведена проверка. Прокуратура тогда выяснила, что номер машины, который указал в своем заявлении Гонгадзе, давно снят с регистрации и, собственно, этим ограничилась.

2 ноября 2000 года в ста километрах от Киева в лесополосе возле города Тараща было обнаружено обезглавленное полуразложившееся тело, в котором по некоторым признакам — барсетка, украшения, осколки от ранения, полученного в ходе грузинско-абхазской войны, — опознали Георгия Гонгадзе. Тем не менее Генпрокуратура Украины признала факт смерти журналиста только через четыре месяца — 27 февраля 2001 года.

28 ноября 2000 года глава Социалистической партии Александр Мороз прямо на заседании Верховной рады обнародовал записи, якобы сделанные майором госохраны Николаем Мельниченко в кабинете президента Украины Леонида Кучмы. Фрагменты записей телефонных разговоров второго президента Украины, посвященные Георгию Гонгадзе, кажется, знают наизусть все украинцы — их не только на протяжении многих лет цитировали СМИ, но и сами граждане с упоением пересказывали их друг другу. Потому что разговоры эти действительно впечатляют. Вот, например, диалог, приписываемый Леониду Кучме и тогдашнему главе его администрации Владимиру Литвину от 3 июля 2000 года:

Кучма: Ты давай мне этого самого по «Украинской правде» и… будем решать, что с ним делать. Он просто оборзел уже.

Литвин: Дело завели.

К.: Ні, мені справа не обов’язкова. «Украинская правда», ну это совсем уже, б***, оборзели. Подонок, б***. Грузин, грузин, блин. Депортировать його, бл***, в Грузію і викинуть там на х***. Отвезти єго в Грузію і кинуть там, чеченцы надо, чтоб украли его.

Или вот разговор Кучмы и тогдашнего главы МВД Юрия Кравченко от 10 июля 2000 года:

Кучма: Значит, вивезти його, роздягнуть, б***, без штанів оставить, хай сидить…

Кравченко: Ми обстановочку вивчаєм: де він ходить, як ходить. Там у нас на зв’язку сидить. Ось трошки, трошки треба вивчити, ми зробимою. В мене зараз команда боєвая, орли такіє, все, що хочеш зроблять. (Мы изучаем обстановочку, где он ходит, как ходит. Там у нас на связи сидит. Еще чуть-чуть нужно изучить, и мы сделаем. У меня сейчас команда боевая, орлы такие, что все, что хочешь, сделаю.)

Обнародование «пленок Мельниченко» вызвало на Украине массовые протесты.

Об исчезновении и убийстве Георгия Гонгадзе написано очень много, прошло множество судебных заседаний, осуждены организатор и исполнители убийства. Тем не менее ясности в том, что произошло с журналистом в ночь с 16 на 17 сентября 2000 года, нет до сих пор. Более того, так называемое «таращанское тело» до сих пор не похоронено. Разрешения на это до самой своей смерти в ноябре 2013 года не давала мать Георгия Леся Гонгадзе, не признававшая в обезглавленном теле своего сына, несмотря на несколько генетических экспертиз, подтвердивших принадлежность «таращанского тела» погибшему журналисту.

Впрочем, «пани Леся», как принято было называть ее в украинских СМИ, в принципе отличалась некоторыми странностями. Спустя несколько лет после исчезновения Георгия она заявила ряду СМИ, что получила от сына письмо. Он, мол, находится в одной из психиатрических больниц Днепропетровска, впрочем, никто тогда не потрудился как-либо изучить эту информацию — ни озаботиться эмоциональным и психическим состоянием убитой горем матери, ни выяснить, получала ли она подобное письмо, и если получала, то кто и зачем мог бы так жестоко поиздеваться.

Незадолго до этого в интервью одному из украинских изданий госпожа Гонгадзе сделала также сенсационное в контексте исчезновения и убийства Георгия признание о том, что у погибшего журналиста, оказывается, был брат-близнец, похищенный еще в роддоме: «Я прекрасно помню момент, когда они родились и как плакали на руках у медсестры. Роды были очень тяжелыми, и когда я пришла в себя после наркоза, то увидела на запястье только одну бирку. В медицинскую карту также вписали только одного ребенка. Мужу сначала сказали про рождение двойни, а потом, что один из них умер. Никаких документов ни про рождение, ни про смерть моего второго ребенка в деле не было. Я требовала, чтобы мне его вернули или показали тело, но ничего не добилась. Главврач просто выгнала меня из больницы… А через год ее осудили. Статья в газете про этот процесс так и называлась «Волки в белых халатах». Но ребенка мне так и не вернули. Спустя три года новый главврач показал мне документы о том, что ребенок умер. Но тогда, в 1968-м, никаких записей в документах родильного дома не было».

Отметим, что согласно официальной биографии Георгий Гонгадзе родился в 1969 году. А историю про близнецов Леся Гонгадзе рассказывала в качестве аргумента в пользу того, почему, несмотря на результат ДНК-экспертиз — немецкой и украинской, подтвердивших принадлежность «таращанского тела» Георгию Гонгадзе, она так и не признала в нем своего сына и не разрешала похоронить. Леся Гонгадзе умерла в ноябре 2013 года, но «таращанское тело» все еще находится в морге бюро судмедэкспертизы Киева.

Украинские СМИ с большой охотой давали Лесе Гонгадзе высказаться, но дальше никаких расследований на основании ее слов не делали. Встречалась госпожа Гонгадзе и с тремя украинскими президентами — Леонидом Кучмой, Виктором Ющенко и Виктором Януковичем. Накануне встречи с последним в июле 2010 года мать журналиста заявила «Украинской правде», что у нее «есть свои выводы и свои секреты с Генпрокуратурой, которые она не может разглашать», но готова поговорить об этом с президентом и надеется, что президент прислушается к ее предложениям.

Впрочем, подробности встречи с Януковичем Леся Гонгадзе журналистам сообщать отказалась. Но поскольку в официальной информации о ходе расследования дела Гонгадзе ничего не изменилось, можно предположить, что встреча «пани Леси» с очередным президентом имела сугубо ритуальный характер.

Леся Гонгадзе изрядно мешала сотворению мифа о своем сыне: отказывалась признать его погибшим и похоронить, выступала против установки ему памятника в Киеве — в результате изначально задуманный как памятник Георгию Гонгадзе киевский монумент превратился в абстрактный «памятник погибшим журналистам», не ходила на ежегодные траурные мероприятия, которые устраивали украинские журналисты прямо на площади Независимости.

Вообще Георгия Гонгадзе вполне можно считать самым известным журналистом Украины, иконой украинской журналистики. К его памяти принято апеллировать в публичных профессиональных спорах. Приписывать ему радость от каких-то происходящих в стране событий и возмущение другими. Кроме того, чисто биографически получилось так, что Георгий Гонгадзе олицетворяет братство украинского и грузинского народов.

В 2000 году провластные политологи даже называли убийство Георгия Гонгадзе тщательно спланированной провокацией против Леонида Кучмы. Версии того, кто именно ее спланировал, различались в зависимости от личного вкуса аналитика — называли и русских, и американцев, и враждебных президенту Кучме местных авторитетных предпринимателей и политиков. Очень уж подходил искренний, по воспоминаниям знакомых, не очень разборчивый в политических связях, жизне— и женолюбивый, граждански активный и оппозиционный любой власти Гия на роль жертвы.

Судьба Георгия Гонгадзе до того, как президент Леонид Кучма в «записях Мельниченко» назвал его «подонком высшей меры», складывалась ярко и довольно нестандартно. Он родился в Тбилиси в семье грузинского режиссера и диссидента Руслана Гонгадзе и украинки Леси. Когда Георгию исполнилось три года, его родители развелись. Но жить Леся Гонгадзе и ее сын остались в Грузии, а во Львов переехали только в конце 1980-х — начале 1990-х.

Георгий поступил на филологический факультет Тбилисского университета. Оттуда в 1987 году ушел в армию. Служил в Афганистане. А после армии перевелся на факультет иностарнных языков Львовского государственного университета имени Ивана Франко. В то время студенческое движение на Украине было очень мощным и влиятельным. Гонгадзе со всем возможным пылом включился в него и стал одним из наиболее заметных студенческих активистов. Именно участники этого движения сформировали журналистские и культурные элиты независимой Украины.

Однако в 1991 году во время мятежа против президента Звиада Гамсахурдии, который преследовал отца Георгия, вернулся в Грузию и присоединился к повстанцам. После свержения Гамсахурдии Гонгадзе оказался на Украине и серьезно занялся журналистикой и кинодокументалистикой. Его поездка на войну Грузии и Абхазии в 1993 году закончилась тяжелым ранением: собственно, шрамы и осколки были в числе главных примет, позволивших заявить, что обезглавленное «таращанское тело» — Георгий Гонгадзе.

Во Львове Георгий женился на студентке юридического факультета ЛНУ Мирославе Петришин — после его исчезновения она получит политическое убежище в США и станет сотрудницей радиостанции «Голос Америки».

Молодожены переехали в Киев, у них родились дочки-близнецы, Георгий начал делать журналистскую карьеру. Он работал на радио, телеканалах, в пресс-службе главы популярной в то время Прогрессивно-Социалистической партии Натальи Витренко. Однако подолгу нигде не задерживался. То ли из-за оппозиционности власти, то ли просто вследствие независимого характера.

В 2000-м вместе с заслуженным журналистом Украины Оленой Притулой он основал интернет-издание «Украинская правда», где начал публиковать разнообразные расследования про коррупцию во власти. Считается, что именно эти статьи имел в виду Леонид Кучма, когда называл Георгия Гонгадзе «подонком высшей меры». Однако поскольку подтвердить или опровергнуть подлинность «пленок Мельниченко», оказалось невозможно, то попытки привлечь Леонида Кучму и главу его администрации Владимира Литвина к уголовной ответственности успехом не увенчались. Дело, возбужденное против Леонида Кучмы в 2001-м, стоило судье Апелляционного суда Киева Юрию Василенко карьеры. В марте 2011 года дело против Леонида Кучмы возбудил считавшийся в тот момент всесильным заместитель генпрокурора Ренат Кузмин. Но зять второго президента Украины, миллиардер Виктор Пинчук, нанял американских юристов, которые быстро разъяснили украинскому суду, что «пленки Мельниченко» получены незаконным способом и не могут считаться доказательством. Не прислушался суд и к осужденному за организацию и, собственно, убийство журналиста отставного генерала МВД Алексея Пукача, который назвал заказчиками преступления Леонида Кучму, главу его администрации Владимира Литвина и тогдашнего министра внутренних дел Юрия Кравченко. Якобы именно они приказали генералу Пукачу и его подчиненным выкрасть и убить Георгия Гонгадзе.

Экс-глава МВД Юрий Кравченко был найден мертвым у себя на даче в марте 2005 года с двумя пулевыми ранениями в голову — только что избранный президентом Виктор Ющенко публично поклялся, что найдет убийц Георгия Гонгадзе, так что назначенные им новый глава МВД Юрий Луценко и глава СБУ Александр Турчинов искали убийц журналиста более чем активно. Да и вообще вдохновленные лозунгом «Бандитам — тюрьмы» старались привязать кучмовских чиновников, предпринимателей и всех, кто был связан с властью, к любым преступлениям. Эксперты назвали смерть Юрия Кравченко суицидом — вроде бы возле трупа даже была обнаружена предсмертная записка, а украинцы еще долго недоумевали и иронизировали по поводу самоубийства двумя выстрелами в голову.

Существует и, так сказать, народная версия убийства Георгия Гонгадзе, которая объясняет, почему глава крупнейшего европейского государства неожиданно приказал похитить и убить яркого, но ничем, в общем-то, не угрожавшего ему журналиста. Якобы глава администрации Кучмы Владимир Литвин приревновал его к коллеге, главному редактору «Украинской правды» Алене Притуле, и стал настраивать против него Кучму, рассказывая ему о том, что публикации Гонгадзе действительно угрожают президентской власти, а потом ловко использовал раздражение президента, который отдал Кравченко приказ использовать своих «орлов». Насколько все это имеет под собой основания, видимо, не узнает никто и никогда. Бессменный — с 2002 года — депутат, а дважды и глава Верховной рады Владимир Литвин имеет не только репутацию хорошего семьянина, но и депутатскую неприкосновенность. Алена Притула тоже никогда не давала интервью по этому поводу. О личной жизни на Украине принято рассказывать или хорошее, или вообще ничего. И спрашивать тоже. Так что никто из журналистов никогда даже не пытался расследовать «дело Гонгадзе» под этим углом.

Вероятность того, что реальные заказчики убийства Георгия Гонгадзе когда-нибудь будут найдены и наказаны, стремится к нулю. Несмотря на это, именно оно стало катализатором гражданских протестов 2000–2001 гг., а равно и всех последующих. Фактически оно спровоцировало создание того, что на Украине принято называть гражданским обществом.

* * *

Акцию «Украина без Кучмы» организовали правозащитник Владимир Чемерис и пресс-секретарь главы Социалистической партии Юрий Луценко, ставший впоследствии звездой украинской политики первой величины, к которым присоединились члены организации УНА-УНСО и Соцпартии, а также многие простые граждане. Как часто бывает в Киеве, решение «выйти на площадь» было принято импульсивно: как и в ноябре 2013-го, благородные революционеры не успели ни сформулировать своих требований, ни разработать программу действий на случай победы. Победой им представлялась отставка президента Леонида Кучмы, впрочем, кого бы они хотели видеть на его месте, они тоже не знали. Наиболее вменяемым был ответ «президентская республика Украине вообще не нужна».

И все же решить главную для любой украинской революции задачу: поставить палатки на майдане Незалежности, собрать народ (в том числе из разных городов и областей Украины) и вообще заявить о своем протесте — революционерам удалось.

Во время «Украины без Кучмы» было много действительно красивых и ярких моментов. Многотысячные толпы со свечами в память о Георгии Гонгадзе, сожжение чучела Кучмы (кажется, жгли его даже не один раз), пламенные речи и призывы. И даже возбуждение судьей Киевского апелляционного суда Юрием Василенко уголовного дела против Леонида Кучмы.

Завершилась «Украина без Кучмы» 9 марта 2001 года жесточайшим избиением демонстрантов возле администрации президента. Многие (около двадцати человек) из протестовавших — в основном члены УНА-УНСО — получили реальные тюремные сроки. И что характерно, не реабилитированы до сих пор. Ни демократический президент Виктор Ющенко, ни нынешние власти Украины так и не удосужились этого сделать. Организаторы акции не пострадали. Впрочем, один из активных участников протеста, лидер УНА-УНСО Андрей Шкиль, посидев несколько месяцев в тюрьме, отправился оттуда прямо в Верховную раду по списку Блока Юлии Тимошенко. Надо отметить, что процесс по делу 9 марта проходил со множеством нарушений и воспринимался украинской общественностью как очередное преступление режима.

УБК интересна не только как история, собственно, протеста, закончившегося трагически, хотя в целом и не бессмысленно, но и попытками различных политических сил приватизировать сам бренд УБК. Приписать его организаторам и участникам совсем не те мотивы, которые у них были.

Правозащитник Владимир Чемерис, например, утверждает, что на улицу людей вывели не только возмущение убийством Гонгадзе и недовольство политикой Леонида Кучмы, но и сугубо социальные причины: бедность, бесперспективность жизни, непонятный завтрашний день.

Многие годы в украинском обществе усиленно насаждалось мнение, что «Украина без Кучмы» была создана ради поддержки Юлии Тимошенко, как раз зимой 2000–2001-го выгнанной с поста вице-премьера по ТЭК и отправленной в Лукьяновскую тюрьму. Тогда в первый раз она сидела по делу о махинациях в корпорации «Единые энергетические системы Украины». Однако это совершенно не так: на момент начала УБК у Тимошенко еще все было в относительном порядке. Разве что в Лукьяновской тюрьме по тому же делу уже находился ее муж Александр Тимошенко. 14 февраля 2001 года, когда на Лукьяновке была и сама Юлия Владимировна, я услышала по модному тогда оппозиционному радио «Континент» такую фразу, что даже не поняла, заплакать нужно или засмеяться. «Сегодня день всех влюбленных, — со слезой в голосе говорила ведущая. — Но в Лукьяновской тюрьме вальсов не танцуют, а вы все знаете, кому в нашей стране сегодня больше всех нужны любовь и поддержка».

Особенно большой народной поддержки у Юлии Тимошенко тогда не было, но ее начали усиленно насаждать. В том числе и со сцены тогдашнего майдана. Разумеется, успехами УБК в публичном пространстве не преминули воспользоваться соратники Юлии Тимошенко. На Украине достаточно популярна следующая версия развития событий 9 марта 2001 года: ближайший соратник Тимошенко Александр Турчинов (Пастор) договорился с лидерами УНА-УНСО и администрацией президента об организации 9 марта массовых беспорядков, которые должны были быть жестоко подавлены, как подавлена и сама акция «Украина без Кучмы». Взамен Юлию Тимошенко должны были освободить из тюрьмы и не то чтобы снять с нее обвинения, но позволить ей баллотироваться на выборах в Верховную раду. Так в результате и получилось.

После жестокого разгона и арестов активистов в марте 2001 года майдан Незалежности в Киеве закрыли на длительную реконструкцию. Через пару лет там построили огромный подземный торговый центр «Глобус».

В 2011 году один из совладельцев и инвесторов строительства «Глобуса» предприниматель Гарик Корогодский признался журналистам, что киевские власти начали реконструкцию центральной площади именно для того, чтобы убрать оттуда палатки УБК.

«На это место был проведен тендер городской администрацией, мы в нем участвовали. Вопрос в том, что это место сначала получили палатки “Украина без Кучмы”, а потом нужно было занять его чем-то более общественно полезным, чтобы можно было красиво снести палатки. Сначала выкопали яму, потом придумали, что в этой яме сделать, а потом провели тендер», — рассказал бизнесмен журналистам.

Поражение УБК на какое-то время вызвало в украинском обществе жуткую депрессию: казалось, что ничего в стране изменить уже нельзя. Тем не менее механизм ожидания перемен и протестов был запущен: с одной стороны, сплотились многие недовольные существующим ходом жизни группы населения, с другой — испугавшийся международной изоляции президент Кучма начал потихоньку впускать на Украину западные фонды и перестал так уж активно давить общественные организации и СМИ.

Именно между поражением УБК и победой «оранжевой революции» 2004 года возникли СМИ с претензией на демократичность: общественно-политический журнал «Корреспондент» и англоязычная газета Кyiv Post американца Джеда Сандена, многочисленные глянцевые издания. На телевидении, даже проправительственном, появились разнообразные дебаты. Основанная Георгием Гонгадзе «Украинская правда» стала главным оппозиционным СМИ в стране. Журналисты начали объединяться в профессиональные организации.

Более того, парламентские выборы 2002 года прошли относительно свободно. По партийным спискам их выиграли оппозиционные силы. И хотя смешанная система голосования не позволила оппозиции составить в Раде большинство, тем не менее украинский парламент превратился в не абы какое место для дискуссий. Занятно, впрочем, что главой Верховной рады стал один из главных фигурантов «дела Гонгадзе» Владимир Литвин, занимавший на момент убийства журналиста должность главы администрации президента.

Но главным успехом УБК все же следует считать то, что акция как будто разбудила граждан Украины — многие из них отвлеклись от борьбы за выживание, перестали связывать свои надежды на лучшую жизнь с властями и начали резко критически относиться к президенту Кучме и его окружению. К 2004 году это недовольство достигло высшего, хотя и несколько иррационального предела: никто уже не хотел разбираться, чем именно плох кандидат от власти Виктор Янукович и чем так уж хорош оппозиционный кандидат Виктор Ющенко.

Украинские политики любят говорить, что массовые акции в поддержку Виктора Ющенко осенью 2004 года стали прямым следствием «Украины без Кучмы», но это совсем не так. Дело в том, что зимой 2000–2001 Виктор Ющенко был премьер-министром Украины и вернейшим сторонником Леонида Кучмы, публично заявлявшего что-то вроде того, что Ющенко ему не просто преемник, а почти как сын родной. Более того, Ющенко являлся категорическим противником УБК, он даже подписал — вместе с президентом Кучмой и главой Верховной рады Иваном Плющом — так называемое письмо трех, в котором организаторы и участники УБК прямо назывались «фашистами».

До сих пор любую акцию протеста на Украине принято сравнивать с УБК — как по яркости исполнения, так и по последствиям. Участников Майдана 2013–2014 часто пугали судьбой активистов УБК, но действительность оказалась куда жестче и страшнее.

Кроме того, УБК зажгла много ярких политических и журналистских звезд.

Четвертая власть

Можно смело утверждать, что настоящая искренняя мечта практически каждого украинского журналиста — стать профессиональным политиком. То есть зарабатывать кучу денег, привилегий и обустраивать страну по своему разумению. А пока каждому конкретному журналисту не удалось перейти из СМИ в реальный сектор, он пытается влиять на судьбы страны — от расследований коррупции до разборок с родным ЖЭКом по поводу отсутствия горячей воды. Поэтому украинские журналисты всегда были активнейшими участниками, а то и устроителями всех украинских майданов, после которых наиболее успешные и ушлые из них становились не только депутатами, но и чиновниками разного уровня.

Журналист на Украине — это человек, стремящийся к богатству и роскоши во всех ее проявлениях. Попытки объяснить, что в Европе на заработки рядового журналиста квартиру, например, не купить никогда, заканчиваются провалом и обвинениями в рабском кацапском понимании мира. Украинские журналисты свято верят в создаваемые ими миры: сотрудницы глянцевых журналов отказывают себе во всем, чтобы купить сумку «Bottega Veneta» или взять в многолетний кредит «ягуар», сотрудники политических изданий не отличают фактов от комментариев, а экономические журналисты, в быту исповедующие стратегию «у меня все свое с огорода», не способны своими словами пересказать комментарий эксперта, просто потому, что вообще не понимают, о чем и что именно он говорит. А журналисты, реализующие свои способности в области культуры, как правило, или узнают об описываемом ими феномене — писателе, художнике, пьесе — ровно в тот момент, когда редактор дает им задание об этом написать, или так глубоко интегрированы в местную творческую жизнь, что просто не в состоянии отделить свое восприятие неприятного собутыльника или многолетней подружки оттого, что они, собственно, произвели. О заграничном и российском пишут с куда большим удовольствием, чем о родном: тут принято проявлять остроумие, то есть обгаживать по полной, впрочем, без малейшей аргументации, морду-то никто не набьет. Отрицательная рецензия почему-то считалась следованием «московской» моде. Когда я работала в «Коммерсантъ-Украина», колоссальной проблемой была смерть какого-нибудь местного культурного или общественного деятеля: написать о них что-то толковое не мог никто из сотрудников редакции, просто потому, что они имели крайне слабое представление о культурной жизни своей страны. Тексты про живых деятелей в украинских редакциях почти всегда списываются с полуграмотных пресс-релизов, обычно начинающихся словами «В Европе и США этот художник / музыкант / поэт известен гораздо больше, чем у нас».

Лучше всего украинским журналистам удаются многословные истории из жизни простых людей, по воле обстоятельств попавших в трудные жизненные ситуации, причем с одинаковым пафосом и практическими одними и теми же словами пишется и о доярке, на которую напала стая волков, и о пострадавшем от милицейского произвола безработном, и о безуспешно пытающейся забеременеть женщине.

Свобода слова на Украине долгое время была устроена так, что писать в интернет-СМИ можно было кому угодно и о чем угодно. По закону сайты не считаются средствами массовой информации, поэтому публиковать на них можно любую ахинею — от собственного плана обустроить Украину до подробностей частной жизни наугад взятого постороннего человека — и ничего за это не будет. Даже давать опровержение необязательно. Много лет вопрос принятия закона о СМИ волновал ту или иную правящую партию — читать фантастические или даже реальные разоблачения о себе и своих действительно неприятно, но власть на Украине меняется быстро, и инициировавшие вчера принятие подобного закона уже завтра становились его категорическими противниками как нарушающего фундаментальные свободы, а на самом деле просто мешающего им обливать грязью пришедших к власти конкурентов.

Например, завести блог на одном из самых популярных в стране ресурсов korrespondent.net мог любой гражданин вне зависимости от своего социального статуса, образования и политических предпочтений. На «Украинской правде» завести свою страницу было сложнее: для этого нужно было все-таки быть журналистом, гражданским активистом, политиком или предпринимателем. Но в любом случае, получив пароль, в своем блоге можно было писать абсолютно все, чего в данный момент захотелось без какой-либо предварительной цензуры. В России, кажется, так можно выступать только на сайте «Эха Москвы». Примечательно, что в самом начале Майдана редакция «Украинской правды» внезапно объявила, что после хакерской атаки на сайте пришлось изменить пароли для входа в блоги, однако новые пароли получили только благонадежные авторы — то есть те, кто однозначно поддерживал Майдан и евроинтеграцию Украины.

В принципе какая бы то ни было свобода слова на Украине закончилась сразу после свержения Виктора Януковича. Уже в конце февраля 2014 года СМИ полностью утратили связь с реальностью и начали производить новости, погрузившие население страны в мир фантазий неизвестно откуда взявшихся украинских военных экспертов, грузинских специалистов по реформам, российской демшизы и прочих столь же авторитетных людей.

Ну а в то время, когда свобода слова еще существовала, украинские журналисты использовали ее для реализации довольно забавных вещей.

«Телекритика»

Уже пятнадцать лет на Украине существует специальное издание (интернет-сайт, а до 2009 года и журнал) и одновременно общественная организация «Телекритика», посвященные проблемам, печалям и радостям представителей журналистского сообщества — «медиаспильноты» по-украински. Это самоопределение, кстати, является предметом насмешек украинских журналистов, тех из них, кто по каким-то причинам не является участником «медиаспильноты» или был изгнан оттуда за неподобающее поведение.

Благородно задуманное, изначально сугубо отраслевое издание, поддерживающее журналистов, борющееся за их трудовые и профессиональные права, сообщающее самые свежие цеховые новости, да и вообще оценивающее работу коллег по «гамбургскому счету», довольно быстро переродилось в помойную яму для сведения счетов с более успешными и высокооплачиваемыми коллегами. Соблазна поработать с «Телекритикой» избежал мало кто из медиаменеджеров и журналистов — идея-то издания сама по себе была привлекательной — но после череды скандалов, а любое такое сотрудничество заканчивалось безобразным скандалом, на «Телекритике» стали находить пристанище исключительно выгнанные из всех относительно приличных мест журналисты. Впрочем, и им удается продержаться там недолго.

При позднем Януковиче, когда слово «Телекритика» стало синонимом ханжества и двойных стандартов абсолютно во всем: от «серых» зарплат собственным сотрудникам до жесточайшего давления собственника (в какой-то момент «Телекритика» вошла в медиахолдинг Игоря Коломойского) и лично шеф-редактора Натальи Лигачевой, в борьбе за новые иностранные гранты — на «серые» зарплаты, которые выплачивались нерегулярно, выплатами действительно не разгуляешься — топ-менеджмент «Телекритики» и ряд одиозных в тот момент украинских журналистов вроде Натальи Соколенко и Сергея Лещенко, создали новое движение «Стоп цензуре» или «Стоп, цензура», или «Стоп-цензура». Как это название писалось на самом деле, не знали даже его участники и основатели.

Основной публичной миссией «Стоп, цензура» стало устройство акций возле резиденции Виктора Януковича «Межигорье», на заседаниях Кабинета министров и, разумеется, на ежегодных пресс-конференциях президента или премьера. А также нападки на внезапно покинувшую движение и ставшую пресс-секретарем президента Украины журналистку Дарку Чепак. Предательства ей простить не могли.

Однако, по слухам, «Стоп, цензура» занималась не только безобидным пиаром, но и более сложными, в общем-то, на грани криминала вещами. Рассказывали, что основатели и наиболее активные участники движения любили посещать руководителей телеканалов и медиахолдингов с требованием пожертвовать им денег на борьбу с цензурой, а если те не соглашались, то угрожали им травлей в дружественной прессе и обращением в международные инстанции с заявлениями о нарушениях прав журналистов и принципов свободы слова и информации.

Самой занятной такой сплетней — уже из 2015 года — кажется, вот эта. В 2012 году лидеры «Стоп, цензуры», ныне народные депутаты от Блока Петра Порошенко, пришли к руководителю «5 канала» (принадлежит нынешнему президенту Украины Петру Порошенко) Юрию Стецю, теперь министр информации Украины, и потребовали у него финансовой поддержки. Стець, по слухам, отказал и чуть ли не пригрозил вызвать милицию. После этого на «Телекритике» появился шквал заметок о том, что паровоз «оранжевой революции» «5 канал» уже совсем не тот, а его собственник Петр Порошенко продался януковичевской банде, да и вообще условия работы и зарплаты на канале далеки от человеческих.

На Майдане, впрочем, былые оппоненты стояли плечом к плечу, а после победы Петра Порошенко на президентских выборах Сергей Лещенко, Мустафа Найем и Наталья Соколенко и вовсе прошли в парламент по списку Блока Петра Порошенко. Однако когда в 2014 году на Украине было создано Министерство информации, а его главой назначен именно Юрий Стець, депутаты, экс-участники «Стоп, цензура», немедленно вспомнили былые обиды и начали травлю Юрия Стеця и его министерства на привычном сайте «Телекритика». Ну и, разумеется, голосовали против его назначения и вообще создания ограничивающего свободу слова министерства. О чем тоже написали пламенные тексты, опубликованные, естественно, на «Телекритике», к тому времени открывшей «Доску позора» («Дошка ганьбы»), где публикуются портреты журналистов, в том числе и иностранных, тем или иным образом выступающих против новых украинских властей и вообще наследия Майдана.

«Джинса»

То есть заказные материалы. Это слово является самым страшным оскорблением для любого журналиста Украины. И вовсе не потому, что он взял у кого-то деньги и написал что-то хорошее, а наоборот, похожую на заказную заметку написал, а денег не взял. Или взял слишком мало. Или денег пообещали, но не заплатили.

Тем не менее в последние пятнадцать лет борьба с «джинсой» в украинском журналистском сообществе происходила на всех уровнях — от собственников и редакторов СМИ до конкурентов и отраслевого издания «Телекритика», которое скрупулезно отслеживает все материалы, имеющие характер заказных. Разумеется, заказными эти видные медиаэксперты считают тексты и сюжеты, не соответствующие собственной текущей политической, экономической или культурной позиции.

Грамотные украинские журналисты деньги за статьи и сюжеты, конечно, берут. Но утверждают, что надо это делать умело, то есть брать только за то, что и так обязательно должно появиться в СМИ, и, понятное дело, с правильными комментариями и оценками.

Впрочем, при общем уровне образования и понимания мира сотрудников украинских СМИ, а также их тесном сотрудничестве с пресс-службами, симпатичными лично политиками, бизнесменами и деятелями культуры «джинсой» в той или иной мере является девяносто процентов материалов. Особенно сделанных по мотивам пресс-туров и прочих мелких журналистских радостей. Года три назад конкурирующие общественно-политические еженедельники «Фокус» и «Корреспондент» отправили своих сотрудников в пресс-тур в Сингапур. По итогам поездки в эту крайне привлекательную для многих украинских политических и экономических мыслителей страну в журналах вышли тексты, совпадающие практически дословно, да еще и проиллюстрированные одинаковыми фотографиями. Шеф-редакторы изданий оправдывали это удивительное совпадение спецификой работы журналистов в пресс-турах. Однако все вокруг понимали, что, залюбовавшись результатами сингапурского «экономического чуда», журналисты просто перепечатали пресс-релиз устроителей поездки и без лишних размышлений сдали его в редакции. Просто замечательная идея отчитаться таким образом за путешествие пришла в голову не одному журналисту, а сразу двум.

В сложных политических ситуациях вроде «избиения» Юлии Тимошенко в Качановской колонии газеты, которые считались связанными с администрацией президента Виктора Януковича, выходили с одинаковыми фотографиями на первой полосе и практически идентичными текстами. Такие вещи, впрочем, объясняли труднодоступностью фотографий и комментариев по сложным темам.

Борьба с мажорами

Важным направлением работы украинского журналистского сообщества стала борьба с роскошным образом жизни чиновников и их детей. Парадоксально, но некоторых отпрысков известных и богатых семей журналисты не просто щадили, но и, наоборот, всячески возвеличивали. Устраивали им фотосессии в глянцевых журналах, в общественно-политических и экономических изданиях рассказывали о том, как благодаря личной (без помощи родителей) предприимчивости этим ребятам удалось в юные годы достичь высот в бизнесе и — иногда — госуправлении. Нельзя сказать, что травля или любовь к мажорам как-то зависела от политических взглядов их родителей. Дочь ненавистного всей стране многократного главы Верховной рады Владимира Литвина, например, принято было хвалить за успехи в бизнесе (Елена Литвин — владелица монобрендового бутика в центре Киева) и светской жизни. Дочку любимицы народа и журналистов Юлии Тимошенко Евгению, наоборот, было принято смешивать с грязью, описывая ее невероятные алкогольно-наркотические похождения, высмеивая неумение внятно говорить ни на одном из языков и смакуя неприятные подробности ее семейной жизни и развода.

Чаще всего, конечно, доставалось детям «донецкого клана». Например, в 2009 году на гибель в автокатастрофе сына народного депутата Анны Герман, соратницы находившегося тогда в оппозиции Виктора Януковича, украинские СМИ отреагировали беспрецедентно жестокими заголовками и рассуждениями о том, сколько еще можно терпеть на наших дорогах мажоров.

Зато когда в 2013 году сын народного депутата главы меджлиса крымско-татарского народа Мустафы Джемилева тридцатитрехлетний Хайсер зачем-то зашел к отцу в кабинет, вскрыл сейф с оружием и застрелил из окна работавшего в саду батрака, украинские газеты вышли с заголовками «Трагедия в семье народного депутата».

Скромная сотрудница одного из небольших новостных сайтов прославилась на всю страну, выложив на своей странице в Фейсбуке видеозапись того, как пьяный сын президента Януковича Виктор (трагически погиб в 2015 году), пошатываясь, возвращается домой и не может открыть дверь собственного подъезда.

Старшего сына президента Януковича Александра СМИ считали уже не мажором, а просто человеком, который подминает под себя весь бизнес на Украине. Журналисты не стесняясь называли его Сашей-Стоматологом и до сих пор приписывают ему самые страшные и невероятные злодеяния вроде расстрела протестующих на Майдане и Институтской в феврале 2014 года и даже организацию и финансирование сопротивления в самопровозглашенных Донецкой и Луганской народных республиках.

Буквально через месяц после инаугурации «народного президента» Виктора Ющенко (февраль 2005 года) началась мощная информационная атака на его старших детей: двадцатиоднолетнего сына Андрея упрекали в не по возрасту роскошном образе жизни и высокой зарплате в консалтинговом агентстве и подозревали даже в том, что он тяжело ранил из пистолета одного из прокуроров Киевской областной прокуратуры. Подстреленный прокурор, правда, оказался не намного старше своего предполагаемого обидчика (двадцать шесть лет) и к тому же происходил из еще с советских времен известной своими достижениями на партийном и юридическом поприщах семьи. Так что делу о разборке юных украинских аристократов хода не дали, несмотря на всю свободу слова и декларированную борьбу с коррупцией.

Дочь президента Ющенко Виталину упрекали в неправильном выборе отца ее старшего ребенка, хотя она даже не была за ним замужем. Мол, и наркоман он, и алкоголик, и вообще расстрелял из автомата окна нескольких кабинетов в здании Комитетов Верховной рады. Впрочем, дело человека по фамилии Гончар, предположительно бывшего гражданского зятя президента Ющенко, также закончилось ничем.

И все-таки системы в выборе объектов журналистского интереса среди детей высокопоставленных украинцев не было. В начале 2007 года в автокатастрофе разбился народный депутат фракции «Наша Украина» Юрий Оробец, и его однопартийцы не придумали ничего более остроумного, чем предложить его место в списке одноименной партии на внеочередных выборах 2007 года дочери покойного политического деятеля, на тот момент двадцатипятилетней молодой матери Лесе Оробец. И абсолютно никто из украинских журналистов никак не высказался по этому поводу. Хотя непристойность такого, можно сказать, феодального подхода к формированию предвыборного списка невозможно было не заметить. Сама госпожа Оробец с удовольствием согласилась занять место покойного отца. И вроде как даже активно работала в Верховной раде аж двух созывов и, не отрываясь от работы, родила еще то ли одного, то ли двоих детей. Что тоже не вызвало у журналистов никаких вопросов. Правда, депутаты женского пола последних перед Майданом-2013 созывов вообще рожали много и часто, вроде бы не прекращая своей законотворческой деятельности.

«Межигорье»

Тема роскошной жизни и жизни не по средствам вообще являлась в последние годы важнейшей для украинского журналистского сообщества. Фотограф «Коммерсанта» Владислав Содель, например, прославился тем, что фотографировал часы депутатов, заседающих в Верховной раде, и выкладывал их у себя в Фейсбуке, указывая цену, которую за них просят в киевских бутиках. Разбираться в часах и прочих аксессуарах, а также ценах на них господину Соделю было совсем не трудно, поскольку, работая в штате издательского дома «Коммерсантъ-Украина», он еженедельно фотографировал самые дорогие украшения, часы и наряды для «Коммерсантъ-Weekend», лайфстайл-приложения газеты «Коммерсантъ». На волне успеха Владислав Содель так расдухарился, что коллеги стали бояться брать его на интервью к политикам и бизнесменам: в «поисках лучшего ракурса» он фотографировал милые дорогостоящие мелочи в кабинетах ньюсмейкеров и выкладывал их в Фейсбуке или на страницах «Украинской правды», что, разумеется, не улучшало отношений журналистов Ъ-Украина с теми, кто соглашался дать им интервью.

Символом же неумеренной роскоши для украинских медиа долгие годы была резиденция президента Виктора Януковича «Межигорье». Сделать репортаж оттуда, причем с самыми фантасмагорическими подробностями вроде золотого унитаза и камеры наблюдения за уборной Юлии Тимошенко в Харьковской железнодорожной больнице стало манией всех звезд украинской журналистики.

Чтобы попасть в «Межигорье», журналисты готовы были лазать по деревьям и заборам, нанимать вертолеты для полетов над резиденцией, попадать в милицию и вообще терпеть любые репрессии, самые строгие из которых, впрочем, заключались в полутора-двух часах, проведенных в отделении милиции. Особенно в поиске немыслимых богатств Януковича усердствовала журналистка Татьяна Черновол. Недели не проходило, чтобы она не предпринимала очередную попытку проникнуть на территорию резиденции. В чем был смысл всего этого, для большинства даже журналистов было загадкой. Президент Украины неоднократно предоставлял документы, в соответствии с которыми территория его поместья принадлежала иностранной фирме, а сам он якобы был всего лишь арендатором, публиковались и счета на произведенные на территории «Межигорья» ремонтные и другие работы. Почему журналисты считали эту информацию чрезвычайно важной для украинского общества, непонятно, а особые любители поиска януковичевых богатств получили в социальных сетях прозвище Секта искателей Золотого унитаза.

Несколько раз Виктор Янукович приглашал к себе ведущих украинских журналистов и демонстрировал им, как в действительности устроена жизнь в его поместье. Невероятное впечатление на публику тогда произвели десятки пеньков на склоне горы. По ним президент Янукович бегал каждое утро и таким образом поддерживал физическую форму.

После свержения Януковича журналисты во главе с Татьяной Черновол ринулись в «Межигорье». Более того, резиденцию экс-президента открыли для всех желающих. И в течение нескольких дней там побывали десятки тысяч любопытных. Впрочем, особых богатств там обнаружить не удалось. А вместо золотого унитаза публике предъявили сувенирный «золотой батон» в натуральную величину.

Российский след

После массовых протестов в России 2011–2012 годов, а также событий на российском медиарынке, приведших к увольнениям ряда топ-менеджеров и известных журналистов («гребаной цепи») украинскими журналистами завладели две сверхценные идеи: солидарности с российскими коллегами и устройства на Украине революции.

И если солидарность была вполне объяснимой и выражалась в таких, в общем-то, правильных вещах, как приглашение российских коллег на работу в Киев, то свержение существующего строя силами журналистов и их читателей казалось не просто странным, но и нереальным.

Тем не менее украинские журналисты с удовольствием ездили на все митинги протеста, пристально следили за судьбой Pussy Riot и «узников 6 мая». Охотно брали интервью у деятелей оппозиции любого уровня. Печатали разоблачительные тексты об украинской власти в изданиях вроде «Граней. ру» и даже «Огонька». Надо ли говорить, что инициированный Мустафой Найемом Майдан российские оппозиционные издания поддержали единодушно и искренне, без малейшего критики. Ровно так же, как за год-другой до этого украинские журналисты слепо поддерживали их в нелегкой борьбе с «путинским режимом». К какой информационной картине мира привела эта взаимная поддержка, каждый из нас может каждый день видеть на телеэкранах, газетных страницах и в модных блогах по обе стороны украинско-российской границы.

«Русский мир»

Многие обличающие Россию и российского президента статьи писались и до сих пор пишутся по-русски. Телевидение же, наоборот, украиноязычное. Конечно, очень известным телеведущим, особенно иммигрантам из России и Белоруссии вроде Евгения Киселева и Савика Шустера, дозволено вести свои передачи на русском языке.

Но здесь речь пойдет не об этом. Журналистика «русского мира» — случай особый. Нельзя сказать, что на Украине существуют какие-то специальные издания, которые придерживаются «имперской» идеологии вроде российской газеты «Завтра». Адепты «русского мира», как и их националистически и ультранационалистически настроенные антагонисты, встречаются во всех СМИ. Не знаю, как весной 2015-го, но до Майдана и свержения Януковича при приеме на работу в СМИ о политических взглядах не спрашивали. Я лично испытала жесточайшую неловкость, когда в 2003 году коллега с моей первой киевской работы — информационно-развлекательному журнала «Афиша», принадлежавшего американцу Джеду Сандену, — за чашкой кофе внезапно заявила, что является «российской патриоткой и русской шовинисткой»: кого, казалось бы, должны волновать даже самые экзотические политические воззрения в журнале, который пишет о шмотках и ресторанах. Но это так, частный пример желания порадовать собеседницу из России.

Журналистика «русского мира» — понятие, разумеется, куда более сложное; это не просто политические взгляды каждого конкретного журналиста, но и выбранный им способ подачи любой информации. Особенно преуспевали в этом газеты «Сегодня» и «2000». И если еженедельник «2000» в основном публиковал длинные странные конспирологические расследования о грядущей (или уже идущей) войне России и США на территории Украины, то ежедневная «Сегодня» — одна из популярнейших газет Украины — в основном обращалась к истории украинского народа и его взаимоотношений с ближайшими соседями. При этом читателям последовательно объяснялось, что никаких украинцев не существует и никогда не существовало. Язык их придумали недобросовестные русские. А национальные гении Украины — алкоголики, сифилитики, сумасшедшие и т. д. Особенно преуспевал в этом застреленный в апреле 2015 года Олесь Бузина, много лет проработавший в газете «Сегодня» специальным корреспондентом. Впрочем, свои спецрепортажи он вел исключительно из прошлого. Такого прошлого, каким оно ему представлялось. Другие сотрудники «Сегодня» — например, Александр Чаленко, после Майдана эмигрировавший в Россию, — стремились не отставать от своего коллеги Бузины и писали полные насмешек и ненависти к Украине, в том виде, в котором она существовала, статьи и колонки. Украинцы в таких текстах представлялись генетическими рабами, людьми, чьи культура, обычаи, история и т. д. придуманы. И самым отвратительным в них было даже не отрицание какой бы то ни было вменяемой идеи украинского государства, а отвратительный глупохихикающий тон, который делал невозможной любую более или менее вменяемую дискуссию с этими людьми.

Разумеется, подобные тексты приводили в бешенство местную интеллигенцию. И, к сожалению, в тот момент, когда причисляющим себя к интеллигенции нужно было решать, кричать «Хто не скаче, той москаль!» или нет, именно исторические и аналитические тексты, а также имидж — отрицание всего украинского, монархизм, гонорары от пророссиийских политиков — публичных людей из «русского мира», опереться на какие-то не шутовско-кэвээновские, а адекватные мнения о соседстве Украины и России было невозможно. Слишком уж отвратительной и разрушительной для государства стала выглядеть в их глазах сама идея «русского мира» и дружбы с современной Россией.

Да и языковая политика — именно в отношении русского языка — на Украине всегда была крайне острым вопросом.

Язык — враг Украины

Наверное, ни в одной постсоветской стране спустя более двадцати лет после обретения независимости языковой вопрос не стоит так остро и не является предметом таких масштабных политических, культурных и даже бытовых спекуляций, как на Украине. Языковой вопрос называют в числе главных причин отделения Крыма и войны в Донбассе.

Как же так получилось? Почему именно Украина оказалась страной, где проблема государственного языка не только не решилась за годы независимости, но и привела к масштабной цивилизационной катастрофе?

В этой главе я хочу попытаться в этом разобраться. Я постараюсь обозначить точки зрения всех сторон конфликта, пересказать все мифы, связанные с украинизацией и русификацией, и поделиться собственными наблюдениями за взаимодействием русского и украинского языков в политическом, медийном, культурном и бытовом пространствах Киева. И, честно говоря, все стороны этого конфликта стоят друг друга.

Миф о толерантности

Украина — двуязычная страна. Здесь никто не угнетает тех, кто говорит на русском языке. Каждый может общаться на том языке, на котором ему нравится.

Это почти что так. Действительно, диалог, когда один собеседник говорит по-украински, а другой — по-русски, вполне возможен. Так даже часто бывает. Хотя, честно говоря, это безумно неудобно. Но это бытовая ситуация. В любом государственном органе могут потребовать обращения на мове. И беда тут в том, что по-настоящему мову могут не знать оба собеседника — и патриотически настроенный чиновник, и русскоязычный проситель.

В стране огромное количество русскоязычных СМИ, на русском языке можно выступать в парламенте, продаются и издаются книги на русском. Да, это так. Но это происходит вовсе не по доброй воле издателей и медиамагнатов. Практически ни одно украиноязычное печатное издание за последние десять лет не выдержало конкуренции с русскоязычными СМИ и было закрыто, а ветераны российского телевидения и радио вроде Савика Шустера, Евгения Киселева, Матвея Ганапольского и др. почти не оставляют украиноязычным ведущим пространства для развития. Другое дело, что русский язык украинских СМИ, мягко говоря, не похож на тот газетный язык, к которому мы привыкли. В Киеве никого особенно не удивят заголовки вроде «Евросоюз хочет иметь Украину своим членом» или «В автокатастрофе погибла беременная девушка». Новинки российского книжного рынка давят украиноязычное книгоиздательство и количеством и, как это ни прискорбно, качеством.

С выступлениями в парламенте тоже бывают проблемы. Особенно с тех пор, как в Верховную раду прошла партия «Свобода». Любой депутат, заговоривший по-русски, может быть подвергнут обструкции — крику, гвалту, даже физическому насилию. Это не следствие Майдана, так было всегда.

Оба языка развиваются свободно. Каждый может получить образование на том языке, который ему больше нравится. Это неправда. В Киеве нет ни одного детского сада, где языком обучения был бы русский. Считается, что детям нужно учиться украинскому с раннего детства: если уж семья не учит, то пусть к школе подготовит детский сад. В реальности это выглядит довольно комично: воспитательница говорит по-украински, дети обращаются к ней по-русски, между собой большинство детей тоже предпочитает общаться по-русски. Впрочем, детские утренники выглядят в такой ситуации очень грустно. Вместо того чтобы играть и чувствовать себя маленькими звездами, дети стараются быстро-быстро протараторить со сцены неинтересные им слова и поскорее убежать. Забавно бывает, когда по-русски начинает говорить Дед Мороз или Снегурочка, — вот тут дети расслабляются.

Что касается школ, то в Киеве, например, их всего пять. И они пользуются репутацией крутых и для «крутых». Такое количество школ на огромный трехмиллионный город никак не сообщает свободы в выборе языка образования.

Высшего образования на русском языке просто нет. Более того, в университетах нет и кафедр русской филологии. Русский язык и русскую литературу уже давно изучают на кафедрах славистики или иностранных языков. Ну и диплом специалисту по русской литературе тоже придется писать и защищать на украинском.

Миф о неполноценности украинского языка

Никакого украинского языка не существует. Это исковерканный — лично Тарасом Шевченко, коммунистами, евреями, националистами, инопланетянами, кем угодно — русский. Ну еще немного с добавкой польского. Изучать его не нужно, а уж пользоваться им — тем более.

Тысячи страниц печатных текстов и тысячи минут публичных выступлений журналистов и общественных деятелей, относящих себя к Русскому миру, посвящены созданию и укреплению этого мифа. И на пользу правам русскоязычного населения Украины это предсказуемо не пошло. Рассуждения, которыми прославились, например, журналисты Александр Чаленко и Олесь Бузина, совсем не добавили симпатий сторонникам официального двуязычия. Больше того, для множества украинцев — не только украиноязычных, но и русскоязычных, и билингв — этот способ борьбы за русский язык выглядел оскорбительным и привел к чудовищной радикализации общественных настроений в отношении русского языка. Пророссийский имидж борцов за русский язык по-настоящему отвращал множество людей, с одной стороны, от идеи двуязычия, с другой — борьба за права русскоязычных граждан Украины навсегда оказалась связана для патриотически настроенных украинцев с российским влиянием. Как будто бы исторически на территории современной Украины по-русски начали говорить только с приходом «русских оккупантов», а то и вообще с приходом в России к власти Путина.

По-украински говорят только выходцы из села. Украинский — язык жлобов. Интеллигентные горожане говорят только по-русски.

Это представление берет свое начало еще в 1960-х. Именно тогда в города хлынули толпы выходцев из сел, которые, как это часто бывает, были куда успешнее и целеустремленнее — в том числе и с государственной помощью (разнообразные квоты на места в вузах, партийная линия и т. д.) — чем представители киевской интеллигенции: дети переселенцев из еврейских местечек и переселенцев из других частей Советского Союза. Разумеется, языком общения для этих людей был русский. Украинским языком и украинской культурой эти люди не интересовались вообще, считая памятники Шевченко чем-то вроде памятников местному Ленину. А украиноязычных выходцев из сел и городов Западной Украины считали карьеристами, желающими занять все места в столице. То есть в советской системе координат, людьми в принципе не заслуживающими уважения.

Украинская писательница Мария Марич рассказывала мне, как в начале 1970-х стеснялась говорить в Киеве по-украински. Мол, сразу подумают, что она из села, хотя она происходила из семьи немногих киевских украинских интеллигентов.

Языковая сегрегация в советское время существовала, что называется, в полный рост. Русские и украинские школы, украинские классы в русских школах, украинские группы в вузах.

В 1970–80-е во многих интеллигентных киевских семьях существовал определенный языковой экстремизм. Руководствуясь некими иррациональными соображениями, одни отдавали своих детей в украинские школы, другие же добивались для своих детей освобождения от обязательных во всех школах уроков украинского языка. При этом люди, которые вели себя так, без сомнения причисляли себя к неким инакомыслящим, практически антисоветчикам. Причем в обоих случаях. После обретения Украиной независимости такая семейная языковая политика сыграла со многими их детьми злую шутку. Русскоязычные, учившиеся по прихоти родителей в украинских школах, так и не полюбили украинский язык и украинскую культуру — учеба в школе в качестве белой вороны всегда оставляет отвратительные воспоминания. Более того, многие превратились в завзятых украинофобов, тянувшихся ко всему «москальскому». Освобожденные же родительской волей от обучения украинскому оказались неконкурентоспособными во множестве профессий. В первую очередь профессий, так или иначе связанных с идеологией и обеспечивающих быстрый карьерный и финансовый рост. В 1990–2010 годы в украинских медиа, например, сложилась такая ситуация: на рынке печатных изданий безоговорочно побеждали русскоязычные медиа с русскоязычными сотрудниками, телевидение и радио же были украиноязычными. Нужно ли говорить о том, где больше денег, власти и влияния. Так же в принципе была устроена и идеологическая работа в целом — идеи русскоязычных и русских политтехнологов озвучивали украиноязычные политологи.

Трудно сказать, до какой степени все эти люди понимали друг друга к моменту начала Майдана. Но не любили абсолютно точно.

Такое отношение к украинскому языку не могло не вызывать чудовищного антагонизма принципиально русскоязычных и принципиально украиноязычных. Но, несмотря на принципиальность обеих позиций, в 1990-е и начале 2000-х их носителей было относительно немного. Да, кто-то в любой ситуации говорил исключительно по-украински, кто-то гордился тем, что в жизни не сказал ни одного украинского слова. Но, повторю, на самом деле таких людей было немного, а их принципиальность принято было воспринимать как некое чудачество. Большая часть населения Киева в те времена как раз радовалась своему билингвизму. Так что голоса языковых экстремистов не были особенно слышны.

В середине двухтысячных, со сменой поколений, ситуация изменилась принципиально. Украинский язык уже нельзя было не знать или не изучать из принципа. Совсем забыть русский тоже не получалось, да и получиться не могло — девяносто процентов нового шло из России или — например информация о европейских культурных явлениях — из российских источников. Другое дело, что выросло целое поколение людей, которых украинский уже не пугал, не смешил и вообще не составлял для них никакой проблемы.

Одновременно с этим русскоязычное образование приходило в полный упадок. Вузов, готовящих учителей русского языка становилось все меньше, уровень преподавания в русских школах становился все ниже, программы не адаптировались к требованиям именно украинских школьников.

В какой-то момент во многих русскоязычных семьях родители обратили внимание на то, что четырнадцатилетние и пятнадцатилетние дети обрели очень странную грамотность — то есть пишут русские слова украинскими буквами и по украинским правилам. Восторга это ни у кого не вызвало, но и особого ужаса тоже.

И все же уровень знания в обществе русского языка за двухтысячные годы упал неимоверно. Принимая на работу в «Коммерсантъ-Украина» литературных редакторов и корректоров, я видела это своими глазами. Если в 2005–2006-х соискателю нужно было обладать отличным знанием русского литературного языка, в 2007–2008-х достаточно было хорошего, с 2009-го достаточно было уже просто научиться отличать и убирать украинизмы, то года с 2011-го речь шла в конце концов о том, чтобы брать на работу тех, кто просто понимает написанный текст, аккуратен и может выучить русский язык в той мере, чтобы не допускать в газетных статьях каких-то совсем уж выдающихся ошибок.

Одновременно с этим падал интерес к русскому языку и русской культуре в целом. И это можно было бы оправдывать возникновением или просто усилением интереса к украинскому и европейским языкам, если бы к ним при этом возник хоть какой-то интерес.

Филологический интерес у населения Украины вызывали лишь неправильное произношение, ошибки и оговорки политиков и чиновников, которым уже в достаточно зрелом возрасте пришлось переходить на украинский язык. Чемпионом по ошибкам считался экс-премьер Украины Николай Азаров, постоянно путавший, в каких случаях украинские слова произносятся с «i», а в каких с «о». Высшими проявлениями остроумия по этому поводу стали майдановский плакат «Азiров, иди в жiпу» («Азаров, иди в жопу») и вызвавшие у киевской публики невероятный восторг «бiмбы в вагiнах» («бомбы в вагонах»), представлявшие собой пародию на сообщение о заминировании метрополитена якобы на «азировке» — так в киевской интеллектуальной среде принято было называть язык, на котором говорил премьер-министр.

Еще живейшую дискуссию у украинских друзей всегда вызывал вопрос, как правильно «в Украине» или «на Украине». Причем, как это правильно именно на русском языке. Проукраински настроенные граждане уверяли, что правильно «в Украине» — не остров же, а целая страна, настроенные пророссийски — что «на». В вегетарианские демократические времена разговор практически о любой проблеме — и личный, и деловой, и в соцсетях — можно было свести к обсуждению «в» и «на», всего лишь употребив не нравящуюся собеседнику форму.

Газета «Коммерсантъ-Украина», с первого номера писавшая «на Украине», через три года вынуждена была сдаться, не справившись с потоком возмущенных сообщений читателей и даже рекламодателей и перейти на «в Украине».

Одна страна — один язык

Украинский должен быть единственным государственным языком в независимом государстве Украина. Раз страна Украина, то и язык один — украинский.

В государственном и политическом устройстве Украины довольно много иррационального и откровенно неудобного. Однопалатный парламент, выбираемые мэры и назначаемые президентом губернаторы, унитарность (автономия Крыма в составе Украины выглядела скорее насмешкой над идеей автономии, чем реальной автономией), отсутствие политического статуса крымских татар, двойного гражданства, неформализованная собственность, отсутствие государственного медицинского страхования и прочее — среди вышеперечисленного невозможность придания русскому языку статуса государственного выглядела несколько смехотворно. Тем не менее именно статус русского языка многие годы был предметом невероятных спекуляций со стороны абсолютно всех политических сил.

Леонид Кучма выиграл выборы у Леонида Кравчука, пообещав вернуть русскому языку статус государственного и, разумеется, этого не сделал. Наоборот, к концу своего правления изначально русскоязычный президент Кучма не только вспомнил деревенское детство и заговорил по-украински не хуже своих националистически настроенных оппонентов, но и утвердил подавляющее преимущество украинского языка во всех сферах общественной, деловой и даже бытовой жизни. Рассказывают, что если при раннем Кучме учителя в школах и преподаватели в вузах вели уроки и читали лекции на том языке, на котором им было удобно, то к 2004 году практически всех заставили перейти на украинский под угрозой увольнения. Государственный статус русского языка обещали созданные при активном участии Кучмы Социал-демократическая партия (объединенная) и Партия регионов, но даже имея большинство в парламенте, после выборов никто не возвращался к этому вопросу.

Прогрессивная социалистическая партия Наталии Витренко и Компартия тоже требовали возвращения русскому языку государственного статуса, но мгновенно забывали, как только оказывались в парламенте или местных советах. Единственным их достижением в этой борьбе было право депутатов от этих политических сил говорить в Раде на том языке, на котором они пожелают.

Даже «самый украинский президент Украины» Виктор Ющенко на предвыборных дебатах в 2004 году обвинял своего оппонента, тогдашнего премьер-министра страны Виктора Януковича, в том, что тот не сделал русский язык вторым государственным, хотя мог это сделать. «Але вин цього не зробив!» — патетически восклицал Виктор Ющенко, перечисляя провалы правительства Януковича, так придумали его спичрайтеры. И то, что Янукович не добился для русского языка более значимого статуса, было одним из самых серьезных обвинений. Избиратели расценили эти гневные высказывания как готовность сделать русский язык вторым государственным и были еще больше очарованы настоящим европейским демократом Виктором Ющенко. Впоследствии Ющенко неоднократно заявлял, что лично он за то, чтобы жители Украины знали как можно больше разных языков, в том числе и русский, но именно при нем жестко подавлялись попытки местных советов на востоке Украины ввести русский язык хотя бы в качестве регионального и именно при нем русский язык почти окончательно был убран из образовательной сферы. Правда, и украинский язык вместе с украинской культурой достаточной поддержки все-таки не получил. Вернее будет сказать, что вытеснение русского языка при Ющенко никак не способствовало возрождению украинского языка и украинской культуры. То есть в той или иной мере репрессивные действия в отношении русского языка во времена Ющенко сил и желания хватало, а на поддержку украинских языка и культуры — нет. Третий президент Украины куда больше был сосредоточен на разнообразном и очень дорогостоящем почитании памяти жертв Голодомора 1932–1933-х годов, а также личном собрании украинских (трипольских) древностей и других артефактов, чем на просвещении населения относительно величия украинской культуры. Ющенко, видимо, считал, что достаточно много раз сказать украинцам: «Мы — уникальная нация», и украинская культура немедленно окажется востребованной внутри страны и за ее пределами.

В какой-то момент националисты даже объявили Ющенко предателем национальных интересов. И обиды на состояние культуры в этом обвинении было гораздо больше, чем обиды, например, на неудачные газовые переговоры с Россией или сдачу Румынии нефтеносного шельфа острова Змеиный.

Партия регионов выиграла выборы 2006 года, снова пообещав государственный статус русского языка, но сначала увлеклась созданием коалиции с социалистами и коммунистами, а потом переключилась на борьбу с НАТО.

На досрочных выборах 2007 года было не до русского языка.

А в 2010-м Виктор Янукович выиграл президентские выборы. И придание русскому языку государственного статуса было важным пунктом его программы «покращення вже сегодня» (улучшение уже сегодня), но снова этого никто не сделал. Иногда мне кажется, что если бы русский как второй государственный входил в предвыборные программы «Свободы» или теперь уже Правого сектора, результат по-прежнему оставался бы точно таким же.

После 2010 года в невнимании к проблемам русского языка Януковича начали обвинять уже его собственные соратники. Оппоненты настраивали против него восток Украины и остальное русскоязычное население — где же ваш русский язык, опять обманули донецкие?

Янукович оправдывался: чтобы сделать русский язык вторым государственным, нужно внести изменения в Конституцию; чтобы изменить Конституцию, нужно, чтобы за это проголосовали 300 депутатов, 300 депутатов не найти, значит, второго государственного пока не будет, но мы над этим работаем. Так что русский язык у вас будет.

В 2012 году Верховная рада приняла Закон «Об основах государственной языковой политики», так называемый закон Кивалова-Колесниченко. Приняла не с первой попытки. С драками в парламенте, обвинениями националистов друг друга в предательстве. Именно в связи с принятием этого закона на Украине стало популярным выражение «развели как котят», так высказался о сопротивлявшейся принятию закона оппозиции тогдашний координатор парламентской фракции Партии регионов Михаил Чечетов.

Принятие этого в общем-то бессмысленного закона, якобы обеспечивавшего русскому и другим языкам статус регионального на территориях, где проживает больше десяти процентов носителей этих языков, вызвало первые со времен «Украины без Кучмы» столкновения протестующих с «Беркутом». Некоторые депутаты и активисты объявили голодовку. Акция протеста возле Украинского дома продолжалась несколько недель, но закон Кивалова-Колесниченко так и не отменили.

Впрочем, закон этот, который Партия регионов пыталась представить своим избирателям как безусловную победу на пути ко второму государственному, никак проблему русского языка не решал. Дело в том, что, с одной стороны, у противников второго государственного появлялся достаточно четкий аргумент: вам же разрешили вводить у себя в территориальных общинах второй язык, так и вводите, зачем еще и государственный. С другой — согласно этому закону второй язык вводился на территориях с десятью процентами иноязычного населения не автоматически, а только по решению местного совета. И если в Донецке или Запорожье провести такое решение через местный совет можно было, то в Киеве это было совершенно невозможно. Никто из депутатов Киевсовета ни за что не рискнул бы своим мандатом ради русского языка.

И проблема заключалась не в том, что в практически русскоязычном Киеве русский язык был никому не нужен, а в том, что украинцы к тому времени привыкли выбирать не тех, кто хоть как-то представлял их интересы, а тех, кто говорил красивые и правильные слова, да еще и принадлежал к большим партиям.

Существовала у закона Кивалова-Колесниченко и проблема имиджевая. Дело в том, что закон этот подали в Раду не просто депутаты от Партии регионов, а депутаты одиозные.

Александр Кивалов, ректор Одесской юридической академии, прославился еще в 2004 году. Во время президентских выборов он был главой Центральной избирательной комиссии и якобы лично фальсифицировал их результаты в пользу кандидата власти Виктора Януковича. Участники «оранжевой революции» дали ему прозвище Пидрахуй («подсчитай»). «Выходь, пане Пидрахуй!» — кричали манифестанты возле здания Центризбиркома на Печерске. Впрочем, никаких юридических последствий обвинения в фальсификации выборов для Кивалова не имели, точно так же, как не имели последствий и непрерывные обвинения его в коррупции. Тем не менее на фигуру, которая могла бы обеспечить в обществе консенсус по такому сложному вопросу, как второй язык, господин Кивалов никак не тянул. Репутация Пидрахуя не позволяла — проукраинские силы испытывали к нему жгучую ненависть еще с 2004 года.

Второй автор закона депутат от Партии регионов Вадим Колесниченко — тоже человек на Украине известный и почти всеми нелюбимый. Много лет он боролся за права русскоязычного населения Украины, но делал это каким-то настолько невероятным способом, что вызывал бешенство даже у адептов введения второго государственного. Чего стоили, например, его заявления о том, что в украиноязычных — а других, напомню, в Киеве не было — детских садах дети теряют шестьдесят процентов навыков, с которыми туда приходят, да и вообще отстают в умственном развитии от всех остальных детей своего возраста. Киевские родители были возмущены столь оскорбительной для них и их детей риторикой.

К моменту подачи в Раду законопроекта о языках господин Колесниченко успел отметиться и другими анекдотическими заявлениями, например, обсуждая права ЛГБТ в эфире одного из политических ток-шоу, он перепутал гомосексуалистов с эксгибиционистами и закончил свое высказывание по проблеме словами: «Сам бы их бил, ну не должны взрослые люди свои мудЬя показывать на улице!» Большой популярностью в Киеве пользовалась и его эмоциональная речь, посвященная уважению к ветеранам Великой Отечественной войны, в которой родившийся в 1958 году Колесниченко неожиданно помянул погибшего на фронте отца.

Словом, авторы закона симпатий у причислявшей себя к интеллигенции киевской публики, мягко говоря, не вызывали. С пророссийской стороны их считали конъюнктурщиками, пропихнувшими практически бессмысленный закон, чтобы заткнуть недовольных выполнением предвыборных обещаний «регионалов», с проукраинской — в лучшем случае просто ненавидели, в худшем — вообще не считали за людей.

Начавшуюся сразу после принятия закона Кивалова-Колесниченко, который местные медиаактивисты с присущим им остроумием немедленно окрестили закон КаКа, бессрочную акцию протеста можно считать одной из репетиций Майдана 2013–2014. Именно там началось слияние говорящих и пишущих по-русски представителей украинского аналога российского креативного класса с радикальными националистами из партий «Свобода», Конгресс украинских националистов, организаций вроде «Патриота Украины» и «Тризуба имени Степана Бандеры». Партии «Свобода» выступления возле Украинского дома обеспечили победу (пятое место) на выборах в Верховную раду, проходивших в 2012 году. И поддержали «Свободу» на выборах киевские креаклы — те, кто зимой 2013–2014 будут гордо именовать себя «жидобандеровцами».

Именно возле Украинского дома демонстранты впервые за много лет пошли на бойцов «Беркута» с дубинками и газовыми баллончиками. Именно тогда в головы радикально настроенных ненавистников режима Януковича стали вбивать мысль о том, что силовое противодействие жестким мерам милиции и «Беркута» является не нарушением закона, а необходимой самообороной. Так что судить демонстрантов за драку с милиционерами ни в коем случае нельзя, а если и судить, то оправдывать, а вместо них сажать милиционеров, напавших на мирных протестующих.

Обвинения, предъявленные участниками драк с «Беркутом», общество и медиа считали политическими, а суд над ярче всех засветившимися драчунами — расправой над инакомыслящими. Впрочем, став для СМИ героями, судимые участники акции узниками совести так и не стали — они получили минимальные условные сроки.

Миф о мгновенном исчезновении украинского в случае введения второго государственного

Если русский будет вторым государственным языком, украинский попросту исчезнет.

Поэтому его надо поддерживать пусть даже искусственным путем. Это наиболее гуманное, интеллигентное объяснение невозможности придания русскому языку статуса государственного. Вроде русского языка и так хватает во всех сферах жизни, нечего его поддерживать в ущерб украинскому, который русский язык неминуемо вытеснит из всех сфер жизни.

На мой вкус, объяснение это даже не странное, а абсолютно лживое. Если украинский язык так или иначе просуществовал все годы советской власти, то совершенно непонятно, куда бы он вдруг делся. Неужели Святослав Вакарчук запел бы по-русски, а Юрий Андрухович начал бы писать стихи и прозу на русском языке? Неужели во Львове заговорили бы по-русски?

Более того, сторонники такого взгляда на проблему изначально отказывали украинскому языку в конкурентоспособности и вообще подчеркивали его искусственность для большинства населения страны, что тоже не являлось правдой, потому что большинство населения Украины все-таки являются билингвами, которым, в общем-то, все равно, на каком из языков говорить или даже писать. Другое дело, что в плане развития, собственно, языков это не приводило ни к чему хорошему. Русские слова все больше проникали в корпус украинского языка и оставались там к неудовольствию автохтонных филологов, а украинские — замусоривали и без того специфический местный русский. Отсутствие образовательных программ, которые позволяли бы разграничивать родственные языки — примерно так, как это происходило в рамках советской школьной системы, — приводило, а в результате и привело население Украины не только к конфликту, но и к весьма и весьма странному взгляду на окружающий мир. Прежде всего языковые дуализм и противостояние использовали в самых разных сферах жизни: от заниженных или завышенных оценок в школах и вузах, невинной игры слов в рекламе до сложных политтехнологических разработок и законодательной неразберихи. Толкование Конституции, практика судопроизводства, способы делового общения, правительственные программы и приоритеты, даже названия улиц и населенных пунктов — все это обретало новые, зачастую противоположные смыслы в новых и новых переводах с одного языка на другой, очень близкий язык.

Отсутствие государственного стандарта грамотности как для русского, так и для украинского языков вынуждало каждое средство массовой информации — и печатное, и электронное — изобретать собственный язык. И если одни — «Коммерсантъ-Украина», например, — пытались воспроизводить законодательные и экономические инициативы, а также высказывания политиков максимально точно, то многие другие украинские издания, наоборот, как будто специально работали над тем, чтобы обо всем, напечатанном в них — в том числе и бесконечных нелепых сенсациях вроде введения виз с Российской Федерацией или запрете гомосексуальных отношений на всей территории Украины — можно было сказать: «Простите, вы нас не так поняли».

В практически полностью украиноязычных электронных СМИ мозги промывались совсем уж по-простому: чем больше на канале украиноязычных программ и комментаторов, тем канал более проукраинский, чем больше русскоязычных — соответственно. Флагман «оранжевой революции» «5 канал» (принадлежит Петру Порошенко, президенту Украины на момент написания этой заметки) одно время даже держал в ведущих косноязычного Стефана Бандеру — не то внука, не то племянника «великого украинца» Степана. Якобы пророссийский «Интер» отвечал на это главным выпуском новостей «Подробности» в исполнении ведущей Анны Гомонай, чей русский язык — стилистика, интонации, да и выражение лица, с которым зачитывала новости супруга националистически настроенного депутата Верховной рады Андрея Шевченко, — вызывал отвращение у любого поборника официального двуязычия на Украине. Неприятие такого русского возникало почти что методом НЛП.

Надо признать, что и боевые листки борцов за все русское против всего украинского отличались какой-то тотальной безграмотностью. Настолько непристойной, что сводили все усилия в борьбе за права русскоязычного населения к восприятию этой борьбы как некой формы сумасшествия или в лучшем случае впопыхах сделанной халтуры. Тут стоит отметить и тот факт, что в повседневной жизни эти русофилы с удовольствием тусовались с оголтелыми националистами. И в целом выглядели как вполне слаженная команда или хорошо сыгравшийся ансамбль. Я, разумеется, не могу ни подтвердить, ни опровергнуть этих фактов, но предположения, а то и инсайдерская информация о том, что эти непримиримые противники получали деньги в одной кассе. И это не было ноу-хау администрации Януковича. Языковой вопрос так или иначе оплачивался при всех режимах. Косвенным подтверждением этого факта, впрочем, служит то, что любое не мейнстримное мнение, высказанное по языковому вопросу, на Украине воспринималось обеими сторонами конфликта как жесточайшее оскорбление и предательство неизвестно чьих интересов. Я лично столкнулась с этим в 2012 году, когда опубликовала в «Украинской правде» статью «Иллюзия русского» и была обвинена представителями Русского мира во всех смертных грехах, включая предательство национальных интересов России.

Отдельным подарком населению Украины стало обязательное дублирование фильмов (в том числе и российского производства) на украинский язык. И если в начале 2000-х российские и иностранные фильмы сопровождались безобидными (хотя и невероятно смешными, например, сериал Владимира Бортко «Идиот» никто не смотрел, все исключительно читали субтитрами), то в 2010–2014-х фильмы стали дублировать по-настоящему. Особенной проблемы понимания при этом, конечно, не возникало — хороший фильм никаким языком не испортишь, плохому — добавляло очарования. Другое дело, что посещаемость кинотеатров довольно сильно упала, а соответственно, снизились и доходы их владельцев. Больше всего пострадали хозяева кинотеатров в Крыму и других курортных зонах Украины — туристам из РФ и других постсоветских стран стало просто незачем идти в кино, все равно ведь ничего не понятно. Неоднократные обращения предпринимателей к властям ничего в этом вопросе не изменили, как и вышеупомянутый Закон «О государственной языковой политике».

Миф о простоте украинского языка.

Украинский — просто испорченный русский, чего там учить-то? Нельзя жить в стране и не знать ее язык!

«Как можно жить в стране и не знать ее языка?!» — любили возмущаться киевляне, позднее назвавшие себя «жидобандеровцами». Хотя высказывали они свое возмущение с присущей киевскому русскому неточностью. Потому что этот риторический вопрос стоило формулировать иначе: как можно жить в стране и не пользоваться ее языком? Тем не менее вопрос был не только риторическим, но и откровенно идиотским, а возмущение — фальшивым. Не знать — в смысле не понимать — украинский язык, живя на Украине, невозможно, а не пользоваться им — запросто.

Русский и украинский языки, действительно настолько близки, что не понять телевизионные новости или не найти куда-то дорогу через пару месяцев жизни в этой стране просто невозможно. Но вот с использованием украинской мовы во всех сферах жизни возникают проблемы уже совсем другого рода. И дело тут не в бытовом лингвистическом удобстве каждого конкретного русскоязычного, дело в том, что знание украинского языка практически невозможно сертифицировать — причем ни на уровне документа, ни на уровне застольной беседы. С одной стороны, украинцы в большинстве своем — и, возможно, это единственный такой народ в мире — смеются над ошибками или даже произношением иностранца, пытающегося поговорить с ними по-украински. «Не порть мову, размовляй российскою», — нормальное застольное замечание. Во-вторых, взрослому человеку просто негде выучить мову на признаваемом в обществе уровне и получить об этом соответствующий документ. То есть если человек родился в промышленном центре на востоке Украины, носит русскую или любую другую неукраинскую фамилию, то доказать аутентичность своей «мовы» он сможет, только имея правильные политические взгляды. В противном случае будет мгновенно обвинен в незнании украинского языка на приемлемом для публичного выступления уровне. Год назад украинский сегмент Фейсбука просто разрывался от возмущения после выступления в парламенте тогдашней главы Министерства социальной политики луганчанки Натальи Королевской: как не стыдно министру так плохо говорить по-украински. Хотя речь ее по большому счету мало чем отличалась от выступлений, например, оппозиционных политиков — выходцев с востока Украины. В недостаточном владении мовой иногда обвиняли даже Юлию Тимошенко. Впрочем, правильным политикам языковые погрешности прощали за «старание».

Возникали неловкие ситуации и у выходцев из западных областей Украины. Моя приятельница, уроженка Тернополя, в семье которой говорили по-украински, рассказывала, как была удивлена, когда в ее первой же контрольной работе в Киево-Могилянской академии преподаватель нашел десяток, как принято говорить на Украине, «русизмов». Уж в чем-чем, а в своем знании родного языка моя собеседница была уверена, а тут такой конфуз.

Киево-Могилянская академия — учебное заведение, открывшееся сразу после обретения Украиной независимости в здании бывшего военно-политического училища, — вообще отличалась необыкновенной языковой политикой. В середине 2000-х студентам снижали баллы и подвергали другим дисциплинарным воздействиям не только за «русизмы» на лекциях и семинарах, но и за разговоры по-русски на переменах. А особо отличившихся на переменах разговорами по-русски отлавливали даже в окрестных кафешках и проверяли, на каком языке они заказывают кофе, а потом вызывали в деканат и лишали стипендии.

Тем не менее многие готовы были терпеть такую несправедливость (да и участвовать в ней доносами) ради национального возрождения Украины и всяческого отдаления от России.

Время от времени организовывались гражданские кампании против магазинов, кафе и других общественных мест, сотрудники которых начинали разговор с клиентом по-русски. Впрочем, никаких реальных последствий эти истории, как правило, не имели. И возникали требования бойкотов, записей в жалобные книги и писем в головные офисы компаний спорадически, по никому, кроме их авторов, не известным пространственно-временным законам. Возможно, кто-то отрабатывал какую-то денюжку, а может, обращение по-русски просто будило чье-то личное сумасшествие или попадало на плохое настроение.

В принципе борьба языков носила на Украине символический характер. Как же все-таки получилось так, что в определенный момент эта символическая борьба вызвала кровопролитие?

Дискриминация по языковому признаку — миф или все-таки не миф?

На Украине никто не запрещает говорить по-русски. Никого еще не убили за русский язык и никогда не убивали! Кто вам мешает говорить по-русски?

С этими выдающимися в своей прямоте аргументами сталкивался всякий, кто хоть раз пытался поговорить с адептами моноязычия на Украине о положении русскоязычных граждан.

«Еще бы они нам говорить запрещали!» — отвечают, как правило, русскоязычные граждане.

В принципе можно привести множество примеров явных или скрытых запретов на использование русского языка в качестве, например, официального языка на частном предприятии или в госструктуре. Говорить по-украински при этом нельзя запретить даже в интересах дела. В «Коммерсантъ-Украина» время от времени появлялись столь патриотически настроенные сотрудники, что даже с редакторами и литературными редакторами по поводу своих написанных по-русски заметок предпочитали объясняться по-украински. Такой способ внесения уточнений в текст отнимал много времени и откровенно вредил качеству работы, тем не менее попросить их перейти на русский считалось не только неэтичным, но и могло повлечь за собой серьезный скандал в профессиональной среде.

В какой-то момент казалось, что граждане Украины смирились или, скорее, свыклись с языковой ситуацией в стране: выросло поколение, вполне прилично владеющее обоими языками, кто-то подтянул свой украинский, а кто-то наоборот нашел такой способ жизни и деятельности, чтобы потребности общаться на другом языке не возникало. Так что в целом ожидания населения относительно языков можно было свести к формуле «не стало бы хуже». Закон «Об основах государственной языковой политики» расстроил националистическую часть граждан, а попытка его отмены сразу после смены власти в стране привела к волнениям на Донбассе.

Людям свойственно недооценивать символический смысл проблем, которые не касаются их напрямую. Так происходит, например, с легализацией однополых браков: кто вам мешает жить так, как вы хотите? — заявляют геям противники легализации. Точно так же дело обстояло и с русским языком на Украине: вроде говорите, как хотите, но людям хочется и официального признания своих прав.

Заключение

Несколько недель назад я принимала гостью — журналистку из Киева. Накануне ее приезда общие знакомые, передававшие мне с ней кое-какие вещи, предупреждали: ты только не разговаривай с ней о политике, сама понимаешь, что можешь обидеть. Я, разумеется, понимала. Барышня эта с первых дней ходила на Майдан, писала в Фейсбуке призывы о помощи майдановцам, проклинала Януковича, разбирала все выпуски передачи телеканала «Россия» «Вести с Дмитрием Киселевым», публично скорбела по «Небесной сотне», жертвам АТО, восхищалась «киборгами» в Донецком аэропорту, возмущалась российскому вторжению и т. д. Словом, я ждала гостью с обычным майданным набором в голове и была настроена на крайнюю деликатность в обсуждении происходящего в Киеве и даже жизни общих знакомых.

Однако барышня буквально с порога начала рассказывать, как теперь в Киеве ужасно живется и работается: немыслимые коммунальные тарифы и цены на аренду, продукты тоже стали очень дороги, зарплату же (и так уменьшившуюся в долларовом исчислении в четыре раза) ей теперь платят «серую» — то есть на карточку переводят только минимальную часть оклада, а остальное выдают в «конверте» и регулярно задерживают. В целом, говорила она, в городе ужасная атмосфера: ничего толком не работает, люди в депрессии, уличная преступность растет, про события на юго-востоке Украины никто толком ничего не знает, потому что аккредитации дают только прикормленным Министерством информации и Минобороны журналистам. С работой и деньгами очень плохо у всех, новоизбранная Верховная рада еще хуже старой, детей в школе замучили патриотическим воспитанием и т. д.

И хотя она не говорила ничего такого, о чем не писали бы в своих блогах люди, оппозиционные нынешним украинским властям, и чего не показывали бы в репортажах российских телеканалов, я слушала ее буквально раскрыв рот. Слишком уж неожиданным было, что именно она так оценивает происходящее на Украине. В какой-то момент я все-таки решилась прервать ее полный гнева и обиды монолог и спросила:

— А когда ты ходила на Майдан, ты разве не понимала, что будет вот так?

— Я? На Майдан?! Да только по работе! Никогда не разделяла их идеи, — ответила она, а я просто остолбенела от такого наглого вранья. Но, помня, что я должна быть деликатной, решила не продолжать щекотливую тему.

Правда, спустя несколько минут безобидного трепа о детях и петербургских достопримечательностях гостье снова удалось меня удивить.

— Вообще-то, — ничуть не стесняясь сообщила она, — я приехала не просто навестить родственников, а поискать в Москве и Петербурге журналистскую работу.

— Но ведь Россия — агрессор?! — не удержалась я.

— Тю… Тут хотя бы жить нормально можно, ответила она и засобиралась на поезд в Киев.

Я не выдумала в этой истории ни единого слова, а имени журналистки не называю просто потому, что, несмотря на оторопь от столь радикального изменения ее политической и жизненной позиций, не хочу навредить ей. Ведь в ближайшее время ей вряд ли удастся уехать из Украины. Как, впрочем, не привожу здесь и многих других имен своих друзей и знакомых. Я уехала, а им там жить. И совершенно непонятно, какие их комментарии, шутки, случайно вырвавшиеся фразы и т. д. и как могут повлиять на их дальнейшую судьбу. Слишком много на Украине в последнее время возбуждается безумных уголовных дел, слишком у многих возникают профессиональные, бытовые и личные неприятности. Про загадочные смерти и убийства политиков и журналистов от бывшей главы фонда Госимущества Валентины Семенюк до журналиста Олеся Бузины даже думать страшно.

Но я рассказала эту историю не для того, чтобы поговорить о том, как плохо сейчас на Украине. Плохо там или хорошо, я просто не знаю. Вернее, не знаю до такой степени, чтобы как-то оценивать их жизнь и давать прогнозы. С одной стороны, я читаю на украинских сайтах жуткие по смыслу и форме новости, с другой — вижу в Фейсбук-аккаунтах киевских друзей фотографии из ресторанов и с модных тусовок. Вроде бы культурная и светская жизнь в украинской столице не прекращается ни на минуту. При этом там продолжается и бурная политическая жизнь: создаются партии, меняются министры и другие высшие чиновники, странными темпами идет люстрация.

Все прошлое лето сторонники и противники нынешней украинской власти соревновались в сообщениях о наличии или отсутствии горячей воды в своих домах. Одни, разумеется, утверждали, что ее нет и не будет, другие — что есть, а если и нет два часа, так это сосед ремонт делал, а вовсе не катастрофа в жилищно-коммунальном хозяйстве. Да и была ли эта катастрофа?

Украина стала для нас информационно закрытой страной. Если раньше большинство людей не знали тамошних новостей просто потому, что не интересовались, то теперь, для того чтобы что-то узнать, нужно прилагать множество усилий, да и не факт, что они будут оправданны. Слишком уж противоположны оценки адептов и противников Майдана и нынешней украинской власти. Одни говорят о полном развале всей системы государственного управления и скором окончательном уничтожении страны, другие верят во временные трудности. Правды не говорит, а может, и не знает никто. Да и можно ли давать прогнозы, для оправдания которых нужно сложить вместе сотни сложно зависящих друг от друга факторов — и общественных, и экономических, и геополитических, и даже личных. Сейчас уже невозможно говорить о том, что было бы, если бы людей на Майдан позвал не Мустафа Найем, а кто-то другой, не менее авторитетный, если бы коммунальным службам Киева не захотелось поставить елку именно в ночь с 29 на 30 ноября, если бы журналистам ведущих украинских изданий не сорвало крышу от предвкушения революции и победы добра над злом или если бы сотника Парасюка шуганули со сцены Майдана, когда он потребовал идти на штурм администрации президента, когда власть начала выполнять соглашения от 22 февраля. Да и что было бы, если бы Виктор Янукович не подписал эти соглашения и не убежал из страны, а разогнал бы Майдан танками, а юго-восток Украины не восстал…

Но удивительно, что, несмотря на все мнимые и реальные противостояния, украинцы и россияне узнали друг о друге столько, сколько не узнавали за последние двадцать четыре года. Там знают наших милоновых и яровых, мы — их парасюков и гаврилюков. Лучше бы мы узнавали про наши страны что-то более разумное и привлекательное.

Об Украине за последний год не написал только ленивый. Выпущено множество воспоминаний, рассказано историй, взято интервью, выдвинуто множество конспирологических версий. Все эти издания, без сомнения, претендуют на сенсационность. Я на нее не претендую. Я не рассчитывала раскрывать какие-то особенные тайны украинской политики — да я их и не знаю. А просто хотела рассказать о том, как и чем Украина жила до и во время Майдана. Очень многое, конечно, осталось за рамками этой книги — почти весь период правления Виктора Ющенко, множество громких политических и экономических скандалов, дело «артековских педофилов» и газовые войны. Это в конце концов не учебник новейшей истории Украины, а мое личное впечатление от происходившего в стране. Я очень любила и люблю Украину и всегда сочувствовала становлению украинской государственности, интересовалась местной историей и культурой, с уважением и искренней любовью относилась к своим коллегам и соседям, бок о бок с которыми провела много лет. Мне жаль, что на данный момент Украина утратила то, чем отличалась от России в лучшую сторону, а ничего нового и привлекательного там еще не придумали. Но кто знает, что будет дальше?

Октябрь 2014 года — май 2015 года

Content

Аглая Топорова
Украина трех революций: Очерки

Революция достоинства

Майдан, как это происходило

Первая неделя. Майдан обретает структуру

Конец Евромайдана

Избиение младенцев

Йолка против Януковича

1 декабря

События на Банковой

2–3 декабря

Суды по Банковой

Дмитрий Киселев — герой Украины

8 декабря

11 декабря — ночь великого перелома

Антимайдан и «титушки»

Майдан и медиа

Избиение Татьяны Черновол

Новый год без елки и выпивки

«Автомайдан»

«Законы 16 января»

19 января

Правый сектор

Первое реальное достижение Майдана

Падение Януковича

После победы

За два года до Майдана

Процессы Тимошенко и Луценко. Неуважение к суду. Верим — не верим

Евро-2012

«Спасибо жителям Донбасса за президента-пидораса»

«Пора валить, нельзя больше жить в этой стране»

Быдломания

Дело Оксаны Макар

«Караванский стрелок»

Врадиевка — генеральная репетиция Майдана

Запрет курения в ресторанах и граждански ориентированное стукачество

Выборы 2012 года. Седьмой созыв Верховной рады

Предыдущее десятилетие

«Оранжевая революция»

«Украина без Кучмы»

Четвертая власть

«Телекритика»

«Джинса»

Борьба с мажорами

«Межигорье»

Российский след

«Русский мир»

Язык — враг Украины

Заключение