Кэтрин Ласки

Волки из страны Далеко-Далеко. Одиночка. Тень. Страж

Печатается с разрешения издательства Scholastic Inc. и литературного агентства Andrew Nurnberg.

Оригинальные издания опубликованы на английском языке под названиями WOLVES OF THE BEYOND. LONE WOLE WOLVES OF THE BEYOND. SHADOW WOLF.

WOLVES OF THE BEYOND. WATCH WOLE

Copyright © 2010, 2011 by Kathryn Lasky.

Interior illustrations by Richard Cowdrey.

Interior illustrations © 2010, 2011 Scholastic Inc.

All rights reserved. Published by arrangement with Scholastic Inc., 557 Broadway, New York, NY 10012, USA

© О. И. Перфильев, перевод на русский язык, 2014

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

Одиночка

А на нашем волчьем языке слово «хуул» означает просто «сова». Видишь ли, мой друг, когда я вел своих сородичей из нашей скованной льдом страны, я следовал за духом Хуула.

Из первой книги легенд о Га'Хууле

Часть первая

Далеко-Далеко

Прочь…

На поиски дальнего логова волчица отправилась еще до того, как почувствовала внутри себя первые слабые толчки. Ей почему-то казалось, что эти ее роды будут иными, не такими, как предыдущие. Она странствовала уже несколько дней и чуяла, что срок подходит, но до сих пор ничего похожего на логово ей так и не встретилось, за исключением нескольких неглубоких ям. Вот только они не годились: убежище из них никакое, особенно в коварную весеннюю погоду, готовую измениться в мгновение ока, а на открытом воздухе волчата запросто замерзнут. Стук их сердец, неистовый и громкий, будет становиться все глуше, пока полностью не замрет и не обернется тишиной под тонкой корочкой льда. С волчицей такое уже случалось: тех трех своих волчат она вылизывала, пока язык совсем не пересох и от острых льдинок на нем не выступила кровь. Но попытка победить лед оказалась бесполезной затеей.

Третий ее выводок. На этот раз ей нужно как можно дальше уйти от стаи, от клана, от своего супруга и – что важнее всего – как можно дальше от обеи.

В пятую ночь растущей луны, висевшей низко над горизонтом и походившей на обломок льдины, волчица наконец-то натттла расщелину под выступом скалы. Учуяла она ее раньше, чем увидела: в воздухе вокруг витал ясно различимый лисий запах. Волчица надеялась, что это просто нора, а не убежище, где укрываются детеныши.

«Лиса, пусть там будет только лиса, дорогой Люпус», – вознесла она безмолвную молитву. Ей не хотелось обрекать на гибель ни в чем не повинных лисят.

В расщелине действительно оказалась только лиса, хотя и тоже готовившаяся к родам. Волчица выгнала ее и заняла логово, попытавшись устроиться поудобнее. Сделать это было довольно сложно – все вокруг пропахло лисой. Что ж, тем лучше: можно замаскировать свой собственный запах.

Вывалявшись в лежавшем неподалеку помете, она представила, что бы подумали ее волчата о своей матери, и недовольно фыркнула. Впрочем, это неважно; главное, что они останутся в живых – и если повезет, то подальше от клана.

И вот они появились на свет – три щенка: двое рыжевато-бурые, как их отец, а один – серебристо-серый. Матери они показались настоящими маленькими совершенствами, поэтому она не сразу заметила небольшой изъян у серебристого волчонка: его передняя лапка была слегка вывернута наружу. Внимательней всмотревшись, волчица обнаружила на подушечке этой лапки едва заметную спиральную отметину, напоминавшую искривленную звезду. Все вместе выглядело довольно странно, но на уродство вряд ли походило, и волчица убеждала себя, что лапка серебристого – всего лишь маленький недостаток. Нет, ее щенок не малькад – так волки издревле называли тех, кто проклят с рождения; он просто получил незначительную родовую травму, которая наверняка через некоторое время пройдет: вывернутая лапка выпрямится, а отметина сгладится настолько, что даже в мягкой грязи не будет оставлять отпечатка.

В остальном же серебристый был очень сильным – это чувствовалось по тому, как он сосал молоко. Однако волчица все-таки радовалась, что проявила осторожность и решила рожать как можно дальше от стаи.

Она перенесла волчат, одного за другим, в самый дальний уголок расщелины; к счастью, в глубине обнаружилось несколько туннелей, ведущих в огромную нору. Там, в кромешной темноте, волчица намеревалась провести как можно больше времени, хотя бы несколько дней, свернувшись клубком вокруг щенят и кормя их молоком. Она знала, что любопытство в волчатах проснется очень быстро: когда откроются их глаза, бледный свет у входа в расщелину окажется для них настолько же заманчив, насколько сейчас заманчивы ее набухшие от молока соски; а позже станет манить и запах мяса. Впрочем, если соблюдать осторожность, здесь можно прятаться довольно долго. Серебристый волчонок будет расти и становиться сильнее, угроза со стороны обеи постепенно исчезнет, а ветер, снег и дождь смоют все старые запахи.

Надеяться на это волчице оставалось лишь несколько часов.

* * *

Любому другому волку эта местность показалась бы лишенной всяких следов, но Шибаан, обея клана МакДункана, учуяла запах Мораг.

Законы волчьих кланов суровы. Обеями называли волчиц, которые должны были находить уродливых щенков и забирать их из логова. Эту обязанность выполняли только бесплодные волчицы – считалось, что у них не развит материнский инстинкт. Не имея собственного потомства, обеи заботились исключительно о благополучии клана, здоровье и силу которого можно было сохранить, только вовремя избавляясь от уродливых щенков.

Правила на этот счет отличались предельной точностью. Обея должна была забрать уродливого или больного волчонка и унести его как можно дальше, где он умирал от голода или его съедали другие животные. Если волчонку каким-то образом удавалось выжить, то ему дозволяли вернуться в клан и занять самое низшее положение – глодателя. Мать малькада принимать обратно запрещалось: сородичи обязаны были избавляться от «испорченной крови» – от нее и ее супруга. Если они не погибали, то могли по отдельности примкнуть к другим кланам: лежащее на них проклятие болезни можно было снять, лишь найдя себе новых родных.

Шибаан научилась чувствовать неладное уже тогда, когда какая-нибудь из волчиц, собирающихся стать матерью, уходила «прочь», что обычно означало «подальше от клана». Вот и сейчас, будучи опытной обеей, она не позволила бесхитростным уловкам Мораг сбить себя с толку. Но все-таки этой волчице следовало отдать должное: она пыталась тщательно запутать свои следы. Мораг мочилась только в ручьях или на свободных от льда участках реки и не метила территорию. Обычный волк никогда не заметил бы ничего такого, что выдавало бы присутствие матери, пытающейся скрыться от преследователей.

Но Шибаан не была обычным волком, как не была и обычной обеей. Она хорошо умела находить даже самые непримечательные знаки. Вот клочок серебристого меха, зацепившийся за колючки чертополоха. Вот царапинки на камне, по которому Мораг переходила ручей. А вот и донесшийся издалека слабый запах-сообщение – но не от самой Мораг, а от кого-то другого, чужого. Для Шибаан он был все равно что знак, ясно говоривший: «Моя территория. Первый лейтенант клана МакДермота», – предупреждение незнакомцу, подошедшему слишком близко к владениям чужого клана. «Значит, Мораг решилась пересечь границу МакДермотов. Смело с ее стороны!» – подумала Шибаан.

Тут был еще и запах лисы… но не только. «Как бы они ни старались, я всегда их нахожу», – устало мотнула головой обея.

Конечно, и на этот раз поиски увенчались успехом. В куче недалеко от расщелины обнаружились даже клочки серебристого меха, а это означало, что волчица прячется внутри, измазанная лисьим пометом, но не способная избавиться от сладкого запаха новорожденных щенков и аромата теплого молока.

Никакой борьбы, никаких возражений. Матери малькадов никогда не сопротивлялись. Они прекрасно знали, чем грозила такая попытка – немедленной смертью всех их волчат.

* * *

Мораг следила, как обея уносит криволапого детеныша, ухватив его зубами за загривок, пока они оба не превратились в темную точку на горизонте. Все-таки как же идеально Шибаан подходила для этих обязанностей! Кажется, годами безропотно выполняя свой долг, она постепенно лишилась всяческих чувств и даже воображения. Заглянув в зеленые глаза обеи, Мораг не увидела в них ни света, ни глубины, ни малейшего намека на какие бы то ни было эмоции – словно сухие камешки, выцветшие под солнцем.

Серебристый щенок спокойно, ни разу не заскулив, дал себя взять, даже инстинктивно свернулся клубочком, чтобы его было удобнее переносить. Неужели он не учуял, что запах обеи отличается от запаха матери? Неужели по сухому воздуху, окружающему Шибаан, он не догадался, что у этой волчицы нет ни капли молока? До сих пор он постоянно сосал – хотя с момента его рождения прошло не более дня, и о постоянстве в данном случае говорить было трудно. У него еще даже не раскрылись глаза и уши. Свою мать, Кормилицу, он ощущал только по запаху да еще, возможно, по прикосновениям ее густого меха и глухим ударам сердца. Запомнит ли он ее? Хотя какое это теперь имеет значение…

Надвигалось самое худшее – сезонный шторм. Обычно такие бури, с яростными, жестокими ветрами, ледяными дождями и градом, случались в начале весны или уже на границе лета. Мораг почувствовала приближение шторма: свинцовое небо опускалось всё ниже и ниже, словно захлопывалась крышка огромной ловушки. Ее серебристого волчонка бросят одного прямо в разгар ужасной бури, а сама она с двумя щенками останется ждать возвращения обеи, которая должна будет отвести Мораг обратно в клан. Одного детеныша понесет Мораг, другого – Шибаан; и так они будут идти дорогой позора. После провозглашения вести о рождении малькада Мораг тут же выгонят из клана, и она станет изгоем, а ее детенышей будет воспитывать другая волчица.

* * *

Пусть воображение у обеи и отсутствовало, но мысли ее голову посещали. Практические мысли. Куда бы отнести щенка, чтобы у него не осталось ни малейших шансов на выживание? Замеченная на подушечке вывернутой лапки искривленная звездочка обеспокоила Шибаан. Она даже не знала почему; ей просто не нравилась эта отметина.

Зато Шибаан прекрасно знала, в чем заключались ее обязанности: заботиться о благе клана. По этому поводу обея не испытывала ни малейших сомнений. Когда-то давно, догадавшись о своем бесплодии, она пережила чувство, похожее на боль от впивающейся в лапы острой гальки. Шибаан постоянно думала о том, что никогда не станет матерью, что ей суждена лишь роль волчицы без ранга, исполняющей неприятную работу.

Правда, со своими обязанностями она справлялась хорошо, и с годами ей даже удалось заслужить уважение вождя клана. Некогда раздражавшая мысль стала чем-то привычным, словно острая галька превратилась в гладкие, отполированные речные камешки. Постоянное неприятное воспоминание теперь было просто особенностью ее характера, частью ее обязанностей, ее долга обеи.

Не выпуская изо рта щенка, Шибаан вновь бросила взгляд на странную отметину у него на лапке, и у нее вдруг тревожно заколотилось сердце. Можно было бы тут же убить волчонка, но обея была весьма суеверной. Столь легкий выход из положения законом запрещался, а она очень хотела в надлежащее время подняться по тропе духов к Пещере Душ и повстречаться там с Великим Волком Люпусом.

Впереди Шибаан увидела речную гладь, отражавшую нависшую над ней серое небо. Туда она и решила отнести щенка. Наступала весна, лед начинал таять, и вода в реке постепенно прибывала. В бурном водовороте волчонок был обречен на гибель. Она оставит его у самого края льда, где его накроет волнами.

Обея подошла к тому месту, где вода уже немного подмыла берег и были заметны признаки грядущего таяния. Она опустила волчонка на выступающую кромку льдины – тут он несомненно утонет, тем более что близится буря.

Тщательно выбирая место, Шибаан нисколько не тревожилась за будущее щенка. Для нее он был не щенком и даже не живым существом, а просто вещью – извивающейся, хныкающей и тихонько поскуливающей. Для него все скоро закончится. Если бурей щенка и не уничтожит, то дело завершат совы: реку в этом месте пересекал обычный маршрут угленосов, прилетавших сюда в поисках выброшенных из жерл угольков. Ну что ж, серебристый малькад – не первый, кого заберут подданные королевства Га’Хуул.

Да и многие совы-кузнецы устраивали временные кузни прямо у самих вулканов. А кузнечное дело – занятие не из легких, так что им нужно было хорошо питаться. К тому же, несмотря на тесные связи между совами и волками, малькады считались честной добычей.

Тут до слуха обеи донеслось легкое шебуршение и царапание – это волчонок пытался своими крошечными лапками ухватиться за скользкий лед. Хныканье и скулеж превратились в настоящие рыдания, но их Шибаан уже не слышала. В этом отношении уши ее были так же закрыты, как и уши щенка. Ничто внутри волчицы не зашевелилось, не дрогнуло. Если она что и ощущала, так только холодную каменную тяжесть, давно ставшую для нее синонимом обязанности и долга.

«Я – обея. Это всё, что мне нужно знать, и всё, кем я должна быть. Я – обея».

Глава первая

Рев реки

Он ничего не видел, ничего не слышал и тщетно высовывал язык в поисках пищи: запах молока куда-то исчез, а с ним и тепло матери. Теперь он ощущал только холод, и ничего больше. Холод заполнял все крошечное тельце волчонка, пока его не начала сотрясать яростная дрожь.

Почему все так быстро изменилось? Куда подевались теплое молоко, мягкий мех и прижимавшиеся к нему другие существа? За свою короткую жизнь он мало что успел понять, а теперь понимал еще меньше. Окружающий мир пока воспринимался лишь с помощью вкусов и запахов, но сейчас они ему совсем ничего не говорили. Щенок оказался в какой-то странной пустоте, не похожей ни на жизнь, ни на смерть, – одно пугающее ничто. А с этой пустотой навалилось и оцепенение.

Потом внизу что-то дернулось, и в едва теплящейся жизни малыша появилось новое ощущение. Плеск и грохот ломающегося льда были настолько громкими, что проникли даже сквозь закрытые уши: в голове у него внезапно раздался оглушающий рев. В следующее мгновение льдина под волчонком накренилась, и он заскользил к бурлящей воде, но ему все-таки удалось зацепиться за гладкую поверхность крохотными острыми коготками.

Стороннему наблюдателю это могло бы показаться жестокой насмешкой судьбы – всеми покинутый щенок обрел слух и зрение как раз в тот миг, когда река сбросила с себя ледяные оковы. Скорее всего, именно чрезвычайное потрясение заставило его открыть глаза и напрячь уши.

Повсюду трескался тающий лед, и из-под него на поверхность вырывались бешеные потоки воды, с корнями выворачивая растущие вдоль берега деревья, подхватывая лежащие камни и отламывая целые выступы прибрежных скал. Льдина, на которую обея положила волчонка, тоже покрылась трещинами, затем с сухим оглушительным хрустом раскололась и устремилась вслед за остальными льдинами. В глазах малыша заплясали ослепительные блики – путь ледоходу ярко освещала луна.

Где-то глубоко в памяти волчонка всплыли воспоминания о другом событии, взволновавшем его ничуть не менее этого. Рождение. Какие-то силы, совершенно не сравнимые с ним по мощи, вытолкнули его тогда из теплого уютного чрева матери. Неумолимым в своем напряжении схваткам слабенькое тельце щенка ничего не могло противопоставить.

И вот теперь с ним снова происходит нечто подобное. Только вместо того чтобы покидать теплое и спокойное чрево матери, он соскальзывает в холодные воды бурной реки. Волчонок отчаянно цеплялся за лед кривой лапкой, которая казалась более сильной по сравнению с другими. Льдина неслась вниз по течению вместе с другими обломками, и перед ним стояла единственная задача – удержаться на ней.

Наверное, было бы проще, если бы он ослабил хватку, погрузился в воду и утонул. По крайней мере, это не так болезненно. Но у волчонка остался только инстинкт, а инстинкт требовал бороться за жизнь.

Шире раскрыв глаза, он увидел отраженный водой свет полной луны – такой яркий, что малыш тут же сощурился. Так он усвоил первый урок: можно приспосабливать свое зрение к свету.

Вслед за этим возникла и первая мысль: а что еще можно делать? Может, удастся вернуть былое тепло? Вернуть запах молока, его вкус? Вновь оказаться среди таких же, как он, копошащихся существ, протискивающихся ближе к источнику молока? Ощутить спокойное и ритмичное постукивание, когда прижимаешься вплотную к теплой груди? Это постукивание скрывалось глубоко внутри Кормилицы, под ее густым мехом.

Холодная волна захлестнула щенка с головой, но он пока держался. Временами льдина останавливалась и принималась вращаться на одном месте. Свет при этом тоже вращался, и волчонок чувствовал тошноту и головокружение. Чтобы успокоиться и не разжать коготки, он плотно зажмуривался. Потом следовал толчок, и скользкий его плот продолжал свой путь.

Льдина все уменьшалась в размерах. Задние лапки щенка свисали над кромкой и немели от холодной воды. Все его тело охватывало оцепенение. Это было даже немного приятное ощущение, но откуда-то из глубины навстречу ему поднималось другое чувство, требовавшее не сдаваться. Впрочем, с каждым мгновением оно становилось все менее и менее отчетливым. Лапы постепенно соскальзывали со льда.

Последнее, что волчонок ощутил, – сильный глухой толчок; последнее, что услышал, – скрежещущий звук, который издали его коготки, процарапавшие остатки льдины.

Глава вторая

Искорка из реки

В эту беспокойную ночь рев реки и завывание ветра пересиливал только один звук – отчаянные вопли сидевшей на берегу матери-медведицы. Она словно захлебывалась воздухом, с подвыванием втягивала его. Длинная спутанная шерсть у нее на загривке покрылась льдом и превратилась в сосульки, которые тихо позванивали, аккомпанируя ее скорбным причитаниям.

Когда вода угрожающе подступила к самой берлоге, медведица отвернулась лишь на несколько мгновений, чтобы присмотреть место повыше. За эти мгновения кугуары успели выскользнуть из темноты, стремительно схватить ее детеныша и умчаться прочь – с единственным родившимся у нее в этот раз медвежонком! Целые лето и осень она усердно питалась, набирала жир, и ради чего? Чтобы потерять единственного детеныша, который наверняка был у нее последним?

У медведицы еще не пропало молоко, но она уже подготовилась к смерти, ожидая подъема воды. Так сильно она не горевала с тех пор, как пять лет назад во время спаривания самец гризли прямо у нее на глазах убил одного из ее медвежат. Нет, она никуда не уйдет от берлоги, где родила и выкармливала сына. Обратив взор к луне, смотревшей вниз, словно мертвое око, она умоляла Великого Урсуса: «Прошу, забери меня!»

* * *

Медведица-гризли потеряла всякое представление о времени, а между тем ночь становилась все темнее и темнее и луна все ниже спускалась по западной стороне неба. Ближе к рассвету буря утихла, оставив на горизонте темные тучи, похожие на потухшие угли. Река достигла наивысшего подъема, но ледоходом медведицу не унесло.

Вдруг к ее задней лапе, до половины погруженной в воду, пристал какой-то темный комок. Медведица машинально потрясла ногой, пытаясь стряхнуть то, что показалось ей приплывшим с рекой мусором. Но от этого комок еще сильнее вцепился в шерсть. С досады медведица перешла повыше, чтобы лапой смахнуть навязчивую колючку.

Позже она удивленно задумывалась над тем, почему сразу не избавилась от странного темного комочка и не бросила его обратно в воду. Он не подавал никаких признаков жизни и больше всего походил на куст ежевики, запутавшийся среди плывших по течению ветвей и обломков. Обычный речной мусор, ничего более.

Но все же медведица ощутила какое-то странное чувство.

Ей показалось, что внутри этого комка теплится живая искорка. Она видела, как искорки падают с неба, как они вылетают, когда между собой сталкиваются булыжники, но ей даже в голову не приходило, что они могут быть и в воде. А теперь перед ней – искорка из холодной реки, непогасшая, живая, затаившая в себе яркий свет.

Медведица наклонилась и осторожно подобрала мокрый комок передними лапами. Он не пошевелился и показался ей бездыханным. Но все-таки это был не мусор, а чей-то детеныш, и, когда он открыл глаза, медведица ясно разглядела ту самую искорку, о существовании которой до сих пор лишь подозревала.

Над горизонтом всходило солнце, и его первые лучи отразились в зрачках малыша. И тут медведица с изумлением увидела в них свое собственное отражение. Ее отражение в глазах детеныша, который родился не от нее и даже не от ее сородичей!

«Это волк, – догадалась она. – Я хочу умереть, а он хочет жить».

Она устремила взгляд туда, где располагалось созвездие Великого Медведя. К этому времени звезды уже скрылись в солнечном свете, но медведица была уверена, что волчонок – послание от Урсуса, недовольного ее недостойным решением.

Значит, ее время еще не пришло, и ей не следует искать смерти. А бедный щенок вовсе не случайно вцепился в ее ногу: он – дар ей от реки.

– Фаолан, – прошептала она. – Я назову тебя Фаоланом.

Слово «фао» значило и «река», и «волк». А «лан» издревле переводилось как «подарок».

– Ты мой речной подарок, – пробормотала медведица и прижала волчонка к груди.

* * *

Неужели это Кормилица? Щенок почуял среди густой шерсти запах молока и инстинктивно потянулся носом к его источнику. Но чем ближе он подбирался, тем сильнее его охватывало смущение. Запах казался немного другим, вкус тоже отличался от прежнего. Да и звук, доносившийся из глубины, из-под шерсти, тоже был новым и необычным: на смену реву реки пришли глухое ритмичное биение и булькающее клокотание. Когда медведица прижала Фаолана к себе, чтобы он пососал молока, волчонок испугался нахлынувших на него запахов, вкусов и звуков.

Но все же он чувствовал себя в безопасности. Это была другая Кормилица: громадная, во много раз больше, чем прежняя, и до него доносились биения ее огромного сердца и урчание ее живота. Но постепенно он привык к этим звукам. Они смешались с всплесками волн и его собственным тихим причмокиванием.

Он все сосал и сосал. Весь мир для него сейчас превратился в молоко – густое, сытное молоко. Он закрыл глаза и заснул, не выпуская сосок изо рта.

* * *

Медведица смотрела на Фаолана, и из ее глаз выкатывались огромные слезы. «Река принесла тебя ко мне. На это должна быть причина. Я выкормлю тебя, я буду заботиться о тебе с утра до вечера, днем и ночью. Искорка вырастет в пламя, а пламя обернется костром».

Она тихонько подула на волчонка. Под теплым дыханием веки его затрепетали, но он еще глубже погрузился в спокойный сон.

Глава третья

Молоко и свет

Вполне может быть, что этого щенка ей действительно послал Великий Урсус, и медведица твердо решила во что бы то ни стало выкормить его. Но как заботиться о нем помимо выкармливания? Об этом она не имела ни малейшего представления.

Волчонок оказался довольно прожорливым созданием и очень сильно отличался от медвежонка. Он пах по-другому. Он сосал по-другому. И хотя сначала Фаолан и казался немного больше, чем ее собственный детеныш, рос он и накапливал жир не так быстро: к этому времени медвежонок уже вымахал бы раза в два. Волчонок, конечно, тоже немного подрос, но, по ее мнению, этого было недостаточно. И он постоянно сосал молоко. Медведица с беспокойством думала о том, что, может быть, ее молоко для него не подходит или что она неправильно с ним обращается. В конце концов, что она знала о воспитании волчат? Если это и вправду было послание от Урсуса, то пусть он даст ей еще знаки. Знаки, которые покажут, что нужно делать.

Каждый день медведица повторяла себе, что этот детеныш – подарок. Но ей хотелось, чтобы он был не только подарком. Интересно, а он сам-то понимает, что она немного другая? И вообще, что творится в голове у такого медвежонка? Тут она с изумлением осознала, что только что в мыслях назвала его медвежонком. А потом подумала, что пусть он и волчонок, но все равно они, наверное, похожи. «Медвежата, волчата. Всем им сейчас нужно только одно – молоко. И Фаолан ничем от них не отличается».

Щенок на время перестал сосать, и она воспользовалась этим моментом, чтобы взять его на лапы и поднести поближе к морде. Они посмотрели друг на друга. Его глаза уже начали приобретать тот чудесный зеленоватый оттенок, который свойствен волкам, обитающим в стране Далеко-Далеко. А ее глаза были насыщенного, слегка мерцающего коричневого цвета, и такие яркие, что волчонок мог увидеть в них свое отражение.

– Какой же ты милый и смешной!

Медведица высунула язык и пощекотала им влажный нос волчонка. Тот восторженно затявкал.

– Так тебе это нравится! – Она еще раз дотронулась языком до его носа, и Фаолан даже завизжал от удовольствия.

Стоило опустить его на землю, и щенок сразу же перевернулся на спину, ожидающе вытянув вверх лапки. «Наверное, так он просит, чтобы его пощекотали», – подумала медведица и заговорила с ним, смешивая слова с ворчанием и пыхтением. Неизвестно, понимал ли он ее, но это было не важно.

– О Великий Урсус, ты хочешь, чтобы я тебя пощекотала, смешной ты детеныш!

Речь волков, медведей и сов не слишком сильно отличается, но тон, с которым произносятся слова, мельчайшие движения головы или глаз – все это создает особый дополнительный язык, непривычный для чужаков, а иногда и вовсе непонятный им.

Фаолан лежал на спине, ждал, когда огромный язык пощекочет его брюшко, и медведица не смогла отказать. Щенок тут же ликующе вскочил на лапы. Так повторилось несколько раз. Затем он отбежал на некоторое расстояние, хитро оглянулся и бросился прямо в объятия медведицы. От удивления и неожиданности она сама завалилась на спину, а Фаолан забрался на покрытую густой шерстью грудь и начал облизывать сначала подбородок, а затем нос медведицы.

Внутри нее все клокотало от восторга. Чем сильнее она пыхтела, тем оживленнее волчонок облизывал ей нос. На ее глазах выступили слезы. Несколько дней подряд этот детеныш только и делал, что сосал молоко, и ни разу даже не взглянул на нее. Но сейчас, стоило ему на миг оставить это свое занятие, а ей – подшутить над ним, как он тотчас же отозвался. Он понял, что с ним играют.

Медведица снова нежно взяла его на лапы, вытянула перед собой, так что их глаза оказались на одном уровне. Щенок немного поерзал и затявкал, прося молока. Она опять прижала его к себе, и он тут же вцепился в сосок.

Но на этот раз все было по-другому: малыш глядел на нее широко открытыми глазами. Теперь между ними словно бы существовала прочная связь. Фаолан посасывал молоко, а медведица никак не могла досыта насмотреться на его сияющие зеленоватым светом глаза. Всю ее охватило чувство всепоглощающей любви.

Глава четвертая

Гром-Сердце

Из них вышла забавная пара – громадная неуклюжая медведица-гризли с отливающими на солнце серебристыми пятнами на бурой шкуре и маленький щенок, весь светло-серый, нетерпеливо прыгающий то впереди нее, то по сторонам, а то и позади. Сейчас они искали весенние луковицы, только что пустившие едва показавшиеся из-под земли ростки. Медведица ворчала, а щенок отзывался тявканьем или отрывистым лаем, но при этом им как-то удавалось понимать друг друга. Фаолан даже научился мотать головой, точь-в‑точь как медвежонок, который хочет сказать «нет».

Медведица все больше и больше убеждалась, что воспитание волчонка не так уж сильно отличается от воспитания собственных детенышей, а временами сходство Фаолана с медвежатами просто поражало ее. Однако, каждый раз сравнивая, она все же беспокоилась: какой он маленький и беззащитный! Но при этом очень, очень быстрый, гораздо быстрее любого медвежонка. Кажется, будто он летит над землей. Медведице пришло в голову, что, проигрывая в размерах, волчонок должен выигрывать в скорости. Единственной проблемой оставалась кривая лапка, которую Фаолан старался нагружать как можно меньше. Но ведь волку, как и медведю, нужно уметь одинаково хорошо пользоваться всеми четырьмя лапами.

Фаолан отстал и захныкал. «Я устал», – говорило его нытье. Медведица повернулась и строго посмотрела на него. Волчонок еще раз коротко проскулил и уселся посреди пышной мягкой травы, мотая головой и тихо рыча. «Нет, нет!» – пробормотал он и шумно выдохнул горячий воздух через ноздри, словно говоря: «Слишком жарко!»

Наконец он медленно, еле переставляя ноги, подошел к медведице и уткнулся ей в бок, словно прося взять его на спину. На загривке гризли возвышался толстый слой мышц, и Фаолану очень нравилось забираться туда и восседать верхом. В таком возрасте медвежата обычно бывали уже слишком большими для подобных трюков, но волчонок, конечно, все еще заметно уступал им в росте. Даже в берлоге, когда Фаолан не сосал молоко, он любил улечься на этот горб, свернуться калачиком и дремать.

Воспитав три выводка, медведица-гризли прекрасно понимала все возможные жалобы и уловки детенышей. И неважно, что сейчас перед ней не медвежонок, а волчонок. Когда малыши устают, они начинают капризничать, просят вернуться обратно в пещеру и дать им молока – легкий способ подкрепиться. Но однажды молоко у нее закончится, и щенку придется самому добывать себе пищу. Для Фаолана это особенно важно, он ведь такой маленький. «Но действительно ли он так уж мал для своего возраста? Может быть, все волчата именно такого роста?» – думала медведица, но эти мысли не уменьшали ее беспокойства.

Удивительно, что она так привязалась к малышу. Теперь ей казалось, что искорка, которую она разглядела во время их первой встречи, когда он вцепился в ее лапу, освещала все его крохотное тело. Волчонок быстро двигался, отличался сообразительностью и потрясающим своеволием, так что огонь, разгоревшийся от искры, даже приходилось иногда усмирять. Откуда в этом крохотном существе такая неукротимость?

Медведица тяжело протопала к Фаолану и прикоснулась к нему широким носом. Он упал на спину, шутливо взвизгнув, как будто от боли.

– Вставай, – прорычала она.

– Нет, нет!

«Нет» и «еще молока» определенно были любимыми словами Фаолана. Звучали они немного иначе, чем если бы их произносили ее детеныши, да и голос у волчонка был тоньше, не такой глубокий. Медведица подумала, что это из-за грудной клетки, которая меньше, чем у медвежат. И вообще он такой худой, такой слабый. И рычит он не так низко, как медвежата. Правда, речь свою сопровождает жестами, очень знакомыми ей по повадкам собственных детенышей. Но все ли волчата именно так закидывают назад голову?

О волках она мало что знала и почти совсем не имела представления об их поведении. Однажды, скрывшись за огромным валуном, она наблюдала за стаей, разрывающей останки оленя. Все движения волков отличались четкостью и удивительной упорядоченностью. Сначала мясо ели одни члены стаи, затем подошли другие, словно спрашивая разрешения принять участие в трапезе. Интересно, как бы они поступили с таким скулящим и капризным волчонком, как Фаолан?

Вот и сейчас он снова шлепнулся на спину и отчаянно замолотил кривой лапкой по воздуху. Ему хотелось вернуться в пещеру, в ее уют и прохладный сумрак, ощутить спокойствие окружающей его со всех сторон земли; ему хотелось вновь ощутить знакомый запах реки и полежать на мягком мху полянки, где он любил дремать по утрам. Но больше всего ему хотелось свернуться калачиком на груди медведицы и сосать молоко. Даже сейчас, при одной только мысли об этом, в животе у него забурчало. Луковицы просто отвратительны на вкус. В них нет никакого сока. И они слишком жесткие для его зубов.

От своих мыслей Фаолан опять заскулил – на этот раз громко.

– Урскадамус! – прорычала медведица древнее медвежье ругательство, означавшее «проклятье бешеного медведя», и несколько раз резко фыркнула, выражая свое негодование. Так обычно поступают с детенышами, которые только начали капризничать.

Но Фаолан продолжал хныкать и валяться на спине, размахивая кривой лапкой.

«Так, довольно! Хватит потакать его слабостям», – подумала медведица, вдруг сообразив, что щенку нужно научиться превращать свои слабости в преимущества. Урок будет жестоким, но ему предстоит жить в еще более жестоком мире.

Она впервые злобно зарычала на него и резко ударила Фаолана по передней лапке. На этот раз он заскулил не от поддельной боли, а в зеленых глазах заплескалось изумление: «Как? Как ты могла?»

У медведей-гризли нет слов на каждый случай, и они не умеют объяснять детенышам все недостатки их поведения. Иногда лучше показать все на примере, а слова подберутся потом. Поэтому медведица прошла мимо Фаолана и в поисках луковиц принялась рыть землю передней лапой – той, которой редко пользовалась для подобных случаев. Этим она как бы говорила: «Используй кривую лапку! Научись рыть именно ею!»

Смиренно потупившись, волчонок принялся повторять за ней все движения. Он долго рыл землю, но под конец все же нашел луковицу.

Медведицу охватила гордость. Она подошла к Фаолану, издала низкий рокочущий звук и нежно облизала его мордочку огромным языком. Потом повернулась и продолжила рыть землю. Фаолан посмотрел на нее разочарованно. «Опять?» – подумал он, но все же прилежно продолжил скрести землю кривой лапкой. Ему не хотелось снова вызывать ее гнев. Хуже затрещины была только угроза не давать ему больше молока.

«А что останется мне кроме молока? Одни луковицы? Ужас!»

И он принялся копать с удвоенной силой.

* * *

Волчонок прекрасно усвоил урок. Медведица искоса следила за ним и заметила, что за очень короткое время он приспособился как-то по-особенному подворачивать кривую лапку и теперь мог пользоваться ею почти так же ловко, как и остальными.

Фаолан не только учился на удивление быстро, но и проявлял при этом завидную изобретательность. Но все же медведицу не покидало беспокойство, что она слишком мало знает о волчьих повадках. Ведь медведи старались держаться особняком, в отличие от сов, которые заключили с волками нечто вроде тайного союза еще в пору, когда те только появились в стране Далеко-Далеко. Иногда медведице казалось, что будь она совой, то Фаолану досталась бы более заботливая мать. Но, конечно, глупо было тратить время на пустые мысли и сожаления о том, чего в любом случае не могло быть.

Вместо этого она упорно пыталась вспомнить все, что знала о волках. Однажды с высокого утеса она наблюдала, как вместе охотились две волчьи стаи. Сразу было понятно, что поведение волков сильно отличается от охотничьих повадок медведей – те гораздо крупнее и сильнее, а волки недостаток физической силы компенсируют сообразительностью. И медведи никогда не сбиваются в стаи. Наверное, поэтому они и думают по-другому. Вот оттого-то волки и кажутся им такими сложными и загадочными.

«А еще совы! Совы такие умные!» – продолжила размышления медведица. Они умеют делать оружие и инструменты. В огненных кузнях они мастерят железные когти, которые прицепляют к своим собственным. Ей вдруг подумалось, что медведи не такие умные, как раз потому что крупнее, больше волков и гораздо больше сов. А потом в голову ей пришла самая тревожная мысль: «Наверное, я слишком глупа, чтобы воспитывать волчонка!»

Они возвращались в пещеру, и медведица обернулась, чтобы посмотреть на несчастного детеныша. Он совершенно выбился из сил и едва переставлял ноги, шатаясь из стороны в сторону и то и дело сходя с узкой тропы. Наверное, сейчас ему будет трудно даже цепляться за ее загривок. «Ну что ж, – подумала медведица. – Пусть я и глупая, но какая уж есть. Кроме меня, у него совсем никого нет». Она повернулась и взяла малыша так, как обычно носила медвежат, проживших на свете всего одну луну: голова его была зажата у нее в пасти, а тело болталось. С того момента, как медведица нашла Фаолана, прошло не менее двух лун, но он все еще был настолько маленьким, что такой способ переноски не представлял никаких сложностей.

Завтра им предстоит еще более долгий путь – к беличьим запасам коры. Кора белой сосны, которой белки устилают свои гнезда, – один из самых питательных продуктов, какие только можно отыскать весной, когда медведям чаще всего приходится есть траву, корни, орехи. Впрочем, если повезет, они найдут и саму белку, хотя мясо обычно появляется позже. Но ведь всегда есть надежда наткнуться на труп животного, не пережившего зиму. Даже сейчас, по дороге в берлогу, медведица постоянно вертела головой и принюхивалась, пытаясь различить характерный запах гниющей плоти.

* * *

На весну и на лето медведица нашла новую берлогу, самую уютную из тех, в каких ей доводилось жить. Берлога эта располагалась в ольховой рощице близ реки, у переката, в котором скоро запрыгает форель. Прямо у входа кивали головками желтые лилии, а крутой спуск к реке был сплошь усеян синими ирисами.

К тому времени, когда они добрались до нового места жительства, Фаолан уже спал. Впрочем, сон никогда не мешал ему сосать молоко. Так что медведица уселась, вытянув задние лапы, и, пока малыш подкреплялся, наблюдала за закатом, окутывавшим все вокруг мягким лиловым светом. Зеркальная поверхность реки отражала кудрявые облачка. Погода сегодня была совсем не та, что во время бури, когда нашелся Фаолан.

Медведица перевела взгляд на насытившегося щенка. С каждым днем он удивлял ее все больше. Кривая лапка – не самое странное в нем по сравнению с едва заметной отметиной на подушечке. Тусклые рукава спирали чуть просматриваются, но обладают каким-то гипнотическим воздействием. Что означают эти линии? Откуда взялся Фаолан? Почему река принесла его именно к ней? Есть ли у него родственники? Волки обычно держатся стаями, а медведи – одиночки. Сможет ли она заменить ему не только мать, но и целую стаю?

– Урскадамус! – тихо пробормотала медведица. И таких нерешенных вопросов у нее оставалось еще слишком много. Она знала, что волки не умеют сидеть, как медведи. Наверное, они и молоком своих детенышей иначе кормят; наверное, они при этом лежат. Но она боялась, что, лежа, неловко повернется и ненароком задавит Фаолана. Он такой маленький, а она такая огромная!

А еще волки не умеют вставать на задние лапы, и это особенно неудобно. Стоя во весь рост, она многое видела, оценивая окружающую обстановку. Жалко, что Фаолан так не умеет. Можно ли вообще научить волка стоять на задних лапах и хоть немного передвигаться в таком положении? Надо будет попробовать.

Медведица еще раз посмотрела на волчонка и нежно обняла его, ткнув носом. Она очень любила его. Странно, конечно. Другие медведи наверняка отнесутся к ней с подозрением. Но ее совершенно не заботило их мнение.

* * *

Фаолан немного поерзал и еще сильнее погрузился в спокойный, сытый сон. Он привык к звукам, которые издавало большое тело медведицы – ворчание переваривающего пищу живота, шумные вдохи и выдохи, – но громче всего стучало ее величественное сердце. Его ритмичное биение стало для него колыбельной песней, навевавшей сладкие сны. Про себя он уже называл медведицу не Кормилица, а Гром-Сердце.

Глава пятая

Первые уроки

При первых проблесках зари Гром-Сердце бесцеремонно выпустила Фаолана из объятий и бережно, но уверенно ткнулась носом в его мордочку:

– Смотри за мной!

Она вышла из берлоги, и волчонок последовал за ней к большому камню на берегу реки, наполовину скрывшемуся в воде. Ему предстоял урок рыбалки – в это время года в водовороте у валуна уже начинала тесниться форель. Ее было довольно много, целые косяки, но рыбалка всегда требует терпения, а Гром-Сердце хорошо понимала, что как раз терпения ни волчатам, ни медвежатам никогда не хватает – особенно Фаолану. Но он осваивал новое очень быстро, и она надеялась, что волчонок уже готов к тому, чтобы научиться ловить рыбу. Ему просто необходимо было хоть немного потолстеть: худые бока, вид и малый, по мнению Гром-Сердца, рост щенка все время сильно ее беспокоили.

Конечно, ловить рыбу гораздо легче осенью, когда вверх по течению идет лосось. Тогда достаточно просто стоять у порога и подхватывать выпрыгивающих из воды рыб, сходящих с ума в стремлении добраться до нерестилища и превращающихся от этого в легкую добычу. Иное дело форель – в это время года она не испытывает желания размножаться и уж точно ничто не толкает ее вверх по течению. Но все же Фаолан должен научиться ловить рыбу. Он должен стать крупнее и покрыться слоем жира.

Медведица замерла и уставилась в янтарную толщу воды, высматривая рыбину. Она чувствовала, что Фаолан теряет терпение и не может долго стоять на одном месте, однако форель пока никак не давала о себе знать. Щенок немного поскулил и замотал головой по направлению к растущей поблизости осоке. Медведица нехотя согласилась. Теперь ей придется следить одним глазом за рыбой, а другим за волчонком.

Он же сам был просто счастлив. В прибрежных зарослях всегда можно было отыскать много личинок, водяных жуков и божьих коровок, столь любимых медведями, а теперь приятных на вкус и Фаолану. Он нашел их целое гнездо и теперь повизгивал от восторга.

Зарывшись в траву по самую макушку, волчонок задрал мордочку, всю усеянную красными пятнышками. В то же мгновение Гром-Сердце заметила проблеск форели. С громким всплеском она ударила передней лапой по воде, схватила рыбину и выбросила ее на камень. Брызнула кровь, и в алых ее каплях отразился свет поднимавшегося над горизонтом солнца.

Фаолан застыл на месте. Он учуял… кровь. Взгляд щенка приковался к скатывающимся по камню капелькам, ослепительно сиявшим в утреннем свете. Сердце его забилось сильнее, во рту выступила слюна, язык высунулся из пасти. Этот неожиданно проснувшийся голод поразил его до глубины души, и он испытал огромнейшее восхищение перед Гром-Сердцем. Помотав головой, чтобы стряхнуть назойливых божьих коровок, он робко подошел к медведице.

Сначала пригнув голову, а затем и всем телом опустившись к земле, прижав уши к голове, он заискивающе посмотрел вверх. Гром-Сердце прорычала тихонько, словно спрашивая: «Что ты делаешь?» Никогда еще Фаолан не вел себя настолько по-волчьи, и она догадалась, что таким образом он инстинктивно оказывает ей уважение. Но где он этому научился?

Впрочем, ответ был ей известен. Это в нем говорит кровь. Процарапав когтями рыбу, она пробудила в нем жажду крови. То же самое бывало и с ее медвежатами, но они никогда так странно себя не вели. Они принимались толкаться, бороться, стараясь первыми попробовать свежее мясо, рычали друг на друга, шумели; Фаолан же подполз к ней на животе. «Как будто я – Урсус, а не просто медведица-мать!»

Гром-Сердце разорвала форель напополам и положила ее перед Фаоланом, но тот продолжал выжидающе смотреть на нее, словно о чем-то умоляя. Из его пасти стекала слюна, но рыбу он взять не осмеливался. Она пододвинула добычу поближе к нему, но волчонок только еще сильнее прижался к земле и принялся слабо поскуливать. Гром-Сердце изучающе смотрела на него, он же переводил взгляд с рыбы на медведицу и обратно. Вдруг ей стало ясно: «Я должна поесть первой!»

«Но как, – удивлялась она, – как он выживет, если будет позволять другим есть первыми? Неужели так поступают все волки? Неужели так принято в стае? Но ему обязательно нужно есть! Нельзя отдавать пищу другим, иначе его самого съедят!» Она совершенно запуталась и уже ничего не понимала.

Все, что она знала, – как воспитывать медвежат. Воспитывать волков ей еще не приходилось.

Фаолан продолжал лежать на животе, временами бросая на медведицу робкие взгляды, но всякий раз быстро отводя глаза, стоило ей в ответ посмотреть на него. Наконец она решилась и откусила хвост рыбы, чтобы отдать волчонку самые сочные куски.

Он тут же накинулся на то, что осталось.

С этого момента в обучении рыбалке волчонок не знал себе равных. Утро не успело еще закончиться, как он уже вовсю плавал за форелью и в поисках рыбы исследовал самые укромные места реки. Кривой лапкой он действовал просто отлично, и этому Гром-Сердце радовалась больше всего. Как оказалось, этой лапой ему было очень удобно подхватывать форель и выбрасывать ее на берег.

К полудню Фаолан и Гром-Сердце объелись и лениво лежали на освещенном солнцем берегу, рассматривая белые облачка в небе. Медведица фыркнула и указала лапой на одну тучку, очень похожую на форель, которую они ловили. Фаолан затявкал от восхищения и тут же принялся изучать остальные облака в поисках забавных фигур. Вдруг он подпрыгнул и оживленно забил хвостом по земле: увидел, как облачко поменьше беззвучно столкнулось с облаком побольше и как бы село ему на загривок. Гром-Сердце тоже поднялась, выпрямилась и внимательно всмотрелась в небо. Фаолан не скрывал восторга:

– Это мы! Это мы! Это я на небе еду на тебе!

И, словно в подтверждение своих слов, он вскочил на загривок Гром-Сердца. Огромная медведица заурчала от радости и, громко топая, повезла волчонка к берлоге.

Глава шестая

Урок крови

Они еще не успели далеко уйти, когда медведица почуяла, что Фаолан как-то странно насторожился, и тут же сама увидела, что привлекло его внимание. Неподалеку от них на полянку у реки выходила медведица-гризли с двумя медвежатами. Те тоже их заметили и замерли. Щенок спрыгнул с загривка Гром-Сердца и поспешил скрыться за ней, прижавшись к задней лапе и зарывшись в мех. Медведица с детенышами осторожно двинулись навстречу им. Наконец Фаолан решился выглянуть, и оба медвежонка тут же весело зафыркали. Они над ним смеялись, и он это понял! Их мать просто удивленно уставилась на него.

Гром-Сердце чувствовала, как Фаолана охватила дрожь. Он сообразил, что отличается от других! Рано или поздно это должно было произойти. Первым, инстинктивным ее стремлением было заслонить волчонка и не дать на него смотреть. Но чем внимательнее медведица-мать их разглядывала и чем громче фыркали медвежата – один из них даже упал на землю и принялся кататься в восторге от такого смешного зрелища, – тем больше в Гром-Сердце росло решение не прятать Фаолана. Она даже подвинулась, чтобы он весь оказался на виду, и содрогнулась, поняв, насколько щенок все-таки мал по сравнению с медвежатами.

Фаолан печально взвизгнул и посмотрел на Гром-Сердце. Как бы ей хотелось, чтобы он был хотя бы раза в два выше и толще! Но медведица оставалась непреклонной и не обменялась с ним ни единым звуком, ни малейшим знаком. Сейчас она только вспоминала, как вытащила его ночью из реки, распознав в жалком комочке едва не потухшую искорку. Искорку, которая при желании могла яростно настоять на своем.

Видимо, Фаолан что-то прочел в ее глазах. Он спокойно повернулся к медвежатам, которые уже оба валялись в траве и едва не задыхались от смеха. За долю секунды его тело преобразилось, перестало дрожать. Он прошел немного вперед, подняв хвост и навострив уши. Медведица-мать ощетинилась от страха, протянула лапу и шлепнула медвежонка, который был поближе. Тот завизжал, а его сестренка прекратила фыркать и удивленно уставилась на Фаолана.

Теперь медвежье семейство взирало на волчонка с настороженным замешательством. Как может такое маленькое существо так дерзко себя с ними вести? Удивилась и Гром-Сердце: Фаолан оставался крошечным, но уже казался хозяином положения. Сейчас он как бы одновременно находился между двумя мирами, один из которых даже никогда не видел. Как будто волчонок принадлежал к чему-то очень важному и древнему, как будто его окружали духи невидимой стаи.

Наконец его хвост немного опустился и слегка завилял из стороны в сторону. Гром-Сердце подошла к Фаолану и рыком приказала следовать за ней, ободряюще похлопав по холке.

Мать-гризли аж заморгала от изумления. Что это за странный зверь, который выглядит как волк, но ведет себя как медвежонок?

Удивлены были все участники этой сцены, но Фаолан – больше всех. Он следовал за Гром-Сердцем, и в голове его беспрестанно крутилась одна-единственная мысль: «Я другой. Я другой. Я другой».

По пути к берлоге они миновали небольшую бухточку, в которой рыбачили утром. Вода здесь была спокойной, почти стоячей. Фаолан ненадолго остановился и посмотрел на водную гладь. Гром-Сердце подумала, что он разглядел рыбу, и подошла ближе. На темной блестящей поверхности ясно виднелись их отражения. «Я совсем не похож ни на нее, ни на других знакомых мне животных. Почему у меня такие зеленые глаза? Почему у меня такая узкая морда? У Гром-Сердца морда широкая, шире, чем моя грудь. И мех у нее такой густой и темный, мой же почему-то слишком светлый».

* * *

Они вернулись в берлогу. По привычке Фаолан прижался к груди медведицы и принялся сосать молоко. При этом он смотрел прямо ей в глаза, словно задавая невысказанный вопрос: «Почему я не похож на тебя?» Она тихонько зарычала и вместо ответа лизнула его в нос.

«Любовь, – подумала она. – Любовь – вот что самое главное». Но вслух Гром-Сердце этого не произнесла. Медведи – вообще звери необщительные и не очень-то любят выражать свои самые сокровенные чувства. Им кажется, что, говоря вслух о глубинных переживаниях, они тем самым как бы уменьшают их значимость. Так что Гром-Сердце просто многозначительно смотрела на Фаолана, и он, усвоивший повадки медведей, не сводил взгляда с ее янтарных глаз. Он понимал, что пусть он и другого племени, но любит она его так же, как если он был ее собственным детенышем.

Гром-Сердце чувствовала, что молоко скоро кончится и она больше не сможет кормить волчонка. Конечно, она радовалась, что у него так хорошо получается ловить рыбу, но ему нужно научиться добывать и настоящее мясо. Пожалуй, это будет легче, чем она предполагала, потому что ведь именно Фаолан первым заметил медведицу-мать с медвежатами. Наверное, он почуял их запах. А хорошее чутье – самое важное при охоте на зверя.

Полуденную жару и ранний вечер они оба проспали.

* * *

Гром-Сердцу показалось, что откуда-то доносится запах приближающегося медведя. Однако она не могла пошевелиться, лапы ее онемели, как будто она погрузилась в спячку. «Но сейчас же не зима, – говорила она себе. – Я должна двигаться. Мои медвежата… медвежата… А если это спячка, значит, сейчас не время спариваться. Зачем же я тогда оставила метку? Что меня так смущает? Разве сейчас время оставлять пахучие метки?» Она едва могла приподнять голову, не говоря уже о том, чтобы встать в полный рост и пометить деревья у берлоги. Когда огромный самец гризли пропорол когтями ее медвежонка до самых костей, поток крови обагрил совершенную синеву неба. Гром-Сердце поднялась, яростно зарычала и бросилась на медведя. Она расцарапала ему лапу; он завизжал и пустился наутек. Но была ли эта рана смертельной? Она боялась, что нет. Он вернется… Он вернется…

* * *

От приснившегося кошмара Гром-Сердце очнулась, содрогнувшись и сбросив с себя волчонка.

– Урскадамус! – проворчала она под нос. Фаолан в удивлении взирал на нее. Гримаса страха сводила его челюсти, хвост был поджат между задними лапами, на загривке испуганно ерошилась шерсть. Медведица беспокойно запыхтела. Она понимала, что скоро наступит время, когда самцы гризли будут настойчиво искать ее общества. Если она поставит метки до того, как будет готова к спариванию, и до того, как на ее территорию зайдет медведь, то, возможно, им удастся избежать опасности.

Она знала, что волки тоже оставляют пахучие метки, а это может спутать других медведей и сбить их с толку. У нее не было ни малейшего желания спариваться. Фаолан будет ее последним детенышем, и она решила позаботиться о нем как следует. Ни один самец не должен причинить ему вред или прогнать от нее.

Но можно ли научить его вставать и идти на задних лапах, как это делают медведи? Прыгал Фаолан, как выяснилось, довольно высоко, особенно когда ему хотелось покататься у нее на загривке. Оставлять метки он тоже сможет, он ведь мочился вокруг берлоги; но нужны были еще особые знаки вроде тех, которые Гром-Сердце иногда чуяла, проходя через территорию волков.

Что ж, этот урок будет практическим. В отличие от любви, которую не выразить никакими словами, основы поведения можно объяснить, а не только показать на своем примере. К тому же в последнее время Фаолан стал разговаривать увереннее. Раньше Гром-Сердцу изредка доводилось слышать, как общаются между собой волки и совы, и тогда ей казалось, что их речь совсем не похожа на речь медведей, но, конечно, на самом деле они отличались не так уж сильно. Разница в основном заключалась в интонациях, ее можно было сравнить со звуками воды. Журчание быстрого ручья тоже отличается от шума водопада или тихого всплеска посреди озерной глади – но все это вода, нужно только прислушаться.

Голос Фаолана был выше и не таким глубоким, как ее. Что касается сов, то их интонации отличались даже у разных видов: одни говорили почти неслышно, другие звонко кричали, третьи издавали скрипучие звуки. И ни одна из них не говорила так, как говорят медведи, хотя слова при этом были почти те же. А в речи Фаолана уже проскакивали некоторые медвежьи интонации, в голосе появилась грубость, стали заметными гортанные звуки, обычные для речи гризли.

Как только они вышли из берлоги, Фаолан сразу же, привычным маршрутом, понесся к берегу реки. Гром-Сердце одернула его тихим рычанием и ткнула в бок носом, развернув в другом направлении:

– Сюда!

Кивком головы она показала на большую белую сосну, а затем привстала и принялась тереться о дерево спиной. Послышался треск сдираемой коры – так она метила территорию, но метка была не той, которую оставляют самки, готовые к спариванию. Фаолану тоже нужно оставить пахучую метку со своим собственным запахом.

Гром-Сердце пристально посмотрела на него. Она понимала, что Фаолан должен как-то делать это задней частью своего тела. Опустившись на все лапы, медведица раскинулась на земле и нежно фыркнула, как обычно поступала, предлагая ему в шутку побороться. Волчонок тут же взобрался к ней на спину. Запах ароматических желез на ее коже пробивался даже сквозь густую шерсть.

– Что это?

– Мой запах.

Фаолан и прежде чуял его во время поездок верхом, но сейчас этот аромат был намного более мощным, почти едким, и сильно отличался от сладковатого запаха молока. Это был отчетливый сигнал – сообщение о том, что берлога и все вокруг нее вплоть до ольховой рощицы принадлежало Гром-Сердцу и ему, ее детенышу. В Фаолане заворочались какие-то смутные чувства:

– Я тоже так могу!

Уткнувшись носом в пахучий мех на шее медведицы, он вылизал ее ухо изнутри, а затем спрыгнул и подбежал к ближайшему дереву. Гром-Сердце наблюдала, как он прижался задом к коре и опустил хвост. «Да он на лету все ловит!» – подумала медведица. Даже ничего объяснять не пришлось – он сам понял, как важно оставлять запахи. «Какой он все-таки замечательный щенок!»

Мышцы у основания его хвоста сократились, выпустив пахучую жидкость. Фаолан принялся бегать по рощице, оставляя свои метки на каждом дереве, камне и пеньке. «Мое! Мое! Мое!» – стучало у него в голове. Но это было только начало.

Вскоре он почувствовал зуд и в других частях тела. Упав на землю, Фаолан стал яростно тереться о траву. Пахучие железы между пальцев лап оставляли другие метки, и мысленные вопли «Мое! Мое! Мое!» сменились столь же интенсивным криком «Наше! Наше! Наше!». В нем пробудилась смутная память предков.

Но других волков он не знал, и из всех зверей ему знакома была лишь Гром-Сердце. Он остановился и снова посмотрел на нее. Медведица стояла у дерева, о которое только что потерлась, – не в полусогнутом состоянии, как прежде, а выпрямившись, строгая и величавая. Глаза ее сияли рыжевато-коричневым светом, который ему так нравился, но сейчас в них заметен был и некий вызов, как будто она решила предложить ему что-то еще.

– Идем. Идем за мной! – фыркнула она. Фаолан вздернул голову и стал подпрыгивать, намереваясь вскочить на загривок Гром-Сердца, но та всякий раз переходила к другому дереву, ударяя передними лапами по веткам над головой, до которых могла дотянуться.

Зеленые листья, осыпаясь с веток, ловили последние лучи заходящего солнца. Фаолан подпрыгнул и поймал один листочек, прежде чем тот успел упасть на землю. Гром-Сердце издала низкий довольный рык и снова потрясла дерево. Так они поиграли еще немного, и каждый раз Фаолан подпрыгивал все выше и выше.

Наконец Гром-Сердце отвернулась и пошла дальше, по-прежнему на задних лапах. Она оглядывалась на Фаолана, словно призывая идти следом. Вдруг медведица резко остановилась и с шумом опустилась на все четыре лапы, а затем снова поднялась и замахала передними, как делала, когда предлагала волчонку запрыгнуть на дерево.

– На двух лапах! – приказала она.

Фаолан так и замер: можно было видеть, как мучительно в мыслях он переваривает это необычное предложение. Потом волчонок попытался встать вертикально – Гром-Сердце наблюдала за ним почти не дыша – и сделал робкий шажок по направлению к ней.

Медведица довольно зарычала, опустилась на землю и облизала мордочку Фаолана, не переставая радостно пыхтеть. Неподалеку она приметила низкий куст со спелыми ягодами и отломила от него ветку, потом снова встала на задние лапы и помахала веткой перед волчонком. Она знала, что ему нравятся эти ягоды. Тот тут же поднялся и снова попытался идти вертикально. На этот раз он сделал целых четыре шага! Гром-Сердце ликовала.

Волчонок быстро учился, и она радовалась, что учит его. Медвежата на задних лапах ходят почти с рождения, для них это естественно, а Фаолан не был приспособлен так передвигаться. Гром-Сердце начала понимать, что он не просто смышленый щенок, а действительно очень необычное существо.

К наступлению темноты Фаолан уже ходил на задних лапах почти так же уверенно, как любой медвежонок. А прежде чем погасли последние солнечные лучи и землю накрыл пурпурный сумрак, Фаолан усвоил еще один урок, самый для него важный. Он заметил, как невдалеке что-то белое метнулось в сторону и скрылось у большого куста – это горностай забежал к себе в норку. Стоя на четырех лапах, волчонок никогда бы этого не увидел.

Фаолан тут же одним большим прыжком перескочил куст, приземлился на все четыре лапы и принялся отчаянно рыть землю. С тех пор как медведица приказала ему чаще пользоваться кривой лапой, она стала гораздо сильнее, и он уже сам привык вполне на нее полагаться.

Гром-Сердце вразвалочку подошла ближе и встала чуть позади, держась в стороне от вылетавших из-под его лап комьев земли. Вдруг из норы выскочил мохнатый зверек и вскочил на спину Фаолана, так что тот от неожиданности перекувыркнулся. Волчонок подпрыгнул, извиваясь и пытаясь скинуть напавшего. Тот оказался очень маленьким, почти с белку размером, но отличался удивительной силой и ловкостью. Фаолан визжал, но острые когти и зубы зверька еще сильнее вонзались в его шкуру.

Медведица заревела. Она не смогла бы отцепить горностая, не подвергнув риску жизнь волчонка, так что тому пришлось продолжать борьбу самостоятельно. Маленькая самочка сдаваться не собиралась – Фаолан только что разорил ее гнездо, где в страхе дрожали маленькие детеныши. Если она подберется к шее волчонка и перекусит артерию, дело добром не кончится.

Гром-Сердце буквально обезумела. Она видела, что Фаолан слабеет и устает – еще бы, ведь это была его первая настоящая битва не на жизнь, а на смерть. Медведица пробовала делать ложные выпады, но самка горностая не обращала на нее никакого внимания. Наконец Фаолан упал на колени, поднялся, устремился к берегу и с разбегу погрузился в реку. Гром-Сердце последовала за ним. Вот над поверхностью воды появилась голова волчонка; с затылка его стекали красные ручейки. На противоположном берегу мелькнула тень горностая, мгновенно спрятавшегося в рощице.

* * *

Той ночью, под шелест колышимых летним ветерком листьев, Гром-Сердце зализывала раны Фаолана. Они оказались не такими глубокими, как она опасалась, и скоро обязательно затянутся. Но след свой они уже оставили навсегда.

Фаолан больше не просил молока. С молоком было покончено.

Он жаждал крови.

Глава седьмая

Золотые глаза Гром-Сердца

Уроки продолжались все лето. Фаолану нравилось учиться. С каждым разом он все увереннее вставал вертикально и уже мог ходить так довольно долго, не уставая. Задние лапы его окрепли, и хотя они оставались слабее медвежьих, подпрыгивал он с их помощью довольно высоко и по-щенячьи радовался всякий раз, как ему выдавался случай продемонстрировать это свое умение.

Возле берлоги росла огромная ель, нижние ветви которой начинались примерно на уровне загривка Гром-Сердца, когда она стояла на задних лапах. У этой ели они часто проводили послеполуденное время, и Фаолан мечтал однажды запрыгнуть на нее.

– Посмотри! Посмотри на меня! – тявкал он. С каждым разом он подпрыгивал все выше и выше. – Гром-Сердце, посмотри! У меня почти получилось!

И однажды у него действительно получилось. Он сам не заметил, как повис, распластавшись животом на ветке, до которой пытался допрыгнуть.

– Урскадамус! – прорычал он, вызвав этим восклицанием немалое удивление Гром-Сердца.

– Где ты ему научился?

– У тебя, конечно!

Она от души фыркнула.

– Не смейся! Я застрял!

– А зачем прыгнул так высоко? Вот к чему приводит невнимательность, – нарочито сурово принялась упрекать его медведица.

– И как мне теперь слезть?

– Не знаю, я никогда так высоко не запрыгивала.

Фаолан издал обиженный вой.

– Не хнычь!

Медведица повернулась к нему спиной и пошла прочь, так, словно ей было совершенно все равно.

Фаолан смотрел на нее разочарованно:

– И ты вот так меня бросишь?

– Сам думай, как спуститься. Ты же очень умный, я знаю.

Через несколько мгновений она услышала глухой стук – это Фаолан спрыгнул на землю. А еще через мгновение он уже скакал рядом с ней и радостно махал хвостом:

– У меня получилось!

– Я знала, что получится.

Гром-Сердце развернулась и нежно ткнулась в него мордой.

* * *

Все лето волчонок рос, хотя медведице он по-прежнему казался слишком маленьким. Однако для волчонка Фаолан был довольно крупным и очень сильным. Он умел делать многое из того, что не умели обычные волки. Он был волком без стаи, и это привило ему независимость. А после того как он распробовал вкус мяса, Фаолан научился и хорошо выслеживать четвероногую добычу, а также куропаток и других гнездящихся на земле птиц. Передвигался он быстрее Гром-Сердца, и порой ему хитростью удавалось загнать в узкое ущелье оленя карибу и не давать тому выйти, пока не появлялась Гром-Сердце и не заваливала оленя одним ударом. Эта стратегия оказалась настолько удачной, что после первого раза они прибегали к ней неоднократно.

– Мне нравятся карибу, – сказал однажды Фаолан, когда они загнали очередную жертву. – Откуда они приходят?

– В разное время – из разных мест. Весной они приходят сюда из Крайней Дали.

– Крайней Дали?

– К северу отсюда. Весной карибу из Крайней Дали самые вкусные.

– А как туда добраться?

Гром-Сердце указала на Северную Звезду.

– Ранней весной, когда восходит созвездие Великого Медведя, нужно следовать за последним когтем на лапе, которая указывает на Северную Звезду. Крайняя Даль находится между этим когтем и Северной Звездой. Когда-то у меня там была берлога. Однажды…

– Что однажды? – нетерпеливо спросил ее Фаолан, но Гром-Сердце, казалось, задумалась и не отвечала. – Однажды мы туда вернемся?

– Возможно. Но я не знаю, хорошо ли это для таких, как ты.

– Таких, как я? – Сердце Фаолана тревожно забилось. – Но тебе же там хорошо, в Крайней Дали? А что хорошо для тебя, должно быть хорошо и для меня.

– Ну ладно, это сейчас неважно. Давай ешь.

Она хотела сказать что-то еще, но Фаолан ее опередил.

– Да знаю я, – произнес он усталым голосом. – Я должен стать толще к зиме.

– Да. Поешь печенки.

Медведица вырвала окровавленную печень и бросила ее волчонку. Тот послушно принялся есть, но из головы у него не выходили слова Гром-Сердца: «Я не знаю, хорошо ли это для таких, как ты». Фаолану они совершенно не нравились, и ему вовсе не хотелось бы слышать такое снова, пусть даже мысленно. Лучше всего будет просто забыть об этом.

* * *

Медведица-гризли и волчонок часто охотились вместе допоздна, пока на небе не зажигались первые звезды. Фаолану нравилось засыпать снаружи, у входа в берлогу, где можно было смотреть на звезды и слушать рассказы Гром-Сердца о них. К этому времени он уже прекрасно понимал все интонации и скрытый смысл медвежьих слов.

Гром-Сердце показывала лапой на небо и рисовала самым длинным когтем Великого Медведя.

– Он показывает дорогу в Урсулану, – шептала она. Урсуланой называлось место, куда отправлялись души медведей и где, как она надеялась, обитал ее погибший медвежонок.

У каждой звезды была своя история, и Фаолан не переставал удивляться тому, что Гром-Сердце так много знает. Она показала ему созвездие Волка к востоку от Великого Медведя:

– Сейчас, в середине лета, оно исчезает. Ярче всего оно светит весной, когда поднимается выше. А вон там, посмотри, находятся Великие Когти.

Фаолан моргнул и посмотрел на скопление звезд, чем-то похожее на когти, которое постепенно поднималось над багровым горизонтом.

– Сейчас поздно, но оно остается на небе дольше всех, появляется ранней зимой и все лето не уходит. Если когда-нибудь тебе доведется побывать на берегах моря Хуулмере, то ты увидишь, как молодые совы Великого Древа Га’Хуула учатся навигации, ориентируясь на Великие Когти, которые они называют Золотыми Когтями.

– Море Хуулмере? Великое Древо чего-то там… как оно называется? Навигация? – Фаолан был совершенно сбит с толку.

Гром-Сердце отрывисто фыркнула – так она иногда смеялась:

– Ты еще молод и многого не видел! Хуулмере – это большое море, посреди которого находится остров, где обитают особые совы. Их зовут Ночными Стражами. Это очень, очень умные совы.

– Такие же умные, как ты?

– Гораздо умнее! Они умеют находить путь в разные места, просто глядя на звезды и ориентируясь по ним. Это и называется «навигация».

– Ты тоже показывала, как находить путь по Северной Звезде.

– Ну, это легко. Северная Звезда никогда не двигается, всегда висит на одном и том же месте. А совы ориентируются по всем звездам, по всему небу.

– Наверное, потому что они там летают и хорошо его знают.

Медведица нежно обняла волчонка. До чего же он все-таки умный!

Фаолан зевнул и сонно пробормотал:

– Когда-нибудь я дойду до берега Хуулмере и, может быть, даже доплыву до острова. Какое смешное слово – «хуул». А что оно означает?

Гром-Сердце вздохнула:

– Говорят, что на самом деле это волчье слово и означает оно «сова».

Но Фаолан уже крепко спал у нее на лапах.

* * *

Дни постепенно убывали, и в голове у Гром-Сердца все чаще крутилась одна и та же мысль: «Ешь!» Приближалась зима, и, чтобы пережить ее, им необходимо было набрать побольше жира. Кроме недостаточных размеров и веса Фаолана медведицу беспокоил еще один страх – страх перед предстоящей спячкой. Скоро ей нужно будет подыскать зимнюю берлогу подальше от реки. Вот только она не знала, как ведут себя волки в своих логовах в это время года. Да и откуда ей было знать? Каждую зиму она впадала в оцепенение и ничего не знала про внешний мир, про то, какие животные в нем обитают. Как ей объяснить все это Фаолану? Она помнила, что во время спячки менялась – худела, просыпалась с затуманенной головой. Если она будет спать, а Фаолан нет, то как ей защитить его? Надо бы предупредить волчонка. Но не прямо сейчас.

Прямо сейчас вверх по реке поднимался к нерестилищам лосось. Гром-Сердце и Фаолан прошли вброд к небольшому порогу, через который десятками перепрыгивали рыбы. Гром-Сердце ловила их в воде или схватывала на лету.

Фаолану эта рыбалка показалась самой легкой на свете. Вдруг он на мгновение остановился и посмотрел на Гром-Сердце. Ее взгляд был устремлен к западу, и в глазах отражалось золото заходящего солнца. Еще раз со всей силой почувствовав, насколько они все-таки разные, волчонок испытал прилив огромной любви к Гром-Сердцу. Давно уже он не вспоминал о том дне, несколько месяцев назад, когда они встретили другую медведицу с медвежатами, и вообще с тех пор старался не задумываться об этом. Разве что тогда, когда они охотились на карибу и Гром-Сердце сказала о Крайней Дали, что она может быть неподходящим местом «для таких, как он».

Несколько раз медведица упоминала волков, но сам Фаолан никогда их не видел, если не считать Звездного Волка на небе. Поэтому о настоящих своих сородичах он имел очень смутное представление. Мысли о волках его не тревожили, потому что, глядя в золотистые глаза Гром-Сердца, он понимал, что больше ему никто не нужен. Эти глаза были для него целой вселенной, законченной и совершенной.

* * *

Тогда же они в последний раз провели вечер в берлоге у реки и на следующее утро, еще до зари, начали путь к горам Далеко-Далеко, к зимней берлоге.

К выбору места для спячки Гром-Сердце подходила очень тщательно. Большинство гризли обычно рыли норы среди корней деревьев. Но в этой местности деревья были редки и росли преимущественно в низинах. Если зайти повыше, туда, где леса уже нет, можно было обнаружить естественные каменные пещеры и даже туннели там, где некогда текла лава. И, что самое важное, в горах снег выпадал раньше, а это значило, что берлога покрывалась более толстым его слоем.

К середине утра они пересекли широкий луг, и Гром-Сердце прокладывала путь по длинному склону среди низкого папоротника и крапивы. Деревья вокруг уже почти не росли, воздух становился реже, и передвигаться было все труднее. Гром-Сердце устало пыхтела, но Фаолан выглядел совершенно бодрым. Его грудь заметно расширилась, и медведица предположила, что это из-за прыжков, которыми он так увлекался. Трудно было представить, что каких-то четыре месяца назад он был крохотным, жалобно скулившим щенком, барахтавшимся в грязи и беспомощно размахивавшим кривой лапкой. Вот он умчался вперед, уже успел найти сурка и быстро с ним расправиться.

Гром-Сердце настаивала, чтобы он всегда съедал печень, потому что это самый питательный орган, от которого можно быстрее растолстеть. Она так и не избавилась от беспокойства по поводу его роста и еще не была готова к тому, чтобы предупредить о предстоящей спячке. «Не сейчас… не сейчас», – повторяла она себе.

* * *

Дни уже значительно сократились, и, когда косые лучи послеполуденного солнца осветили невысокую траву вдоль склона, Гром-Сердце решила, что лучше места для зимней берлоги не найти.

Копать они начали у скалистого выступа. Лапы медведицы были гораздо больше лап Фаолана, но волчонок крепко упирался в землю задними ногами с четырьмя острыми когтями на каждой, а передними, на которых было по пять когтей, ловко рыл.

Немного поработав, медведица и волчонок наткнулись на что-то твердое. Фаолан в удивлении остановился, а Гром-Сердце даже заворчала от удовольствия. Она уже слышала подобное – где-то внизу пустота!

Под ними оказался лавовый поток с естественным туннелем, образовавшимся, когда лава вытекала из ныне потухшего вулкана на северо-западе. Чуть в стороне и повыше от него располагалась пещерка, в которой должно сохраняться тепло и которая должна остаться сухой, даже если вдруг в туннель попадет вода.

– Прекрасное место, – сказала медведица, оглядевшись. – Просто идеальное.

– Идеальное для зимы? – спросил Фаолан, впервые заподозрив, что Гром-Сердце что-то недоговаривает.

Медведица окинула его серьезным взглядом:

– Я должна кое-что объяснить тебе, малыш.

Фаолан почувствовал, как внутри него что-то неприятно зашевелилось. «Пожалуйста, только не о волках. Не о волках!» – мысленно умолял он.

– Не знаю, как волки, но медведи на зиму впадают в спячку. Наше сердце бьется медленнее – всего несколько ударов, когда раньше их бывало много.

– И мое тоже! Мое тоже! – залаял Фаолан, хотя как раз сейчас его сердце стучало как сумасшедшее.

– Нет, Фаолан, твое сердце так не делает.

– Но я ведь такой же, как ты, Гром-Сердце.

– Нет, не такой же. Я подозреваю, что ты не будешь спать так же крепко, как я.

– Я постараюсь. Обещаю!

– Можешь стараться сколько угодно. Но только у тебя не получится. Наверное, тебе здесь будет очень скучно. – Она внимательно оглядела туннель.

– Нет, нет! Мне нравится смотреть, как ты спишь.

Гром-Сердце подняла лапу, призывая его помолчать:

– Не перебивай. Ты уже большой. Ты проголодаешься. Если тебе станет скучно и ты проголодаешься, я разрешаю тебе выходить. Здесь водится много снежных кроликов. Они не впадают в спячку, я это точно знаю.

Фаолан вдруг насторожился, в голосе его почувствовалось возмущение:

– Ты же не хочешь сказать, что они моя родня? Что я должен с ними играть?

– Фаолан! – прорычала Гром-Сердце, да так, что стены лавового туннеля содрогнулись. – Не глупи. Я говорю, что ты можешь выходить, охотиться на кроликов и есть их. Зачем с ними играть?

– Ах, ну да, – виновато согласился Фаолан.

Глава восьмая

Зимняя пещера

Не успели медведица с волком обжиться в зимней пещере, как Гром-Сердце начала впадать в спячку. Первое время она лишь дремала и отправляла Фаолана одного на склон охотиться за кроликами и сурками – ей хотелось, чтобы он привык ходить по округе в одиночку. Волк всегда приносил ей немного еды: инстинктивно он научился глотать и хранить в желудке большие куски мяса, а затем отрыгивал их на пол пещеры прямо перед Гром-Сердцем. Когда он сделал это впервые, медведица прервала сон и поднялась на ноги, но с каждым разом просыпаться ей становилось все труднее и труднее, особенно после первого густого снегопада. А потом она, как и объясняла Фаолану, погрузилась в такой глубокий сон, что сердце ее действительно стало биться гораздо медленнее и глуше обычного. В пещере стало очень тихо и одиноко.

Фаолану не нравилась тишина, она выводила его из себя. Ритмичное биение большого сердца медведицы было одним из первых его воспоминаний. Поэтому из пещеры его выгоняла не только скука, но и тревожащее беззвучие. Несмотря на огромные размеры, Гром-Сердце казалась теперь лишь бледной тенью себя прежней. Фаолан никак не мог понять, как она может спать так много. По мере того как сердцебиение медведицы замедлялось, ему казалось, что собственное его сердце только учащается.

* * *

Чем толще становился снег, тем свободнее чувствовал себя Фаолан. Здесь, наверху, ему нравилось скакать по сугробам, вздымая целые клубы снежной пыли. А внизу, на лугу, ветер утрамбовывал снег в плотный слой наста, и волк с удовольствием по нему катался. Он научился выслеживать больших белых зайцев и обнаружил, что их мясо чрезвычайно вкусное.

Зима радовала Фаолана не меньше, чем лето. Ему нравилось все: и необычное зеленоватое небо в сумерках, и фиолетовый мрак ночи, и холодное мерцание Северной Звезды, которая никогда не двигалась и приводила его обратно к пещере. Усыпанные сосульками листья папоротника тут и там торчали из-под снега и сверкали почти так же ярко, как и созвездия на куполе небосвода. Однажды ночью, после первого снегопада, он увидел вдали восхитительное зрелище – водопад, мимо которого они с Гром-Сердцем проходили по дороге к зимней пещере. Струи воды замерзли прямо на лету и сейчас походили на языки серебристого пламени, застывшего в зимней вечности.

* * *

Солнце все ниже поднималось над горизонтом, и дни становились короче; ночи же, напротив, росли. Однажды поздним вечером он услыхал незнакомый звук – долгий, мелодичный и похожий на песню вой, прорезавший темноту, как развевающееся знамя. Этот вой потряс его до глубины души. Фаолан раньше не слышал ничего подобного, однако донесшийся до ушей звук показался ему ужасно знакомым, и ему захотелось завыть в ответ. Удивительно, но он прекрасно понял, что означает вой: «Я здесь, здесь и моя самка. Наши братья и сестра вернулись. Через одну луну, когда наступит время спаривания, мы двинемся дальше».

Фаолан распознал эти слова, но некоторые из них не имели для него никакого смысла. Что такое «братья»? Что такое «сестра»?

Всю следующую луну он выходил по ночам послушать волков. Понимал он их все лучше и лучше, но, несмотря на сильное любопытство, не осмеливался подойти ближе. В их вое отчетливо слышалось еще одно послание: «Это наша территория. Не пересекайте границу», и оно было не менее четким, чем пахучая метка.

К концу лунного цикла вой прекратился – волки ушли, как и обещали, но Фаолан впервые ощутил себя совсем одиноким. Непривычно тихой ночью он вернулся в берлогу и посмотрел на Гром-Сердце. Интересно, сколько еще продлится ее спячка? Медведица спала уже не сидя, а лежа на боку. Он свернулся калачиком рядом с ней и прислушался к ее сердцебиению. «Как медленно», – подумал он. И все же ему было приятно слышать этот мерный стук.

* * *

Наконец наступил день, начиная с которого земля вновь стала поворачиваться к солнцу. Темнота у входа в берлогу уже не казалась такой плотной, как раньше, да и сердце медведицы забилось чуть быстрее. «Должно быть, время одиночества подходит к концу», – подумал Фаолан.

Он по-прежнему регулярно охотился на вкусных зайцев и сурков. Однажды утром волк удалился от пещеры дальше обычного. День выдался теплым, и с крутого склона то тут, то там отваливались целые глыбы льда, обнажая пожухлую, свалявшуюся прошлогоднюю траву. Охота выдалась очень удачной, и Фаолан не обращал внимания на темные тучи, собиравшиеся у горизонта на западе.

Тем временем Гром-Сердце слегка пошевелилась в своей берлоге. Из спячки выходить ей было еще слишком рано, но она почувствовала пустоту в пещере, заставившую ее прервать сон.

В такое время года, когда зима еще не окончательно сдалась, медведям опасно выходить из берлог: у них, растративших за спячку все подкожные запасы и исхудавших, рефлексы подчинены одному лишь всепоглощающему чувству голода. А самая большая опасность, ждущая их снаружи, помимо неожиданных перемен погоды, – это другие такие же голодные медведи. Территорию пометить они еще не успели, а значит, неизбежны жестокие драки. Гром-Сердце понимала это даже сквозь одурманивающий сон. И хотя особо сильного голода она не испытывала, мысль, что Фаолан ушел навсегда, испугала ее. В замешательстве она не вспомнила, что сама разрешила ему выходить из берлоги на охоту.

Медведица решила во что бы то ни стало найти Фаолана, но, выбравшись из пещеры, застыла в изумлении. С запада дул сильнейший ветер. Метель превратила весь мир в сплошную снежную пелену. Все тропинки занесло, никакие звезды рассмотреть было невозможно, даже от самой яркой – Северной – не видно ни проблеска. И все же она решила идти на поиски: надо найти волчонка. Она хорошо помнила запах Фаолана, буран не мог полностью уничтожить его следы. А если волк обнаружил добычу, то мог оставить на этом месте пахучую метку. В голове у Гром-Сердца все путалось, и отчаянное желание найти детеныша заглушало все остальные мысли.

* * *

В таком буране точно определить время суток было невозможно; даже о том, чтобы понять, наступило ли только что утро или уже близилась ночь, речь не шла. Весь мир растворился в мутной белизне. Но до пещеры Фаолан все-таки добрался – и страшно удивился, увидев, что она пуста. Может, Гром-Сердце с началом метели прошла глубже по туннелям? Он пробежался по всем дальним уголкам, но не почуял ее запаха и принялся расхаживать взад и вперед, пытаясь вообразить, что могло произойти в его отсутствие и куда могла направиться медведица.

Снаружи очень опасно. Сам он по дороге назад не находил даже собственных следов. Похоже, она просто исчезла. «Она не могла оставить меня… Нет, ни за что. Она не могла просто так меня бросить!» От этой мысли Фаолана охватила дрожь, шерсть на загривке взъерошилась. Он вдруг вспомнил что-то, случившееся совсем давно, о чем почти уже забыл. Она обязательно должна вернуться. Должна!

Фаолан прождал всю ночь и часть следующего дня. На голодное бурчание в животе он не обращал внимания – пища теперь ничего не значила. Он хотел только одного: снова увидеть Гром-Сердце.

В пещере было очень тихо и пусто. Вот бы еще разок услышать мерное биение ее сердца, пусть и по-зимнему медленное! Он уже не мог жить без этого звука. Это было то немногое, что волк знал почти с самых первых дней своей жизни. Он вышел из берлоги в буран и завыл. Завыл, призывая большую медведицу. Того, кого знал всю жизнь, кого любил больше всего на свете.

Пока он выл, мир вокруг вдруг охватило странное волнение. Из глубины, из-под покрытой снегом земли, из-под скалистых пород доносились слабые биения, поначалу едва заметные. Фаолан глубже вжал в сугроб кривую лапу и ощутил вполне различимое содрогание, становившееся все более сильным. На какое-то мгновение ему показалось, что под лапами разом двинулся весь снежный пласт; вдалеке треснул и ожил замерзший водопад.

В ту секунду волка впервые посетила мысль о смерти. Он вдруг ясно понял, что с его любимой медведицей случилось нечто ужасное.

Глава девятая

Смутные воспоминания

На дальней окраине страны под названием Далеко-Далеко волчица Мораг зимовала с новым кланом. Она нашла себе пару и родила выводок здоровых волчат. Никто в новой стае не знал о ее прошлом, и даже она сама успела забыть о случившемся год назад. Как только обея взяла в пасть волчонка, чтобы отнести его в тумфро – так называлось место, где оставляли малькадов, – Мораг начала возводить мысленные барьеры вокруг воспоминаний об этом событии. Барьеры эти были сродни шрамам, которые образуются на ранах и огрубляют кожу. Такое всегда происходило с матерями, потерявшими щенков по милости обеи. Свое горе они забывали быстро: некоторое время еще ощущали пустоту внутри – там, где когда-то рос щенок, – но вскоре эти воспоминания становились лишь бледной тенью на фоне новых впечатлений. Нужно было продолжать жить, находить нового партнера и рожать новых щенков.

Сейчас Мораг была поглощена воспитанием беспокойной, шумной троицы рыжих волчат. Им исполнился почти месяц, и они деловито исследовали логово, тычась мордочками во всё подряд, даже осмелели настолько, что подходили ближе ко входу, откуда внутрь проникал белый свет. Супруг Мораг помогал возвращать их на место. Скоро щенки подрастут настолько, что волк и волчица позволят им играть снаружи – под тщательным присмотром, конечно же. А потом они узнают вкус мяса. Когда молока у Мораг уже не будет, придется искать новую пещеру, поближе к жилищам остальных волков стаи, принадлежавшей к клану МакДонегала.

Сегодня Мораг решила оставить щенят на попечение супруга и отправиться на поиски подходящего логова, углубившись в территорию МакДонегалов. Разразившаяся вчера буря еще не совсем затихла, и на границе Далеко-Далеко с Крайней Далью валил густой снег. Но здесь шла лишь небольшая ледяная изморось, превращавшая землю в слякоть. На западе небо прояснялось, обещая хорошую погоду.

Мораг не спеша шла вдоль берега ручья. Казалось, что после землетрясения местность совершенно изменилась. Повсюду валялись скатившиеся с высоких склонов валуны, которые она прежде тут не видела. Некоторые из них перегородили ручей, отчего образовались небольшие прудики, и из-за этого путь, ведущий к центру территории МакДонегалов, уже не был таким легким. Через несколько часов Мораг поняла, что сильно отклонилась в сторону, к реке, которая текла в Крайнюю Даль.

Тут нечто привлекло ее внимание. И это был вовсе не гигантский валун, а маленький черный камешек, до блеска отполированный водой. Волчица как раз собиралась поставить на него лапу, чтобы перейти запруду. Он сиял, как небольшая черная луна, и, всмотревшись, она различила на его поверхности необычный узор из извилистых линий. Они складывались в спираль, очертаниями напоминавшую речной водоворот. В рисунке этом было нечто гипнотизирующее, но еще более странными оказались смутные воспоминания, которые он пробудил в Мораг. Ей стало не по себе. На прямых, негнущихся ногах она развернулась, вытянула хвост и тревожно завыла.

Но вместо ответного воя волков воздух проре́зало рваное «Кар! Кар!»: похоже, ворон где-то неподалеку обнаружил труп. Крик этот выражал не только радость по поводу нахождения добычи, но и призыв к помощи – без острых волчьих зубов вороны не могут пробиться к мясу сквозь толстую шкуру крупного животного. Обычно, услышав карканье, Мораг радовалась, но только не сегодня. Если бы ее сопровождали щенки, то для них эта встреча стала бы уроком. Сейчас же она только поежилась.

Волчица, до сих пор стоя в ручье, снова перевела взгляд на странный узор на поверхности гладкого камешка. «Что же это такое? И почему он меня тревожит?»

Тишину прервало очередное «Кар! Кар!». Это карканье и спиральный узор слились в ее сознании в одно целое. Она нерешительно сделала несколько шагов к противоположному берегу.

Перейдя ручей, Мораг сразу же увидела круживших неподалеку двух воронов. На полянке у ручья лежала огромная туша гризли. Поначалу волчица даже не поверила своим глазам: зачем гризли заходить так далеко на юг в это время года? Медведи вообще еще должны спать в своих берлогах.

Мораг повернула голову к северо-западу, к далеким низким горам, где часто зимовали гризли и откуда они летом приходили сюда. Еще во время странствий с кланом МакДункана она узнала, что, если медведи выходят из своих берлог слишком рано, это всегда не к добру.

Волчица осторожно приблизилась к трупу. Это была медведица. Не похоже, что она погибла в драке – на теле было слишком мало ран, и наверняка все они были от воронов. Мораг медленно обошла тело и заметила ужасную рану у уха: прожорливые птицы уже успели вырвать мясо, до которого смогли добраться. Медведица лежала на боку, из ее спины торчала кость. Волчица присмотрелась внимательнее.

Позвоночник медведицы переломило каким-то мощным ударом. Чуть поодаль Мораг увидела огромный булыжник, обагренный кровью. Землетрясение, ну конечно же! Камень скатился с ближайшей скалы, и медведице просто не повезло оказаться на его пути. Ее погубило не другое существо, а безликая сила природы.

* * *

На бедре медведицы сидели два ворона, будто показывая, откуда Мораг нужно начинать разрывать плоть. Пьянящий запах крови уже одурял их. Но волчица вдруг уловила еще один запах, и шрамы памяти начали понемногу рассасываться. В темную область, наглухо закрытую еще год назад, проникли первые лучи света.

Она беспокойно расхаживала вдоль трупа, погружаясь носом в густой мех медведицы, сначала обнюхивая ее передние лапы, а потом загривок. Вороны охрипли от крика и не понимали, что происходит с волчицей. Почему она медлит?

Мораг вернулась к плечам медведицы, над которыми, словно гора, возвышался большой горб. Ей уже не обязательно было принюхиваться к меху – знакомый запах и без того ощущался очень отчетливо. Шерсть на загривке волчицы встала дыбом, зрачки забегали. Она очень хорошо знала этот запах. Тот щенок, что родился в прошлом году! Тогда, когда она отправилась к границам Далеко-Далеко, чтобы найти логово подальше от прежней стаи, обея забрала волчонка с кривой лапкой и спиральной отметиной на подушечке.

Внезапно она вспомнила все: как ей пришлось вернуться с обеей и оставшимися щенками, как ее выгнали из клана. Целую луну после этого она поднималась по ночам на холм и, задрав морду к небу, искала среди звезд тропу, ведущую к Великому Волку Люпусу и к Пещере Душ. Она ждала лохинморрина, когда ее безымянный щенок с кривой лапкой должен был начать восхождение по небесному пути. Тогда бы она узнала, что он точно умер и обрел покой в Пещере Душ. Но никакого лохинморрина не было: волчица так и не увидела призрачную дымку лохин – душу упокоившегося волка. Он не умер, и она стерла его из своей памяти вплоть до этого момента.

Мораг уселась у трупа медведицы и прижалась головой к ее боку. Эта медведица позаботилась о ее щенке, нельзя оставлять останки на растерзание. Поэтому она будет охранять их всю ночь, не подпустит сюда хищников и воронов. Пусть это будет сродни лохинвирру – ритуалу, который волки исполняют перед погубленным ими и умирающим животным. Это демонстрация уважения, которое волки испытывают к убитому животному и признают, что его жизнь была достойной. И хотя Мораг не убивала эту медведицу, она считала, что просто обязана проявить уважение к той, что воспитывала волчонка, как если бы он был ее собственным детенышем. Лохин этого величественного зверя проследует по небесному пути к своей Пещере Душ. Это все, что волчица может сделать для Кормилицы, которая спасла и вырастила ее щенка.

Часть вторая

Крайняя Даль

Глава десятая

Инистый Лес

Да, с гром-сердцем точно произошло нечто ужасное, но что именно?

После жутких подземных толчков, когда замерзший водопад освободился от своих ледяных оков, прошло уже несколько дней. Окружающая местность совершенно переменилась: повсюду валялись большие валуны, посреди снежного покрова то тут, то там змеились трещины. Некоторые из этих разломов казались очень глубокими – до их дна было примерно столько же, сколько до вершин расположенных поблизости скал.

На следующий после землетрясения день Фаолан был свидетелем того, как в одну из таких расщелин свалился лось. Он просто мгновенно исчез из виду, хотя поблизости не было ни пещер, ни деревьев. Из любопытства Фаолан осторожно подошел к тому месту, где только что стоял рогатый самец. На вид расщелина казалась не шире ручейка, но резко обрывалась вниз. На самом дне этой ловушки лось и застрял, лишенный возможности даже пошевелиться.

А под снегом скрывался целый лабиринт таких трещин и разломов. Вдруг Гром-Сердце свалилась в одну из них? Фаолану стало не по себе от одной только мысли, что сейчас она где-то умирает, одна, на дне ледяного ущелья.

Хуже мыслей о смерти Гром-Сердца были только мысли об одиночестве. Неужели она бросила его? Иногда они заговаривали о той ночи, когда река принесла Фаолана прямо в лапы медведицы, но предпочитали лишний раз эту тему не затрагивать. Волчонок никогда не спрашивал ее, почему его бросили и оставили умирать. Он даже себе не смел задать вопрос, почему мать-волчица так с ним поступила. Фаолан предпочитал думать, что это была счастливая случайность – его не бросили, а нашли. Его нашла Гром-Сердце, и поэтому ему крупно повезло.

Но сейчас мысли Фаолана вновь вернулись к тому, о чем он старался не вспоминать. Неужели его, совсем маленького щенка, бросили на верную гибель? Может, и сейчас Гром-Сердце покинула его, потому что он не принадлежал к ее племени? Однажды медведица сказала, что он не такой, как она, и воспоминание об этих словах жгло его душу.

Крайняя Даль! Да, Гром-Сердце говорила, что весной карибу из Крайней Дали самые вкусные. Когда-то давно у нее была там берлога. Но стоило Фаолану предложить отправиться туда вместе, как медведица ответила: «Возможно. Но я не знаю, хорошо ли это для таких, как ты».

«Ну конечно, туда-то она и отправилась. Как я раньше не додумался!» – вдруг возникло в голове у Фаолана. Его никто не бросал. Гром-Сердце просто решила поохотиться на карибу и вскоре придет с добычей.

Он вернулся в зимнюю берлогу, осторожно прокладывая себе путь в лабиринте расщелин. Но когда через несколько дней медведица так и не появилась, а охотиться на такой пересеченной местности стало трудно, Фаолан решил сам отправиться в Крайнюю Даль и найти Гром-Сердце. Ему уже было все равно, хорошо ли там «для таких, как он», или нет. Ему просто необходимо было вновь оказаться рядом с любимым существом.

И он знал, как туда попасть. Нужно только следовать за последним когтем лапы Великого Медведя, показывающего на Северную Звезду. «Крайняя Даль находится между ними». Так говорила сама Гром-Сердце.

* * *

Фаолан понимал, что ему предстоит долгое путешествие, но уже ничто не могло заставить его передумать. По пути он останавливался во временных убежищах, далеко не таких уютных, как те берлоги, в которых они жили вместе с Гром-Сердцем. Да и разве могло быть иначе? Его жилищами теперь чаще всего становились холодные норы, стены которых никогда не слышали успокаивающего биения огромного сердца медведицы. Фаолан настолько привык к этим звукам, что считал их частью себя самого.

Однажды, после короткого отдыха, волчонок проснулся в пещере далеко на севере от зимней берлоги Гром-Сердца. Со дня ее исчезновения прошел уже полный лунный цикл. И хотя день ото дня становилось все теплее, здесь до сих пор местами лежали отдельные островки снега. Фаолан с удивлением замечал, что и деревья вокруг какие-то другие: это были хвойные породы, с зелеными иголками и шишками, которыми Гром-Сердце очень любила лакомиться. Волк подумал, уж не дошел ли он до самой Крайней Дали.

Поскольку здесь было холоднее, то и снег держался значительно дольше. Фаолан прокладывал путь между росшими почти вплотную деревьями, и их ветви до сих пор были покрыты инеем, блестевшим словно яркие звездочки, при взгляде на которые кружилась голова. Порой лес немного редел, и перед глазами волка открывались почти голые равнины. Там рос только лишайник, которым, как рассказывала Гром-Сердце, питались карибу, наедавшие жир. Наверное, теперь Фаолан и в самом деле уже подошел к Крайней Дали совсем близко, но решил пока не останавливаться.

Несколько ночей подряд вокруг раздавался волчий вой, и поначалу Фаолан очень этому радовался. Но здешний вой, как и здешние деревья, отличался от того, что он привык слушать в Далеко-Далеко. В нем не было никакой мелодичности, он казался почти лишенным смысла и был похож скорее на грубое полночное рычание. Если этот вой о чем-то Фаолану и напоминал, то только о том страшном мгновении, когда почва ушла у него из-под лап. Тогда ему показалось, что весь мир охватила болезнь, о которой ему рассказывала Гром-Сердце и от которой у животных на губах выступает пена. Медведица строго-настрого наказывала ему не подходить к таким зверям, и охотиться на них тоже запрещалось. Будь это даже крошечная белка, от животного с пенной пастью нужно держаться подальше.

Фаолан предположил, что уже дошел до Крайней Дали, но, к своему сожалению, пока не обнаружил ни малейшего запаха гризли. Он скучал по летней берлоге, у входа в которую росли желтые лилии, а чуть поодаль, у берега, красовались ирисы. Картины тех дней, когда он вволю купался под золотистыми лучами утреннего солнца и ловил форель, казались теперь размытыми и зыбкими, как фигуры, в которые складывались облака на небе и за которыми они с Гром-Сердцем любили наблюдать.

Дни удлинялись, но от этого становились лишь еще более пустыми. Фаолан усердно оставлял пахучие метки, надеясь, что если он и не отыщет Гром-Сердце, то хотя бы она сможет найти его по этим следам. Однако медведица не появлялась, хотя ни на минуту не покидала его мыслей, и волчонок не терял надежды.

Между тем ему нужно было поддерживать свою жизнь, добывать мясо. Он должен есть и расти, как учила его Гром-Сердце. Даже если он и не впадал в спячку, все равно необходимо было набираться сил и покрываться жиром, чтобы защитить себя от холода, когда придется возвращаться.

Одиночество становилось почти невыносимым. Глубоко внутри себя Фаолан ощущал пустоту, которая понемногу росла, пока не заполнила почти все его тело. Однажды он прошел мимо дерева, в которое ударила молния. Его ствол был совершенно пустым и выжженным изнутри, осталась одна только кора. По сторонам свисали безжизненные, сухие ветки без единой иголки. Дерево стояло, но вряд ли его можно было назвать живым – или вообще деревом. Зачем оно тогда здесь стоит?

Фаолан чувствовал, как секунда за секундой пустота внутри разрастается, но, невзирая на это, надеялся, что каждый шаг приближает его к Гром-Сердцу.

* * *

Вокруг по-прежнему раздавался все тот же бессмысленный вой. Фаолан знал, что это волки, но не ощущал с ними ни малейшей связи. Для него они были все равно что сурок, которого он поймал и съел несколько ночей назад. Может, именно это имела в виду Гром-Сердце, говоря, что эта местность может оказаться неподходящей для таких, как он?

Фаолан предпочитал охотиться в темное время суток, которое становилось все короче. А когда земля еще сильнее повернулась, ночи в Инистом Лесу просто исчезли, словно растворились в солнце вместе с последними крупинками льда. Гром-Сердце предупреждала его, что в Крайней Дали несколько лунных циклов вообще не бывает ночи и солнце светит круглые сутки.

В первый такой день-без‑ночи Фаолан выследил кугуара.

Кугуары были опасны. Гром-Сердце рассказывала, что незадолго до того, как она нашла Фаолана, они похитили ее медвежонка. Кугуары большие – больше сурков или росомах, – очень быстрые и хитрые. Медведица предупреждала, что он еще долго не научится их выслеживать. Но сам волчонок уже чувствовал, что готов. По законам какой-то странной логики он решил, что если выследит и убьет того кугуара, который погубил медвежонка Гром-Сердца, то медведица вернется к нему.

Фаолан охотился на кугуара с того момента, когда на востоке появлялся краешек солнца, и до тех пор, пока светило снова не повисало над горизонтом, словно сомневаясь, стоит ли вообще заходить. В такие минуты оно напоминало огромный золотой глаз, наблюдавший за землей. «Я тоже наблюдаю за тем, что происходит вокруг», – подумал волчонок, уже второй день преследовавший добычу. Солнце вдохновляло его.

Под конец вторых суток он почувствовал, что кугуар устает и расстояние между ними сокращается. Одновременно Фаолан ощутил присутствие кого-то другого, существа, которое выслеживало его самого, – пусть пока и недолго, но очень настойчиво. Он тут же напрягся.

Благодаря долгим упражнениям и практике Фаолан научился глубоко сосредотачиваться, но не терять бдительности. Так он уловил в зарослях папоротника мимолетное движение, словно из стороны в сторону пронеслось буроватое пятно. Но не так-то просто его отвлечь, и уж точно никому не сбить его со следов кугуара.

Наконец он заметил вдалеке того, за кем так долго охотился. Кугуар поедал зайца. Он был немного больше Фаолана, длиннее и ниже, но казался при этом более изящным и стройным, с узкой грудной клеткой. Волк старался подбираться к рыжей кошке с подветренной стороны, чтобы его нельзя было учуять по запаху, и настолько искусно пользовался естественными укрытиями, что жертва совершенно не подозревала о его приближении. Но Фаолан чуял, что за ним самим сейчас наблюдают два других волка. «Хотят поживиться моей добычей, – подумал он. – Но я не ворон и не буду доедать за другими!»

Он подобрался почти на расстояние прыжка, как ветер неожиданно переменился и большой кот его учуял. Ноздри кугуара затрепетали, и он в мгновение ока пустился наутек. Однако Фаолан не желал так легко терять добычу и не отставал от зверя, стремительно летевшего над землей. «Я убью и съем тебя. Я стану толще от того, кто отнял у Гром-Сердца ее детеныша. Ради Гром-Сердца!» Топот собственных лап напоминал Фаолану громоподобный стук медвежьего сердца.

Впереди вдруг показалась небольшая рощица. Он уже почти догнал кугуара, как тот одним прыжком взмахнул на дерево. Молнией мелькнуло воспоминание: Гром-Сердце стоит на задних лапах у дерева, на фоне заката; зеленые листья трепещут в лучах заходящего солнца и, кружась, падают на землю. Фаолан подпрыгнул, как учила его медведица, да так высоко, что дикий кот от изумления издал странный звук – то ли рычание, то ли визг. Это был вопль тревоги и отчаяния. Волк вцепился своей жертве в лапу и стащил с ветки.

Кугуар никогда раньше не видел, чтобы волки так прыгали, и от растерянности не успел дать отпор. Фаолан погрузил зубы в шею кота, прямо под челюстью. Гром-Сердце рассказывала ему, что, если перегрызть проходящую там вену, смерть неминуема. Кугуар в агонии дернулся раз, потом другой. Он умирал.

Внезапно в Фаолане проснулся инстинкт, удививший его самого. Разжав зубы и положив голову на землю, он посмотрел прямо в глаза умиравшему зверю. Несколько секунд они не сводили друг с друга взглядов, и за это время Фаолан ни разу не подумал о Гром-Сердце и о том, что такое же животное погубило ее медвежонка. Он вспоминал лишь грациозное изящество и быстроту дикого кота, ставшего его жертвой.

– Ты достойное существо, твоя жизнь прожита не зря, ты поддержишь мои жизненные силы, – произнес он тихо.

Кугуар в ответ вглядывался в Фаолана. Янтарный свет его глаз быстро тускнел, но в них отразилось понимание. Они словно передавали тайное послание: «Я разрешаю тебе взять мою жизнь. Пусть мое мясо поддержит твои силы».

Глава одиннадцатая

Дикий мир

Фаолан принялся разрывать бок мертвого кугуара, когда услышал какой-то шум, доносившийся из кустов. Он поднял голову, уже потеряв надежду увидеть Гром-Сердце: минуту назад, глядя в глаза большой рыжей кошки, он понял, что убийство этого кугуара не будет местью за смерть ее медвежонка.

Из кустов вышли два волка – первые, которых Фаолан видел, если не считать его собственного отражения в воде. Он так и застыл в изумлении: «Они похожи на меня, но совсем, совсем другие». Фаолан намного превосходил этих волков по росту, хотя они выглядели старше. Его поразил их неопрятный, грязный вид; мех свалялся, местами даже выпал, и в проплешинах виднелись старые шрамы.

Оба оказались самцами: один рыжий с подпалинами, другой темно-серый. У рыжего не хватало одного глаза и морда с той стороны была почти лишена шерсти. По ужасным царапинам Фаолан догадался, что тот пострадал в схватке с соплеменником. Каким же нужно быть животным, чтобы нападать на себе подобных?

Из пасти волков струйками вытекала слюна. Они шагнули еще ближе к трупу кугуара, над которым стоял и тихо рычал Фаолан. Все трое обменялись настороженными взглядами, и многое сразу же стало ясным.

Несмотря на то что эти двое преследовали его сообща, они пытались оттеснить друг друга. Они не были командой и не помогали друг другу, как Фаолан с его быстротой и Гром-Сердце с ее мощью, совместно загоняя карибу в ловушку. Никакой стратегии охоты у этих волков не было.

В голове у Фаолана мгновенно созрел план.

«Они хотят сожрать мое мясо, но я им его не дам. Им придется со мной драться, но вместе они этого делать не умеют. Раз они такие жадные, попробую-ка сладить с ними поодиночке».

Он вырвал из туши кугуара кусок мяса и подбросил его в воздух. Оба волка кинулись ловить его, столкнулись и, сцепившись, кубарем покатились по земле. Фаолан подпрыгнул и что было силы рухнул на одного из них. Раздался громкий хруст, затем визг. Темно-серому волку переломило хребет, задняя часть его тела неестественно вывернулась вбок, а через шкуру прорвалась зазубренная кость.

Рыжий заворчал и отступил; отчаянно косясь по сторонам единственным глазом и вертя головой, он смотрел то на Фаолана, то на кусок мяса, то на труп серого волка.

Фаолан вздыбил шерсть на загривке, поднял повыше голову, выпрямил и навострил уши. Хватило одного шага в сторону оставшегося врага, чтобы тот съежился и, хромая, отошел, состроив гримасу боли. Взгляд его по-прежнему был прикован к куску мяса и трупу. Фаолан нетерпеливо заворчал и приготовился к прыжку, но, к его удивлению, одноглазый подбежал к трупу напарника и оттащил его в кусты.

Фаолан понимал, что бояться ему нечего, но вместе с тем поведение рыжего волка изумило его. Зачем ему этот труп? Фаолан повернул голову к кустам и услышал звук раздираемой плоти. Невероятно! Тихонько подкравшись к зарослям, он глянул сквозь спутанные колючие ветви.

Недавний враг с головой погрузился в разодранный живот серого волка. Он был настолько поглощен процессом пожирания внутренностей, что некоторое время даже не обращал на Фаолана ни малейшего внимания. А когда он наконец поднял морду, всю перепачканную кровью и слизью, в его единственном глазу невозможно было прочитать ничего, кроме жадности и желания посильнее набить брюхо. Прижав уши, рыжий отступил, но не от стыда за свой поступок, а из страха. «Он решил, что я посягаю на его добычу!» – догадался Фаолан.

Он повернулся и подошел к трупу кугуара. Теперь все его мысли были только об одном: «Я должен есть, чтобы набрать жир, чтобы стать сильнее». Теперь ему как никогда нужна была сила.

«Куда же меня занесло и что это за безумный, дикий мир?»

Глава двенадцатая

Чужаки

До отказа набив живот, одноглазый тяжело прокладывал себе путь сквозь путаницу запахов. Теперь его вел один лишь страх. Никогда прежде он не встречал никого похожего на этого странного широкогрудого волка с серебристым мехом. Тот казался не только высоким, но и невероятно сильным, а в его кривой лапе, хоть она и не выглядела особо большой, мощи было на три остальные. Повезло же ему, что напарник оказался ближе, иначе ему, рыжему, точно было бы несдобровать.

Теперь его до жути пугало одиночество. Надо бы побыстрее найти какую-нибудь шайку волков и побегать некоторое время с ней.

Волки Крайней Дали отличались от своих собратьев в других землях. Они не только не следовали никаким принятым в волчьем мире законам, но и постоянно нарушали все мыслимые правила поведения, отвергая традиции и бросая вызов общепринятым ценностям. Не соблюдая тщательно разработанный кодекс, по которому жили кланы и стаи, они поступали как им вздумается, и поэтому их называли не иначе как чужаками.

Понятий чести и долга, столь важных для представителей всех кланов, для них не существовало вовсе. В своей жизни чужаки руководствовались только злобой и жадностью, а все их инстинкты были подчинены лишь выживанию. В этой дикой местности сменявшие друг друга поколения не разработали ничего похожего ни на сложные охотничьи стратегии клановых волков, ни на хвлин, как называлась гармоничная система общественных отношений в стае.

Одноглазый волк, которого звали Морб, не был исключением. Он переплыл реку, чтобы смыть с себя кровь серого собрата, иначе остальные члены шайки, к которой он намеревался присоединиться, отнеслись бы к нему с подозрением. Но если волки все же почуют запах крови, можно будет сказать, что она попала на Морба во время кроу – жестокого, смертельного поединка между животными.

Обычно такие поединки происходили между представителями разных видов, например между сурком и росомахой, загнанными в ловушку – кольцо из членов шайки. Но иногда сражались между собой и волки. Пожалуй, это был единственный случай, когда чужаки действовали сообща, и относился он отнюдь не к охоте, а к жестокому развлечению. Победитель приобретал нечто вроде славы, но длилась она недолго – чужакам трудно было долго держать в памяти что-то, кроме поиска пищи.

В подлеске чувствовалось много самых разных запахов, и, пока Морб петлял по округе, он почти позабыл о Фаолане. Когда же порыв ветра донес знакомый аромат, Морб не сразу понял, что это запах того самого волка, которого он так боится. Этот запах смешивался с метками других волков, и он подумал, что поблизости бродит какая-то дикая стая, а вскоре услышал завывание и отрывистый лай.

Оказалось, что волки наблюдают как раз за кроу. И какой это был поединок!

Между собой сошлись мускусный бык и старая лосиха.

* * *

Фаолан передвигался бесшумно, как тень, словно его лапы ступали не по сухой шуршащей хвое, а по толстому слою мха. В изумлении он наблюдал, как волки собрались вокруг лосихи и мускусного быка и время от времени кусали тех за ноги, чтобы раззадорить и заставить броситься в бой друг на друга. Один рог быка отломался и болтался перед мордой, затрудняя ему обзор. Похоже, волки получали от этого безумное удовольствие. Лосиха хромала, то и дело валилась на колени, пока, в очередной раз упав, уже не смогла подняться, – ясно было видно, что жить ей оставалось недолго. Но на нее набросилась крупная костлявая волчиха с ужасными клыками, принуждая бедное животное встать. Ничего подобного Фаолан раньше и представить не мог, даже увидев, как одноглазый волк пожирает труп своего бывшего спутника.

Фаолан прятался в тени, и все его тело сотрясала дрожь, но не от холода; шерстинки стояли дыбом. Заметь его сейчас чужаки, они пришли бы в ужас – от его размера, от выражения ярости в его сверкающих зеленых глазах; но больше всего их перепугало бы то, для чего в их жизни слов не существовало, – ум и воспитание.

Некоторое время Фаолан раздумывал, не броситься ли в круг, чтобы прекратить отвратительный бой и даровать лосихе быструю смерть. Но он понял, что рискует не только собственной жизнью, – шайка злобных волков может накинуться на нее и ради своего извращенного удовольствия убить бедное животное еще более жестоким способом. Конечно, если они рискнут напасть на Фаолана, убежать будет нетрудно, но чем больше он думал об этом, тем яснее понимал, что не желает иметь с чужаками совсем ничего общего. Он не хотел даже, чтобы им было известно о его существовании.

* * *

С этими мыслями Фаолан повернулся и пошел прочь. По пути ему вдруг вспомнился куда более мелодичный вой, который он слушал по ночам у зимней берлоги Гром-Сердца. Неужели это ошибка, и тогда выли те же самые волки, с которыми он встретился здесь? Да нет, не может быть – голоса чужаков похожи на скрежет кости по камню. У него в голове не укладывалось, чтобы те волки с мелодичным голосом хоть чем-то походили на членов этой шайки. Они просто обязаны отличаться. А вдруг не отличаются? Что он, воспитанный медведицей-гризли, вообще может знать о волках?

Вдруг Фаолана осенило: ведь с медведями у него гораздо больше общего! Вдоль реки наверняка обитают гризли. А если даже это и не так, то там он хотя бы сможет найти себе на берегу уютную берлогу, возле которой растут желтые лилии и синие ирисы.

Одиночество, которое Фаолан давно ощущал как пустоту внутри себя, все усиливалось и ширилось, пока однажды, как ему показалось, не переросло пределы тела и не вырвалось наружу. Теперь эта пустота царила и вокруг него, причем еще большая, чем раньше, и, куда бы Фаолан ни направлялся, неизменно сопровождала его, занимая то место, которое совсем недавно принадлежало Гром-Сердцу. Ведь они почти никогда не разлучались, всюду следовали бок о бок, на охоту или на сбор вкусных ягод. А теперь вместо ее фырканья и ворчания, вместо привычного топота лап – одна лишь оглушающая, пригибающая к земле тишина. Но разве может ничто быть таким тяжелым? Разве может пустота давить? А волки – те волки из Далеко-Далеко, которые завывали вдали, напевая такие прекрасные песни, – ощущают ли они подобную пустоту?

Фаолан решил следовать простому плану – надо найти реку, которая ведет обратно в Далеко-Далеко. Так он продолжал свой путь, мечтая о летних берлогах и ленивом отдыхе на берегу, когда по воде поднимается к нерестилищам лосось.

«Вдруг мне даже доведется учить медвежат ловить рыбу!» – возникла в его голове приятная мысль.

Он шел уже несколько дней, когда начал замечать, что светлое время суток понемногу сокращается, а ночь опускается на землю раньше и раньше. Все еще стояло лето, и кусты ежевики были усыпаны спелыми черными ягодами. Но темнота потихоньку брала свое, и Фаолан подумал, что возвращается к границе Крайней Дали и страны Далеко-Далеко.

Ему оставалось пересечь реку, когда вдали завиднелся будто целый сгусток ночи. Пещера! Огромная, прекрасно подходящая для крупного зверя вроде Гром-Сердца. Странно, что поблизости совершенно нет запахов животных.

Когда Фаолан зашел внутрь, луна была на подъеме, и ее бледные лучи заглянули в темный проем, разогнав мрак внутри. В матовом белом свете прямо на стене высветилось изображение четвероногого животного, застывшего в беге, а над ним раскидывала крылья птица – сова.

Пещера буквально изобиловала жизнью. Волк словно наяву ощущал дыхание бесчисленных существ, удары клювов, топот лап, плеск крыльев.

И все это – на каменных стенах.

Глава тринадцатая

Думы обеи

«Сколько? Сколько же их было, этих крошечных созданий?» – думала обея, неся в зубах очередного щенка. Этот тоже долго не проживет – он родился слишком поздно, почти в середине лета, едва дышал, и у него отсутствовала половинка задней лапы. В это время года щенки вообще редко рождаются нормальными.

Шибаан устала, ей было не по себе, она не понимала, что за чувства ее обуревают. Эта зима выдалась суровой, а в самом ее конце произошло землетрясение, странно преобразившее не только внешний облик окружающей местности, – казалось, даже времена года стали вести себя по-другому. Весна, словно испугавшись подземной тряски, наступила очень поздно. Полевые цветы и мох, прежде усеивающие все равнины, словно выжидали более благоприятного момента и старались найти участок почвы посуше. Но холод и темнота все-таки отступили, а вместе с ними – боль и раздражение обеи.

Однако скрытая горечь, которая, как ей казалось, исчезла навсегда, вновь напомнила о себе. И это уже была не острая галька, ранившая лапы, а холодная, затаившаяся в груди змея. С каждым шагом обея чувствовала, как ядовитые зубы вонзаются в нее. «Ну почему? Почему именно я?» – снова и снова мучил ее один и тот же жестокий вопрос.

Обея никогда не жалела щенков, которых уносила, – только тех, что не родились у нее самой. «Почему я?» – этот вопрос крутился у нее в голове и смешивался с завываниями северного ветра, дувшего со стороны Крайней Дали.

Шибаан вспоминала время, когда ее впервые посетила догадка о том, что она бесплодна. Один супруг за другим покидали ее, не дождавшись появления щенков. После третьего раза она перешла в другую стаю того же клана. Когда-то Шибаан считалась красивой волчицей: ее рыжеватый мех отливал золотом и притягивал взгляды многочисленных ухажеров. Но с возрастом шерсть потускнела, а соски съежились до размеров маленьких и твердых речных камешков.

Она переходила из одной стаи в другую, пока все не узнали о ее пороке и ей не пришлось искать себе новый клан. У МакДунканов поначалу все складывалось хорошо, на нее даже обратил внимание большой черный волк, Донегал МакДункан, почетный член клана. Но вскоре и он понял, что щенков от Шибаан не дождешься. Тогда именно Донегал попросил вождя клана, Дункана МакДункана, назначить ее обеей. С его стороны это было проявлением доброты, ведь становиться под старость волчицей-одиночкой не так уж приятно. И все же она с затаенной завистью смотрела на новую самку Донегала, принесшую тому пять здоровых щенят.

В сложной системе клановых связей обея занимала отдельное место. Она не обладала никаким рангом – ни высоким, ни низким. Это значило, что никаких особых форм обращения к ней не существовало, в правилах дележа пищи она не значилась, ей не определяли конкретное место в бирргисе – походном строе волков, формируемом для охоты или исследования новых территорий. Иными словами, она находилась вне рамок клана, как и волки-глодатели, пока их не выбирали в Стражу Кольца Священных Вулканов.

Члены стаи ее сторонились, но самки относились к ней намного хуже, чем самцы. Некоторые волчицы даже считали, что обея пахнет иначе и что сам этот запах говорит о ее бесплодии. Шибаан знала, что они шепчутся у нее за спиной. А когда самки тяжелели в ожидании волчат, обея часто ловила на себе их косые недовольные взгляды. Доходило до того, что волчицы всерьез верили, будто она может видеть их насквозь и заранее знает, родится ли у них малькад. То и дело возникали слухи, что Шибаан нарочно насылает на волчиц проклятье. Те немногие унесенные ею щенки, которым посчастливилось вернуться в клан и стать глодателями, считали, что она затаила на них злобу, и старались не попадаться обее на глаза в страхе, что она снова унесет их прочь из стаи. Самцы же просто не обращали на нее внимания, смотрели сквозь Шибаан, словно она была прозрачной, как воздух или вода или как если бы ее вовсе не существовало. Вряд ли такая жизнь вообще могла считаться жизнью.

Однако обязанности обеи необходимо было выполнять, ведь это – единственный способ доказать, что она имеет право принадлежать к клану; и со своей работой Шибаан справлялась отлично, тут уж ничего не скажешь. Она умела находить хорошие тумфро, выбирая места, куда часто наведывались хищники или которые затопляло, заваливало снежными лавинами. Если же щенок выживал и находил дорогу обратно, к клану МакДункана, это лишь доказывало, что он родился не зря. Его назначали глодателем и кандидатом на место в Страже Священных Вулканов. Разве волки из Далеко-Далеко не обязаны многим именно ей, Шибаан? В конце концов, Хаймиша, нынешнего вожака-фенго Стражи, называли самым лучшим со времен правления великого короля Хуула.

Какие же благодарности она заслужила? Да никаких. Обея отчетливо помнила тот день, когда отнесла Хаймиша, тогда еще совсем маленького щенка с перекрученной лапкой, на крутые восточные склоны гор Далеко-Далеко, где всю зиму бушуют снежные бури. Но в том году в начале весны неожиданно пришло тепло, так что даже издалека слышался доносившийся с гор шум и было видно, как с крутых откосов одна за другой обрушиваются лавины. Поэтому когда спустя месяц после схода последней из них в лагере клана неожиданно появился хромой волчонок, все ужасно удивились. Дункан МакДункан прозвал его Хаймишем, от древнего волчьего слова «хаймичч», означающего «прыгать». Несмотря на кривую лапу, Хаймиш ловко скакал по горам, прокапываясь сквозь снежные заносы или переваливая через них, и как-то умудрился выжить.

Сейчас Шибаан заметила прямо впереди идеальное тумфро – лосиную тропу. Там-то она и оставит щенка, чтобы его растоптали тяжелые копыта огромных животных. А если лосей долго не будет, то волчонка заметят совы, ведь здесь же проходил и воздушный путь угленосов, прилетавших в Далеко-Далеко к Кольцу Священных Вулканов. В поисках угля они усердно исследовали склоны огненных гор и всегда были голодны, а полумертвый щенок станет для них идеальной добычей.

Опустив волчонка на землю, обея зашагала прочь. И хотя раньше, выполнив свою задачу, она никогда не оглядывалась, сегодня ей почему-то захотелось еще раз посмотреть на брошенного щенка. Она впервые задумалась о том, как именно встретит свою смерть этот детеныш, как захрустят его кости под копытами огромных чудовищных лосей или как он жалобно запищит, когда в него вонзятся острые когти совы. Во втором случае смерть будет более мучительной: сначала страх, когда его поднимут в воздух, а затем боль от острых когтей и клюва. Шерсть на загривке обеи встала дыбом, хвост поднялся торчком. Она свернула с тропы и пошла напрямик вниз по крутому склону.

Не успела она далеко уйти, как ощутила под ногами глухое содрогание. «Опять!» – полуиспуганно-полураздраженно подумала Шибаан. Еще одно содрогание, за ним следующее, более сильное. Вдруг земля впереди треснула, и склон прорезала огромная расщелина. Волчица споткнулась, из-под лап посыпались камешки, и, не удержавшись, она устремилась следом за ними. В следующую секунду послышался хруст ее собственных костей.

Обея не знала, как долго оставалась без сознания, но, когда она пришла в себя, летнее небо было уже сплошь испещрено звездами, и на нем вовсю сияла луна. Волчица нашла созвездие Великого Волка Люпуса, проводника к Пещере Душ.

«Я умираю. Но попаду ли я в Пещеру Душ? Или меня ожидает сумеречный мир?» – с содроганием подумала она.

Все эти годы Шибаан относила щенков в тумфро, потому что таков был закон. Но она этот закон не устанавливала, она обязана была лишь следовать ему, и, как всегда говорил ей Дункан МакДункан, это необходимо для блага всего клана. Если бы малькадам позволили жить, не сражаясь за свою судьбу, то волчья порода просто испортилась бы. А так в клан возвращались только самые сильные и ловкие щенки, демонстрирующие необычайные способности. Таков закон природы.

И обея не печалилась об их судьбе… вплоть до этого мгновения, когда оказалась на пороге смерти. «Ждет ли меня кара? Ведь там, в Пещере Душ, наверняка есть вождь поглавнее Дункана МакДункана. А вдруг он отвернется от меня?»

Ее охватил невероятный страх. И хотя половина ее тела была парализована и не чувствовала боли, волчица понимала, что есть ощущения гораздо хуже физических страданий. Сейчас ею владели печаль вперемешку с ужасом. Она вспоминала всех щенков-малькадов, брошенных ею в тумфро, одного за другим, начиная с самого первого, родившегося с затянутыми белой пленкой глазами. Трехногого, безухого, бесхвостого, с искривленным бедром и неспособного бегать. И еще одного, с кривой лапкой и странной отметиной – спиральным переплетением линий. Этот волчонок почему-то беспокоил Шибаан сильнее остальных. Он постоянно возникал перед ее мысленным взором и никак не желал пропадать.

Вот в щенке с половиной задней лапы, которого она оставила погибать сегодня, не было ничего настораживающего и необычного. Несмотря на то что волчицу все сильнее охватывало оцепенение, ей захотелось во что бы то ни стало вернуться и спасти малыша-калеку.

Ей показалось, что достаточно было всего одного-единственного усилия воли, чтобы преодолеть слабость своего тела и встать на ноги. Она проворно побежала вверх по склону к лосиной тропе, перепрыгивая через булыжники. Вот и сама тропа, где обее был знаком каждый поворот, каждый камешек. Вот и тот самый несчастный малыш. Она почувствовала облегчение, а вместе с ним еще какое-то странное ощущение в высохших сосках. Они уже не казались твердыми и съежившимися. «Молоко! Они разбухают от молока! Я выкормлю этого щенка», – радостно подумала она.

Лоси еще не появлялись. В небе не было видно сов.

Перед ней лежала тропа, по которой шли духи.

* * *

Дункан МакДункан, мудрый и почтенный вождь, взошел на холм и воем сообщил дальним стаям древнего клана МакДункана, что его собственная стая, Каррег Гаэр, удачно пережила землетрясение. Он совершенно забыл об обее и о том, на какое задание она отправилась; а вспомнил, только когда задрал морду в небо, чтобы завыть еще раз. Впереди, на востоке, всходило созвездие Великого Волка Люпуса. Там, где находилась его голова, сгустилась рыжеватая дымка, и МакДункан вдруг сразу же понял, что это Шибаан: когда она была молодой и красивой волчицей с золотисто-рыжим мехом, еще до того, как вступила в его клан, он однажды ее видел. Теперь Дункан пропел ей прощальную песнь, прорезавшую тишину окрестностей. «Ты покинула нас, обея, и благодаря твоей жертве мы стали сильнее. Следуй спокойно по тропе духов, Шибаан, ты сослужила нам хорошую службу». Вождь моргнул, передохнул и еще громче завыл от восторга, когда увидел, как навстречу волчице из Пещеры Душ в виде маленьких созвездий выходит с десяток щенков. За самой обеей следовал еще один волчонок, и там, где он ступал по тропе, оставались лишь три крохотные звездочки, как будто у него отсутствовала одна лапка.

Глава четырнадцатая

Пещера Древних Времен

Фаолан осторожно приблизился к странной стене с изображениями животных. Настоящие это создания или придуманные? Снятся они ему или существуют на самом деле? «Дышит ли эта стена, или она просто камень? Сплю я или бодрствую?» – пытался понять он. Эти изображения походили на звездные рисунки, которые Гром-Сердце чертила по небу острым когтем, только казались более настоящими и живыми. Фаолану даже почудилось, что он слышит прерывистое дыхание животных и топот их ног. Он обнюхал стену, но та пахла обычным камнем – бессловесным, холодным и неподвижным.

Фаолан задрал нос и принялся исследовать пещеру в поисках следов медведя. Он помнил, что в разное время года Гром-Сердце пахла по-разному, в зависимости от того, чем питалась, но уловить знакомый аромат не составляло ни малейшего труда. Весной медведицу легко можно было узнать по запаху луковиц и свежей зеленой травы, однако здесь ничего такого не ощущалось. Сухой летний клевер тоже не чувствовался, как не было и запаха лосося, которым медведица пропитывалась поздней осенью. Фаолану показалось немного странным, что на стенах пещеры так много животных, ужасно похожих на настоящих, но при этом она необитаема.

Необитаема, но не безжизненна. Волк поскреб лапой о стену, и пахучие железы между пальцев оставили в этом месте его собственный запах. «Неужели моя метка здесь первая? Как такое вообще возможно?» Внезапно он увидел до сих пор не замеченное изображение и подошел ближе. Спиральный рисунок – точь-в‑точь как на его кривой лапе! Сердце Фаолана забилось сильнее, он огляделся по сторонам, а потом, опустив уши и поджав хвост, почти прижался к земле брюхом в классической позе, выражающей покорность перед превосходящей силой. И хотя в пещере других живых существ, кроме Фаолана, не было, его не покидало ощущение, что здесь присутствует какой-то неведомый дух, которому лучше сразу оказать подобающее почтение.

Поднявшись, он еще раз осмотрел пещеру. На потолке красовалось созвездие Великого Волка с ведущей к нему звездной тропой. Неужели это то самое место, куда попадают души волков после смерти? Гром-Сердце рассказывала ему, что, когда медведи покидают землю, они направляются в Урсулану, небесную Пещеру Душ. Наверное, и у волков есть нечто подобное. Он осмотрелся по сторонам. Да, это пещера, но не похоже, что тут таится конец земного пути. Скорее, наоборот – здесь его начало.

Фаолану показалось, что как раз в этой пещере всё и началось еще на самой заре времен. Пещера – проход к эпохе, когда впервые переплелись судьбы волков и сов.

Знание это совсем не походило на то, что ему до сих пор приходилось испытывать. Одно дело – понимать, например, что напал на след росомахи или карибу или что нужно стоять над речным порогом и ждать, когда из воды выпрыгнет лосось. А здесь Фаолан постигал открывавшуюся тайну какой-то другой частью своего сознания, принадлежавшей не столько ему, сколько чему-то несравненно более огромному, чем разум одного единственного волка. Это было особое знание, стоявшее выше любых стай, кланов и даже целых видов живых существ.

В кажущейся пустой пещере оживала история, имеющая самое непосредственное отношение и к его, Фаолана, жизни. Он родился от волка-матери и волка-отца, которых никогда даже не видел, его воспитала медведица-гризли, которая пропала неизвестно куда, но, если познать загадки этого места, можно будет понять, кто он такой на самом деле и почему здесь оказался.

Внутрь пещеры вела тропа, по которой Фаолан и направился. Свет постепенно тускнел, но он, как и все волки, выходящие на охоту по ночам, прекрасно видел в темноте.

По стенам тянулась серебристая полоса. Подойдя ближе и приглядевшись, Фаолан понял, что это изображение бесконечной вереницы волков, бегущих вдоль горизонта по заснеженной равнине. Он почувствовал непреодолимое желание присоединиться к ним. В движениях животных читались грация и небрежная величественность; они двигались не каждый по отдельности, а все вместе, в едином порыве, словно сошедшее с неба на землю созвездие. Но все-таки они ничем не напоминали далекие и холодные звезды: это были настоящие, из плоти и крови, волки, с таким старанием и с такой любовью изображенные на каменных стенах, что казались живыми.

Над ними раскидывала крылья птица, и Фаолан решил, что это сова. В конце концов, не так уж много сов он видел, хотя Гром-Сердце показывала на них когтем всякий раз, когда те пролетали в небе, и произносила их названия. Жаль, что он тогда мало обращал на ее слова внимания: трудно было запомнить множество пород этих величественных птиц, а Гром-Сердце знала их все. Некоторых она называла пятнистыми неясытями, других – полярными совами. Но эта, парившая над бегущими волками и похожая на белую вспышку посреди неба, казалась воплощением всех сов сразу – скорее духом, нежели существом из плоти и крови.

* * *

Фаолан потерял всякое представление о времени. Он не помнил, как долго пробыл в пещере, – мысленно он теперь называл ее Пещерой Древних Времен. Ни голод, ни жажда не напоминали ему о себе, словно волку хватало уже того, что перед ним разворачивалась целая история. В ней, впрочем, было довольно много пробелов, и изображения на стенах не всегда шли по порядку.

Сначала были нарисованы карибу. Потом в них плавно влилась текучая линия волков, которая, как он позже узнал, называлась бирргис, и с этого начался безмолвный рассказ. Фаолан решил, что это и есть основа всей истории. Рисунок дарил ему надежду, напоминая о тех волках, которые долгими зимними ночами, пока Гром-Сердце спала в берлоге, обменивались мелодичным воем. Нет, все-таки не все его собратья были такими глупыми и жестокими, как те, что обитали в Крайней Дали.

Быстрый бег волков передавался смазанными линиями ног, и в этом Фаолану чудилось нечто сверхъестественное. Но в первую очередь изумляла не точная передача движений; больше всего его поразил дух стаи, преследующей одну цель и действующей как единое целое. Изображенные на стене волки являли собой полную противоположность обитателям Крайней Дали. А ведь это был лишь фрагмент большой, длинной истории, по кусочкам открывавшейся ему из картин на стенах Пещеры Древних Времен.

Глава пятнадцатая

История в камне

Фаолан вспомнил, как Гром-Сердце рассказывала ему о навигации и говорила, что совы ориентируются сразу по всем звездам, в то время как остальные животные умеют находить путь только по Северной. Теперь он начинал понемногу понимать картину: стало ясно, что изображенные на ней волки мигрировали с востока на запад, а сова, нарисованная в виде смутного, расплывчатого силуэта, указывала им дорогу. Догадаться об остальном было уже несложно.

Матерый волк по имени Фенго во главе бирргиса был вождем того, что ранее называлось Кланом Кланов; сейчас этот клан носил уже совсем другое имя – МакДунканы. В пещере встречалось еще немало изображений волков в походном строю, и Фаолан понял, что такой строй образовывался всякий раз, когда нужно было отправляться на охоту.

Однако на привлекшей его внимание картине цель волков явно была иной. Внимательно изучая стены пещеры, Фаолан узнал, что они бежали из покрытого льдом и снегом края, который он про себя прозвал Великим Льдом. С каждым годом зима задерживалась там все дольше и дольше, пока наконец не решила поселиться навечно. Все озера и реки намертво сковал лед, поля и долины исчезли под сугробами. Волки Легендарного времени назвали это Долгим Холодом. Куда бы они ни направлялись, где бы ни пытались укрыться, Долгий Холод следовал за ними и каждый раз обязательно догонял. Фенго, предводитель Клана Кланов, решил, что нужно уходить из Великого Льда насовсем. Они странствовали много лун, но когда именно встретились с духом великой птицы и как произошла эта встреча, рисунки на стенах не сообщали.

Вдруг Фаолан вспомнил: Хуул – вот как звали ту птицу! На ум волку пришли рассказы Гром-Сердца о необычайно образованных совах Великого Древа Га’Хуула, которое растет на острове посреди моря Хуулмере. Откуда-то всплыло и объяснение медведицы, что «хуул» в переводе с древнего волчьего языка означает «сова». Слово это вовсе не казалось Фаолану странным; даже напротив – звучало как что-то до боли знакомое.

Рисунки перескакивали со стены на стену, уходили в боковые коридоры и вновь возвращались в центральный проход, а Фаолан следовал за духом Хуула, ведущим волков в земли, не узнать которые было просто невозможно. То была страна Далеко-Далеко – дикий, пустынный и невероятно удивительный край, где одновременно царствовали бурлящий огонь и обжигающий лед. Хуул вывел Фенго и Клан Кланов в восточную часть страны, к кольцу вулканов. Там они впервые и поселились.

Пещера Древних Времен представляла собой целый лабиринт туннелей и проходов, потеряться в котором было легче легкого. Фаолан странствовал по нему уже несколько дней. Вода здесь встречалась, а вот с едой было негусто: если не считать пары крыс, ему попадались только летучие мыши, спавшие вверх ногами на потолке пещеры, и он довольно быстро приноровился стягивать их оттуда. Однако голод почти не мучил волка. Изображения, величественные в своей красоте, – вот что было для него настоящей пищей. Фаолан уже мог оценить потрясающее мастерство неизвестного художника и умел распознавать мельчайшие детали, с помощью которых тот на плоской поверхности передавал движение, скорость и пространство.

Впрочем, оставалось еще немало загадок, и самой большой из них был спиральный рисунок – тот же, что красовался и на лапе Фаолана. За время, проведенное в пещере, кривые эти линии не раз ему попадались.

Иногда проходы заканчивались тупиками. Впервые уткнувшись в глухую стену, волк очень расстроился, потому что как раз следил за очень интересной частью истории Фенго: клан прожил в Далеко-Далеко уже несколько лет, когда волки встретились с первой совой-угленосом и увидели, как она с высоты пикирует за угольками. Да и спиральный рисунок стал встречаться куда чаще. Но, развернувшись, чтобы пойти обратно, Фаолан учуял едва уловимое дуновение влажного ветерка. Откуда он здесь, в глубине пещеры? Волк исследовал тупик и выяснил, что на самом деле перед ним не глухая стена, а просто обвал, скорее всего, засыпавший проход во время недавнего землетрясения.

Фаолан принялся за работу. Загребая щебень кривой лапой, он мысленно благодарил Гром-Сердце, что та заставляла его упражняться. Он рыл и рыл, стремясь раскрыть тайну спирального рисунка, оставившего след и на его собственном теле.

Наконец волк раскопал камни и песок настолько, что смог протиснуться в образовавшийся проем и оказался в огромном подземном зале. От красоты изображенных на стенах картин у него захватило дух. Здесь Фаолана окружали все пять Священных Вулканов: Данмор, Морган, Хратгар, Киль и Быстробуйный. На первый взгляд они казались практически одинаковыми. Однако, приглядевшись, волк заметил, что два из них – потом, позже, он узнал, что это Хратгар и Данмор, – заметно отличаются от остальных. Вокруг каждого вулкана кружили совы; время от времени они ныряли к рекам горячих углей, стекавшим по склонам огненных гор.

Хратгар на картине казался почти прозрачным, и в его кратере волк различил ярко светящийся уголек, совсем не похожий на другие: по краям оранжевый, с зелено-голубым сиянием в центре, он был почти такого же цвета, как и глаза Фаолана. Надежно укрытый пузырьком воздуха, уголь покачивался прямо посреди жидкой раскаленной лавы, а к нему пикировала сова – крупная, рыжевато-бурая с белым лицевым диском. Волк затаил дыхание: неужели птица задумала себя погубить?

Однако на следующей картине Фаолан увидел уже другой вулкан, стоявший напротив первого. Извергаясь, огромная гора выплевывала камни и брызги лавы, а среди буйства огненной стихии величественно взмахивала крыльями еще одна сова – пятнистая, но с тем же самым загадочным сияющим углем в клюве.

Два вулкана, две совы, обе охотились за одним и тем же угольком. Что бы это могло значить? Фаолан вдруг понял, что картины разделены во времени, однако изображенные на них истории связаны и друг с другом, и с историей его племени – волков.

Он принялся медленно кружить по пещере, мысленно пытаясь сложить кусочки головоломки вместе, но тут заметил новую картину: кучи костей, на каждой из которых восседал волк. Фаолан решил, что это часовые, поставленные охранять от врагов что-то важное – например, оберегать угольки от странных, темных, словно вышедших из тени сов, круживших по небу среди остальных птиц. Судя по всему, они замыслили нечто недоброе.

Однако к разгадке узора на собственной лапе волк так и не приблизился. Странно как-то: искривленная спираль смотрела на него буквально отовсюду, но всегда была нарисована над головой того или иного животного. Порой это были волки, а порой и сова, медведь, лиса или даже заяц.

Утомившись искать скрытый смысл таинственных картин, Фаолан погрузился в сон прямо посреди подземного зала, посреди историй о волках и совах, в Пещере Древних Времен.

Глава шестнадцатая

Сон о прошлом

Странный спиральный узор преследовал Фаолана даже во сне, переплетаясь с другими увиденными в пещере рисунками и с запахом, который поначалу казался лишь ароматом текучей серебристой ленты-бирргиса. Но он все усиливался; вскоре стало понятно, что этот запах не имеет ничего общего с бегущими по стенам волками.

Теперь Фаолан ощущал вокруг и нечто мягкое – какие-то тела, живые существа, боровшиеся друг с другом за право первым подобраться к источнику молока. Молока! В темном, замкнутом и теплом пространстве они пихались, отталкивая друг дружку, цепляясь за соски. Волк ничего не видел, ничего не слышал, ощущал только запах и прикосновения. А когда прижался пастью к соску, почувствовал и биение сердца – не огромного и раскатистого, а более мягкого, быстрого и ритмичного. Попытавшись крепче прижаться к источнику молока и сердцебиения, он понял, что это Кормилица – но какая же она в этом сне необычная!

А потом был порыв холодного ветра, и вот кто-то уже тянет его из уютного мира, отрывает от молока, от копошащихся рядом маленьких тел. Он болтается в воздухе, в пасти какого-то странного существа без запаха, и его уносят далеко-далеко от первого тепла и первой Кормилицы.

Фаолан испустил отрывистый лай и проснулся, вскочив на ноги и весь дрожа. Как он ни принюхивался, никакого молока вокруг не чувствовалось. Но ведь запах был таким реальным! Таким настоящим!

Гром-Сердце нечасто рассказывала о том дне, когда он вцепился ей в лапу, принесенный бурной рекой, и никогда не упоминала о его настоящей матери, однако Фаолан понимал, что родился от волчицы: слишком уж сильно он отличался от медведицы-гризли. Правда, глубоко внутри волк до сих пор не до конца верил в это. «Можно ли иметь двух матерей – одну, которая тебя родила, и вторую, которая выкормила?» – задумался он. Запах, явившийся ему во сне, до сих пор отчетливо воспринимался и ноздрями, и разумом.

* * *

Фаолан понимал, что пещеру нужно покинуть: здесь все застыло в Легендарной эпохе, а он должен вернуться в свое время, на свою территорию. Теперь он знал, зачем необходимо пересекать границу Далеко-Далеко и идти вдоль реки: чтобы отыскать свою первую мать и те пушистые комочки, что некогда копошились рядом. Почему его забрали, а их – нет?

Внезапно волк замер на месте и уставился на свою кривую лапу. Потом поднял ее и, рискуя вывихнуть плечо, повернул, прижимая к стене, так, чтобы был виден узор. Вот почему!

Странное спокойствие охватило его. Фаолан не знал ни слова «малькад», ни его значения, но ясно чувствовал, что увечье и спиральная отметина – отнюдь не проклятие, как, впрочем, и не благословение. Это часть чего-то куда более грандиозного, часть великого плана, часть бесконечной, вьющейся спиралью гармонии.

На землю опускалась ночь, и Фаолан поднял лапу к встающей над горизонтом новой луне. С обеих ее сторон парили низкие вытянутые облака, так что серебристый серпик казался огромной светящейся птицей, нависшей над лесом.

Чем больше темнело небо, тем больше на нем появлялось звезд, и он тихо наблюдал за их перемещением. Ему казалось, что движения звезд на небе сродни бегу волков по равнине. Они двигались не поодиночке, а сообща и слаженно, словно были частью единого целого. И небо вращалось вокруг земли, которая, наверное, тоже всего лишь звезда, вращающаяся вокруг чего-то еще большего. «Все вращается, как линии на моей лапе, – подумал Фаолан. – Я тоже часть всего».

Глава семнадцатая

Бирргис из одного

Фаолан шел уже несколько дней. Луна, бывшая тонким серпом, когда он выходил из Пещеры Древних Времен, постепенно превратилась в большой светлый диск. Других волков по дороге не встретилось, даже их воя не было слышно. Дневную жару Фаолан часто пережидал у реки, лежа на холодных прибрежных камнях, а ближе к вечеру купался и ловил рыбу. Но ему все больше хотелось настоящего мяса.

Тянувшийся вдоль речного русла лес понемногу редел, и однажды волк, свернув на незаметную боковую тропку, оказался на огромной равнине, уходившей за горизонт. Стояли сумерки, все вокруг укутывала лиловатая дымка. В следующую секунду вместе с ветерком донесся странный, резкий сухой звук, и Фаолан навострил уши – нечто подобное он уже слышал, когда странствовал вместе с Гром-Сердцем. Карибу! Да, именно так во время ходьбы щелкали суставы их ног. А в это время года олени как раз отправляются к местам спаривания.

Пасть Фаолана невольно наполнилась слюной. Конечно, вкус оленьего мяса был ему прекрасно знаком, но до сих пор рядом всегда находилась Гром-Сердце, готовая прийти на помощь и загнать карибу в ловушку. Стратегия, неплохо показавшая себя в прошлом, сейчас оказывалась бесполезной.

Конечно, не так давно он убил кугуара, но дикий кот был один, а оленей – целое стадо. Значит, нужно выбрать животное послабее и попробовать отогнать его от остальных. Фаолану вдруг снова вспомнилась картина на стенах Пещеры Древних Времен – серебристая лента бирргиса, парящая над равниной, устремленная к единой цели. Принесенный ветром упоительный аромат добычи щекотал ноздри волка, пробуждая дремлющие инстинкты, и он понял, что справится даже в одиночку.

Фаолан начал подкрадываться к источнику будоражащего запаха, стараясь держаться с подветренной стороны. Под лапами он все сильнее и сильнее ощущал вибрации от ударов тысяч копыт, а вскоре разглядел и само стадо, спускавшееся со скалистого холма в центр равнины, в неглубокую низину. Конечно, это не горное ущелье, но даже такое преимущество упускать было бы глупо.

Фаолан продолжал двигаться чуть выше стада, по-прежнему держась против ветра. Отсюда он мог спокойно наблюдать за оленями и понять, кто из них слабее остальных. Сейчас волк бежал быстрее, чем несколько месяцев назад; зимний подшерсток вылинял, и движения стали легче и стремительней. Не снижая скорости, он вспрыгнул на невысокую каменную гряду и теперь несся по ее гребню, не сводя глаз со стада. В ожидании добычи над головой уже кружили два ворона, и Фаолан забеспокоился: ему вовсе не хотелось выдавать свое присутствие. Но стадо не обращало на воронов внимания и упрямо, как катящая волны река, шло вперед.

Чуть в стороне от основной массы карибу волк разглядел старую олениху, двигавшуюся с заметным трудом. Вот и добыча. Он уже осторожно крался вниз по склону гряды, когда ветер неожиданно переменился, и олени тут же убыстрили шаг – Фаолан понял это по участившемуся щелканью их суставов, теперь сливавшемуся в неразличимый шум. «Они меня учуяли», – подумал он. Старая олениха попыталась пробить себе дорогу в центр стада – видимо, она не такая уж немощная, как ему показалось, – но более молодые собратья, устремившиеся вперед с удвоенной скоростью, бесцеремонно ее отталкивали.

Фаолан сдерживался изо всех сил. «Не сейчас, – уговаривал он себя. – Нужно держать шаг. Нужно действовать так, словно я не один, словно нас целая стая». Волк инстинктивно знал, что в бирргисе самыми быстрыми были самки, всегда возглавлявшие строй. Однако сейчас он один заменял собой всех, поэтому нужно было правильно оценивать не только скорость оленей, но и свои собственные силы.

Добравшись до низины, олениха решила отделиться от остальных – наверное, понимала, что по довольно крутому склону ей не спуститься. Развернувшись, она почти галопом стала удаляться от стада. Фаолан тоже резко сменил направление и устремился следом.

На ровной местности у карибу словно открылось второе дыхание. Она бежала с удивительной для такой старой самки энергией, однако ее хриплое дыхание волк уже отчетливо слышал. Долго она так не протянет. «Или все-таки протянет?» – мелькнуло у него в голове.

Прошло уже довольно много времени, с тех пор как началось это преследование. Звезды успели подняться на темный купол ночи и опуститься с другой его стороны, луна зависла над далеким горизонтом, но олениха и не думала сбавлять темп. «Я не один», – успокаивал себя Фаолан, вызывая в памяти серебристую ленту волков, в едином порыве стремящихся к далекой цели. В строю у каждого из них – неважно, переходили ли они с места на место или охотились, – существовала четко определенная роль. В пещере, внимательно всматриваясь в рисунки на стенах и изучая их, Фаолан порой начинал чувствовать себя будто бы частью бирргиса; сейчас же присутствие рядом других членов строя он воспринимал практически как реальность. Волки вытягивались в длинную цепочку, посылали друг другу сигналы, и Фаолан был в этом воображаемом бирргисе равным среди равных.

«Один во всех сразу. И все в одном!»

Надо сбить олениху с толку, притвориться, что он сдается. Окинув взглядом расстилавшийся впереди ландшафт, Фаолан заметил овражек, а возле него холм, невысокий, но вполне подходящий для его цели. Если сделать вид, что он решил прекратить погоню, то можно обогнуть этот холм и заставить карибу направиться вниз по склону оврага.

Волк несколько раз отрывисто фыркнул, будто бы в раздражении, затем завыл и побежал прочь. Щелканье суставов карибу прекратилось практически мгновенно, и воцарилась оглушающая тишина. Фаолан разворачивался медленно, почти напоказ – он чувствовал, что олениха за ним наблюдает. Скрывшись в низинке, волк быстро обежал холм. Конечно, ущелья, чтобы загнать добычу в ловушку, здесь не было, но если быстро догнать старую самку, пока она спускается по склону…

Действовал он стремительно, чтобы не дать карибу времени на передышку. Пулей выбежав из-за холма, который только что обогнул, Фаолан погнался за ней вниз по склону, с каждым мгновением увеличивая скорость. Олениха едва успела добраться до середины спуска, когда он подпрыгнул, вцепился передними лапами ей в круп и повалил на землю. В следующую секунду шея самки, прямо под челюстью, оказалась в пасти волка. Темные губы обнажили острые клыки, вонзившиеся в дыхательное горло.

Фаолан хотел, чтобы жертва умерла быстро, но не слишком. Как и в тот раз, с кугуаром, что-то, стоящее гораздо выше его собственной воли, побуждало его признать силу и выносливость оленихи. Она должна была понять, что волк уважает ее и считает достойной добычей. Глаза карибу так и притягивали к себе его взгляд. Да, Фаолан уважает ее жизнь, этот дар, который она преподнесла ему.

Инстинкт лохинвирра древний, как сам волчий народ, и после выполнения этого ритуала мясо считалось «моррин» – освященным. Только в таком случае олениха погибла не зря. Конечно, Фаолан ничего этого не знал и не смог бы объяснить, почему так поступает; в нем говорила память предков, не требующая слов, и он просто наклонился как можно ближе к добыче.

Карибу ответила ему пристальным взглядом, и в ее глазах отразилась искра понимания. Она тяжело вздохнула в последний раз; воздух с шумом вышел из порванной зубами трахеи. «Я прожила долгую жизнь. Я приносила детенышей, я странствовала вместе со стадом. Теперь я готова уйти. Мое время настало».

Два зверя словно кивнули друг другу, и олениха умерла.

Глава восемнадцатая

Первый друмлин

Не успела самка карибу испустить последний вздох, как над головой Фаолана вновь раздался шорох крыльев. Не жадность и не голод заставили волка обернуться и сердито рыкнуть в сторону воронов, усевшихся на скалистом выступе неподалеку от трупа. Злил его даже не тот факт, что он в одиночку завалил олениху, а птицы прилетели на готовое. Нет, Фаолану не нравился сам их вид – какой-то слишком темный, не нравилось их резкое карканье при виде мяса благородного животного; присутствие воронов сильно его раздражало.

Волк уже утолил голод, и даже чуть более, чем было нужно, но от туши оставалось еще много, а ему не хотелось, чтобы его добыча доставалась кому-то еще. Фаолан решил отволочь труп в место, где бы его не обнаружили падальщики. Ухватившись зубами за рога, он потащил тушу оленихи по ровной безлесной равнине. Вороны следовали за ним и, когда волк делал передышку, садились поближе. Но Фаолан оставался начеку и яростно скалил клыки, на которые вначале птицы так надеялись: самим им толстая шкура карибу была не под силу.

Поведение Фаолана казалось воронам из ряда вон выходящим, ведь обычно волки, насытившись, оставляли им добычу. Их даже нередко так и называли – «волчьи птицы», потому что они всегда следовали за стаями.

Пока Фаолан волочил свою добычу по равнине, на ум ему пришла одна идея. Волк вспомнил, как летними ночами смотрел с Гром-Сердцем на ночное небо и медведица показывала ему созвездия. Среди них был и Великий Медведь, указывающий дорогу к Урсулане, где, как надеялась Гром-Сердце, нашел покой дух ее погибшего медвежонка. В Пещере Древних Времен Фаолану показалось, что у волков тоже есть похожая небесная обитель душ. А теперь он подумал, что такое звездное убежище может быть и у карибу, и невольно ускорил шаг.

Один из воронов, посмелее, опустился ниже остальных и принялся кружить прямо над тушей оленихи. Правда, храбрости на то, чтобы сесть прямо на мясо, у него не хватило. Фаолан, окончательно рассердившись, подпрыгнул и ухватил птицу зубами.

Пять ее собратьев от изумления чуть не забыли махать крыльями. Никогда еще они не видели, чтобы животное прыгало настолько высоко. Попавший в клыки ворон тут же погиб, а остальные, оправившись от потрясения, предпочли улететь. Больше Фаолан их не видел.

* * *

Фаолан хотел оттащить труп карибу к крутому берегу, как можно дальше от перекатов, где медведи и другие животные во время нереста ловили лососей, и как можно дальше от брода, по которому мигрирующие стада переправлялись через реку. Он знал, что такие места любят посещать хищники, охотящиеся на лосей, оленей и мускусных быков. Никто не должен прикоснуться к этим костям, пока на них сохраняются остатки мяса. Он сам доест оставшееся.

Наконец Фаолан нашел подходящее место высоко над рекой. Под спокойной водной гладью скрывались опасные водовороты, так что переходить бегущий поток в этом месте было очень опасно. Видимо, поэтому запаха других хищников он здесь и не почуял: лисьи семейства боялись, как бы их детеныши не упали с крутого обрыва, росомахи предпочитали искать убежище среди камней, у подножия скал или на вершинах осыпей, а куницы и хорьки обитали в чаще леса. Так что место было просто идеальным.

Фаолан устал тащить тушу оленихи и к тому же опять проголодался. Вскоре несколько костей было полностью очищены от мяса. Он даже отскреб, насколько смог, от крови шкуру и улегся на ней отдохнуть. Наступали сумерки: солнце скатывалось за горизонт, и на смену ему на восточном крае неба всходила луна, бледная, словно собственный призрак. Воздух постепенно становился лиловым, а потом, когда ночь окончательно вступила в свои права, лиловый превратился в темно-фиолетовый, затем в черный. Когда появились звезды, Фаолан поднялся, задрал морду и завыл, обращаясь к ним:

Покажите мне убежище,

Высоко-высоко в небе,

Убежище благородной оленихи.

Покажите мне звездный путь –

Путь, по которому ей идти суждено.

Свой жизненный путь она завершила с честью.

Она была карибу, а я волк.

Ее смерть подарила мне жизнь.

Она сама доброта и великодушие –

Я почтенно склоняюсь перед ней

В серебристом свете ночи.

Я лишь прошу – покажите мне путь,

И я дам ее костям покой.

Так Фаолан выл до самой поздней ночи, пока не заметил рога звездного карибу – не на небе, а в отражении на тихой водной глади, казавшейся отполированной лунным светом. Вода чуть дрожала, словно ветви деревьев под легким ветерком, хотя никакого ветра не было. Фаолан подошел ближе к обрыву и посмотрел вниз. С замиранием сердца он следил, как появляются знакомые звезды, складывающиеся в силуэт оленя: сначала огромные ветвистые рога, а затем голова, казавшаяся по сравнению с ними совсем маленькой. Шея постепенно переходила в мясистый загривок над плечами. На долю массивных вогнутых копыт приходилось целых шесть звезд. Фаолан снова завыл:

Следуй! Следуй по тропе!

Следуй за звездным карибу!

Следуй в убежище духов!

Пусть тебя встретит мать, что умерла морозной зимой,

Пусть тебя встретит отец, погибший от лап медведя,

Пусть тебя примут олени небесного стада.

Они уже ждут тебя,

Ждут на усеянном звездами небе.

Закончив песнь, волк перевел глаза вниз, на кучу костей, тускло поблескивавших в лунном свете. Из глубины его души всплыло новое, совершенно незнакомое до сих пор желание – не голод, не жажда крови, а страстный порыв вонзиться клыками в эти кости и создать нечто красивое, под стать тем картинам, что он видел в Пещере Древних Времен. Такое непреодолимое желание испытывал каждый волк-глодатель, каждый брошенный, но выживший щенок. Правда, не все они обладали таким совершенным чувством красоты и не все могли четко мысленно представить будущее произведение, до того как оно бывало завершено. У Фаолана же оказался настоящий дар предвидения, позволявший ему ясно, до мельчайших деталей видеть то, что получится из груды белоснежных костей.

Инстинкт побуждал глодателей не просто грызть кости, а выгрызать на них изображения, иногда складывавшиеся в истории, а иногда не имеющие ни начала, ни конца. Если волка-глодателя выбирали в Священную стражу Кольца Вулканов, то обработанные им кости складывали поверх других, копившихся веками. Такие кучи костей назывались «друмлины», и стражники взбирались на них во время своих дозоров.

Костяные холмы-друмлины Фаолан видел на стенах Пещеры Древних Времен, хотя теперь уже было не важно, помнит он об этом или нет. Раньше волк никогда не пробовал выгрызать узоры на кости, но инстинктивно понимал, как это следует делать. Им двигала потребность создать нечто вроде послания звездному карибу, а где-то внутри пробудилось вдруг острое желание найти своих, стать настоящим членом стаи.

Вот так, незадолго до зари, Фаолан приступил к первому своему друмлину, хотя еще не знал этого слова. Завершив работу, он уселся поверх костей и завыл, приветствуя восходящее солнце. Наконец из-за горизонта выскользнули первые лучи; отразившись от реки бесчисленными осколками – розовыми, огненно-оранжевыми, кровавокрасными, – они устроили настоящий бешеный танец под прощальную песнь Фаолана.

Часть третья

Далеко-Далеко

Глава девятнадцатая

Череп в лесу

Пропев последнюю песнь духу уходившей в небо оленихи, Фаолан решил, что она уже нашла путь в убежище, к которому ее вел звездный карибу. Но уходить отсюда ему пока не хотелось, и он еще несколько дней провел, выгрызая на свободных участках тазовых костей, лопаток и ребер новые узоры. Он учился осторожно наносить клыками мельчайшие довершающие рисунок черточки.

Если бы где-нибудь поблизости завыли волки, Фаолан сразу бы к ним направился, но вокруг царила тишина. Он все-таки был практически уверен, что уже пересек границу Крайней Дали и вошел в земли Далеко-Далеко, а здесь должны обитать те самые волки, вой которых долгими зимними ночами разносился вокруг пещеры Гром-Сердца; однако его ушей ни звука не достигало. Он тщательно метил окружающую территорию, чтобы сюда не заходили посторонние животные, которых, кстати сказать, было совсем не много. Но, конечно, если бы поблизости появился волк, это вряд ли бы ускользнуло от внимания Фаолана.

Место, в котором он воздвиг свой друмлин и провел большую часть лета, оказалось практически необитаемым. Чтобы поохотиться на крупных животных вроде карибу, ему приходилось преодолевать большие расстояния. Кости всех последующих своих жертв он складывал к первым, так что через какое-то время костяной холмик уже начал походить на настоящий друмлин, а не просто на бесформенную груду.

Трудно было покинуть это тихое место, в котором дух карибу обрел свой последний покой, но лето шло на спад, и земля постепенно отворачивалась от солнца. Дни сокращались, наступала осень. Созвездие карибу всходило все ниже и ниже, пока однажды над горизонтом не поднялись лишь верхушки рогов. Фаолан понял, что следующей ночью оно не покажется вовсе, а это значило, что настала пора уходить. Нужно было искать себе зимнюю берлогу.

«Нет, – поправился он. – Нужно найти волчью стаю». В памяти снова во всех подробностях всплыли изображения, увиденные в Пещере Древних Времен, и ему мучительно захотелось стать частью чего-то большего и лучшего, чем те шайки, которые он встретил в Крайней Дали.

Тогда на стенах пещеры Фаолан увидел два волчьих созвездия: одно украшало скалистый потолок, а другое было не совсем созвездием, но очень сильно напоминало тесное скопление звезд, связанных единой целью. То оказался бирргис, походное построение волков, сплоченных воедино духом товарищества.

От воспоминаний ему стало еще хуже. Едва поняв, что изображено на той картине, Фаолан сразу же захотел побежать вместе с волками, оказаться частью их «созвездия», почувствовать себя членом стаи. Но что, если его отвергнут?

В то же время ему хотелось и отыскать Гром-Сердце. В конце концов, неужели нельзя одновременно жить в двух мирах – среди волков и рядом с любимой медведицей? Фаолан даже не решался представить, что Гром-Сердце мертва, и запрещал себе думать об этом. Каждую ночь, выискивая на небе звездного карибу, он усердно отводил взгляд от Великого Медведя. Да, это было глупо, но ведь ему так недоставало Гром-Сердца!

Фаолан скучал по тем временам, когда они вместе охотились или ловили рыбу, а мысль, что они никогда уже не будут вместе ходить по земле, оказывалась для него просто невыносимой. Слишком уж далеко от земли находилась Урсулана. Медведица называла ее «светлым убежищем», но Фаолану она представлялась каким-то сумрачным и не слишком приятным миром.

Он понимал, что должен как можно быстрее покинуть окрестности друмлина, пока с неба не пропали последние признаки созвездия карибу. Поэтому волк в последний раз оглянулся на кучу костей, сиявшую в лунном свете, и отправился вверх по реке.

Вскоре Фаолан подошел к излучине, которую совсем не помнил, и быстро обнаружил довольно удобный брод. Поднимаясь по крутому противоположному берегу, он почуял знакомый аромат и невольно ускорил шаг. Узнать запах оказалось совсем нетрудно: лосось шел на нерест, под лучами утреннего солнца река кишела серебристыми рыбами, а впереди виднелись пороги, на которых они когда-то рыбачили с Гром-Сердцем.

Увидев на том самом месте какую-то другую медведицу-гризли с тремя детенышами, он внутренне содрогнулся. Медвежата не заметили волка, но от их матери его появление не укрылось: медведица окинула его суровым взглядом. Сердце Фаолана слегка екнуло от смешанного чувства разочарования и облегчения. Разочарование он испытал, когда увидел, что это не Гром-Сердце, а облегчение – когда понял, что медвежата не ее выводок. Ему совсем не хотелось, чтобы под размеренный стук ее величественного сердца спали какие-то другие детеныши.

Медведица негромко зарычала – это был знак держаться подальше. Фаолан слегка поджал хвост и опустил голову, словно говоря: «Не беспокойся. Я не обижу твоих медвежат». Гризли прекрасно его поняла и очень удивилась, когда заметила, что в движениях волка неуловимо проскальзывало что-то медвежье. Если бы он не стоял прямо перед глазами, было бы трудно поверить, что это действительно волк.

Фаолан уже давно не пробовал лосося, но пережитое разочарование лишило его всякого аппетита. Он еще больше затосковал по Гром-Сердцу, хотя и радовался, что вернулся к знакомым порогам. «Это моя земля, – подумал он. – Я волк из той страны, что называется Далеко-Далеко».

Правда, его внутренний голос звучал как-то не слишком убедительно.

* * *

Фаолан шел еще день и две ночи. Постепенно до него стал доноситься отдаленный вой, одновременно воодушевляющий и пугающий. Смысл воя был ему понятен, но тем чаще Фаолан начинал думать о том, что не похож на обычных волков. Вот и та медведица у порогов посмотрела на него с недоумением, словно спрашивала: «Кто ты такой?»

Как будто этот вопрос не мучил его самого! Конечно, внешне он ничем не отличается от своих собратьев, но как они его примут? И чем дальше уходил Фаолан, тем сильнее его одолевали сомнения.

Следы землетрясения, до сих пор отчетливые, виднелись повсюду. Изменилось даже русло реки: от нее теперь отходили многочисленные ручейки и протоки, которых раньше не было. Их с Гром-Сердцем летнюю берлогу, по всей видимости, размыло одним из многочисленных паводков – никаких желтых лилий и синих ирисов на берегу, деревья в ольховой рощице до середины стволов затоплены. И все же было в этом лесу что-то до боли знакомое, напоминавшее волку о первых днях, проведенных с Гром-Сердцем.

Лес становился гуще, путь то и дело пересекали ручейки и протоки. Один раз Фаолан уже ступил было в воду, как вдруг его внимание привлек отполированный черный камешек, красиво блестевший в лучах солнца. Волк опустил голову, чтобы приглядеться, и увидел на поверхности камешка знакомый спиральный узор, почти такой же, что украшал его кривую лапу. Фаолан зубами взял его – осторожно, чтобы не поцарапать, – вынес на берег и долго всматривался. Было что-то успокаивающее в том, как в камне отражалась часть его самого.

Спустя некоторое время он аккуратно положил камешек обратно в ручеек, повернулся и пошел дальше. Солнце уже садилось, деревья вокруг пересекали голубовато-лиловые тени, у подножий темных сосен заструились полосы молочного тумана.

Эта часть леса отличалась странной призрачностью, словно Фаолан оказался на границе между землей и небом. Почву под ногами он чувствовал довольно твердо, но стволы вокруг словно плыли в туманной дымке. Теперь волк продолжал путь с опаской, навострив уши и приподняв хвост. Шерсть у него на загривке встала дыбом.

Впереди показалось что-то белое – белее полос тумана, почти ослепительное. Сначала Фаолан различал только отдельные части этой белизны, бесформенной, как окружавшая дымка. Но чем ближе он подходил, тем отчетливее становилось видно, что это огромный череп гризли. Сначала замерев на месте, волк вдруг со всех ног устремился к останкам Гром-Сердца. Они настолько величаво возвышались на дымчато-голубом фоне леса, что он неосознанно прижался животом к земле и пополз.

Долго Фаолан всматривался в пустые глазницы, и из его собственных глаз лились слезы. В черепе медведицы, спасшей ему жизнь, он не видел смерти – одно лишь величие. В костях ее отражалась красота. Волк задрал морду к темно-синему небу, на котором уже выступили первые звезды, и принялся искать созвездие Великого Медведя, а найдя, завыл. Он выл всю ночь, так, словно пытался докричаться до Урсуланы, до того места, где сейчас обитал дух его любимой Гром-Сердца.

В Пещере Древних Времен Фаолан понял, что спираль времени уходит своими корнями в невообразимое прошлое и не имеет постигаемого конца. Теперь же, выискивая взглядом звездный путь в Урсулану, волк начал осознавать, что земля, на которой он стоит, – всего лишь одна из звезд Великой Вселенной, для которой и вечность, и мгновение – одно и то же. «Посреди всей этой бесконечности, посреди всего этого движения звезд мы с Гром-Сердцем встретились – лишь на одно краткое мгновение непрекращающегося цикла. В бескрайнем пространстве и бескрайнем времени существуют другие звезды, другие вселенные, и всё же…»

Вечно кружатся, вечно кружатся

Медведи, олени и волки.

Откуда пришел я?

Куда мне податься?

Безумного мира осколки…

Все мы части одного,

Непохожие снаружи.

Неизвестно, отчего –

Ведь никто из нас не хуже.

Бьется сердце с громким стуком.

Не забуду этот звук я.

Глава двадцатая

Ночная песня

Масковая сипуха Гвиннет медленно поворачивала клещи в пламени. Вот уже третий раз она пытается выковать из неподатливого металла подобие ивового листочка. А ведь во всей Далеко-Далеко не сыщется ни одной ивы, не говоря уже о ее листьях; да и спрос на подобные поделки невелик.

Обычно кузнецы-отшельники пускали в ход свои молоты и щипцы, чтобы изготавливать всяческие полезные предметы – кастрюли, чайники, боевые когти и прочее вооружение. Это умение прославило отца Гвиннет, Гвиндора, погибшего от полученных в сражении ран: он был лучшим специалистом по боевым когтям двойного действия.

Но даже оружие больше почти никому не нужно – с того времени как кончилась Война Углей.

Гвиннет же отличалась более художественным складом ума и многому научилась у тетушки – не у настоящей тети, конечно, а у Сноуи, полярной совы. Когда-то давно та отказалась использовать свой талант в военных целях и посвятила себя искусству. Впрочем, парочка боевых когтей ей бы не помешала – может, тогда Сноуи не стала бы легкой жертвой самой Ниры, коварной предводительницы Чистых.

Тетушкина кузница в развалинах садовой стены сохранилась, но Гвиннет не решилась занять ее. Там сипухе постоянно казалось, будто каждый раз, как она берет в когти клещи, из-за спины за ее работой по-прежнему наблюдает покойная тетушка, белая сова.

Кузнецы-отшельники славились уединенным образом жизни, им нравилось держаться подальше от остальных сов. Время от времени они прилетали к Кольцу Священных Вулканов и обменивали свои изделия на уголь. Порой отшельники устраивали временные кузницы прямо на пожарище уничтоженного случайным огнем леса, но чаще всего они селились в отдаленных, заброшенных местах. И очень немногие из кузнецов находили себе пару и заводили детей. Неудивительно поэтому, что Гвиннет не знала своей матери; но ее отец поддерживал хорошие отношения со Сноуи и, улетая по делам, оставлял дочь на попечение полярной совы.

Гвиннет любила и отца, и тетушку, хотя каждого по-разному. Когда Гвиндор беспокоился, что дочь «совсем повернулась на этом искусстве», он брал ее с собой в Далеко-Далеко. За годы, проведенные там, Гвиндор сдружился с волками, многое узнал об их привычках и, что самое главное, научился легко понимать волчью речь и вой. Он нередко замечал, что слух Гвиннет еще более чуток, и однажды решил передать ей всё, что знал сам.

Дочь оказалась невероятно способной ученицей: она легко различала мельчайшие интонации скрилина – солиста волчьего хора, главного «завывателя». Значение воя сильно зависело от ситуации, и Гвиндор улавливал только общий смысл, Гвиннет же удавалось расшифровать гораздо больше. Так она научилась подстраивать свой слух под текучую песнь волков.

Вот и теперь, едва принявшись за металлический листик в третий раз, Гвиннет услышала вдали немного жуткое, но прекрасное завывание. Сова тут же отложила клещи на каменную стойку.

Вой глухим звуком отдавался прямо в ее желудке. Эта песня рассказывала о горе, огромном, ужасном горе, с которым тем не менее нужно смириться. Исполнявшего ее скрилина Гвиннет никогда не слышала – она была в этом уверена.

Сипуха потушила огонь в горне и расставила инструменты по местам. Она едва сдерживалась, чтобы не побросать все в кучу, – настолько ей не терпелось обнаружить таинственного завывателя. Но такое поведение недостойно настоящего кузнеца. Отец учил ее, что самое главное в их ремесле – это инструменты: если они плохи, то даже самый искусный мастер не сможет сделать ничего стоящего; если же инструменты заржавеют, то ржавчина затронет и самого кузнеца. Тогда он будет уже не кузнец, а скарт: у сов это бранное слово имело много значений, и, в частности, так назывались грубые кузнечные поделки.

Впрочем, много времени уборка не заняла. Вскоре Гвиннет, взобравшись на каменную подставку, расправляла крылья навстречу горячему воздуху, поднимавшемуся от тлевших в горне угольков, – теплый восходящий поток совсем не помешает в такие прохладные осенние ночи.

Несколько мгновений спустя она уже парила над верхушками деревьев, сделав несколько поворотов и взяв курс на вторую звезду Золотых Когтей. Здесь вой стал слышнее, он струился в ночи и казался филигранным украшением ветра. Пролетев несколько километров, Гвиннет наконец заметила на освещенной луной поляне молодого волка. Она опустилась на ветку высокой сосны и прислушалась.

Все слова его песни были понятны, но что-то в них сову смущало. Сквозь хвойные иголки Гвиннет разглядела рядом со скрилином большой череп медведя-гризли: судя по всему, гибель именно этого животного с такой печалью оплакивал волк. И что же тогда означает «Все мы части одного»?..

Она обратилась в слух, а певец между тем приступил ко второму гвалиду:

Кормилицы, Кормилицы!

Идете ли вы по небу вдвоем,

Поднимаетесь ли к звездным пещерам,

Ожидаете ли моей смерти?

Куда повернет мой дух,

Когда земной путь оставлю?

Волк я или медведь?

Куда мне идти – неведомо…

Закончив пение, волк принялся тереться мордой и шеей о землю рядом с черепом гризли. Подобные повадки были знакомы Гвиннет – так волки пахучими метками обозначали свою территорию. Но, судя по тону и смыслу песни, этот вовсе не собирался охотиться. Теперь волк словно катался по траве рядом со скелетом, стараясь держаться как можно ближе к костям. Может, он обнаружил какой-то посторонний запах и старается его перебить?

И тут сову внезапно озарило: «Кормилицы». Две матери.

Глава двадцать первая

Разговор у огня

– У нас много общего, – сказала Гвиннет, слетев с высокой сосны, но держась на почтительном расстоянии от черепа. Фаолан, уже зажавший в зубах то, что осталось от лапы Гром-Сердца, обернулся и посмотрел на сипуху.

– Отложи-ка эту кость, дорогой, и иди за мной.

Едва произнеся эти слова, Гвиннет тут же поняла, что допустила ошибку. Фаолан яростно замотал головой.

– О нет, конечно же, нет. Ведь это кость твоей Кормилицы. Возьми ее с собой, но только иди за мной. – Она развернула крылья и взмыла в воздух.

В глазах волка отразилось смущение. Вначале он был настолько поглощен горем, что вообще не обратил на сову внимания, но теперь Фаолану пришло в голову, что перед ним не обычная птица.

Возможно даже, это сова, прилетевшая с Великого Древа Га’Хуула. И к тому же она первая с ним заговорила.

Он поднялся и на дрожащих ногах побрел следом за сипухой.

Удивительно, но птица двигалась почти неслышно, даже когда, взлетая, била по воздуху своими огромными крыльями. От воронов шуму было куда больше. Тишина – вот что в этой сове привлекало Фаолана в первую очередь. Тишина успокаивала, и ему захотелось еще немного побыть рядом с удивительной птицей. Да и Гром-Сердце рассказывала много хорошего об умных обитателях Га’Хуула.

Прокладывая путь среди темных деревьев, он то и дело поглядывал вверх, следя за полетом масковой сипухи. Время от времени она поворачивала, ориентируясь по звездам, и иногда ее силуэт оказывался прямо на фоне полной луны. Вскоре до ноздрей волка донесся запах дыма, идущий от тлеющих в кузнечном горне углей.

* * *

Когда Фаолан увидел совиную кузницу, первым его желанием было броситься прочь.

До сих пор он встречался с огнем только один раз, еще когда Гром-Сердце учила его рыбачить. Тогда вдалеке бушевал лесной пожар. Густой дым превратил день в ночь, языки пламени, словно алые когти, разрывали небо, стараясь добраться до солнца, а высоко над деревьями взлетали снопы искр. До них с медведицей доносились злобное шипение и сухой треск, вроде хруста костей добычи, если ее сжать зубами, – то были звуки пожара. Время от времени всё перекрывал оглушающий скрежет, за которым следовало еще более ожесточенное шипение.

– Подойди, не бойся, – сказала сова, заметив его волнение. – Тут нечего страшиться. Огонь из печи не выскочит.

Она взяла щипцы и кивком указала, что Фаолан со своей костью может располагаться поудобнее неподалеку от очага.

Внезапно раздались еще звуки, которых он раньше никогда не слышал: клацанье железных клещей, треск углей и пыхтенье раздуваемых когтей-мехов, с помощью которых сова возвращала огонь к жизни.

– Что это за когти? – спросил Фаолан, собравшись с духом.

– Эти? Это меха. Я кузнец, кузнец-отшельник. А это мои инструменты, с помощью которых я делаю из металла разные вещи.

Гвиннет обернулась, но из-за ее тихого и спокойного тона казалось, что она разговаривает сама с собой.

– Какие вещи?

– Могу показать. Но сначала давай познакомимся.

Гвиннет хотелось, чтобы серебристый волк говорил как можно дольше. Удивившись необычному вою, она сейчас была не менее озадачена и странными интонациями его голоса: в них ощущалась забавная грубость, схожая с манерой речи клановых волков, но было и еще кое-что постороннее.

Несмотря на это, за чужака его никто бы не принял. Он держался с достоинством, а это означало, что его научили уважать старших и соблюдать правила поведения.

Сипуха уже давно заметила кривую переднюю лапу и догадалась, что этого волка обрекли на гибель, но он каким-то чудом выжил. Кто же тогда его воспитал, кто научил его правилам поведения? Почему в своей песне волк обращался к двум кормилицам? Возможно, стоит в разговоре оттолкнуться от его слов, пусть и не напрямую, – глядишь, часть загадок и прояснится? Пусть это окажется ее «первым ударом» – так кузнецы называли любое решительное действие, сродни первому удару молота по разогретому металлу.

– Меня зовут Гвиннет. Я получила это имя в честь моей матери, но она умерла раньше, чем я вылупилась. Так что высиживать яйцо пришлось другой птице, и она же помогала моему отцу меня воспитывать. Иногда она называла меня Гвинни. А тебя как зовут?

Волк внезапно насторожился. Впервые за все время он выпустил кость из пасти и пристально вгляделся в сову.

– Фаолан. Она назвала меня Фаоланом.

Гвиннет не спросила, кто «она». И так ясно – медведица-гризли. Волк пододвинулся чуть ближе, по-прежнему придерживая кость лапами.

– Твоя мать умерла? И тебя воспитывала другая?

– Помогала воспитывать и учила кузнечному ремеслу, – отозвалась сова.

– Значит, у тебя были отец и вторая мать?

– Да. Я же сказала, у нас много общего.

Ощущать приятную теплоту очага для Фаолана было в новинку, и он, сжимая кость в лапах, подполз еще ближе к огню. Тот словно жил своей собственной жизнью: как деревья из почвы, вырастал из угольков, а языки его пламени плясали на ветру в прихотливом ритме. Время от времени угли трескались и испускали рой искр, похожих на маленькие звездочки. Это был целый мир – да что там говорить, целая Вселенная!

Не сводя с огня глаз, Фаолан заговорил. Голос его был грубоват и глух, и Гвиннет подумала, что волк уже довольно давно ни с кем не разговаривал. Иногда в его речи проскальзывали скрипучие нотки, напоминавшие звуки ржавых дверных петель, – масковые сипухи порой находили такие в развалинах и пускали на переплавку.

– Своего отца я не знаю. Мать… мне порой кажется, что я ее смутно помню, но только запах, больше ничего. От Гром-Сердца у меня гораздо больше воспоминаний.

– Гром-Сердца?

– Да, это она меня воспитала.

Волк на мгновение затих, затем снова заговорил, еще более скрипуче:

– Она ушла, покинула меня… не знаю почему.

– Так звали медведицу – Гром-Сердце, правда? Медведицу-гризли.

Фаолан отвел взгляд от огня и кивнул. Имя кормилицы, произнесенное совой вслух, чрезвычайно его тронуло. До этого мгновения он никогда не слышал его из чужих уст.

Волк положил морду на лапы, по-прежнему не выпуская из них кость, и посмотрел на Гвиннет.

– Она ушла. Там был ее череп. А у меня теперь осталось… только это, – и он, как бы в подтверждение своих слов, лизнул кость. – Она прижимала меня лапами к себе, когда я сосал молоко. Я слышал, как громко бьется ее сердце.

– И ты прозвал ее Гром-Сердце, – тихо подытожила Гвиннет.

– Да. А твой отец тоже покинул тебя? И вторая мать? – Фаолан с любопытством вскинул голову.

– Мой отец погиб на войне. А мою вторую мать убили.

– Убили?

– Просто так, без причины. Даже не ради добычи.

– Но она не покидала тебя. И отец не покидал тебя. И первая мать.

– Мне кажется, твоя первая мать тоже не покидала тебя. Как и Гром-Сердце.

– Но моя первая мать действительно покинула меня, – упрямо возразил Фаолан. – Тогда-то меня и нашла Гром-Сердце. Если бы не медведица…

– Тебя отобрали у первой матери, – перебила его Гвиннет.

– Отобрали? – Фаолан даже вскочил от неожиданности. Шерсть на загривке у него стала дыбом.

– Знаешь, кузнечному ремеслу я обучалась у своей второй матери. Но мой отец, Гвиндор, многое рассказывал о волках.

– Расскажи! Расскажи мне о волках! Расскажи, почему меня отобрали, – торопливо умолял Фаолан. Голос его стал еще грубее, но сияющие зеленые глаза по-прежнему были словно прикованы к кости Гром-Сердца.

И Гвиннет рассказала ему про обею, обязанную, согласно древнему обычаю, удалять из стаи всех малькадов – бросать уродливых щенков на верную гибель. А мать и отца малькада в этом случае исключали из стаи.

Небо становилось все темнее, огонь – все ярче. Фаолан тихо лежал и слушал объяснения сипухи. В какой-то момент он принялся понемногу глодать кость Гром-Сердца, и в паузах между фразами Гвиннет то и дело слышала скрежет его зубов.

– Но если волчонок выживает, его могут принять в стаю в качестве глодателя.

– Глодателя? А это кто такой?

Прежде чем ответить, Гвиннет окинула взором кость, на которой Фаолан уже выгрыз какие-то линии.

– Это тот, кем суждено стать тебе. Только твое мастерство уже развито не по годам. Оно превосходит все, что я видела даже в друмлине Хаймиша, фенго Стражи.

Последние ее слова показались волку странно знакомыми, как будто он уже слышал их раньше. Нет, не слышал – видел! Фаолан вспомнил рисунки на стенах пещеры: пять вулканов и холмы из костей – друмлины, – на которых сидели волки. У него вдруг возникло ощущение, что он не просто видел их, а когда-то, давным-давно, сам был одним из этих волков.

– Значит, если я вернусь, то стану глодателем?

Гвиннет ничего не сказала в ответ, только молча кивнула. До сих пор у других птиц или зверей Фаолану не приходилось видеть таких отчетливых и понятных движений.

– Но это нелегко, – добавила она.

– Ты же сказала, у меня хорошо получается.

– Тем труднее будет.

– Не понимаю.

– Когда глодатели возвращаются в стаю, к ним относятся очень грубо. Молодые волки им завидуют. Нужно будет показать, на что ты способен.

– Но разве я уже не доказал, что достаточно способен, раз выжил, когда меня оставили на верную смерть? – воскликнул Фаолан и почти по-медвежьи пробурчал что-то нечленораздельное. В самом деле, это было древнее медвежье ругательство, с помощью которого выплескивала гнев Гром-Сердце, – «урскадамус», проклятье бешеного медведя.

Немного помолчав, он заговорил уже спокойным голосом:

– Значит, моя первая мать не покидала меня. Меня у нее просто отобрали. А как же вторая, Гром-Сердце?

– Уж не хочешь ли ты сказать, что Гром-Сердце нарочно ушла от тебя? – удивленно моргнула Гвиннет.

– Но ведь у медведей нет обычая отбирать детенышей.

Вопрос волка застал Гвиннет врасплох. Конечно, никому в здравом уме даже мысли не придет отобрать что-либо у гризли.

– Она не уходила от тебя, Фаолан. И вообще перестань так думать.

– Тогда почему она ушла?

Уши волка напряглись, шерсть на загривке снова встала дыбом. Его охватила дрожь от ужасного подозрения: а вдруг его никогда не любили? Раньше он отбрасывал эту мысль, но теперь она все-таки прорвалась, и пустота где-то внутри, все время сопровождавшая Фаолана, разрослась до неимоверных размеров, грозя поглотить его целиком.

Яркие языки пламени прорезали ночную темноту, освещая все вокруг оранжевыми сполохами, но и они не могли противостоять этой сгущавшейся в душе волка пустоте. Даже сам воздух, казалось, стал темнее и вязче.

– Может быть, она отправилась искать тебя. А вдруг она подумала, что ты заблудился?

Ужасный страх мгновенно перерос в ужасный стыд, и, не зная, куда от него деться, Фаолан оттянул губы, так что обнажились клыки. Все встало на свои места, все прояснилось – но лучше ему от этого не стало.

В зимней берлоге волку было скучно. Он не мог поверить, что Гром-Сердце способна так долго спать. От вида медведицы ему становилось не по себе и страстно хотелось как можно больше времени проводить снаружи – бегать, охотиться, исследовать местность; ему очень нравилось прыгать через сугробы. А ее сердце билось все медленнее и медленнее, не в таком ритме, как раньше, а тише и глуше. Между его ударами Фаолан мог встать, два раза обернуться вокруг себя и снова прижаться к медведице. А порой она просыпалась, окидывала пещеру мутным взором и снова засыпала. Что, если Гром-Сердце однажды проснулась, а его в берлоге не было? Спросонья ей могло показаться, что с ним случилась какая-то беда, и она отправилась на поиски.

Но под светом огня ужас пустоты и одиночества постепенно отступал, язычки пламени замигали веселее.

– Да, ты права. Она отправилась искать меня, потому что я ушел. Мне было скучно в берлоге. Наверное, она забыла, что сама посоветовала мне не сидеть все время рядом с ней, а выходить на охоту.

– Все медведи впадают в спячку и не сразу приходят в себя, проснувшись…

– Да, и она знала, что я не медведь. Но… – он запнулся.

– Но что, Фаолан? – нетерпеливо спросила Гвиннет.

– Но тогда кто я?

– Ты волк.

– Про́клятый волк.

– Не проклятый. Просто тебе нужно доказать, что ты достоин занять место в стае.

Фаолан вытянул кривую лапу:

– Вот почему я проклят.

– Ну да, вижу. Лапа.

– Нет, ты еще всего не видела. Посмотри внимательнее.

Волк лег на спину и показал лапу с нижней стороны – там, где подушечка была отмечена спиральным узором. Заметив, что Гвиннет настороженно моргнула, он сразу же перевернулся и встал на лапы. «Я хуже, чем малькад. Гораздо хуже!» – говорил весь его вид.

Но Гвиннет смешно подпрыгнула к Фаолану, распростерла крылья и нежно похлопала ими его по голове.

– Ты хороший волк, Фаолан, – проворковала она. – Хороший и достойный. Обе твои кормилицы гордились бы тобой.

Волк пристально вгляделся в ее глаза, сверкающие словно черные речные камешки. По цвету они были темнее глаз Гром-Сердца, но и в них он точно так же разглядел свое отражение.

Внезапно он сообразил, что только что впервые поговорил не с Гром-Сердцем, а с другим существом, и ему стало приятно. Приятно и спокойно. Фаолан почему-то знал, что этой сове можно рассказывать все без утайки и что она все поймет. А огонь, так испугавший его поначалу, оказался теплым и добрым.

Глава двадцать вторая

«Ты должен идти к волкам»

– Можно мне остаться с тобой? Я умею охотиться. Я смогу добыть тебе много мяса, а не этих жалких полевок, – Фаолан кивком указал на лежащие под камнем тушки грызунов, видимо, запасенные впрок.

Гвиннет медленно повернула голову из стороны в сторону, словно на шарнире, описав ею почти полный круг. Значение этого жеста было предельно ясно: решительное «Нет!».

– Зачем мне добыча крупнее полевок? Я гораздо меньше тебя. А если съем слишком много, то не смогу подняться с земли.

– Но мне хочется остаться.

– Ты – волк. Тебе нужно жить с волками.

– Ты не хочешь, чтобы я остался, – попятился он.

– Дело не в том, что я хочу или не хочу.

В ее словах, конечно, не все являлось правдой. Просто совы, особенно отшельники-кузнецы, очень любили и ценили уединение, но таким общественным животным, как волки, трудно было это понять.

– Ты принадлежишь к стае, – повторила сипуха.

– Скорее, к ее задворкам.

– Не обязательно. У волков ты многому научишься. Постепенно ты займешь свое место и, возможно, даже станешь стражем Кольца Священных Вулканов.

– Я ничего не знаю о волчьих обычаях. И вообще, довольно с меня всех этих Священных Вулканов.

– Что значит «довольно»? Ты же ничего о них не знаешь.

Фаолан отвел взгляд и опустил голову. Настал его черед недоговаривать: он не рассказывал Гвиннет о Пещере Древних Времен, да и не был уверен, стоит ли вообще начинать.

– Вот бы Гром-Сердце была здесь…

– Ее нет, Фаолан. Она ушла отсюда навсегда.

Резким движением сова закинула голову далеко назад и покрутила ею, выискивая на небе созвездие Великого Медведя. От этого зрелища Фаолану чуть не стало плохо.

– Как это у тебя получается?

– Что получается?

– Вот так вертеть головой.

– У нас, сов, есть дополнительные шейные позвонки. Благодаря им мы и можем такое делать. – Гвиннет продемонстрировала еще несколько странных движений.

– Хватит! – взмолился Фаолан. – А то мне уже не по себе.

– Ой, прости. Итак, я сказала, что Гром-Сердце ушла отсюда навсегда. Ты ее уже не догонишь. Время вспять не поворотить, и то, что покинуло нас, – не вернуть.

Гвиннет выпрямилась и больше не закидывала голову, смотрела прямо на Фаолана.

Волк фыркнул. Ему уже приходилось путешествовать между временами – там, в пещере. Тех двух больших сов разделяли года, но он видел, как одна из них отчаянно ныряла прямо в жерло вулкана, а рядом с ней другая пролетала сквозь языки пламени и клубы дыма с ярко пылающим угольком в клюве.

– Но почему? Куда уходит время? Где его место? – спросил он, а про себя подумал: «Неужели действительно нельзя вернуться в прошлое?»

– Время уходит не куда-то. Оно просто уходит, – вздохнула сова. – Взгляни на небо, Фаолан. Видишь, почти рассвело, и луна уже ускользнула в другую ночь, в другой мир. Но ты ведь помнишь, как в темноте матово светится воздух и в этом свечении деревья отбрасывают темно-синие тени. Как будто заново всё ощущаешь, не правда ли? Однако это всего лишь твои воспоминания. Вот что такое время.

Сова помолчала и добавила:

– В общем, время остается в памяти. Это наши переживания и ощущения.

– Но луна вернется – и завтра, и послезавтра, и послепослезавтра. А Гром-Сердце – нет. Это… – Фаолан замялся. – Это нечестно.

Гвиннет взъерошила перья и словно раздулась вдвое больше обычного своего размера. Она подступила к Фаолану почти вплотную, едва не касаясь клювом его носа:

– Ты слишком хороший волк, чтобы поддаваться таким глупым, мелочным, себялюбивым мыслям.

Сипуха подняла крыло и похлопала Фаолана по голове. Он отпрыгнул.

– А теперь ступай. Ты должен идти к волкам.

– Но я же ничего о них не знаю!

– Нет, ты знаешь куда больше, чем тебе кажется, – отозвалась Гвиннет, ее голос вновь стал спокойным.

– Я смогу еще повидаться с тобой?

– Пока не вернешься в стаю и не станешь глодателем, – вздохнула сова. – Теперь извини, мне нужно спать. Уже почти настало междувременье.

– Междувременье? А что это?

Гвиннет зевнула:

– Это промежуток между последней ночной тенью и первой алой капелькой зари. И лучше бы мне заснуть побыстрее, иначе будет плохо.

– Ты что, спишь днем? – удивился Фаолан.

– Уху, – устало кивнула она. – Таковы уж наши совиные обычаи.

Фаолан вздохнул. Как же сложен окружающий мир! Совы спят днем, медведи спят зимой. Может, и волки тоже спят в какое-нибудь необычное время? Что он о них вообще знает?

Огонь в горне тоже, казалось, засыпал. Вокруг становилось светлее, но как-то пустыннее, и Фаолана снова одолело безумное желание повернуть время вспять. Как знать, может, Гвиннет и права. Ведь то время, что он провел в ее кузнице под звездным небом, греясь у потрескивающего углями очага и наблюдая за пляшущими языками пламени, уже не вернуть – но оно навсегда осталось в его памяти, и воспоминание это будет согревать его и впредь.

Волк поднялся, взял в пасть кость Гром-Сердца и пошел прочь. Так одиноко ему еще никогда не было.

Глава двадцать третья

Вдохновение

Гвиннет спала уже несколько часов, когда почувствовала, что на мир постепенно надвигается тьма; сумеречный период между закатом и наступлением ночи был уже совсем близок. Яркие тени, плясавшие на сомкнутых веках сипухи, становились все бледнее, и хотя просыпаться ей было пока рано, но волнение в душе Гвиннет уже нарастало – ведь все совы чуют приближение сумерек.

Она спала в нише неподалеку от кузницы; ни перышка на ней не шевелилось, но сейчас хватило бы легкого дуновения ветра, чтобы разрушить хрупкую границу между ее сном и бодрствованием. И как только за горизонтом скрылся последний лучик солнца, Гвиннет вздрогнула. Первой ее мыслью было: «Ушел ли волк?»

Сипуха выглянула из каменной ниши. Повертев головой, она осмотрелась по сторонам, выпорхнула наружу и сразу увидела – со смешанным чувством облегчения и грусти, – что Фаолан действительно ушел. Вновь остаться в одиночестве было приятно, однако и присутствие молодого волка Гвиннет воспринимала не без удовольствия. Новый знакомый оказался довольно общительным; особенно же сову привлекла таившаяся в нем загадка. Уж очень странным казался ей узор на его кривой лапе.

Гвиннет немного подумала, вспоминая увиденный рисунок, и попыталась его воспроизвести, когтем прочертив спиральные линии в засохшей грязи у кузницы. Интересно, что они могут значить? А в следующий момент сову поразило странное ощущение, словно молнией мелькнувшее где-то в желудке. Неужели этот узор имеет к ней какое-то отношение?

Сипуха разворошила тлевшие в горне угли и зажала в клещах кусочек металла, из которого вчера никак не получалось сделать ивовый листик. Но странные спиральные линии по-прежнему стояли перед ее мысленным взором, и вскоре Гвиннет с удивлением заметила, что удлиненный овал листа складывается в ее воображении в совсем другую форму. Она, сама того не осознавая, медленно поворачивала клещи, разогревая металл в огне. Движение это доставляло сове какое-то почти гипнотическое удовольствие, а все мысли ее были заняты только узором на лапе Фаолана.

Так и не превратившийся в листик кусок металла постепенно принимал коническую форму. Когда же Гвиннет стала быстрее вертеть клещи, с его вершины к основанию поплыли спиральные линии. Быстро вынув расплавленный металл из огня и выбрав самый маленький из своих молотков, сова принялась постукивать по углублениям между этими волнами. Ей вдруг показалось, что она работает не думая, машинально, словно ее когти сами знают, что нужно делать.

С каждым ударом молотка Гвиннет волновалась все сильнее. Ни над одним своим произведением она не трудилась так сосредоточенно, как над этим. Не позволяя себе торопиться, сова переходила от действия к действию, внимательно следя за температурой в очаге – либо раздувая огонь мехами, либо подкидывая в него лопаткой землю. Металл должен закалиться как следует, а для такой искусной поделки нужно было тщательно соблюдать особый режим разогрева и охлаждения. В противном случае получившаяся вещь просто разломилась бы от внутреннего напряжения.

И вот работа закончена. Гвиннет вытянула из огня еще раскаленное, вишнево-красное изделие, чтобы полюбоваться. Помимо огня кузницы, оно было единственным ярким пятном в ночной туманной дымке.

Металл охлаждался, а сова не могла отвести глаз от объемной копии спирального узора на подушечке лапы Фаолана. «Как это у меня получилось?» – мысленно вопрошала себя Гвиннет. До сих пор ничего настолько изящного ей выковать не удавалось.

Сипуха негромко ухнула, гордясь собой. Спланируй она нечто подобное заранее, как тот несчастный ивовый листочек, ничего бы не вышло. Пожалуй, ей бы просто не хватило духу приняться за такую сложную задачу. «Великий Глаукс, как же это у меня получилось? – не переставала удивляться Гвиннет. – И почему?» Ей вдруг захотелось во что бы то ни стало разыскать Фаолана – не затем, чтобы поговорить, а чтобы просто узнать, последовал ли он ее совету и отправился ли к волкам из Далеко-Далеко.

С запада небо заволакивало тучами, туман сгущался, звезды гасли. Такие ночи как нельзя лучше подходили для тайных разведывательных операций: совам ничего не стоило спрятаться за плотными облаками и выслеживать кого-нибудь просто по звуку. А у масковых сипух, как и у всех представителей их семейства, слух необыкновенно тонок. Ушные щели этих сов расположены одна выше другой, а их ширина может регулироваться особыми мышцами по краям лицевого диска, что помогает лучше ориентироваться в темноте и улавливать малейший шорох на большом расстоянии.

Так что шаги Фаолана Гвиннет услышала довольно скоро. Не приходилось сомневаться, что это именно тот волк, которого она разыскивает, – он по-особому ступал из-за кривой лапы. Спиральный узор на ней не был настолько отчетлив, чтобы отпечатываться где-либо, кроме разве что очень мягкой грязи, но Гвиннет казалось, что она улавливает звук, с каким на земле остается след этого странного рисунка.

Теперь сова точно знала, куда направился ее новый знакомый. Волк держал путь к скалистому хребту под названием Кривое Крыло.

«Очень хорошо, – подумала Гвиннет. – В самый центр территории МакАнгусов». Правда, при их встрече сипухе показалось, что Фаолан родился в клане МакДункана, но, в конце концов, это не столь важно. Если волк действительно принадлежит к клану МакДункана, то Ангус МакАнгус сам его туда отправит.

«Но только не МакХит! Великий Глаукс, только бы он не был МакХитом!»

Глава двадцать четвертая

Горный хребет

Этот скалистый кряж совы называли Кривым Крылом, потому что два его отрога соединялись под углом и сверху казались необычно изогнутыми, будто бы сломанными, крыльями. Среди волков же эти горы были известны как Кривой Хребет, а самая высокая их часть носила название Спина.

В первое же утро после расставания с Гвиннет Фаолан учуял свежий запах карибу – и почти тут же услышал волчий вой. Он внимательно прислушивался к интонациям скрилина, главного завывающего: тот сообщал остальным, что добыча уже близко.

Гвиннет успела кое-что рассказать Фаолану о скрилинах, и теперь он знал, что одни завыватели оповещают о том, как идет охота, а другие передают клану сведения о местонахождении стаи. Сипуха тогда еще добавила, что, хотя и улавливает общий смысл волчьего воя, подробности от нее ускользают.

Но Фаолан прекрасно понял, о чем говорил скрилин: с северо-запада приближалось большое стадо, в котором было несколько молоденьких телят, полдюжины старых оленей, по меньшей мере три молодых самца и одна молодая самка. Карибу шли шагом «тук-тук» – так называлась небольшая скорость передвижения, когда олени мерно переступали длинными ногами и были слышны щелчки их суставов. Если бы карибу бежали, их топот сливался бы в один сплошной гул. К тому же шаг «тук-тук» означал, что стадо перемещалось на большое расстояние.

Не успел затихнуть вой скрилина, как показались сами карибу. Фаолан увидел, что вокруг стада словно бы лениво трусят четыре волка. Удивительно, но их присутствие, похоже, совсем не беспокоило оленей. Наверное, охотники делали вид, что добыча их не интересует.

Прячась в тенях, отбрасываемых скалистыми выступами, Фаолан перебегал с места на место, следя за действиями волков. Те подавали друг другу едва заметные сигналы – кивок головы, подергивание ушами, тихий отрывистый лай. Двое охотников отстали, но чуть погодя вернулись с остальной стаей, и карибу сразу же убыстрили шаг. Вскоре перед глазами Фаолана вживую повторилась картина, изображенная на стенах Пещеры Древних Времен: четыре самки принялись разбивать стадо, оттесняя оленей по бокам.

Наконец им это удалось, и передние волчицы бирргиса выбрали жертву: двух старых карибу. Фаолан внимательно наблюдал за их действиями. Самки покусывали оленей за задние ноги, постоянно сменяя друг друга, чтобы не расходовать слишком много собственных сил, но при этом утомить добычу.

Своего первого карибу Фаолан добыл, полагаясь на изобретательность и на то, что помнил из рисунков на стенах пещеры. Но тогда он был один. Сейчас же перед ним представала несравнимая по красоте живая картина: совместная работа стаи, совершенная в своей слаженности, захватывающая дух. У волков для этого чувства существовало особое слово – хвлин, дух стаи.

И, даже не зная этого слова, Фаолан страстно желал того, чего еще не мог назвать.

* * *

С того утра Фаолан еще несколько раз наблюдал за стаей, но старался, чтобы его не заметили: все время скрывался под защитой скал, двигаясь с необычайной осторожностью и держась с подветренной стороны.

Длинный хребет возвышался над долиной, по которой проходили многочисленные тропы разных волчьих кланов. Казалось, что обычные территориальные правила здесь не действуют, – почти отсутствующие пахучие метки означали, что охотиться тут можно всем.

Однажды случилось кое-что, заставившее Фаолана выйти из-под укрытия Кривого Хребта и подобраться ближе: похоже, впервые в составе стаи он увидел волка-глодателя. Гвиннет говорила, что таким волкам приходится нелегко, им нужно все время доказывать, что они достойны принадлежать к стае. И теперь Фаолана охватило любопытство. Он захотел узнать точнее, что же это значит – быть глодателем.

Волки только что завалили лося, и Фаолан увидел, как два члена стаи, самец и самка, медленно, даже почтительно подошли к трупу, опустились на колени и начали разрывать плоть на животе и боках, в самых мягких частях туши. Съев немного мяса, самец поднялся и кивнул остальным четверым волкам.

Те подошли ближе, причем глодатель, некрупный волк с желтоватым мехом, держался позади всех. Впрочем, его это не спасло: один из членов стаи сердито ткнул его мордой и укусил, отчего он взвизгнул; а самка, подошедшая к трупу первой, подбежала к глодателю и зарычала, обнажив зубы. Желтоватый волк распростерся на земле и закатил глаза, так что те стали похожи на две бледные луны, тусклые в солнечном свете. Он жалобно тявкнул и заскулил.

Остальные всё ели и ели. Глодатель понемногу подползал к ним на животе. Когда он подбирался слишком близко, какой-нибудь волк прерывал трапезу и отрывистым лаем заставлял его отползти подальше.

«Ему вообще дадут когда-нибудь поесть? – спрашивал себя Фаолан. – Сколько еще ему ждать?»

Но даже несмотря на грубое обращение с глодателем, эти волки вовсе не казались такими злобными, как их сородичи из Крайней Дали. В действиях стаи прослеживался некий загадочный смысл, пока еще недоступный Фаолану.

Наконец, насытившись, волки подали глодателю беззвучный сигнал. Тот приблизился к остаткам туши – на костях было уже совсем немного мяса – и принялся отрывать жилы. Поевшая первой волчица подошла к нему, толкнула мордой в бок и отрыгнула немного дымящейся лосиной плоти. Глодатель снова пал ниц, захныкал и заскулил в знак благодарности. Этот момент Фаолану показался самым отвратительным.

* * *

Глодатели существовали не во всех стаях, и Фаолан, увидев раболепное поведение желтоватого волка, подумал даже, что это к лучшему. В следующие несколько дней он еще не раз наблюдал подобные сцены. Ему было трудно соотнести такое отношение к глодателям с тем, что Гвиннет рассказывала про особый, благородный и возвышенный статус, которого они достигали, став членами Стражи Кольца Священных Вулканов. Наоборот, было похоже, что остальная стая просто презирала глодателей.

Снова и снова Фаолан задавал себе один и тот же вопрос: «Какая жизнь ожидает меня? Быть одиночкой или оказаться презираемым всеми – неужели нет иного выбора?» Он не хотел становиться членом стаи только для того, чтобы подвергаться нескончаемым нападкам.

Но та картина, которую он наблюдал во время волчьей охоты, глубоко взволновала молодого волка. Великолепный слаженный дух, невыразимая красота всех движений, чарующее единство – все то, что передавалось неведомым Фаолану словом «хвлин», но что он так хорошо ощущал. Именно хвлин в конечном итоге подтолкнул его к выбору и заставил покинуть скалы.

Однако в последний момент, когда Фаолан уже готов был спуститься по безлесному склону и предстать перед проходящей мимо стаей, его все время что-то останавливало.

До сих пор у него было достаточно возможностей понаблюдать за стаями из разных кланов, но все они казались Фаолану практически одинаковыми. Так что особых предпочтений он не имел, разве что ему не хотелось принадлежать к одному конкретному клану, волки которого больше всего походили на чужаков из Крайней Дали. Его предводители не ограничивались унижением глодателей – они почти постоянно дрались и между собой, и с рядовыми членами стай. Особенно в клане МакХита доставалось самкам. К этим волкам Фаолан присоединяться не хотел.

Другой клан, как он выяснил, состоял преимущественно из самок, и возглавляла его одинокая волчица в годах, буровато-золотистой окраски. Из завываний скрилинов Фаолан узнал ее имя – Намара.

На той территории, где он сейчас находился, обитали преимущественно волки из клана МакАнгуса. Именно они, как ему показалось, оживляли картины, запечатленные на стенах Пещеры Древних Времен. С тех пор как Фаолан пришел к Кривому Хребту, он повидал немало волков из клана МакАнгуса и, скрываясь в тени, наблюдал за ними из-за скалистых выступов.

Он быстро научился прокладывать себе дорогу так, чтобы почти не выходить на солнечный свет. Так же быстро он освоил и ритм теней – так Фаолан называл их изменение с восхода до заката. Длиннее всего тени были утром и вечером, что оказалось весьма удобно, так как в разгар дня волки, как правило, отдыхали.

В своей странной охоте за тенью Фаолан все чаще чувствовал, что он будто бы идет по самой границе двух миров. Один – мир восхитительных снов, часть той реальности, что была изображена на стенах пещеры. Именно в этом мире ему надлежало занять свое место в текучем волчьем бирргисе. Другой – это мир, который он наблюдал с вершины скалы, мир молодого глодателя на отшибе стаи, терпеливо дожидавшегося разрешения поесть. И это казалось ему нечестным со стороны других членов клана; ведь Фаолан сам видел, как желтоватый волк, несмотря на кривую лапу, усердно помогал остальным на охоте и преграждал дорогу оленям, пытавшимся повернуть в другую сторону. А между тем ему приходилось довольствоваться остатками. Но таков уж закон кланов.

Наступил сезон осенних бурь. Во время проливных дождей с разрывающими небо молниями и оглушительными ударами грома волки теснились в пещерах, а скрилины воем жаловались на небесный огонь. Поэтому по ночам, когда портилась погода и бушевал яростный ветер, Фаолан осмеливался отойти от скал и углубиться внутрь территории клана.

Однажды, когда через все небо промелькнула особенно яркая молния, он подобрался совсем близко к стае. Скрилин рассказывал историю одного вождя из эпохи Долгого Холода, который состарился, лишился зубов и слуха и почти ослеп. По принятому среди волков обычаю однажды он ушел в отдаленное убежище: это было первым шагом ритуала, который назывался «хвлин раскола». Так он покинул свой клан, свою стаю и должен был под конец расстаться и с собственным телом.

Освобождаясь от шкуры и становясь бесплотной дымкой, старый вождь испытал удивительное чувство. Оглянувшись через плечо, он посмотрел на свое оставленное на земле тело: шкура отражала лунный свет, но некогда теплые и живые кости и мышцы уже казались холодными и совершенно чужими. Вдруг волк понял, что это его совершенно не заботит. Словно маленький щенок, он резво вспрыгнул на первые ступени спиральной звездной лестницы, ведущей к Пещере Душ, расположенной в самой дальней точке созвездия Великого Волка.

Не успел он пройти и половины пути, как послышался отдаленный грохот, а в следующее мгновение небо с треском разорвала огромная сияющая молния. Звездная лестница зашаталась, и старый вождь полетел вниз. Он падал… и падал… и падал… Его лапы тщетно молотили по воздуху, пытаясь уцепиться когтями за ступени звездной лестницы, – казалось, что сама она вообще исчезла. Да и звезды тоже исчезли, оставив лишь темноту, в которой сверкали ослепительные молнии и грохотал оглушающий гром. «Почему я это вижу и слышу? – думал старый вождь. – Я же оглох и почти ослеп!»

Оглядевшись по сторонам, он не увидел своего тела. Волк поглядел вниз и вместо призрачных увидел крепкие ноги, прочно стоявшие в грязи. Он поднял одну лапу и с удивлением присмотрелся к оставленному ею следу. «Я не старый, я молодой. Я здесь, на земле, а не в Пещере Душ. Мое время еще не пришло».

А потом из пещеры, в которой сидели, прижавшись друг к другу, волки, в ответ на песнь скрилина донесся слаженный вой.

«Вот почему наши вожди носят шкуру и ожерелье из костей, – пели волки хором. – Так они отдают дань почтения великому вождю Фенго, возглавлявшему наш поход из Долгого Холода. И именно поэтому Фенго возродился».

Под ужасный грохот грома

Оживает наша песня

На пороге между домом

И страной волков небесных.

Звездный путь пока оставь ты,

И надень свою ты шкуру.

Фенго славный вновь родился

И ведет нас прочь от бури.

Вой волков пробудил в Фаолане какие-то новые, незнакомые ему глубинные чувства. Он понимал все, что услышал, но в этой песне ощущалось еще нечто, не выразимое словами. Дослушав ее до конца, он уже повернулся, чтобы пойти прочь, но тут ветер донес до него из пещеры тихий шепот. Волки казались испуганными: «Опасность. Враг близко. Чужак. Берегитесь!» – тихо переговаривались они.

«Чего они боятся? – удивился Фаолан. – Они стая и сильны вместе. Недавно все досыта наелись мяса. В пещере безопасно».

Однако он предпочел не выяснять, а уйти подальше.

Глава двадцать пятая

Лунная гниль и пенная пасть

Дождь, бушевавший всю ночь, уже несколько часов как закончился, когда к пещере, в которой пережидали бурю волки из стаи Западной Осыпи, приблизился Ангус МакАнгус, глава клана. Он пришел в ответ на завывание скрилина. Во время небесного огня, как волки называли молнии, было принято петь песни, по-разному истолковывавшие это удивительное явление природы, но скрилин этой стаи почему-то выбрал именно песню про волка, который не умер. Обычно она предвещала несчастье.

На вожде не было ни церемониальной шкуры, ни ожерелья из костей – он не хотел привлекать к себе излишнее внимание. Если бы Ангус МакАнгус пришел в торжественном облачении, которое обычно носилось им в гаддерхиле, то переполошил бы всю стаю. Волки могли бы подумать, что случай чрезвычайно серьезен и их всех вызывают на гаддер. В свою очередь гаддерхилами назывались церемониальные пещеры кланов, в которых проводились собрания и обсуждались самые серьезные дела.

Поприветствовать вождя вышла скрилин – довольно красивая волчица с серебристой шкурой и темным подшерстком. Она сразу же всем животом опустилась в грязь и склонила голову набок. Уши ее были опущены, черные губы подтянуты в жесте полной покорности.

– Пожара не было, Айслинн?

– Нет, небесный огонь не перекинулся на землю.

В разговоре между вождем клана и скрилином, воспевавшим небесный огонь, следовало придерживаться определенных правил. Хотя вождь и был выше по статусу, он не имел права сомневаться в том, как скрилин интерпретировал опасное явление природы. Глава клана мог спрашивать лишь о конкретных знаках или событиях, подтверждавших мрачный прогноз. Вот если бы молния вызвала пожар или просто ударила в скалу, это было бы явным признаком несчастья. Тогда и выбор песни о старом вожде, пусть героической, но полной печали и рассуждений о смерти, был бы понятен.

Глава клана прошелся из стороны в сторону, принюхиваясь и стараясь учуять запах гари. Стая пристально наблюдала за ним. Вдруг порыв резко переменившегося ветра донес до ноздрей вождя новый, совершенно неожиданный запах. Ангус МакАнгус повел носом и приподнял бровь:

– Здесь бывают медведи?

– Нет, никогда, – ответил ему один из волков высокого ранга. – Они бы ни за что не ушли так далеко от реки.

– Не понимаю. Пахнет медведем. И еще волком. Но нездешним.

– Вы учуяли сразу два запаха? – спросила скрилин.

– Да, и они как-то необычно переплетаются.

– Как будто они странствовали вместе? Шли бок о бок?

Ангус МакАнгус внезапно замер на месте и вгляделся в странный отпечаток лапы. Шерсть у него на загривке встала дыбом, уши навострились. Так вот о какой напасти говорил небесный огонь! Подушечки пальцев незнакомого волка были слишком широко расставлены, да еще и лапа искривлялась наружу. Такой след мог оставить волк с пенной пастью.

Болезни этой боялись все звери. Она неминуемо заканчивалась смертью, но прежде чем та наступала, приходилось пережить еще и невыносимое безумие. А если волк с пенной пастью нападал на какое-нибудь другое животное и кусал его, то оно тоже сначала сходило с ума, а затем умирало.

Теперь вождю был понятен и запах медведя: больной гризли напал на волка и заразил его. Наверное, медведь уже умер, но волчьи-то следы совсем свежие. Значит, нужно что-то делать, пока не стало поздно.

Ангус МакАнгус повернулся и поднял морду. На утреннем небе бледной тенью висела луна. Лунная гниль! Дурной знак, особенно в сочетании с песнью скрилина и отпечатком кривой лапы.

Вождь завыл. Он должен предупредить остальные кланы об опасности. Нужно созвать все свои стаи и соседний клан МакДункана в гаддерхил. А еще надо сообщить соседям – кланам МакНамары и МакДаффа и даже презренным МакХитам. Ведь эта болезнь распространяется быстрее любого воя. Уже сейчас, пожалуй, слишком поздно. Стая наверняка обречена. Клан тоже обречен. Более того, погибель, похоже, грозит всем волкам Далеко-Далеко.

* * *

И вот весть стала переходить из стаи в стаю. Вскоре трое вождей ближайших кланов собрались в гаддерхиле МакАнгусов. Жутковатое зрелище представляли они, освещенные слабым мерцанием луны: собственные их тела как бы растворились в боевом одеянии – головных уборах и ожерельях из костей, плащах из шкур и других знаках власти, обязательных для церемоний в гаддерхиле. Лапы их скрывала низкая дымка, и потому со стороны казалось, будто предводители волков плывут над землей; каждый шаг сопровождался постукиванием костяных украшений.

Оказавшись внутри пещеры, они, выражая почтение, сразу же опустились перед Ангусом МакАнгусом на животы. Такова была традиция: любой посетитель, даже глава другого клана, должен был продемонстрировать покорность вождю в его гаддерхиле. Дункан МакДункан, старейший из предводителей, с трудом встал на колени, пораженные артритом.

– Достаточно, Дункан, – вежливо обратился к нему Ангус, а затем повернулся к остальным. – Я вызвал вас, потому что прошлой ночью наша скрилин пропела гвалид о первом фенго.

В пещере, освещенной языками пламени, потрескивающего в огненных ямах, наступило зловещее молчание. Первым его, фыркнув, нарушил сам Ангус МакАнгус:

– Этим утром я обнаружил отпечаток кривой лапы в тени лунной гнили.

Остальные тихо забормотали, вздыхая: «Ужасно… дурной знак…»

– Давно в наших краях не встречалась пенная пасть.

– Лучше бы не встречалась еще дольше, – проворчал Дункан МакДункан и, бросив взгляд на огненную яму, добавил: – И мы слишком далеко от угленосов или кузнецов.

В отличие от сов Га’Хуула, волки не умели обращаться с огнем. Они могли только поддерживать его в своих гаддерхилах, на мясо выменивая у кузнецов или угленосов угли, и сооружать огненные ловушки, в которые загоняли животных с пенной пастью. В прошлый раз сделать это оказалось не так уж трудно, потому что больной волк забрел в район Священных Вулканов, где пылающие угли встречались в изобилии. Но здесь их нигде не найти.

– Есть еще Сарк-из‑Топи, – тихо произнес Даффин МакДафф.

При упоминании этого имени по пещере будто пробежал холодный ветерок.

– Это на самый крайний случай, – прошептал Драммонд МакНаб.

– А у нас есть выбор? – спросил Ангус МакАнгус.

– Падающая звездная лестница, лунная гниль и Сарк-из‑Топи, – хрипло и глухо перечислил МакДункан. – Я бы не сказал, что у нас есть выбор.

Глава двадцать шестая

Сарк-из‑Топи

Волки из Далеко-Далеко большое значение придавали порядку, считая систему рангов и званий отражением небесного закона. Они верили, что если не отдавать дань уважения вышестоящим, отрицать иерархию и нарушать обычаи, то в мире волков воцарится хаос. Такие правила установил Люпус, небесный дух, воплотившийся в созвездии Великого Волка, и их нужно было свято соблюдать.

Костяные украшения вождей кланов были не просто знаками их власти: они являлись в первую очередь символом Великой Цепи, связывающей земных волков с небом. Ее звенья охватывали все, что есть в мире, включая землю, воду, камень, воздух и огонь. Кроме этого, живые существа делились на два класса – волки и остальные животные. Внутри классов также действовала строгая иерархия, которую возглавлял Люпус.

Впервые Великая Цепь была описана в гвалидах первых глодателей в следующем нисходящем порядке:

Люпус

Звездные волки (духи умерших волков, обитающие в Пещере Душ)

Воздух

Небесный огонь (молния)

Вожди кланов

Предводители стай

Скрилины

Предводители бирргисов

Капитаны

Лейтенанты

Младшие лейтенанты

Капралы

Члены стай

Глодатели

Обеи (вне рангов)

Совы

Другие четвероногие животные

Другие птицы, помимо сов

Растения

Земной огонь

Вода

Камень

Земля

Этот порядок был запечатлен и на изглоданных костях, относившихся к самым древним, уже почти забытым временам. Его же в качестве первого упражнения поручали выгрызать молодым глодателям, когда те возвращались в стаю: требовалось очень много часов, чтобы точно повторить на кости звенья Великой Цепи, лежавшей в основе жизни и общественных отношений волков Далеко-Далеко. Чужаки из Крайней Дали нарушили эту мировую гармонию, поэтому среди них воцарились хаос и раздоры; даже в их неблагозвучном вое слышались смятение и путаница.

Впрочем, кое-кто в Далеко-Далеко все-таки отважился бросить вызов порядку, хотя и не отвергая его полностью, и приобщиться к более высоким звеньям Великой Цепи. Это была волчица Сарк-из‑Топи. Ее близкое знакомство с огнем и умение им управлять представлялись остальным волкам нарушением заведенных правил, вот только от этого пока что не последовало ни хаоса, ни беспорядка. Все звали ее «Сарк» – «ведьма», так как считалось, что эта волчица обладает особой силой.

Обитала Сарк в болотистой части Далеко-Далеко, которая называлась Топью, и в своей пещере со множеством ответвлений и закоулков ставила эксперименты с тем, что называла «материалами природного мира». Это было главным нарушением с точки зрения волков из Далеко-Далеко, ведь огонь, с которым она упражнялась, не принадлежал к природному миру: его родина – небо. Поэтому иметь с ним дело могли только совы – они тоже летали по небу, и огонь был частью их мира.

Среди волков лишь Сарк-из‑Топи решилась научиться обращаться с ним. Но, едва только получив основные сведения об углях, пламени и разведении костров, она покинула сов, которые ее учили.

Эта волчица вообще была отшельником по своей природе. Никто не знал, откуда она взялась и к какому клану прежде принадлежала. Конечно, возникали разные слухи. Говорили, что она невероятно безобразна, и поэтому ни один волк не создал с ней пары. И будто бы вождь клана, решив, что Сарк бесплодна, назначил ее обеей, но она отказалась. После этого она якобы заинтересовалась ведовством и всем тем, о чем волки обычно даже слышать не хотят. Ходила и сплетня, будто бы волчица родилась такой красивой, что ее собственная мать, обладавшая некоторым ведьмовским даром, из зависти наложила на дочь проклятье, и оттого она стала уродливой.

В самом деле, вряд ли кому-нибудь пришло в голову назвать Сарк красивой. Один ее глаз слегка косил и постоянно бегал по сторонам. Мех был настолько густым, что не только волоски на загривке, но и вся шерсть вообще стояла дыбом, отчего казалось, что волчица постоянно чем-то встревожена. А если, приноровившись, заглянуть ей в глаза, то можно было заметить, что они разного цвета: один – зеленый, как у всех волков из Далеко-Далеко, а другой – янтарный, больше похожий на совиный.

Короче говоря, Сарк была очень странным созданием. Родись она с такими дефектами, ее бы признали малькадом и отнесли погибать; если бы она выжила, то стала бы глодателем. А так ее просто прозвали ведьмой.

Проводя в пещере свои эксперименты, Сарк нередко разговаривала сама с собой, бормоча что-то под нос. То, как к ней относились другие волки, она называла «большой глупостью». На самом деле в ней не было ничего колдовского, как и никаких ведьмовских сил. Просто у этой волчицы имелись в голове «идеи».

Вредными делами она не занималась, злые мысли ее тоже не посещали. По правде говоря, Сарк была вполне спокойной, доброй волчицей. Больше всего она жалела не о том, что не нашла себе пары, а о том, что не могла как следует исполнить лохинвирр. С таким прыгающим глазом трудно удерживать взгляд добычи и говорить, что ее жизнь была достойной. Но ни в одном клане никто ни за что не поверил бы, узнав, что она способна на такие переживания.

Вообще-то волкам был даже необходим кто-то вроде Сарк. Сильнее других чувств, даже сильнее голода и жажды в них проявлялась потребность преклоняться перед необъяснимым и во всем искать проявление высших сил. Нет, они не были ни глупы, ни коварны – просто очень легковерны, все с излишне развитым воображением: от скрилинов, пытавшихся найти объяснение тому или иному явлению по звездам, до вождей, стремившихся немедленно избавиться от любых дурных, на их взгляд, предзнаменований. Сарк даже сама не понимала, откуда в ней взялись практичность и настолько неволчий склад ума.

Так она размышляла, подогревая в пещере на огне отвар белены и мяты, которым надеялась излечить от поноса одинокую волчицу. Эту волчицу несколько дней назад выгнали из клана МакДаффа за рождение малькада. От расстройства она плохо питалась, и у нее нарушилось пищеварение. Такое порой случалось с волчицами, потерявшими своих детенышей.

Сейчас больная лежала в глубине пещеры. Сарк вообще довольно часто давала приют скорбящим матерям, приносила им еду и целебные отвары, которые готовила сама. Конечно, закон оставлять малькадов на гибель был жестоким, но в нем содержался и здравый смысл: таким образом кланы сохраняли чистоту своих рядов и обеспечивали себя здоровым потомством.

К тому же обычно изгнанные из клана родители находили себе другую стаю и подбирали другую пару, после чего у них рождались здоровые волчата. Через несколько дней Сарк примется убеждать несчастную мать, что и она обязательно найдет себе нового супруга. Сейчас же, когда отвергнутой волчице меньше всего хотелось думать о новых щенятах или о каком-нибудь недавно овдовевшем волке, красивом и молодом, было еще слишком рано разговаривать на такую тему.

Сквозь аромат белены явственно послышался посторонний запах. Сарк прекратила помешивать отвар, вышла из пещеры и увидела приближавшихся к ней четырех вождей. «Великий Глаукс! Принес же их Люпус! Ну что опять пришло в голову этим старикашкам?» – раздраженно подумала она.

Глава двадцать седьмая

След кривой лапы

– Так вы говорите, след был отчетливым?

– Да, даже очень, – в унисон отозвались все четыре волка и одновременно кивнули.

Сарк задумчиво покачала головой. От пенной пасти никаких отваров, снадобий или мазей не существовало. Единственное, что могло помочь в подобном случае, – соорудить огненную ловушку и загнать в нее больное животное.

Конечно же, она обязана им помочь.

Волчица взяла в пасть ведро с углями, которое несколько лет назад обменяла на мясо, и последовала за вождями. В сопровождении нескольких лейтенантов и предводителей стай они спускались с болот на центральную равнину. Там отпечатки, оставленные кривой лапой, обнаружились довольно быстро, и всю вторую половину дня волки шли по ним. Однако Сарк постепенно охватывало все большее сомнение: следы не показались ей такими уж четкими, да и, похоже, таинственный пришелец либо отдавал одной лапе предпочтение, либо другие три, оставлявшие не столь глубокие отпечатки, были вовсе не кривыми. И уж тем более волчица не смогла заметить признаков, что он передвигался заплетавшимся шагом на широко расставленных ногах.

Шли они медленно, потому что иначе Дункан МакДункан не поспел бы за ними. Один из капралов, быстроногая самка, возглавляла отряд. С флангов ее сопровождали еще две волчицы-разведчицы, то и дело отделявшиеся и рыскавшие справа и слева, а замыкали шествие два самца, следившие за тем, как бы бешеный волк не обманул и не вернулся по своим же следам в попытке их запутать. Вот это Сарк показалось глупее некуда: пенная пасть означает непременное безумие, так что вряд ли больному животному хватило бы рассудка на подобные трюки.

Только вот правда ли этот волк безумен? Уж слишком прямыми и ровными были его отпечатки для существа, чей разум помрачен из-за пенной пасти. А еще больше сбивало с толку то, что, по всей видимости, кривой у него оказывалась только одна лапа. Но не могла же болезнь одну ногу затронуть, а остальные три оставить здоровыми?

Разведчицы с флангов вернулись с вестью о том, что волк направился на запад, к лагунам – бирюзовым озерам, обрамленным россыпями соли.

– Хорошо! Отлично! – воскликнул Ангус МакАнгус. – Там есть узкий проход, как раз подходящий для огненной ловушки. Надо отправить передовой отряд, чтобы побыстрее выкопать яму.

Он огляделся по сторонам и отдал приказ:

– Лейрд, Мак, Бринн! Вы собираете сухие ветки!

Потом повернулся к остальным вождям:

– Не окажете ли вы мне честь, отправив троих среднеранговых членов ваших кланов на помощь интенданту капралу Лейрд?

Столь четкий порядок действий, решительность и точность приказов весьма впечатлили Сарк. Все-таки клановым волкам следовало отдать должное: они обладали поразительной способностью совмещать царившую в их головах путаницу с организованностью, необходимой для подобных дел. Просто чудо какое-то!

Ей уже давно не давал покоя вопрос, с ее точки зрения вполне логичный и обоснованный, и похоже, настал подходящий момент, чтобы его задать. Вот только прежде придется пройти через все эти ритуальные глупости, продемонстрировать почтение и повиновение. Что за помёт карибу!

Все же она подогнула передние лапы к груди и опустилась, сжав губы в знак покорности. Прижав голову к земле, волчица повернула ее так, чтобы на вождя смотрел здоровый глаз. Нужно ведь, чтобы он был обращен прямо на вышестоящего, да так, чтобы виднелся белок. А как это сделаешь с постоянно бегающим глазом?

– Ты хочешь задать вопрос, Сарк?

– Я смиренно прошу дозволения задать вопрос охраняющим нас с флангов. Пусть они опишут, как выглядели отметины от пальцев на обнаруженных ими следах.

Вождь кивнул Финоле, и та выступила вперед. Разведчица дрожала от страха – Сарк ее пугала.

– Следы пальцев – такие, какие характерны для животных с пенной пастью. Они сильно углубляются в землю, и расстояние между ними в два или даже в три раза больше обычного.

– И это видно на всех без исключениях отпечатках? – спросила Сарк.

Говорить с прижатой к земле мордой было трудно, но вождь пока не давал ей знака подняться. Наверное, он не хочет, чтобы волчица-охранник увидела ее второй глаз, бегающий, как желток в протухшем яйце. Та и так уже волновалась, а это зрелище вряд ли бы ее успокоило.

– Я не совсем поняла, что значит «на всех отпечатках»… э-э-э…

Финола явно не могла подобрать обращения – ведь у Сарк не было ранга. Вождь называл ее по имени, но…

Волчица избавила ее от трудного выбора, задав уточняющий вопрос:

– Я спрашиваю, касается ли ваше наблюдение всех следов от всех лап? Мы знаем, что этот волк сейчас движется в восточном направлении. Значит, отметины от его пальцев должны быть направлены на юг или на север. Вы заметили, в какую именно сторону?

Финола ответила не сразу:

– Да, я вспоминаю, что самые четкие отпечатки слегка развернуты к югу.

– Не на север?

– Э-э-э… я… – замялась Финола. – Я… точно сказать не могу, потому что остальные следы не столь заметны, но, вероятно, да.

– Можем ли мы на основании этого предположить, что имеем дело с… ну, не совсем обычной ситуацией? Ведь о пенной пасти свидетельствуют отпечатки лишь одной лапы из четырех.

– Одна лапа, две, три, да хоть все четыре! – вмешался Даффин МакДафф. – Какая разница? Эта болезнь – наша гибель!

– Да! Безусловно! – восторженный хор, одобрительный рев и топот выразили согласие волков с решением вождя. Сарк поняла, что к ее словам никто уже прислушиваться не будет, но предприняла еще одну попытку:

– Для окончательных выводов нет достаточных доказательств. Я прошу вас передумать…

Ее оборвал злобный рык Даффина МакДаффа.

– Все, больше никаких споров, – заявил Ангус МакАнгус. – Мы должны немедленно приступить к сооружению огненной ловушки. Угли еще горячие?

– Да, господин, – мрачно ответила Сарк, заглянув в ведро.

– Тогда поднимайся и ступай к ущелью между Солеными Озерами.

Глава двадцать восьмая

Прыжок к солнцу

По некрутому склону Фаолан не спеша поднимался на скалистый выступ, с которого виднелись искрящиеся, словно два сверкающих драгоценных камня, озера. Солнце, янтарное, словно совиный глаз, начинало свое величественное нисхождение к горизонту. Некоторое время молодой волк восхищался открывшимся перед ним потрясающим зрелищем, но вдруг учуял, что кто-то идет по его следам. Странно, но ощущение это показалось ему смутно знакомым, как будто он весь день, с самого восхода, чувствовал погоню, только почему-то не обращал на нее внимания.

Он направился к озерам, но по-прежнему был уверен, что его преследуют. «Кто же это может быть?» Фаолан склонился, прижался к земле ухом и чуть не оглох от пронзивших его голову резких звуков. Не хищник, и не просто случайное животное – за ним следом шли волки, да не из одной стаи, даже не из одного клана, а сразу из нескольких! Он зажмурился, не веря собственным ушам, и тотчас же удивительная картина, словно сошедшая со стен Пещеры Древних Времен, предстала перед его мысленным взором. Бирргис, тот самый бирргис, к которому Фаолан так страстно желал присоединиться…

«Не может быть!» Слова эти, словно камушки, брошенные в спокойную воду, вызвали возмущение, волнами разошедшееся в сознании.

«Я добыча! Я добыча!» Да, то, что он слышал, вне всякого сомнения, – звуки бирргиса, и волки преследуют именно его.

Шум приближался. Уже не оставалось времени предаваться гневу или сожалениям, нужно было использовать все свои силы и всю сообразительность. Удастся ли ему обмануть волков? Получится ли у него запутать свои следы и сбить их с пути? Но куда бежать, где спрятаться? Как назло, вокруг расстилалось практически открытое пространство. Может, вернуться назад и просто бегать кругами? В отчаянии Фаолан огляделся по сторонам и в тени высоких скалистых выступов за спиной заметил резкое движение.

«Один волк против целого бирргиса. Я обречен!» Он уже отчетливо слышал шаги своих преследователей, хотя те и старались передвигаться осторожно, ступая неполной лапой. Пока что они берегли силы для решительного броска.

В голове Фаолана проскользнула отчаянная мысль. Его грудь была шире груди многих виденных им в последнее время волков – настоящая грудь взрослого самца, а не молодого годовалого волка. Не зря Гром-Сердце заставляла его вставать и ходить на задних ногах и кормила самым свежим и вкусным мясом: так он научился дышать очень глубоко, что давало силы для стремительного бега и высоких прыжков. «Пусть-ка они нагонят меня на равнине. Я сделаю вид, что им почти удалось меня поймать, а сам побегу изо всех сил вверх по холмам». Впереди как раз виднелось несколько возвышенностей, и слабая надежда, что ему удастся обогнать бирргис, оставалась.

Но она тут же сменилась отчаянием – Фаолан никак не мог поверить, что волки Далеко-Далеко хотят его убить. Гвиннет, наверное, ошиблась. Хотя какой теперь толк об этом думать? Нужно бежать вперед. Он уже слышал дыхание преследователей и краем глаза замечал четыре вытянутые тени справа и слева. Его настигали.

Впереди вырос первый холм, и Фаолан стремительно помчался к его вершине. Преследователи отстали, но надолго ли? Он понимал, что они сейчас разделятся, обогнут возвышенность с разных сторон и на ровной местности опять быстро догонят его. Сколько можно играть в догонялки с бирргисом? Скоро ли волки устанут?

Не успел Фаолан выбежать на равнину за холмом, как его тут же окружили и погнали к чему-то очень яркому, затмевавшему даже свет солнца. Но Фаолан заметил это странное сияние слишком поздно: впереди, прямо поперек перешейка между двумя озерами, бушевала стена огня. Его загоняли в ловушку, подобно тому как они с Гром-Сердцем загоняли оленей в узкое ущелье.

Тишину нарушало лишь дыхание волков, гнавших его к огненной стене. Сначала Фаолан почуял приближающийся жар. Невероятный жар. А потом услышал и шипение, и треск огня. Языки пламени жадно лизали воздух, переплетаясь в безумном танце. Все ближе и ближе. «У меня не осталось выбора. Только умереть».

Эта мысль невероятно разозлила его. Жаркая огненная стена и сияющее в небе солнце. Сплошной огонь, от которого нет спасения.

«Нет!» – резко мелькнуло в голове. Фаолан открыл пасть и сделал самый глубокий в своей жизни вдох, словно пытаясь втянуть в легкие весь воздух мира.

«Я прыгал на дерево, прыгал за вороном, прыгал за ягуаром. Теперь я подпрыгну к самому солнцу!»

* * *

Высоко-высоко над землей на голубом фоне неба появилась темная точка. Паря в восходящих от огненной стены потоках воздуха, Гвиннет пыталась разобраться, что происходит внизу. Дым она заметила издалека и прилетела сюда, потому что пожар здесь, в этой части Далеко-Далеко, около Соленых Озер был крайне редким явлением.

Впрочем, долго удивляться сипухе не пришлось: на смену изумлению пришли испуг и возмущение.

«Это же Фаолан! Великий Глаукс, действительно Фаолан! Они что, думают, что у него пенная?..»

Не закончив мысль, сова камнем ринулась вниз, к волкам.

– Стойте! Стойте! – скрипуче кричала она, но рев огня заглушал все вокруг. А потом крылья Гвиннет словно парализовало, и она не могла взмахнуть ими, камнем падая на землю.

Ошарашенная стая тоже будто застыла, увидев, как волк-одиночка серебряной молнией метнулся через пылающую стену, чуть-чуть задев верхние языки пламени.

* * *

С совами иногда такое случалось, особенно в мгновения необычайного изумления или крайнего потрясения, – они замирали и не могли пошевелиться. К счастью, Гвиннет пришла в себя до того, как удариться о землю, а когда к сове вернулось умение летать, волки уже в унисон завывали.

– Идиоты! Круглые дураки! – в ярости кричала Сарк-из‑Топи на вождя, от изумления забывшего закрыть пасть. Они только что стали свидетелями чего-то крайне ужасного и одновременно невероятно красивого. Неужели у волка выросли крылья? Как ему удалось подпрыгнуть так высоко? Он же словно парил в воздухе! Кажется, спали солнце его прямо на месте – и то им легче было бы поверить собственным глазам.

– Давайте, давайте войте, дурачье! У него такая же пенная пасть, как у нас с вами, это было ясно с самого начала. Одна кривая лапа, только одна! Не две, не три, не четыре! Не… восемнадцать! – не переставала шумно возмущаться Сарк.

Дункан МакДункан выступил вперед.

– Поклонись, поклонись, – заворчал на Сарк капитан из клана МакДункана, – вырази почтение.

– Какое еще почтение! Ритуалы покорности здесь ни к чему, – устало произнес старый вождь. – Это моя вина. Я слишком стар для вождя.

– Нет, вовсе нет, – запротестовал кое-кто из волков.

– Это так, и не спорьте. Когда наступает старость, память ослабевает настолько, что ты уже забываешь, как в прошлом году рождался малькад с одной кривой лапой.

Волки притихли. МакДункан огляделся и кивком обратился к глодателю, годовалому волку без хвоста и с кривым бедром:

– Ты принес свою кость?

– Конечно, о благороднейший вождь. – Молодой волк по имени Хип пал на колени и прижался мордой к земле.

– Встань. Прекрати валяться в пыли и приступай к работе.

Вождь повернулся к остальным и заговорил дрожащим, срывающимся голосом:

– Пусть глодатель запечатлеет, что в месяц инистых цветов, когда река еще была скована льдом, у Мораг и ее супруга Киннайрда родился волчонок с одной кривой лапой. Его забрала покойная обея Шибаан и отнесла в тумфро. Но он не погиб. Щенок выжил и теперь может занять в клане МакДункана достойное место.

Прежде чем сосредоточиться на кости, Хип украдкой поозирался по сторонам, словно бы что-то искал.

– Где этот волк сейчас? – обратился Дункан МакДункан к Сарк.

– На другой стороне ловушки, с Гвиннет.

– Гвиннет? Это сова-кузнец?

Сарк кивнула.

– Он выжил в пламени?

– Он не просто выжил, – едко ответила волчица. – Он перепрыгнул через огненную стену. Вы все это видели!

Она старалась говорить ровным голосом, но не могла скрыть раздражения.

– Он бросил вызов общему порядку, – прошептал волк из клана МакДаффа.

Хип снова поднял голову, сверкнув глазами. Он уже начал выгладывать рисунок, изображающий звенья Великой Цепи, предусмотрительно расположив его над трещиной, из-за которой кость казалась надломленной.

– Ты можешь привести его сюда? – спросил МакДункан.

Снова кивнув, Сарк ушла и вскоре вернулась с Фаоланом. Странно, но молодой волк выглядел не настолько уставшим, как преследовавшие его загонщики. Он прочно стоял на ногах, и ветерок шевелил его серебристый мех, казавшийся от этого мерцающим и переливающимся. Сейчас, приблизившись к недавним своим преследователям, он отчетливо ощущал их настороженность и смотрел далеко перед собой, на горизонт, не желая переводить взгляд даже на вождей, к которым его подвели.

Дункан МакДункан сделал шаг вперед. Когда волк с кривой лапой не опустился брюхом на землю и не выразил тем самым своего почтения, послышалось глухое ворчание членов клана, оскорбленных таким поведением. Вождь и виду не подал, что оскорблен; его это, казалось, вовсе не заботило.

– Хип, подойди сюда, покажи, что ты успел запечатлеть на кости.

Глодатель угодливо подбежал, выпустил из зубов кость и, беспокойно ерзая, весь прижался к земле, словно его придавило огромным булыжником:

– О благороднейший вождь, наивысший правитель клана МакДункана, в своем нижайшем почтении я предлагаю тебе обратить свой взор на мою недостойную работу.

– Лизоблюды и подхалимы, вот кто они, – тихо прошептала Сарк на ухо Гвиннет.

– Ближе к делу! – резко оборвал глодателя Дункан МакДункан.

Хип начал объяснять, что выгрызено на кости. Последние символы, изображающие Великую Цепь, он не осмелился показать из подозрения, что вождю они не понравятся.

– Хип, покажи кость этому волку.

– Она еще не закончена, господин.

– Неважно. Я просто хочу, чтобы этот волк увидел пример твоей работы, потому что это будет и его работой.

Обнажив зубы, словно из пасти вот-вот вырвется злобный рык, на негнущихся ногах Фаолан подошел поближе. Он еще не пришел в себя после прыжка и пытался разобраться, что происходит. Совсем недавно эти волки хотели его убить, а сейчас взирают на него со смесью тревоги, озабоченности и скрытого почтения. Он все еще не понимал, что от него требуется.

Там, за огненной стеной, Гвиннет вкратце объяснила Фаолану, что случилось, рассказала об ошибке, о том, что волки решили, будто у него пенная пасть. Но никто не извинился, не признался в допущенной оплошности. Тем временем Хип положил свою кость перед вождем, и Фаолан внимательно всмотрелся в нее.

Особого впечатления эта работа не производила: линии были выточены грубо, изображенные события сменяли друг друга непоследовательно, одна сцена совсем не закончена. Фаолан никогда не жил в клане, но уже выгрызал картины гораздо лучше. Он вспомнил, как изобразил на кости Гром-Сердца первую свою историю, историю славного лета, осени и зимней берлоги. Когда поднимался на холм, чтобы взглянуть на Соленые Озера, он закопал ее на той стороне. Наверное, это хорошо, что она хранится в потайном месте. Лучше, если бы молодой глодатель по имени Хип никогда ее не увидел.

Стоящие вокруг волки казались Фаолану подозрительными. Но что-то подсказывало ему, что свои сомнения не следует выражать вслух.

– Чтобы достичь в этом настоящих высот, потребуется много времени, – продолжал вождь. – Глодание – настоящее искусство. Тебе присвоят статус глодателя, и если ты будешь хорошо справляться со своей работой, то сможешь однажды вступить в Стражу Священных Вулканов. Ты станешь членом клана МакДункана. Скоро мы решим, к какой стае ты присоединишься, и дадим тебе имя.

Одиночество, сопровождавшее Фаолана все эти дни, не то чтобы исчезло, но начало постепенно сокращаться и съеживаться, возвращаясь обратно, в ту внутреннюю полость, откуда и расползлось во все стороны. Правда, несмотря на то что Фаолана окружали представители его вида, он пока не ощущал себя одним из них, как будто был совсем другим зверем.

«Ну что ж. Значит, мне суждено присоединиться к стае. А стая – часть клана. Я стану волком из Далеко-Далеко».

Он оглянулся, посмотрел на вождей, на их охранников, охотников бирргиса, который едва не лишил его жизни. Есть ли тут кто-то, хотя бы отдаленно похожий на него? Есть ли среди них его родственники, отец, мать, братья? Вряд ли. Гвиннет говорила, что родителям Фаолана пришлось подыскивать себе другие стаи, подальше от прежней, и он был твердо уверен только в одном: они ни за что бы не отправились в Крайнюю Даль.

Но все-таки каким бы уставшим Фаолан себя ни чувствовал, с каким бы подозрением ни относился к тем, кто сейчас стоял вокруг него, они всё же были достойными волками. Не такими, как чужаки.

– Ты вступишь в клан? – Со стороны Дункана МакДункана это был скорее приказ, нежели вопрос.

Фаолан кивнул.

– Ты понимаешь, что это значит?

Еще один кивок.

– У тебя есть вопросы?

Фаолан замялся:

– Не совсем вопрос, господин, но…

– Но что? Какое-то замечание?

– Да, замечание.

И снова раздался недовольный гул: «Да как он смеет? Глодателю не дозволено высказывать свои замечания! Он еще узнает, что за это бывает!»

– Продолжай, – ровным голосом отозвался Дункан МакДункан.

– Пусть на костях, которые я буду выгладывать, упоминается мое имя.

– Имя? – моргнул вождь. – А у тебя есть имя? И как же, интересно, это получилось?

Вопрос чуть не поставил Фаолана в тупик. Ведь свое имя он получил не случайно – его дала ему Гром-Сердце.

– Так меня назвала Кормилица, медведица-гризли по имени Гром-Сердце.

– Тебя воспитывала медведица? – В голосе МакДункана послышались нотки удивления.

– Да, господин. Меня зовут Фаолан. Моя Кормилица, медведица-гризли по имени Гром-Сердце, дала мне это имя.

Он взглянул на Хипа, окинул взором всех собравшихся вокруг волков. В глазах его засветились зеленоватые огоньки.

– Зовите меня Фаоланом.

Тень

Посвящается Мэри Элис Кьер и Анне Коттл – фенго моей стражи.

К. Л.

Слепящая тьма

Запах прошлогодней травы, пожухлого клевера и горьких корней смешивался с едва заметным привкусом пепла, и в воображении Фаолана быстро, подобно горному ручейку, пробегали яркие сцены. «Это моя стая, стая Восточной Осыпи. Это мой клан, клан МакДунканов». Каждый запах словно уверял его: теперь он наконец-то среди своих.

Волки стаи пахли по-разному – в зависимости от времени года, от того, что они ели и где побывали, – но в основе своей запах этот оставался неизменным. Во сне он окутывал Фаолана плотным одеялом, придавая чувство уверенности и безопасности, сообщая, что отныне серебристый волк связан с другими членами клана неразрушимыми узами.

Однако сейчас Фаолан лежал вдалеке от общего логова, и соседи не согревали его во сне своим теплым влажным дыханием. Он спал один. Фаолан был глодателем, а это означало, что он должен отдыхать на самом краю территории и самостоятельно находить себе место для ночлега. Стая занимала два просторных логова на Кривом Хребте – волки расселились по ним прошлым летом. Именно оттуда и доносился запах, хоть и непостоянно, с перерывами.

Из‑за этих перерывов во сне Фаолана возникали странные расщелины, где таилась беспросветная тьма, темнее самой темной безлунной ночи. Внезапно одну из таких расщелин озарили всполохи пламени. «Проснись! Проснись!» – кричал Фаолан сам себе во сне, но это оказался не сон, а воспоминание. Словно наяву он почуял, что за ним бегут с десяток волков из разных кланов, намереваясь загнать его прямо в пламя, – и всё из-за его кривой лапы. Он ощутил жар огня, разбежался и изо всех сил прыгнул прямо к солнцу.

На самом деле Фаолан просто ударил лапой по стене вырытой им норы. С потолка с тихим шумом посыпалась земля, и он проснулся окончательно. Поднявшись, серебристый волк выпрямился, насколько позволял низкий свод, и попытался оглядеться. Стояла самая темная ночь, когда луна исчезала с небосвода, уступая место ужасной бесформенной мгле. В такие ночи волки редко выли, и Фаолану казалось, что вокруг него пустота, сквозь которую в мир пробираются страхи и неприятные воспоминания.

Он принюхался. Никаких следов огня или дыма – только слабый знакомый запах стаи, доносящийся сквозь тьму. «Нос говорит мне, что я дома. Это моя земля, земля моего клана, и всё же…» Внутри него таилась глубокая боль, добраться до которой было не под силу ни одному запаху.

Глава первая

Луна Карибу

Луна вновь начала расти. В первые дни осени она красовалась на ночном небе узким серпом, похожим на рог карибу. Стада в это время откочевывали на юг – сначала самки с телятами, затем самцы. Волки обычно поджидали их на привычных, знакомых тропах, выслеживая старых самок или самых слабых детенышей. Закон запрещал кланам убивать здоровых телят. Настоящая охота начиналась, только когда двигались на зимовку взрослые карибу.

Этим утром, едва солнце показалось из-за горизонта, воздух прорезал переливистый вой – клич волчицы Грир, скрилина Речной стаи из клана МакДунканов. В нем она сообщала, что возле реки обнаружены следы крупного лося. Тут же были отправлены дозорные на разведку, а остальные волки быстро сформировали охотничье построение – бирргис.

Лоси печально славились своей непредсказуемостью и, несмотря на крупные размеры, удивительной ловкостью. Для того чтобы их загнать, требовался особенно большой бирргис. Охотиться на лосей опасно, особенно в это время года, когда они спариваются. В луну Карибу даже медведица-гризли, кормилица и приемная мать Фаолана, опасалась охотиться на лосей.

Пока волки, собравшиеся на гаддерглуддер – совещание перед большой охотой, – ожидали возвращения дозорных, Фаолан старался сохранять спокойствие, хотя внутри него всё кипело, и он нетерпеливо скреб лапой землю. «Наконец-то мне выпал шанс!» – думал он. Отправиться на охоту вместе со стаей, повторять все движения бирргиса, запоминать все уловки, для каждой из которых существовало свое название!

У волков вообще было на удивление много слов – слов стаи, слов клана, – о чем Фаолан узнал довольно поздно, потому что долго жил одиночкой, сам по себе. Он родился со слегка искривленной лапой, отчего стал считаться малькадом, про́клятым щенком. Согласно строгим законам волков, обитающих в стране Далеко-Далеко, особые волчицы-обеи оставляют малькадов на верную гибель, относя их в такие места, где они становятся легкой добычей хищников; члены стаи изгоняют родителей малькада из клана и запрещают впредь спариваться между собой. Так сохраняется чистота крови. В очень редких случаях малькад выживает, и тогда ему дозволяется вернуться в клан, но только в роли глодателя, занимающего самое низкое положение в стае…

Фаолан выжил. Его спасла из реки и выкормила своим молоком медведица-гризли Гром-Сердце, как он ее называл. Почти целый год они прожили вместе, но на исходе зимы она погибла во время землетрясения. Всю весну и бо́льшую часть лета Фаолан прожил одиночкой, но примерно одну луну назад, вконец отчаявшись, решил вернуться к волкам.

Правда, «вернуться» – не совсем верное слово, потому что он до сих пор не ощущал себя полноправным членом стаи. Ему напоминали об этом каждый день, каждую минуту. Даже молодые щенки беспрестанно смеялись над ним. «Скажи “карибу”, Фаолан!» – кричали они, а когда Фаолан отвечал по-своему, заливались звонким смехом. Они могли сколько угодно потешаться над ним, и никто их не останавливал, потому что он был глодателем.

К собравшимся на гаддерглуддер волкам вышел предводитель стаи Восточной Осыпи, Брик, вместе со своими подручными. Фаолан постарался как можно быстрее принять позу крайней покорности – этого требовали обычаи. Но едва брюхо его коснулось земли, как он ощутил болезненный тычок в бок. «Наверно, я лег недостаточно быстро», – подумал он.

Ткнул его лейтенант Флинт. Теперь он стоял над ним и ждал, пока Фаолан подставит голову для особо унизительного и болезненного ритуала – захвата морды.

– Не трать понапрасну силы, Флинт, – отрывисто пролаял Брик. – Пусть лежит. Твои силы потребуются бирргису.

«А я? А мои силы разве не потребуются?» – спрашивал про себя Фаолан. Ему оставалось утешаться лишь тем, что он наконец выйдет из тени и все увидят, как ловко он бежит в бирргисе.

Брик остановился и обернулся, чтобы проверить, следует ли Фаолан за ним, сгорбившись и прижав хвост, как и полагалось волку низкого ранга.

– И помни: кости будут большие. Посмотрим, как ты овладел мастерством глодания!

«Да-да, это я знаю, но охота-то как же?» – удивился Фаолан. Он уже и так достаточно переглодал костей, которые оставляли ему после своих трапез волки рангом повыше. Теперь они просто обязаны увидеть, как он умеет охотиться, как хорошо он бегает. Говорили, что самые лучшие бегуны в стае – самки. «Но они не настолько быстры, как я, – подумал Фаолан. – А на задние лапы они вставать умеют?» В свое время Гром-Сердце научила его держаться на двух ногах, но пока что у Фаолана не было возможности продемонстрировать это остальным. Правда, он не был уверен в том, что такое уникальное умение вообще понадобится в бирргисе. Но если понадобится – то-то все удивятся!

* * *

Всеобщее презрение по отношению к глодателям считалось само собой разумеющимся. Врожденные уродства делали их воплощением порчи, и, плохо обращаясь с глодателями, волки стаи как бы очищали себя и свою кровь от скверны. Избавиться от роли козла отпущения глодатели могли, только продемонстрировав какое-нибудь высочайшее мастерство. Чаще всего это было мастерство глодания костей, на которых они запечатлевали величайшие события в жизни стаи и клана.

Следуя за Бриком, Фаолан бросил взгляд в сторону и заметил беременную волчицу.

– Разве уже не поздно заводить волчат, Флинт?

– Однозначно поздно. К сожалению, у таких и волчата рождаются слишком рано, недоношенными. Потому и умирают быстро. И хорошо, что умирают, – всё равно же про́клятые.

Фаолан слегка замедлил шаг и обернулся. Глаза волчицы сияли неровным светом. На ее пути оказалась еще одна мать-волчица с двумя детенышами. Все трое резко свернули, словно уступая дорогу, но на самом деле стараясь обойти беременную самку как можно дальше. Один волчонок вздумал было пробежать наперерез, но мать сурово одернула его: «А ну назад!»

У Фаолана сжалось сердце. Он надеялся, что беременная волчица не обратила внимания на эти слова, но, судя по тому, как печально повисла ее голова, она прекрасно всё слышала. Удивительно, как она до сих пор еще не сбежала из стаи! «Назвали еще не рожденного волчонка про́клятым! Малькадом! Как и меня!» – роились в голове у Фаолана неприятные мысли. Неужели и с его настоящей матерью так обращались? Неужели она сбежала, чтобы спасти его и вырастить вдали от клана?

Глава вторая

Вызов

Приближаясь к ожогу, месту гаддерглуддера, где собрались два с лишним десятка представителей нескольких стай клана, Фаолан ощущал на себе настороженные взгляды других волков. Иногда до его ушей даже доходил их шепот:

– Какой крупный для глодателя! Слишком откормленный. Наверняка крадет мясо у старших, не дожидаясь своей очереди. Ни один член стаи такого бы себе не позволил… Да, очень крупный.

Перед ним лежал на брюхе бесхвостый волк с желтоватым мехом.

– Стой здесь и смотри на Хипа, – приказал ему предводитель Брик. – Учись у него, это настоящий глодатель!

У Фаолана еще не было возможности пообщаться с другими глодателями. А вдруг они и в самом деле его чему-нибудь научат? Например, искусству покорности. У него самого пока что не получалось настолько быстро падать ниц и настолько подобострастно ползать в пыли: всякий раз его ноги словно отказывались сгибаться, а шея застывала и не давала голове опуститься.

Судя по тому, как усердно этот бесхвостый волк елозил по земле и скулил, перед ним действительно был образцовый глодатель. Фаолану стало даже немного не по себе. Морда Хипа почти скрылась в пыли – удивительно, как он вообще еще дышал. Глаза он закатывал так усердно, что виднелись только изрядно пожелтевшие белки, – впрочем, волк не забывал время от времени украдкой оглядываться по сторонам, чтобы удостовериться, что за ним еще не перестали следить. Задняя часть его тела как-то странно дрожала, словно калека изо всех сил пытался вилять несуществующим хвостом. А без хвоста, который можно поджать между ног, у него никак не получалась настоящая, идеальная поза покорности.

По всей видимости, только это Хипа и беспокоило – то, что он выглядит недостаточно униженным. Фаолана затошнило, к горлу подступил комок. Тем не менее раз это настоящий глодатель, то, может быть, он расскажет что-нибудь полезное о бирргисе и об охоте?

– Так когда нам нужно будет завыть вместе со всеми? – спросил Фаолан, опускаясь рядом с Хипом.

– Что? – скрипуче прошептал желтый волк.

– Я спросил, когда нам…

– Я слышал, что ты спросил, глодатель. Просто меня поразил твой вопрос. Ты что, совсем ничего не знаешь?

– Я просто спросил. Я еще не до конца освоился…

– Так ты не освоишься, – пробурчал Хип. – Глодатели никогда не воют и не выступают на гаддерглуддерах. Они вообще никогда не воют и не берут слово ни на каких собраниях.

Фаолану очень захотелось спросить почему, но он решил, что разумнее будет этого не делать. Забудем про вой; сейчас важнее узнать про бирргис. Интересно, на что похожа настоящая охота?

– А про бирргис расскажешь? Я умею бегать… – нерешительно начал он.

Впрочем, Фаолан предпочел не упоминать о том, что бегает не хуже волчиц, потому что это прозвучало бы слишком хвастливо. Вместо этого он добавил:

– Я очень сильный. Я могу бегать быстро и долго.

Хип приподнял морду и окинул Фаолана презрительным взглядом.

– Это неважно.

– Что значит неважно?

В этот момент к ним подошел предводитель Кларен. Остановившись рядом с Хипом, он с явным удовольствием наблюдал, как покорный глодатель корчится в пыли. А тому словно только это и надо было: рядом с вышестоящим волком он заелозил по земле еще усерднее.

– О, как я рад, что могу оказать вам посильную помощь! Надеюсь, благородным волкам, капитану и капралам бирргиса окажутся полезными мои скромные услуги. Я постараюсь как можно лучше обнюхивать помет и мочу добычи, чтобы понять, стоит ли на нее охотиться. Это невероятная честь для такого ничтожного волка, как я!

«Помет? О чем это он?» – недоумевал Фаолан. Неужели их обязанности действительно заключаются в том, чтобы вынюхивать жертву по ее моче? Пусть они и глодатели, пусть им не дадут оторвать первый, второй или даже десятый кусок добычи, но рыться носом в навозе – это уж слишком! Проснувшаяся было надежда на то, что ему удастся продемонстрировать свою доблесть, окончательно угасла.

Хип покосился на Фаолана и прошептал:

– Это и есть наша обязанность, глодатель, – обнюхивать помет и мочу добычи. И всё. Никакого бега, никакого преследования, никаких бросков.

Хип повернулся к Кларену – тот удовлетворенно кивнул, словно ему понравилось, как опытный волк излагает задачу новичку.

– И я сочту должным, если после великолепной охоты вы некоторое время будете избегать меня из-за дурного запаха, – продолжал Хип, делая паузу, чтобы в очередной раз припасть к земле и попытаться вильнуть несуществующим хвостом. – Знайте, что я преисполнен смирения, и меня безмерно воодушевляет сама мысль о том, что дурной запах будет служить знаком моего участия в столь великом деянии.

Едва предводитель Кларен отошел от них за пределы слышимости, Фаолан повернулся к Хипу:

– Слушай…

– Что еще, глодатель? – буркнул Хип.

– А ты можешь называть меня по имени? Меня зовут Фаолан.

– Ты еще не заслужил себе имени, – напарник презрительно повел носом, словно сама мысль, что безродный малькад может иметь имя, возмущала его.

– Так меня назвала моя кормилица, моя вторая мать.

– Ах да, медведица.

– Да, медведица-гризли по имени Гром-Сердце.

Хип шагнул к нему.

– Дай-ка я кое-что тебе объясню, глодатель. Для малькада не существует никаких кормилиц, никаких первых, вторых или третьих матерей. Кем бы ни была эта, с позволения сказать, кормилица, для всех остальных она просто самозванка. Если будешь настаивать на своем, то прослывешь невероятно глупым и наглым волком.

Фаолан зарычал и сам сделал шаг к Хипу, которого такая реакция слегка удивила. Желтый волк давно уже служил глодателем стаи и считал, что подчиненные должны слушаться его беспрекословно.

– Урскадамус! – пробормотал Фаолан древнее медвежье проклятье, которому научился у Гром-Сердца. Волчица, оказавшаяся рядом, хихикнула, но он отвернулся, не обратив на ее смешок никакого внимания.

Однако минуту спустя Фаолан все-таки решил посмотреть, кого так рассмешило необычное слово. Это оказалась молодая рыжевато-бурая волчица, примерно его возраста, но меньше ростом. Симпатичная, хорошо сложенная, откормленная. Уж определенно не глодательница…

Она с любопытством рассматривала его, и Фаолан отвел взгляд. Смотреть прямо в глаза другому волку – невероятная дерзость со стороны глодателя, даже если тот – его ровесник. Но уголком глаза Фаолан заметил, что волчица приближается. Теперь нужно опуститься как можно ниже, прижать уши к голове и постараться вывернуть шею так, чтобы смотреть наверх только одним глазом.

– Ну что, плохо получается, правда? Не умеешь притворяться, как Хип?

Такого вопроса он никак не ожидал.

– Не умею. Да и кто так сумеет? Мне кажется, он вообще не волк.

– Вполне возможно, что такого мастерства не достичь никому, но притворяться иногда бывает нужно. Это не так уж сложно. Уж попроще, чем…

– Чем что?

– Тише! Он тут.

Хип подполз на животе к ним поближе.

– Ах, какая честь! Такая благородная волчица, и говорит с такими недостойными созданиями, как мы! Подумать только, досточтимая представительница Каррег Гаэра нашего верховного вождя МакДункана снизошла до беседы с презренными подобиями настоящих волков!

«Каррег Гаэр! Значит, она не из Речной стаи», – подумал Фаолан. Каррег Гаэром называлась стая предводителя клана. Но что эта самка здесь делает?

Похоже, молодую волчицу настолько смутил бурный поток славословий Хипа, что она предпочла отвернуться и присоединиться к другим волкам на гаддерглуддере. Вскоре скрилин возвысила свой голос почти до визга и провыла последний призыв к совместной охоте:

– Добудем кости!

И обе стаи ринулись на север.

* * *

Бирргис всегда состоит из двух флангов: либо восточного и западного, либо северного и южного. Если в стае только один глодатель, то он должен прикрывать всю ширину бирргиса. Фаолана назначили на восточный фланг, издревле считающийся младшим. Хип присоединился к западному флангу, и оба они трусили позади тридцати двух волков бирргиса.

Когда все охотники стали очень медленно подниматься по крутому склону, бирргис растянулся почти на полторы мили. Фаолан понимал, что должен занимать свое место и не спешить. Увидев первую кучку испражнений, он усердно обнюхал ее и уже собирался доложить об этом младшему лейтенанту, крупному волку по имени Донегал, как его остановил Хип:

– Я доложу.

– Почему ты? Ее же обнюхал я. Пусть я и младший глодатель и ниже тебя по положению, но если сейчас о запахе с восточного фланга расскажешь ты, то в следующий раз, когда ты придешь с докладом о запахе с западного фланга, это покажется… покажется не таким уж смиренным и покорным.

Хип с удивлением закатил желтые глаза. В них с трудом можно было разглядеть зеленую искорку, которая таилась в глазах всех волков из страны Далеко-Далеко.

– Ты это сам придумал? – насмешливо-презрительно фыркнул он.

– Лейтенант может и не поверить тебе, ведь у тебя сухой нос, не испачканный в лосином навозе.

Желтый волк, уже направившийся было к лейтенанту, остановился и окинул Фаолана негодующим взглядом.

На вершину большого холма Фаолан с Хипом поднялись последними. Отсюда им открылся прекрасный вид на равнину, до которой уже добрались первые волки бирргиса. Там они ускорялись и переходили с походного марша на бег. Казалось, будто по всему построению проходит волна – настолько слаженно и четко действовали три с лишним десятка членов стаи. Они не думали, не обменивались сигналами – они просто стали единым целым, превратились в стремительную цепь, протянувшуюся между землей и небом с низко нависшими облаками.

Фаолан заметил, что сбоку, среди загоняющих, контролирующих построение с флангов, бежит и та самая рыжевато-бурая волчица, что заговорила с ним утром. Пока лось, на которого охотилась стая, был далеко, она держалась рядом с бирргисом; но стоило волкам, возглавлявшим построение, заметить, что лось начинает уставать, загоняющие устремились вперед.

Как же Фаолан завидовал молодой волчице из Каррег Гаэра! С каждым скачком ее стройное тело вытягивалось, мышцы напрягались, из приоткрытой пасти стекали струйки слюны. Казалось, она просто летит, не прикладывая никаких усилий. Как же Фаолану хотелось тоже стать частью единого целого, частью бирргиса! Он тоже умеет так бегать! Несколько месяцев серебристый волк в одиночку преследовал целое стадо карибу, но даже тогда он не чувствовал себя таким покинутым, как сейчас.

Хип ускорил бег – вероятно, заметил очередную кучку навоза или лужицу мочи. Что ж, пускай на этот раз «честь» доложить о находке достанется ему. Сейчас Фаолана гораздо более интересовал преследующий добычу бирргис. Весь восточный фланг сжался в ударный отряд, стремительно мчавшийся вперед. Фаолан не совсем понимал, зачем волки это делают, но ему отчаянно хотелось быть частью стаи… Пожалуй, никто не заметит, если он незаметно присоединится к остальным, – все заняты своим делом.

Несколько мгновений спустя ведущие, по всей видимости, подали всем какой-то незаметный сигнал, отчего бирргис еще плотнее сомкнул свои ряды. Среди волков стаи затесался и Фаолан. Он стал одним из них! Он чувствовал, как внутри него что-то меняется, как меняется и течет плавящийся в кузнице металл. Лапы его двигались в едином ритме с лапами всех окружающих, мышцы сокращались в едином порыве с мышцами всех окружающих, сердце стучало в унисон с сердцами всех окружающих. Он – неотъемлемая частица бирргиса! Фаолана охватило радостное волнение.

Но что это? Почему волки меняют направление? Это лось резко повернул на север. Он направлялся к изрезанной оврагами каменистой долине, где ему будет легче скрыться от погони. Вот и настало время продемонстрировать свои способности! Фаолан встанет на задние лапы и остановит огромное животное за пару секунд. Он оторвался от бирргиса, ускорил бег и бросился наперерез лосю.

Его маневр не скрылся от глаз Хипа, который сначала заметил только поднявшееся перед бирргисом облако пыли. «Во имя Люпуса, что там происходит?» – подумал он и чуть-чуть замедлился, чтобы получше рассмотреть западный фланг.

Увиденное поразило Хипа. Глодатель просто не верил своим глазам. Похоже, Фаолан, гордо поднявший серебристый хвост, совершенно не понимает, что волки совершают обходной маневр, а своими действиями он только сбивает с толку и животное, и бирргис. Это было грубейшее нарушение законов стаи, нарушение первой, самой высшей степени.

Желтого волка охватила нервная дрожь. Не успеет наступить луна Поющей Травы, как нарушитель будет изгнан не только из стаи, но и из клана, после чего ему останется только отправляться в Сумеречный мир! Ему, Хипу, даже не нужно ничего сообщать вождю, не нужно ничего доказывать и объяснять, что чужак не пригоден для жизни в стае. Глодатель Фаолан обгладывает свои собственные кости!

А Фаолан тем временем забыл обо всем на свете. Его поглощало лишь одно-единственное желание. Он весь вытянулся и почти летел над землей. Он создан для этого – создан, чтобы бегать наперегонки с ветром, ерошащим его мех, и догонять солнце, падающее за горизонт!

Увидев впереди рыжевато-бурую волчицу, Фаолан удивился, что так быстро преодолел разделявшее их расстояние – он даже не устал нисколько, по-прежнему был полон сил. Теперь, приблизившись к ведущим волкам бирргиса, он заметил те казавшиеся невидимыми сигналы, которыми обменивались между собой капралы и капитаны: подергивание ушей, взмахи хвоста. Да, Фаолан видел их, но не понимал их значения. Впрочем, все это было для него совершенно неважно. Он не слышал, как волки обеих стай позади него приглушенно взрыкивают, и не чувствовал, как нарушается их слаженный ритм. Сейчас для него существовал один лишь лось – огромнейший сохатый, которого нужно во что бы то ни стало остановить.

Обогнав его, Фаолан увеличивал расстояние между собой и добычей, пока не решил, что пора. Тогда он остановился, развернулся и встал на задние лапы, как это обычно делала медведица. Фаолан чувствовал, как в нем пробуждается дух Гром-Сердца. Его когти будто выросли до размеров медвежьих и заострились. «Я волк, и я медведь, медведь-гризли!» Фаолан испустил пронзительный охотничий клич.

Лось мгновенно остановился, как вкопанный, с разбега упершись копытами в землю. Кровь застила ему глаза – похоже, он окончательно потерял всякое представление о происходящем. Развернувшись, сохатый яростно замычал и бросился прямо на бирргис! Словно скала, обрушившаяся в море, он вре́зался прямо в слаженный строй из тридцати волков. Кто-то завизжал от досады, кто-то заскулил от боли.

«Великий Урсус, что же я наделал?»

Но это было понятно и без объяснений. Фаолан нарушил порядок. Глодатель осмелился покинуть свое место и перебежал дорогу загоняющим. Обогнал самих передовых волков! Бирргис окончательно разрушился, лось вырвался из окружения и скрылся.

Глава третья

Гнев загоняющей

Он ожидал, что его накажут. В конце концов, для того и существовали волки-глодатели. Они получали тычки всякий раз, когда без разрешения слишком близко подходили к добыче; их больно били по морде, их постоянно унижали, они служили мишенью для всевозможных насмешек и злых шуток. Все это он вполне мог вынести и действительно вынес бы. Но когда Фаолану сообщили, что Хип должен выглодать кость, на которой будет запечатлен его проступок, а также совершить «укус глодателя», молодой волк почувствовал, как к горлу подступает удушающий комок.

Он испортил охоту. Он совершил одно из серьезнейших преступлений, он нарушил одно из самых строгих правил, которыми была пронизана вся жизнь волков. Он «сломал» бирргис, и, хотя волки быстро восстановили строй, лося они больше преследовать не стали. Добыча, ради которой пришлось нарушить боевой порядок, не считалась «моррин» – наоборот, ее называли «кэг-мэг»: этим древним волчьим словом обозначали испорченное мясо. А поскольку от испорченного мяса, как известно, сходят с ума, то так называли и само безумие.

И дело тут не только в испорченном мясе. Судя по злобным взглядам, которые бросали на Фаолана другие волки, они действительно считали его сумасшедшим.

– Он больше медведь, чем волк, – прошептал один из самцов своей подруге.

– А нам теперь придется из-за него голодать, – ответила она.

Но их слова – ничто по сравнению с тем, что ожидало Фаолана впереди. К нему приближалась та самая рыжевато-бурая волчица – теперь он знал ее имя: Мхайри, – и Фаолан почувствовал, как в жилах у него застывает кровь. Он мгновенно опустился брюхом прямо в грязь и уткнулся мордой в землю, но прежде чем успел хоть что-то пробормотать в свое оправдание, она заговорила, и слова ее жалили больнее полчища диких пчел.

– О чем ты только думал? Ты же испортил мой забег! Ты знаешь, как редко таким молодым волчицам, как я, дают место загоняющей? – Мхайри даже не ждала ответа. – Конечно, не представляешь. Ты вообще ничего не знаешь. Ты круглый дурак!

– Я знаю, – едва прохрипел Фаолан в совершенном отчаянии.

– Теперь нас ожидает голод, и это еще самое малое из возможных несчастий. Повезло, что лось никого не ранил.

– Тогда мне следует уйти. Меня все равно выгонят из клана, и потому… – решительно начал Фаолан, но Мхайри резко прервала его:

– Это решать МакДункану, а не тебе!

– Какой смысл оставаться?

– Какой смысл? Ты, жалкий кусок бараньего помета! Ты предстанешь перед Каррег Гаэром и выслушаешь обвинения рагнайда. Тебе достало глупости встать на задние лапы перед лосем, словно медведь, но недостает храбрости предстать перед правосудием? И куда ты, интересно, собирался? Неужто в Га’Хуул?

– Ну… У меня была такая мысль, – замялся Фаолан.

Последовало тяжелое молчание. Наконец Мхайри снова заговорила:

– Ты что, совсем спятил? На тебя полная луна так подействовала? Твои мозги стали кэг-мэг?

– Это была глупая мысль. – Фаолан попытался глубже зарыться мордой в землю, но при этом поднять глаза так, чтобы видеть волчицу.

– Великий Люпус, как ты жалок! Ты даже не знаешь, как правильно демонстрировать покорность третьей степени после первого расшаркивания брюхом. Даже этого не знаешь, не говоря уже об остальных законах нашего мира! Думаешь, ко всему можно относиться с хуррлулу?

– Я не знаю, что такое хуррлулу…

– Вот видишь! Это совиное слово, обозначающее насмешку, несерьезное отношение. Иди в Га’Хуул, посмотрим, как у тебя получится говорить с ними. Или летать.

– Я знаю некоторые совиные слова. Однажды я подружился с совой-кузнецом.

– Ах, послушайте, как удивительно! У него даже была подружка-сова, – усмехнулась Мхайри и покачала головой. – Нет, даже и думать забудь про Га’Хуул. Ты не оттуда.

– И не отсюда! – решительно отозвался Фаолан. Он старался как можно сильнее прижимать уши к голове, но все равно они нервно трепетали.

Мхайри вздохнула.

– До сих пор не верится, что ты такое натворил в бирргисе. О Люпус! Это же был момент… Величайший момент в моей жизни! Я бы наверняка разделалась с тем лосем, если бы не ты. Даже не знаю, какое решение вынесет рагнайд. Особенно сейчас, когда МакДункан такой… такой нездоровый, – голос волчицы понизился почти до шепота, но она тут же вернула себе утраченное было самообладание. – И твой тон! Не смей больше говорить таким тоном со мной или с другим волком. Ты всего лишь глодатель. Да, все знают, что ты обладаешь большой силой и невероятной ловкостью. Ты спасся из огненной ловушки. При этом волки очень суеверны, и многие полагают, что ты, перепрыгнув через огонь, нарушил порядок вещей. Разорвал Великую Цепь. Конечно, ты всего лишь спасал свою жизнь, но это не дает тебе повода огрызаться и задавать глупые вопросы!

«Что значит “всего лишь спасал свою жизнь”?» – удивился про себя Фаолан. Уйти от погони бирргиса и перепрыгнуть через огненную стену – не такое уж маленькое достижение.

– Теперь, когда ты испортил охоту, они еще больше утвердились в своем мнении. Стая хочет, чтобы тебя изгнали. Волки верят, что это ты вызвал лунную гниль. Точнее, ты сам и есть ходячая лунная гниль.

– Неужели они правда в это верят? – Лунной гнилью называлась тень, отбрасываемая днем луной прошедшей ночи, и это считалось дурным предзнаменованием.

– То, что ты волк-одиночка и не знаешь законов стаи и клана, – вовсе не оправдание. Ты даже не попытался их выучить!

– Но какой в этом смысл? Люпус даровал мне сильные ноги. Я научился прыгать, научился бегать, а теперь это всё зря? Почему мне нельзя делать то, что у меня хорошо получается?

Мхайри окинула его гневным взглядом.

– Ты думаешь только о себе, Фаолан. Только о себе. Но стая – это не один-единственный волк. Клан – это не одна стая. И ты узнаешь об этом, когда предстанешь перед рагнайдом.

Фаолан инстинктивно поджал хвост. Впереди его ждали рагнайд и еще большее унижение.

Но что ему делать? Отказаться от всего, чему он с таким трудом обучился? Отказаться от себя ради стаи?

Глава четвертая

Отпечаток в грязи

Наказание под названием «Укус глодателя» назначали крайне редко. Но стая согласилась с тем, что Фаолан нарушил самые главные законы бирргиса и поэтому его следует подвергнуть именно «укусу глодателя». Для этого выбрали Хипа, что еще больше унижало молодого неопытного волка. Предводитель Кларен, глава Речной стаи, и предводитель Брик, глава стаи Восточной Осыпи, оба украшенные костяными ожерельями, вывели желтого глодателя вперед. Хип не отрывал глаз от земли, но от Фаолана не скрылось, что он тайком ухмыляется. Мелкий дождь быстро превращал пыль в липкую грязь.

Желтый волк должен был подойти к Фаолану и вырвать у него клок шкуры, возможно, даже с мясом. Так он сделает глубокую, до кости, отметину. Сама мысль о том, что он останется отмеченным на всю жизнь, казалась Фаолану отвратительной. Он тоже опустил глаза; сердце у него забилось так же глухо, как порой билось у медведицы. Ему даже показалось, что внутри него грохочут раскаты грома. От нервного ожидания он принялся топтаться на месте, особенно нажимая на свою слегка изогнутую лапу. Нет, он не убежит и даже не дрогнет – нельзя позволить Хипу такого удовольствия! «Я вынесу боль смело. Я сделаю это ради Гром-Сердца». Теперь Фаолану казалось, что медведица передала ему не только свое сердце, но и свой смелый дух. Он перестал топтаться, выпрямился и подготовился к наказанию.

Но почему Хип медлит и почему так долго молчат остальные? Что случилось? Фаолан почти чувствовал, как стаей овладевает разочарование, как будто волкам не удалось увидеть увлекательное зрелище. Он поднял глаза и увидел, что Хип дрожит от страха, уставившись желтыми глазами на отпечаток лапы молодого глодателя в грязи. Это была правильная спираль, похожая на звезду с изогнутыми лучами. Фаолан даже сам удивился: он не замечал, чтобы отпечаток был настолько четким. Неужели он настолько сильно вдавил лапу в грязь в своем решении не дрогнуть? И почему дрожит Хип? Как-то это не согласуется с его ролью; дрожать скорее должен был он, Фаолан.

– Давай же, покончи с этим! – нетерпеливо приказал Хипу Кларен.

– О, предводитель Кларен, – отозвался Хип, вставая на колени и опуская морду в грязь, старательно избегая спирального отпечатка. – Я недостоин этой чести. Я благодарю вас за предоставленную возможность, но есть много волков, стоящих гораздо выше меня, не занимающего никакого ранга. Я не могу совершить укус, не посягнув на… на…

– На что? – рявкнул Кларен и прыгнул прямо на голову Хипа, отчего она еще больше погрузилась в грязь. Злобно рыча, глава стаи вцепился зубами в морду желтого глодателя и потряс ее из стороны в сторону, после чего оттолкнул.

Фаолан не понимал происходящего. Это его должны были цапнуть. Однако вот только что мимо него в воздухе пронеслись капли крови Хипа, а сам Фаолан стоял, по-прежнему невредимый. Увидев приближающегося предводителя Брика, Фаолан вспомнил, что нужно изображать покорность, и снова упал на колени, выгнув спину дугой. Он собирался было перекатиться на бок, чтобы обнажить брюхо, но оба предводителя стай встали на него лапами и крепко прижали к земле.

Фаолану стало трудно дышать, но он был готов к тому, что его вот-вот укусят или ударят. Между тем Кларен едва слышно прошептал:

– Невероятно.

– Его нужно немедленно отвести в Каррег Гаэр. С ним должен поговорить сам вождь.

– Вождь умирает! Рагнайд разберется с этим глодателем позже. Спешить некуда.

– Он должен пойти в Каррег Гаэр, пока вождь не умер.

Фаолан вновь утратил присутствие духа. Под весом двух волков он почти онемел, но чувствовал, как ему становится жарко от стыда. Когда он перепрыгнул огненную стену, Дункан МакДункан отнесся к нему с уважением, а теперь его приведут к вождю опозорившимся. Это куда хуже укуса.

Глава пятая

Последние слова вождя

Обиталище Каррег Гаэра оказалось меньше, чем ожидал Фаолан. Оно располагалось в красивом месте, посреди скалистых утесов, между которыми тек ручей. На мелководье резвились маленькие щенята, гоняясь друг за другом и поднимая фонтаны брызг. На берегах ручья волки постарше играли в игру под названием «билибу». Разделившись на две команды по двое, они передвигали речные камешки и костяшки по хитрым узорам, прочерченным на влажном песке. Фаолан уже видел, как в такую же игру, требующую внимания и концентрации, играли волки из его стаи, но правила ее казались ему ужасно сложными и запутанными. Игроки не обменивались между собой ни единым словом, а камешки и кости передвигались быстро, словно сами собой, как будто их не двигали мордой и лапами.

Сопровождающие приказали Фаолану ждать у покрытого бурыми пятнами камня, а сами отправились в пещеру рагнайда. Серебристый волк поднял морду к искрящемуся небу в поисках новых звезд, которые появлялись в месяце Карибу. От разглядывания небосвода ему всякий раз становилось радостнее на душе – он вспоминал, как Гром-Сердце показывала ему рисунки далеких созвездий.

В этом месяце погода стояла холоднее обычного, и Фаолан подумал, что ручей, в котором резвились волчата, к утру вполне может замерзнуть. Но даже самых первых звезд «снежных» созвездий не было видно. «Странно», – размышлял он, разглядывая небо. Особенно ему нравилось звездное скопление, которое медведи называли Великим Медведем. Гром-Сердце рассказывала, что совы называют его Золотыми Когтями, хотя среди волков, как выяснилось, оно было известно как Звездный Волк. Сейчас это скопление уже почти скрылось за горизонтом и вернется только ранней зимой.

Зато всходили другие созвездия. Вскоре за рогами луны Карибу последует созвездие Карибу, и морозными осенними ночами вслед за ним потянутся в путь олени, самцы и самки со своими детенышами.

И все же он скучал по Великому Медведю. Ему ничуть не нравилось волчье название. Как будто огромный волк на небе пускает слюни и громко пыхтит, устремившись за оленем. Так Мхайри бежала за лосем в бирргисе, и теперь она как будто ругает Фаолана сверху, с неба, за то, что он, видите ли, не так с ней разговаривал! Серебристый волк снова устремил взгляд на небо в поисках Золотых Когтей, его единственного напоминания о ласковой и заботливой Гром-Сердце.

Но тут что-то у камней привлекло его внимание. Опустив голову, Фаолан краем глаза заметил белую волчицу, и кровь медленней потекла у него по жилам. Он поспешно отвернулся, но по-прежнему чувствовал, как та на него смотрит. Не оставалось никаких сомнений – это Лаэль, новая обея клана.

В каждом волчьем клане была своя обея – волчица, которая забирала уродливых волчат у родителей, буквально отнимая их от груди матери, и уносила в тумфро – туда, где им было суждено умереть. Если молодая самка, которую он сегодня видел, родит малькада, то именно Лаэль унесет его на верную гибель. Если, конечно, мать не убежит куда-нибудь подальше и не спрячет своего детеныша. Фаолан чувствовал, как зеленые глаза обеи следят за ним.

К камню, у которого он стоял, подбежал один из щенков.

– А ты большой для глодателя, – сказал он простодушно. – Ну, то есть большой для любого волка.

– Ага, – подтвердил другой щенок, тоже подобравшись поближе.

– Он больше моего папы.

– Больше папы и мамы вместе.

– Эй! А разве он не должен принять позу покорности?

– Но ведь он такой большой, – прошептал рыжеватый волчонок.

– Неважно, он глодатель, – отозвался другой щенок, тоже рыжеватый, по всей видимости, его брат. – Ты должен был лечь на спину и покататься в пыли. У тебя уже неприятности.

– Да-да, я знаю. – Фаолан начал опускаться на колени.

– И выговор у тебя какой-то смешной, – продолжил волчонок с властными нотками в голосе.

– Моя мама говорит, что он разговаривает как медведь, – к зрителям у бурого камня подошла их маленькая подружка.

– Моей второй кормилицей была медведица-гризли, – сказал Фаолан, выворачивая шею так, чтобы мордой уткнуться в пыль. «Сам не верю, что я их слушаюсь, – думал он. – Я ведь в пять раз больше этих волчат».

– Медведица? Как странно! И на что это было похоже? – спросил первый волчонок, самый любопытный. Он настолько заинтересовался Фаоланом, что сам почти присел на корточки.

– Тебе страшно идти на рагнайд? – спросила серая маленькая волчица.

– Ты что, кэг-мэг? У него же медведица была кормилицей, разве ему может быть страшно? – возразил ее любопытный друг, все еще прижимаясь к земле.

Но он ошибался. Фаолану было страшно – и не столько оказаться на рагнайде, сколько со стыдом посмотреть в глаза Дункана МакДункана.

* * *

Волчатам стало скучно у бурого камня, и они убежали на лужайку, где устроили шутливые поединки. Два щенка поменьше вылезли из родительского логова, явно желая присоединиться к общей суматохе, но мать, высунувшись наружу, отвесила им по такой затрещине, что волчата перекувырнулись, и сердито зарычала. Щенки послушно поплелись домой.

Неожиданно попавший в просвет между туч лунный свет залил сиянием еще одну волчицу с двумя волчатами. Их мех отливал серебром, почти как у Фаолана, и он подумал: интересно, как сложилась бы моя жизнь, если бы не кривая лапа? Если бы у меня были мама и папа, братья и сестры, с которыми бы я играл в лунном свете, утыкался мордочкой в их мех, а потом бежал бы в уютное логово? Тогда бы я, наверное, понимал, почему Золотые Когти называются Великим Волком.

Фаолан тяжело вздохнул и снова опустился на колени. На этот раз он не стал бы подметать мордой пыль, даже если бы сейчас к нему подошел высокопоставленный самец. Серебристый волк просто перевернулся на спину и посмотрел на звезды. Луну закрывали легкие облака, и на мгновение ему показалось, что их узор походит на спиральный рисунок на его лапе. Кстати, почему Хип так сильно встревожился, увидев его? И не просто встревожился – искренне испугался? Когда сам Фаолан разглядывал этот узор, он не испытывал страха – ему лишь начинало казаться, что он часть чего-то большого и бесконечного, часть всемирной гармонии.

Внезапно его размышления прервали.

– Встань, глодатель, – прорычал предводитель стаи. – Дункан МакДункан готов принять тебя. Не забудь продемонстрировать должное почтение и покорность, приближаясь к вождю. Самочувствие его стремительно ухудшается, и потому особенно важно соблюдать ритуалы. И никакого кощунства, как в бирргисе. Ты понял? Ты готов?

– Да, – кратко отозвался Фаолан, поднялся и последовал за предводителем. Он старался держать хвост пониже, между ног, а уши как можно сильнее прижать к голове, хотя из-за этого они ужасно чесались.

Пещера вождя поражала своими размерами. В центре ее находилось углубление – там горел огонь. На стенах были развешаны шкуры и рога – оленей, карибу, мускусных быков, – украшенные сложными резными рисунками. Фаолан старался не поднимать глаз, но не мог отвести взгляда от пламени.

Старейшины кланов, из которых и состоял рагнайд, были облачены в церемониальные украшения из обглоданных костей. Фаолану казалось, что в пещере слышны только два звука – клацанье костей и треск угольков в костре. Никто не проронил ни слова. Когда он наконец решился поднять глаза, то увидел во взглядах окружающих то, что никак не ожидал увидеть, – страх. «Неужели они на самом деле верят, что я лунная гниль?» – подумал он.

Старейший волк Дункан МакДункан лежал на большой лосиной шкуре. В былые времена его мех был темно-серого цвета, но с годами почти полностью поседел. На плечах виднелись проплешины со старыми шрамами – свидетельствами давних сражений. По ним, пожалуй, можно было бы даже восстановить летопись былой межклановой вражды. Глаза его были мутно-зеленого цвета – цвета быстрого источника, что берет начало в горных ледниках. Одно ухо было полуоторвано – нетрудно представить, как в него в былые времена вцепился крупный кугуар.

За вождем в два ряда висели рога карибу – таких громадных Фаолан еще ни разу не видел. Рядом с Дунканом, высоко подняв голову, сидела красивая волчица, подруга вождя, Катмор. Ее темно-серая шкура в неровном свете казалась почти черной, а зеленый оттенок глаз напомнил Фаолану покрытые мхом камни в реке у того места, где они с Гром-Сердцем летом ловили рыбу.

– Подведите его, – хрипло проговорил вождь. Двое старейшин, сопровождавших Фаолана, грубо подтолкнули глодателя, и тот постарался исполнить традиционный ритуал подползания на брюхе к шкуре вождя. Но его крайне сбивал с толку вид больного волка – некогда величественный Дункан МакДункан сейчас выглядел полной развалиной, и казалось, даже малейшее дуновение ветерка может оказаться для него последним ударом.

– Достаточно, – сказал один из старейшин.

– Нет, еще ближе, – проговорил Дункан МакДункан.

Добравшись почти до края шкуры, Фаолан вывернул шею и принялся тереться мордой о пол. Уголком одного своего глаза он заметил отблески костра. От напряжения шерсть на загривке у него встала дыбом, но в следующее мгновение он успокоился.

Вождь слегка пошевелился.

– Полегче, дорогой, – прошептала Катмор, касаясь Дункана лапой. Похоже, что теперь настал черед Дункана МакДункана волноваться – как будто серебристый волк явился из другого времени, и за его молодостью скрывалась седая древность.

«Интересно, что этот юный волк разглядел в пламени? – думал вождь. – Видит ли он, что снег ляжет еще до наступления Снежной луны? Что весной лед продержится на реках и озерах едва ли не до Поющей Травы? Что Долгий Холод возвращается? Если Фаолан разглядел в огне все это, тогда он на самом деле необыкновенный волк. Он предвестник наступающих испытаний».

Вождь покачал головой, словно отгоняя тревожные мысли. Сейчас нужно покончить с последней обязанностью. Как высший предводитель клана и старейший член рагнайда, он провозгласил собрание открытым.

– Фаолан, глодатель из клана МакДунканов, рагнайд собрался, чтобы высказаться по поводу твоего поведения на недавнем бирргисе, когда ты нарушил наши законы. Почти тысячу лет назад, когда первый фенго привел сюда наших предков, они установили законы, традиции и правила, многочисленные, как трава в полях и деревья в лесу. Ибо мы верили, что страна без законов опаснее, чем без деревьев; без правил благородные и гордые волки не выстоят перед ветрами, опустошающими наши земли.

Тут вождь повернулся к лорду Адеру, второму по величию в рагнайде, и сказал:

– Зачитай обвинение.

Лорд Адер выступил вперед с костью и начал читать:

– Записано смиренным глодателем Хипом из Речной стаи клана МакДунканов. Утром после пятнадцатой ночи луны Карибу на Ожоге собрался бирргис, целью которого было преследовать лося. В первую четверть охоты, передвигаясь легкой рысью, глодатель Фаолан, как и следовало, выполнял свои обязанности, обнюхивая испражнения жертвы и докладывая о них.

«Да уж, действительно выполнял обязанности», – с недовольством подумал Фаолан, вспоминая, как Хип старался не запачкаться сам, но при этом первым явиться с докладом к лейтенанту.

– Сам я покорно следовал на западном фланге, слишком величественном для моего скромного происхождения, – говорилось далее в докладе. – С как можно большим усердием я выискивал лужицы лосиной мочи и, если мне будет дозволено, смею смиренно утверждать, что зверь был здоровым. После того как бирргис перешел в атаку, даже я на своем скромном посту почуял нечто неладное. Я поднял взор и увидел, как глодатель Фаолан устремился вперед, пробежал через бирргис и перерезал путь молодой и благородной волчице Мхайри из Каррег Гаэра МакДункана, которой благодаря ее выдающимся способностям предоставили честь исполнять обязанности загоняющей. В это же самое мгновение строй охотничьего построения нарушился, как и хвлин бирргиса.

Остальные члены рагнайда изумленно ахнули. Слово «хвлин» обозначало дух стаи, и собравшиеся, несомненно, посчитали потерю хвлина бирргиса самым главным нарушением со стороны молодого глодателя. Некоторые даже поджали хвосты, но не в знак покорности, как Фаолан, а от страха или негодования.

– Продолжай! – спокойно приказал МакДункан. Адер вернулся к чтению, сообщив присутствующим, как Фаолан встал на задние лапы, как лось в панике развернулся и устремился прямо на бирргис, «раскалывая дух стаи».

– Погиб ли кто-то или получил ли ранения во время нападения лося? – спросил Дункан МакДункан решительным тоном, словно к нему вернулась часть былых сил.

– Нет, повелитель, – ответил Адер.

– Тогда, мне кажется, говорить о раскалывании духа стаи несколько неосмотрительно.

И снова среди собравшихся послышались вздохи и шепот. Их вождь побывал в самых опасных передрягах и не раз оказывался на волосок от смерти, но даже в его устах эти слова казались слишком мрачными и зловещими.

– Как зовут глодателя, который запечатлел эту историю?

– Хип, мой повелитель.

– Ах да, Хип. Это тот, кто каждый раз подчеркивает, какой он смиренный. Поднесите кость ближе, чтобы я мог внимательнее ее рассмотреть.

Адер подошел к шкуре вождя и опустил кость в нескольких дюймах от морды Фаолана. Серебристому волку уже довелось увидеть несколько выглоданных Хипом костей, и он сразу же узнал характерные царапины, которые оставлял поврежденный зуб желтого волка. Либо трещина в зубе увеличилась, либо Хип спешил и не особо старался, но на этот раз погрешности были уж слишком явны.

– Что ты думаешь об этом, молодой глодатель?

Дыхание Дункана МакДункана было горячим – дыхание больного волка. Говоря, он постукивал хвостом по земле, будто подавая сигнал остальным держаться подальше. Он хотел побеседовать с глодателем с глазу на глаз.

– Я? Что я думаю? – переспросил Фаолан. Уши его встали торчком, хвост слегка приподнялся. Мнением молодого глодателя никто не интересовался с тех пор, как он оказался в стране Далеко-Далеко.

– Да, что ты думаешь об этой кости?

Фаолан посмотрел на вождя. В глазах Дункана сейчас было еще больше зеленой сырости, чем раньше, а шерсть на голове свалялась в комки – хотя вождям и членам Священной стражи дозволялось заплетать их в небольшие косички.

– Простите меня, мой повелитель, но я признаюсь, что каждое слово Хипа, каждая царапина, которую он оставил на этой кости, – всё это чистейшая правда. Я действительно нарушил закон и очень об этом сожалею.

– Я прекрасно это понимаю, и очень хорошо, что ты сожалеешь о содеянном. Но что ты думаешь об искусстве глодания Хипа?

Несколько секунд молодой волк сидел как громом пораженный. Наконец он прищурился и вгляделся прямо в потухшие глаза вождя. Разве ему дозволяется высказывать свое мнение о чем-либо, не говоря уже о работе других глодателей?

– Я… я… – запнулся он.

– Ради Люпуса, не говори только, насколько ты смиренен. Просто скажи, что думаешь.

– Я не думаю, что это хорошая работа. Он оставляет слишком глубокие линии, и они все одинаковые – одинаковой глубины, одинаковой толщины.

– Хм, – только и произнес вождь, глубоко вздохнул и закашлялся. Катмор подошла и принялась облизывать ему морду, слегка поглаживая лапой голову.

– И что же мне с тобой делать? – хрипло прошептал вождь.

– Не знаю, мой повелитель. Я не очень хороший глодатель.

– Нет, дело совсем не в этом. Глодатель-то ты как раз хороший. Только вот член стаи из тебя паршивый. Ты не умеешь держать себя среди других. Понимаешь? Ты не умеешь вести себя в стае и в клане.

Фаолан не совсем понял, что значит «паршивый». Возможно, это было одно из ругательств, которые совы тоже использовали, потому что Гвиннет несколько раз употребляла его в своей речи.

– Наверное, нет, – робко предположил он.

– Не наверное, а точно.

– Значит, мне уйти?

– Зачем?

– Потому что я не умею вести себя в стае и в клане. Видимо, я одиночка.

– Не тебе решать, когда уходить и куда. Решения тут принимаю я! – неожиданно возвысил голос Дункан МакДункан. В пещере словно гром пророкотал, и шерсть на загривках у присутствующих встала дыбом.

– Ты знаешь, что такое гаддерглод? – спросил Дункан Фаолана, снова вернувшись к хриплому шепоту.

Серебристый волк покачал головой.

– У нас их уже несколько лет не устраивают. Это состязание, на котором выбирают глодателя – лучшего глодателя в Страже Кольца Священных Вулканов. Поединок будет не из легких. И выберут только одного глодателя… ну, в крайнем случае двоих, и то не из одного клана. Тем труднее тебе будет победить. Как и Хипу. Впрочем, ты не безнадежен, – добавил он, внимательно осмотрев Фаолана, как будто пытался разглядеть внутри него кого-то другого. Словно в смотрящих на него ярко-зеленых глазах Дункан надеялся увидеть отражение странствующего волка из прошлых эпох. – Тебя могут выбрать. У тебя хорошие зубы, ты сильный. Правда, чувство меры напрочь отсутствует… Но гаддерглод вполне может дать тебе еще один шанс!

МакДункан с трудом встал на лапы и трижды махнул хвостом, призывая остальных волков подойти поближе.

– Кость прочитана. Из нее ясно следует, что Фаолан виновен в самом серьезном нарушении законов клана, поскольку это касается бирргиса. Он посмел бросить вызов основам нашего порядка. Он признал вину и сожалеет о содеянном. Из личной беседы у меня сложилось впечатление, что в глубине души Фаолан понимает: он способен на большее, он может стать волком клана.

«И когда он успел это понять? Я ничего такого даже не думал!» – удивился Фаолан.

– Итак, пользуясь своей привилегией окончательного слова, установленной со времен Долгого Холода, я заявляю, что этот глодатель остается в клане. Он займет свое прежнее место в стае Восточной Осыпи. Он также должен посетить каждого загоняющего в каждой стае клана МакДунканов, предъявить эту кость, выгрызенную Хипом, принять позу покорности третьей степени и совершить ритуал раскаяния, как того требует раздел тридцать второй кодекса поведения в бирргисе. После ритуала раскаяния он должен будет выгрызть кость признания и передать ее загоняющим. Лишь по исполнении этого он заслужит прощение.

Дункан сделал паузу; ноги его тряслись от усталости, грудь тяжело вздымалась от напряжения. Катмор дотронулась до бока вождя.

– Дорогой, отдохни, пожалуйста, – прошептала она.

– Отдохнуть? – огрызнулся он. – Меня ожидает вечный отдых! А нужно сделать еще одно заявление, и очень важное. Я получил послание от фенго Финбара из Стражи. Мы договорились о проведении гаддерглода.

Среди волков послышался взволнованный шепот, хвосты их завиляли. Гаддерглод не проводился уже несколько лет.

– Все кланы соберутся здесь на гаддерглод в луну Поющей Травы. Вот мое слово, слово Дункана МакДункана, вождя клана МакДунканов.

«И будем надеяться, что трава действительно запоет, а не останется погребенной под слоем льда и снега», – подумал Дункан. Глаза его подернулись пеленой, и он почти рухнул на лосиную шкуру, не в силах простоять еще хоть секунду.

Все застыли в благоговейном молчании. Нечасто вожди пользовались привилегией окончательного слова. А слова умирающего вообще никто никогда не решался оспорить.

Когда Фаолана выводили из пещеры, он бросил последний взгляд на огонь, прищурился и слегка замедлил шаги. Сквозь пламя, среди углей, он разглядел знакомый узор – извивающиеся спиралью яркие оранжевые и желтые полосы.

«Я видел, видел ту самую спираль, что у меня на лапе! Клянусь своими костями, я видел ее в очаге гаддерхила!»

Глава шестая

Логово Мхайри

Мхайри проскользнула по короткому, круто спускающемуся туннелю в свою нору. Ей очень нравилось наконец-то жить отдельно, после того как ее мать, Кайла, четыре месяца назад родила щенят, отчего в прежней норе стало тесно. Мхайри, вместе с сестрой Дэрли, предпочла переселиться, а две другие сестры остались помогать матери.

Как раз сейчас щенята вступили в самый трудный период. Они уже достаточно большие, чтобы сплошь и рядом попадать в неприятности, но еще недостаточно взрослые, чтобы выпутываться из них самостоятельно. Их ужасно привлекал белый свет, льющийся из входа в логово, и они думали, что это белая стена, а не просто лучи солнца. Мхайри недоумевала: неужели и она была такой глупышкой в их возрасте? Впрочем, волчица об этом уже почти ничего не помнила.

Кайла долго искала логово для щенят, и ее выбор пал на то, в котором был устроен самый длинный туннель.

– Держи их как можно дальше от света, – повторяла она своему супругу Эйрику. – Я не смогу вечно быть начеку, когда у них вырастут молочные зубы и дети начнут выбегать из норы.

Так и вышло. Едва у щенят выросли молочные зубы, их жизнь превратилась в настоящий хаос. Тем более что этих скулящих комочков было целых шесть. Мхайри не знала почему, но щенячий скулеж нисколько не походил на мелодичный вой более взрослых волков. По меньшей мере шесть лун они издавали резкие лающие звуки, похожие на тот шум, с которым сталкиваются между собой камни, падающие с осыпи. Когда в конце прошлой зимы случилось землетрясение, Мхайри сначала показалось, что в логовах по всей земле разом залаяли несколько тысяч щенков. А потом они еще и скулить начали, будто выпрашивая что-то. Не так громко, но все равно довольно неприятно.

Мхайри задумалась, станет ли она когда-нибудь хорошей матерью. Ее мать так уставала, ухаживая за щенками. «И как только ей это вообще удается?» Однако Кайла не жаловалась. И кто бы мог подумать, что она, в ее-то возрасте, родит шестерых совершенно здоровых волчат! Ни одного малькада среди них не было.

Теперь же Мхайри страдала от одиночества и немного грустила. Зачем этот глодатель испортил ей первое серьезное задание? Когда она вернулась, то заметила, что загонщики клана МакДунканов, выбравшие ее на этот забег, заметно огорчены. Аластрина, главная волчица Каррег Гаэра, попыталась утешить ее глухим мелодичным рыком, поскольку была еще и скрилином стаи. Ее нравилось использовать в речи старые слова и выражения, сохранившиеся с тех времен, когда всю землю сковывал лед и повсюду царил Долгий Холод.

– Не печалься, моя дорогая, успокой свою душу. Ты так молода. Моложе, чем была я, когда впервые выбежала с загоняющими. Наступит другой день, будет другая охота, другой бирргис отправится за добычей. Потерпи немного.

«Он все испортил, – эта мысль не шла у Мхайри из головы, – низкорожденный, грязный глодатель с вонючей печенью». Она пыталась вспомнить как можно больше волчьих ругательств и шептала их в темноте своей норы. За такие слова раньше она постоянно удостаивалась от матери легкого, но очень болезненного укуса за нос и сейчас почти ощущала ее зубы у себя на морде.

Но беспокоило Мхайри не только разочарование от неудавшейся первой серьезной охоты. Было еще кое-что, отчего она злилась на себя почти так же, как и на дерзкого глодателя. Почему ее мысли постоянно к нему возвращаются, словно он беспрестанно толкает ее в бок, как делали младшие братья и сестры еще совсем недавно, летом? И от этого, видит Люпус, ей хочется найти Фаолана и задать ему такую взбучку, чтобы его кости обратились в пыль.

Глава седьмая

Лапа Гром-Сердца

Фаолан отправился в путь почти сразу же, как вышел из гаддерхила. Адер довел его до края территории Каррег Гаэра и показал, где искать остальные стаи клана МакДунканов, заодно подробно объяснив, как правильно выполнять ритуалы раскаяния. Фаолан слушал его вполуха – мысли его были заняты другим. Из головы не шли слова МакДункана, эхом отдававшиеся в ушах.

«Ты знаешь, что такое гаддерглод?.. Это состязание, на котором выбирают глодателя – лучшего глодателя в Страже Кольца священных вулканов. Тебя могут выбрать. У тебя хорошие зубы, ты сильный. Правда, чувство меры напрочь отсутствует… Но гаддерглод вполне может дать тебе еще один шанс!»

Занимающий высокое положение волк, отсылающий глодателя с поручением, как правило, сопровождает свой приказ ощутимым тычком в морду, иногда даже сбивающим с ног. Однако удар, которым Фаолана удостоил Адер, оказался чем-то средним между шлепком и похлопыванием. И он почти не задел морду – у Адера не хватило духу посмотреть на глодателя. «Он видит во мне лунную гниль, а Дункан МакДункан разглядел нечто иное!»

– Ступай, – прорычал Адер. – Пусть твой позор будет для тебя уроком. Изваляйся в пыли своего унижения! О гаддерглоде можешь даже не мечтать. Пока ты идешь по Тропе Стыда, глодатели других стай будут готовиться к состязанию.

Он помолчал и добавил:

– И ты его пропустишь!

Фаолан повернулся и пошел прямо во тьму, зажав в пасти Кость Стыда.

* * *

У каждой ночи бывает такое время, когда мир кажется почти пустым. Луна отступает и освещает чужие земли, а созвездия скрываются за горизонтом, устремляясь к другим пределам. Звезды гаснут одна за другой – последние огоньки посреди тьмы, и ночь замирает перед первыми проблесками зари.

Не успел Фаолан отойти от Каррег Гаэра хотя бы на полмили, как тьму прорезали первые завывания Аластрины. Значит, вождь скончался. Серебристый волк замер; по спине его, от загривка до кончика хвоста, все еще опущенного между ногами, пробежали мурашки. Он опустился на колени и закрыл морду лапами. За все время, что Фаолан находился среди волков, это было его первое искреннее выражение почтения.

Вскоре в завывания скрилина вплелся еще один голос – это Катмор причитала по своему утраченному супругу. «Какое ужасное время для смерти», – подумал Фаолан. На небе нет ни единой звезды из небесной лестницы, ведущей к созвездию, которое волки называли Пещерой Душ. Сейчас оно сместилось далеко на запад и через несколько ночей почти полностью скроется на все три зимних месяца, которые предстояло пережить волкам из Далеко-Далеко. За эти несколько ночей Катмор и благодарила Люпуса. Если бы Дункан МакДункан скончался в зимние месяцы, то, чтобы подняться к Пещере Душ по звездной лестнице, его духу пришлось бы ждать до самой весны.

Скрилин между тем пропела призыв ко всем стаям из клана МакДунканов отправиться на запад, где ночь была еще молода и где еще можно было найти ступени к звездам. Три следующих ночи волки будут собираться там, чтобы пропеть морриах – плач по ушедшему вождю. Участие глодателей в этой церемонии не предусматривалось, а из этого следовало, что Фаолану придется ждать, прежде чем приступать к ритуалам раскаяния. Ждать с тяжелым сердцем, потому что он искренне восхищался Дунканом МакДунканом. В глубине души он ощущал ясную связь со старым вождем, которой не испытывал по отношению к другим созданиям, за исключением Гром-Сердца.

Гром-Сердце! Имя это эхом отозвалось в мыслях Фаолана. Он не был на том месте, где похоронил ее лапу, с тех пор как его приняли в клан МакДунканов. Теперь он больше всего на свете хотел дотронуться до лапы, которая ласкала его, когда он был совсем маленьким. Сейчас ему стало бы лучше, если бы он просто полежал у этой кости.

Фаолан резко свернул на юг и направился к реке, от бурного разлива которой его некогда спасла Гром-Сердце. Она поведала ему, что слово «фао» означает одновременно «река» и «волк». А «лан» означает «подарок». Когда она вытащила его из воды, то подумала, что волчонок – это подарок, который прислала ей река. Тогда она только что потеряла своего медвежонка, которого унес кугуар, и у нее до сих пор было молоко. Поэтому она стала кормилицей Фаолана и воспитала его. Когда Гром-Сердце погибла, Фаолан забрал самую большую кость своей приемной матери и вырезал на ней историю солнечного лета, которое они провели вместе. История рассказывала о том, как они ловили рыбу на порогах, как стояли посреди реки, выслеживая поднимавшегося вверх по течению лосося, и как лапами выбрасывали добычу на берег. Все это было запечатлено на кости. Убийство первого карибу, летняя берлога, зимняя берлога. Эту кость Фаолан спрятал на сланцевом склоне гор над Солеными Озерами, находившимися довольно далеко от мест обитания волчьих стай. Он не хотел, чтобы на нее смотрели другие волки, потому что это была его память, его собственная история. У волков на всё есть законы и правила поведения. Так вот это – его личный закон. «И, клянусь своими костями, это правильно!» – подумал Фаолан.

* * *

Он прибыл на нужное место, когда горизонт уже осветили первые алые отблески зари. Затем на голубое, без единого облачка небо поднялось солнце, постепенно меняя свой цвет с алого на ярко-желтый. Фаолан быстро нашел свой тайник. Когда когти наконец наткнулись на кость, он стал откидывать землю мордой, чтобы не повредить свое сокровище. Наконец Фаолан аккуратно поднял кость, сдув с нее пыль, и, внимательно осмотрев резные узоры, в которых была запечатлена история его жизни, перевел взгляд на Кость Стыда, сделанную Хипом. Ему захотелось швырнуть эту позорную бездарную поделку в самый глубокий омут или в огонь – пусть она исчезнет без следа! Но в следующее мгновение Фаолана охватило спокойствие, как будто призрачная лапа хлопнула его по шее под нижней челюстью, в самом чувствительном месте.

Он снова облизал медвежью кость, и на ее белом фоне отчетливо проявились рельефные узоры. Волку даже показалось, что он вышел из своей шкуры и сейчас стоит и наблюдает за собой маленьким, пытающимся ловить рыбу вместе с Гром-Сердцем или роющимся в грязи в поисках съедобных корней и луковиц. Мгновением позже он наткнулся на муравейник и жалобно заскулил. Мордочка его отчаянно зачесалась, Гром-Сердце подбежала к волчонку и принялась слизывать надоедливых созданий широким влажным языком. Сейчас бы Фаолан согласился даже на то, чтобы его постоянно кусали муравьи, лишь бы быть рядом с кормилицей гризли, ощущать прикосновение ее шершавого языка и слышать глухой ритм большого сердца.

О Гром-Сердце! Как я хочу увидеть тебя,

Ощутить грудью биение твоего сердца!

Ты всегда будешь рядом и всегда далеко,

Далеко, за пределами реки,

Далеко, среди звезд Урсуланы.

О Гром-Сердце! Я пойду искать тебя,

Когда в далекой ночи наступит мой час.

Мы встретимся на небесах,

На небесах медведей и волков.

Клянусь своими костями, я найду тебя,

Куда бы мне ни пришлось отправиться.

И я всегда буду твоим медвежонком, твоим волчонком,

О Гром-Сердце!

Песня-вой далеко разносилась по округе, а Фаолан вспоминал еще и о Дункане МакДункане, который сказал ему, что у него нет чувства меры, но есть шанс стать хорошим волком.

Позже той же ночью, далеко от тех мест, где одинокий волк оплакивал приемную мать, подруга вождя Катмор исполняла свою печальную песнь, которую разносил по окрестностям северный ветер. В эту вторую ночь морриаха она увидела светящуюся серую дымку на самой вершине звездной лестницы и в конце небесной тропы, ведущей к Пещере Душ.

– Лохин! Лохин! – звонко крикнула волчица. Она знала, что сейчас между этой дымкой – ее усопшим другом – и ею самой пролегла огромнейшая пропасть, глубже любого моря и шире любой долины. Но она будет искать эту дымку каждое утро, когда радужные капли росы поднимаются к перламутровой луне. Лохин – это душа умершего волка, который продолжает жить в памяти оставшихся на земле, имя которого всегда будет будоражить кровь живущих, пока не наступит их черед подняться по звездной лестнице к Пещере Душ.

Глава восьмая

Тропа Стыда

В клан МакДунканов входило пять стай. Фаолан уже совершил ритуал в Каррег Гаэре перед загоняющими Элпетом, Стелланом и Мхайри. Теперь ему нужно было посетить еще три стаи, прежде чем вернуться к своей: Речную стаю, стаю Голубой Скалы и стаю Огненной Травы. Стая Голубой Скалы обитала неподалеку от территории клана МакДаффов. Это целый день пути. А потом, если на следующее утро он встанет рано, то можно будет направиться на запад, к Речной стае. Фаолан хотел как можно быстрее разделаться с этим наказанием – в мыслях его все время всплывала злорадная ухмылка Хипа, наблюдающего, как соперник валяется в пыли, держа в пасти кость, выглоданную им.

Это зрелище никак не выходило у Фаолана из головы все время, пока он шел по Тропе Стыда. Но вот из синеватого тумана выросла фигура облезлого волка. Незнакомец издал какой-то странный звук, похожий не то на сдавленный лай, не то на удушливый свист, но, во всяком случае, не на вой. Фаолан сразу же догадался, что перед ним глодатель стаи Голубой Скалы. Он слышал об этом волке, родившемся с уродливым горлом, которое мешало ему говорить правильно. Отсюда и его прозвище – Свистун.

Только в одном-единственном случае глодатель должен был демонстрировать покорность другому глодателю – если он находился на Тропе Стыда. Фаолан тут же простерся ниц перед Свистуном, худым волком с бледно-серой шкурой.

– Я не ожидал, что так быстро дойду. Я не знал, что нахожусь настолько близко к территории достопочтенной стаи Голубой Скалы, – заговорил Фаолан.

– На самом деле не так уж близко, – возразил Свистун. – Я просто охотился на зайцев. Они часто приходят туда, где пасутся поедатели лишайника, и их гораздо легче поймать.

– Я слышал о поедателях лишайника, но никогда не видел. Говорят, мясо у них очень вкусное.

Фаолан знал, что на их головах красуются рога и что они похожи на карибу, но только меньше ростом и предпочитают есть лишайник, а не траву, которой питаются карибу. Судя по виду Свистуна, ему настоятельно требовалось откормиться, а то скоро кости начнут выпирать через шкуру.

– Можешь встать, – сказал Свистун.

– Точно? – Фаолан теперь старался всё делать правильно. Он должен стать самым лучшим глодателем, оставить кланы и примкнуть к Священной страже.

– Да уж вставай, пожалуйста, и пойдем. Тебя уже ждут.

Фаолан изумился. До сих пор никто из волков не говорил ему «пожалуйста». Он поудобнее прижал кость подбородком и пошел, но тут же остановился. Бедняга и в самом деле выглядит так, как будто он не ел несколько месяцев.

– В чем дело? – обернулся Свистун.

– Может, выследим какого-нибудь поедателя лишайника? Я никогда на них не охотился. Я вижу, тебе лишняя еда не помешает.

Свистун повел ушами.

– Ты же знаешь, стая Голубой Скалы довольно большая. Мне приходится ждать, пока насытятся двадцать пять волков.

– Двадцать пять! Тебе хоть кусочек-то достается?

– Нечасто, – вздохнул Свистун. – Обычно я ловлю зайцев. Но они тут маленькие и не особенно жирные.

– Так давай выследим поедателей лишайника. Время еще есть. Ты же сам сказал, что я пришел рано.

– Правда? То есть ты хочешь сказать, что у нас двоих получится загнать поедателя лишайника?

– Ну, если получится, то мяса будет побольше, чем от зайца. А у двоих шансы выше, чем у одного.

– Мне бы точно не помешало настоящее мясо. Мне кажется, взять след можно вон там. – Свистун кивком указал на русло высохшего ручья. – Они часто ходят этой дорогой.

– Тогда пойдем, – позвал Фаолан.

* * *

След они нашли почти сразу же.

– По-моему, один из них хромает, – сказал Свистун через несколько минут. – Он неровно ступает той ногой, что обращена на восток.

Фаолана это впечатлило. У Свистуна явно имелись способности к чтению следов.

Это было даже не стадо, а небольшая группка поедателей лишайника, не более четырех особей: две самки, детеныш и старый самец. У самца было повреждено подколенное сухожилие, и потому он хромал. Фаолан подумал, что его поймать легче всего. План прост: отбить самца от остальных и загнать его. Вместе со Свистуном они преследовали поедателя лишайника, время от времени делая вид, что утратили интерес к погоне, но при этом постепенно оттесняли его в сторону. Животное тогда успокаивалось и даже останавливалось, чтобы отдохнуть.

Фаолан уже выбирал момент для решительного завершающего охоту прыжка, как вдруг кусты на склоне холма зашевелились. Из них выскочил высокий здоровый самец и остановился в нескольких метрах от волков, упершись ногами в землю. Поедатели лишайника обычно не отличались особым ростом, но этот самец оказался действительно огромным. Он угрожающе покачивал рогами. Фаолан видел, как что-то похожее иногда делают карибу, и такое поведение означало злость и гнев перед боем за территорию или за самку. Но он даже не предполагал, что кому-то хватит смелости встать на пути у хищников.

– Ого, – простонал Свистун. – Лучше нам отсюда убираться.

Но Фаолан не послушался. Развернувшись, серебристый волк припал на передние лапы, выставил уши торчком и злобно зарычал на оленя, который уже гнул голову к земле, похоже, собираясь напасть.

«Что задумал этот волк?» – пронеслось в голове у Свистуна.

В следующее мгновение в воздухе перед ним промелькнула серебряная молния. Глодатель не сразу понял, что это был Фаолан. Послышался глухой шлепок и шумный выдох, сразу за ними последовал жалобный рев. Фаолан вскочил на спину оленю. Тот яростно скакал, но не мог сбросить с себя вцепившегося в его шкуру волка. Свистун решил не отставать от сражающихся.

Ни с чем более необычным он еще в своей жизни не сталкивался. Свистун своими глазами видел, как Фаолан перепрыгнул огненную стену, которая должна была, наоборот, стать для него ловушкой. Впрочем, слухи есть слухи, и среди волков эта история превратилась в рассказ о том, что Фаолан подпрыгнул чуть ли не до самого солнца. Но то, чем глодатель стал свидетелем сейчас, вовсе не было преувеличением. Серебристый волк действительно запрыгнул верхом на огромного поедателя лишайника, из ран которого хлестала кровь.

Фаолан еще глубже вонзил когти, перерезав какую-то крупную артерию. Мышцы на плече оленя были порваны уже практически в клочья, самец начал спотыкаться и наконец свалился на землю. Брюхо раненого животного дрожало, грудь ходила ходуном.

Свистун подошел поближе, и они с Фаоланом опустились на колени, положив голову рядом с головой умирающего оленя и заглядывая ему в глаза в поисках последней искры света. Ритуал смерти – лохинвирр – не имел установленных правил и не был запечатлен ни на одной кости. Это была потребность волков, потребность более сильная, чем голод, – желание рассказать умирающей жертве, что она не зря отдала свою жизнь.

Несколько мгновений Фаолан со Свистуном молчали, созерцая красоту этого грациозного и смелого животного. «Ты достойное существо, твоя жизнь прожита не зря, теперь ты поддержишь наши жизненные силы». Перед последним ударом сердца в глазах животного отразилась искорка понимания, как будто оно согласилось с тем, что хотели сказать ему волки. В следующее мгновение олень был мертв.

* * *

Тонкие рваные облака нависали над горизонтом, цепляясь за уходящий день, словно паутина. Фаолан со Свистуном ели мясо долго. Наконец, когда на востоке взошла луна, они с тяжелыми животами направились в сторону стаи Голубой Скалы.

Предполагалось, что Фаолан должен следовать за Свистуном, но почти сразу же они пошли бок о бок, словно товарищи. Молодому глодателю такое положение вещей казалось вполне естественным, но он обратил на это внимание только после того, как Свистун заговорил.

– Я был возле той ловушки, когда ты перепрыгнул через огненную стену, – слова его доносились словно со дна глубокого ущелья. – Я был среди тех волков, которые преследовали тебя. А теперь ты помог мне впервые за несколько недель как следует наесться.

Он немного помолчал и добавил:

– Спасибо.

Вновь наступила долгая тишина. Свистун оказался первым волком, признавшимся, что был частью бирргиса, преследовавшего Фаолана. Тогда они хотели убить его: им казалось, что у него пенная пасть, – и их очень удивило, что Фаолан не умер. Он перепрыгнул через стену огня, которая должна была погубить его, прыгнул к самому солнцу и тем самым нарушил Великую Цепь. Поступок Фаолана переходил все мыслимые границы законов и чести, и в разговорах о нем никто не упоминал – лишь глодатели изображали его на выгрызаемых костях. Читать такие кости вслух, вообще вспоминать об этом событии считалось неприличным.

Фаолан положил Кость Стыда на землю – с ней в пасти ему было трудно разговаривать.

– Лучше тебе об этом не говорить.

Свистун пожал плечами, а затем неожиданно усмехнулся и со странным бульканьем в горле произнес:

– А это разве разговор? С таким-то голосом?

Фаолан подумал: «Это хотя бы слова, пусть и не совсем членораздельные», – но предпочел сменить тему:

– Что ты знаешь о гаддерглоде?

– Очень мало. Они не проводились с тех пор, как я присоединился к стае Голубой Скалы.

Помолчав, Свистун добавил:

– Говорят, что во время состязания к глодателям относятся с уважением. Не бьют, не кусают, даже не толкают.

– А после него?

– Ну, наверное, стоит им выбрать кого-то одного, и всё возвращается к старому.

«Как обычно!» – с горечью проговорил про себя Фаолан. Ему обязательно надо стать избранным – а он даже к подготовке еще не приступил!

– Вы уже готовитесь?

– Да, к нам пришел гаддерлорд, то есть один из волков, которые проводят это состязание, и объяснил, какие кости мы должны будем выгрызать.

– И какие же?

– Да обычные. Очередные звенья Великой Цепи, ничего неожиданного. А потом еще понадобится личная кость.

– Что это такое?

– Кость с какой-нибудь историей. Мне кажется, это будет самое трудное. Когда все отправились на запад – на церемонию прощания с великим вождем МакДунканом, – нам разрешили немного попрактиковаться. Мы выгрызали кости для Дункана МакДункана, к нам подходили вожди и говорили, что́ получилось хорошо, а что́ плохо.

Фаолан огорчился – его кто-то уже опередил.

– И еще будет бирргис… наш собственный бирргис. Ты-то с ним справишься, я уверен, – мотнул головой Свистун.

– Надеюсь, что да, – пробормотал молодой глодатель, уставясь в землю.

– Я знаю, ты просто создан для охоты.

Но времени на разговоры больше не оставалось – они дошли.

Стая Голубой Скалы обитала под огромным скалистым выступом голубоватого цвета, который прорезала белая кварцевая жила со сверкающими кристалликами. Фаолан переместился, заняв требуемое законом положение – позади Свистуна, – и переложил Кость в пасть. Лучше членам стаи не знать, что два глодателя по дороге дружески болтали.

– Красиво, правда? – прошептал Свистун, кивком указывая на скалу.

Фаолан ничего не ответил, крепко сжимая в пасти Кость. Впрочем, скала ему понравилась. Это было необычное зрелище – как будто с неба упали звезды и застыли в камне.

К ним подошел красивый черный волк. Грубовато поприветствовав Свистуна, Фаолана он встретил ударом по уху. Молодой глодатель не обиделся – ему лишь немного странным показалось то, что некоторое время тому назад он запросто беседовал с членом стаи, а теперь снова стал объектом насмешек и оскорблений.

– Лачлана и Тамсен ждут там, – черный волк мотнул головой по направлению к нависшей над лагерем Голубой Скале.

Фаолан видел, как из теней вокруг нее выходят остальные члены стаи, ощущал на себе их пристальные взгляды. От любопытного внимания незнакомых волков ему было немного не по себе. До этого он просто был чудаком, прыгнувшим к солнцу, а теперь его считали предателем, сломавшим бирргис.

Свистун тоже внимательно следил за членами своей стаи. Он видел, что они удивлены размерами и силой молодого волка. Даже валяясь в пыли, Фаолан ничуть не походил на глодателя – шкура его сияла, да и потрепанным и изможденным он не выглядел. Происходящее казалось остальным волкам весьма странным.

– Никогда не видел такого глодателя, – произнес какой-то молодой самец не без зависти в голосе.

Свистун с любопытством подумал: «Интересно, что бы они сказали, если бы узнали, что всего лишь несколько часов назад Фаолан убил здоровенного оленя? Да уж, он совсем не похож на то, к чему они привыкли! Он не отсюда».

А Фаолан тем временем опустился на живот и униженно пополз к двум загоняющим волчицам, хотя полностью забыть о чувстве собственного достоинства ему так и не удалось. Прежде чем опустить глаза, он окинул загоняющих беглым взглядом и успел заметить, что перед ним стоят довольно сильные волчицы со шкурами почти одинакового кремового оттенка – наверное, сестры. Доползя до самых лап загоняющих, он остановился и выпустил из пасти Кость Стыда. Та волчица, что была чуть поменьше, быстро ее подобрала, успев больно укусить Фаолана за нос, а ее сестра кинула ему свежую кость – кусок оленьего рога. Обе волчицы отступили чуть назад, а к глодателю приблизился предводитель стаи, чтобы зачитать кость стыда.

Возвышаясь над Фаоланом, Дэйн принялся декламировать глубоким, звучным голосом:

– Записано смиренным глодателем Хипом из Речной стаи клана МакДунканов…

При упоминании имени Хипа Фаолан слегка поморщился.

«Пора бы уже привыкнуть, – подумал он. – Мне еще не раз придется выслушать все это с начала до конца».

– Утром после пятнадцатой ночи луны Карибу на Ожоге собрался бирргис, целью которого было преследовать лося…

Когда предводитель в пятый раз сказал слово «смиренный», Фаолан услышал тихий смешок среди собравшихся волков. Это его немного приободрило – но ненадолго.

– Он правда такой плохой, мама? – спросил один щенок.

– Очень, – резко отозвалась волчица.

Фаолан еще крепче прижал хвост между ног и зажмурился. Почему он такой дурак? В голове снова эхом отозвались слова МакДункана: «Правда, чувство меры напрочь отсутствует…»

«Я большой, но глупый, – думал Фаолан. – Почему я вообще вздумал становиться на задние лапы, словно гризли?» Теперь ему казалось, что даже Гром-Сердце пришла бы в ярость от его проступка и посчитала бы, что он неправильно воспользовался тем, чему кормилица его научила. Мысль об этом была непереносима. «Похоже, я единственный волк, который умудрился оскорбить не только своих сородичей, но еще и медведей». Еще никогда молодой глодатель не чувствовал себя настолько опозоренным.

Дэйн закончил читать. Последовавшая тишина показалась бы крайне тягостной, если бы один очень молодой щенок не спросил бы громко:

– Мама, а почему так часто повторялось слово «смиренный»? Это вообще что значит?

Волчица-мать отвесила сыну звонкую затрещину. Волчонок захныкал.

– Тише! – прорычал Дэйн. – Мы собрались здесь, чтобы быть свидетелями ритуала раскаяния, который должен выполнить глодатель в наказание за то, что помешал загоняющим.

Он повернулся к Фаолану:

– Приступай.

Серебристый волк как можно сильнее выгнул спину, поджал хвост между ногами и подполз к загоняющим. Потом он прижался животом к земле и изогнул шею. Наконец Фаолан перекатился на спину, подставляя брюхо, и в таком положении стал признаваться в своих прегрешениях:

– Я, Фаолан, глодатель стаи Восточной Осыпи, виновен в тех проступках, которые описал глодатель Хип на своей кости. Я клянусь своим костным мозгом, что это чистейшая истина, и готов искупить свою вину, выглодав эту кость, дарованную мне достопочтенными Лачланой и Тамсен, достойными загоняющими стаи Голубой Скалы.

Адер объяснил Фаолану, что он должен выглодать Кость Раскаяния с изображением Великой Цепи и в том самом месте, где был нарушен порядок, поставить свою отметку – спиральный узор на лапе.

Звенья Великой Цепи Фаолан выглядывал на костях с самого первого дня среди волков Далеко-Далеко. Поначалу глодателям поручали изображать самые простые элементы, но по мере совершенствования их мастерства Цепь становилась все более и более запутанной, с тысячами связей между звеньями. Поскольку Фаолан уже показал себя неплохим глодателем, ему приходилось создавать очень сложные изображения. Сейчас молодой глодатель думал: а вдруг волки этой стаи не знают, что он поднялся в своем мастерстве уже до четвертого ранга? Тогда удастся обойтись более простым глоданием – будет и быстрее, и легче.

В это самое мгновение он услышал первый звук воя – идеально чистую, совершенную ноту, прорезавшую тьму ночи. Обернувшись, Фаолан с удивлением увидел автора этого звука – Свистун сидел, задрав голову к звездам, и вой поднимался в ночную высь подобно прекрасному распускающемуся цветку. Вслед за глодателем завыли и другие волки стаи, заметившие на небе сероватую дымку души Дункана МакДункана. У них была последняя возможность обратиться к покойному вождю – ведь скоро наступит луна Первого Снега и созвездие Великого Волка пропадет до весны.

Фаолан отвернулся от кости. Старый вождь добрался до вершины звездной лестницы. Его всклокоченная борода снова была заплетена аккуратными косичками, и он, похоже, смотрел прямо на Фаолана.

«Я должен изобразить всю Цепь, какой я ее знаю», – подумал глодатель. Теперь у него даже и мыслей не было о легком варианте. Он внимательно осмотрел кусок рога, облизал его несколько раз, чтобы запомнить неровности поверхности, и начал наносить на нее знаки Великой Цепи.

– Посмотрите, какое он делает солнце, – прошептал один волк. – Почти чувствуешь его жар.

– Так похоже на настоящее, даже страшно, – отозвался другой.

Серебристый волк старался никого не слушать, но все равно до него донеслось, как третий член стаи пробормотал дрожащим голосом:

– Может, он из Сумеречного мира?

Фаолан хотел только одного – как можно лучше выглодать кость. Похоже, ему так и не удастся ничего сделать правильно, как ни старайся. Ну ладно, все равно назад пути нет. Рано утром он отправится в стаю Огненной Травы.

Глава девятая

Тень МакДункана

Все детали ритуала раскаяния Фаолан уже мог воспроизвести без малейшей запинки. Теперь он не морщился при упоминании имени Хипа и выслушивал его версию событий без всякого содрогания. Он выглодал три Кости Раскаяния – такие изящные, что многие волки считали, будто он и в самом деле выходец из Сумеречного мира, – но даже это его не беспокоило. Пусть думают что хотят, пусть говорят и пусть косятся на него с любопытством. Фаолан решил, что будет стараться выполнить свою работу как можно лучше.

Говорят, что настоящие мастера глодания – это учителя Священной стражи; их-то он и надеялся впечатлить. Если они настоящие художники, то не отнесутся к его произведениям с суеверным неодобрением.

Фаолан никак не мог забыть чудесной ноты, с которой Свистун начал свое пение в тот момент, когда Дункан МакДункан достиг вершины звездной лестницы. И почему ему кажется, что тень МакДункана до сих пор где-то рядом, хотя ее уже нигде не видно?

Как будто бы из-за звезд долетает запах следов старого вождя, и следы эти ведут прямо к нему, Фаолану.

Вот о чем размышлял молодой глодатель, поднимаясь по склону холма. Но, дойдя до вершины, он остановился как вкопанный, и все мысли словно выдуло у него из головы сильным ветром. Фаолан увидел впереди волчицу. Это же Лаэль!

У него пересохло горло. Так далеко от Каррег Гаэра обея клана МакДунканов могла оказаться только по одной причине – в Речной стае, в стае, где глодателем был Хип, родился малькад.

Ветер сейчас дул со стороны обеи, и Фаолана она учуять не могла. Серебристый волк аккуратно спрятался во впадину между камнями и выглянул из-за пожухлой травы. Единственный запах, который он чувствовал, был запахом новорожденного щенка, которого Лаэль несла, взяв зубами за шкирку. Наверное, это детеныш той беременной самки, которую он видел перед гаддерглуддером.

По всей видимости, бесплодие обеи каким-то образом лишало запаха ее саму. Фаолан почему-то подумал, что обеи лишены заодно еще и всех чувств. С таким же безразличием она могла нести кусок меха или пучок травы. И даже отсюда он видел ее странные глаза – зеленого цвета, как у всех волков из страны Далеко-Далеко, но совершенно лишенные искорки живого света, холодные, как самые дальние звезды. Он вспомнил о зимних созвездиях, которые волки называли «немыми», потому что они появлялись в Голодную луну, в период частых буранов, когда ночью царила почти сплошная тьма.

Отсюда в щенке не было заметно никакого уродства. Фаолан подумал, что единственный его недостаток заключался в том, что он родился слишком рано. Ранние щенки, родившиеся не в обычный срок, не были малькадами в полном смысле слова, но от них все равно стремились избавиться, потому что их было трудно выхаживать.

Лаэль взобралась по крутому склону на самую вершину холмистой гряды. Она шла ровно, не сбиваясь с размеренного шага. Маленький щенок беспомощно болтался, свисая из ее пасти, и только слабо пошевеливал задней лапкой. Взобравшись на вершину, Лаэль положила щенка на землю – прямо под воздушной тропой сов! Фаолан знал, что как раз здесь пролетают совы, направляясь к вулканам, – Гвиннет тоже летала этим путем собирать угольки. И здесь же проходила лосиная тропа.

«Как предусмотрительно!» – подумал Фаолан. Если детеныша не подберут совы, так убьют лоси. Он содрогнулся, представив, как огромные животные топчут копытами крошечное создание. Оставалось надеяться, что долго мучиться волчонок не будет. Только все равно молодому глодателю становилось как-то не по себе, стоило ему подумать, что детеныш станет лежать в одиночестве, всеми позабытый, холодный и голодный, и никто не придет на его жалобный скулеж.

Сам Фаолан очень смутно помнил то время, когда был таким же брошенным щенком. Он помнил только то, о чем ему рассказывала Гром-Сердце: что его бросили на берегу в луну Трескучего Льда и что кусок льда, на котором он лежал, откололся и поплыл по реке. Волчонок наверняка бы утонул, захлебнулся или умер от холода, не вцепись он в ногу медведицы. Теперь от того времени он помнил только тепло медведицы и вкус ее молока, но ни за что бы никому не пожелал повторения своей судьбы. Вместе с тем он прекрасно понимал, что это не особо высокая цена за сохранение чистоты крови. Таков закон. Таково одно из самых строго соблюдаемых правил.

Продолжая наблюдать за обеей, Фаолан обратил внимание, что она положила щенка не просто на землю, а на плоский камень, как будто бы специально поставленный здесь для этой цели. Идеальное тумфро! Даже не оглянувшись, обея отправилась назад той же дорогой, которой пришла.

Серебристого волка переполняли противоречивые чувства – тревога и любопытство. Удивляется ли щенок тому, что пропал молочный запах его матери? Что он сейчас ощущает? Холодно ли ему под пронизывающим ветром? Можно ли его спасти, как спасла медведица самого Фаолана? Но нет, это невозможно, ведь у него нет молока и, уж конечно, это было бы грубейшим нарушением законов волчьих кланов страны Далеко-Далеко.

Когда обея растворилась в надвигающейся дымке сумерек, Фаолан почувствовал, что больше не может сидеть на одном месте. Он вылез из углубления и стал подниматься на вершину гряды. Еще даже не дойдя до тумфро, он услышал слабые всхлипывания щенка. Дорога казалась ему бесконечной, с каждым шагом молодой волк ощущал, что нарушает самые священные правила поведения. Но в конце концов он же только посмотрит, и всё.

«Неправда, – признался он сам себе, когда жалобные всхлипывания стали слышны более четко. – Ты хочешь его утешить».

Все это время Фаолана не покидало чувство, что за ним следует тень МакДункана. Глодатель поднял глаза к вечернему небу. На нем не было ни созвездия Великого Волка, ни звездной лестницы, ни Пещеры Душ. Почему же он тогда чувствует эту тень?

Фаолан сделал последний шаг. Вот щенок, еще более крошечный, чем он ожидал. Да к тому же девочка, идеально сложенная, рыжая со слегка золотистым оттенком шкурки. Он никогда не видел настолько красивых волчат. Девочка оказалась такой крошечной, что от каждого удара сердца содрогалось все ее тело. Конечно, долго малышке не протянуть. Уже начинали падать первые редкие снежинки. Наверное, будет лучше, если девочку занесет снегом и она просто уснет навсегда. Говорят, что это очень спокойная смерть. Если снега будет много, то он скроет ее от глаз сов и хищных животных вроде рыси или кугуара. Да и лоси по глубокому снегу не ходят.

Фаолан не стал дотрагиваться до малышки. Вместо того он взобрался на камень и завыл песнь, обращаясь к Великому Люпусу. Это была молитва с просьбой послать снег.

Ночь над нами наступает,

Ветер лютый завывает.

Вот бы снег пошел скорей!

Сразу стало бы теплей.

Пусть покроет он, как шубкой,

Тельце крохотной малютки.

Ведь она совсем одна,

Только светит ей луна.

Появившись лишь на днях,

Умирает на камнях.

Некому ее согреть,

Накормить и пожалеть.

Где ж ты, главный волк небесный?

Прояви свой дар чудесный!

Протяни свою ей лапу,

Пусть признает в тебе папу.

Защити ее от сов,

От когтей и от клыков,

И от лис, и от лосей,

От непрошеных гостей.

Покажи домой ей путь,

Где мечтают отдохнуть

И щенки, и старики;

Где резвятся у реки

Братики ее и сестры

В хороводе шумном, пестром;

Где медведи и карибу

Сообща гоняют рыбу;

Где охота позабыта

И тропа для всех открыта.

Глава десятая

Сарк-из‑Топи

Сарк-из‑Топи разводила огонь в глиняном очаге у входа в пещеру, когда из кустов к самому ее входу, едва переставляя лапы, вышла изможденная волчица.

– Великий Люпус, – пробормотала Сарк. – Погоди немного, сейчас я тебе помогу.

Кивком она указала на пещеру, но ее капризный глаз, которые, как утверждали некоторые злые языки, цветом походил на протухший желток, смотрел при этом совсем в другую сторону. Незнакомая волчица испуганно содрогнулась.

«Ну что ж, – подумала Сарк. – По крайней мере, у нее достаточно сил, чтобы пугаться моего глупого глаза».

На негнущихся ногах волчица подошла ко входу в пещеру. Ей отчаянно хотелось отдохнуть, но было немного не по себе рядом с этой странной отшельницей, живущей за пределами обитания кланов, которая сама разводила огонь и которую многие называли ведьмой. Но на этом огне Сарк готовила свои зелья – зелья забвения. А ей очень нужно всё позабыть.

Когда глаза ее привыкли к полутьме, волчица подошла к куче шкур в углу и, трижды повернувшись вокруг себя, легла. Принюхавшись, она учуяла запах матери малькада, бывшей здесь до нее и спавшей на этой самой шкуре. Запах был старым, более года.

Волчица ужасно устала, но заснуть не могла. Глаза ее бегали по пещере. Странное это было логово. С оленьих рогов на стенах свисали кожаные мешки, а на выступах стояли глиняные горшки и чашки. Волчица слышала, что Сарк владеет магией превращения глины в твердые вещи, которыми можно пользоваться. В этом она походит на сов, но совы обычно применяли для этого металл, а не глину. То тут, то там на стенах висели шкуры со странными отметинами – как будто по ним поскребли обугленной палкой. Волчица не имела ни малейшего представления, зачем они нужны и что из себя представляют, хотя некоторые шкуры показались ей довольно красивыми. Были здесь и пучки перьев – не сов, а куропаток или рябчиков. Сарк собирала даже цветы, травы и мхи – сухие связки растений тоже висели рядом.

Тут в пещере появилась хозяйка. Она подошла к лежащему на боку глиняному кувшину и зубами вынула из него пробку. Небольшая струйка жидкости вытекла из кувшина прямо в подставленную под его горлышко чашку. Сарк добавила в жидкость несколько сухих листьев из висевших под потолком пучков. Затем из другой чашки она взяла сухой мох и посыпала им питье.

– Выпей, – сказала она, ставя чашку со смесью перед волчицей. – Это поможет тебе забыться.

Забывать о случившемся матери малькадов начинали сразу же после того, как их выгоняли из стаи. Какое-то время внутри них обитала темная пустота, оставленная пропавшим щенком. Потом эта пустота постепенно затягивалась, темнота становилась серой, светлела и превращалась в тень былой потери, позволяя им перейти в новый клан, стать членом новой стаи и найти нового супруга. Однако у некоторых это длилось дольше. Они задерживались на краю тьмы, словно не желая идти дальше, и пустота внутри них не уменьшалась.

Волчица с опаской посмотрела на чашку с напитком. Все это было так странно: чашка, вода из кувшина, плавающие в ней кусочки травы и мха…

– Давай же, дорогая, сделай глоток. Ты же вроде не одна из них – из тех, что сбежали?

Некоторые волчицы заранее ощущали, что у них родится малькад, и сбегали подальше от клана, надеясь скрыться от обеи.

– Нет, я никуда не сбегала. Она… Она была совершенна.

– Но ведь плод родился слишком рано. – Сарк предпочитала не называть детенышей щенками или уточнять, мальчик это был или девочка. – У тебя не было никаких шансов. Выпей это.

Она не стала говорить, что темнота может вернуться еще несколько раз, иначе убитая горем мать только сильнее бы стала сопротивляться неизбежному. Сарк знала, как несчастные волчицы противятся тому, что уже случилось, знала, как трудно им забывать. Но для нее самой уже слишком поздно что-то менять. Вся жизнь Сарк была посвящена запоминанию. Даже теперь, когда бедная мать погрузилась в дремоту, какой-то слабый запах пробудил в памяти Сарк смутные воспоминания.

Ах, ну да. В конце лета эта волчица ела сладкие травы, что растут на высокогорье. Когда-то давно именно в конце лета Сарк приняла решение никогда не возвращаться в клан. Тогда она впервые заметила следы, которые сочла следами своей матери. Ей был всего год от роду.

Но как же ей сейчас не хотелось прибегать к кувшину памяти! Как же не хочется бередить старые раны!

* * *

Кувшины памяти диктовали Сарк набор правил и законов, который был сродни изощренным правилам и законам Великой Цепи, кодексу клановых волков. Она не испытывала потребности, чтобы какой-нибудь высокопоставленный волк говорил ей, как кланяться или валяться в пыли. Она чувствовала, что эти ритуалы покорности и смирения слишком вычурны и смешны.

Для Сарк самым священным была память. Хоть она и осознавала всю важность ритуалов в жизни волков из страны Далеко-Далеко, эти правила часто казались ей такими же мертвыми, как и кости, на которых их запечатлевали. Память же была живой и подвижной, словно река, – только текла в ней не вода: в ней текли запахи, сталкиваясь между собой и образуя целые водовороты. Запахи – вот что являлось для Сарк воспоминаниями.

Волчица верила, что если бы не память, то кости, на которых записывался кодекс Великой Цепи, давно бы обратились в пыль. Большинство волчьих ритуалов не несли никакого практического смысла. Сарк же могла себе позволить только то, что имело значение: ощущения, цвета. Она полагала, что жизнь волков из Далеко-Далеко слишком сосредоточена на охоте и на общественных отношениях клана. Без воспоминаний волки относились бы ко всему с безразличием. Без памяти они бы только слепо подчинялись. И не было бы тогда никакого истинного сознания, и волки жили бы в бесцветном мире, со всех сторон окруженном стенами.

Сарк вглядывалась в темные уголки пещеры, где, словно часовые, стояли кувшины памяти. Потом перевела взгляд на мать малькада. Волчица уже крепко заснула и будет спать двое суток. Она проснется голодной, отправится на охоту и уже никогда сюда не вернется, даже не поглядит в сторону пещеры Сарк.

Глава одиннадцатая

«Она узнает меня!»

Снег, о котором Фаолан упоминал в своей песне, так и не выпал. Резкий, пронизывающий ветер принес моросящий дождь со слякотью, но эта липкая кашица ничего не скрывала. Если бы только пошел густой снег! Фаолан старался не думать о когтях и клыках, которые, возможно, именно в этот момент прикасаются к крохотному тельцу. Он заметил небольшое стадо карибу – олени не видели его, – но даже не попытался поохотиться. Он не испытывал голода, он испытывал только глубокую печаль и жалость к существу, которое лежало на вершине холма и умирало.

Петляющей тропинкой, проложенной по ровной низине, он шел к Топи, где жила та самая странная волчица, которую Фаолан никак не мог выбросить из головы. Сарк жила одна, и, хотя волки время от времени приходили к ней за углями и целебными зельями, они с большой опаской отзывались о ее «колдовских» способностях. Видели ли они в ее глазах лунную гниль? Молодой волк размышлял: раз она живет отдельно, то, возможно, обладает какой-то мудростью. В таком случае он должен попытаться узнать у нее хоть что-то, что помогло бы ему на гаддерглоде. И он спросит Сарк о малькаде. Ему отчаянно хотелось поговорить о несчастной малышке хоть с кем-нибудь.

У края Топи Фаолан сначала почуял, а потом и увидел слабые струйки дыма, поднимающиеся от невысокого холма посреди расчищенной поляны. Вокруг своей пещеры Сарк расставила необычные сосуды, в которых горел огонь. Они отличались от очага, где хранила огонь масковая сипуха Гвиннет, знакомая Фаолана. Больше всего эти сосуды походили на маленькие берлоги из глины.

Сарк словно ждала гостей. Фаолан двигался против ветра и удивился, что она почуяла его. Хотя она могла унюхать молодого волка еще давно, когда он спускался с каменистой гряды и ветер дул в другом направлении.

В первый момент Фаолану стало стыдно – он шел по тропе к пещере, все еще сжимая в зубах кость Хипа. Когда Сарк сделала шаг ему навстречу, глодатель положил кость, встал на колени, а потом и вовсе прижался животом к земле. Он не знал, как вести себя с ней. В последний раз Фаолан видел ее, когда прыгал через огненную стену. Тогда она еще вступила в пререкания со старейшинами, называя их идиотами и утверждая, что никакая у него не пенная пасть. Но что она думает о нем самом? Неужели он для нее всего лишь опозоренный глодатель, вышедший на Тропу Стыда?

– Только не надо этих вот ваших выкрутасов, – произнесла Сарк хриплым голосом, создававшим впечатление, что она постоянно слегка взрыкивает.

– Выкрутасов?

– Ну, всякого там почтения и смирения… В общем, ритуалов.

– Вообще-то это ритуал раскаяния. Я нарушил бирргнок, то есть законы бирргиса…

– Да знаю я. Не надо мне объяснять, что такое бирргнок. И тому, что ты сделал, я тоже не удивляюсь. Этого следовало ожидать, – отозвалась она с легким презрением. Впрочем, Фаолан вовсе не был уверен, что презрение Сарк относилось к нему. – Вставай уже, ради Люпуса. Мне не очень по душе все эти твои… ритуалы.

Она кивком указала на вход в пещеру, у входа в которую горел еще один огонь.

– Заходи, а я пока выну из печи горшки.

Внутри было жарко от костров и печей. Фаолан собрался было усесться на пол, как вдруг заметил в углу спящую на шкурах волчицу и принюхался. Мать малькада! Молодой волк задрожал, ноги одеревенели от напряжения, уши прижались к черепу, глаза сузились. Он никак не мог отвести от нее взгляд.

– Не волнуйся, она спит, – сказала Сарк, входя в пещеру.

– Я видел ее детеныша на холме.

– Я знаю.

– Откуда?

– Учуяла от тебя ее запах.

– Но я даже не прикасался к малышке, клянусь!

– И это я тоже знаю.

Сарк сжимала в зубах кожаный мешок, в который были сложены какие-то странные предметы. Очевидно, это и были горшки, о которых она говорила, но сейчас это Фаолана вовсе не интересовало. Он по-прежнему не сводил глаз со спящей волчицы.

– А моя мать приходила сюда, когда… Когда…

Фаолану показалось, что он стоит на краю пропасти и сейчас вот-вот рухнет вниз. Если его мать до сих пор жива, то это все меняет! Он обязательно ее найдет. Ради этого он готов бежать хоть до самого края мира.

– После того, как тебя забрала обея?

Фаолан кивнул.

– Нет.

Сарк была рада, что ей не пришлось лгать. Если бы мать Фаолана на самом деле приходила сюда, она бы солгала, но, к счастью, этого не потребовалось. Сарк с презрением относилась ко многим условностям волчьего общества, но искренне считала, что чем меньше малькад знает о своей матери, тем лучше. Однако от этого волка так просто не отделаешься.

– Зачем вообще так поступают?

– Ты и сам знаешь, Фаолан. Не будь дураком! Это один из немногих законов клана, которые действительно имеют какой-то смысл. Ради чистоты крови, конечно же.

Фаолан раздраженно качнул головой.

– Мне надоело об этом слушать! Для меня в этом нет никакого смысла, и дело не только в законах клана… – он запнулся, но собрался с силами и продолжил: – Сейчас я одинок больше, чем был, когда жил сам по себе.

Сарк, казалось, слушала его вполуха, занимаясь чем-то в полутемном уголке пещеры. Фаолан вгляделся в нее. Старая волчица тоже жила отдельно и, по всей видимости, была этим вполне довольна. Ему захотелось, чтобы она отнеслась к нему со всем вниманием, чтобы выслушала, поняла его боль, чтобы…

Она никогда не обнимет его так, как обнимала огромная и добрая Гром-Сердце, и Фаолан очень удивился, что эта мысль вообще пришла ему в голову. Для этого он слишком большой. Но когда-то и он был маленьким меховым комочком, которого так легко обнять и утешить. Когда-то и он был дорог кому-то, когда-то и о нем кто-то заботился. Он снова посмотрел на Сарк. Интересно, а с ней такое случалось когда-нибудь? Любил ли ее кто-нибудь?

Фаолан страдал: сейчас он живет бок о бок с себе подобными, но при этом чувствует себя совершенно чужим. Он связан с кланом, но не его член. Он живет в стае, но его все презирают. Молодой волк вспомнил, что еще до того, как МакДункан рассказал ему о гаддерглоде, он собирался уйти в Га’Хуул. Начать всё сначала…

– Я жутко устал от них и от их глупых правил, – вздохнул он.

– Ну тогда отдохни, – ответила Сарк, расставляя горшки в углублении. Фаолан наклонил голову, наблюдая за старой волчицей. Эти сосуды выглядели очень странно, но чем-то притягивали взгляд. Некоторые были украшены маленькими камешками или линиями, складывавшимися в узор. Они отвлекали, не давали сосредоточиться, и волк помотал головой, возвращаясь к реальности.

– Ты знала мою мать? Моего отца?

Сарк обернулась. Ее непослушный глаз принялся бешено вращаться, а шерсть на загривке, и без того изрядно спутанная, встала дыбом. Она заговорила – медленно, словно обращаясь к очень глупому щенку:

– Ты что, не понял? Я живу вне стаи и вне клана. У меня нет друзей, нет знакомых. Я не знаю других волков.

– Но они же к тебе приходят. Как в тот раз, когда охотились на меня.

– Да, приходят, и в тот раз это было ошибкой. Следовало бы потребовать с них больше доказательств, что у тебя пенная пасть.

– И она тоже пришла к тебе. – Фаолан кивком указал на волчицу-мать.

– Это другой случай. Они приходят, потому что им нужна помощь. Они не приходят сюда глодать кости или выть на луну. Твоя мать не приходила. Я ее не знала.

Фаолан снова тяжело вздохнул, опустил голову на землю и прикрыл морду лапами.

– Прекрати вздыхать. Не люблю нытиков.

Волк шмыгнул носом.

– Я просто хочу знать, вот и всё. У меня еще была кормилица. Вторая мать.

– Знаю. Медведица-гризли.

– Откуда знаешь?

– Я учуяла ее запах, когда бирргис выслеживал тебя. Остальные, правда, тоже учуяли. Только они думали, что тебя укусила медведица с пенной пастью.

– А ты так не думала?

– Не была уверена. Как я уже сказала, доказательств было слишком мало. Но я учуяла запах молока – старый запах.

Фаолан подумал, что у этой странной волчицы, должно быть, невероятно острое чутье.

– Но если ты учуяла запах молока моей второй кормилицы, то как ты могла подумать о том, что она меня укусила? Я для Гром-Сердца был как ее собственный медвежонок. Даже если бы она заболела пенной пастью и впала в безумие, она ни за что не стала бы меня кусать.

Сарк склонила голову, и на мгновение ее блуждающий глаз застыл. Она смотрела не на Фаолана, а на землю.

– Ты не знаешь, на что способны кормилицы.

– О чем ты?

Сарк долго молчала, а потом медленно перевела взгляд на заднюю стену пещеры, где царила тьма и где стояли кувшины с ее первыми воспоминаниями. Она не заметила, что Фаолан продолжает за ней следить.

– Что там такое?

Волчица развернулась: теперь ее блуждающий глаз смотрел на кувшины, а нормальный – на Фаолана.

– Кувшины памяти.

– Кувшины памяти? У тебя есть воспоминания о гаддерглоде?

– Нет. А зачем тебе?

– Когда наступит луна Поющей Травы, волки собираются устроить гаддерглод.

– Если она наступит, – устало покачала головой Сарк.

– Почему ты так говоришь?

– Погода в эти дни стала совсем безумной, кэг-мэг. Что-то не то с временами года, но я еще не поняла, что именно. – Она вздохнула и продолжила: – Так, значит, они собрались провести гаддерглод? Ну что ж, давненько его не было.

– Да, и это мой шанс. – Фаолан вдруг подумал, что пока необязательно упоминать Дункана МакДункана.

– Шанс на что?

– Выбраться отсюда. Стать волком Священной Стражи. Я подумал, может, ты что-то знаешь о гаддерглоде, помнишь о нем, дашь мне какой-нибудь совет?

– Тогда тебе, малыш, стоит придумать причину получше.

– Что ты хочешь сказать?

– Что хотела, то и сказала. Желание выбраться отсюда – глупая причина. И куда ты пойдешь? Ради этого я не буду перебирать кувшины. Все дело вот здесь, в этом черепке. – Сарк подняла лапу и похлопала себя по голове. – И вообще, ты слишком долго тут задержался. Тебе нужно уйти, пока она не проснулась. Ей будет больно, если она учует от тебя запах своего щенка.

– Ну ладно, – сказал Фаолан и встал. Он снова вспомнил о своей настоящей матери. Найти Гром-Сердце уже невозможно – ведь он встретится с ней только после того, как умрет и выяснит, где находится то место, которое медведи называют Урсуланой, а волки – Пещерой Душ. Но его настоящие мать и отец еще вполне могут быть живы. Они его узнают.

Сарк словно прочитала его мысли. Она тихо зарычала:

– Не делай этого, Фаолан. Не ищи свою мать. Во-первых, она тебя не узнает. А во-вторых, что ты ей скажешь?

Она узнает меня. Узнает, – сказал он уверенно. – В глубине души она помнит мой запах. И еще она узнает вот это.

Он поднял переднюю лапу и резко опустил ее на земляной пол пещеры. В пыли остался отпечаток – спиральная изогнутая звезда.

Глава двенадцатая

Мерзость!

Ветер мешал ей. Казалось, что он постоянно меняет направление, как это часто случается в луну Первого Снега. Гвиннет, сова-кузнец и дочь покойного Гвиндора, всю ночь боролась с ветром, направляясь на север, к Кольцу Священных Вулканов.

Данмор, Морган, Хратгар, Киль и Быстробуйный обычно просыпались как раз в это время года, и сова хотела подобрать бонки – так кузнецы издавна называли самые горячие угольки с зеленовато-голубым сиянием в центре.

Гвиннет рассчитывала оказаться у вулканов к началу Снежной луны, раньше других сов из королевств Га’Хуула. Но чтобы не бороться с капризным встречным ветром, пришлось выбрать более длинный обходной путь.

Словно ниоткуда появившийся восходящий поток теплого воздуха дал ей столь необходимую сейчас передышку. Теперь Гвиннет просто парила, а воздушное течение несло ее в нужном направлении. Крылья совы наслаждались долгожданным покоем, но полностью отдаться ветру ей мешал какой-то едва слышный тонкий звук, доносящийся снизу, – чье-то жалобное хныканье. Гвиннет вертела головой из стороны в сторону, стараясь определить направление.

Масковые сипухи, как и все остальные совы, обладают прекрасным слухом. Ушные щели у них расположены одна выше другой, что помогает очень точно определять положение источника звука. Кроме того, с помощью особых мышц на краях лицевого диска сипухи могут регулировать ширину своих ушных щелей и улавливать малейший шорох на большом расстоянии.

Хныканье превратилось в предсмертный крик, а за ним последовал ужасный звук раздираемой плоти. «Великий Глаукс! Убивают щенка! И кто? Неужели… волк?!» Гвиннет знала, что согласно кодексу поведения убийство малькада считалось одним из самых тягчайших преступлений. А в том, что это был волк, сомнений не оставалось – слишком хорошо ей известен звук скрежещущих клыков. Эти хищники всегда сначала раздирали добычу длинными передними резцами, а потом слышалось клацанье задних, коренных зубов, которыми они пережевывали мясо. Тучи застилали обзор, и Гвиннет ничего внизу не видела, но прекрасно представляла происходящее по чавканью и тяжелому дыханию волка-убийцы.

Гвиннет камнем ринулась вниз – среди сов такое движение называлось «нырок смерти». Если она спасет детеныша и отгонит нападающего, его можно будет назвать «нырок жизни» или «нырок спасателя». Если… если…

Слишком поздно. Гвиннет не успела еще прорвать облака, а волк уже направился прочь от вершины холма. Когда она приземлилась на край плоского камня, щенок был мертв. Гвиннет посмотрела на его труп с ужасом и отвращением. Такая маленькая девочка и совсем не малькад! «Просто слишком рано родилась», – прошептала про себя сова. Тельце щенка было разорвано. «Но почему он просто не удушил ее?» Какая необычайно жестокая смерть! Волк буквально прогрыз мясо до хрупких костей.

Неожиданно к горлу Гвиннет подступила тошнота и она срыгнула. Многие совы встречают на своем пути таких вот щенят, оставленных обеями, и съедают их. Сама Гвиннет, поселившись в стране Далеко-Далеко, поклялась себе этого не делать, но никакая сова не поступила бы со щенком так жестоко, каким бы уродливым он ни был. Обычно хватало удара клювом по не успевшему еще затвердеть черепу. Этот же малькад умирал долго и мучительно, в невообразимой агонии.

«Лишь бы она побыстрее нашла путь к Пещере Душ», – подумала Гвиннет. Она знала, что созвездие Великого Волка сейчас скрыто и появится на небе только через две луны. Но звездный волк определенно должен обратить внимание на эту малышку; он не позволит ей бродить бесцельно между небом и землей.

Первой непроизвольной мыслью было схватить кости щенка и полететь самой в Пещеру Душ. Конечно же, ей не удалось бы туда долететь, даже если бы она виднелась прямо над головой. Еще ни одно животное не достигало Пещеры Душ таким образом. Умом сова понимала, что земные мучения малькада закончились с последним вздохом и что душа отлетела от тела, как летом опадает подшерсток. Но стоило ей посмотреть на растерзанное тельце, как она снова почувствовала тошноту и крайнее отвращение. Желудок перевернуло, захотелось снова отрыгнуть, хотя внутри уже ничего не оставалось. Сове показалось, что даже ее кости стали воздушно-пустыми.

Гвиннет сказала себе, что нельзя поддаваться жалости. Она все равно уже ничего не сможет поделать. Нужно было продолжать путь к Священным Вулканам, пока не начались первые извержения. Кем она будет, если опоздает? Совой без единого бонка в пустом ведре?

Она расправила было крылья, чтобы взлететь, но тут же сложила их. Высоким, пронзительным голосом сипухи Гвиннет затянула совиное причитание о неоперившемся птенце.

Птенчик выпал из гнезда,

Улетел он навсегда,

Оседлал он бурный ветер,

Он увидит всё на свете,

Все пути пред ним открыты

Боль и горе позабыты.

Прилетит он, дорогой,

Прямо к Глауксу домой.

Глава тринадцатая

Долина, полная теней

К тому времени, когда Фаолан прошел тропой Стыда и вернулся в стаю Восточной Осыпи, на небе уже поднялась луна Замерзших Звезд.

Наконец-то выпал снег. Склоны Восточной Осыпи, идущие от Кривого Хребта, казались застывшими белыми волнами. Сам горный кряж был покрыт льдом и прореза́л безоблачно-синее небо, словно хрустальный нож. Наступила самая холодная из зимних лун, и от этого у всех портилось настроение. То и дело между волками вспыхивали ссоры, а крайними, как и следовало ожидать, часто оказывались глодатели. У Фаолана уже не осталось на шкуре ни единого живого места. Когда волкам удавалось кого-нибудь поймать, то добыча была настолько тощей, что глодателю совсем ничего не доставалось. В один морозный день им посчастливилось загнать марала. Насытившись, члены стаи кинули Фаолану рубец – переднюю часть оленьего желудка, набитую жвачкой из непереваренной травы и лишайника.

Волки с презрением относятся к рубцу и считают привкус волокнистой травы отвратительным, но Фаолан к такой пище привык. Еще маленьким щенком он по указанию Гром-Сердца выискивал луковицы растений и другие съедобные вещи в скудной, только что оттаявшей весенней почве. Гром-Сердце первой пережевывала луковицы и стебли, иногда проглатывая их, если они были особенно жесткими, а затем отрыгивала и давала Фаолану, как это делают родители-волки с мясом. Потом Фаолан научился разжевывать грубую пищу сам. Сейчас он работал челюстями до тех пор, пока растительная жвачка не превращалась в мягкую однородную массу, а затем проглатывал ее. Вкус ее почти ничем не отличался от тех стеблей, что давала ему Гром-Сердце.

Остальные же волки даже представить себе не могли, что можно есть растения. Это же не мясо. Когда глодателям бросали рубец, они обычно съедали только оболочку, но Фаолан уминал всё без остатка. И по этой причине шкура его сохраняла лоск, а сам он не так уж сильно исхудал, что только добавляло подозрительности к нему со стороны других волков.

С тех пор как Фаолан вернулся в стаю, ему постоянно снились сны о настоящей матери. Интересно, были ли у нее еще щенки помимо него, и если да, то нормальные ли они и выжили ли? Где они сейчас? Если им позволили остаться в стае, то их могла принять на воспитание другая волчица, поскольку таково было правило. Похожи ли они на него, за исключением кривой лапы?

Эти и другие подобные вопросы преследовали Фаолана, пока он исполнял обычные обязанности глодателя. Он уже свыкся с тем, что все его оскорбляют, и привычно принимал позы покорности, как будто то, что он выгрызал на чужих костях, намертво вросло в его собственные. Среди прочих вопросов его часто мучил вопрос о том, куда делись его родители. Чем больше Фаолан думал об этом, тем сильнее запутывался. Ему казалось, что он вступает в долину, полную теней.

Вечером в последнюю четверть Второй Голодной луны волчицу из клана МакДонегалов тоже мучили мысли и воспоминания о запахе, который она почти год назад учуяла у черепа медведицы-гризли. Стоило ей тогда вдохнуть тот слабый аромат, как забвение кончилось. В мыслях забурлили волны памяти, столь тщательно воздвигаемые стены рухнули, а невидимые, казавшиеся зарубцевавшимися раны вскрылись. «Мой серебристый волчонок». За все время, что у нее рождались дети, Мораг никогда не приносила волчонка с серебристой шкуркой. В тот день щенков появилось трое: две рыжевато-бурые девочки и серебристый мальчик со слегка кривой лапкой. Пока не пришла обея, мать ласкала его, вылизывала, зарывала нос в его мех. Очень красивый мех – как будто на волоски упали звезды с неба. Она бы назвала его в честь созвездия – например, Скаарсгард, Прыгающий волк, который подхватывает волчат, падающих со звездного пути по дороге к Пещере Душ.

Говорят, что внутри матерей малькадов образуется черная пустота, которая постепенно затягивается, превращаясь в серую тень. Но теперь эта серая тень вновь разрасталась, чернела, захватывала не только чрево, но и голову.

В период забвения она продолжала жить, как от нее и ожидали: вступила в новый клан, клан МакДонегалов, нашла нового супруга и родила троих здоровых щенков с рыжей шкурой. Она даже стала довольно хорошей загоняющей. Но теперь, когда вернулась память, Мораг уже не так быстро бегала на по-прежнему сильных ногах, а взор ей застилала сгустившаяся тьма.

В последнем бирргисе передовой волк дал сигнал к атаке, и Мораг побежала вперед, на свое обычное место. Впереди, словно грозовое облако, темнело стадо мускусных быков. Вместе с другой загоняющей она должна была начать разворачивать стадо на запад, к заходящему солнцу. Но ей казалось, что солнце уже слепит ее глаза. Грозовое облако оставалось размытым, даже когда они приблизились к стаду вплотную. Мораг показалось, что ее окружила мутная дымка. Как она увидит быка, которого нужно отогнать от стада? Это всегда получалось у нее лучше всего, она всегда бежала на пределе скорости и при этом просматривала стадо, выискивая старых или больных животных. А ведь мускусные быки бегают медленнее карибу или маралов. И тут она неожиданно споткнулась и упала. Над ней пронеслись волки стаи.

«Великий Люпус! Я упала!»

Мораг поняла, что больше загоняющей ей не бывать.

Глава четырнадцатая

Марал Желтых Источников

Мхайри стремительно огибала западный фланг большого стада маралов. Это был шанс завоевать доверие, и, хвала Люпусу, глодатель, по всей видимости, усвоил преподанный урок. Он трусил далеко позади, и ей даже не нужно было оборачиваться, чтобы удостовериться в этом. Когда в последнюю Голодную луну неподалеку от Голубой Скалы выследили стадо, ее вновь отправили на охоту со стаями Восточной Осыпи и Голубой Скалы. На этот раз ее сопровождали Аластрина и Стеллан из Каррег Гаэра. За Мхайри внимательно наблюдали. Она должна выполнить свою задачу без малейшей осечки, и, если этот проклятый глодатель снова посмеет нарушить строй, она с большим наслаждением лично вонзится зубами в самую нежную точку его морды.

Сейчас они преследовали стадо по территории, которая называлась Желтые Источники. Подали сигнал к окружающему маневру. Следовало слегка обогнуть животных, а затем разделить их. Это было рискованно, но с таким большим стадом ничего другого не оставалось. Иначе они не смогли бы отследить слабых животных, державшихся в самом центре. Фаолан видел, как Стеллан, бежавшая рядом с Мхайри, подала загоняющей знак. Вскоре Мхайри заметила кайлих – слабую самку. Теперь обязанность Фаолана заключалась в том, чтобы подбежать поближе, найти мочу или кал этого животного и определить, что оно здоровое.

«Какое жалкое поручение», – думал он, наблюдая за тем, как Мхайри несется вперед, а потом неожиданно замедляет бег, как будто потеряла интерес. Сейчас марал тоже немного сбавит скорость, но Мхайри вернется к нему вместе со Стелланом и Аластриной.

Такую же тактику использовал Фаолан, когда примерно год назад загонял карибу. Только тогда не было никаких капитанов, передающих сигналы, никаких загоняющих с фланга, помогающих окружить животное. Он всё сделал сам.

Теперь же охота подходила к концу. Волки уже окружили кайлих, которая совсем замедлила ход и непонимающим взглядом смотрела по сторонам; из бедра ее текла кровь. Такой раны достаточно, чтобы остановить, но не убить. Чтобы завершить охоту, нужно добраться до шеи животного, до жизненно важной артерии. Загоняющие отбежали назад. Их работа закончена. Несколько самых крупных самцов окружили кайлих и начали по очереди нападать на нее, но она встала на дыбы и ударила копытом одного из нападающих.

– Вот зараза! – вырвалось у Хипа.

– Великолепно! – просипел Свистун.

Свистун выразил то же, что промелькнуло в голове у Фаолана. Как у этой старой самки нашлись силы напасть на одного из матерых волков?

– Великолепно. У кайлих чудесный дух, – добавил Свистун.

– Да вытечет побыстрее из ее тела кровь, чтобы наши великолепные капитаны и лейтенанты не перетрудились сверх меры, – громко произнес Хип.

Свистун окинул Хипа сердитым взглядом.

– Засунь морду в испражнения быка и заткнись!

Фаолан было усмехнулся, но замолк от удивления, когда Хип упал на колени перед Свистуном.

– О дражайший Свистун, смиренно прошу у тебя прощения! – Мордой Хип прижимался к земле, его ноздри отчаянно трепетали. – Я бы никогда не посмел поставить себя выше этого величественного и достойного зверя, который умирает, чтобы жили наши вышестоящие. Если я нечаянно нанес тебе оскорбление, то смирно прошу твоего прощения. Ибо только благодаря тучному мясу этого благородного оленя будут процветать наши предводители, наши великие и героические вожди и наши стаи.

Но Свистун уже отошел, чтобы посмотреть поближе, как будет умирать марал. Фаолана же слова Хипа настолько изумили, что он застыл на месте. Он не хотел никого оскорбить? И все же каким-то странным образом оскорбил. Это походило на лохинвирр, только извращенный. При лохинвирре вслух слов не говорили. Благодарность следовало приносить просто, тихо и прочувствованно, чтобы не уменьшить ценность жертвы.

Фаолан осторожно подошел к волкам, окружившим марала. Все они молчали, хранили спокойную и уважительную тишину. Капитан встал на колени в позе полной покорности и заглянул в глаза умирающему животному, ведь только там в это мгновение можно было прочесть истину. Когда лохинвирр завершился, капитан встал и, не говоря ни слова, разорвал живот оленя, начав тем самым церемонию дележа добычи.

Фаолан стоял в тени редких берез и наблюдал за процессом. Первыми ели предводители стай, затем капитаны бирргиса, включая загоняющих. Среди них первой мяса отведала Мхайри, сыгравшая важную роль в охоте. Когда она вышла в круг и получила щедрый кусок вкусной печени, послышались приветственные крики и вой. Как это принято среди загоняющих, они подбежали к своей молодой подруге и принялись втирать густую кровь печени в шерсть на голове и морде. При этом они буквально наскакивали на нее, ей даже пришлось лечь на землю.

Наконец поднявшись, она огляделась. Казалось, что ее рыжевато-бурую морду скрывает алая маска, сквозь которую сияют зеленые глаза. Кто-то прокричал: «Красный олень для красной волчицы!», и снова поднялся галдеж. Веселье предстояло долгое, ведь кайлих оказалась жирнее, чем предполагалось. Воздух наполнили запахи крови, выпотрошенных внутренностей и обглоданных костей. Посреди суматохи Мхайри неожиданно подошла к Фаолану, по-прежнему стоявшему в тени берез.

– Вот тебе, – сказала она и опустила перед ним бедренную кость. – Сегодня ты хорошо поработал. Ты окажешь мне честь, если выглодаешь историю моей первой добычи. Ты можешь назвать ее… – она почти застенчиво опустила глаза. – Можешь назвать ее «Мхайри загоняет рыжего марала в Желтых Источниках».

– Хорошо, я сделаю это.

И в самом деле, единственная привилегия глодателей состояла в том, что они могли давать название своей кости. Хип назвал Кость Стыда с историей Фаолана «Грехи и унижение глодателя Фаолана», а потом еще и добавил: «Ужасающее нарушение законов бирргиса».

– Хорошо. Я просто хотела убедиться, что ты понимаешь… Ты позволил мне сделать, что я хотела. Я знаю, что ты бегаешь быстро, очень быстро, – тут она сделала паузу. – Для самца. Так что спасибо.

Мхайри повернулась и отошла.

– «Так что спасибо»? Я бегаю очень быстро «для самца»? Урскадамус! – пробормотал Фаолан. Он так и не смог выдавить надлежащий ответ: «И тебе спасибо, благородная Мхайри».

Глава пятнадцатая

Маленькая косточка

Заходящая луна на западе побагровела, словно ее окунули в кровь кайлих, и медленно опустилась за горизонт. Проявились звезды, и лапа Великого Волка снова показалась на небосводе, что всегда служило поводом для праздника среди волчьих кланов Далеко-Далеко. Гаддерглод был намечен на вторую из весенних лун, луну Поющей Травы. Фаолан решил пока что посетить найденное тумфро – ему почему-то захотелось отыскать кости маленького щенка.

Он подумал, что было бы неплохо соорудить друмлин в честь той малышки. Когда наберется достаточно костей, Фаолан сложит их в костяной холм, с которого девочка сможет запрыгнуть на первую ступеньку звездной лестницы и побежать к Пещере Душ.

Фаолан дошел до каменистой вершины, на которой располагался плоский камень, но никаких костей там не было. Оглянувшись по сторонам, он подумал, что кости, должно быть, скатились вниз по склону. Когда он уходил отсюда в конце осени, снег, несмотря на его песню-просьбу, так и не выпал, но шел сильный дождь.

Фаолан попытался определить направление. Эта зима на памяти волков выдалась самой холодной, и густые снегопады случались редко, да и сейчас с неба моросило. Он решил поискать кости по маленьким ручейкам и следам, оставленным стекающей водой.

Поиски затянулись до конца ночи, пока небо не начало светлеть. Едва горизонт обагрили первые алые проблески рассвета, он заметил нечто, торчащее из земли. Осторожно раскопав грунт когтями, а затем зубами, он вытянул заинтересовавшую его вещь. Что это? Неужели крохотное ребро? Фаолан присмотрелся внимательнее, и у него кровь застыла в жилах, а шерсть на загривке встала дыбом. Внутри него все забурлило, заклокотало. Гнев и ярость вырвались наружу глухим рыком.

Какой бы хищник ни покончил с крохотным щенком, сделал он это самым жестоким образом. Вся кость была густо испещрена отметинами от зубов. Невозможно даже представить себе, кто на это способен. Впрочем, это уже не имеет значения. У Фаолана есть кость, он спрячет ее понадежнее, а затем вернется и найдет остальные.

Единственное, что пришло ему в голову, – это оставить косточку рядом с лапой Гром-Сердца. Фаолану становилось немного спокойнее от мысли, что это ребрышко будет лежать рядом с лапой большой и доброй медведицы. Понятно, что для щенка страдания давно остались позади, но все равно больно думать о том, какой ужасный его ждал конец. Сейчас, когда Великий Волк вернулся на небо, малышка сможет наконец-то добраться до Пещеры Душ. Фаолан поклялся, что еще придет к этому склону и найдет ее кости. Почему-то ему не хотелось думать о маленьком создании как просто о щенке; ему нравилось вспоминать о нем как о красивой девочке.

Следующим вечером, когда Фаолан вернулся к этой гряде, ему показалось, что поблизости находится еще какое-то животное. Он втянул воздух, чтобы проверить ветер, но никакого запаха не учуял. Возможно, недавно рядом проходили другие волки, ведь сейчас он находился неподалеку от территории стаи Огненной Травы. Наверное, они выслеживали вторую половину стада красного марала.

Вечер выдался безлунным и темным. Ничто не отбрасывало теней, и все же Фаолан ощущал вокруг себя какие-то смутные силуэты. Он даже отругал себя за то, что так возбужден. «Я становлюсь суеверным, прямо как клановые волки», – подумал он и приступил к поискам.

Он нашел еще несколько косточек; все они были с глубокими царапинами. Одна из них, несмотря на повреждения, казалась особенно красивой и словно напрашивалась на то, чтобы на ней изобразили историю несчастной малышки. Фаолан немедленно принялся за дело. Он уже довольно давно ничего не выгладывал и потому испытывал некоторую неловкость.

«Нет, я пока не могу, – подумал он. – История малышки еще не закончена». Ему вдруг показалось, что неправильно грызть кость сейчас, пока все его мысли заняты только ужасной смертью волчонка. Эти ужасы вплетались в поэму, которую он пытался запечатлеть на кости, и ему пришлось остановиться.

Потом Фаолан нашел еще несколько косточек. Их уже было довольно много – за один раз все не взять. Он захватит первую часть, отнесет ее к лапе Гром-Сердца, а когда вернется, то, возможно, настроение у него уже поменяется, и он сможет закончить рисунок.

Но, вернувшись, Фаолан не нашел кость, которую начал глодать. Им овладело какое-то нехорошее чувство. Неужели его все-таки кто-то видел? И почему тогда этот кто-то забрал именно эту кость, а не любую другую? Тем не менее Фаолан даже немного радовался, что не завершил глодание. Пусть малышка уже и закончила свое земное существование, Фаолану казалось, что в ее истории точка еще не поставлена.

На его отсутствие в клане внимания не обратили. Волки до сих пор отмечали успешное окончание охоты, хотя суматохи поубавилось, да и запах крови стал глуше. Вокруг валялись кости, которые должны были обработать три глодателя. Фаолан принялся за бедренную кость, которую ему дала Мхайри.

Луна Замерзшей Звезды исчезла, и ее место занял тоненький серпик луны Трескучего Льда. Приветствуя ее появление и празднуя уход зимних голодных месяцев, вместе с Грир, скрилином Речной стаи, завыла Аластрина. А потом, посреди ночи, пошел проливной дождь, небо озарилось всполохами молний, похожими на тысячи ярких костей.

Два скрилина начали сейлидх-фир – небесный танец огня. На этот раз они воспевали историю Скаарсгарда, того самого Прыгающего волка, который помогает малышам взобраться на звездную лестницу. Фаолану это показалось добрым предзнаменованием – вероятно, та малышка действительно находится на пути к Пещере Душ. Он надеялся, что она благополучно доберется до места, где сможет спокойно отоспаться, а потом пуститься в игры с друзьями.

Но тут скрилины перешли к истории упрямого маленького волчонка, который постоянно спрыгивал с лестницы. Это была любимая история многих волков, в форме вопросов и ответов повествующая не о малькаде, а о простом умершем волчонке. Аластрина пела за Скаарсгарда, а Грир – за волчонка.

– Куда ты убегаешь, малыш, малыш? – пела Аластрина.

– Я спешу отведать мясо лисы, которую поймала моя мама, – вторила ей Грир.

– Тебе не нужно мясо в Пещере Душ, о малыш.

– Еще я не попробовал лосося, который плавает в реке.

– Ты оставил свои зубы на земле, о малыш. Теперь ты свободный дух. Позабудь о мясе, тебя ждет небо.

– Я не смогу заснуть на голодный желудок. Дай мне поесть.

– Теперь ты не будешь голодать, у тебя нет зубов, нет желудка. Ты дух на звездной лестнице.

– Но я так тоскую!

– О чем же ты тоскуешь?

– О снах, которых у меня не будет; о мясе, которое я не поем; о реках, которые не переплыву.

Фаолан слушал эту песню впервые. Ему она вовсе не казалась такой уж забавной, как остальным волкам трех стай. И сон никак не шел, хотя он надеялся, что после успешных поисков костей ему не о чем будет волноваться. Он часто просыпался от того, что в его снах маленькая волчица постоянно спрыгивала со звездной лестницы, но не потому, что желала отведать мяса или рыбы, а потому что хотела отомстить.

Проснувшись на заре, он обнаружил, что его лапы влажные и покрыты корочкой соли. Значит, ночью он сильно потел. Это был пот страха.

Глава шестнадцатая

Дымка Мораг

Брангвен смотрел, как Мораг на негнущихся ногах выходит из большой пещеры, которую они делили с тремя годовалыми волчатами на западной окраине территории МакДонегалов. Они принадлежали к стае Танцующих Великанов, названной так по десятку каменных глыб, расставленных по равнине, где располагались их логова. Мораг вышла, чтобы позвать среднего щенка, Брекко, и отругать его за то, что он без спросу отправился на охоту за зайцами. Недавно он принес весьма жирного зайца, истекающего кровью, и это было против правил. Конечно, хорошо, что из Брекко вышел такой умелый охотник, но где его манеры? Неужели он хочет, чтобы по его следам к их логову пришли другие, более крупные и злобные животные?

Сначала Брангвен сам хотел подойти к Брекко и надрать ему уши, но Мораг остановила его, сказав: «Нет, лучше я». Он и сам это понимал. С тех пор как Мораг споткнулась на бирргисе, она была сама не своя. Наверное, она боится снова упасть, иначе зачем передвигается так осторожно, словно старая волчица? Пусть этот ее выводок, вероятно, и последний, но у многих зрелых волчиц, особенно таких загоняющих, как Мораг, оставалось еще много сил для охоты.

Брангвен поморщился, увидев, что Мораг наткнулась на один из Великанов. Брекко оглянулся и тоже это увидел. В глазах его читалось такое болезненное изумление, что Брангвену показалось, будто его ударили.

«Я не должен вмешиваться. Пусть она сделает это сама», – повторял он себе, пока Мораг приближалась к сыну. Брекко плотно прижал уши к голове, а хвост опустил между задних ног. Брангвену вдруг подумалось, что он походит на презренного желтого глодателя из Речной стаи МакДунканов. Мораг зарычала, отчитывая сына. Она даже шлепнула его, но Брангвен видел, что без особой злости. Брекко несколько мгновений смирно стоял, словно ожидая, когда же его ударят сильнее. Но Мораг повернулась и зашагала обратно к пещере.

Войдя внутрь, она ничего не сказала, а только дважды обернулась вокруг себя и улеглась на шкуру карибу. Глаза ее были полузакрыты. Брангвен видел только две зеленые щелки, не такие яркие, как прежде, как будто их покрывала пленка. Он улегся на соседнюю шкуру.

В это время года солнечный свет падал прямо в пещеру до самого заката. Тени медленно перемещались по полу. Брангвен подумал, что его супруга заснула, но она и не собиралась спать. Мораг размышляла, как ей быть с тенью, которая поглощает ее изнутри, и стоит ли говорить об этом Брангвену.

Это началось задолго до того злополучного бирргиса. Это началось, когда щенята еще жили в логове, в котором родились, и когда она отправилась на поиски нового. Она зашла гораздо дальше, чем намеревалась, и не сразу заметила, что покинула территорию МакДонегалов и пересекла большую реку. Было так приятно погулять одной и немного отдохнуть от надоедливых малышей.

На другом берегу реки она нашла череп медведицы-гризли, к запаху которой примешивался какой-то другой запах, показавшийся ей знакомым. Это был запах ее серебряного щенка со звездной пылью в густом мехе.

Тогда-то в ней и начала расти черная пустота. Брангвену о своей жизни в клане МакДунканов она никогда не рассказывала. Не то чтобы ей не хотелось врать – просто поначалу казалось, что Мораг действительно почти обо всем позабыла. Встретив своего нынешнего супруга, она редко вспоминала серебристого волчонка и остальных щенков того выводка. Только потом, узнав запах, она стала думать, как бы поделиться своими мыслями с Брангвеном. Мораг много раз репетировала, но решилась начать только сейчас.

– Брангвен, – обратилась она к нему тихим голосом. Он встрепенулся от неожиданности, потому что думал, что супруга спит. – Забвение прекратилось.

– Что? Ты о чем? Какое еще забвение?

Следовало учесть, что самцы, даже отцы малькадов, почти ничего не знают о том, что приходится пережить самкам. Мораг крепко зажмурилась. Теперь ей иногда казалось, что с закрытыми глазами она видит лучше, чем с открытыми.

– Знай, Брангвен, что я никогда не была лгуньей. Я никогда не обманывала тебя.

– Конечно нет. Как тебе вообще могло такое прийти в голову, Мораг?

Она собралась с духом и рассказала, что произошло в ее жизни до того, как они встретились, о том, что она была матерью малькада.

– Малькада, – повторил он, словно не веря своим ушам. – А наши щенки здоровые…

– Потому что у нас вместе рождаются здоровые щенки, – сказала Мораг тихо.

– Это правда. – Он подошел к ней и нежно лизнул в морду. На его языке остался соленый след от слез.

– Я бы тебе и раньше рассказала, но тогда я об этом слабо помнила. Понимаешь, так действует забвение. Оно продолжалось, пока я…

– Пока ты не учуяла запах своего сына, того щенка с серебристым мехом.

Мораг широко раскрыла глаза и посмотрела на Брангвена в удивлении. Он не назвал его малькадом.

– О Брангвен, ты назвал его моим сыном.

– Конечно. Пусть я и не самка, пусть я никогда не рожал и не знаю, как это бывает, когда твоих детей уносит обея, но я не такой уж черствый. Я умею чувствовать.

Он сделал паузу и продолжил:

– А еще я знаю, что тот серебристый щенок, о котором ты никогда не говорила, горит внутри тебя как яркая звездочка.

– Как ты все это чувствуешь? – спросила она дрожащим голосом.

– У нас же единые лапы, верно?

– Да, единые и неразлучные! – громко отозвалась Мораг.

– Мы же поклялись соединить наши лапы две осени назад – в луну Карибу.

– Нет, это была луна Красного Листа, насколько я помню, – тут она снова перешла на шепот. – Я слишком много всего помню.

– Нам нужно поговорить, – сказал Брангвен, лизнув ее за ухом и уткнувшись ей носом в шею. – Ты должна рассказать мне о своих глазах. Что происходит?

– Их покрыла темная пустота, обитающая в моем чреве, там, где раньше находился серебристый щенок.

– И ты видишь только темноту вокруг себя? Для тебя теперь всегда ночь?

– Нет, скорее, все окутано мутной дымкой. Но быстро темнеет.

Она помолчала и добавила:

– Я много об этом думала. Мне нужно отправиться к Сарк-из‑Топи.

Мораг почуяла, как на загривке ее супруга дыбом встала шерсть. Самцы всегда боялись Сарк-из‑Топи сильнее самок. Им было не по себе от ее способностей. После потери щенка Мораг не приходила к Сарк. Возможно, думала она, следовало бы тогда посетить отшельницу. Сарк дала бы ей какое-нибудь зелье, залечила бы внутренние раны и подготовила к воспитанию нового выводка. Теперь же ей нужно идти к Сарк, чтобы избавиться от дымки перед глазами.

– Я пойду с тобой, – решительно заявил Брангвен.

– Но ты же боишься Сарк.

– Еще больше я боюсь, что ты споткнешься или потеряешься.

– Но сейчас я острее чую запахи.

– Ты не сможешь различить яму по запаху и не найдешь носом дорогу к Сарк, – заметил Брангвен.

– Пожалуй, ты прав. А как же дети? Кто позаботится о них?

– Тетя Дарагх, конечно же.

– Она так строга.

Брангвен хотел сказать, что не так уж строга, как была сама Мораг, но промолчал.

Итак, решение было принято. На заре они пойдут в Топь и найдут пристанище Сарк.

Глава семнадцатая

Желудок Гвиннет

НА рассвете, в тот же час, когда Мораг со своим супругом отправились в Топь, со скалистого выступа в Кольце Священных Вулканов взлетела Гвиннет. Поиски углей прошли удачно, и за месяц она собрала прекрасную коллекцию.

Только все это время у нее из головы не выходила та страшная сцена, невольной свидетельницей которой она стала у каменистой гряды. Отчаянный предсмертный крик малькада и звук раздираемой плоти преследовали ее по ночам.

Если бы Священной стражей командовал прежний фенго, Гвиннет обязательно поговорила бы с ним о том случае, но сейчас новым фенго стал волк по имени Финбар, а с ним она была не настолько близко знакома.

«Пожалуй, стоит посетить Сарк-из‑Топи, – подумала Гвиннет. – Я ведь сова-кузнец, у меня теперь немало бонков, а Сарк любит горящие угли». Отец Гвиннет и отец ее отца, насколько она помнила, всегда обменивались с Сарк угольками.

Многие говорили даже, что Сарк гораздо охотнее общается с совами, чем со своими сородичами – клановыми волками.

Сарк только что достала из гончарной печи горшки, как перед ней приземлилась Гвиннет.

– У меня есть несколько превосходных бонков, мадам.

Обращаясь к Сарк, совы обычно называли ее «мадам». Ей это определенно нравилось. Если бы не нравилось, она бы не преминула об этом сказать.

– И второсортные есть?

– Да. Только зачем они вам?

Сарк повернулась и внимательно посмотрела на Гвиннет.

– Совы-кузнецы и совы-угленосы считают, что чем горячее, тем лучше. И это понятно. Ты же, Гвиннет, сова, которая имеет дело с металлами, а я имею дело с глиной и глазурью. Изготовляю я их из молотых костей, песка и минералов, которые нахожу в реке и превращаю в пыль. Настоящий мой секрет – это не состав смеси, а температура, при которой ее следует готовить. Отгадай, что мне требуется для нужной температуры?

– Что?

– Погадки. То, что вы называете отходами.

– Вы имеете в виду эти белые липкие комки?

Гвиннет была изумлена. Совы чрезвычайно гордились своим особым пищеварением, и некоторые даже называли этот процесс благородным.

– Иногда да. Но за этими белыми липкими комками – особенно за теми, что оставляют чайки, – мне ходить далеко.

Сарк наклонилась и толкнула лапой сухую лосиную лепешку.

– Фу!

– Не фукай! Прости, но совам не дано учуять по запаху ценный навоз.

Волчица принялась разламывать лосиную лепешку на кусочки.

– Этот лосиный навоз горит медленно и равномерно. С его помощью я сделаю красивую глазурь, какую ты в жизни никогда не видела.

Сарк замолчала и снова обратила свой взор на Гвиннет. Бегающий глаз волчицы скакал по сторонам, словно живя своей жизнью, но другой внимательно рассматривал сову.

– Эй, да с тобой что-то не то. Что случилось?

– В каком смысле?

– Ты выглядишь взволнованной. Даже больной, как будто тебя вот-вот вырвет. И вовсе не потому, что я тебе прочитала целую лекцию о навозе. Судя по твоему виду, ты словно… Как это называется, когда из вас вместо сухих выходят влажные погадки?

И, не дожидаясь ответа, Сарк снова принялась внимательно изучать свою посетительницу.

«Великий Глаукс, – подумала сова. – Как она догадалась?» Вот уж действительно мудрая волчица, не похожая на других. Не то чтобы другие волки были такими уж глупыми, но Сарк по своей догадливости вполне могла бы сравниться с целительницами Великого Древа, к которым совы прилетали, когда серьезно заболевали. От нее ничего не скроешь, сколько ни старайся.

Вспоминая о том, свидетельницей чему она стала у каменистой гряды, Гвиннет чувствовала, как к горлу подступает комок. Теперь же она не сдержалась и срыгнула.

– Ой, извините, мадам! Я не хотела!

– Не смеши меня! – отозвалась Сарк. Она подобрала комок, положила его сверху лосиной лепешки и слегка придавила. – Ты же не против?

– Не против чего?

– Того, что я использую твою погадку. У меня в печи получается такое интересное сочетание… Как бы выразиться… Весьма подвижное и необычное. Ты даже не представляешь, как долго я пыталась получить матовую бирюзовую глазурь.

Гвиннет не имела ни малейшего представления, о чем говорит Сарк. Но у них было кое-что общее – пристрастие к красоте и любовь к искусству.

– Да, конечно, – сказала она.

Положив навоз и погадку в печь для обжига, волчица снова повернулась к сове.

– Теперь, когда ты выглядишь немного лучше, пора поведать, что же тебя так заботит.

Гвиннет вздохнула поглубже.

– Я здесь по поводу малькада.

– Только не говори, что… – Сарк было подтянула шкуру для Гвиннет поближе к огню, но резко остановилась. Замер даже ее блуждающий глаз. – Зачем сове интересоваться малькадом, кроме, разумеется, очевидного?

Гвиннет в негодовании встопорщила перья.

– Потому что тем малькадом раньше всяких сов, лис, кугуаров или лосей заинтересовался волк.

Теперь уже на загривке у Сарк шерсть встала дыбом.

– Ты хочешь сказать, что за малькадом вернулась мать?

– Нет, не мать. И щенок не стал добычей других животных.

– Ты хочешь сказать… – от изумления Сарк даже потеряла дар речи.

– Да. Малькада зверски убили.

Непослушный глаз Сарк бешено завращался, ноги задрожали и едва не подкосились.

– Неудачная шутка, – заметила она, в глубине души понимая, что сова говорит правду. Никому бы в голову не пришло шутить на такие темы. Опустившись на шкуру и переведя дыхание, она добавила: – Ничего подобного не слышала! Ну ладно, расскажи, что ты знаешь.

Волчица была в курсе, что ушные щели для масковой сипухи – самый важный орган чувств.

И Гвиннет рассказала.

Когда Сарк наконец-то поднялась, чтобы добавить в костер хворосту, огонь в пещере уже почти потух.

– Вам точно не нужен бонк? – поинтересовалась сова, просто для того чтобы прервать неловкое молчание, с которым Сарк встретила ее рассказ.

– Нет, – пробурчала Сарк. – Зачем тратить бонк на очаг? У меня же мех, не забывай. Мне не нужен такой горячий огонь.

Проследив за костром, волчица вновь улеглась на шкуре.

– Все это очень, очень плохо. И у тебя нет догадок, кто бы это мог быть?

– Нет. Поэтому я и прилетела сюда. Я думала, вдруг вы знаете.

– Единственный, кто мне приходит в голову, – это волк с пенной пастью. Ты почуяла похожий запах? Ах да, я же забыла, что у тебя нет нюха.

– Верно. Но это мог быть еще и чужак из Крайней Дали.

– Клановые волки прознали бы про него. Они наблюдают за границами.

Сарк прикрыла морду лапами. «Почему? Как волк мог пойти на такое?» Несколько минут она молчала. Наконец открыла морду и сказала:

– Значит, ты единственная, кто знает об этом ужасном происшествии?

– Вероятно, да. Ну, то есть я улетела оттуда. Потом кто-нибудь мог прийти на это место и найти… – Гвиннет запнулась, – останки. Но он мог и не узнать, что малькада убил волк. Как я уже сказала, я пролетала мимо и услышала далеко внизу тяжелое дыхание волка и лязг его зубов.

– Ты хочешь сказать, что можешь по звуку зубов определить животное?

– Да, такой вот у нас слух. У сов, как вы знаете, зубов нет, мы используем когти и клюв. Зубы лисы меньше волчьих, и они сильнее скрежещут. Зубы кугуара больше, они громче клацают.

– А волчьи?

– Характерные звуки издают ваши задние зубы. Они довольно острые и разделяют пищу на куски. Они звучат не так громко, и это похоже на то, как сталкиваются друг с другом два ножа.

Сарк открыла пасть и обнажила ряд острых зубов.

– Да, впечатляет, – сказала Гвиннет и быстро отвела глаза.

Отшельница захлопнула пасть.

– Выходит, можно считать, что никто из волков не знает об этом неслыханном преступлении.

Гвиннет кивнула.

– Думаю, нам не стоит подвергать его огласке. Я пока поразмышляю об этом. Опиши мне место. Может быть, я схожу туда и учую какой-нибудь запах.

Гвиннет показала место на карте, выцарапанной на полу пещеры. Сарк подумала, что можно попытаться унюхать запах Фаолана, ведь именно там он видел малькада, мать которого приходила к ней в пещеру.

– На этой гряде был Фаолан, – заметила Сарк как бы между прочим.

– Вы же не хотите сказать, что это сделал Фаолан?! – в изумлении воскликнула Гвиннет.

– Нет, конечно, но он видел щенка. По меньшей мере за день и за ночь до того, как ты там пролетала по пути к Священному Кольцу. Он пришел сюда и был крайне взволнован. Можешь представить, каково малькаду увидеть другого малькада на тумфро? Он вспомнил, как его самого бросили, как он боролся за жизнь.

– Да, конечно, – вздохнула сова. – Представляете, как было бы здорово, если бы я умела чуять запахи, а вы умели бы летать!

Сарк несколько раз моргнула, пока ее блуждающий глаз не застыл на месте.

– Но мы можем, – сказала она решительно.

– Можем что? Вы не летаете, я не чую запахи. Вы же сами сказали.

– Но вместе-то мы это умеем. Вместе мы сможем раскрыть это чудовищное преступление. Вместе мы умеем больше, чем по отдельности!

И волчица и сова принялись разрабатывать план. Они отправятся к тумфро на холме и постараются найти кости или клочки шерсти, застрявшие в камнях.

– Понимаешь, вокруг всего существует как бы карта запахов, и нужно только отделить одни от других, – возбужденно объясняла Сарк, вращая глазами. – Я учую нужный запах и постараюсь определить, откуда он доносится.

– Да-да, определить направление полета!

Совы были отличными штурманами. В полете они ориентировались по звездам или источникам звука.

– Точно! Ты понимаешь, что я хочу сказать. Вместе мы действительно больше, чем по отдельности.

Тут ноздри старой волчицы задрожали. Ветер переменился и донес до нее слабый знакомый запах. Довольно тревожный, кстати.

– Сова! – воскликнула она. – Ты должна улететь. Ко мне идут гости, и лучше мне встречать их одной. Возвращайся через две ночи.

Гвиннет понимала, что спорить не стоит, и тут же улетела.

Глава восемнадцатая

Разговоры на Проплешине

Всего на Гаддерглоде в луну поющей травы должны были состязаться шесть глодателей. Для подготовки к состязаниям они собрались на нижних склонах Кривого Хребта, куда было легко добраться разным стаям и кланам. Этим утром глодатели тренировались выгрызать кости на Проплешине – небольшой круглой площадке, настолько истоптанной, что на ней давно не росла трава. В центре ее возвышалась куча костей, и волки должны были выбрать те, над которыми будут работать. За работой они негромко переговаривались, обсуждая последние слухи и сплетни, делясь историями о Кольце Священных вулканов и о волках Стражи.

– Говорят, границы пересекают чужаки, – сказал Тирлач, безухий глодатель из клана МакАнгусов. – Слыхали?

– И где, рядом? – беспокойно спросила Эдме, одноглазая глодательница из клана МакХитов.

– Скорее всего, нет, – отозвался Хип. – Слухи всегда ходят, а если чужаки и появляются, то, скорее всего, на территории МакДонегалов. Она же ближе к границе Крайней Дали.

– Все равно неприятно, – содрогнулась Эдме.

Тирлач решил сменить тему.

– Знаете, говорят, что, когда старый фенго Хаймиш сложил с себя обязанности, его кривая задняя нога выпрямилась. Луну пересекло облако, а потом – раз! – и она уже прямая.

– Правда? – взволнованно переспросила Эдме.

– Конечно, правда! – огрызнулся Хип. – Почему ты всегда сомневаешься?

– Может, это просто сказки.

– Нет, – отрезал Хип. В его голосе послышались рычащие нотки.

Но Эдме это не смутило.

– Мне кажется, об этом лучше даже не думать, потому что добрый король Великого Древа Сорен может умереть, и тогда другой сове придется нырять за углем.

– Не понимаю я этого: угольные короли, неугольные, – вмешался Фаолан.

– Это потому что ты новичок, – поднял голову Хип. – Ты ничего не знаешь о нашей истории и о нашей жизни.

Фаолан принялся снова глодать кость. Ему не хотелось спорить.

– Давай расскажем ему, Хип! А иначе как он узнает? – предложил Крекл, глодатель без одной лапы. – Как ты знаешь, обязанность Священной стражи – охранять уголь Хуула в одном из пяти Священных вулканов. Это когда правит один из неугольных королей, вроде нынешнего Сорена Великого Древа. Угольные короли сами хранят свой уголь, поэтому незачем его сторожить.

Тот случай с Хаймишем произошел после того, как уголь Хуула добыл Корин, ставший угольным королем много лет назад. Тогда всех стражей освободили от их обязанностей, и они смогли вернуться к обычной жизни. Но при этом все их уродства пропали: то, что было кривым, – выпрямилось, что было слабым – окрепло.

– Так записано в законе? – спросил Фаолан.

Хип фыркнул, словно насмехаясь над глупостью новичка, но Крекл окинул его сердитым взглядом.

– Нет, это не имеет ничего общего с законами волков. Это пророчество, – сказал он приглушенным голосом. – Пророчество самого первого короля мира Хуула.

– И оно сбылось! – восторженно добавила Эдме. – На самом деле сбылось!

«Как такое может быть?» – недоумевал Фаолан. – Но ведь нечто похожее случается на самом деле. Как в тот раз, когда из хриплого горла Свистуна вышли прекрасные звуки.

Фаолан ничего не сказал, но история из жизни волков Священной стражи странным эхом отозвалась в его душе.

Некоторое время волки на Проплешине молчали. Фаолану нравились его новые товарищи, хотя было очень неприятно находиться рядом с Хипом. Он отчетливо слышал неприятное клацанье, когда задние зубы Хипа ударялись о поверхность кости. Волки одного клана должны сидеть вместе, а это означало, что Фаолану предстояло работать бок о бок с Хипом и Свистуном. Напротив них сидели Крекл из клана МакДаффов, Тирлач из клана МакАнгусов и Эдме, несчастная жалкая волчица, вынужденная терпеть издевательства волков из печально известного клана МакХитов. Про них ходили неприятные слухи, что они намеренно калечат своих волчат, чтобы те когда-нибудь заняли место в Страже Священных вулканов. Обычно предпочтение отдавалось волкам из клана МакДунканов, но когда фенго стал Хаймиш, он посовещался со знатоками, и вместе они пришли к выводу, что шанс стать членами Стражи следует предоставлять и другим кланам. Так, по его мнению, можно было сохранить силу Священной стражи. Это было одно из последних его достижений перед смертью.

Пока глодатели неспешно переговаривались на Проплешине, Фаолан работал над узором, который надеялся когда-нибудь запечатлеть на огромной лапе Гром-Сердца. Это было изображение летней ночи, когда Фаолан с Гром-Сердцем наблюдали за небом и искали созвездия. Самое главное созвездие для гризли – это Великий Медведь. Фаолан хотел высечь его на своей заветной кости, все звезды до единой, от морды медведя до его задней лапы.

Эдме потянулась.

– О Великий Люпус, посмотрите, что сделал Фаолан! – воскликнула она.

– Что? – буркнул Хип.

– Такое прекрасное созвездие! И все звезды такие четкие и на своих местах!

– Похоже на медведя, а не на волка, если ты вдруг не понял, – ехидно заметил Хип.

– Я этого и добивался. Мне рассказывала о звездах моя кормилица. Так на Великого Волка смотрят медведи. Они называют его Великим Медведем. Этот звездный медведь указывает на Урсулану, куда отправляются их души после смерти.

– Ох, опять эта медведица, – проворчал Хип.

– Да ведь это красиво, Хип! – не унималась Эдме. – Какая разница, как называть? Разные животные по-разному называют звезды, как и всё вокруг. Это же чудесно.

Она подошла к центру круга, подобрала бедренную кость, вернулась на свое место и приступила к работе.

– Я начинаю новый рисунок. И всё из-за Фаолана!

Несмотря на жалкую внешность, жизнерадостности Эдме было не занимать.

– Ну да, у Фаолана один из самых красивых рисунков, – просипел Свистун, разглядывая через плечо Фаолана его кость. – Эдме права. Какая на самом деле разница?

– А вам не приходит в голову, что это кощунство? – спросил Хип.

– Ну, уж это ты слишком, – отозвался Крекл.

– Думай как хочешь, Крекл. Но многие сочтут оскорблением, если Великого Волка назовут другим именем.

– Скажешь тоже! – проворчал Свистун. Его голос походил на треск сухих веток на ветру.

Рисунки Фаолана стали поводом для досужих разговоров с тех пор, как он выглодал Кости Раскаяния. Изящество и красота его работы порождали различные слухи среди самых суеверных волков. Некоторые утверждали, что он пришел из Сумеречного мира, а другие даже заявляли, что он малькад чужаков. Теперь любопытные глаза следили за ним вдвойне, и от этого ему становилось не по себе. Вот и сейчас Хип начал ворчать что-то насчет кощунства – значит, жди неприятностей. Изменить, что ли, рисунок, чтобы он больше походил на волка?

Однако это казалось Фаолану неправильным. Он же хотел показать звезды глазами медведей. Разве всегда нужно смотреть на мир глазами волков?

Эдме сделала передышку и вновь заговорила:

– А вот, например, не кажется ли вам странным, что и у волков, и у кугуаров есть одно и то же слово «проплешина», но они придают ему разное значение?

Клацанье зубов рядом с Фаоланом прекратилось. Хип выронил кость из пасти и заерзал на месте – признак того, что он вот-вот разразится обычной речью про смирение.

– Я прекрасно осознаю, что я самый смиренный из всех собравшихся здесь глодателей и что я, возможно, переступаю порог дозволенного мне, но рискну униженно предположить, что уважаемая глодательница из клана МакХита зашла слишком далеко.

Волосы на загривке Фаолана встали дыбом. Под внешней оболочкой его угодливых слов скрывалось оскорбление. Бедная Эдме понимала, что она вовсе не уважаемая, а даже, наоборот, самый презренный глодатель среди всех, потому что ее клан обитал почти на границе, отделяющей цивилизованных волков от чужаков из Крайней Дали. Слова Хипа разбередили старую рану.

– Согласно моему смиренному мнению, даже мысль о сравнении волчьих кланов и кугуаров – это проявление крайнего неуважения к нашим благородным волкам.

С этими словами Хип подошел к Эдме и резко укусил волчицу за ухо.

– Ой! – воскликнула Эдме, и из ее уха потекла кровь.

Остальные глодатели смотрели на эту сцену в изумлении. Тирлач подбежал к несчастной волчице, а остальные вскочили, вздыбив шерсть на загривках.

– Больно, Эдме? – спросил Тирлач.

– Все нормально. Он неглубоко укусил, – ответила Эдме, но по ее виду было заметно, что ей больно. Морда ее вытянулась, ноздри трепетали, на глазах выступили мутные слезы. Она смотрела на Хипа непонимающим взглядом.

– Зачем ты это сделал?

– Ты должна усвоить урок, Эдме. Твои слова наносят оскорбление нашему роду.

– Я… я… – замялась Эдме.

«Ей не за что извиняться! Не за что!» – мелькнуло в голове у Фаолана. За одно лишь утро этот желтый волк переполнил чашу его терпения. Он не совсем понимал, в чем заключалась вина Эдме, но было ясно, что главной причиной гнева стала ее похвала в адрес Фаолана. Так Хип стремился побольнее задеть его самого.

Он подошел к Хипу и принял самую угрожающую позу, какую только смог, – ведь глодателей не учили положениям, выражающим угрозу и превосходство. Тем не менее, увидев Фаолана с выпрямленным хвостом, высоко поднятой головой и навостренными ушами, остальные волки побросали кости.

Слегка раскачиваясь, Фаолан обошел вокруг Хипа, заглянул тому прямо в глаза, зарычал и обнажил зубы. Потом он заговорил, и от его слов глодатели пришли в еще большее изумление.

– Хип, никакой ты не смиренный. Тебя переполняет гордыня. И ты ужасный лицемер. Гордость и надменность затмили тебе глаза. Ты страшно оскорбил Эдме. Ты думаешь только о том, как бы восхвалить себя. Хочешь на самом деле научиться смирению и унижению? Так я тебе охотно помогу!

Тут Фаолан встал на задние лапы, а передними надавил на плечи Хипа. Это был самый агрессивный жест, на какой только способны волки. Понятно, что присутствующие на мгновение лишились дара речи.

Драки не последовало, кровь не пролилась. При этом четверо остальных глодателей прекрасно поняли, что стали свидетелями чего-то более тревожного, чем драка. Никому из них Хип не нравился, но поведение Фаолана их испугало. Оно нарушало все правила, ведь глодателю не дозволялось принимать властные позы и демонстрировать свое превосходство.

Когда Фаолан снял лапы с плеч Хипа, тот отошел и воровато огляделся по сторонам. На Фаолана смотреть он опасался. Глаза его превратились в узкие щелочки.

– Ты совершил большую ошибку, глодатель! – казалось, слова процеживаются сквозь его зубы. – Я обязательно сообщу об этом. И это будет твой конец.

Тут вперед вышел Свистун. Его голос походил на завывание ветра в глубоком ущелье:

– Никакой это не конец. Это только начало. И ты ни о чем не сообщишь, Хип. Поверь мне!

С этими словами он сам встал на задние лапы, а передними уперся в плечи Хипа. Не успел он отойти, как к Хипу подошел Крекл и повторил этот жест, постаравшись надавить на желтого глодателя всем телом. После настал черед безухого Тирлача, а за ним вышла Эдме.

В ее единственном глазе, словно зеленая искорка, сверкала слезинка. Перед тем как встать на задние лапы, она отчетливо произнесла:

– Ты обидел меня, Хип. Не тем, что укусил за ухо, – это не больно. Ты оскорбил меня своими словами. Поверь мне, я знаю, что такое жестокость. Я из клана МакХитов. Пусть мы и глодатели на Проплешине, но мы – цивилизованные волки. А ты – грубый дикарь, Хип.

После того как она встала лапами на плечи Хипа, вперед снова вышел Свистун.

– Теперь, Хип, тебя действительно унизили. Окажи нам честь, не пытайся казаться более смиренным, чем на самом деле.

* * *

Фаолан ничего не сказал, но было видно, что его потрясло такое единодушие со стороны других волков.

Когда наступило время передышки и все заснули, он тоже надеялся на спокойный отдых, но сон никак не шел. Его мысли постоянно возвращались к песне скрилина о щенке, который спрыгивал со звездной лестницы. Его лай почему-то смешивался с отвратительным скрежетом зубов Хипа. Как положить конец этому беспокойству? Сколько еще костей ему нужно найти?

Он еще раз приходил на то место, нашел там несколько костей и захоронил их рядом с лапой Гром-Сердца. При жизни медведица была ему матерью, и он надеялся, что после смерти она будет присматривать за маленьким несчастным щенком. В конце концов, она умеет воспитывать детенышей. Она не только вскормила его, но и вырастила, научила охотиться и прыгать на задних лапах. Наверное, она поможет этой малышке взобраться на звездную лестницу.

Но всякий раз, думая об этом, он вспоминал глупого щенка, который хотел попробовать мясо лисы и наловить лосося в реке. Щенка, у которого не было снов, потому что он не успел пожить. И снова у него возникали подозрения, что малышка, погибшая на вершине каменистого холма, хочет вернуться, но не для того чтобы поймать лису или лосося, а чтобы отомстить.

Глава девятнадцатая

Кости перевернулись

Хип покидал проплешину, дрожа от ярости – ярости и страха. Он с опаской относился к Фаолану с самого первого дня, когда тот перепрыгнул через огненную стену. Когда заговорили, что Фаолан бросает вызов существующему порядку, Хип принялся следить за ним с удвоенным вниманием. До сих пор все складывалось удачно. Ничего лучше той глупой выходки на бирргисе тремя месяцами ранее и придумать было нельзя. Теперь же, как гласит старая волчья пословица, «кости перевернулись», и объектом презрения глодателей стал он, Хип. Но ведь на той кости, что Фаолан выгладывал на Проплешине, было изображено самое важное созвездие для волков, и в виде кого – медведя! Разве это не кощунство? Это явный вызов законам, и он, Хип, проследит за тем, чтобы об этом стало известно другим волкам. Клановые волки, особенно из МакДаффов, и так уже относятся к Фаолану с подозрением. Возможно, случай на Проплешине пойдет только на пользу.

Всю жизнь Хип испытывал к себе самую крайнюю жалость. Среди всех недостатков, какие только встречались у глодателей, – отсутствующие глаза, кривые лапы, сдавленное горло – у него был худший. Ничто не сравнится с отсутствием хвоста!

Хвост – самая выразительная часть тела волка. Если волк держит его высоко и размахивает им, это говорит об уверенности в себе, о радости или о высоком положении в стае. Если хвост вытянут и напряжен, то это признак агрессии и готовности напасть. Полуопущенный хвост – признак покорности, а полностью прижатый к ногам говорит о страхе. Вся жизнь Хипа была посвящена выражению покорности и смирения, но при этом у него отсутствовал самый главный знак этого смирения. Это, пожалуй, раздражало его больше всего.

Так нечестно. Иногда он думал о том, что было бы лучше умереть на тумфро. Но когда новичок нарушил почти все правила бирргиса, даже бесхвостый Хип невольно почувствовал себя выше этого нахала.

Стояла безлунная ночь, и Хип услышал, как Фаолан беспокойно зашевелился. Неужели этот мерзкий наглец собирается снова шастать по своим дурацким делам? Казалось бы, кривая лапа должна оставлять четкие следы, особенно в дождливые ночи, но серебристый волк отличался ловкостью, и Хип полагал, что он давно уже придумал, как скрывать отпечатки лап. Выследить его было труднее всего, да и бегал он очень быстро. И снова мысли Хипа вернулись к тому, как обидно не иметь хвоста. Даже малькад, родившийся с кривой лапой, сумел придумать, как скрыть свое уродство. А как ему, Хипу, обойтись без хвоста? Отрастить, что ли? Ничего, кроме чуда, здесь не поможет.

Хип поднялся и тихо вышел из лагеря гаддерглода. Он попытается проследить за Фаоланом. Ночь темна, но даже в темноте серебристый хвост трепетал, словно сигнальный флажок.

Ночь показалась Фаолану невероятно длинной. Дорога к холму щенка, как он теперь называл про себя то мрачное место, заняла времени вдвое больше обычного. Поначалу у него возникло чувство, будто его преследуют, и он сделал несколько ложных обходов. Потом нашел несколько костей и отнес их к лапе Гром-Сердца. На востоке уже показалась бледная полоска предстоящей зари, проре́завшая тьму безлунной ночи.

Подувший с северо-востока ветер принес с собой влажную дымку; вскоре заморосило. Фаолан попытался внимательнее осмотреть все кости, прежде чем зарывать их.

Да, беспорядочное переплетение царапин свидетельствует о бессмысленной, чудовищной жестокости. Какое животное могло сотворить такое? Кто мог с такой свирепостью набрасываться на добычу? Охота для большинства животных была лишь средством добыть пропитание, она не была поводом для демонстрации своей жестокости. К тому же какое сопротивление могла оказать беззащитная жертва? Неужели это признак безумия?

Фаолан вырыл яму поглубже и положил в нее кости рядом с лапой Гром-Сердца, потом повернулся и направился на север, к Восточной Осыпи. Тренировка глодателей на склонах Кривого Хребта все равно должна была сегодня закончиться, и все разойдутся по своим стаям. Туман сгустился, но Фаолан хорошо знал дорогу. Ему было даже приятно, что со всех сторон его окружает влажная пелена. Это все равно что дополнительный слой защиты, помимо еще не сброшенного толстого зимнего меха. По дороге он вспоминал Гром-Сердце и представлял себе, как она поднимается по звездной лестнице вместе со щенком. В мыслях Фаолана малышка ни разу не упала и даже не попыталась вернуться на землю.

Глава двадцатая

Гости Сарк

Сарк считала, что пожила достаточно, чтобы ничему не удивляться, но сейчас расхаживала по пещере, не веря своим глазам. За один день ей дважды довелось испытать крайнее изумление. Сначала – весть об убийстве малькада, а затем – появление матери Фаолана! Она сразу же сопоставила запахи: сомнений не было, это мать того самого щенка, что перепрыгнул огненную стену. Мораг и ее спутник, очевидно, нынешний супруг, пришли с северо-запада, со стороны территории клана МакДонегалов.

Только волчица с такими необычайными способностями могла бы учуять слабый запах Мораг и определить, что он чем-то похож на запах ее потерянного сына. Сама мать не смогла бы унюхать след Фаолана, побывавшего в пещере три месяца назад. По крайней мере, Сарк считала это невозможным. И все же Мораг заметно волновалась, обследуя то место, где некогда лежал Фаолан.

– К тебе часто приходят? – спросила Мораг с подозрительностью в голосе.

– Нечасто.

– Ты ей поможешь? – спросил Брангвен.

– Трудно сказать. Подойди сюда, с другой стороны костра. – Сарк хотела отвести Мораг подальше от шкуры, на которой лежал Фаолан. Ее лапы дрожали, пока она готовила компресс из огуречной травы и березовой коры. – Я приготовлю тебе кору для компресса, только для начала ее нужно будет вымочить в реке. Когда запасы закончатся, ты сама сможешь сделать это лекарство. Просто огуречник и березовая кора. Если огуречной травы не найдется, можно взять мох. В таком случае не нужно будет даже вымачивать.

Голос Сарк дрожал. Она надеялась, что гости этого не заметят, ведь они никогда раньше к ней не приходили и не знали, каков ее голос на самом деле.

– А если не поможет? – настойчиво продолжил Брангвен.

«Что мне сказать? – думала Сарк. – Если не поможет, значит, она ослепнет. Не сможет охотиться. Она станет обузой для своей стаи, для своего клана. Они будут получать все меньше и меньше доли от охоты».

Было заметно, что перед ней довольно умелая волчица. Вероятно, весьма хорошая загоняющая. У нее огромные плечи и мощные задние ноги. Но теперь из-за ухудшившегося зрения она даже ступает неуверенно. Наверное, она слабее, чем кажется. Так часто бывает, когда у волков ухудшается зрение. Обычно они остаются здоровыми в других отношениях, но начинают передвигаться с опаской, словно весь мир вокруг них стал совсем другим, пугающим и неизвестным. Они замыкаются в себе и всё больше удаляются от окружающих, пока от них не остается оболочка былого волка. Это все равно что умереть заживо, оставить свое тело и пасть духом.

– Если не поможет, даже не знаю, что сказать, – вздохнула Сарк. – Возможно, вам придется отправиться в клан МакНамара. Как вы, вероятно, слышали, там снисходительно относятся к самкам, которые раньше хорошо охотились, но состарились раньше времени.

– Но это так далеко, – сказал Брангвен.

Мораг хранила молчание. Даже не пошевелилась. Как будто она уже находилась далеко-далеко отсюда.

* * *

Сарк провожала взглядом Мораг и Брангвена, которые шли прочь по извилистой тропе, ведущей от ее лагеря. Потом подбросила еще немного лосиных лепешек в печь для обжига и вернулась в пещеру, к кувшину памяти, в котором хранились воспоминания о Фаолане, собранные с той поры, как он перепрыгнул огненную стену, и до его последнего посещения. Она погрузила морду в кувшин и зашептала:

– В последний день зимы в мое логово пришли волчица Мораг, мать малькада Фаолана, ныне супруга Брангвена и член клана МакДонегалов. Боюсь, она учуяла след своего сына. Это сильная волчица, с широкой грудью и мощными ногами. Вероятно, раньше она была хорошей загоняющей, но сейчас дни ее бирргиса прошли. Она страдает от мутных глаз и, боюсь, скоро ослепнет. Да присмотрит за ней Люпус, когда она вступит на звездную лестницу.

Сарк вышла из пещеры и посмотрела на небо, ожидая появления Гвиннет.

Глава двадцать первая

Чужак

Фаолан потерял счет походам к каменистому холму и костям, которые он там обнаружил. Его не оставляло беспокойство. У него в голове не укладывалось, как крохотный щенок мог уйти из жизни таким ужасным образом. Пока не выяснятся обстоятельства этого загадочного убийства, он не сможет соорудить друмлин. Ему не хотелось тревожить кости, не хотелось зря пересекать своими линиями царапины и излагать историю маленького создания, встретившего смерть, не увидев ни единого сна. История не закончена, в этом он уверен. Каждую новую косточку он бережно клал рядом с лапой Гром-Сердца. Пока она рядом, медведица-гризли позаботится об их сохранности.

Едва Фаолан покинул гряду, как по склону у тумфро стали подниматься еще два обитателя страны Далеко-Далеко. Гвиннет кружила над головой Сарк, пока та осторожно ступала по каменистой тропе.

– Ты мне и шагу не даешь сделать. Даже вздохнуть спокойно нельзя, не говоря уже о том, чтобы учуять запах, – проворчала волчица.

– Извините! – отозвалась сова.

– Помни, что я тебе говорила. У тебя есть глаза, у меня нос. Ты должна летать высоко надо мной и искать кости, а я пока разнюхаю всё вокруг.

– Да-да, конечно, – уверила ее Гвиннет, хотя Сарк прекрасно понимала, что надолго терпения у нее не хватит. Но и сама Сарк пребывала в смущении. Со всех сторон ее окружали запахи – целая паутина. Различить среди них запах малькада оказалось довольно легко, ведь его мать провела у нее в пещере два дня и три ночи. Тогда же к ней приходил Фаолан, и он тоже принес с собой запах новорожденного щенка. Но с запахами щенка, матери и Фаолана смешивались другие запахи, похожие, но не совсем. Распутать их было трудно. Здесь прошли лось и кугуар, а под их запахами таился запах какого-то волка. Возможно, из клана МакДунканов, хотя он мог быть и из клана МакДаффов. Определить, из какой стаи, и вовсе не представлялось возможным, ведь уже прошло несколько месяцев. И, наконец, поверх всех отчетливо проявлялся запах Фаолана, который побывал здесь не раз в самое последнее время. Как любопытно! Эти запахи располагались в хронологическом порядке, но перепутывались между собой непонятным для Сарк образом. Единственное, в чем она была уверена, так это в том, что, когда Гвиннет пролетала над этим местом, Фаолан как раз находился в ее пещере. А когда она приземлилась, щенок уже был мертв.

– Нашла! Я кое-что нашла! – крикнула сова и опустилась перед волчицей с косточкой в когтях.

Сарк наклонилась и осторожно потрогала косточку лапой.

– Ты, дорогая Гвиннет, нашла кость щенка, очень маленького щенка, возможно, двух дней от роду.

– Да-да, щенка. Малькада!

– Ты превосходишь все мои ожидания. А я вот пока ничего не нашла. Хотя особенно проницательной тебя не назовешь, временами ты демонстрируешь проблеск разума, словно от тебя исходит сияние.

Волчица внимательно вгляделась в черные как смоль глаза совы. В отличие от многих других сородичей у масковых сипух глаза были черными, а не желтыми или янтарными.

Гвиннет подумала, что это какой-то странный комплимент. И в самом деле, когда Сарк немного сердилась, то начинала изъясняться чересчур высокопарным слогом.

– Я что, должна спасибо сказать за то, что не такая умная, как вы? – сказала Гвиннет обиженно.

Сарк тут же поспешила извиниться:

– Извини, я не со зла. Ты и вправду молодец, что натттла кость. Посмотри на эти беспорядочные отметины, свидетельство бессмысленной жестокости. Почему зверь яростно растерзал беззащитную малютку? Возможно, это более важный вопрос, чем вопрос о том, как между собой переплетаются запахи.

Сарк внимательнее вгляделась в кость.

– Фаолана мы сразу можем исключить. Во время убийства он находился у меня в пещере. Поэтому он невиновен. Нам известно, что преступление совершил волк, потому что ты слышала его тяжелое дыхание. О том же самом говорят и глубокие царапины, оставленные его зубами. Они глубже, чем следы от клыков лисицы, но не такие отчетливые, как от зубов кугуара. Что касается запахов, то из всей мешанины я могу выделить пять запахов отдельных волков.

Волчица принялась чертить на земле линии.

– Целых пять! – воскликнула сова.

– Да, пять. Некоторые из них первичные, как я их называю, другие – опосредованные или удаленные. Запах щенка – первичный, как и запах обеи, запах Фаолана и запах матери. Но на их фоне проступает еще один запах, возможно, два. Один – это первичный запах, вероятно, запах убийцы, а другой – опосредованный. В этом я точно уверена. Вопрос в том, как эти два последних запаха переплетаются между собой.

– Значит, ты не можешь определить, какой из них принадлежал убийце.

– Совершенно верно.

– Может, у него был помощник.

– Снова верно, – сказала Сарк, и в ее нормальном глазу сверкнула искорка.

«Только не надо опять про проблески разума», – подумала Гвиннет.

– Нужно обдумать этот вариант, с помощником, – сказала Сарк.

Глава двадцать вторая

Гаддерглод начинается!

В стране Далеко-Далеко встречалось мало настоящих густых лесов. На протяжении тысячелетий здесь царили лед и холода, и потому почва была достаточно бедной, чтобы поддерживать растительность. На южной же окраине, граничившей с королевствами Хуула, протянулись обширные луга. Фаолан подумал, что трава и в самом деле поет, когда над ней проносится теплый ветер с юго-запада. Но сейчас эти тихие звуки заглушались возбужденным лаем и беспокойным шумом волков, собравшихся на гаддерглод. Это было самое ожидаемое и знаменательное событие за последние несколько лет. Посетить его пришли все стаи всех кланов, даже те, у которых не было своих глодателей. Кое-кто уже принялся праздновать, были слышны напевы скрилинов, велись бурные споры по поводу тех или иных пунктов состязаний, хотя сами состязания еще не начались. Самым ярким моментом, способным затмить даже объявление победителя, должно было стать прибытие фенго и тайгов из Кольца Священных вулканов.

Фаолан и Свистун ходили между куч костей, выбирая себе материал для первого задания, когда из-за одного холма к ним подошла Мхайри.

– В этой куче особенно хорошие бедренные кости, – кивнула она на один из холмиков, не такой высокий, как остальные. – Выглядит, как будто в ней кто-то уже порылся, но на самом деле это не так.

Ни Фаолан, ни Свистун и никто из глодателей еще не привыкли к уважению, которое вдруг стали проявлять к ним остальные волки. В конце концов, это временно. Как только состязания закончатся, всем глодателям, кроме победителя, придется вернуться к своей обычной жизни. Фаолан даже представить не мог, что останется глодателем навсегда, хотя и не знал, каковы его шансы на победу. Пусть он и обладает способностями, которые ценят волки Стражи, но ведь его окружают мрачные слухи. Он бросил вызов существующему порядку, а теперь еще и создал кощунственное изображение созвездия Великого Волка в виде медведя. Не обошлось здесь без Хипа, который постарался рассказать об этом как можно большему числу волков. Фаолан решил не менять рисунок, но не знал, понравится ли он членам Стражи. Вдруг их он тоже рассердит?

– Пойдем, посмотрим, пока другие не опередили, – предложил Свистун и направился к куче костей.

– Можешь немного задержаться, Фаолан? – спросила Мхайри.

– Ну… Возможно.

– Я… я… – замялась Мхайри. – Я просто хотела пожелать тебе удачи. И еще мне кажется, у тебя хорошо получится охотиться в бирргисе. Ты быстро бегаешь и можешь даже стать помощником лейтенанта или занять место в первой линии. Правда, передовые волки порой сталкиваются с капитаном и мешают ему, но это нечасто случается. Не беспокойся об этом.

– Насколько я полагаю, это не нарушение законов бирргиса, – сказал Фаолан. Это был не вопрос, а просто констатация факта.

– Нет, конечно же. Почему ты вообще об этом подумал?

– И в самом деле, почему? Ведь в первых рядах не бывает глодателей. Зачем оскорблять волка, который не глодатель?

– Мне кажется, ты не понял, что я хочу сказать, Фаолан. Тебя не накажут, если такое случится.

– Я все прекрасно понял. Меня не накажут на этот раз, потому что это особенный бирргис. Но если у меня ничего не выйдет и я вернусь в стаю, то правила игры снова поменяются.

– Наверное, да, – сказала Мхайри нерешительно, будто желая что-то добавить.

– Что еще, Мхайри?

Она на мгновение посмотрела ему прямо в глаза.

– Фаолан, в лагере ходят кое-какие слухи.

– Какие слухи?

– О кости, которую ты выгрыз во время тренировки в луну Трескучего Льда. Некоторые говорят, что это…

– Кощунство?

– Да.

Она снова бросила на него взгляд. Шерсть на ее загривке чуть-чуть приподнялась.

– Я изобразил на ней созвездие. Вырезал Великого Волка таким, каким его видела моя вторая мать и кормилица.

– Медведица-гризли?

– Да. Она первой мне показала это созвездие. Ее сородичи называют его Великим Медведем.

Мхайри слегка склонила голову в сторону.

– Довольно любопытно.

– Да, Мхайри. Любопытно, но это не кощунство.

– Правда не кощунство. Но все же будь осторожен.

Мимо пробежали щенята, гоняющиеся друг за другом.

– Чур, я вне игры! – прокричал один из них. – Мне надоело играть в салки. Давайте играть в «Пойдем к Сарк».

– Глупая игра, – проворчала Мхайри, повернулась и пошла. Но Фаолана возня щенков заинтересовала. Заводилой среди них была маленькая белая волчица. Она обратилась к пегому щенку, по бурому меху которого были разбросаны серые и черные пятна.

– Ты будешь Сарк.

– Но я мальчик.

– Это неважно. А ты – обеей, – обратилась она к другой девочке цвета штормового облака.

– Они вонючие, – заныл щенок.

– Нет, не вонючие. В этом-то все и дело. Совсем не пахнут. Хватит ныть, это всего лишь игра. А ты, Бриони, – повернулась она к еще одному белому щенку, вероятно, своему брату, – ты будешь малькадом. Подними одну лапу и ходи на трех, как будто ты таким родился. Помнишь, мы же тренировались.

– Конечно, – покорно отозвался белый щенок, словно уже давно привык, что им командуют.

– А я буду матерью.

Маленькая волчица тут же бросилась на землю и принялась всхлипывать.

– Не забирай моего щеночка! Это мой последний выводок. Обещаю, у меня больше не будет детей. Оставь мне мою последнюю доченьку!

– Я не дочка, я сын, – отозвался белый щенок.

– Ты как будто дочка. И вообще, закрой пасть.

Тут к ним подошла девочка, исполнявшая роль обеи, и сурово произнесла:

– Я должна отнести этого малькада на тумфро. А ты пойдешь к Сарк и забудешь обо всем. Она сварит тебе зелье.

Заводила кивнула на пегого щенка и прошептала:

– Начинай смешивать зелья!

– Мне нечего смешивать. У меня нет травы, листьев или хотя бы коры.

– Ну смешай грязь с камнями. Это же понарошку.

Она повернулась к другому щенку.

– Когда малькад выживет и вернется в стаю, ты начни пинать его и кусай за ухо. Но понарошку.

Фаолан не сводил с них глаз. «Понарошку! Но ведь это моя жизнь. Они играют в мою жизнь». Он открыл пасть, но не знал, что сказать. Уж, во всяком случае, не глодателю распекать молодых волчат.

Тут из-за камня вышла Мхайри.

– А ну-ка прекратите, – строго сказала она. – Нашли место и время.

– Почему ты нам запрещаешь играть? – спросила заводила. – Только потому, что ты большая?

– Нет, – уверенно ответила Мхайри и кивком указала на Фаолана. – Потому что перед вами глодатель. И все это он пережил по-настоящему, а не понарошку. Никто не притворяется, когда пинает его или кусает.

Волчата замолчали. Потом заговорила маленькая белая волчица:

– Какой ты большой! Это ведь ты прыгнул к самому солнцу, правда? Говорят, ты нарушил порядок.

– Я не прыгал к солнцу. Я прыгал, чтобы остаться в живых.

Фаолан выпрямился, расставил лапы пошире и приподнял хвост. Сейчас, в вечернем свете, он казался больше обычного. Волчата снова замолчали. Они никогда не видели, чтобы молодой волк держался так величественно. А ведь он всего лишь глодатель!

Вдруг тишину прервал вой. Это выла Аластрина, скрилин Каррег Гаэра МакДунканов. Вскоре к ней присоединились и другие скрилины. Их пение сопровождали возбужденные лай и визг волков.

– Идут! Идут! Фенго Финбар и тайги идут!

– Пошли, – предложила Мхайри. – Я знаю место, откуда всё видно.

Фаолан пошел за Мхайри вверх по крутому скату. Вскоре к ним присоединилась другая волчица.

– Это моя сестра Дэрли, – сказала Мхайри, обернувшись.

Мех Дэрли был темно-бурым, не таким светлым, как у Мхайри, но между ними явно наблюдалось сходство.

– Вон, глядите! – воскликнула Дэрли, когда они взобрались на вершину. Вдоль узкого прохода длинной шеренгой выстроились волки.

– Слышишь тинулабу? – спросила Мхайри.

– Слышу что? – переспросил Фаолан.

Мхайри и Дэрли изумленно переглянулись.

– Ты не знаешь, что такое тинулаба? – спросила Дэрли.

– Нет.

– Тинулаба – это звук, который издают хвостовые кости, когда стучатся друг о друга. Это слово буквально означает «клацанье костей». Волки Священной стражи делают себе ожерелья из маленьких хвостовых костей разных животных.

– Они носят ожерелья? Я думал, их носят только вожди кланов и члены рагнайда.

– И стражи. Но только из хвостовых костей. Они их выгладывают.

– Изображают на них разные рисунки?

Фаолан удивился по-настоящему. Хвостовые кости ведь такие маленькие!

– Да, и ты тоже научишься, когда… – Мхайри осеклась. – Ну, то есть если тебя выберут членом Стражи. Тайги тебя научат.

Лай и вой прекратились. В тишине было слышно только, как со стороны волков Стражи дует ветер и доносит тихое клацанье – тинулабу. Это был не просто звук, а настоящая музыка, перезвон костяшек, эхом отдававшийся прямо в спинном мозгу Фаолана.

Стражи остановились в самом узком месте прохода, и Фаолан смог рассмотреть их как следует. Это были крупные, мощные животные. Часто говорили, что уродство малькадов порой оборачивается силой. И в самом деле, даже издалека стражи излучали такую уверенность, какую Фаолан редко видел в других волках.

Самое пышное ожерелье украшало шею фенго. Крошечные косточки виднелись даже в косичках на его бороде. Мхайри и Дэрли принялись перешептываться.

– Вон Джаспер, – указала мордой Дэрли на темно-бурого волка.

– А это Брайар, правда? – спросила Мхайри.

– Рыжий волк с больным глазом?

– Да. Там два рыжих волка, и я всегда их путаю, потому что у них обоих больные глаза.

Фаолан удивился, что им так много известно о стражах. Казалось, они знают каждого, в курсе, какой у кого недостаток, и узнаю́т их на расстоянии.

– Они брат и сестра. От этого их труднее различать, – сказала Дэрли.

– Брат и сестра? – Фаолан не скрывал изумления.

– Да. Правда, необычно? Два малькада в выводке.

– Наверное, это неплохо… То есть для щенков. – Фаолан старался не употреблять слова «малькад». – Есть с кем дружить.

– Но не для матери, – вздохнула Дэрли. – Представь только – сразу два малькада. А вдруг у нее в тот год родились только два щенка?

– Но они оба выжили и вернулись в клан, – сказала Мхайри. – Представь себе это!

Фаолан посмотрел на сестер. Как им повезло, что они родились нормальными и здоровыми! И хотя он никогда бы не променял свою жизнь на другую, разве не чудесно иметь брата или сестру? Разве ему не было бы легче, если бы их обоих отнесли на тумфро?

Глава двадцать третья

Совет Гвиннет

Первым пунктом Гаддерглода был намечен бирргис. Разведчики уже отправились на поиски карибу, мигрирующих на север. Едва зашло солнце, один из разведчиков вернулся с хорошей новостью. Небольшое стадо только что перешло реку и направлялось на северо-восток неспешным шагом.

– К западу или востоку от Кривого Хребта? – спросил Лайам МакДункан.

Крупный серый волк стал вождем клана после смерти своего отца. Правда, говорили о том, что реальной властью обладает его мать Катмор, с которой он советуется перед каждым важным решением.

– Они обходят его с запада и направляются на восток.

Послышались голоса одобрения. Это означало, что стадо идет прямо на территорию МакДунканов.

Вперед вышла Катмор.

– Не особо радуйтесь. У подножия гор стадо может разделиться. Надеюсь, бирргис глодателей сумеет выполнить маневр. В конце концов, умение зажимать стадо очень важно для стражей. Они все время должны находиться у Священного Кольца вулканов и не могут удаляться слишком далеко в погоне за добычей. У них нет такой возможности отправляться на долгие охоты, как у нас. Посмотрим, как проявят себя эти молодые глодатели.

– Я раньше никогда не выполнял этот маневр, – упавшим голосом произнес Тирлач.

– Позволь мне смиренно напомнить тебе, Тирлач, что никто из нас раньше его не выполнял, – вмешался Хип.

Из глотки Свистуна послышалось злобное сипенье.

– Позволь мне смиренно посоветовать тебе заткнуться и отведать лосиных испражнений, – прохрипел он.

Остальные глодатели приглушенно усмехнулись и завиляли хвостами. Несмотря на волнение Тирлача, всем глодателям нравилось, что они хотя бы раз побудут полноправными членами бирргиса и не станут вынюхивать мочу и кал добычи. На этот раз роль чистильщиков досталась другим волкам.

– Смотри, как он вертится! – невысокая Эдме слегка ткнула Фаолана и указала головой на Хипа, отошедшего в сторонку. Несмотря на то что у нее был всего один глаз, она всегда всё цепко подмечала. Желтый волк простерся в пыли перед красивым черным волком из клана МакДаффа, очевидно, занимавшим высокое положение в рагнайде.

– О чем он говорит? – спросила Эдме.

Фаолан навострил уши. Но, как это бывает среди глодателей, лучше всего разбирал речь на расстоянии безухий Тирлач.

– Лорд МакДафф, я понимаю, что ваш достопочтеннейший сын согласился исполнять обязанности чистильщика, дабы мы, недостойные волки, на этот раз заняли более высокое место в бирргисе. И хотя с моей стороны это слишком самоуверенно…

– Начинается, – сказала Эдме. Они осторожно подползли поближе и могли слышать Хипа без помощи Тирлача.

– Я мог бы дать вам несколько скромных советов относительно вынюхивания выделений добычи.

Такова была обычная для Хипа манера лести и самоуничижения, но его слова, к счастью для всех окружающих, прервал призывный крик, возвестивший о сборе волков для охоты.

Фаолану предстояло бежать в стае бок о бок с Дэрли, сестрой Мхайри. Она замыкала западный фланг. Хип также бежал в западном фланге.

«Почему они не поставили его хотя бы на восточный? – мрачно подумал Фаолан. Почему не поставили рядом с ним Свистуна? Почему всегда этот Хип?»

Едва они начали выстраиваться, Крекл пролаял:

– Смотрите! Совы! Много сов!

Дэрли остановилась и посмотрела на небо.

– О да! Им нравится наблюдать за гаддерглодом. В основном это угольщики и кузнецы-одиночки.

«Интересно, а Гвиннет тоже там?» – подумал Фаолан.

И тут же масковая сипуха устремилась вниз и приземлилась прямо перед ним.

– Ах, Гвиннет, как же я рад тебя видеть! Я постарался последовать твоему совету. Стал глодателем.

– Я вижу.

– Только у меня… я…

– Немного ошибся? Да, я слышала о твоем первом бирргисе.

Фаолан опустил хвост.

– Да я понимаю, ты усвоил урок и все такое…

Волку показалось, что она хочет сказать о чем-то еще, но не решается. Он заглянул в ее черные глаза.

– Ты что-то хочешь сказать еще?

– Подожду до конца бирргиса. Тогда и поговорим.

Послышался клич: «Добудем кости!» Это был призыв к началу бирргиса.

– Мне нужно бежать, Гвиннет.

– Я знаю, дорогуша. И у вас, глодателей, в этом бирргисе больше ответственности, чем обычно.

– Почему это?

– Замечены чужаки. Некоторые разведчики и другие волки, обычно занятые в бирргисе, отправились их выслеживать. Я постаралась помочь, насколько могла. Но важнее то, что сейчас у вас, глодателей, появилась возможность проявить себя. Позволь лишь дать один совет.

– Какой?

– Скорость – это не самое главное.

– А, это я хорошо усвоил, не волнуйся! Я не буду путаться под ногами у загоняющих.

– Я знаю. – Гвиннет сделала паузу и продолжила. – Послушай, я много летала над Далеко-Далеко и повидала много бирргисов с такой высоты, о какой ни ты, ни другие волки не имеете ни малейшего представления. Главное в этом – сигналы: подергивание ушами, взмах хвоста, смена шага. Дело не в скорости, дело в безмолвном разговоре между волками, благодаря которому они превращаются в реку, которая растекается по равнине и окружает добычу.

Глава двадцать четвертая

Бирргис глодателей

Хип прекрасно понимал, что на бирргисе он не соперник Фаолану. Но как перехитрить его? Если что-то и раздражало дерзкого волка сверх меры, так это скрежет его, Хипа, зубов во время глодания. В такие моменты волосы на загривке Фаолана вставали дыбом, а сам он едва сидел на месте. Хип считал, что звуки, которые издают его зубы, ничем не отличаются от звуков, которые издают зубы других глодателей, но если Фаолану они не нравятся, то грех этим не воспользоваться.

Для этого ему вовсе не нужно глодать кость. Он умел скрежетать зубами и без кости. Поэтому он так обрадовался, когда их с Фаоланом поставили на один фланг. Уж он-то воспользуется этим шансом и сведет ненавистного глодателя с ума!

Волки бежали трусцой по холмистой местности, впереди двигались разведчики. Вскоре показалось стадо карибу. Ветер дул с его стороны, и животные не могли учуять волков. Это позволило хищникам подобраться поближе. Чем дольше они передвигаются неспешным шагом, тем лучше, ведь так они берегут силы для обходных маневров и атаки. Конечно, если ветер поменяется, то придется поменять и тактику.

Фаолан старался как можно сильнее сосредоточиться на охоте. Наконец-то он полноправный член бирргиса – он не чистильщик, он не спит и не наблюдает за волками с дальнего холма, а самый что ни на есть участник охоты. Это происходит на самом деле. Он едва видел мелькавшую под ногами землю и едва ощущал, как ступает лапами. Разве что по телу упругими волнами разливалось приятное тепло. И еще глухие вибрации от сотни ног по соседству. Радость единения со своими собратьями охватила его всего. Он не один, он рядом со своими, он нужен им.

Хорошо, что перед охотой он поговорил с Гвиннет. Она дала действительно ценный совет. Только что он различил второй сигнал, прошедший по всему флангу, и понял, что это приказ сомкнуть ряды. «Как и говорила Гвиннет, – думал он. – Бирргис – словно река, которая растекается по равнине и окружает добычу. И я – часть этой реки». Впервые Фаолан понял, что значит хвлин, правила волков из страны Далеко-Далеко приобрели для него смысл. Язык молчания становился понятным.

А вот еще один безмолвный знак: подергивание ушами крайнего правофлангового. Ветер переменился, карибу почуяли запах волков, и бирргис тут же увеличил скорость.

«Держаться ближе!» Сигнал прозвучал для Фаолана так же отчетливо, как если бы был подан вслух. Он почувствовал, как бирргис напрягся перед атакой.

«Это прекрасно! – думал Фаолан. Их движения безупречны. Вдруг ему пришло в голову сравнение с игрой в билибу. Волки почти волшебным образом передвигались по равнине, словно камешки по расчерченному полю или звезды в созвездиях на ночном небе.

В безлунные ночи, когда звезды сияют ярче, Фаолану иногда казалось, что земля, на которой он стоит, – это всего лишь небольшая звезда в безграничном пространстве. «Я – часть чего-то большего». Земля и небо, волки и совы, звезды и камни, грязь и кости – все это переплеталось в хитром узоре.

Снова сигнал – на этот раз приступить к маневру. Для начала они должны загнать карибу в узкий проход, чтобы олени не разбежались по равнине впереди. Под руководством крайних с флангов волки принялись обходить стадо с обеих сторон, беспрестанно обмениваясь безмолвными сигналами.

«Урскадамус!» Этот гнусный глодатель Хип снова заскрежетал своими зубами, будто грызет кость. Особенно мерзкий звук издавал один из его резцов с зазубриной. Неужели никто этого не слышит? Фаолан поводил глазами по сторонам, сбился с ритма и едва не споткнулся. Опять этот зуб! Глаза Хипа засверкали, его пасть пересекла кривая ухмылка. Он делает это нарочно! Фаолан почуял, как напряглась Дэрли, заметив неровный бег своего соседа. Похоже, она уже начала было восхищаться его ловкостью и слаженностью движений. Ну что ж, он не позволит Хипу сбить себя с толку!

Подан очередной сигнал. Разведчики нашли в стаде кайлих, и теперь передовые волки поворачивали бирргис на восток. После этого вперед устремятся два передовых и блокирующая, чтобы отделить кайлих от стада. Но ни на мгновение не прекращающийся скрежет мешал Фаолану сосредоточиться на сигналах. Все равно что надоедливое гудение комаров в летние месяцы. «Он делает это нарочно!» Фаолан снова едва не споткнулся. И снова Дэрли окинула его тревожным взглядом. Вскоре к ним подбежал тайга. Нужно как можно быстрее отвлечься от этого звука, иначе он сведет его с ума. Кэг-мэг!

Кайлих уже отогнали от стада, и после сигнала самки отбежали назад, а вперед выдвинулось восемь самцов. Последний этап бирргиса, пожалуй, самый увлекательный, хотя и сложный. Волки постоянно обменивались сигналами, и Фаолан ждал, не позовут ли они глодателя на помощь. Он бы сам легко загнал кайлих, если бы не этот отвлекающий мерзкий звук. Когда глодатели затаились в высокой траве с другими членами стаи, звук только усилился. Так нечестно. Похоже, что никто кроме Фаолана его не слышит. До серебристого волка вдруг дошло, что Хип не только пытается сбить его с толку, но и подбивает нарушить одно из самых важных правил бирргиса – запрет на шум перед финальной атакой. Если сейчас Фаолан зарычит или огрызнется на Хипа, то в первую очередь обвинят его самого.

«Я должен дотерпеть до конца. Я выдержу, я смогу». Но клацанье зуба с трещиной казалось почти невыносимым. Фаолан попытался отвлечься, вспомнить о чем-нибудь приятном. «Послушай, как поет трава», – повторял он себе.

Хип подполз поближе и, коварно ухмыляясь, открыл пасть, чтобы с шумом захлопнуть ее прямо перед Фаоланом. Фаолан увидел тот самый поврежденный клык, а потом, когда Хип принялся скрежетать зубами, услышал совершенно мерзкие звуки, вонзавшиеся прямо в мозг Фаолана, словно занозы.

Тем временем подали сигнал к атаке, и Фаолан его пропустил. Эдме обернулась и с разочарованием посмотрела на него. Он вскочил на ноги, но было уже поздно. От волнения он даже споткнулся, упал и нарушил строй. Образовавшийся промежуток поспешила заполнить маленькая волчица. Со всех сторон послышался возбужденный лай – это волки помчались на решительный штурм кайлих. Фаолан же валялся на земле, словно он был совсем ничтожный волк, не тот, что некогда вставал на задние лапы подобно медведю гризли.

Когда охотники вернулись в лагерь, Гвиннет уже ожидала Фаолана.

– Ну, как прошло?

– Э… могло быть и лучше. Я несколько раз споткнулся, а под конец даже упал.

– Упал?!

Сова наклонила голову и в изумлении посмотрела на него черными как смоль глазами.

– Давай пока не будем об этом. Ты же хотела сказать мне что-то еще.

Гвиннет огляделась по сторонам, описав головой почти полный круг. От этого Фаолану стало слегка не по себе. Какие же все-таки они странные существа! Он так и не привык к их движениям, которые совы совершали благодаря своим маленьким косточкам в черепе.

– Да-да, я хотела поговорить с тобой. Очень серьезно.

Фаолан почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Разумеется, говори.

Масковая сипуха указала головой на большую скалу, и они укрылись за ней.

– Так в чем же дело?

Гвиннет глубоко вздохнула.

– Ты наверное, помнишь… – она слегка поперхнулась и продолжила. – Помнишь того щенка на вершине холма к северу от Топи?

Фаолан кивнул.

– Сарк сказала, что на пути к ней ты видел этого щенка и очень расстроился, что понятно.

Фаолан снова кивнул.

– Так вот, Фаолан, мне довелось стать свидетельницей ужасного убийства этого самого щенка.

Убийства! В том, что беспорядочные отметины на костях оставили крупные зубы, сомневаться не приходилось, но чтобы щенка загрызли, пока он был живой! Действительно, история малышки еще не закончена.

Гвиннет нервно моргнула.

– Похоже, ты не так уж удивился.

– Я видел кости. Но ты видела убийство.

– Я слышала убийство, но не видела, кто это сделал. Ты ведь знаешь, что у нас, масковых сипух, превосходный слух. Земля была скрыта под густыми облаками, и я ничего не видела, но слышала жалобный вой, треск костей и мышц, а также тяжелое дыхание. Дыхание волка и топот его лап, когда он убегал. Следов там, конечно, не осталось, потому что там в основном сланец и камни. И что тебе известно про кости?

– Убийца был волком! – воскликнул Фаолан в негодовании, словно не до конца веря в это. Волосы у него на загривке стали дыбом. – Я никак не могу забыть эту малышку. Меня же тоже когда-то оставили погибать на тумфро. Как я мог смотреть на нее и не вспоминать свои беды? Но чтобы ее растерзал волк!

– Да, я понимаю, – тихо отозвалась сова.

– Я решил соорудить друмлин.

– Друмлин? Это древнее волчье слово, обозначающее костяной курган?

– Наверное. Я не знаю. Я еще не до конца познакомился с обычаями и словами волков. Но я хочу почтить память несчастной бедняжки. Поэтому я возвращался туда, чтобы найти все кости.

– Будь осторожен, Фаолан. Очень осторожен. Нельзя, чтобы тебя поймали с этими костями. Я знаю, как к тебе относятся другие волки. Они и так уже шепчутся, что ты нарушил порядок, перепрыгнув через огненную стену. На самом деле ты бросил вызов не порядку, а им. Пока им неизвестно об убийце, но как только они узнают, то попытаются обвинить тебя. Я сова, но я знаю этих волков.

– Возможно, лучше, чем я, – вздохнул Фаолан. – Некоторые из них даже утверждают, что я пришел из Сумеречного мира.

– Вот именно! Они невежественные и суеверные, а суеверные волки способны на коварство. Это ведь твоя кость?

– Да. Один даже сказал, что на самом деле ощущает жар от вырезанного мною солнца.

– Раньше они никогда не видели таких красивых рисунков. Они этого не понимают. Они думают, что нормальный волк на такое не способен.

– Но что, если я не нормальный волк?

– Дорогой мой Фаолан, то, что ты не нормальный, не означает, что ты плохой. По мне, так ты даже выдающийся волк!

Сова немного помолчала и спросила:

– А что с друмлином? Ты соорудил его?

Фаолан грустно покачал головой.

– Еще нет. Что-то мне кажется неправильным. Я пока хотел сохранить косточки, такие крохотные. Возможно, нужно подождать, пока убийцу не поймают.

– И где же ты их хранишь?

Фаолан поднял голову и посмотрел в темные глаза подруги. В его взоре засияли искорки.

– Ага, – тихо произнесла сова. – Рядом с лапой Гром-Сердца, конечно же.

Гвиннет впервые встретилась с Фаоланом возле скелета медведицы-гризли. Масковую сипуху привлекла жалобная погребальная песнь волка, который оплакивал смерть свой кормилицы. Сейчас же сове было очень грустно, оттого что она принесла ему такие печальные новости. Он и без того немало пострадал, а теперь еще и это. Ну что ж, по крайней мере, она рассказала ему про убийство после бирргиса. Хотя трудно представить, что могло бы случиться хуже падения! Падения!

Глава двадцать пятая

Последнее место

Гаддерхил клана МакДунканов был большим, но недостаточно обширным, чтобы принять всех волков и всех сов, которые собрались, чтобы выслушать результаты бирргиса. Поэтому решено было объявить их снаружи, на поляне, вокруг которой на ветвях берез расселись совы.

Успехи волков-глодателей оценивали баллами, принимая при этом во внимание различные детали. Очки ставились за скорость, ловкость, слаженность движений, соблюдение строя, понимание сигналов. За исключительное мастерство назначались дополнительные очки. Прежде чем объявили результаты, волки долго шептались, кому же поставят дополнительные очки и за что. Но тут на пенек вскочил Лайам, и все замолчали.

– Тайги посовещались и вынесли решение. Я имею честь объявить, что в первом состязании гаддерглода вы все продемонстрировали неплохое мастерство. Сначала назову победителя – это глодатель Крекл из клана МакДаффов. Он набрал десять очков за бег и еще десять за строгое следование правилам. Пять очков ему присуждаются за скорость, а четыре – за понимание сигналов. И хотя оценка эта довольно средняя, в финальной атаке Крекл совершил мощный прыжок, за что получает дополнительные десять очков. Без штрафа за невнимательность, толчки или падения это в общей сложности составляет тридцать девять очков!

Волки встретили эту речь ликованием. Счет был достаточно высоким – не таким, правда, как у легендарного Хаймиша, первого фенго Стражи, набравшего за свой бирргис целых пятьдесят очков, – но все равно впечатляющим.

Сделав паузу, Лайам МакДункан продолжил речь. Второе место было присуждено не кому иной, как маленькой Эдме, которая получила дополнительные очки за быстроту реакции после падения Фаолана и за то, что ее зубы вонзились в самую важную артерию умирающего животного.

Фаолан слушал, как волки вокруг него обсуждают результаты соревнования. До него, казалось, только сейчас дошло, что он, прыгнувший к солнцу волк, не только не показал лучший результат, но даже не занял призового места. Третьим назвали Тирлача, набравшего в общей сложности двадцать пять очков.

– Четвертое место с общим счетом в двадцать два очка занимает глодатель из стаи Голубой Скалы клана МакДункана по имени Свистун.

Снова звуки ликования.

Остались два глодателя. Фаолан начал нервно ерзать на месте. Ему казалось, что все взоры собравшихся, как волков, так и сов, обращены теперь на него.

– Пятое место, без дополнительных очков и с двумя очками штрафа за невнимательность, – тут Лайам сделал небольшую паузу, – присуждается глодателю Хипу из Речной стаи.

Хип тут же принялся привычно валяться в пыли, утверждая, что такой недостойный, такой низменный волк, как он, не заслужил подобной чести. Впрочем, поскольку он привык покорно воспринимать то, что уготовила ему судьба, он смиренно соглашается с результатами. На этом его речь не закончилась, и он долго продолжал бормотать в таком же духе, когда все уже отвернулись от него.

– Шестое место со штрафом в двадцать очков за падение в последней стадии бирргиса и за невнимательность к сигналам присуждается глодателю Фаолану из стаи Восточной Осыпи клана МакДункана.

* * *

К Фаолану подбежала Мхайри.

– Что случилось?

– Ну, с тобой я не столкнулся.

– Да, но ты споткнулся, упал и пропустил сигнал к последней стадии атаки. До падения ты шел вровень с Креклом, – сказала Мхайри взволнованно.

– Но не пришел. Я был невнимательным, рассеянным…

– Хип тоже был невнимательным.

– Правда?

– Ты что, не слышал? Он получил два очка штрафа за невнимательность.

– Нет, не слышал, – признался Фаолан. Теперь ему уже было все равно. – Только из-за своей невнимательности он не упал.

Тут к ним подошла Дэрли и вмешалась в разговор:

– Хип часто отвлекался и смотрел по сторонам, я следила за ним. Мне следовало сообщить об этом тайгам.

Фаолан хотел сказать, что тоже видел, как Хип отвлекался, но это только подтвердило бы его собственную невнимательность к охоте.

– Так что же произошло, Фаолан? – настаивала Дэрли. – Ты так хорошо бежал бок о бок со мной, а затем тебя как будто подменили. Я точно почувствовала перемену до того, как ты споткнулся в первый раз.

Фаолан устало покачал головой. Как рассказать о том, что имело значение только для него? Как объяснить, что его отвлекали неприятные, но совершенно не воспринимаемые другими волками звуки? Ничтожные, как писк комара.

Мхайри наклонила голову и посмотрела Фаолану прямо в глаза. В ее зеленых глазах он разглядел золотистые искорки. «Похоже на звезды», – подумал он. Мхайри с Дэрли как будто тоже разглядели что-то в нем. Между тремя молодыми волками возникло нечто вроде глубокого единения.

– Дэрли, Мхайри, я скажу вам, что меня отвлекло, но это может показаться глупым.

– Нет-нет, вовсе нет! Говори! – воскликнули волчицы.

– Это все Хип.

– Тебя отвлек Хип? Он сам постоянно отвлекался по сторонам.

– Да, но при этом успевал еще кое-что делать. Вы когда-нибудь видели выглоданные им кости?

– Вообще-то нет, – ответила Мхайри. – Он же не из нашей стаи.

– Говорят, его рисунки не так уж хороши. Грубоватые и некрасивые, – заметила Дэрли.

– Да, верно, но есть кое-что еще. Один из его резцов – с зазубриной. Если присмотреться, то это видно по линиям, которые он выгрызает. А если сидеть рядом с ним, то слышно, как неприятно клацает этот зуб.

– Да, это как Тадеус, наш маленький братик. Ненавижу, когда он начинает причмокивать во время еды, – сказала Дэрли.

– И хлюпает, когда пьет, – добавила Мхайри.

Вроде бы они понимают.

– Но только гораздо хуже. Просто невыносимо. Этот звук сводит с ума, это настоящий кэг-мэг. Все равно что полчища комаров во время летней луны Мух.

– Но он же не грыз кость во время бирргиса! – недоуменно воскликнула Мхайри.

– Нет, но он скрежетал зубами и нарочно издавал такой звук. Он хотел сбить меня с толку. Когда я сам грызу кость, терпеть еще можно, хотя я и не знаю почему. Когда же я бежал, то сосредоточиться было труднее. Перед финальной стадией я пропустил сигнал, потому что Хип подобрался ко мне как можно ближе, открыл пасть и принялся скрежетать зубами прямо у меня под ухом. У меня как будто занозы прямо в мозг впивались. Он ненавидит меня.

Мхайри и Дэрли обменялись сомневающимися взглядами.

– Поверьте мне, – сказал Фаолан с обреченностью в голосе.

– Ну ладно, пойдем к кругам глодания, – заключила Дэрли. – Состязания будут длиться еще три дня. К тому же выглоданные кости ценятся больше бирргиса. Можно еще нагнать остальных.

– Надеюсь. Как я сказал, когда я грызу кость, звук не так раздражает.

– И ты не знаешь почему? – спросила Мхайри.

– Нет.

– А я знаю. Потому что ты художник, Фаолан. Настоящий художник.

Глава двадцать шестая

Узоры на костях

И снова Фаолан сидел в одном круге с Хипом. Хорошо, что он поговорил с Мхайри и Дэрли. Скрежет надломленного зуба Хипа с трещиной был почти таким же отчетливым, как и во время бирргиса, но сейчас он не так его раздражал. Возможно, то, что серебристый волк поведал другим о своем волнении, уже немного успокоило его. Даже если они сами не слышат этого звука, Фаолан впервые в жизни поделился своими переживаниями с другими волками. Краешком глаза он видел, как сестры подходят к кругу, как и обещали. Он постарался грызть кость потише, чтобы Дэрли и Мхайри смогли расслышать скрежетание зубов Хипа.

Сестры остановились по другую сторону от желтого глодателя.

– Забавно, – сказала Дэрли как бы между прочим. – Для некоторых слишком темная поверхность кости была бы помехой, а тебе удается выгрызть ее так глубоко.

Она не знала, как еще заговорить. Линии Хипа действительно были глубокими, но не такими уж красивыми. Скорее грубыми. И еще было заметно, что один зуб действительно неровный.

– Ах, как я польщен вашим замечанием, – как всегда, Хип принялся тереться мордой о землю в знак покорности.

– Пожалуйста, давай обойдемся без формальностей. Нам просто хочется посмотреть, как ты работаешь.

Фаолан прекратил глодать кость и сделал вид, что полирует ее, растирая мягкими перепонками между пальцами на лапах. Такая обработка преследовала две цели. Во-первых, она придавала кости особый запах владельца, а во-вторых, очищала ее от мелкой костной пыли. А для Фаолана нашлась еще и третья цель – помолчать, чтобы не мешать прислушиваться остальным.

Дэрли и Мхайри стояли достаточно близко, чтобы различить особый звук зубов Хипа. Он видел, как сосредоточены их морды и как напряжены уши. Увидели ли они характерные отметины на кости Хипа? Вот они повернулись и пошли прочь. Хип перевел свои зеленые глаза на Фаолана, а потом прошептал как будто себе под нос, хотя его услышали все глодатели в круге:

– Даже представить себе не могу, почему такие высокопоставленные волчицы, члены Каррег Гаэра, предпочли посмотреть на мое ничтожное произведение.

Никто ничего не сказал.

Глодатели продолжали глодать. Было слышно лишь нестройное клацанье зубов, пока Эдме не подняла голову.

– Ах! А вот и фенго Финбар.

Хип тут же выпустил кость из зубов и прижался к земле не только мордой, но и всем телом, отчаянно извиваясь.

– Встань!

Финбар был красивым бурым волком с лоснящимся мехом, только одна из его задних лап была настолько скрючена, что казалось, будто она повернута в обратную сторону.

– На время состязаний обычные формальности отменены. Стараться соблюдать их было бы пустой тратой времени, когда перед вами столь важное дело. Я пришел напомнить, что вы должны придумать историю и запечатлеть ее на кости. Во время нашего покойного и достопочтенного фенго Хаймиша задание еще более усложнилось. История должна быть четкой, посвященной одной идее и выраженной в конкретных примерах и фактах. Старайтесь избегать привычных штампов.

Эдме подняла лапу.

– Извините, достопочтенный фенго, но не могли бы вы привести пример истории, которую выреза́ли волки во время прошлых состязаний?

– Хм, хороший вопрос. Разумеется, лучшей костью была кость, созданная нашим покойным фенго Хаймишем. Она повествовала о том, как он познакомился с покойным королем Га’Хуула Корином, когда тот пришел в Далеко-Далеко, изгнанный из дома своей матери. Впечатляли не столько сами факты, сколько их подача. Это была история изгоя, рассказанная изгоем. Словно Хаймиш должен был сам испытать немало страданий и подняться над ними, чтобы понять глубинный смысл событий и место всех участников в мире. Ему великолепно удалось передать боль изгнанника, нелюбимого – нет, которого ненавидела сама мать, тиран Нира, но который внешне походил на нее настолько, что при виде его все испытывали страх и ужас. Главная сцена истории – это первая встреча Хаймиша и Корина. Тогда-то между ними проскочила искорка, которая впоследствии разгорелась в пламя дружбы. Казалось бы, простая кость, берцовая – насколько я помню, – а такой глубокий и проникновенный рассказ.

«Словно он должен был сам испытать немало страданий и подняться над ними, чтобы понять глубинный смысл событий и место всех участников в мире», – звонким эхом отозвались слова фенго Финбара в душе Фаолана.

Финбар склонил голову, прикрыл глаза и задумался, словно воскрешая в памяти прошлое.

– Кость, вырезанная с таким чувством, не оставила равнодушным ни одного волка. Шедевр, настоящий шедевр.

С этими словами фенго повернулся и пошел прочь, ничего не добавив. Очевидно, он все еще смаковал свои воспоминания от шедевра.

Глодатели в круге обменялись настороженными взглядами. У всех них промелькнула одна и та же мысль: «Удастся ли мне создать нечто подобное?» Фаолан же не думал ни о состязаниях, ни о костях. Он словно вышел из собственного тела и снова находился на вершине холма, где был зверски убит щенок. Убит волком!

Он представил себе, как убийца медленно поднимается по склону и подходит к месту преступления. Сколько времени прошло с тех пор, как то место покинул он, Фаолан? А если бы он остался, то смог бы помешать преступлению? Попытался бы спасти щенка? Пока остальные усердно глодали кости, все эти вопросы мелькали в голове Фаолана и мешали сосредоточиться. Он подозревал, что история щенка не заканчивается тем, что обея бросила его на камне, но и подумать не мог, что она примет такой мрачный оборот.

* * *

Глодателям выделили особое логово для отдыха, но Фаолан предпочитал спать отдельно. Даже после целого дня, проведенного за работой, волки продолжали беседовать между собой долгими ночными часами. Они постоянно обсуждали детали состязаний, и это выводило Фаолана из себя. Все старались скрыть подробности своей истории, но им нравилось хвастаться своими задумками и особыми приемами, которыми они надеялись поразить судей. Фаолан пока не обдумал свою историю, и ему нечем было похвастаться. Но это его не волновало. Он знал, что рано или поздно что-нибудь придумает. Многие истории были посвящены уродствам волков и тому, как они их преодолевали. Особенно старалась Эдме, придумав рассказ о том, как перестала страдать от отсутствия глаза, который как бы воспарил ввысь и, словно всевидящее око, надзирал за ней с неба, придавая уверенность и вдохновение.

Крекл сосредоточился на своей отсутствующей лапе. Вместо нее, утверждал он, у него отросла лапа лохин, которая служила не хуже настоящей, да к тому же наделяла его особыми силами. Поэтому центральной сценой он сделал сцену своего прыжка на карибу во время охоты.

Хип предпочитал не распространяться о своей задумке, но, когда Тирлач принялся настаивать, пробормотал, что вырезает историю о неожиданных радостях смирения. «Это целая философская история о том, как важно занимать свое место, понимать, что ты самое низкое из созданий в Великой Цепи, и о том, что всё в мире подчиняется неизменному порядку».

Тут Хип перевел глаза на Фаолана. Эдме показалось, что в них затаились презрение и еще какое-то чувство. Интересно, заметил ли Фаолан?

Пока Хип рассказывал о своей истории, Свистун громко зевнул. Сам он вырезал рассказ о своих ранних воспоминаниях, о том времени, когда искал дорогу в клан МакДункана и размышлял, не остаться ли одиночкой. Фаолану эта история показалась честной, но Хип усмехнулся:

– Могу ли я поинтересоваться, как Свистуну вообще пришла недостойная мысль покинуть свой благородный клан и на всю жизнь остаться одиночкой?

– Нет, не можешь, – резко отозвался Свистун. – Вот закончу кость, и сам всё увидишь. Если твой смиренный ум поймет ее.

Тирлач тоже не горел желанием рассказывать о своей истории, хотя временами давал кое-какие намеки. Но Фаолан даже этого не делал. Когда идея наконец-то созрела у него в голове, он убедился в том, что никто за ним не смотрит, и подошел к куче костей. Он выбрал таз сурка, потому что его по диагонали пересекала красивая серая трещина, напоминавшая по очертаниям реку, в которой его нашла Гром-Сердце. Рядом с ней было бледное пятно, напоминавшее их пещеру, где они провели лето. Фаолана всегда удивляло, почему другие глодатели не хотят подмечать мелкие детали, уже присутствующие на поверхности костей, – маленькие трещинки, впадины, тени. Правда, Хип однажды воспользовался уже имеющейся трещиной, но только однажды, когда выреза́л Фаолана, перепрыгивающего через огненную стену. И то она была настолько очевидной, что на нее невозможно было не обратить внимание. Сейчас же, насколько мог судить Фаолан, ни один глодатель специально не искал такие природные черты.

Если внимательно присмотреться, то почти на любой кости можно разглядеть целый пейзаж, и тогда остается его вырезать. На тазу сурка уже виднелись река, небо, летняя берлога. Отсутствовала только Гром-Сердце, но Фаолану не составит труда ее вырезать. История как бы сама проявлялась в кости, и зубы Фаолана буквально ныли от нетерпения поведать ее миру.

* * *

Однажды поздним вечером, через несколько дней после того, как глодатели приступили к своим костям, Фаолан увидел дерево с развилкой, в которой можно было уютно расположиться на ночь. В последний раз он взбирался на дерево, когда охотился на кугуара в Крайней Дали. Эта развилка находилась примерно на той же высоте и уж, во всяком случае, ниже огненной стены, через которую он успешно перепрыгнул.

Фаолану даже не потребовалось делать большой разбег. Только оказавшись в развилке, он увидел, что к ней примыкают еще две ветки, образуя нечто вроде гнезда или корзины, в которых совы переносят свои угли, только гораздо больше. Превосходное логово, если так можно было выразиться.

Сквозь мохнатые лапы елей просвечивало небо. Звезды только-только загорелись, но он уже различал рога созвездия Карибу. Это заставило его вспомнить друмлин, который он соорудил в честь карибу, пойманного с год назад. Как же тот случай отличался от случая с маленьким щенком на скалистом холме! Фаолан невольно содрогнулся в небесной корзине, как он уже обозвал свое новое логово. Казалось, стоит только протянуть лапу, и коснешься звезд. Звездные рога поднимавшегося над горизонтом карибу предвещали возвращение Великого Волка, проводника к Пещере Душ.

Фаолан поднял лапу и задумчиво рассмотрел ее при свете луны. Да, это отметина малькада, бледный узор, похожий на скрученную спиралью звезду. Его снова посетили мысли о том, что он часть единого целого, бесконечного круговорота всех вещей в природе. Он вспомнил ту ужасную ночь, когда обнаружил череп Гром-Сердца и выплескивал свою тоску в скорбном вое. Он вспомнил, как утешился, подумав о том, что пусть ненадолго, но их с Гром-Сердцем пути пересеклись в этом бесконечном кружении. Он вспомнил свой глаффлинг, как называют волки поминальные песни, который напоминал не столько плач, сколько молитву благодарности судьбе за все хорошее. И вновь закружились хороводом слова этой песни.

Вечно кружатся, вечно кружатся,

Медведи, олени и волки.

Откуда пришел я? Куда мне податься?

Безумного мира осколки…

Все мы части одного,

Непохожие снаружи.

Неизвестно, отчего –

Ведь никто из нас не хуже.

Бьется сердце с громким стуком.

Не забуду этот звук я.

Но вот Фаолан пересек границу яви и сна; мысленная песня стихла, и он снова оказался у звездной лестницы, помогая маленькому щенку взобраться на нее и устремиться к Пещере Душ.

«Я звездный странник!» – думал он, воображая, как странствует среди созвездий. Он понимал, что это всего лишь полудрема, но воображаемое казалось таким реальным! Ночь вздымалась под его лапами темными волнами, звездная пыль оседала на его шкуре, окутывая полупрозрачной дымкой.

Как реально! И очень знакомо! Неужели я бывал здесь раньше? Но это невозможно. Разве живущие на земле волки могут ходить по небу? Он явно не умер. Но вот по звездному небу его снов вытянулась длинная тень. Холодок пробежал по его спине. Послышался едва слышный треск… Клац… Клац… Клац… Только не здесь! Не здесь!

Фаолан резко вздрогнул и окончательно проснулся, едва не упав с дерева. Он навострил уши, но ничего не слышал. Ни треска, даже ни шороха.

«Значит, это мне причудилось во сне, – прошептал он себе. – Во сне!»

Он посмотрел на ощетинившееся звездами небо, по которому только что гулял во сне, и прищурился. И тут ему привиделись маленькие кости, испещренные отметинами. Он попытался разглядеть узор из царапин и вдруг увидел целую картину. Пока глодатели выбирали себе материал для работы, там, на склоне холма, лежали другие кости, кости щенка, история которого пока не закончилась.

Фаолан почти наяву увидел, как щенок спрыгивает с лестницы в жажде мести. Эта малышка не успокоится, пока не будет найден и наказан убийца. Тут же волк понял, что должен сделать. Он должен пойти и принести кости щенка, которые захоронил вместе с лапой Гром-Сердца.

Тихо он спрыгнул с дерева и снова посмотрел наверх. Луна светила ярко, и его могли заметить. Но с запада приплывает густое облако, которое прикроет ночное светило. Фаолан подождал, пока край облака наползет на луну, и поспешно тронулся в путь.

Глава двадцать седьмая

Тень

Еще в минувшую луну трескучего льда Хип понял, что Фаолан задумал что-то подозрительное. Сейчас, когда близился конец гаддерглода, Хип все больше и больше приходил в отчаяние. Членом Стражи должен стать он, он! Если нынешний король Га’Хуула умрет, а новый правитель добудет себе уголь Хуула, то стражей освободят от их обязанностей, и их уродства исчезнут, как это случилось с Хаймишем, великим фенго с кривой лапой. И наконец-то у Хипа отрастет хвост. «То, что было кривым, выпрямится, что было слабым – окрепнет», – так гласит пророчество. Нет, это не мечта, не сон, это самая что ни на есть правда.

Впрочем, вероятность того, что после поражения на бирргисе Фаолан все-таки победит, оставалась, пусть и небольшая. Этот презренный волк неплохо глодает, надо отдать ему должное. По поводу других Хип не беспокоился. В конце концов, он же из клана МакДунканов, а всякому волку известно, что предпочтение отдается представителям этого клана. Что бы там ни говорили о равенстве, все это – пустая болтовня.

Следовательно, нужно избавиться от соперника в лице Фаолана, и несколько дней назад Хипу в голову пришла неплохая идея. И как он раньше не додумался? От него не скрылось, что Фаолан снова убежал в ночь, помахивая своим серебристым хвостом, словно знаменем. От этого даже заныл несуществующий хвост Хипа. Ну что ж, когда этот мерзкий глодатель вернется, с ним наконец-то можно будет разделаться. «К рассвету тебе наступит конец», – подумал Хип.

Желтый волк затрусил в противоположном направлении, к месту, где плотно росли переплетшиеся между собой березы. Даже их корни перепутались, что считалось дурной приметой. Говорят, семена таких деревьев взошли во время гнилой луны, то есть когда днем на небе виднелась бледная тень луны предыдущей ночи. Но Хипу было все равно. Это идеальное место для хранения его кости, настоящей кости, на которой он начал запечатлевать историю убийства малькада волком. И не просто волком, а глодателем! И у него имелась еще одна кость – Кость Доказательства.

* * *

– Просыпайся, Дэрли, просыпайся! – Мхайри усердно трясла сестру за плечо и даже резко ткнулась в нее мордой.

– Что случилось? Зачем ты меня будишь? Убери свою морду подальше.

– Фаолан… он… – начала было Мхайри.

– Что опять не так с Фаоланом? – устало прервала ее Дэрли. – Выглодал очередную кощунственную кость? Хватит уже беспокоиться. МакДаффы всегда относились к нему с подозрением. Они всех подозревают.

– Это связано не с костью.

– Тогда с чем?

– Фаолан куда-то ушел посреди ночи.

– И имеет на то право. Он регулярно показывается на гаддерглоде, а в остальном может делать что хочет.

– Посреди ночи? Признай, что это довольно-таки странно.

– Великий Люпус! Ты сама скоро станешь как МакДаффы.

– Нет! Я просто волнуюсь. Из‑за всех этих слухов у него и без того незавидное положение. Он уже однажды пропадал ночью. Это было во время охоты у Желтых Источников, когда я была загоняющей.

– Ты видела, как он уходил?

– Нет, но видела, как возвращался. Весь мокрый. Он плавал.

– Плавал? Но зимние месяцы тогда едва закончились. Он что, кэг-мэг?

Дэрли окончательно проснулась и села, решительно встряхнув головой, чтобы прочистить мозги. Потом зевнула, но не от скуки, и уставилась на свои лапы. Мхайри хорошо знала, что, когда сестра кладет одну лапу поверх другой и почесывает ее, это признак большого умственного напряжения.

– Я понимаю, к чему ты клонишь, – сказала Дэрли. – Пожалуй, и я теперь беспокоюсь. В нем есть нечто, что… что…

– Заставляет нас самих его защищать? – спросила Мхайри.

– Да, возможно, и так. Несмотря на всю его силу, он выглядит… не таким уж слабым, но уязвимым точно.

– Я понимаю. А когда он пропадает по ночам, то может впутаться в неприятности. И заходит слишком далеко, – добавила Мхайри.

– Откуда ты знаешь?

– Однажды я пыталась проследить за ним. Но он ушел слишком далеко, и я боялась, что не успею до зари вернуться к матери и помочь ей со щенками.

– Но он-то успел вернуться к утру!

– Да, потому что очень быстро бегает. Но все равно выглядел очень уставшим. Кроме того, сегодня я заметила тень другого волка в деревьях.

– Ты знаешь этого волка?

– Не могу сказать. Это была просто тень. Она-то меня и взволновала. Если его видели, если кто-то что-то знает про него, со всеми этими слухами… Мне просто страшно. Кто-то хочет, чтобы он снова оступился, и, возможно, даже окончательно.

– Или подталкивает его к падению, – добавила Дэрли.

Глава двадцать восьмая

Взаимные обвинения

Фаолан рассматривал обнаруженные им крохотное ребро и кусочек челюсти. Он нагнулся, несколько раз моргнул, затем наклонил голову, пытаясь разглядеть пейзаж на их поверхности, но тот был скрыт под переплетением царапин, оставленных зубами хищника. Фаолан знал, что любой кости есть что поведать, даже если это кость новорожденного щенка. Но здесь, похоже, звучал только один рассказ – рассказ о насильственной смерти.

Кость была слегка повреждена, и из нее вытек мозг, отчего пустое ребро походило на совиное. Волк посмотрел на смятые края и перевел взгляд на сохранившуюся часть. Среди царапин он разглядел нечто, что заставило его похолодеть. Это было первое слово неоконченной истории – след от зазубрины на зубе. Не просто зазубрины, а той самой! Той самой, что он увидел в пасти Хипа во время охоты. И снова в мозг Фаолана словно впились острые занозы.

«Почему я не замечал этого раньше? Ведь это был Хип!» – мелькало у него в голове.

Каждый раз, вынимая кости, Фаолан внимательно их рассматривал, но следы от зазубрины от него почему-то ускользали. Оказалось, что их аж несколько десятков, и они словно смеялись над ним, глупым глодателем.

Взяв в пасть как можно больше маленьких косточек, Фаолан поспешил в лагерь, передвигаясь со скоростью преследователя на охоте. Гнев и ярость питали его силы, не давая устать ногам. Мимо пролетали холмы. Ручей, который некогда приходилось переплывать, он перепрыгнул одним махом. Рощица берез показалась смазанным белым пятном. Облака, гонимые штормовым западным ветром, казались застывшими на месте по сравнению с серебристой молнией на земле. Фаоланом двигали любовь и ненависть: любовь к несчастной малышке и ненависть к тому, кто так жестоко прервал ее едва начавшуюся жизнь, то есть к Хипу. История щенка должна быть закончена.

* * *

Когда до лагеря оставалась примерно лига, Фаолан с удивлением услышал вой скрилина: «Приближается глодатель Фаолан!» Затем раздался слаженный хор волков, воющих высокими голосами. Он различал отдельные слова: «Сумеречный мир… Оборотень… Волк-демон… Колдун… Убийца!»

Тут же на него набросились два крупных волка. Один больно укусил за заднюю лапу.

Подоспевшие товарищи оттащили его от Фаолана, но тут же сами набросились на него, прижимая к земле тяжестью своих тел. Фаолан едва мог дышать, не то что говорить. Потом волки расступились, давая дорогу кому-то важному.

«Кто это? – подумал Фаолан. – Что происходит?»

Он даже не мог поднять голову и оглядеться.

* * *

– Я, ничтожный и бесхвостый глодатель, имею честь свидетельствовать, что этот волк действительно является убийцей малькада, и я готов еще раз смиренно предоставить улики его преступления рагнайду.

«Рагнайд? Убийца? Улики?» – слова доносились до Фаолана словно сквозь туман.

Какие доказательства могут быть у Хипа? Это же он, Фаолан, принес улики, только они выпали из пасти, когда его придавили к земле.

Вперед вышел Адер и приказал волкам отпустить Фаолана, чтобы тот встал.

– Фаолан, тебя вызывают в гаддерхил, где соберется рагнайд, дабы выслушать серьезное дело. Тебя обвиняют в убийстве.

– В убийстве?

– В убийстве малькада.

– Этого не может быть! Нет!

Он вдруг вспомнил предупреждение Гвиннет: «Тебя обвинят… они ждут, когда ты оступишься». И вот все это происходит на самом деле.

– Разорвем его! – раздался чей-то пронзительный крик.

– Не сейчас. Пока еще рано! Подождем решения рагнайда, – пролаял другой волк.

К нему подошли два волка и грубо повели сквозь толпу.

– Кости, мои кости! – прокричал он.

– Какие кости? – спросил Адер.

– Те, что я уронил. Это мое доказательство!

Краем глаза Фаолан заметил, что Адер вроде бы подобрал кости щенка, но не был в этом уверен.

Эти кости оставались сейчас его единственной надеждой.

* * *

Когда Фаолан в сопровождении охранников вошел в лагерь, повисла глухая тишина. Его немедленно отвели в гаддерхил. Вдоль тропы выстроились наблюдатели, и два крупных волка лаем отгоняли их в сторону. Среди собравшихся Фаолан разглядел Мхайри с Дэрли. Неужели они безмолвно плачут? Он боялся встретиться с ними глазами. Как все это произошло? Как его успели обвинить?

В пещере его уже поджидал Лайам, сын Дункана МакДункана. Рядом с ним стояла Катмор с выражением крайней озабоченности на морде. Подтолкнув сына, она прошептала:

– Давай, разберись с этим.

– Фаолан, глодатель из клана МакДункана, второй раз за год ты предстаешь перед рагнайдом по обвинениям, выглоданным на кости.

– Подождите! – Фаолан попытался найти глазами Адера. – Посмотрите на кости, которые я принес!

Вошел Адер и сложил кости в небольшую кучку. Увидев эти белые кусочки, Фаолан почувствовал некоторое облегчение.

– Прошу вас, вождь и члены рагнайда, посмотреть на эти кости малькада, которые я принес как доказательство его жестокого убийства. И убил его не кто иной, как Хип, глодатель Речной стаи!

– Это еще что такое? – грозно воскликнул Адер. – Как может убийца приносить доказательства своей вины?

– Потому что это не моя вина. Малькада убил Хип.

– Но ведь Хип и продемонстрировал нам улики первым.

– Какие еще улики?! – гневно зарычал Фаолан, и два крупных волка поспешили дернуть его за хвост, да так, что он повалился назад. Глаза его бешено вращались.

Я должен говорить спокойно. Пусть они поймут, что я в своем уме, как мне сказал Дункан МакДункан.

– Отпустите его, – приказал вождь и окинул его гневным взглядом. Фаолан встал, отряхнувшись.

– Хип выглодал кость, на которой изобразил историю… – тут Лайам слегка запнулся, переведя глаза на кучку маленьких косточек.

– Все это – гнусная ложь! – снова гневно воскликнул Фаолан. Он навострил уши и выпрямил хвост в позе, весьма далекой от демонстрации покорности. Великий Люпус видит: если с ним попытаются разобраться, то он не встретит свою участь с опущенным хвостом! Подбежавший сержант рагнайда мощным ударом сбил его с ног, но возмущенный глодатель снова поднялся.

– А Хип принес вам кости малькада? Нет! Потому что на них-то и запечатлена настоящая история. И запечатлел ее тоже Хип. Вот она!

Лайам МакДункан подошел поближе и посмотрел на кучку.

– Хип принес нам кость, которую ты выглодал своими собственными зубами.

«Невозможно!» Хотя он вспомнил, что кость, которую начал выгрызать первой, необъяснимым образом пропала. Так это был Хип! Хип следовал за ним по пятам до самого холма. И теперь называет эту полуобглоданную кость своей уликой.

Лайам МакДункан огляделся в поисках Хипа.

– Подойди сюда, Хип. Прочитай историю об убийстве малькада, которую ты вырезал во всех подробностях.

– В день ранней луны Первого Снега я направлялся к холмам в поисках костей. В тех местах часто встречаются достойные кости, ведь в других местах их смыло паводком и они стали редкостью.

«Какой же кусок лосиного навоза!» – думал Фаолан. После паводка он находил хорошие кости сотнями.

– Исследуя северный склон холмов, я заметил свежие следы двух волков. Один след был оставлен чуть раньше, и я сразу же догадался, что это обея нашего клана, Лаэль. Я вспомнил, что она и в самом деле переходила реку вверх по течению. Другой след был весьма своеобразным – отпечаток кривой лапы.

Фаолан попытался возразить – он научился бегать, не оставляя кривых следов. Но не успел он открыть пасть, как два охранника повалили его на землю.

– Еще одна такая выходка, и я выведу тебя из гаддерхила без всякого суда! – воскликнул Лайам.

– Итак, я поднимался по склону, как вдруг услышал жалобные вопли щенка, – продолжил Хип. – Представьте мое изумление, когда на вершине холма я увидел Фаолана! Вся его морда была в крови, которая каплями стекала на землю!

Хип сделал вид, что едва сдерживает рыдания, повернулся к судьям и, несколько раз судорожно вздохнув, выдавил из себя:

– Рискну смиренно предположить, что достопочтенные волки сразу же распознают создателя этого рисунка по четкости и неестественной красоте линий. Ведь все мы знаем, насколько талантлив Фаолан.

– Только демон способен создать такое!

– Только оборотень!

– Разорвите его немедленно, как предписывает закон!

Вождь рыком приказал всем замолчать.

– Почему же ты, Хип, не рассказал нам об этом неслыханном преступлении раньше?

– Я боялся. Это очень необычный волк, возможно даже, порождение Сумеречного мира. Пусть он и выгладывает кощунственные кости, но они обладают своей силой.

Некоторые старейшины клана МакДаффов возбужденно зашептались.

– Все это чушь! – вырвалось у Фаолана.

Лайам МакДункан лично больно укусил его за ухо.

Никто не заметил, как в гаддерхиле появилась сова-отшельница. Совы обладают удивительными способностями застывать, словно камень, да еще при этом и съеживаться почти вполовину от своего обычного размера. Сейчас Гвиннет почти сливалась с тенями, отбрасываемыми костром гаддерхила на стены пещеры. Зажмурив один глаз и слегка приоткрыв другой, она внимательно прислушивалась к происходящему.

– Фаолан, это все кости убитого малькада?

– Нет, вождь. Есть и еще.

– И где же они?

– Я их закопал.

– Закопал? Ты что, совершенно кэг-мэг? Закопал где?

– Я же говорил вам, – вмешался Хип. – Он из Сумеречного мира!

– Я закопал эти кости вместе с костью моей кормилицы Гром-Сердца на северном склоне, обращенном к Соленым Озерам.

Его слова потонули в гневных криках и призывах немедленно разорвать преступника.

– Я хотел почтить память малькада. Хотел выглодать печальную историю на этих костях.

– Убийца глодает кости жертвы! – содрогнулась Катмор. – Да ты больной!

– Больной! Разорвать его! Немедленно приступите к казни!

Лайам МакДункан снова повысил голос и призвал собравшихся к спокойствию.

– Убийство малькада – и в самом деле самое вопиющее преступление, какое только может совершить волк. В наказание убийцу разрывают на части представители всех кланов, и в первую очередь обеи. Мы называем такое наказание медленной и мучительной смертью. Тебе не дадут умереть быстро и безболезненно, разорвав артерию. Лохинвирр во время убийства не проводится, ведь жизнь преступника не имеет ценности. Мясо его считается моррин, и нам нельзя осквернять им наши пасти. Его сдирают с костей и оставляют на съедение воронам. Сами кости сжигают, чтобы никто и никогда их случайно не выглодал. Это понятно?

– Зачем я должен отвечать на этот вопрос, если я не совершал убийства, а даже наоборот, принес кости несчастного малькада, по которым видно, кто настоящий преступник? – спросил Фаолан тихим голосом, так и не опустив хвоста. Уши его по-прежнему были выставлены вперед. – На этих костях отчетливо заметны следы от сломанного зуба. Вы и сами это увидите, если присмотритесь. Такие следы-зазубрины можно увидеть и на кости, которую Хип принес в качестве доказательства, так же как и на тех, что выгладывал он сам. На мои зубы это не похоже.

В гаддерхиле вновь наступило молчание. Волки не совсем понимали, при чем тут какая-то зазубрина, но Фаолану удалось привлечь их внимание. Затем послышался шорох, и по пещере как будто пронесся ветерок.

– Сарк! Это Сарк! Что ей здесь нужно?

Сарк неспешно прошлась мимо судей и клановых офицеров. Задержалась она только около вождя, принявшись расхаживать взад и вперед у него под носом.

– Стоит прислушаться к словам глодателя Фаолана.

Она резко обернулась и устремила взгляд на Хипа, который весь съежился и занял позу покорности.

– Твое так называемое свидетельство крайне любопытно, Хип.

Старую волчицу не удалили из пещеры только потому, что ее окружала атмосфера таинственности и загадочных способностей. Тот же сержант, что толкнул Фаолана, двинулся было к ней, но Катмор кивком головы приказала ему вернуться на место.

– Будь так любезен, Хип, позволь мне изучить твою кость с историей.

Она как будто не обращала ни малейшего внимания на все его кривляния.

– Я предлагаю взглянуть на эту кость не только как на произведение искусства, но и как на улику, на важное доказательство ужасного преступления, – произнес желтый волк немного сдавленным голосом.

– Ах да, улика. Надеюсь, ты прекрасно понимаешь, что означает это слово?

Сарк продолжала расхаживать взад и вперед, помахивая взъерошенным хвостом. Загривок ее выглядел так, как будто его встрепал ураганный ветер со снегом, донесшийся досюда от самого Хуулмере. Блуждающий глаз беспокойно вертелся, тогда как другой окидывал взглядом полпещеры.

– Полагаю, что да. Хотя я всего лишь ничтожный волк, и мой разум не сравнится… не сможет оценить…

– Не сможет распознать малейшие оттенки и детали смысла? Ты это хочешь сказать?

– Да, совершенно верно.

– Ну что же, позволь мне тебя просветить. Улика – это подтверждение того, что случилось на самом деле. Истина сама по себе не имеет никаких нюансов и оттенков, но улики можно слегка подправить. Изменить их в своих целях.

Сарк сделала драматическую паузу, а затем, словно без всяких задних мыслей, поинтересовалась:

– Так могу я посмотреть на твою кость с историей?

– Разумеется! – Хип вскочил, подбежал к волчице и опустил у ее ног свою кость. Молчание было таким глухим, что, пожалуй, можно было услышать, как на пол со шкуры падают волоски.

– Ах, какая чудесная кость, ребро, – сказала Сарк, перекатывая кость передней лапой. – Неплохой выбор поверхности, позволяющий передать все важные детали рассказа. Хотя что же это я, это же не просто рассказ, это улика! – поправила она себя.

– Да, улика, мадам Сарк. Вместе с той костью малькада, что выгладывал Фаолан.

– И я отчетливо вижу отметки от весьма необычного зуба, расположенного на нижней челюсти справа. Зазубрина! И в самом деле зазубрина, о которой говорил Фаолан. Та же самая отметина видна и на твоей кости, и на кости, выглоданной Фаоланом. Но как так вышло? Ведь твоя история запечатлена на ребре лося, до которого Фаолан даже не дотрагивался. А вместе с тем следы зуба есть и на костях, которые принес Фаолан. Одного из тех зубов, которыми мы обычно оставляем следы на костях и которыми пользуемся, чтобы выгладывать на них рисунки. Следы очень специфичного зуба.

Сарк огляделась. Ее блуждающий глаз бегал проворнее обычного. Куда клонит старая волчица? Сердце Фаолана учащенно забилось.

– Можно сказать, твоя личная отметина, Хип. Как любопытно! – Сарк снова сделала паузу. – Хотя я уверена, что для тебя твой самый большой недостаток – не зуб, а отсутствие хвоста.

Хип задрожал.

Сарк резко обернулась и посмотрела более чем на три десятка волков, собравшихся в гаддерхиле.

– У меня тоже есть косточка, оставшаяся от малькада, убитого на том холме. Я прошу советников рагнайда тщательно осмотреть ее и сказать, не видят ли они на ней следы треснутого зуба. Отметин там очень много, так что смотрите внимательнее.

Сарк подождала, пока приглушенный ропот стихнет, а когда взоры всех присутствующих снова обратились на нее, одарила их своей неповторимой ухмылкой.

– И еще кое-что скажу. Посетив тот тумфро, где обея оставила малькада, Фаолан зашел ко мне. От него доносился запах живого щенка. Никакой крови. Этот факт, а также кости неопровержимо доказывают, что…

– Что? Что же они доказывают? – вскочил Хип.

– Успокойте его! – приказал вождь.

Тут из тени, всплеснув крыльями, вылетела сова.

– Я была свидетельницей этого преступления. Пролетая над холмом, я слышала душераздирающий крик малькада. Землю скрывали густые облака, но от меня не скрылось тяжелое дыхание волка, раздиравшего зубами несчастного щенка.

– Но ты ничего не видела! Ты не можешь ничего доказать. Это мог быть какой угодно волк! – завизжал Хип.

– Не любой. Я слышала клацанье сломанного зуба, – ответила Гвиннет. – Тогда я об этом не подумала. Ум мой был занят ужасами преступления. Но я слышала этот звук, о котором здесь шла речь.

– И мы слышали!

Вперед вышли Мхайри с Дэрли.

– Вы? – удивился Хип. – А вы здесь при чем?

– Мы слышали его на круге глодателей несколько дней назад. Фаолан рассказал нам, что звук твоих зубов отвлекал его во время бирргиса и что ты умеешь по-особому ими скрежетать, даже когда не глодаешь кости. Он сказал, что этот звук похож на надоедливый гул комаров в луну Мух.

– Этот звук сбил его с толку, и поэтому он пропустил знак, споткнулся и упал как раз перед броском на добычу, – добавила Дэрли.

Фаолан не верил в то, что это происходит на самом деле. Глаза его застилали слезы, все вокруг расплывалось. Волосы на загривке поднялись дыбом, хвост непроизвольно завилял. Его движения казались одновременно смешными и трогательными. Теперь у него есть друзья, настоящие друзья, готовые встать на его защиту и доказать его правоту!

– Но я бы никогда не осмелился на такое святотатство! Никогда! – отчаянно запротестовал Хип.

– Осмелился бы, – возразила Сарк. – Со дня убийства на вершине холма сохранилось несколько запахов. Все они смешались между собой, особенно запах убийцы и его жертвы-малькада, так что мне потребовалось некоторое время, чтобы их распутать. Вышло так, что маленькая волчица, несмотря на свою слабость и ничтожность, попыталась дать отпор нападавшему и поцарапала его морду. Царапина была крохотной, но кровь на ней выступила. Кровь убийцы!

Сарк кивком головы указала на Хипа, сделала глубокий вдох и решительно объявила:

– Я нашла источник этого запаха!

– Запах… Сарк… нашла… – зашептались между собою волки.

– Этот запах принадлежит…

Словно всполох костра, вдоль пещеры к выходу пронеслась желтая вспышка и исчезла в проходе. Кто-то воскликнул: «Он сбежал!»

– Догнать! Построиться в бирргис!

«О нет! – мысленно умолял их Фаолан. – Дайте ему скрыться! Пусть он больше нас не тревожит». Ему не хотелось, чтобы Хипа растерзали. Конечно, приятно, если никто и никогда не увидит этого жалкого и мерзкого подхалима, но стать причиной его смерти – это уже слишком!

Через несколько часов бирргис вернулся, и Фаолан с облегчением узнал, что волки потеряли следы Хипа. Как выразился один из охотников, глодатель будто сквозь землю провалился.

Глава двадцать девятая

Волк и его кость

На следующий день Финбар, сто двадцатый фенго Священной стражи Кольца вулканов, взобрался на друмлин, сооруженный за время проведения гаддерглода.

– Я поднялся сюда, чтобы объявить вам имена новых членов Стражи, – объявил он торжественным тоном.

– Имена? Не одно имя? – послышались удивленные вопросы.

– Я вижу, что вы удивлены, ибо редко случается так, что сразу два глодателя демонстрируют способности, представляющие ценность для нашего братства. Мы – небольшая группа избранных волков, восходящая к незапамятным временам, и самое главное, что объединяет нас, – это доверие. Наших предков вывела из ледяного запустения сова, и в знак благодарности мы охраняем уголь Хуула, лежащий глубоко в кратере Священного вулкана. Мы поклялись защищать этот уголь от любого врага стражей Га’Хуула. Такое доверие между волками и совами имеет древние и священные корни.

Оба избранных волка не набрали наибольшее количество очков, но продемонстрировали невероятное мастерство и редкую глубину чувств. Нам будет очень приятно включить их в свои ряды.

Выйди, Эдме, глодательница Западной стаи клана МакХитов!

Эдме вышла, ковыляя и недоверчиво озираясь по сторонам. Когда Финбар продолжил свою речь, из ее единственного глаза заструились слезы.

– Эдме, на бирргисе ты продемонстрировала быстроту реакции, и тебя не смутила небольшая задержка перед последним броском. И еще ты очень впечатлила нас, когда вырезала свою историю о всевидящем оке, которое хранит тебя, словно проводник Пещеры Душ. Тем самым ты показала, что способна думать не только быстро, но и очень глубоко. Со слезами на глазах читали мы твой рассказ.

Эдме сделала еще несколько шагов вперед, безудержно виляя хвостом. Фенго надел на нее ожерелье с одной маленькой косточкой. Остальные она должна будет выглодать сама, когда станет членом Стражи.

– Перейдем теперь к другому избраннику, – продолжил фенго, заметно волнуясь. – От имени тайгов Священной стражи я вызываю Фаолана из стаи Восточной Осыпи клана МакДунканов.

Посреди возбужденного гула отчетливо слышались радостные голоса Дэрли и Мхайри.

– У него получилось, получилось! – кричали они и высоко подпрыгивали, бешено виляя хвостами.

Фенго пришлось призвать собравшихся соблюдать правила и умерить свои восторги.

– Фаолан, ты пришел в клан после того, как тебя ошибочно назвали волком с пенной пастью. Ты перепрыгнул огненную стену. С самого начала ходили слухи о твои необыкновенных способностях. Некоторые даже утверждали – впрочем, без особого на то основания, – что выгладывать такие изумительные, потрясающие картины может только создание, порожденное Сумеречным миром.

Финбар бросил взгляд на волков из клана МакДаффов – их подозревали в распускании этих слухов.

– Но мы, члены Священной стражи, прекрасно знаем, что умение выгладывать кость – это дар самого Великого Звездного Волка. Твоя кость повествует не только о любви и преданности, но и о доброй воли, сочувствии, примирении и о единстве всех созданий, обитающих в стране Далеко-Далеко. Тебе довелось перенести самые суровые испытания, выпавшие на долю глодателя, ты проявлял несдержанность и порой забывал о здравомыслии, но в ходе этих состязаний ты вел себя достойно. Стражи, рассмотрев твою кость, пришли к мнению, что для них будет честью обучать тебя и служить бок о бок с тобой у Кольца Священных вулканов.

Фаолан вышел вперед и наклонил голову, чтобы фенго надел на него ожерелье. В глазах у него засверкали искры, складывающиеся спиральным узором. «Это случалось со мною и прежде», – подумал вдруг он. Все происходящее казалось жутко знакомым, вплоть до веса костяного ожерелья.

Некоторое время Эдме с Фаоланом просто стояли и смотрели друг на друга, не веря своим глазам. Их окружили другие глодатели, выражавшие искреннюю радость.

– Ну давайте, скажите что-нибудь, – уговаривал их Свистун. – Что стоите, как каменные великаны? Будьте поживее!

– Я не верю. Просто не верю, – задыхаясь, шептала Эдме. – Я этого не заслуживаю.

– Не глупи, – сказал Крекл, подталкивая ее мордой. – Своим одним глазом ты видишь больше нашего, и не только. Ты даже не представляешь, как всех взволновала твоя история.

Он сделал паузу и повернулся к Фаолану.

– И разве всем нам не хотелось иметь вторую мать, Фаолан, когда мы читали твой запечатленный в кости рассказ? Как нам хотелось бы познакомиться с Гром-Сердцем! Ты изобразил только часть истории, но, надеюсь, сегодня ночью ты поделишься с нами их подробностями.

– Вот и решено! – сказал фенго. – Вот это будет ночь! Кстати, первая ночь, когда созвездие Великого Волка поднимется над горизонтом целиком. Звездному Волку тоже хочется послушать ваши истории.

* * *

Когда когти на задних лапах Звездного Волка коснулись пурпурной полоски над землей, Эдме завершила свое повествование, а Фаолан слегка дрожащим голосом начал читать последние гвалиды своей истории.

– Это история моей второй матери, моей кормилицы, медведицы гризли. Слово «фао» как на языке медведей, так и на языке волков означает «река», а также «волк». Слово «лан» на языке медведей означает «дар». Она говорила, что я дар реки. Сам я поначалу никак ее не называл. Мои самые первые воспоминания связаны с тем, как я уютно свернулся калачиком в ее лапах и прислушиваюсь к глухому биению ее огромного сердца. Этим звуком были пронизаны все мои молочные сны, и постепенно вместо просто кормилицы она стала для меня Гром-Сердцем.

За этим последовало еще три гвала, по одному на каждое время года, что Фаолан провел с Гром-Сердцем. Когда рассказ подошел к концу, волки некоторое время сидели в молчании. Некоторые не скрывали слез. Затем один за другим они принялись подходить к Фаолану.

Первым подошел Лайам МакДункан.

– Можно мне облизнуть кость? – спросил вождь.

– И мне, – прошептала Катмор. – Боюсь, молодой волк, я была не слишком добра с тобой. Впредь постараюсь относиться к тебе благосклонней.

– Не стоит, мадам, – сказал Фаолан. – Относитесь ко мне как к обычному члену клана МакДунканов.

Катмор вздохнула.

– Но теперь ты член Стражи Кольца Священных вулканов.

– Все равно я представитель клана МакДунканов. Я родился МакДунканом и останусь им навсегда.

– Мой супруг верил в тебя, – сказала Катмор слегка неровным голосом.

«А я до сих пор верю в него», – захотелось ответить Фаолану. Пока остальные члены стаи уверяли его в своей верности, серебристого волка окружала едва заметная дымка, похожая на дух скончавшегося волка. Тазовая кость сурка, на которой он выглодал свою историю, стала влажной от волчьих языков.

Глава тридцатая

Беспокойный желудок

Гвиннет пролетала над равниной, следуя за шагами каких-то животных, и ее тревожило беспокойное чувство в желудке. Несмотря на плотные облака, она была уверена, что это топот волчьих ног. И это были не одно и не два животных. Сарк посмеялась бы над нею и сказала, что она суевернее многих волков, но, когда сова вынырнула из-за туч, увиденное ей вовсе не понравилось.

Желудок ее сжался в комок. Это действительно волки. Хип и еще два потрепанных чужака из Крайней Дали!

Чужаки! Зачем они идут по этой тропе? В это время года здесь мало дичи и надежды на добычу нет. Похоже, что они… Нет! Только не это! Сова сделала резкий разворот. Похоже, что эти волки направляются прямиком к тому холму, где захоронена лапа Гром-Сердца. Хип слышал, как Фаолан рассказывал об этом, и теперь хочет отомстить. Желудок Гвиннет снова подал жалобные сигналы. Ветер был попутный, он подхватил сову и понес к месту проведения гаддерглода. Нужно предупредить Фаолана.

Она прилетела как раз тогда, когда волки закончили слушать Фаолана и благодарили его за столь чудесный рассказ. Сейчас они выражали ему свое почтение. Гвиннет понимала, что нельзя прерывать такой важный ритуал, и потому в нетерпении наблюдала за ним с ветки ели.

Как только волки закончили облизывать кость, Гвиннет слетела вниз и отвела Фаолана в сторонку.

* * *

– Ты точно определила направление? – переспросил Фаолан.

– Не уверена наверняка. А ты хочешь понадеяться на случай?

– Нет, конечно.

– Не будем терять времени. Ты отправляйся в путь, а я предупрежу вождей. Они устроят бирргис, но не сразу. Ты бегаешь быстро, я знаю. Ты доберешься туда первым.

Фаолан убежал, вскоре за ним последовала Гвиннет. Вслед выступил бирргис. Совы летают быстрее любого волка, но, когда Гвиннет смотрела вниз, за тем, как быстро перемещается серебристая фигура под ней, она не переставала удивляться. Он пронзает ветер, словно горячий уголек, брошенный сквозь сухие листья. Он словно летит над тропой. Великий Глаукс! Еще ни один волк не бегал настолько быстро!

* * *

Восходящая луна висела над горизонтом словно огромный пузырь и освещала всю страну Далеко-Далеко бледным матовым светом. Сова первой прилетела на северный горный склон, обращенный в сторону Соленых Озер, и в лунном сиянии увидела, как Хип выискивает что-то в траве, пока два чужака, один рыжевато-бурый, а другой серый с проплешинами, внимательно озираются по сторонам.

Гвиннет выпустила когти и спиралью устремилась вниз. Она вовсе не собиралась убивать Хипа. Она понимала, что слишком мала, чтобы сойтись в поединке с волком, не говоря уже о двух его помощниках. Но стоило хотя бы на время отвлечь Хипа от поисков.

Желтый волк встал на дыбы, отчаянно замахав передними лапами. Двое чужаков тут же устремились к нему на подмогу.

– А ну прочь! Прочь! – заверещала сова. – Именем Люпуса, убирайся прочь!

Трое волков не скрывали своего изумления. Никогда еще сова не кричала на них по-волчьи.

– Какое твое дело? – грозно прорычал Хип.

Гвиннет уселась на камень повыше.

– Нет, это я спрашиваю тебя, что ты здесь делаешь? В это время года цивилизованные волки тут не ходят. Здесь нет добычи.

Чужаки, тихо рыча, принялись окружать камень. Вонь от них шла невыносимая. Говорили, что в голодные зимние месяцы они пожирали себе подобных и потому так дурно пахли. Даже Гвиннет различала их тяжелый запах, хотя совы вовсе не славились обонянием.

Волки обнажили зубы, навострили уши и слегка прижались к земле, занимая позу для атаки. По сигналу Хипа они втроем прыгнули на камень, но Гвиннет успела взлететь. Ей бы сейчас ведро с углями! Стоит только сбросить хотя бы один бонк на свалявшуюся шкуру, и все они запылают, как смолистое дерево в засуху.

Но вот она заметила тень Фаолана, крадущегося вверх по склону. Наконец-то! Их шансы теперь почти равны. Гвиннет взлетела повыше. «Какой хитрец, подкрался сзади», – подумала она. Хотя Хипу не потребовалось слишком много времени, чтобы тоже заметить Фаолана.

– Ну что, явился на свой последний раунд? – произнес Хип хриплым голосом. – Любишь проигрывать?

«Этот волк безумен. Он сошел с ума!» – подумала Гвиннет.

– Это ты проиграл, Хип. Не я.

– Нет, если кости твоей любимой Гром-Сердца будут у меня.

Сова поднялась еще выше. Теперь под ней в странном танце кружили четыре волка, тени которых переплетались в лунном свете причудливыми узорами. Каждый готов был прыгнуть и вцепиться в горло врага.

– Отдай! – потребовал Хип. – Отдай кости медведицы!

– Ни за что!

– Боишься? Боишься жить в этом мире без своей кормилицы?

– Это всего лишь ее кости, а сама она умерла.

– А ты не умер, но ты без них ничто, правда? – ехидно прорычал Хип.

– Ошибаешься, – отозвался другой голос с вершины холма.

Это была Сарк, которая поставила на землю ведро с горящими угольками, задрала морду и спокойно обратилась к Гвиннет:

– Проходила мимо твоей кузни и решила позаимствовать парочку бонков.

С этими словами она опрокинула ведро, и угольки посыпались вниз по склону огненной рекой.

Гвиннет сложила крылья и нырнула вниз. Теперь в каждой лапе она держала по угольку.

– Подожди! – крикнул Фаолан. – Еще не время!

Он медленно и уверенно двинулся на Хипа и на двух чужаков, подобно сошедшему с неба волку, мех которого был припорошен звездной пылью. За ним в воздухе плыла легкая дымка. Хип и чужаки непроизвольно задрожали, им показалось, будто из всех их костей вытекает мозг. Сейчас перед ними стоял не просто Фаолан, новый член Стражи, а целая стая лохинов, начиная с вождя Дункана МакДункана и фенго Хаймиша. Эта стая уходила вдаль, в глубь времен, вплоть до самого первого Фенго, который привел за собой волков в страну Далеко-Далеко.

– Оставь кости моей кормилицы и уходи. Уходи в Крайнюю Даль. Я не замараю лапы кровью.

Хип и два чужака резко развернулись и припустили со всех ног вниз по склону.

* * *

Когда прибыл бирргис, все уже закончилось.

– Они удрали, вместе с Хипом, – сказала Сарк.

– Удрали? Куда? – спросил Лайам МакДункан.

– В Крайнюю Даль, – ответил Фаолан. – Не пытайтесь их догнать. Они не вернутся.

Лайм МакДункан склонил голову и с любопытством всмотрелся в Фаолана.

– Странно, но мне кажется, будто за тобой стоит дух моего отца.

– Возможно, – тихо отозвался Фаолан. – Воз можно.

Молитва

Гвиннет улетела в свою кузницу. Фаолан вернулся в Каррег Гаэр, чтобы начать свой путь к Кольцу Священных вулканов, где его посвятят в стражи. Сарк вернулась к себе в пещеру.

Она поставила в ряд у стены новый кувшин памяти, опустила в него морду и тихо зашептала:

– Я разумное существо. Я не верю в магию, не верю в дымку или в то, что эти глупые волки называют лохином, а совы – скрумом. Но сегодня, при свете луны Поющей Травы, я почуяла присутствие волков былых времен. Я поверила, что их призвал волк, которого мы называем Фаоланом. Я считаю, что он еще не знает о своей силе и не знает, откуда у него взялся спиральный узор на кривой лапе. Неужели он то, что скрилины прошлого называли духом вихря?

Сарк вынула морду из кувшина и плотно запечатала его горлышко влажной глиной, чтобы не пропало ни одно слово. Потом она поворошила угольки в очаге, подошла к лисьей шкуре, трижды обернулась вокруг себя и улеглась.

Сегодня выдался долгий день, и она смертельно устала. Прислушиваясь к тихому пению болотной травы, она думала не о Фаолане, а о волчице Мораг. Как бы она гордилась своим сыном, которого никогда не знала и которого не могла изгнать из своей памяти! Надеюсь, у нее все хорошо. Надеюсь, когда наступит время, ее последний вздох будет спокойным.

И тут, возможно, впервые в жизни, волчица Сарк-из‑Топи произнесла короткую молитву.

– Великий Звездный Волк, освети ей дорогу! Пусть ее путь в Пещеру Душ будет прямым и коротким. И пусть Скаарсгард поможет ей взобраться на Звездную лестницу.

Страж

Часть первая

Путешествие

Так говорил фенго

На продуваемом всеми ветрами гребне холма стояли два волка и смотрели вниз. Там, в лагере у подножия, два дня назад завершился гаддерглод. Крупного волка с серебристой шкурой и слегка искривленной лапой звали Фаолан. Рядом с ним замерла изможденная маленькая одноглазая волчица. Вопреки всем предсказаниям именно они были названы победителями, и теперь им предстояло стать членами особой волчьей стаи – Стражи Кольца священных вулканов.

Впервые за все время, что они числились глодателями, самыми презренными членами стаи, Фаолан и Эдме стояли горделиво и прямо, навострив уши и вытянув хвосты по ветру. Но прежде чем отправиться к Кольцу священных вулканов и начать новую жизнь, им нужно было совершить еще одно путешествие – слаан-лиф: это был ритуал прощания малькада – про́клятого волка, родившегося с уродством, – со своей прежней судьбой. Слаан-лиф – ритуал примирения, странствие в поисках истины и своего места в мире.

Новорожденных малькадов уносили подальше от стаи и оставляли умирать. В тех редких случаях, когда несчастные щенки выживали, им дозволялось вернуться в свой клан в роли глодателя. И только те из них, кто докажет свое мастерство, могли когда-нибудь стать членами Стражи.

С давних времен существовал закон, что победившие на гаддерглодах будущие стражи должны были сначала посетить то место, где их покинули, – тумфро на языке волков. Считалось, что таким образом они расстаются со своим прошлым и оставляют позади все унижения и страдания, которые им довелось пережить. Фаолана бросили на берегу реки, которая делила страну Далеко-Далеко на две части. Эдме когда-то оставили умирать на самой северной вершине Кривого Хребта.

Их шкуры трепал пронзительный ветер, необычайно холодный для весенней луны Сбрасываемых рогов. Волки подняли морды. Небо покрывали плотные грозовые тучи. Однако мысли Фаолана и Эдме были заняты вовсе не погодой. Каждый задавал себе один и тот же вопрос: «В самом ли деле все мои беды останутся позади? Действительно ли я обрету покой и свое место в мире?»

В ушах их до сих пор звучали слова фенго: «Идите и найдите свое тумфро. Знайте, что вы больше не про́кляты. Вы больше не малькады. Вы – волки Стражи, готовые служить во имя общего блага. Так говорил первый фенго, более тысячи лет назад спасший нас от Долгого Холода и приведший в благословенную страну Далеко-Далеко».

Глава первая

Под звездами

– Фаолан, до того, как Фенго сказал нам, ты догадывался, где твое тумфро? – спросила Эдме.

– Я не догадывался. Я знал, что меня оставили на берегу реки. Мне рассказывала об этом Гром-Сердце. Только она не говорила, где именно.

– И ты уверен, что твое тумфро именно там?

Эдме пристально вглядывалась в него своим единственным глазом. Пока что они шли вместе – цели их путешествия находились примерно в одном направлении. Завтра на рассвете они разойдутся, а после посещения тумфро снова встретятся и отправятся к Кольцу Священных вулканов.

– Странный вопрос, Эдме. Уж фенго-то должен знать.

– Наверное, так и есть, но… я не могу объяснить. Мне кажется, что Кривой Хребет – не совсем подходящее место. Я слышала, что каждый глодатель в глубине души догадывается, где его оставляли умирать. Это врожденное чувство.

– А ты ничего не чувствуешь?

– Не могу сказать точно… Но если бы чувствовала, то сказала бы, что мое тумфро точно не на северной вершине. – Волчица покачала головой, словно пытаясь вытряхнуть из головы тревожные мысли.

Фаолан посмотрел на нее. Сейчас, когда их приняли в Стражу, должна была бы начаться новая, куда более радостная жизнь, но по его спутнице этого не скажешь.

Эдме отличалась невысоким ростом и даже среди глодателей казалась самой неряшливой и отталкивающей. Отчасти это объяснялось тем, что она принадлежала к клану МакХитов, славящихся своей грубостью. Переносить все тяготы и невзгоды нелегкой жизни глодателя ей помогали врожденный оптимизм, надежда на будущее и неунывающий нрав. Даже сейчас она пыталась приободриться – отчего Фаолан еще сильнее ее жалел.

– Погляди на небо! Видишь, как Великий Волк указывает на Пещеру Душ? Как там ее называла Гром-Сердце?

В этом вся Эдме – любознательная, умеющая отвлечься от собственных переживаний.

– Медведи называют свою Пещеру Душ Урсуланой.

– Какое забавное слово – Урсулана!

Эдме повторила его, словно смакуя каждый слог.

– Иногда я думаю, что на небе нет никаких границ и оно одно на всех, – сказал Фаолан.

– Это чудесно! – воскликнула Эдме и негромко запела песню про единое небо и про населяющих его созданий, сочиняя ее прямо на ходу.

На востоке вставали все новые и новые созвездия, рассеивая ночную тьму тысячами огоньков. Фаолан внимательно слушал свою спутницу. Он надеялся, что ее пение – правда, что небо действительно одно для всех и что когда-нибудь он обязательно встретится с Гром-Сердцем, вырастившей и воспитавшей его медведицей-гризли, которая любила его, как собственного детеныша.

На ночь они остановились у небольшого болотца, на берегах которого росли крохотные ярко-желтые цветы. В качестве ночлега был выбран небольшой пятачок сухой земли под каменным выступом. У вершины скалы в вечернем ветерке колыхалась паутина, и Фаолан залюбовался ее хрупкой красотой.

– Знаешь, а я слышал, что паутина гораздо прочнее, чем кажется.

– Правда? – тут же загорелись глаза Эдме. – Где ты об этом слышал?

– Сарк-из‑Топи так говорила. С помощью паутины она останавливает кровь и перевязывает раны.

– Ты ведь знаком с Сарк, да? – в голосе Эдме слышалось еле заметное волнение.

Фаолан ничуть не удивился: многие члены стай опасались волчицы-отшельницы, считали ее колдуньей.

– Да. Она понимает меня, как никто другой.

– Как ты думаешь, твоя мать приходила к ней после того, как… ну, ты знаешь…

Эдме не закончила, но Фаолан прекрасно понял, о чем она хотела спросить.

После того как матерей малькадов изгоняли из клана, многие из них приходили к Сарк, и отшельница давала им зелья забвения. Так волчицы быстрее чувствовали в себе силы жить дальше, вступить в новый клан, найти нового супруга и родить здоровых волчат.

– Я не знаю своей матери, но за зельями она не приходила. Сарк сама мне об этом рассказывала. А твоя приходила, как думаешь?

Эдме ответила не сразу.

– Понятия не имею. Я вообще ничего об этом не думаю, как и о тумфро.

Фаолан заметил, что она не стала произносить слово «мое» – «мое тумфро». Северная вершина значила для Эдме не больше, чем самая далекая звезда.

Вскоре после начала слаан-лифа волки обнаружили след лосей, вместе с молодняком мигрирующих на север. Карибу сбрасывали рога морозными зимними месяцами, а лоси – весной; потому-то этот месяц и назывался луной Сбрасываемых рогов или луной Новых рогов.

Со старыми рогами, богатыми питательными веществами, быстро разделывались мыши, однако Фаолану и Эдме удалось найти пару нетронутых, и волки принялись выгладывать на них рисунки, рассказывающие о слаан-лифе.

Потребность выгладывать рисунки на костях была заложена в глодателях самой природой. Ни Фаолану, ни Эдме не требовалось демонстрировать эти рога другим членам Стражи – им просто хотелось запечатлеть свое путешествие. И неважно даже, увидит ли их рисунки кто-то еще: выгладываемые кости – это знаки, которыми они оба отмечали важный этап в своей жизни – переход на службу в Стражу Кольца священных вулканов.

Волки старательно изображали проплывавшие над головой созвездия, вязкий аромат жёлтых цветов, чарующую красоту паутины, тронутой ночной росой, и тихую, нежную песнь травы, колыхаемой почти по-летнему теплым ветром.

Глава вторая

Зимние сны летней ночью

С небосвода ушла луна, похолодало. Волки прижались друг к другу и заснули. Фаолану приснился костер в пещере МакДунканов: он горел, когда молодой глодатель, нарушив закон, предстал перед рагнайдом – собранием волков клана. Ему снился не жар яркого пламени, отражавшийся в глазах старейшин, а узор из пылающих углей, сияющий в кострище, – желто-оранжевая спираль. Почему-то она напомнила Фаолану отметину на его кривой лапе. Во сне спираль все росла и росла, пока не захватила глодателя целиком. Сквозь языки пламени смотрел на него Дункан МакДункан, прежний вождь клана.

– Он знал! Знал!

– Фаолан, проснись!

Фаолан мгновенно вскочил, оттолкнув Эдме. Волчица не сводила с него взволнованного взгляда.

– Кто знал? И что?

– Я что, разговаривал во сне?

– Да. Похоже, это был очень беспокойный сон. Тебе приснился кошмар?

– Нет, не кошмар. И не плохой сон. Мне снились огонь и тепло.

– Мне тоже снилось тепло. Такое зимнее сновидение, – отозвалась Эдме.

Фаолан выглянул из убежища и огляделся.

– Ты только посмотри! – воскликнул он.

Неглубокое болотце покрывала корочка льда. Первые лучи солнца проглядывали с востока сквозь острые замерзшие, покрытые инеем стебли травы.

– Ой, что это? – удивилась Эдме. – Гляди-ка! Паутина на месте, хоть и вся замерзла, а ветер дул сильный. Даже не порвалась! Крепкая, как ты и сказал.

– Да, к ней даже кусочки льда примерзли, а она целехонька.

У Эдме застучали зубы, и она сильнее прижалась к Фаолану.

– Сейчас же почти лето. Скоро луна Мух наступит! Ничего не понимаю. Должно же быть тепло!

– Лоси и карибу мигрируют на север, но, если и летом будет холодно, они вернутся, – сказал Фаолан.

– Если здесь и летом будет холодно, нас круглый год ждут голодные луны.

* * *

Волк и волчица, подбородками прижав к груди кости с рассказами о слаан-лифе, пошли прочь от болотца. Теперь Фаолану нужно было повернуть южнее, к реке, а Эдме направлялась на север, к Кривому Хребту. Встретятся они уже в начале луны Мух – первого по-настоящему летнего месяца.

– Будем надеяться, что эти мухи не станут белыми, – сказала Эдме с обычной для нее жизнерадостностью, и ее слова приободрили Фаолана. Возможно, его спутница не так уж волнуется по поводу тумфро, как он предполагал. Когда волчица окажется на вершине горы, то в глубине ее души обязательно что-то всколыхнется и она узнает нужное место.

Ближе к полудню иней растаял. Солнце ярко сияло на почти безоблачном небе. Эдме знала, что вершины гор покрыты льдом, но удивилась, увидев, как низко опустились их снежные шапки. Однако склоны у подножий, как и раньше, усеивали мелкие цветы– известные просто как «горные цветы из страны Далеко-Далеко», они отличались неприхотливостью и могли расти в самых суровых условиях, на каменистой почве. Им удавалось прижиться даже в расщелинах скал, откуда семена других растений просто сдувало злыми ветрами. Цвели они недолго, и даже заморозки не могли им в этом помешать.

Эдме остановилась и опустила кость, чтобы поближе рассмотреть ледяную фиалку – та всегда распускалась первой, в конце луны Трескучего льда. Любуясь переплетением тонких прожилок на лепестках, волчица удивлялась стойкости цветка, выросшего прямо на камне.

«Такая хрупкая и одновременно крепкая, как паутина после заморозка, – подумала Эдме. – Мне нужно быть такой же сильной и крепкой».

Волнуясь, она поднималась по склону горы, и с каждым шагом ее беспокойство возрастало. Волчицу не покидало чувство, что с тумфро что-то не так.

К тому времени, как она взобралась на гребень и направилась к вершине, солнце уже стояло в зените. «Ладно, сейчас разберемся», – успокаивала себя Эдме.

Вершина оказалась отнюдь не такой острой, как выглядела издали. Так часто бывает: чем дальше до вершины, тем более крутой она кажется. На самом деле здесь была относительно ровная, плоская каменистая площадка.

Пусто. Никаких чувств. Ничего, совсем ничего.

«Я никогда не была здесь, никогда. Это не мое тумфро!»

Глава третья

Запах реки

Со сменой времен года запах реки почти не меняется. Даже если она покрыта толстым слоем льда, все равно этот характерный привкус не спутаешь ни с чем. В луну Трескучего льда река освобождается ото льда, и бурлящая вода, смешиваясь с илом, омывает корни растущих на берегу деревьев. Проходя мимо летней берлоги, Фаолан ощутил, что внутри него тоже бурлят воспоминания. Скоро он увидит весеннюю пещеру, где в мохнатых объятиях кормилицы, огромной медведицы-гризли по имени Гром-Сердце, прошло его детство.

Глодатель сразу же узнал это место. Вот крутой выход к реке, вот пещера, а вот и полянка, где кугуары убили последнего медвежонка Гром-Сердца. Фаолан остановился. Удивительно, но после землетрясения сохранилась даже скользкая тропинка, ведущая к берегу. У деревьев, стоявших вдоль нее, ветки были поломаны и ободраны – медведица кидалась на них в ярости и отчаянии. Здесь же она пыталась утонуть, но река оказалась слишком мелкой. Она умоляла Великого Медведя Урсуса забрать ее на небо, когда почувствовала, как что-то коснулось ее лап. Поначалу Гром-Сердце решила, что это просто комок речного мусора. Но он оказался волчонком.

Кормилица рассказывала эту историю множество раз. Сейчас, когда Фаолан стоял на том самом месте, где его нашли, в памяти вновь всплыли ее слова. Отсюда до тумфро, где обея Шибаан оставила его умирать, километра три; конечно, он обязательно туда отправится, но сейчас ему хотелось побыть у берлоги. «Я искала смерти, – вспоминал волк слова медведицы, – а ты искал жизнь. Ты – дар реки».

А теперь Гром-Сердце мертва. От нее остались только кости, на которых Фаолан запечатлел историю того первого – и последнего – лета.

Найти тумфро оказалось не так уж трудно. Прошло уже три зимы, но берег, похоже, ничуть не изменился. Над водой, где холодный воздух от реки смешивался с теплым, нагретым солнечными лучами, поднималась легкая дымка.

Сердце у Фаолана отчаянно забилось, голова слегка закружилась, шерсть на загривке встала дыбом. Вот и небольшая выемка – здесь от берега откололась льдина, на которую его положила обея. Значит, это и вправду его тумфро – место, где маленького серебристого щенка оставили умирать.

Фаолан обошел его трижды. Знакомыми казались не только запахи и звуки, но даже ощущения от прикосновения лап к земле. Волк сел на землю и пристально вгляделся в воду. Дымка сгустилась, отчего колыхание волн стало еще более чарующим и завораживающим.

В ушах глодателя снова раздался рев волн и треск льда. Он вонзил когти в землю – словно маленький волчонок вновь отчаянно уцепился за льдину. Шум становился все сильнее и сильнее; в бурлящих волнах отчетливо проявился знакомый спиральный рисунок – тот же самый, который Фаолан видел в своем сне среди углей костра.

* * *

Волк понял, что́ ему нужно сделать. Он должен принести кости Гром-Сердца обратно в пещеру на берегу реки и соорудить из них друмлин – небольшой курган в ее честь. Фаолана беспокоило, что он так и не видел, как лохин Гром-Сердца поднимался по звездной лестнице. А с друмлина медведице было бы легче запрыгнуть на первые ее ступени. Только соорудить костяной курган нужно не там, где она умерла, а там, где они нашли друг друга. Такова была цель его слаан-лифа.

Дымка рассеялась, река вновь успокоилась и лежала перед ним словно темно-янтарная лента. Серебристый волк сразу же направился к тайнику, где хранил кости своей кормилицы. По дороге ему в голову вдруг пришла еще одна важная мысль: «А как же моя настоящая мать? Где она сейчас? Что она думает обо мне? Неужели она считает себя проклятой из-за того, что родила такого щенка? Были ли у нее другие дети? И где сейчас мои братья и сестры?»

Глава четвертая

Не настоящая глодательница

Спускаясь по склону кривого хребта, Эдме думала о Фаолане. Как он там? Что он чувствует на своем тумфро? Уж наверняка не ту пустоту, которую ощутила она, взобравшись на каменистую вершину. Неужели она настолько холодна и бесчувственна?

Нет, обвинять себя не в чем – скорее всего, либо тумфро не то, либо фенго ошибся. Маленькая волчица собралась было отправиться к обее клана МакХитов и расспросить ее, но сразу же отказалась от этой мысли. МакХиты ненавистны ей, Эдме не хотела даже возвращаться на их территорию.

Обеей у МакХитов была белая волчица Эйрмид. На старом волчьем языке это слово – «Эйрмид» – означало «пустая, бесплодная»: злое, обидное имя для волчицы. Конечно, все обеи бесплодны, но так назвать ее, прямо указывая на ее жалкое положение, додумались только МакХиты. Они вообще не особо скрывали свои дурные и жестокие инстинкты. Поведением этот клан напоминал стаю летучих мышей-вампиров, которые высасывают у жертвы ровно столько крови, чтобы та не умерла и позже можно было вернуться и напиться еще. Те же из МакХитов, которые оказывались недостаточно жестокими, либо просто не доживали до взрослого возраста, либо убегали в другие кланы, даже на дальний север – к МакНамарам. Нет уж, хватит с Эдме этих «родственничков», она достаточно на них насмотрелась.

Перепрыгивая канавы и рвы и осторожно спускаясь по крутым уступам, волчица пыталась представить, как она смогла преодолеть всё это, будучи одноглазым щенком. Говорят, что выжившие малькады обладают особым инстинктом, позволяющим им находить дорогу в свой клан, но Эдме в это не верила. Она с самого детства старалась держаться от МакХитов как можно дальше.

Погруженная в свои мысли, она добралась до подножия горной гряды и остановилась как вкопанная: перед ней стояли Инглисс и Киран – годовалые волчицы из Каррег Гаэра вождя МакХитов. Кровь застыла у маленькой волчицы в жилах. Эти двое отличались особой жестокостью: они всякий раз старались посильнее ее толкнуть, побольнее цапнуть за ухо, вонзиться зубами в морду поближе к единственному глазу. Эдме инстинктивно поджала хвост и приняла позу покорности, но тут же опомнилась. «Мне не нужно больше им подчиняться, я ведь больше не глодатель. Я член Стражи. Если уж на то пошло, так это они должны демонстрировать мне почтение». Шерсть у нее на загривке вздыбилась, уши встали торчком, а единственный глаз ярко вспыхнул.

– Быстро ты научилась, как я погляжу! – ехидно заметила Инглисс, старшая из двух.

– Ага, но разве она не смешно выглядит? Взъерошилась вся, такая забавная! – поддакнула Киран, всегда готовая вторить заводиле.

– И уж, конечно, в таком виде она совершенно недостойна идти к Кольцу, – добавила Инглисс.

Эдме вовсе не собиралась с ними спорить. Она просто пошла своей дорогой. Но волчицы не отставали: они шли справа и слева от нее, приблизившись уже почти вплотную.

– А ну убирайтесь! – пролаяла Эдме. – Вам нельзя больше оскорблять меня, ни словами, ни укусами.

– Ах, ну да, верно, – ухмыльнулась Инглисс. – Видимо, нам с самого начала вообще не стоило придираться к тебе. Ты же не настоящая глодательница.

Эдме застыла на месте.

– Вы что, кэг-мэг? О чем это вы?

– Хочешь узнать? – спросила Инглисс и обернулась к напарнице. – Ну что, рассказать ей?

– Можно и рассказать, – как бы невзначай заметила Киран, словно думая о чем-то своем.

– Дорогая Эдме, мы пришли извиниться за свое поведение, – начала Инглисс.

Волчицы едва не касались мордами ее носа – так близко они теперь стояли. Эдме изо всех сил старалась не растерять остатки самообладания.

– Не стоит. Просто оставьте меня. Мне нужно отправиться к Кольцу и присоединиться к Страже.

– Я бы на твоем месте не торопилась, – сказала Киран.

– Я бы тоже. Что они скажут, когда узнают, что ты не родилась малькадом?

– Да о чем вы говорите? – прорычала Эдме сквозь оскаленные зубы. Никогда еще она не выглядела настолько разозленной. Подруги-волчицы слегка съежились и отступили.

– Это сделал с тобой вождь Дунбар МакХит! – выпалила Киран.

– Что сделал?

– Вырвал глаз!

– Вырвал глаз?.. Вы хотите сказать… сказать, что… это значит… значит… – Она никак не могла подобрать подходящие слова. – Я не родилась такой?

– Нет, – довольно ответили обе. На морде Инглисс опять заиграла ухмылочка. – Об этом шептались на гаддерглоде. Поэтому ты не настоящая глодательница.

– И когда это выяснится, – добавила Киран, – тебя исключат из Стражи.

– Они могут это почувствовать, – сказала Инглисс.

– А если я сама скажу? – спросила Эдме, повернувшись мордой в сторону территории МакХитов.

– Скажешь? Кому? Эдме, ты куда?

– К вашему вождю.

– Что? – Киран не сдержала изумления.

– Ты передашь ему то, что мы тебе сказали? А понимаешь, что нам за это будет? – жалобно спросила Инглисс, не отставая от маленькой волчицы ни на шаг.

– Раньше нужно было думать.

– Но какой толк рассказывать это Дунбару МакХиту? И что ты ему скажешь?

– Что скажу? – Эдме резко остановилась. Взгляд ее единственного глаза пронзал былых обидчиц насквозь. – Я скажу, что буду служить в Страже не как член клана МакХитов, а как волк-одиночка!

Обе подруги рухнули на брюхо и принялись ползать в пыли у лап Эдме, умоляя ее не ходить к вождю. Но волчица оставалась непреклонной: она твердо вознамерилась добраться до Каррег Гаэра МакХитов.

Теперь всё встало на свои места. Понятно, почему она ничего не чувствовала на тумфро: с тем местом Эдме ничего не связывало. И неужели ее мать выгнали из клана? Впрочем, это уже не важно. Сейчас важно, что она, несмотря ни на что, страдала не зря. Она честно выиграла гаддерглод. Пусть она и не малькад, но место в Страже заслужила и будет выполнять свои обязанности прямо и смело. И то, что Эдме всю жизнь держалась в тени клана, ей не помешает. Глубоко внутри себя волчица знала, что она достойна Стражи.

* * *

А в это время Фаолан переносил огромную бедренную кость Гром-Сердца с места ее гибели туда, где она нашла Фаолана и стала его кормилицей.

Гром-Сердце умерла во время землетрясения, когда Фаолану едва исполнился год. На нее свалился огромный валун, оглушив и сильно поранив. Так она и лежала, истекая кровью. Когда спустя несколько месяцев после гибели медведицы Фаолан впервые наткнулся на ее череп, тот выглядел ужасно огромным, пустым и безжизненным, особенно в лунном свете. Сейчас же, спустя два года, сквозь него уже проросла новая жизнь. Всю поверхность кости покрывали мох и лишайник; в одной из глазниц расцвел огуречник.

Теперь серебристый волк не смог бы сдвинуть череп с места, даже если бы захотел. Так что пусть он останется памятником изменчивой, вечно возрождающейся жизни на земле. Но остальные-то кости Фаолан может перенести на новое место и соорудить из них друмлин, символ жизни в небесной Урсулане.

Интересно, дошла ли Гром-Сердце до Урсуланы? Да, она умерла, но ее дух вполне еще мог странствовать по земле. Может, у нее остались неоконченные дела? Гвиннет, знакомая масковая сипуха, как-то говорила Фаолану, что так бывает со скрумами – духами сов: они попадают в Глаумору только после того, как закончат все дела на земле. И своим друмлином волк надеялся подать душе медведицы, ее лохину, знак, что с ним, с Фаоланом, всё в порядке и что Гром-Сердцу уже не обязательно дольше оставаться в этом мире.

Он уже вырезал историю их совместной жизни на запястной кости и спрятал ее отдельно от других. Больше выгладывать ничего не нужно. Положив бедренную кость Гром-Сердца поверх друмлина, Фаолан понял, что совершил правильный поступок. Кость лежала так красиво, словно это и было ее законное место.

Серебристый волк почувствовал, что с его плеч разом спал тяжелый груз. Когда на небе появились первые звезды, он поднял морду и завыл:

Ты, Гром-Сердце, уходи,

Оставь кости позади!

Ты закрой свои глаза,

Чтоб не падала слеза.

Не гляди назад с тоской,

Песню грустную не пой.

В Урсулане тебя ждет

Звезд блестящих хоровод.

Выше к звездам поднимайся,

На земле не оставайся!

Обернись ты дымкой светлой

И подай мне знак небесный.

Сын твой смотрит на тебя

И прощается, любя.

Он уже не тот щенок,

Что прожить один не мог.

Он не сгинул, не пропал,

Стражем он дозорным стал.

Не тревожься ты о нем,

Его взгляд горит огнем.

Помнит он чудесный год,

Как мы жили без забот.

Помнит он вкус молока,

Помнит, как текла река,

Нежный взгляд и сердца бой…

Только ты иди, не стой.

Не волнуйся, уходи,

Оставь кости позади!

Глава пятая

Кровь и Шипы

В первый месяц лета, когда солнце поднимается выше всего и идет по небу рука об руку с луной, наступает самый длинный день. В этот единственный день в стране Далеко-Далеко цветет огонь-трава. Под лучами яркого солнца и его сестрицы луны на колючих стеблях распускаются крошечные алые бутончики. Листья у огонь-травы мягкие и сочные; в них много жидкости, от которой у волков начинается приятное головокружение. Вот только добраться до этих листьев сквозь острые, похожие на волчьи зубы шипы вовсе не легко.

И хотя цветы на огонь-траве появляются в самый разгар жаркого лета, они знаменуют поворот земли в сторону зимы. Дни становятся всё короче и короче; серебристая полоска света, сияющая на севере ночью, – всё у́же и у́же, пока не исчезает совсем; солнце по вечерам садится всё раньше. В день, когда зацветает огонь-трава, волки из страны Далеко-Далеко устраивают Праздник Крови и Шипов. Его отмечают во всех кланах, но особенно шумно – у МакХитов: там дело часто доходит до грубостей и драк, а так называемые «дружеские поединки» порой заканчиваются смертью.

В бытность свою глодательницей Эдме старалась в этот день не попадаться на глаза остальным членам клана. Однако сейчас, стоило ей только появиться в лагере Каррег Гаэра, шум и вой тут же прекратились и все взгляды обратились на нее. Волкам явно не нравилось, что Эдме пришла в стаю с выпрямленным хвостом и гордо поднятой головой. На морде волчицы застыло выражение крайнего негодования. Ничуть не смущаясь, она прошла прямо к гаддерхилу – церемониальной пещере вождя.

– Что ей нужно? – шептались между собой одни волки. – Да еще в День Крови и Шипов?

– Посмотрите на ее хвост и уши, – бормотали другие. – Быстро же она усвоила позу превосходства.

– Нет, я ни за что не улягусь перед ней в пыль, – добавляли третьи.

Услышав последнюю фразу, Эдме едва не рассмеялась. «Уже завтра или даже раньше вы сами будете меня умолять об этой чести. Но я уйду, уйду к Кольцу как одиночка».

Одиночкам, бесклановым волкам, которых их матери оставили умирать в лесу, дозволялось принимать участие в гаддерглоде, и если они побеждали, то тоже становились членами Стражи Кольца Священных вулканов. В каком-то смысле Фаолана тоже можно было назвать одиночкой, потому что он не сразу вернулся в клан, а некоторое время жил сам по себе.

Эдме теперь нужно во всеуслышание заявить, что она одиночка, – сначала МакХитам, а затем и всем остальным кланам. Слаан-лиф – это путешествие в поисках истины и примирения. Ну что ж, истину она уже обнаружила, а сейчас добьется и примирения.

У входа в гаддерхил Эдме увидела Дунбара МакХита – тот с трудом передвигал лапы, почти повиснув на одном из своих лейтенантов. Поперек морды вождя от глаза до шеи шел шрам, на котором не росла шерсть; эта отметина придавала Дунбару особенно свирепый вид. Правда, сейчас он выглядел, скорее, смешно: по густой шерсти стекали струйки крови, свидетельствуя о том, что вождь тоже пытался добраться до сока огонь-травы. Судя по поведению Дунбара МакХита и по тому, что он едва держался на лапах, ему это удалось. «Интересно, протрезвеет ли он, когда я сообщу о причине своего появления в клане?» – усмехнулась Эдме.

– А ты что тут забыла, про́клятая волчица, отродье Сумеречного мира? – начал он. – Неужели они от тебя отказались? Не справилась?

– Дело не в Страже. Я просто хочу кое-что выяснить.

– О чем она? – повернулся вождь к лейтенанту, и тут его вырвало.

Мех на загривке Эдме встал дыбом, отчего она сразу словно стала выше ростом. В единственном глазу вспыхнула ослепительная зеленая искра, и, заметив ее, вождь с лейтенантом словно по команде отвернулись от волчицы, как отворачиваются от жалящих лучей солнца во время затмения.

– Идите в гаддерхил и сзывайте рагнайд, – властно приказала Эдме.

Дунбар МакХит неожиданно замер, слегка поджав хвост, – едва намечая позу покорности. Лейтенант маячил позади и, наоборот, держал хвост почти трубой, словно уговаривая вождя не терять присутствия духа. А Эдме тем временем гордо прошла в пещеру.

«Не могу поверить», – думала она. Как будто весь мир перевернулся с ног на голову! Она ведет своего вождя в церемониальную пещеру! Она приказывает ему или, по крайней мере, делает вид, что приказывает!

Вслед за ними в гаддерхил вошли около десятка волков – до листьев огонь-травы они уже добрались полным составом, но кто-то явно успел съесть больше. Все они бросали на Эдме настороженные взгляды. Немудрено: их бывшая глодательница разительно изменилась. Внешне она оставалась все той же одноглазой и неприглядной маленькой волчицей. Но сейчас, вздыбив мех на загривке и приподняв хвост, она казалась больше и внушительней, особенно рядом с взъерошенным вождем, заляпанным собственной кровью и с застрявшими в шерсти колючками.

Дунбар принял позу покорности, но не до конца – он словно шутил, притворялся, как щенок, который только учится себя вести.

Среди вошедших была и обея клана, Эйрмид. Совершенно белая, ничуть не запятнанная кровью, волчица казалась клочком тумана, занесенным в пещеру вечерним ветром.

Собрав остатки здравомыслия, Дунбар МакХит подошел к Эдме:

– Зачем ты вернулась, если фенго Стражи тебя не изгонял?

– А с какой стати фенго меня изгонять? Или для этого есть причины?

Вопрос повис в воздухе, слишком холодном для Праздника Крови и Шипов.

– Нет, конечно же, нет!

«Как-то слишком бурно он протестует, – подумала волчица. – Разве это не подозрительно?»

– Я ведь родилась несчастным малькадом, верно?

Эдме повернулась к обее, которую пока еще не все успели заметить.

– Да, Эйрмид, выйди вперед, – предложил Дунбар. – Ведь это ты относила малькада на тумфро. Подтверждаешь мои слова?

– Я предпочту хранить молчание, вождь.

– Мы твоего мнения тут не спрашиваем! – взорвался он, на негнущихся ногах проковылял к Эйрмид, схватил ее зубами за загривок и подтащил поближе к костру.

– Не оскорбляй обею! – Эдме уверенно ткнула Дунбара головой в бок. – Моя история мне уже известна. Я не родилась малькадом – меня им сделали! Кто вырвал мне глаз? Не ты ли, Дунбар?

Послышались изумленные вздохи. До сих пор ни один волк не смел так разговаривать с вождем. А Эдме не только ткнула его в бок, но и обратилась без титула и по имени.

– Кто тебе такое сказал? – процедил Дунбар МакХит сквозь зубы. – Кто?

– Неважно кто. Просто выслушай меня, и выслушай внимательно.

В гаддерхиле нарастало напряжение. Внутрь один за другим заходили остальные волки, многие из них были пьяными, и Эдме начинало казаться, что она стоит на краю бездонной пропасти. Некоторые из присутствующих являлись членами рагнайда – кланового суда, имевшего право толковать законы, регулирующие жизнь волков из страны Далеко-Далеко. Струйки крови на шкурах кое-где смешивались с тающими снежинками. «Как странно, – подумала Эдме. – В Праздник Крови и Шипов идет снег!»

Тут в голову волчице пришла идея. Она сыграет на суевериях, к которым чрезвычайно склонны многие волки, особенно МакХиты и МакДаффы!

– Слушайте, что я скажу, – продолжила она. – Все вы заметили, что погода в этом году необычная. Пожалуй, такой снежной весны и такого холодного лета мы не видели со времен Долгого Холода. Никогда еще не бывало, чтобы летом на шкуру падал снег.

Она мотнула головой в сторону только что вошедших в пещеру волков.

– Да, действительно необычная, – подтвердил волк по имени Блиден. – Погода в этом году кэг-мэг, это точно!

– Заткнись, – буркнул вождь.

Эдме кивком подтвердила правоту Блидена, словно он был самым умным среди всех собравшихся. Этот пепельно-серый волк с бритвенно острыми клыками отличался необыкновенной силой, и поэтому его всегда охотно брали в боевые отряды слинк-мелфс. Их задачей было уничтожать животных, угрожавших клану.

Маленькая волчица снова заговорила – медленно и вдумчиво, словно размышляя над чем-то очень важным.

– Не кажется ли вам, что безумие погоды – это следствие ваших поступков, вашего безумного поведения? Прошу вас, достопочтенные члены рагнайда, задуматься над тем, что бывает, когда нарушают законы о малькадах. Например, не разгневается ли дух первого фенго, узнав, что щенку вырвали глаз лишь для того, чтобы тот стал членом Стражи? Ведь этот фенго когда-то вывел нас из плена Долгого Холода! Возможно, его гневом и объясняется такая необычная погода.

Послышались настороженные вздохи и даже жалобные звуки, похожие на скулеж отнимаемого от груди щенка. Волки клана МакХитов отличались крайней жестокостью, но в них жило и еще более сильное чувство – страх.

Эдме приблизилась к членам рагнайда. «Какое же они все-таки посмешище по сравнению с рагнайдами МакДунканов, МакНабов или МакАнгусов!»

– Я отправляюсь к Кольцу Священных вулканов, но не как член клана МакХитов, а как волк-одиночка. Я отрекаюсь от вас, отказываюсь принадлежать к вашему клану.

Челюсть Дунбара МакХита отвисла, словно он не верил своим ушам; из пасти закапала слюна, алая от сока огонь-травы. В глазах вождя ясно читалось недоумение. Прежде чем до присутствующих дошел смысл ее слов, Эдме развернулась и вышла из гаддерхила. А пока все пришли в себя, маленькой волчицы уже и след простыл.

Тем временем непогода разыгралась вовсю. Посыпался снег. Началась метель. Подумать только, настоящая метель – в разгар лета!

* * *

В гаддерхиле царил переполох.

– Убить ее! Вырвать ей второй глаз! Нет, вырвать язык, чтобы она никогда больше не говорила таких дерзостей! – наперебой кричали волки.

Громким лаем Дунбар МакХит призвал всех к порядку. Он уже почти протрезвел и даже успел принять угрожающую позу, более подходящую его положению в клане. Каждый волосок меха вождя торчал дыбом, отчего Дунбар казался вдвое больше обычного.

– Послушайте меня, волки клана МакХитов! Послушайте своего вождя! Никакого убийства… – Дунбар сделал эффектную паузу и окинул взглядом своих лейтенантов. – Никакого убийства, пока я не скажу.

Он сделал еще одну паузу.

– Настанет время, и гнусная предательница Эдме получит по заслугам. Но это будет не простое убийство, а гораздо хуже!

– Что может быть хуже убийства?

– Пока просто будем внимательно следить за ней.

Лейтенанты обменялись беспокойными взглядами.

«Следить за ней? Что-то хуже убийства?» Их залитые соком огонь-травы мозги шевелились с трудом, и никто из волков даже представить себе не мог, что такое можно придумать хуже убийства и истязаний.

Вождь продолжил:

– Будем за ней следить, чтобы обнаружить ее слабое место. А затем накажем как следует.

Дунбара трясло от злости. Он так долго ждал, чтобы кто-нибудь из МакХитов стал членом Стражи! Недавние слова Эдме окончательно его разъярили.

В прояснившуюся голову вождя пришла идея. Нужно только дождаться, пока волки успокоятся, и сразу огорошить их новостью. Если в чем-то Дунбара МакХита и можно было назвать мастером, так это в искусстве убеждения и манипулирования.

Когда вождь наконец заговорил, остальным пришлось изо всех сил тянуть шеи и напрягать уши, чтобы хоть что-то услышать, – так тихо Дунбар это произнес:

– Друзья мои, вполне возможно, вы сейчас смотрите на следующего фенго.

Волки дружно изумленно вздохнули, и в гаддерхиле воцарилась мертвая тишина.

Глава шестая

Слова обеи

В яростном мельтешении снега светлело пятно – белее вихрящейся вокруг метели: обея последовала за Эдме.

– Постой, Эдме! – провыла она. – Постой! Это я, Эйрмид!

Ее слова словно разорвали плотную пелену снега: имя обеи редко произносили вслух, а чтобы она сама назвала себя по имени – такого даже и помыслить было нельзя! Если глодатели считались низшими по положению членами стаи и их безнаказанно унижали и обижали остальные волки, то у обеи никакого ранга не было вовсе. Бесплодных волчиц ничто не связывало с их кланом – и их старались не замечать, словно невидимок. Эйрмид слышала, что в других кланах к таким, как она, относятся гораздо вежливее, чем у МакХитов, но многие беременные волчицы все равно сторонятся обей, опасаясь, что те могут сглазить будущих волчат.

Однако сейчас Эйрмид необходимо было поговорить с Эдме и рассказать ей гнусную тайну клана МакХитов, о которой умалчивали много лет. Обея чувствовала, как ей становится легче от этого намерения – словно в душе ее появилась трещина, и теперь оттуда вытекает вся накопившаяся грязь.

Услышав призыв обеи, Эдме остановилась, расставив пальцы пошире, чтобы не проваливаться в снег – сугробы вокруг всё росли. Эйрмид наконец догнала маленькую волчицу:

– Иди за мной. Если что, выроем снежную нору, хотя мне кажется, что буран затихает.

Вырыть с Эйрмид снежную нору? Разве малькад когда-нибудь заговаривал с обеей, не говоря уж о том, чтобы разделить убежище с той, кто оставила его умирать на тумфро? Нет, это точно находилось за гранью понимания.

– В чем дело? – сухо спросила Эдме. – Что ты от меня хочешь?

– Ты должна узнать правду.

– Я и так знаю правду. Я знаю, что со мной сделали. Я знаю, что ты никогда не относила меня на тумфро.

– Да, это так. Но есть и еще кое-что. За все время, что я числюсь обеей МакХитов, я не отнесла на тумфро ни одного щенка.

– Ни одного? Никогда?

Вот теперь Эдме по-настоящему удивилась.

– Никогда!

Они вырыли в снегу яму и улеглись в нее, но почти сразу же буран прекратился и выглянуло солнце. К тому времени, как Эйрмид закончила свой рассказ, в сугробах уже то тут, то там чернели изрядные проплешины.

– Получается, что в самом недостойном среди всех кланов никогда не рождалось настоящего малькада. Как будто вся их некрасивость переходит в души, не касаясь тел. А ведь уродство души гораздо хуже внешних недостатков.

Обея вздохнула и крепко зажмурилась, словно собираясь с духом, чтобы продолжить.

– Когда выяснилось, что я бесплодна, я даже немного обрадовалась. Мне не хотелось передавать потомству дурную кровь клана.

– Но ведь клан МакНамар был основан выходцами из клана МакХитов, – заметила Эдме. – А МакНамара – благородные волки.

– Это произошло почти тысячу лет назад. Первой МакНамарой была самка клана МакХитов по имени Хордверд. Потом к ней присоединилось еще несколько волчиц. И по сей день самки МакХитов порой перебегают к МакНамарам, а в нашем клане имя «Хордверд» считается проклятым.

– Какое мне теперь дело? Я уже не МакХит, – стояла на своем Эдме. – Хотя этого имени я никогда не слышала.

– Оно запретное. А запретный плод, как ты, должно быть, знаешь, всегда сладок. Имя передавали по секрету из уст в уста. В клане МакХитов всегда существовала группа волков – так называемое общество Хордверд, – которые хранили память о первой МакНамаре. Временами общество исчезало, но потом появлялось вновь. Некоторые самки из него, кому духу хватало, даже перебегали к МакНамарам.

Вырытая в снегу яма давно превратилась в лужу.

– В самом деле странная погода, – сказала Эйрмид. – У тебя хорошо получилось сыграть на суевериях клана. Может, страх на время отвлечет их от ненависти.

– Ты хочешь сказать, от того, чтобы преследовать меня.

– Да. Им очень хотелось, чтобы в Стражу взяли их представителя.

– Я не скажу, откуда узнала про вырванный глаз.

– Рано или поздно это перестанет быть тайной.

– А если станет известно, что ты встречалась со мной?

– Это не важно.

– Почему?

– Я тоже ухожу. – Эйрмид нерешительно помолчала, но всё-таки продолжила: – Кажется, я последняя из общества Хордверд. Хватит с меня МакХитов, пойду к МакНамарам. Я давно уже хотела уйти, но всё никак решиться не могла – они ведь соберут бирргис в погоню за мной.

– А на твоей памяти кто-нибудь сбегал?

– Да. Только одна волчица.

– И кто же?

Зеленые глаза Эйрмид вспыхнули так ярко, что стали почти прозрачными. Она перехватила взгляд Эдме, и челюсть ее задрожала.

– Кто? – переспросила маленькая волчица.

– Твоя мать.

Перед глазами Эдме все закружилось, и она крепко зажмурилась.

– Ей удалось сбежать?

Эйрмид понуро опустила голову.

– Она была храброй волчицей, Эдме. Очень храброй. Видела шрам, который украшает нашего вождя?

Эдме кивнула.

– Ее работа, – сказала обея. – Она целилась ему в глаз – в отместку за твой.

Глава седьмая

Клочки

– Так этот шрам оставила твоя мать? – удивился Фаолан.

Эдме промолчала.

Они встретились у болотца, где несколькими днями ранее рассматривали покрытую инеем паутину. Фаолан не верил своим ушам. Ложное тумфро… Волки, вырывающие глаз у щенка из собственной стаи… Смелая мать и смелая дочь, отрекшаяся от клана…

– Да, забыла рассказать еще кое о чем, – добавила Эдме.

«Как будто этого недостаточно», – подумал Фаолан.

– Я раньше особо не задумывалась, насколько МакХиты суеверны. Но когда пошел снег, меня осенило, что они пьяны по самые глаза, и я решила воспользоваться случаем. Хотела сбить их с толку.

– И что же ты сделала?

– Обратила их внимание на необычную погоду. Сказала, что такой снежной весны не бывало со времен Долгого Холода.

Фаолан склонил голову, бездумно царапая землю кривой лапой. В его зеленых глазах светилось беспокойство.

– Думаешь, что не надо было?

– Нет-нет, всё правильно.

Эдме показалось, что ее спутник сейчас где-то далеко отсюда. Как будто перед его глазами проходят отрывки давно позабытого сна.

– Что же теперь скажет фенго? – спросила Эдме.

– О чем?

Фаолан моргнул и снова стал прежним. Волчице показалось, будто его блуждающий дух вернулся в покинутую на время шкуру.

– Ну, то есть он не прогонит меня из-за того, что я не настоящий глодатель?

– Но ты же выиграла гаддерглод и продемонстрировала свои способности. Ты такой же настоящий глодатель, Эдме, как и все остальные.

– Вдруг он подумает, что если примет меня, то другие волки тоже начнут специально калечить своих щенков.

– Вот еще! – гневно воскликнул Фаолан. – Никто из остальных кланов не сравнится с МакХитами в грубости и мерзости. Даже не думай об этом. Всё, нам пора идти.

Эдме хотелось поподробнее расспросить Фаолана о его тумфро, однако серебристый волк гораздо больше значения придавал месту, где его нашла медведица. Маленькая волчица была уверена, что у него получился прекрасный друмлин в честь Гром-Сердца, потому что ни один волк на ее памяти не выгрызал кости настолько красиво. Она подумала о своей матери и о том, что ее кости, должно быть, лежат где-нибудь, всеми позабытые, или и вовсе исчезли. А было бы так приятно сделать такой же друмлин и для Акиры!

«Акира». Имя матери музыкой отзывалось в сердце Эдме. Она мысленно повторяла его снова и снова. «Какие мелодичные звуки!» – думала Эдме все время, пока они шли к Кольцу Священных вулканов.

* * *

По дороге на восток Фаолан и Эдме старались держаться подальше от территории, на которой МакХиты обычно охотились летом. Они неспешно трусили по сугробам, и серебристый волк уже хотел было заговорить о том, как это странно – метель летом, когда оба выбежали на большую поляну. Посреди покрывавшего ее снега алело кровавое пятно. Волки замерли, шерсть на загривках встала дыбом, глаза превратились в зеленые щелочки. В следующую секунду ветерок донес до них запах с поляны.

Волчья кровь! От этой мысли сердце Эдме пропустило удар. «Великий Люпус! Пусть это будет не она, – взмолилась волчица, вспомнив слова Эйрмид. – Если МакХиты узнали про побег, пусть шлют бирргис и за мной. Пусть только попробуют меня поймать!»

– Что тут случилось? – недоуменно спросил Фаолан, заметив на краю поляны клочки шерсти.

Они прошли чуть дальше, и глазам предстало омерзительная картина – разорванные останки двух волков.

– Инглисс, – тихо произнесла Эдме.

– Что?

– Инглисс и Киран. Я узнала их по шкурам.

Волчица с облегчением вздохнула: это не Эйрмид.

Но зрелище было ужасающее. Никому не пожелаешь такой смерти, даже тем, от кого сам немало пострадал в свое время.

– Зачем было их убивать?

– От них я узнала, что меня сделали малькадом. Наверное, Дунбар МакХит как-то это выяснил.

Эдме глубоко вздохнула и продолжила:

– Они всегда так делают. Вот только почему… почему не в Яме?..

– В какой яме?

– Неважно, – мрачно отрезала Эдме.

Они обошли место расправы, стараясь не смотреть на кровавые останки волчиц, виноватых лишь в том, что они привыкли хвастаться и насмехаться. И чем дальше лежал их путь, тем больше в Эдме крепла уверенность, что она не зря отреклась от своего клана и что каждый шаг приближает ее к матери, к Акире. Она – достойная дочь смелой волчицы. Пережитый ужас заменил Эдме воспоминания, которые она должна была испытать на тумфро. Путешествие маленькой волчицы проходило в точности так, как предрекал ей фенго, – в поисках истины и осознания своего места в мире. Как здорово, что у нее такая мать! «Мама! – думала Эдме. – У меня теперь есть мама!»

Заснеженные участки встречались всё реже и реже. Постепенно теплело; погода становилась почти обычной для луны Сбрасываемых рогов. Правда, сброшенных рогов волки нашли не так уж много: словно многие стада просто не вернулись в места летнего обитания. Однажды такое уже было… «Уже было?» – молнией пронеслось в голове Фаолана. Откуда ему знать, что было раньше, если он живет-то всего лишь третье лето? Внутри снова взбурлили какие-то смутные воспоминания, обрывки снов, неясные мысли о давних событиях…

Он повернулся к Эдме.

– В гаддерхиле МакХитов ты сказала про Долгий Холод и…

– Заставила их поволноваться.

«Меня это тоже почему-то волнует», – подумал Фаолан, но высказывать пугающую мысль вслух не стал.

До Кольца Священных вулканов оставался день пути. Волкам не терпелось дойти до цели, но они решили не торопиться. Фаолан с Эдме слышали, что лучше всего подходить к Кольцу почти в сумерках, когда из жерл вулканов вылетают золотистые искры, оставляя на пурпурном небе огненные росчерки. Поэтому они заночевали в покинутом логове кугуара.

Луны на небе не было, зато высыпали бесчисленные звезды, отчего ночь казалась светлее обычного. Потом налетел ветер, принеся с собой облака, и закапал холодный дождик. Волкам вновь пришла в голову мысль о необычной для такого времени года погоде, но оба слишком устали, чтобы о чем-то размышлять. Вскоре они уже крепко спали.

* * *

Он шел по какому-то месту, которое не походило ни на землю, ни на небо, – один лишь густой туман, в котором ничего не разглядеть и не узнать, какое сейчас время года и какая луна.

«Я иду по мелководью времени», – почему то подумал Фаолан. Он почти не чувствовал своего тела, не ощущал шкуры, не понимал, куда и когда ступают лапы. Но мозг его все-таки уловил какое-то ритмичное биение. «Я ничто, и я всё».

Туман расступился только у берега реки, и сквозь дымку Фаолан различил очертания противоположного берега, а на нем – очень старого волка, древнего, как называли первых обитателей страны Далеко-Далеко. «Он же совсем слепой, – подумал Фаолан, – а смотрит вниз, словно выискивает следы. Отпечатки копыт! Следы оленей!» Почему-то серебристый волк был уверен, что древнего заботит тот же вопрос, что и его самого: отчего так мало оленьих рогов? Неужели олени не вернулись? Куда они ушли?

Лапы старого волка подкосились, и он тяжело рухнул на землю. Фаолан вдруг понял, что древний пришел сюда, чтобы совершить ритуал прощания с кланом, со стаей и со своим собственным телом. «Он умирает! Его жизнь прожита до конца, настало время уходить». Сквозь туман проступили очертания звездной лестницы, ведущей к Пещере Душ. «Сейчас он сбросит шкуру и взойдет на первую ступень, – подумал Фаолан. – Но разве мне можно это видеть?» Смерть – очень личное переживание, и все же… все происходящее во сне выглядело таким знакомым!

* * *

Фаолан не увидел, как старый волк взбирается по звездной лестнице. Он проснулся, когда на сером небе медленно гасла последняя звезда и разгоралась полоска алой зари. Он чувствовал, что ему приснился какой-то печальный сон, но не мог вспомнить подробностей. Ни единого обрывка. Но в душе его неожиданно воцарился покой. Фаолан посмотрел на спящую Эдме и понял, что ей тоже снится что-то приятное. Наверное, ее мать – Акира.

Часть вторая

Кольцо вулканов

Глава восьмая

Вид с хребта

По дороге на восток, к священным вулканам, Фаолан и Эдме не раз замечали, как над их головами со стороны королевств Га’Хуула пролетают совы. Все они стремились на юг.

«Хорошо хоть кто-то в это время года движется в верном направлении», – мрачно подумал Фаолан.

– С этого холма, наверное, уже видны вулканы, – сказала Эдме.

– Давай поднимемся, – предложил Фаолан.

И волки принялись взбираться по крутому склону.

С вершины действительно вдалеке вырисовывались громады пяти больших вулканов. Конусы их покрывала дымка, а два кратера еще и окутывало слабое сияние.

– Мы слишком далеко, чтобы увидеть пламя, – сказала Эдме. – Впрочем, у меня только один глаз.

– У меня два, но я тоже огня не вижу. Может, вечером разглядим, когда подойдем поближе?

– Зато я четко вижу, что нам еще несколько кряжей нужно преодолеть, – заметила Эдме.

Фаолан перевел взгляд вниз и увидел прямо под собой реку.

– Тайн смерфин, – прошептал серебристый волк.

– Что? – спросила Эдме и посмотрела на спутника, не отрывавшего глаз от реки. – Что ты сказал? Похоже на древний волчий язык.

– О чем ты?

– Ты сказал «тайн» и еще что-то там, какое-то слово.

– Я сказал: «Клянусь костным мозгом». Так говорят.

– Нет, не то, – настаивала Эдме. – Ты прошептал что-то непонятное, словно на древнем волчьем языке. Пусть у меня один глаз, но ушей-то два, Фаолан.

– Я просто смотрел вниз, на реку. Да взгляни сама.

Вода уже не отливала янтарем – она излучала изумрудное сияние, как волчьи глаза. Но внимание Фаолана привлек не ее цвет – он не сводил глаз с берега.

А на берегу два волка и большая медведица гризли объедали крупную тушу, похожую на лосиную. На мелководье резвились двое медвежат. Чуть поодаль своей очереди ожидали еще с десяток волков. Время от времени медведица подходила к детенышам и отрыгивала куски парного мяса.

Зрелище заворожило Фаолана. Из древних легенд он слышал, что иногда медведи и волки делились друг с другом добычей. А теперь еще и вспомнил, как вожди кланов говорили, что Священная Стража хранит часть прежних обычаев.

– Наверное, это стражи, – прошептал Фаолан.

– Да, я тоже так подумала. Я слышала, они так делают. Странно, правда?

Серебристый волк не ответил. Ему происходящее вовсе не казалось странным, вот только он не знал почему. Отчасти увиденная сцена напомнила Фаолану детство, когда он с нетерпением ожидал возвращения Гром-Сердца с охоты, чтобы получить от нее свою часть добычи. Запах свежего мяса смешивался с запахом слюны изо рта кормилицы, и от этого запаха желудок у волчонка сжимался в предвкушении пиршества.

– Ты снова вспомнил о своей медведице, Фаолан? – спросила Эдме.

– Да, – ответил он слегка дрожащим голосом. – Хотелось бы мне спуститься и поговорить с этими волками.

– Нет, мы должны идти к Горячим вратам – так сказал фенго. Там нас встретят по обычаю и проведут к Кольцу Священных вулканов.

– Мы даже не знаем, как выглядят эти Горячие врата. Странное название. А вдруг мы их пропустим?

– Ну не знаю. Наверное, это что-то вроде небольших вулканов по дороге к Кольцу. Ой, гляди, Фаолан, внизу есть скалистый выступ, как раз там, где нужно. Медведица с волками с подветренной стороны, они нас не заметят.

Долго сопротивляться искушению Фаолан не мог. Казалось, ноги сами несли его вниз. Он даже ощутил знакомый запах парного мяса. Наверное, ничего страшного не случится, если они чуть-чуть понаблюдают за медведицей с малышами – к тому же с подветренной стороны.

* * *

Когда Фаолан и Эдме спустились на выступ, волки уже отошли от останков лося. На берегу реки осталась только медведица с двумя детенышами.

– Наверное, у нее берлога где-то рядом. Летом медведи любят жить у реки, где ловят рыбу, – сказал Фаолан.

– Какие хорошенькие! Прямо меховые шарики! И как они весело играют!

Серебристый волк снова погрузился в воспоминания: как ему самому было весело с Гром-Сердцем, как он катался на ее загривке, как они искали съедобные луковицы… Тогда он эти луковицы и корни ненавидел, а теперь отдал бы все на свете, лишь бы еще раз поискать их вместе со своей кормилицей!

Мать-медведица наелась и задремала под полуденным солнышком. Фаолану тоже захотелось спать. Странно, но ему казалось, что он наелся вместе с ней: глаза слипались, он с трудом заставлял себя смотреть на медвежат.

– Слушай, сейчас, когда волки ушли, а медведица наелась и заснула, может, нам тоже попробовать лосятины? – предложила Эдме.

– Иди одна, – отозвался Фаолан. – Я не очень проголодался.

Волк чувствовал сытость, хотя ничего не ел. Он закрыл глаза и тут же провалился в сон.

* * *

Фаолан не знал, сколько проспал и отчего проснулся. Но он сразу же пришел в себя, словно и не смыкал глаз. Что-то его насторожило. Волк навострил уши, поднял морду и прищурился. «Быть не может!» До того как заснуть, он едва сдерживался, чтобы не подойти к медведице, а Эдме теперь как ни в чем не бывало играет с медвежатами! Хорошо, что медведица до сих пор спит, а то маленькой волчице было бы несдобровать.

На негнущихся ногах он как можно осторожнее и тише спустился к реке, поглядывая на медведицу-мать. Да, она и в самом деле спит. Подобравшись ближе к Эдме и медвежатам, которые его заметили, Фаолан тихо зарычал.

Эдме с удивлением обернулась.

– Фаолан, что с тобой?

– Отойди от медвежат! Немедленно! Она же тебя убьет, если проснется!

Медвежата тоже в недоумении смотрели на волков. Эдме прочитала в глазах Фаолана неподдельный страх и поспешила отойти подальше.

– Иди за мной! – приказал Фаолан и побежал со средней охотничьей скоростью, то и дело оглядываясь назад. Один медвежонок последовал было за волками, но остановился, поняв, что ему их не догнать. Он выглядел таким растерянным и обескураженным! «Клянусь костным мозгом, сейчас расплачется!» – подумал Фаолан, но не сбавил шаг.

Отбежав на безопасное расстояние, Фаолан остановился и осуждающе посмотрел на Эдме.

– Что с тобой, Фаолан? Ты… Ты сам не свой. Ты не на шутку меня напугал!

– Я правда испугался. Если бы медведица проснулась, мы бы уже оба были мертвы. Никогда не дотрагивайся до медвежат и даже близко к ним не подходи. Когда к их детенышам подходят незнакомцы, медведицы буквально сходят с ума и становятся кэг-мэг, «кэгмэглок».

Эдме удивленно наклонила голову. Снова Фаолан произнес старое волчье слово. Да и во сне он бормотал что-то похожее.

– Извини, не знала.

– Ты знаешь, как волчицы относятся к своим детенышам. Так вот, у медведиц все в тысячу раз сильнее. Мы-то привыкли, что за волчатами часто присматривают тетушки и соседи. А гризли, как правило, живут поодиночке и ни с кем не общаются.

– Никогда больше не подойду к медвежатам, обещаю.

Эдме помолчала и добавила:

– Но они такие миленькие. Ну признай же!

– Да, миленькие, – отозвался Фаолан мечтательно.

Что за странное чувство пробудилось в нем? Сожаление или тоска? Тоска по ушедшему беззаботному детству? Он и сам не мог сказать.

Глава девятая

Горячие врата

Волки шли дальше, и конусы вулканов становились всё отчетливее. Теперь было ясно видно, что из пяти вулканов извергаются три. Их вершины походили на неровные короны, из которых время от времени, окрашивая сумеречное небо в бледно-оранжевый цвет, вырывались языки пламени. К ним-то и направлялись почти беспрестанно пролетавшие в вышине совы.

Фаолан и Эдме увидели костяные курганы, на которых должны были сидеть волки Стражи, выслеживая незваных гостей. Несколько раз они даже заметили на вершинах друмлинов волков – те совершали странные движения, будто исполняя неизвестный завораживающий танец.

– Неужели и мы сами скоро там будем? – восторженно спрашивала Эдме. – Ты веришь? Мы уже не малькады. Мы настоящие глодатели Стражи!

По спине Фаолана пробежал холодок. «Члены Стражи». Эти два слова сами по себе звучали величественно и благородно. Они больше не слуги, не волки второго сорта, достойные лишь презрения, а стражи, исполняющие важную задачу. Они должны охранять уголь Хуула, вокруг которого вращается вся жизнь волков и сов. Чтобы в стране Далеко-Далеко сохранялся привычный порядок вещей, уголь должен покоиться в одном из пяти вулканов Священного кольца.

– Странные имена у вулканов, не считаешь? – спросил Фаолан.

– Хратгар, Киль… мне кажется, это имена сов из Северных королевств, – ответила Эдме и повторила: – Хратгар…

– Ну, не совсем так… скорее похоже на хрип в горле, – сказал Фаолан, поправляя произношение Эдме. Склонив голову набок, он попытался изобразить гортанный звук «хррр».

– Откуда тебе это известно?

Когда серебристый волк прорычал название вулкана, оно вдруг показалось Эдме таким настоящим! Хотя она понятия не имела, как на самом деле произносят его совы из Северных королевств.

– Не знаю, – пожал плечами Фаолан. Он и сам удивлялся своим познаниям. Как будто их, подобно речному мусору, принесла река памяти, текущая в его сознании. Медведица не раз говорила ему, что назвала его так, потому что слово «фао» означает одновременно «река» и «волк», а слово «лан» означает «дар». В реке своей памяти Фаолан различал два течения – Настоящее и Прошлое. Настоящее понять было легко, а вот Прошлое – оно сбивало с толку. Интересно, у других волков тоже два течения в голове?

– Сейчас вспомню… – продолжала Эдме. – Три других называются Данмор, Морган и Быстробуйный. Хорошо, что их только пять; не трудно запомнить.

– Некоторые звучат как волчьи имена, – заметил Фаолан.

– Да, особенно Морган и Данмор. Но я никогда не встречала волка по имени Быстробуйный. Зато мы скоро познакомимся с вулканом с таким именем, – добавила она весело.

Ветер переменился и подул с востока. Оба волка остановились и принюхались.

– Это ведь он, правда? Запах вулканов? – спросил Фаолан.

– Не особо приятный. Тухлые утиные яйца. Однажды я нашла такие, – сказала Эдме.

– Тухлые утиные яйца? – переспросил Фаолан и пробормотал: – Тайн смерфин.

– Вот, опять! – выпалила Эдме.

– Что опять?

– Опять ты произнес слова на старом волчьем языке, которые говорил у реки.

– Я ничего такого не говорил. Просто сказал: «Клянусь костным мозгом».

Эдме изучающе посмотрела на своего друга. «Как странно, – подумала она. – А ведь он действительно не замечает, когда так говорит. Его пасть произносит слова, похожие на слова старого волчьего языка, но уши его при этом слышат что-то другое».

– Ладно, пойдем дальше, – сказала она вслух, продолжая путь.

* * *

Еще ближе к Кольцу им стали попадаться необычные скалы причудливой формы, похожие на застывший дым. Они назывались «йондо». Наконец перед волками выросли два просто огромных йондо, превосходивших размерами все предыдущие. Один йондо нависал над другим.

– Горячие врата! – воскликнули Фаолан с Эдме почти в унисон.

– Фенго сказал, что нам нужно остановиться около них.

Волки вопросительно посмотрели друг на друга. Слово «около» могло означать все что угодно. Эдме, обладающая практическим складом ума, задумчиво оглядела причудливые скалы.

– Ну, нам же не сказали остановиться «под» или «между» ними. Давай подойдем к ближайшему и там остановимся.

Тут же на вершинах Горячих врат возникли, словно из ниоткуда, двое волков. Коротко взвыв, они стали спускаться с йондо, а Фаолан и Эдме не могли отвести от них глаз, будто зачарованные.

Серебристый волк раньше даже не подозревал, что его сородичи умеют так ловко бегать по скалам. Как будто у них выросли крылья – настолько стремительно и бесшумно они спускались по почти отвесной стене!

Спрыгнув на землю, волки подбежали к вновь прибывшим.

– Великий Люпус, ты только посмотри! – воскликнула маленькая волчица, когда их встречающие преодолели последние шагов тридцать в два прыжка.

«Они послали к нам близнецов!» – у Фаолана и Эдме промелькнула одна и та же мысль. Один встречающий оказался тем самым безглазым волком, которого они уже видели на гаддерглоде, а кривая лапа другого была вывернута назад.

Фаолан с Эдме опустились на колени и приняли позу покорности.

– Вставайте! Живее! – сердито пролаял косолапый волк с пятнистым рыжевато-бурым мехом. – Вам еще многому предстоит научиться, так что не стоит тратить время на поклоны.

– Я – Моргунья, – представилась вторая стражница, одноглазая волчица, когда прибывшие встали с колен. – А это мой товарищ – тайга Крюк.

– Точнее, Скрюченный, но можно звать и Крюк. Моя лапа говорит сама за себя.

Пятнистый волк поднял лапу и помахал ею.

– Мы тут не особенно соблюдаем формальности, – продолжила Моргунья. – На это уходит слишком много времени, а вам действительно нужно многому научиться.

– Только не надейтесь на поблажки, – добавил Крюк. – Вам кажется, что жизнь глодателей трудна? Так вот здесь будет еще труднее.

– Не пугай их, Крюк, – осадила его Моргунья.

– Не думаю, что эту молодежь так просто напугаешь, – Крюк повернулся к Фаолану и Эдме. – Следуйте за нами, мы выведем вас к Кольцу.

* * *

Кольцо вулканов в окружности оказалось меньше, чем предполагали Фаолан и Эдме, хотя, чтобы обойти весь круг с охотничьей скоростью бирргиса, потребовался бы целый день. Они прошли внутрь через сектор Данмор-Хратгар, названный так по одноименным расположенным в нем вулканам. Между их дымящимися шапками выстроились четыре огромных, невероятной высоты друмлина. На каждом костяном кургане восседал глодатель, то и дело подпрыгивавший и совершавший странные трюки с той же ловкостью, с какой Моргунья и Крюк скакали по Горячим вратам. Фаолан раньше гордился тем, что умеет вставать на задние лапы, как его научила Гром-Сердце, и при этом высоко прыгать, но все эти кувырки, сальто и развороты его поразили. Зачем они это делают? Хотят ли они просто похвастаться перед новичками своим мастерством, или же эти движения имеют какую-то цель? И тут же, словно прочитав мысли Фаолана, Крюк сказал:

– Вижу, ты удивляешься, зачем стражи демонстрируют свою ловкость. Они не хвастаются, хотя похвастаться порой и любят. Они рассматривают пепельные испарения вулканов и наблюдают за прохладным тлением углей.

– Прохладным тлением? – спросила Эдме.

– Это такое выражение, одно из многих, которые вам предстоит узнать. С их помощью мы описываем состояние вулканов, различные стадии извержения и тому подобное, – ответила Моргунья. – Ну ладно, пойдем дальше.

– Глодатели идут! – воскликнул один из стражей на друмлине, подпрыгивая и описывая в воздухе широкую дугу. Приземлившись на все четыре лапы, он завертелся на месте и закричал: – Добро пожаловать в Кольцо!

Ему ответил стройный хор далеких голосов.

Все это сильно отличалось от того, к чему Фаолан и Эдме привыкли в стране Далеко-Далеко. Клановые волки называли членов Стражи суровыми, угрюмыми и необщительными. Однако сейчас все стражи радушно приветствовали новичков и совершенно искренне желали им удачи.

Глава десятая

Кость Костей

В гаддерхиле стражи молодых волков приветствовал фенго Финбар, поднявшийся с ложа из шкур.

– Добро пожаловать в Кольцо! – сказал он. – Мы, Стража Кольца Священных вулканов, – самый уважаемый волчий коллектив в стране Далеко-Далеко. Мы размечаем территориальные границы, разрешаем клановые споры и входим в Высший рагнайд, то есть в совет, который толкует старые законы и принимает новые. Но наша главнейшая обязанность – охранять уголь Хуула, таящийся в одном из пяти вулканов. Если он попадет в когти совы – серого охотника, то огромная опасность будет угрожать всем видам – от волков, сов и карибу до самых маленьких грызунов.

Фенго, прищурив зеленые глаза, пристально рассматривал вновь прибывших.

– Вам предстоит многое узнать и научиться думать по-новому. Мыслить и жить, как члены Стражи.

Эдме беспокойно заерзала и опустила морду. «Настоящий ли я страж, если не родилась малькадом?» Перед МакХитами она набралась смелости и объявила себя одиночкой, но теперь волчицу снова захлестнули страх и нерешительность.

Между тем фенго продолжал напутственную речь:

– Охраняя уголь во время дежурства на друмлине, важно не только высоко подпрыгивать, но и понимать, что вы видите, что слышите, что чуете носом. Вулканы – средоточие нашей жизни. Вы узнаете их историю, узнаете их нрав.

Фенго шагнул к волкам.

– Мы поддерживаем тесные связи с совами Га’Хуула. Эта связь уходит корнями в начало времен, когда волки только появились в стране Далеко-Далеко. Король Хуул первым обрел священный уголь и заключил с волками договор. Согласно этому договору волки должны охранять уголь, пока его не потребует новый король.

Тут фенго сделал еще одну паузу.

– Впрочем, это лишь очень краткое изложение истории. Наш покойный фенго Хаймиш изобразил ее на Кости Костей. Сейчас мы вам ее покажем.

Он кивнул стоявшей в сторонке безухой волчице с серебристым мехом. Та подошла поближе и опустила перед новичками кость.

– Вот она, глодатели, – сказала она тихо.

Блестящая поверхность кости была вся испещрена аккуратными рисунками Хаймиша. Они отличались смелыми, решительными и вместе с тем очень элегантными линиями.

– Но… – замялась Эдме. – Но как мы отличим серого охотника от других сов? Об этом говорится на Кости Костей?

Фенго и серебристая волчица по имени Колин одновременно покачали головами.

– Из Кости Костей вы узнаете о многом, но еще больше вы узнаете из опыта, – сказал фенго. – Кость не научит вас распознавать серого охотника. У вас выработается инстинкт. Вы должны почувствовать, что сова не просто ищет угли. Серые охотники по большей части кружат над кратерами, а иногда совершают ложные полеты над склонами, по которым рассыпаны угли.

– Но как отличить ложные полеты от настоящих? – спросил Фаолан.

– Это вам поведают ваши тайги. Они научат вас и всему остальному.

Фенго кивком указал на Крюка и Моргунью.

«Заслужила ли я право обучаться у тайгов? – думала Эдме. – Как они отнесутся ко мне, если я скажу им правду? А я должна сказать правду!»

– Крюк и Моргунья готовы ответить на ваши вопросы, – продолжал фенго. – Вы начнете свое обучение на их друмлинах. Сейчас они покажут вам ваше логово, пока не отправились по делам. Ко мне еще вопросы есть?

Эдме обеспокоенно посмотрела на Фаолана. Тот еле заметно кивнул. Она понимала, что сейчас как раз настал момент, чтобы рассказать фенго правду – о том, что она не настоящий малькад и что МакХиты нарочно покалечили ее в детстве. Эдме шагнула вперед, высоко подняла голову и слега прищурила единственный глаз, не сводя его с фенго. Ей не хотелось показаться трусливой или нерешительной. Она должна сохранять достоинство, какую бы неприятную правду ей ни пришлось поведать.

– Достопочтимый фенго, я многое узнала из своего слаан-лифа. Как вы и сказали, это было путешествие в поисках истины. Во время него мне открылась ужасная тайна.

Фенго склонил голову в сторону, не сводя при этом глаз с маленькой волчицы. Эдме казалось, будто они пронзают ее насквозь.

– Продолжай.

В его голосе послышались суровые нотки.

– Я не настоящий малькад.

– Что? – изумленно спросил фенго, глубоко вздохнув.

– Я родилась нормальным щенком, но меня покалечили. Вырвали глаз.

Ее еще о многом хотелось рассказать – о шраме Дунбара МакХита, который оставила ее мать Акира; об Инглисс и Киран… Но Эдме понимала, что нужно говорить по существу.

– Я пришла сюда не как представитель клана МакХитов, а как одиночка. Я представляю только себя.

Эдме уставилась вниз, на свои лапы, – она не могла вынести проницательного взгляда Финбара.

– Посмотри на меня, Эдме, – решительно сказал фенго.

Когда волчица наконец собралась с духом и подняла голову, то увидела, что во взгляде фенго нет ни ярости, ни гнева, а только печаль и сострадание.

– Ты говоришь, с тобой так поступили МакХиты?

– Точнее, Дунбар.

Фенго вздохнул.

– Да, об этом ходили слухи. Ты подтвердила мои худшие опасения. МакХиты – не настоящий волчий клан. Они не заслуживают своего места в стране Далеко-Далеко. Как фенго Стражи, я воспользуюсь своей привилегией созвать Высший рагнайд, чтобы объявить Суд крайта.

Присутствующие волки открыли от изумления пасти. Никто не помнил, чтобы при его жизни на Высшем рагнайде вершили такой суд. Если клан МакХитов объявят крайтом, то все его члены лишатся права обитать в стране Далеко-Далеко и будут считаться чужаками.

В пещере повисла гнетущая тишина. Эдме переступила на негнущихся ногах, поджала хвост и медленно повернулась.

– Ты куда? – спросил фенго, но она едва его слышала. – Эдме, стой! Я спросил, куда ты собралась.

Волчица остановилась. В единственном глазу повисла крупная слезинка.

– Я пришла из клана, который будут судить. Мне здесь не место.

– Какая чушь, – отозвался фенго.

Вперед вышла еще одна волчица, рыжая и с одним глазом. Эдме видела ее на гаддерглоде.

– Извини меня, достопочтенный фенго.

– Да, Банджа. Ты что-то хочешь сказать?

– Я только хочу сказать, что не нужно спешить с окончательным решением. Эдме, по ее собственному признанию, не настоящий малькад. В таком случае, возможно…

– Возможно что? – в голосе фенго послышались пугающие ноты.

– В таком случае, возможно, ей не следует выполнять те же обязанности, что и нам. Возможно, ей следует и дальше оставаться глодателем, по меньшей мере, некоторое время…

Фенго поднял хвост, выгнул спину и обнажил зубы.

– Банджа, твои слова колючие, словно шипы огонь-травы. Какой смысл в том, чтобы молодая волчица оставалась глодателем? Она должна пройти подготовку стража. Может, мне еще воспользоваться правом последнего слова, чтобы призвать члена Стражи к порядку? Я никогда этого не делал, так что не вынуждай меня!

Банджа съежилась, и Фаолану с Эдме показалось, будто она уменьшилась вдвое – у нее даже шкура обвисла. Фенго отвернулся от рыжей волчицы, и та с потухшим взором отступила к дальней стене пещеры.

– Эдме, ты не крайт. Ты не виновата в том, что произошло. С тобой так поступили члены клана при поддержке вождя. Вызывая их на Суд крайта, мы намерены проследить, чтобы впредь они никого больше не калечили и не делали малькадом. Если их объявят виновными, то они лишатся права слова в любом гаддерхиле страны Далеко-Далеко. Они сами навлекли на себя позор. Но ты, Эдме, представляешь только себя и никого другого. У тебя замечательные способности к глоданию, ты хорошо показала себя в бирргисе на гаддерглоде во время заключительного рывка.

Тут фенго бросил взгляд на Фаолана – и серебристый волк содрогнулся, вспомнив, как потерял самообладание в самый ответственный момент.

«Эдме больше меня заслуживает места в Страже, – подумал он. – За все время состязаний она не допустила ни одной ошибки». Фаолан превзошел ее только в искусстве глодания – и только это позволило ему компенсировать провал в бирргисе.

– Эдме, я объявляю тебя настоящим волком Стражи, несмотря на коварство МакХитов. Ты достойная волчица, хотя и происходишь из клана, нарушившего наши самые священные законы и покрывшего себя бесчестием. Ты будешь служить нам верой и правдой. Мы приветствуем тебя как волка-одиночку.

Эдме не могла унять охватившую ее дрожь. Слеза выкатилась у нее из глаза и побежала по морде.

Фенго помолчал и перевел взгляд на Фаолана.

– Мы приветствуем тебя, Эдме, как волка-одиночку, а тебя, Фаолан, как лучшего представителя своего клана. Крюк и Моргунья проводят вас в ваше логово. Ваше обучение начнется в первую фазу роста.

– Фаза роста? – прошептала Эдме, когда они с Фаоланом последовали за Крюком и Моргуньей. – Что это еще такое?

– Так совы называют растущую луну. А время убывающей луны называют ущербом, – ответил Фаолан.

– Где ты этому научился?

– У Гвиннет, совы-кузнеца. Она кует металл и живет отдельно от других своих сородичей.

– А, Гвиннет! – Крюк услышал их. – Она прилетит, когда наступит сезон Моргана и Быстробуйного. Совам-отшельникам особенно нравятся именно их угли. Подуют ветры-ветрищи, и оба вулкана начнут извержение в одно и то же время. Тогда к нам слетятся чуть ли не все отшельники – кузнецы и угленосы – на свете. Замечательное настанет времечко! Но вот и ваше логово. Обучение скоро начнется, так что отдохните как следует.

* * *

– Ты только посмотри! – восторженно сказал Фаолан, когда они по узкому ходу забрались внутрь. – Они даже выделили нам шкуры. Я никогда не спал на отдельной постели. Мне только иногда бросали старые промокшие шкуры, оставшиеся от щенков моей стаи.

– И у меня не было своей шкуры! – сказала Эдме. – Мне вообще никакие не давали. Говорили, что это для меня слишком хорошо.

Они трижды обошли свои постели по кругу, как всегда делают волки, готовясь ко сну. Это были шкуры карибу, добытых зимой, когда олени толще.

– Эдме, я слишком взволнован, чтобы заснуть, – сказал Фаолан.

– Я тоже, но давай попробуем.

– Давай.

Некоторое время они лежали молча. Наконец Фаолан не выдержал:

– Ты спишь? Спишь, Эдме?

– Спала, пока ты не спросил.

– Ой, извини.

– Все в порядке. Что ты хотел?

– Я думал о том, что ты сказала в пещере фенго. Это очень смело с твоей стороны – сказать правду.

– Спасибо, Фаолан, – отозвалась Эдме, но про себя подумала: «Неужели ты разбудил меня, только чтобы похвалить за смелость?»

Оба поуютнее устроились на своих шкурах.

– Хорошо пахнут, правда? Никаких следов щенков, – снова заговорил Фаолан.

– Да, никаких следов.

Едва Эдме начала снова погружаться в сон, Фаолан снова заговорил:

– Эдме, так ты не спишь?

– Почти, – пробормотала она.

– Я еще кое-что хотел сказать.

– И что же?

– Ты действительно заслуживаешь места в Страже. Гораздо больше, чем я. Ты отличилась на охоте.

Волосы на загривке Эдме невольно встали дыбом.

– Фаолан, это глупо. Никогда в жизни не слышала ничего более кэг-мэг. Ты не раз доказывал, что достоин. Дай мне наконец поспать.

Но Фаолану не спалось, и он принес Кость Костей. В темноте пещеры читать ее было нелегко, но вскоре волк обнаружил фрагмент с более глубокими линиями и принялся водить по нему языком. Один участок был вырезан особенно глубоко – как будто для того, чтобы привлечь внимание. Читая его, Фаолан чувствовал, как по спине пробегает холодная дрожь.

Между волками и медведями-гризли, обитающими в краю Священных вулканов, всегда поддерживалась тесная связь, поскольку это очень важно для сохранения существующего порядка. Так два самых крупных вида поедателей мяса существовали мирно бок о бок друг с другом. Такой дружбы между волками и медведями нет нигде в других частях страны Далеко-Далеко. Но знайте, что для поддержания этой связи следует соблюдать ряд особых правил. Одно из самых важных гласит, что волк ни при каких обстоятельствах не должен прикасаться к детенышу гризли, ибо никто не скажет наверняка, какая реакция последует со стороны его матери. Самое малое, что грозит волку, – это смерть.

Есть и другие правила и ритуалы, обеспечивающие мирное существование медведей-гризли и волков Стражи в этой части страны Далеко-Далеко. Хорошие отношения между нами важны потому, что добычи здесь мало, а значит, нам пришлось бы из-за нее сражаться.

– Урскадамус, – пробормотал Фаолан. Гром-Сердце иногда повторяла это медвежье проклятие, когда бывала не на шутку рассержена. Эдме снова проснулась.

– Что ты делаешь?

– Читаю Кость Костей.

– В темноте?

– Линии-то глубокие, я их языком чувствую.

В голосе его слышалась тревога.

– Фаолан, что-то не так?

Он обернулся к Эдме. «Знает ли она, что была на волосок от смерти?»

– Ты прикасалась к медвежонку? – прошептал он.

– Вроде бы нет, – ответила Эдме, и в ее голосе теперь тоже звучал испуг.

Глава одиннадцатая

Размышления Дунбара МакХита

– Я следовала за ними днем и ночью, пока они не устроились на отдых на утесе над рекой. На дальнем берегу лежал труп лося, который одновременно ели медведица-гризли и члены бирргиса Стражи.

– Что? Такого быть не может! – послышались удивленные возгласы волков, собравшихся в гаддерхиле клана МакХитов.

– Заткнитесь! – приказал вождь. – Так у них водится: волки Дозора и медведи иногда едят вместе. Продолжай, Фретта. Все это интересно, очень интересно!

– Детеныши гризли лежали на берегу. Медведица подходила к ним и приносила мясо. Когда все наелись и волки ушли, мать заснула. Медвежата же ничуть не устали и продолжали играть.

– Конечно, мать же о них позаботилась, – тихо сказала Катрия, волчица с такой темной шкурой, что она казалась забредшим в пещеру кусочком безлунной ночи. Однако от внимания вождя ее слова не скрылись. Дунбар МакХит набросился на дерзкую волчицу и погрузил клыки ей в загривок. Один из шипов огонь-травы, по-прежнему висевший у него в шерсти, вонзился Дунбару в морду, отчего вождь пришел в еще большую ярость.

Он изо всех сил ударил Катрию, да так, что та отлетела к дальней стене гаддерхила.

– Хватит пререкаться!

Катрия съежилась в углу, зажав морду лапами. Больше всего на свете она сейчас хотела сделаться невидимой. Сколько еще ей терпеть оскорбления от клана? Она была матерью Киран – глупой несчастной Киран. Супруг Катрии, похоже, нисколько не взволновался, когда Дунбар МакХит приказал слинк-мелфсу выследить и убить Киран с Инглисс, – Донайдха всегда заботило лишь его собственное место в клане.

На древнем волчьем языке слово «донайдх» означало «правитель мира». Супруг Катрии полагал, что одно это дает ему право стать преемником Дунбара, который на глазах старел и оттого с каждым днем становился всё злее и придирчивее.

Разведчица продолжила доклад.

– Эдме и Фаолан наблюдали за ними со скалистого выступа. Как раз наступила полуденная жара, и Фаолан тоже задремал. А Эдме спустилась к реке и принялась играть с медвежатами, пока Фаолан не проснулся и не отогнал ее подальше.

Вождь усмехнулся.

– Если бы медведица проснулась, работы бы тебе было вдвое меньше.

– Плохо, что не проснулась, – заметил Блиден.

– Нет, вовсе нет, – возразил Дунбар. – Мне нужна не просто смерть волчицы Эдме. Возможно, это происшествие окажется нам даже на пользу.

– Наш вождь – он хитрый, – пробормотал кто-то из собравшихся не без гордости.

– И еще одно, – сказала Фретта.

– Что же?

Казалось, разведчица чем-то обеспокоена. Она отвела глаза и сделала шаг назад.

– Ходят слухи… просто слухи…

– Какие слухи? – спросил Дунбар МакХит тише обычного.

– Я слышала, что об этом говорили совы. Слухи, что фенго вызывает наш клан на Суд крайта.

– Суд крайта!

Дунбар поперхнулся и зацарапал когтями пол пещеры, будто ему не хватало воздуха. Послышался гул взволнованных голосов.

– Молчать! – приказал вождь, справившись с собой, и в гаддерхиле тут же стало тихо. Дунбар МакХит принялся расхаживать взад и вперед по всей пещере. Через несколько минут он остановился, поднял морду и попытался успокоиться.

– Крайт. Значит, они говорят «крайт». Ну что ж, покажем им, кто тут крайт. Маленькая одноглазая волчица увлекается медвежатами, так ведь? – размышлял он вслух. – Стражи вряд ли придут от этого в восторг. Слишком долго кланы Далеко-Далеко во всем им подчинялись. А теперь Стража созывает Суд крайта! Что за дерзость! Кланам, особенно их вождям, давно пора вернуть себе честь и власть.

«Это не имеет ничего общего с честью. Сплошная жажда власти», – подумала Катрия.

Дунбар МакХит внимательно окинул взглядом собравшихся перед ним волков.

– Что такое честь? Честь – это когда поступают правильно. На протяжении многих лет стражи размечали нам границы, указывали нам охотничьи владенья. Так постановили первые волки Стражи и первый фенго. Но разве они самые главные в стране Далеко-Далеко? Разве Кольцо вулканов – центр нашей земли? Самый главный у нас – Великий Люпус! И мы взываем к Великому Люпусу с просьбой о помощи. Он хочет, чтобы мы вернули себе честь и сбросили цепи Стражи. Это наша обязанность перед всеми остальными волками из страны Далеко-Далеко!

Собравшиеся встретили речь вождя воодушевленным лаем и воем одобрения. Дунбар немного подождал и жестом попросил всех замолчать. В наступившей тишине он продолжил плести коварную сеть обмана и ложных обещаний.

– Эдме могла бы обеспечить клану достойное место в Страже, но предала нас. Первой вашей мыслью наверняка было: «Пусть бы ее разорвала медведица!» Но что стоит смерть одной безродной волчицы? Немного. Лучше мы воспользуемся глупостью предательницы и развяжем войну, которая вернет нам честь.

«Так, значит, вот чего хочет Великий Люпус? – думала Катрия. – Войны?»

– Какую войну? – изумленно спросил Блиден.

Дунбар МакХит с размаху ударил его в бок.

– Не перебивай! Я говорю о войне между стражами и медведями. В долине у Священного кольца обитает много медведей. Если они все выступят против волков, то Страже, какой мы ее знаем, наступит конец.

– А что потом? – спросила супруга вождя.

– А затем наступит наше время.

– Наше время! – одобрительно забормотали волки. – Наше время! Наше время! – Слова эти перелетали по пещере, словно заклинание.

Внутри волков из клана МакХитов, словно гнойник, нарастало яростное возмущение. Их изуродованные умы быстрее всего откликались на злобу и коварство.

– Так какой будет план? – с некоторой опаской спросил Малан, второй по рангу волк после вождя. И тут же поспешно добавил: – Ваш план, вождь.

– Очень простой. Нам нужен заложник. Для этого подходит медвежонок, с которым играла Эдме.

– И где мы будем его держать? – поинтересовался Малан.

– В Яме со Старым Кагсом, – рявкнул Дунбар.

Кровь застыла в жилах Катрии. Неужели подлость вождя не знает границ?

– О! – пронесся вздох по всему гаддерхилу.

– Да-да, у вашего вождя припасено еще немало сюрпризов, – сказал Дунбар, бросая особенно ядовитый взгляд на Донайдха.

В Яме МакХиты держали Старого Кагса – волка с пенной пастью. Им пугали не в меру разбаловавшихся щенков. «Брошу тебя в яму со Старым Кагсом – онто тебя научит. Если останешься в живых». И это была не пустая угроза. Дерзких забияк действительно бросали в Яму, только большинство из них выживало, потому что у Старого Кагса в пасти оставался только один больной зуб, и он не мог никого загрызть. Когда щенков поднимали, все они поразительным образом менялись – испуганно молчали и постоянно принимали позу покорности. Они не заболевали пенной пастью, но, казалось, заражались безумием и, как правило, умирали, не дожив до зрелого возраста. Катрия едва сдерживала тошноту, думая о том, как это жестоко – бросить невинного детеныша в мерзкую Яму. Позор ее недостойному клану! Это действительно приведет к войне между медведями, волками и даже совами. В их стране воцарится настоящий хаос! Но как раз этого вождь и добивается, потому что, если МакХитов объявят крайтом, им всем придется покинуть Далеко-Далеко навсегда. Лучше уж война!

Глава двенадцатая

Первая стража

– Собирайтесь быстрее! Время не ждет! Опоздаете на первую ночь обучения!

– Сдается мне, они и глаз не сомкнули, правда, Моргунья? Уж ты-то должна знать, – заметил пятнистый волк, обращаясь к сестре.

– Наверное, так и есть. Вспоминаю свою первую ночь в Страже – я так волновалась, что никак не могла заснуть. Ну давайте, собирайтесь, а то вправду опоздаете. Сноудон не на шутку разозлится, если задержится на страже, да и Колин тоже.

– Колин? Сноудон? Они тоже наши тайги?

– О нет, дорогуша, – ответила Моргунья. – Ваши тайги – мы. А они просто стражи, в этом цикле надзирающие за Морганом и Быстробуйным. Скоро взойдет месяц-коготь.

– Месяц-коготь? – переспросил Фаолан.

– Это первая стадия роста, – предположила Эдме. – Потому что луна в это время похожа на коготь волка.

– Точно, – ответила Моргунья. – Вы, как я погляжу, уже успели почитать Кость Костей.

Фаолан и Эдме вышли из логова и рысцою последовали за своими тайгами к восточной стороне Кольца. Их окружала удивительная местность. Под ногами то и дело раздавался хруст – они бежали по корочке лавового потока, застывшего слоями черного стекла. То тут, то там темноту прорезали вырывавшиеся из-под земли языки пламени. Время от времени волки Стражи высоко подпрыгивали, словно надеясь достать до неба. Так они выслеживали серых охотников.

Чувствовалось, что вулканы стали активнее. В безлунной ночи пролетавшие в воздухе искры оставляли после себя яркий след, смешивавшийся с холодным ледяным светом звезд. Угольки плясали свой тихий танец на фоне дальнего лая и воя стражей. Никогда еще Фаолан с Эдме не слышали таких звуков. Каждый голос пел на своей ноте, но все вместе они создавали чарующую музыку, долетавшую сюда словно из иного мира. Здешние волки выли тише, чем клановые, но при этом голоса их казались богаче и насыщеннее.

Фаолан с Эдме сами едва не завыли в ответ. Их остановило только то, что, скорее всего, тогда они бы нарушили правила. Словно прочитав их мысли, Крюк обернулся и сказал:

– Ваш черед выть наступит, когда вы взберетесь на друмлин. Я понимаю, что ужасно хочется ответить.

– Но получится ли у нас так же красиво? – спросила Эдме.

– Получится, – уверила ее Моргунья. – Не сразу, но получится. Музыка таится внутри вас, нужно только ее разбудить.

* * *

– Наконец-то!

Сноудон, пепельно-серый волк, спрыгнул с костяного кургана, возвышавшегося прямо напротив Быстробуйного. На первый взгляд у него не было никаких уродств, выдававших бывшего малькада. Прямые ноги, правильные лапы, два нормальных глаза, два уха и хвост. Как же он стал членом Стражи? Фаолан и Эдме не смогли скрыть удивления, отразившегося на их мордах.

– Не можете понять, да? – пролаял Сноудон грубым голосом, совершенно не походившим на его вой, и высунул язык. Эдме и Фаолан отпрыгнули назад: язык был раздвоенным, похожим на змеиный.

Сноудон засмеялся.

– Такой вот он. Любит потешаться над новичками, – пробормотала Моргунья.

– Сноудон сейчас пойдет к себе в логово, и чем, по-вашему, он займется первым делом? – спросил Крюк.

– Чем же? – спросил Фаолан.

– Выглодает отчет о своем дежурстве. Сколько сов прилетало за углями, кто из них походил на серых охотников. Отчитается об активности вулкана. Ну, и так далее. Забирайся вверх, Фаолан. Это твой друмлин. Задача – наблюдать за Быстробуйным. Моргунья проводит Эдме к кургану напротив Моргана. Забирайся, я скоро подойду.

Этой ночью новичкам предстояло узнать многое.

– Я твой тайга, – говорил Крюк. – Но и Быстробуйный – тоже твой наставник.

Он кивком указал на вулкан, из кратера которого с ревом вырывались и тут же растворялись в темноте клубы дыма.

– Ты узнаешь, как в зависимости от времени года меняются сернистые испарения. Лавовые потоки нынче редки, но ты почувствуешь разницу между потоками Быстробуйного и, например, потоками Киля на другой стороне Кольца.

На востоке из-за горизонта выглянул тонкий серпик молодой луны. В его серебристом свете Фаолан наконец заметил сов Га’Хуула. Их широкие крылья мерно поднимались и опускались, совершенно бесшумно, словно это были величественные призраки.

– Обычно они прилетают, когда поднимается луна. Их лучше всего видно как раз с друмлинов напротив Быстробуйного и Моргана. На Кости Костей запечатлена история самых главных сов, начиная с тех, что познакомились с волками более тысячи лет назад.

Эти слова эхом отзывались в само́м костном мозге Фаолана. Он напрягся и навострил уши. Как и все волки страны Далеко-Далеко, он знал, что глубоко внутри вулканов покоится уголь Хуула, который часто по подземным лавовым туннелям переходит из одного кратера в другой. Сейчас Крюк рассказывал ему легенды о Кольце и о короле Хууле, который узнал о странных свойствах угля до того, как им завладел. Король назвал этот уголь своим именем и предупредил первого угленоса, что он не предназначен для кузниц.

– Я знаю, – тихо сказал Фаолан.

– А, ну да, – посмотрел на него Крюк с любопытством. – Ты уже прочитал эту часть на Кости Костей.

– Нет. Еще не прочитал.

– Тогда откуда знаешь?

Фаолан в замешательстве посмотрел на Крюка.

– Точно не могу сказать. Просто знаю.

Крюк ощутил внутри себя какое-то шевеление, словно что-то глухо толкнулось в самое сердце.

– Тем не менее, – продолжил он, – тебе еще многое нужно узнать о других фенго и о великих угленосах – например, о Гранке, первом из них.

Услышав это имя, Фаолан вздрогнул.

– С тобой все в порядке? – спросил Крюк.

– Да. Продолжай.

Когда Крюк произнес имя «Гранк», что-то молнией пронеслось сквозь Фаолана. Говорят, нечто подобное бывает с волком, если по тому месту, где он умрет, случайно пройдет другой волк.

– А теперь поупражняемся в разведывательных прыжках.

– Разведывательных прыжках?

Вместо ответа Крюк подскочил вверх, словно горящий уголек, и в самой верхней точке сделал разворот, кувыркнулся через голову и опустился прямо на вершину друмлина, уверенно приземлившись на все четыре лапы.

– Это было полное сальто с двойной спиралью и еще кое-чем моего изобретения под конец. Конечно, главное здесь не изящество движений, а то, как много ты увидишь во время прыжка. За короткое время от тебя не должны скрыться самые важные детали происходящего вокруг. Мы не умеем летать как совы, но… – тут Крюк довольно хмыкнул, – можем постараться. Сейчас твоя задача – выяснить как можно больше о совах. О простых совах, не о серых охотниках. Основной секрет хорошего прыжка заключается в том, чтобы сильно оттолкнуться задними ногами и одновременно поджать под себя передние. Не пытайся в первый раз выполнить сложные движения. Просто подпрыгни и опустись на задние лапы.

На счет «три» Фаолан прыгнул. Его обдало жаром, вокруг мелькали горящие угли, из кратеров доносился запах кипящей лавы. На какую-то долю секунды ему показалось, что он парит в небе: как будто звезды, луна и бегущие по небу облака находятся совсем рядом – стоит протянуть лапу. Но тут он заметил пролетающую высоко над его головой сову и понял, что до неба очень далеко. «В каком интересном мире они живут!» – промелькнуло у него в голове, прежде чем он приземлился на вершину костяного кургана.

– Ты прыгнул очень высоко, и это неплохо. Но я бы пока сосредоточился не на высоте, а на более четких движениях и развороте, – продолжал наставления Крюк.

* * *

Тем временем на вершине кургана напротив Моргана Эдме также занималась прыжками. Она прыгала не так высоко, как хотела бы, но движения давались ей легко. Она ловко разворачивалась, но во время очередного прыжка заметила внизу Банджу, отчего сбилась и плюхнулась на кости прямо хвостом.

– Ой!

– Осторожней! – воскликнула Моргунья. – Нельзя так приземляться. Тебя что-то отвлекло?

Эдме не хотелось признаваться, что она увидела внизу Банджу. Она не собиралась никого обвинять в собственных ошибках, но ей было неприятно вспоминать о волчице, которая с самой встречи с фенго засела у нее в памяти как заноза. «Я не позволю ей усомниться в моих способностях, – поклялась про себя Эдме. – Она хочет, чтобы я дала повод к чему-нибудь придраться. Не дождется!»

Волчица снова подобралась для прыжка. Подпрыгнула она замечательно, как следует поджав лапы, чтобы уменьшить сопротивление ветра, развернулась и приготовилась к идеальному приземлению. Но, услышав громкий смех под собой, снова плюхнулась, словно бесформенный мешок.

– Эй, потише там! – крикнула Моргунья.

– Ах, извини, Моргунья, не знали, что мы так громко, – отозвалась Банджа. – Я просто пересказывала Падди смешной анекдот про карибу, который играл в билибу. Ну, тот самый, который ты мне рассказала прошлой ночью.

– Во-первых, это был лимерик, а не анекдот. А во-вторых, ветер дует в этом направлении, и твой голос доносится слишком громко. Он нас отвлекает. Не могла бы ты отойти, а то я здесь занята обучением?

– Да-да, конечно, извини. Не такой уж у нас и важный разговор. Извините обе, – ответила Банджа.

– Хм-м, – пробормотала Моргунья, и от Эдме не скрылось недоумевающее выражение на ее морде.

«Неужели ей эти извинения тоже показались обманом, как и мне?»

* * *

Фаолан усердно работал над прыжками вплоть до конца своей стражи. Обратно к берлоге Крюк повел его долгим обходным путем, чтобы показать смену караула у других вулканов.

– Сейчас мы подходим к Килю. На друмлин сейчас как раз поднимается Лейта.

Фаолан увидел, как по костяному холму ловко взбирается трехногая волчица с лоснящейся черной шкурой. Достигнув вершины, она подпрыгнула и непринужденно сделала сальто назад. Серебристый волк ахнул от удивления.

– Она же на трех ногах!

– Да, действительно, – сказал Крюк. – Некоторые даже считают, что Лейта – лучший прыгун во всей Страже.

Фаолану стало немного стыдно. Подумать только, когда-то он всерьез полагал, будто ни один волк в мире не прыгает лучше него!

Они уже почти совершили полный круг и дошли до Данмора, когда Крюк вдруг остановился. Перед ними возвышался друмлин, но без стража на вершине. Он был не таким высоким, как другие, но при взгляде на него Фаолана охватила дрожь.

– Это курган фенго, – тихо объяснил Крюк. – Здесь покоятся их останки и те кости, что они выглодали. Когда приближается пора фенго покинуть этот мир, он начинает выгладывать свою последнюю кость, Кость Перехода. На ней он запечатлевает последние свои мысли перед тем, как покинуть землю и сделать первый шаг по звездной лестнице, ведущей в Пещеру Душ. Эти письмена фенго вырезает по системе, известной только ему. А после смерти его хоронят в этом кургане вместе с Костью Перехода.

Фаолан склонил голову и пристально всмотрелся в курган. Голос Крюка куда-то исчез, лаянье и вой других волков тоже притихли, и ему показалось, что он перенесся вперед во времени. Он будто стоял рядом со своим телом и смотрел на шкуру. «Я знаю, что означают письмена на Кости Перехода».

– Фаолан! С тобой все в порядке?

Волк усилием мысли вернулся в настоящее.

– Да, все хорошо!

Он и в самом деле превосходно себя чувствовал, как после здорового и крепкого сна.

– Гляди, Данмор просыпается!

Оба волка обернулись к вулкану, который в предрассветных сумерках вдруг принялся извергать целые струи горящих углей. Огненные точки заполнили почти все небо. Впервые за все время после смерти Гром-Сердца Фаолан испытал удивительное спокойствие духа. «Я счастлив, – думал он. – Я по-настоящему счастлив».

Глава тринадцатая

Сбежавшие волчицы

После гибели Киран берлога Катрии казалась ей совсем пустой. Да, дочь была глупой и недалекой молодой волчицей, но Катрия не верила, что Киран могла по-настоящему причинить кому-нибудь большое зло. Свалить вину за недостатки дочери и за случившееся можно было бы на Инглисс, ее закадычную подругу, но Катрия считала, что это тоже нечестно. Мать Инглисс, Пегин, была убита в прошлом году во время драки самцов. В клане МакХитов порой случались такие побоища, особенно когда какой-нибудь самец рангом повыше решал отбить приглянувшуюся ему самку у ее супруга. В тот раз мать Инглисс сама вмешалась в драку и обозвала лорда глупой шавкой, подписав себе тем самым смертный приговор. Малан тут же забыл о ее красоте и вцепился дерзкой волчице прямо в горло. Умирая, Пегин умудрилась еще и укусить его до крови.

От Пегин Инглисс унаследовала свой крутой нрав. Катрия подумала, что в каком-то смысле Пегин даже повезло – она умерла до того, как убили ее единственную дочь. Что же это за жизнь такая?

В логово зашел супруг Катрии, Донайдх.

– Нашла время и место показывать свое недовольство. Прямо в гаддерхиле во время собрания! – огрызнулся он.

Катрия ничего не ответила.

– Так ты еще и дуешься на меня? – пролаял он и укусил ее за загривок.

Он не хотел отставать от вождя, который до крови укусил ее в гаддерхиле. Но на этот раз Катрия даже не попыталась упасть на колени и принять позу покорности. Наоборот, она выпрямилась, навострила уши, обнажила зубы и зарычала. Донайдха поведение волчицы застало врасплох.

– Что с тобой? – пробормотал он.

Катрия не ответила, только шагнула вперед, не переставая рычать.

– Ну давай, скажи что-нибудь! Я пойду с вождем, Маланом, Блиденом и Фреттой за медвежонком. Меня повысят, глупая ты волчица. Скоро я буду вровень с Маланом, если не больше.

Судя по всему, Донайдх не обратил внимания на то, каким сердитым взглядом окинул его Дунбар МакХит в гаддерхиле. Катрия знала, что Донайдх метил на место Дунбара, но вождю он явно был не по нраву. Скорее всего, Дунбар задумал очередную хитрость, иначе не стал бы брать Донайдха на вылазку за медвежонком. Раньше он никогда не приглашал его в слинкмелфс и не поручал никаких заданий.

Но ослепленный близостью к власти Донайдх продолжал хвастаться удачей и тем, что его выбрали для такой важной работы.

– Посмотрим теперь, кто главнее. Помни, у Дунбара сыновей нет, наследовать некому, супруга его стара. А я не стар, и ты тоже. Если у нас всё получится, ты станешь матерью следующего вождя.

«Ни за что! – подумала Катрия. – Никогда я больше не рожу щенков в этом клане!» Но вслух она этого не сказала, только опустила глаза, изображая покорность.

– Возможно, – произнесла она тихим голосом.

– Вот посмотрим. Ты еще вспомнишь мои слова.

Донайдх повернулся и выбежал из логова. Ему не терпелось отправиться на задание вместе с Дунбаром, Маланом, Блиденом и разведчицей Фреттой, которая видела, как Эдме играет с медвежонком на берегу реки.

Оставшись одна, Катрия поняла, что в ее жизни настал важный момент. Сейчас или никогда она должна покинуть клан МакХитов и попросить убежища у МакНамар. В прошлом волчицы уже пытались сбежать из клана, но получалось это у них далеко не всегда – по крайней мере, не при жизни Катрии. Сейчас же лучше времени для побега не придумаешь: в клане некоторое время будут отсутствовать вождь, самый близкий его лейтенант, ее собственный супруг и двое лучших разведчиков.

В полдень она сделает вид, что отправляется на охоту за какой-нибудь мелкой добычей – полевками или сурками. При этом надо постараться зайти подальше на северо-восток, ближе к полуострову, вдающемуся в Хуулмере.

За несколько столетий самки из клана МакХита, которых постоянно унижали, придумали тайный язык. На древнем волчьем наречии он назывался «бануйл кант», или «речь волчиц». О нем ходило много слухов, но никто не знал, как же самки его учат. Говорят, что придумала этот язык Хордверд, основательница клана МакНамар, жившая тысячу лет назад, во времена первого короля Хуула. Когда она сбежала из клана МакХитов, в погоню за ней отправился ее бывший супруг и вождь клана Данливи, но на мысе Сломанного когтя она вступила с ним в поединок и убила его.

Потом Хордверд основала собственный клан и приняла имя «Намара», что на древнем волчьем означает «укрепляющая дух». С тех пор МакНамары повсюду разбрасывают кости с вырезанными на тайном языке письменами, чтобы волчицы из клана МакХитов набрались смелости для побега.

Катрия нашла кость с бануйл кантом вскоре после рождения первого выводка. Она не совсем понимала, что это, но у нее было такое чувство, что кость предназначается именно ей. Потребовалось несколько лет, чтобы расшифровать записи, и с тех пор в глубине души волчицы зажегся слабый огонек. Слова были просты: «Ты хорошая. Ты мудрая». Она поняла это после того, как Донайдх набросился на нее, обозвал паршивой шавкой и вырвал на передней лапе пятый коготь, у волков всегда растущий отдельно. С тех пор Катрия нашла еще несколько костей-посланий. Все они адресовались не лично ей – под выглоданные на них описания подходила любая волчица из клана МакХитов, терпящая побои и унижение, – но в трудный момент, когда Катрией овладевало крайнее отчаяние, они давали ей надежду. Последнюю кость она нашла сразу же после смерти Киран и спрятала в тайнике вместе с другими.

С годами ей становилось все легче читать на этом тайном языке. Послания никогда ничему не учили и ничего не требовали. Они не советовали ей, как поступать в конкретном случае, просто внушали уверенность в своих силах и утверждали, что она – достойная волчица. Самое главное – это то, что они заставили ее задуматься о смысле жизни и о своем месте в этом мире, населенном различными существами. Постепенно она и сама начала верить в то, что достойна лучшей участи. Она стала понимать, что нужно сделать, чтобы перестать жить в страхе и обрести силу духа.

Теперь, когда МакХиты задумали развязать войну, нужно от них сбежать. Если кто и сможет всё остановить, то не мудрые волки Стражи, а клан МакНамар. Ибо лучше них никто не знает повадки и образ мыслей МакХитов. И ни один волк не отважен так, как волчица из МакНамар. Да, им требуется время, чтобы прийти в ярость, но затем гнев прожигает их насквозь и обращает их костный мозг в камень. В их крови словно течет кремень.

* * *

Катрия выбежала еще до зари, сразу после того, как вождь со своими приспешниками отправился за медвежонком. Она благодарила попутный ветер за то, что он помогал ей быстрее двигаться, и за то, что замедлял бег вождя – цель его коварного замысла лежала в противоположном направлении. Ее путь дольше, но она будет бежать с охотничьей скоростью бирргиса. Известно, что самые быстрые бегуны в любой стае, как и самые ловкие загоняющие, – это самки. В крови ее разгорался огонь. Может, это тот самый кремень МакНамар? Нужно во что бы то ни стало добраться до них вовремя.

* * *

Бежала Катрия довольно долго, но ни капельки не устала. Слова бануйл канта с каждым шагом наполняли ее мышцы свежими силами. К полудню тени стали короткими, но невидимая тень смутного желания внутри волчицы только росла. Катрия не знала, как этого называется. Раньше она никогда не ощущала ничего подобного и не испытывала радость от того, что ее дух крепчает.

От небольшой березовой рощицы донесся странный звук, и Катрия на мгновение остановилась. Прислушавшись к себе, она вдруг поняла, что, если Донайдх попытается ее догнать, она не задумываясь его убьет. В рощице что-то зашевелилось. Неужели это слинк-мелфс?

Катрия припала к земле, приняла оборонительную позу и навострила уши. Хватить преклоняться перед жестокими тиранами! Слова бануйл кайнта беззвучным эхом отдавались в ее сознании.

Но на прогалину вышел вовсе не преследователь. Это оказалась Эйрмид, обея МакХитов. Казалось, она выросла прямо из коры берез.

– Это ты! – ахнула Катрия.

– Да, я. Не только ты научилась читать кости. Но ты гораздо храбрее меня. Я решилась на побег, когда догадалась, что и ты сбежишь.

– Но как ты узнала? Ты видела, как я ухожу? Может, еще кто-то видел?

– Я не следила за тобой. Я видела, как ты принимаешь решение, раньше.

– Но… – замялась Катрия. – Но тебя не было в логове, когда мы спорили с Донайдхом.

– Я была в гаддерхиле, когда вождь набросился на тебя. Я видела твои глаза и видела, как ты сжимала лапами морду. Я поняла, что ты скоро уйдешь из клана.

Эйрмид тяжело вздохнула и продолжила:

– Если бы не угроза войны, я бы никогда не набралась решимости. Сотню раз я обещала себе, что убегу, но каждый раз боялась убегать одна. Не бойся. Я умею запутывать следы и оставлять ложные запахи.

До Катрии вдруг дошло, что она сама даже не позаботилась о том, чтобы запутать следы; ее мысли были слишком заняты побегом.

– Надо было и мне не забывать об осторожности. А так я только мочилась в ручьи.

– Уже хорошо, – сказала Эйрмид. – Надеюсь, у нас всё получится, Катрия. Вождь с лордами заняты поимкой медвежонка, и сейчас их заботит только предстоящая война волков Стражи с медведями.

Она снова вздохнула.

– За всю свою жизнь я как бесплодная обея ни разу не отнесла на тумфро ни одного малькада. Хотя, надо признаться, иногда меня посещали мысли, чтобы сделать нечто противоположное.

Она замолчала и опустила взгляд на землю. В воздухе закружились белые хлопья, хотя стояла лишь первая четверть луны Мух.

– О чем ты? – спросила Катрия.

– Я думала о том, чтобы спасти медвежонка из ямы Старого Кагса и тем самым предотвратить войну.

– Одна волчица войну не остановит, – возразила Катрия, царапая лапой землю, которую покрывали первые снежинки. – Дунбар МакХит придумает что-нибудь еще. Нужно добраться до МакНамар и рассказать им о коварных замыслах вождя. Но времени у нас мало. До их территории по меньшей мере четыре дня пути.

– Да, но до того места, где обитает медведица с медвежатами, Дунбар дойдет не менее чем за два дня. И еще два дня обратно, к Яме. К тому же сейчас им мешает ветер.

– Верно, но нам все равно нужно бежать очень быстро. Ты сможешь всю дорогу поддерживать охотничью скорость?

– Постараюсь. Я не такая умелая загоняющая, как ты, Катрия. Я никогда не бегала в бирргисе и не преследовала добычу на протяжении многих лиг. Да еще и эта погода… – Эйрмид задумалась. – Если снова пойдет снег, будет трудно бежать. Но я все равно постараюсь.

Эйрмид оказалась права. Двигаться и в самом деле было трудно. Если разыграется очередной буран, далеко они не убегут. Довольно скоро снег уже лежал слоем, доходящим до того места на ноге Катрии, где раньше находился пятый ноготь.

«Отчего в это время года вместо мух летают снежинки?» – думала она. Все казалось странным и непривычным. Неужели всех волков ожидает что-то хуже войны?

Глава четырнадцатая

Ветры-ветрищи

– Воробьиный сыч! – крикнул Фаолан.

– Кроличий! – крикнула Эдме.

– Мохноногий сыч! – выпалили они вместе.

– Бородатая неясыть! – Фаолан даже немного подпрыгнул, когда старший тайга Малахий поднял следующую кость с вырезанным профилем совы.

– Ушастая сова!

– Нет, Фаолан, – сказал Малахий.

– Рогатый филин, – поспешила вставить слово Эдме.

– Ну, тебе было несложно догадаться, – недовольно заметил Фаолан – Не одно, так другое.

– Ну да, – простодушно подтвердила Эдме.

– Не так уж и просто, – сказал Малахий. – Вы что, забыли, что у северной совки тоже есть хохолки в виде «ушей»? А теперь приступим к вопросам.

Пятнистый волк с искривленным бедром хитро ухмыльнулся.

– Эдме, ты можешь сказать, в чем различия между так называемыми «ушами» этих трех видов?

– Э-э-э… я забыла.

Фаолан задумчиво склонил голову.

– Мне кажется, – начал он медленно, – мне кажется, что у ушастой совы эти пучки перьев выше и расположены ближе друг к другу.

– Замечательно, Фаолан. Да, верно, а у рогатого филина пучки расставлены шире и под углом. У ушастой совки они занимают среднее положение.

Малахий сделал паузу и, сощурившись, внимательно посмотрел на двух молодых волков. Хитрые зеленые искорки в его глазах напомнили Фаолану изумрудные отблески на реке в ясный летний день.

– А теперь вопрос посложнее.

– О чем? – нетерпеливо спросила Эдме. Ее хотелось показать, что и она много знает о совах.

– Он будет вовсе не о совиных головах.

– Ох! – вместе вздохнули Фаолан и Эдме.

– Поверьте в себя, молодежь! У какой совы ноги без перьев?

– Ноги без перьев! – воскликнула Эдме.

– Ни единого перышка! – Малахий щелкнул зубами, словно в знак подтверждения своим словам. – Голые, как новорожденный медвежонок.

Фаолан и Эдме едва сдержали смех и удивленно переглянулись.

– Эм-м… – протянула Эдме с сомнением в голосе. – А вы уверены, что медвежата… голые?

– Ну конечно. Только что родившиеся – да. Они едва покрыты мехом. Когда наступает время выходить из берлоги, они, понятное дело, превращаются в милые пушистые шарики. Только не подходите к ним близко и уж ни в коем случае не дотрагивайтесь!

Фаолан и Эдме подозрительно притихли.

– Ну ладно, молодежь. Не такой уж и трудный вопрос. У какой совы нет перьев на ногах?

– А можно какой-нибудь намек? – прервал молчание Фаолан.

– Ну, если настаиваете. Я понимаю, вы видели мало сов, потому что вулканы еще до конца не проснулись, но какая сова летает хуже всех? Я же вам рассказывал.

– Кроличий сыч, потому что… потому что… – начала было Эдме, но ее отвлекла мысль о медвежатах. «Зачем я только с ними играла?»

– Потому что он хорошо ходит, – предположил Фаолан не очень уверенно.

– Вот именно! – просиял Малахий. – Зачем нужны перья, если можно ходить или бегать? Они будут только мешаться. Что-то не так?

Наставник внимательно вгляделся в учеников. Их задор и воодушевление будто растворились. В это самое мгновение в логово, где проходило обучение, долетел далекий странный звук, как если бы кто-то жалобно скулил. Малахий склонил голову. Неужели это то, о чем он подумал? Так рано! Но если это не капризное завывание ветрищ, то он вообще ни в чем не разбирается в этом мире.

– Слышите? – спросил он тихо, но возбужденно.

Тут же в нору по крутому ходу спустился Падрайг, один из стражей, в обязанности которых входило наблюдать за ветрами.

– Слышал, Малахий? – спросил он.

– Это то, о чем я подумал?

– Да. Я был далеко на юге, на окраине Темного леса. Это ветры-ветрищи. Они наступают!

– Но сейчас же не то время года! – Малахий даже слегка топнул кривой ногой, словно его рассердила сама мысль об этом.

– Им не прикажешь. Приходят, когда захотят. А за ними последуют и совы. Много сов.

Страж посмотрел на новичков.

– Теперь для вас начнется настоящее обучение. Никаких больше костей с рисунками. Настоящие совы, с крыльями!

Ветры-ветрищи были уникальным явлением, встречавшимся только в Кольце Священных вулканов. Они приходили ниоткуда и исчезали никуда, но когда дули, то забирались в самые потаенные уголки пяти кратеров, и поэтому совы-отшельники, кузнецы и угленосы, стекались к вулканам со всех краев страны в огромных количествах.

В возбуждении Фаолан и Эдме забыли о своих опасениях и выбежали из норы вслед за Малахием и Падрайгом. Тут их встретили Крюк и Моргунья.

– Скоро начнется ваша смена. Идите к своим друмлинам.

Порывы ветра были такими сильными, что Фаолан и Эдме едва стояли на ногах. Землю под ними сотрясали первые глухие толчки пробуждавшихся вулканов. Фаолан не понимал, как ему удастся стоять на вершине костяного кургана, не говоря уже о том, чтобы повторять прыжки, которым их обучали.

– Держитесь, молодежь! – воскликнул Падрайг, поворачивавшийся то в одну, то в другую сторону в зависимости от того, откуда начинал дуть ветер.

– Не волнуйтесь, мы будем рядом с вами, – сказал Крюк. – Обратите внимание на Падди – то есть на Падрайга. Видите, как он меняет направление, подстраиваясь к меняющимся порывам ветра?

Но Падрайг всегда, вне зависимости от ветра, передвигался весьма необычно. Из всех волков Стражи у него, пожалуй, было самое странное уродство – с одного бока у него отсутствовали ухо, глаз и лапа. Впрочем, несмотря на физические недостатки и странную походку, он чрезвычайно ловко уклонялся от неожиданных скачков ветра, в действиях которого, казалось, не было совершенно никакой закономерности.

– Я понимаю, что на первый взгляд ветер дует хаотично, – сказал Крюк, когда они достигли вершины кургана у Быстробуйного. – Но на самом он подчиняется особому порядку. Ты обязательно увидишь.

Но Фаолан вовсе не был так в этом уверен. Вокруг беспорядочно кружились не только угольки, но и мелкие частички застывшей магмы, поднятые ветром с русла лавового потока.

– Ты что-нибудь заметил? – нетерпеливо спросил Крюк.

– Да. Заметил, что мне очень трудно стоять прямо.

– Втяни пятый коготь и вцепись остальными в кости. Смотри, вот пять прекрасных бедренных костей, расположенных рядом друг с другом. Плотно сожми их когтями. Мы положили их сюда не просто так, а чтобы лучше держаться на вершине. Особенно хорошо для этого подходят кости медведей. Как вот эта.

– Медведей?

– Да, бедра гризли. С ними ничто не сравнится.

Ноги Фаолана наполнила невидимая сила. Волк знал, что иногда кости в друмлинах переставляют, иногда они сдвигаются сами, но почему он не видел эту кость раньше?

– Она всегда тут лежала? – постарался он перекричать ветрище.

– Да. Мы называем ее ключевой костью. Она скрепляет вместе весь друмлин, и ее никогда не перекладывают.

– Почему я не замечал ее раньше?

– Наверное, не нужно было. Чувствуешь, как она пружинит под ногами? Внимательно присмотрись к ней. Почувствуй ее своим сознанием и всем своим телом. Она поможет тебе удержаться и совершить прыжок. Просто представляй ее все время.

Можно было и не напоминать – Фаолан прекрасно чувствовал кость. Ему казалось, что на кривой лапе у него выросла еще пара глаз. Первый прыжок вышел не совсем удачным. Он приземлился на четыре лапы, но не смог выполнить полный двойной разворот, чтобы внимательно осмотреть все, что происходит у кромки кратера и в небе над ним.

– Извини, – сказал он. – Не получилось.

– При таком ветре неудивительно. Ты видел сов?

– Да, конечно.

Никогда еще Фаолан не видел так много сов в одном месте.

– Видел, как они летают вбок? Они называют это «движение краба».

– «Движение краба»?

– Да, это как краб ползает по песку, только они летают. Ветер толкает их назад, прочь от их цели. Поэтому они летают под углом к ветру. На самом деле они передвигаются не совсем вбок, а вместо того, чтобы изо всех сил лететь к склону, направляются чуть в сторону, компенсируя смещение ветром. На их совином языке это называется «угол коррекции». И ты тоже постарайся подкорректировать свой угол движения.

– Да, я понял. Нужно просто сообразить, куда тебя снесет ветер, и прыгнуть чуть навстречу ему.

– Верно. И не начинай выполнять кувырки с разворотами слишком рано, иначе не попадешь в теплые потоки – самое главное преимущество ветров-ветрищ.

Крюк вдруг резко повернулся.

– Смотри, Фаолан! Посмотри на ту масковую сипуху! Клянусь костным мозгом, это наша старая подруга Гвиннет! Ну и ловко же она летает!

– Как это у нее получается? – удивился Фаолан.

Казалось, что его подруга без всяких усилий скользит по воздуху, даже не шелохнув крылом, несмотря на бешеные порывы ветров.

– Она поймала поднимающийся вверх тепловой поток. Хорошее подспорье для тех, кто устал. Ты тоже можешь его поймать. Пусть мы и не поднимаемся до высоты совиного полета, но у нас тоже есть название для высшей точки прыжка – «точка волка». Для нас это самое близкое состояние к полету. Готов попробовать?

Фаолан настолько взволновался, что даже немного подпрыгивал от нетерпения.

– Ну хорошо. Только не торопись. Когда я скажу «прыгай», прыгни.

Фаолан ощутил особенно теплый порыв ветра.

– Прыгай!

Фаолан неожиданно для себя буквально взлетел вверх – так быстро, что не успел даже как следует удивиться. Горящие угольки мелькали вокруг, словно звезды. Да и сами звезды теперь должны находиться ближе – ведь он висит посреди неба, посреди этой удивительной равнины, по которой рассыпаны созвездия.

Конечно же, волк не летел, но был близок к этому. Вместо перьев у него мех, вместо крыльев – ноги, и все же по всему телу разливалось какое-то подозрительно знакомое ощущение. У него даже немного зачесались плечи в тех местах, где лопатки соединяются с позвоночником. Теплое течение приятно грело брюхо, придавая ему дополнительные силы. Ему настолько понравилось находиться в мире сов, что он почти позабыл обо всех движениях, кувырках и трюках, которым обучился за последнее время. Он просто поджал лапы, чтобы приземлиться без ошибок.

– Фаолан! Добро пожаловать в небо!

– Гвиннет!

Сова помахала крыльями и отлетела от друмлина.

– Превосходно! И в самом деле неплохо, – похвалил его Крюк. – Но ты забыл о движениях разведчика.

– Да, забыл, – с сожалением признал Фаолан.

– Не волнуйся, так часто бывает с волками Стражи, когда они впервые открывают для себя теплые потоки. Посмотри на Эдме у Моргана. Она тоже их осваивает.

Фаолан присмотрелся к соседнему костяному кургану. С его вершины тоже то и дело прыгала маленькая волчица. «Вот она не забывает сделать сальто и двойной разворот, – не без зависти думал Фаолан. – Наверное, ее не так легко отвлечь, как меня».

Тут к ним снова подлетела Гвиннет.

– А ты неплохо прыгаешь! – сказала она, усаживаясь на вершину друмлина. – Прирожденный летун, если можно так выразиться.

Фаолан вновь почувствовал уверенность в своих силах.

– Да, но я забыл выполнить движения разведчика. Просто меня охватила радость, оттого… когда…

– У тебя был такой вид, как будто ты один из нас.

– Точно! – подтвердил Фаолан, склоняя голову и заглядывая в черные глаза совы.

– Правда, Фаолан, я никогда не видела ничего подобного!

* * *

После окончания своей стражи довольный Фаолан вернулся в логово.

– Правда, было здорово, Эдме? – спросил он, спускаясь по лазу внутрь. – Я про те потоки, которые поднимают. Мне показалось: еще немного, и я взлечу, прямо как сова… – он замолк на полуслове. – Эдме?

Эдме меховым шариком сжалась в углу, зажав морду лапами. В логове царила мертвенная тишина.

– Что случилось?

Не подымая лап, Эдме что-то пробормотала себе под нос.

– Кем тебя назвали?

– Далахдом, – повторила Эдме.

– Далахдом? Нет, быть не может!

– Может. Теперь мне нельзя прыгать три дня.

– Но что ты сделала?

– Помнишь специальные кости, которые расположены так, чтобы было удобнее прыгать?

– Да.

– Я не выразила им надлежащего почтения.

– И поэтому ты теперь далахд? Крюк ничего не говорил мне о надлежащем почтении. А что сказала Моргунья? – в недоумении задавал вопросы Фаолан.

– Моргуньи не было, ей нездоровится. Меня сегодня обучала Банджа.

– Банджа? Этот старый мешок с костями?

– Она ненавидит меня, Фаолан. Не знаю почему. Ну, то есть у нее тоже один глаз, и поэтому вроде бы она должна понимать меня лучше, как и Моргунья. Теперь я три ночи не имею права подходить к курганам. И как мне совладать с ветрами-ветрищами?

– Нет, это неправильно. Совершенно неправильно. Моргунья бы так не поступила. Мы должны выразить протест, – решительно произнес Фаолан.

– Не стоит. И вообще это мои трудности, а не твои. Просто переживу и забуду.

Эдме немного повозилась на шкуре карибу, сжалась еще плотнее и постаралась заснуть.

* * *

Но никто из них не сомкнул глаз. Они думали о Бандже и о том, как она несправедливо отнеслась к Эдме. Прямо какая-то загадка! И хотя постоянные упреки и насмешки Банджи нельзя было назвать оскорблением, они сильно раздражали.

– Фаолан, ты не спишь?

– Нет.

– Скучаешь?

– По чему?

– По прежним дням?

Фаолан резко вскочил на ноги.

– Эдме, ты что, кэг-мэг? Скучать по жизни глодателя? Скучать по МакХитам и «добрым» соплеменникам?

– Нет, я не в этом смысле. Знаешь, когда мы были на гаддеглоде, мне казалось, что настало самое прекрасное время в моей жизни. Ну, за исключением Хипа. Мне очень нравились другие глодатели – Крекл, Тирлач, Свистун.

– По Свистуну я тоже скучаю. Он такой… – Фаолан замялся, подыскивая нужное слово. – Такой особенный. Мне нравилось, как он говорит. Как будто у него в горле такая дыра… не знаю, такая дыра, от которой слова становятся красивыми, даже когда он хрипит.

«Подумать только! Банджа вынудила нас скучать по старому времени, когда мы были глодателями!» Потом Фаолан вспомнил о Мхайри и ее сестре Дэрли. Сейчас Мхайри, наверное, уже стала полноценной загоняющей клана МакДунканов. Обе сестры встали на защиту Фаолана, когда его обвинили в убийстве малькада на холме, и обе искренне обрадовались, когда серебристого волка оправдали и выбрали членом Стражи. Сейчас Фаолан разрывался между двумя чувствами – скукой по старым знакомым и злостью на Банджу, из-за которой пытался найти что-то хорошее в своей прежней неприглядной жизни.

– И еще одно, Фаолан, – прошептала Эдме и тяжело вздохнула. – Знаешь, что она сказала, когда я неправильно приземлилась на ключевую кость?

– Что?

– Она сказала: «Ты и твой дружок Фаолан – щенки-молдварпы».

– Что? Она назвала нас молдварпами?

Слово «молдварп» считалось одним из самых оскорбительных среди волков.

– Да-да. Даже не знаю, что она имеет против тебя, кроме того что ты мой друг.

– Кэгмэглок, – пробормотал Фаолан, добавив еще странные слова, которые Эдме сочла ругательством на древнем волчьем языке.

Глава пятнадцатая

Смутные образы

Во мху, покрывающем камни страны Далеко-Далеко, появились крохотные белые цветочки, по размеру не больше когтя новорожденного щенка. В ясную ночь казалось, что звезды рассыпаны не только по небу, но и по земле. Но цветы эти недолговечны, и неожиданно налетевший бурный ветер с непривычным для лета снегом сдул эти маленькие звездочки с камней.

В Кольце не прекращались разговоры о необычной погоде. Старых волков это беспокоило, но Фаолану даже нравилось, что ветра-ветрищи принесли с собой множество сов и позволили ему обучаться новым прыжкам. Над его головой то и дело проносились самые разные совы, от масковых сипух до бородатых неясытей, зажав в клювах яркие угольки.

Несмотря на необычную прохладу, Фаолан редко возвращался в их с Эдме пещеру, когда выдавалось свободное время. Ему было так интересно общаться с совами, особенно с теми, которых редко встретишь в стране Далеко-Далеко! А еще он встретил сороку, которую все называли просто торговка Люси. Она странствовала по свету вместе со своей помощницей и тюками с товарами, которых Фаолан и Эдме прежде никогда не видели.

– Где они берут все эти… эти… – Фаолану не хватало слов, чтобы обозначить странные вещи, – …штуковины? – наконец нашел он нужное слово.

– Они принадлежали Иным, – ответила Гвиннет. Заметив непонимающее выражение в глазах волка, она вздохнула и добавила: – Трудно объяснить, кем были Иные.

– Были? Не есть?

– Да, они пропали тысячи тысяч лет назад.

– А кем они были, когда еще находились в этом мире?

– Ну, прежде всего у них не было крыльев.

– А ноги у них были?

– Только две.

– Как это? – воскликнули Фаолан с Эдме, невольно поежившись.

– Как они могли передвигаться всего лишь на двух ногах? – спросил Фаолан.

– Наверное, не очень хорошо, раз исчезли тысячи лет назад, – предположила Эдме.

– Мы знаем о них только по тем вещам, которые они оставили после себя, – сказала Гвиннет. – Давайте я отведу вас к торговке Люси, пусть она покажет вам весь свой ассортимент, как она это называет.

– Ассортимент?

Гвиннет устало покивала головой.

– Да. Мне кажется, это слово, которое досталось нам от Иных. Так обозначаются их вещи. Пойдем, я вас познакомлю. Но ради Глаукса, не торгуйтесь и ничем не меняйтесь. Люси уже положила глаз на некоторые ваши кости, я уверена. Поймите, что для Люси всё на свете является ассортиментом – и я имею в виду действительно всё.

Фаолан и Эдме вышли из-под скалистого выступа, а Гвиннет полетела вперед. Когда волки приблизились к сороке, сова уже сидела на ветке дерева, под которым торговка разбила свой лагерь.

– Люси, это Фаолан и Эдме, новые волки Стражи.

– Ух ты! Так рада познакомиться, мои дорогие волки! Чем-то заинтересовались?

Сорока осмотрела их обоих, обратив особенное внимание на отсутствующий глаз Эдме.

– Извини за напоминание, но у меня есть вещица как раз для такого случая! Это фальшивый глаз. Выглядит как мраморный шарик, правда?

Мраморные шарики, фальшивые глаза… У Эдме закружилась голова от новых, непривычных слов и вещей. Сорока тут же показала им маленький шарик с ярко-голубым пятном в центре.

– Эх, видела бы его моя покойная бабушка! У нее тоже не было одного глаза, как и у тебя, Эдме. Могу обменять на выглоданную кость. Не бедренную, конечно. Сойдет и маленькая берцовая – например, мышиная.

– Прекрати, Люси! – резко вмешалась Гвиннет. – Ты же прекрасно знаешь, что волкам Стражи запрещено торговать костями. Так что выбей эту идею у себя из головы раз и навсегда.

– Ой, извини. Я действительно не знала. Это что, новые правила?

– Никакие не новые. Так было заведено всегда.

– Ну что ж, оставим на время этот вопрос.

Люси повернулась и каркнула своей помощнице, еще одной сороке:

– Дотти, принеси те кружевные салфетки. Возможно, сюда прилетят и пестроперые, а они всегда падки до таких вещей.

– Пестроперые? – спросила Эдме. – Кто такие пестроперые, Гвиннет?

– Они поют, – кратко ответил Фаолан.

– А ты-то откуда знаешь, Фаолан?

Фаолан и сам, казалось, недоумевал.

– Мне кажется, об этом рассказывал один из волков Стражи.

Гвиннет с любопытством посмотрела на него, но ответила:

– Они не так часто встречаются в наших краях. В былые времена в северных королевствах было полным-полно пестроперых сов. Сейчас их искусство начинает возрождаться, но лишь немногие долетают до страны Далеко-Далеко. Вот почему я так удивилась, услышав, что ты знаешь о них.

Фаолан ничего не сказал. На самом деле он был удивлен не меньше Гвиннет.

Позже, когда началась очередная стража, Фаолан вернулся на свое уже ставшим привычным место на вершине друмлина напротив Быстробуйного. На темном небе выступили звезды, а внизу горели бесчисленные угольки. Узнал бы он пестроперскую песню, если бы кто-то ее напел? Но размышлял волк не только об этом. Странные мысли заставляли его крепче сжимать когтями ключевую кость друмлина. Ему больше всего на свете хотелось подпрыгнуть, подхватить горячие потоки воздуха и взлететь над звездами, чтобы добраться до источника странных знаний, обрывки которых постоянно всплывали у него в голове.

Бесплодную долину под ним освещали всполохи пламени, вырывавшегося из кратеров вулканов. Они отбрасывали тени, похожие на крадущиеся призраки. Что ожидает его по ту сторону неба? Судьба? Его истинное предназначение в этом мире? Фаолан подпрыгнул так высоко, как еще никогда не прыгал раньше. Подхвативший его поток воздуха был горячим, но волк не ощущал его теплоты. Единственное, что он воспринимал, был холод – ледяной холод.

«Я в кольце огня, но чувствую лед».

Часть третья

Медвежонок

Глава шестнадцатая

Старый Кагс

Тоби чутко прислушивался к громкому храпению матери и более спокойному сопению братика Барни. Маленькому медвежонку казалось, что мать с братом постоянно спят. А ему самому так скучно! Вот бы вернулась та веселая одноглазая волчица, которая играла с ним на берегу реки! Она научила его прятать и искать кости. Тоби хотелось вновь сыграть в эту игру, но Барни не умел находить подходящие места для тайников. И еще волчица умела быстро убегать с добычей и резко, с разворотом, останавливаться на месте. Тоби решил поупражняться в этом прямо сейчас. В конце концов, всё интереснее, чем спать. Он подобрал кость карибу, которую мама принесла в берлогу, и выбежал наружу.

«Бежать, прыгнуть, развернуться, перекатиться и снова встать на четыре лапы. Снова прыжок!» Не успел медвежонок замереть на месте, как из-за большого камня на прогалину вышла незнакомая серая волчица с темными пятнами.

– Ух ты! – радостно воскликнул Тоби.

– Чему ты радуешься, малыш?

– Я как раз хотел, чтобы со мной поиграла волчица!

– Ну что ж, тогда тебе повезло.

Волчица склонила голову и внимательно посмотрела на медвежонка. В ее глазах виднелся какой-то слишком резкий блеск, от которого становилось немного не по себе. Но Тоби слишком соскучился и хотел играть.

– Ты ведь не против поиграть, правда? – спросил он.

– Да-да, конечно.

– Ты умеешь играть в «спрячь кость»?

– Ну да. А ты где этому научился?

– Меня научила замечательная волчица.

– Замечательная? В самом деле? – ухмыльнулась незнакомка.

– Ну да, очень веселая, – немного неуверенно ответил Тоби. – Я, правда, не помню, как ее зовут.

– А тебя как зовут?

– Меня… я…

«Мне нельзя разговаривать с чужаками», – вспомнил Тоби предостережения матери. Ему вдруг стало страшно. Каждый волосок его шкуры встал дыбом. И тут из-за камня выскочили еще четыре волка. Его окружили, и прежде чем медвежонок смог закричать, один из них сжал зубами его морду и поднял над землей.

– Считай это новой игрой, дорогуша, – ехидно прошептала Фретта ему на ухо. Медвежонок почувствовал ее зловонное горячее дыхание.

* * *

– Моя мама очень рассердится. Очень-очень рассердится! – закричал медвежонок, когда волки наконец бросили его на землю и освободили мордочку. Но он и сам понимал, что угрожать бессмысленно, потому что мать с братом далеко и не смогут прийти ему на помощь. «Им останется только плакать обо мне», – подумал он с тоской.

Сначала в его жизни была только одна одноглазая волчица. Она казалась такой веселой, и Тоби помнил, как они с братом Барни радовались, играя с ней на берегу реки. Та волчица была моложе и гораздо приятнее. А эта казалась веселой только сначала, а потом вдруг разозлилась. Потом выскочили еще четыре волка. Они пребольно укусили его, и он почувствовал, как земля ускользает из-под лап.

– Ладно, Блиден, хватит кусать его! – приказала Фретта. – Нам нельзя его калечить.

– Она вам голову оторвет! – верещал Тоби. – Гризли легко отрывают головы. Вырвет ваши сердца и съест! Нет, не съест. Просто растопчет! Она не ест сердца таких недостойных животных!

Тоби был умным медвежонком, и гордился тем, что употребил слово «недостойных». Он ужасно боялся, но не мог замолчать. Иногда мама его ругала за то, что он все время болтает. Барни – тот был задумчивым молчуном. Тоби тоже много думал о разном, но при этом от него было гораздо больше шума. Как их спросить? «Кто-нибудь любезно скажет мне, что тут происходит?» Вряд ли в разговоре с такими гадкими волками подходит слово «любезно».

Тут неожиданно на волков налетела какая-то птица – сова или филин, – выпустив когти и кружа над их головами. Двое волков подпрыгнули в попытке ее поймать, но она ловко увернулась. Волчица подобрала Тоби и поспешила скрыться.

Теперь его несли, взяв зубами за загривок. Медвежонок болтался, едва не задевая задними лапками землю. Он не видел волка, который его нес, но остальные бежали по сторонам, и их было хорошо видно. «Я всего лишь хотел поиграть», – подумал медвежонок и тут заметил капли крови.

– Эй, у меня кровь! Вы прокусили меня до крови!

– Заткнись! Заткните ему рот наконец. И так нелегко бежать против ветра, а тут еще он скулит.

Волчица снова сжала зубами его морду. От страха все у него в глазах почернело. Они больше и сильнее, но ему нужно обязательно дать отпор. Если он не может пересилить их, то можно задеть словами. Тоби попытался освободить морду и закричал:

– За вами прибежит не только моя мама! За вами погонятся все медведи из страны Далеко-Далеко!

– Вот именно! – усмехнулся один из волков.

Странно, но его слова только рассмешили их. Тоби зарычал:

– Вы думаете, это смешно. Вот увидите, это не смешно, куски навоза!

* * *

С каждой минутой Тоби становилось все страшнее и страшнее. Он смотрел, как солнце заходит за горизонт, и в животе у него сжималось от дурных предчувствий, а еще от того, что они резко спустились в глубокий овраг. Овраг неожиданно закончился большой ямой с крутыми стенами. Несший медвежонка волк опустил его посреди ямы и вместе с остальными скрылся за каменными стенами. Через некоторое время волки появились на насыпи, окружавшей яму. Там они стояли, словно ожидая чего-то. «Что происходит?» – подумал Тоби, и вдруг из расщелины в стене ямы вышел странный волк, из пасти которого капали густые струйки слюны.

«Урскадамус! Волк с пенной пастью! Они принесли меня к волку с пенной пастью!»

Тоби понял, что все потеряно. Он сойдет с ума и умрет самой ужасной смертью, которая наступит только через несколько дней. Сначала окаменеют его мышцы и закатятся глаза, потом он станет горячим и с него потечет пот ручьями. Он знал про такую болезнь. Медведицы-гризли строго-настрого запрещали своим медвежатам подходить к животному с пенной пастью, что бы ни случилось. Даже если это больное животное – медведь, даже если это собственная мать – она все равно не узнает его и попытается напасть в своем безумии. Это был один из первых уроков выживания в полном опасностей мире. Что же ему делать? Что вообще можно делать в таком случае?

– Добро пожаловать в Яму! – крикнул один из похитителей.

– Зактнись, Донайдх! – одернул его самый крупный волк, по всей видимости, их предводитель, по морде которого проходил косой шрам, придававший ему весьма свирепый вид. – Я здесь говорю.

Волк со шрамом повернулся к Тоби и сказал угрожающим тоном:

– Так как тебя зовут, малыш?

«Малыш?» Так до сих пор называла его только мама. Тоби едва не вырвало, но он продолжал молчать. Волк со шрамом сделал шаг ближе. В голосе его послышались еще более угрожающие нотки.

– Как тебя зовут?

– Если он не скажет нам свое имя, как мы…

Волк со шрамом резко обернулся и укусил Донайдха за ляжку.

– Молчать!

Но было уже поздно. Донайдх подал Тоби идею.

– Спрашиваю в последний раз, как тебя зовут?

– Никак, – едва слышно ответил Тоби.

К волку со шрамом осторожно подошла волчица.

– Мне кажется, нужно как-нибудь его назвать. У Старого Кагса в голове, конечно, многое не задерживается, но ты же знаешь, что он помешан на именах.

– Придумаем что-нибудь, да и дело с концом, – предложил серый волк.

– Но он медвежонок, а не волчонок. Вдруг Кагса это собьет с толку?

«Они бросают в эту яму еще и волчат! Что же это за волки такие?» Мама говорила ему, что волки Кольца – лучшие во всей стране Далеко-Далеко. Они делятся добычей с медведями, уважают друг друга и живут в мире. Волки Кольца – самые мудрые волки на свете, и как раз поэтому его мама решила жить рядом с Кольцом. Но эти волки плохие!

Тоби смотрел, как волки о чем-то совещаются между собой, переводя взгляд с него на волка с пенной пастью. Тоби каким-то образом расстроил их планы, не сообщив своего имени. Казалось бы, пустяк, но он решил во что бы то ни стало молчать и дальше. Мама всегда повторяла ему, что молчание лучше болтовни, и вот он наконец-то усвоил и этот урок. Переменившийся ветер доносил до него обрывки фраз, и он слегка склонил голову, чтобы прислушаться. Наверное, Великий Урсус смотрит с неба и заботится о нем.

– Но если мы не знаем его имени, то как пустить слух о том, что волки Кольца украли медвежонка?

«Дураки!» – подумал Тоби. Мама же сразу заметит, что он пропал. Неужели эти волки настолько глупы, что не понимают, что медведица разозлится не на шутку, заметив его отсутствие?

– Давайте придумаем имя. Допустим, Иан.

– Иан – это волчье имя! – огрызнулся волк со шрамом.

– Но мы не знаем медвежьих имен, – сказала волчица.

– Тогда спроси его, Фретта. Просто скажи: «Ну ладно, придумай какое-нибудь имя, чтобы мы так тебя называли».

– Хорошо, я попробую.

Маленький умишко Тоби заработал изо всех сил.

– Эй, ты… – Фретта одернулась. – То есть послушай, малыш.

Никогда это ласковое слово не произносилось таким неестественным тоном. В нем не было ни единой ласковой нотки.

– Малыш, – продолжила Фретта. – Наверное, не говорить своего имени – это какой-нибудь древний медвежий обычай.

«Замечательно!» – подумал Тоби. Эта глупая волчица подала ему еще одну блестящую идею. Он кивнул.

– Не скажешь почему?

Он склонил голову вбок, будто размышляя над смыслом древнего обычая.

– Это принесет несчастье.

– Кому? Тебе или мне?

Медвежонок пожал плечами, словно ему было все равно. «Молчание лучше болтовни», – подумал он.

– Ну ладно. Нам все равно как-нибудь нужно тебя называть. Не хочешь выбрать имя?

Он посмотрел на волчицу непонимающим взглядом.

– Скажи какое-нибудь медвежье имя.

«Медвежье имя!» Тоби на мгновение действительно задумался. Он понимал, что нужно этим воспользоваться. Что, если он скажет какое-нибудь не подходящее для медведя имя? Тоби нравились разные слова, нравилось играть ими и складывать из них новые. Они с братом Берни часто развлекались подобным образом. У него, конечно, получалось лучше, чем у Берни. И откуда этим глупым волкам знать, какое имя медвежье, а какое нет? «Иш… иш…» – перебирал он в памяти. Действительно, звучит смешно. Нужно еще какой-нибудь смешной слог. Или «чудной» – это словечко куда забавнее, чем «странный» или «чужой». Чудной… чудной… «чудд».

– Послушайте, – вмешался волк со шрамом. – Я не собираюсь тратить целый день на игры с именами. Поход и так затянулся на полдня дольше, чем мы рассчитывали. Как только мать обнаружит пропажу и впадет в ярость, пойдут слухи. Нам нужно подготовиться…

Но тут Тоби прервал речь Дунбара.

– Называйте меня Ишчудд.

В наступившем молчании отчетливо прозвучало клацанье, с каким Дунбар захлопнул свою пасть. Волки выглядели изумленными. «Что же я сказал?» – пронеслось в голове у Тоби.

– Ишчудд! – в глазах Фретты засверкали злобные огоньки. – Звучит очень… э-э-э… по-волчьи. На древнем волчьем языке.

– Правда? – широко раскрыл глаза Тоби. Он выпалил это слово случайно, но можно было этим воспользоваться. Было видно, что Фретта чем-то раздосадована. – И что же это означает по-волчьи?

– Не могу сказать.

Она вся напряглась и подалась назад, как будто чего-то испугавшись.

– Наверное, приносит несчастье, – тихо добавил Тоби.

Фретта осторожно отошла от края ямы. Медвежонок внимательно наблюдал за ней и за тремя другими волками. Волосы у них на загривках встали дыбом, уши прижались к голове, в глазах затаился страх. «Что же я наделал? – думал Тоби. – Как мне выбраться отсюда? Отпустят ли они меня?»

В это же мгновение пошел снег. Волки посмотрели на небо.

– Плохо дело, – сказал один из них. – Помните, о чем предупреждала Эдме?

– Она просто дура, – прорычал вожак.

– Но это же очень странно, милорд, – сказала Фретта. – В Праздник Крови и Шипов тоже шел снег.

Посмотрите, он идет, несмотря на то что ярко светит солнце.

Она помолчала и добавила тише:

– Погода стала совсем кэг-мэг. А еще и этот медвежонок, назвавший себя именем Ишчудд.

Она украдкой бросила взгляд на волка с пенной пастью, который слегка раскачивался на ногах, стоя вдалеке.

Волк со шрамом снова беспокойно посмотрел на небо.

* * *

Дунбар МакХит спустился с безопасной насыпи, схватил Тоби за ухо и подтащил его поближе к волку с пенной пастью. Отпустив медвежонка, он тут же побежал назад, на насыпь.

Тоби крепко зажмурился. Ничего страшнее волка с пенной пастью он в жизни не видел. Глаза волка были красными с желтыми прожилками. Десны его покрывал зеленый налет, а из пасти доносилось ужасное зловоние.

– Старый Кагс, это Макун. Макун, поприветствуй Старого Кагса! Надеюсь, вы подружитесь. Если, конечно, ты останешься в живых, Макун.

– Макун? – распахнул глаза Тоби. – Меня зовут не Макун. Я Ишчудд! Ишчудд!

Он произнес это имя медленно, смакуя каждый слог. Волки, в том числе и Старый Кагс, задрожали. Дунбар МакХит глухо зарычал.

– Скажи еще раз, и я откушу тебе ухо!

Но Тоби не слушал его. Он молнией бросился через всю яму, вскочил в трещину в каменной стене и попытался протиснуться в нее как можно дальше.

Солнце медленно перемещалось по небу, падающие в яму тени становились всё длиннее, а Тоби оставался в расщелине. Четверо поймавших его волков направились прочь, переговариваясь между собой. До медвежонка по-прежнему доносились обрывки их разговора:

– Просто не верится! Ишчудд. Выбрал же имечко!

– Дурной знак.

– Да и погода странная…

Почему они так волнуются? Его мама говорила, что многие волки из страны Далеко-Далеко очень суеверные, не как медведи. Может, он случайно произнес слово, похожее на их проклятье или на ругательство? И почему важно, чтобы волк с пенной пастью знал его имя?

Тоби с трудом развернулся и выглянул из своего убежища. В центре ямы прыгал и вертелся безумный волк, охотясь за собственным хвостом. Когда он увидел мордочку Тоби, то тут же устремился к нему. «Нет, он слишком большой, чтобы пролезть сюда! – успокаивал себя медвежонок. – Урсус, спаси меня! Я не хочу умирать».

Волк с глухим звуком обрушился на каменную стену, прорычал и громко завыл. Вой его чередовался с бормотанием, но Тоби не мог разобрать ни слова – вся речь волка с пенной пастью казалась ему совершенной бессмыслицей. Раз за разом волк бросался на щель в стене, и постепенно воздух в ней наполнило его едкое дыхание. А потом что-то скользкое пробралось внутрь, похожее на темно-красную змею в желтой слизи.

– Урскадамус! – воскликнул Тоби. Это был язык Старого Кагса, жирный вонючий язык. Воздух в маленькой расщелине наполнило зловоние. Язык этот шевелился в поисках медвежонка, и Тоби подался назад, наткнувшись задней лапкой на острый камень. Даже не задумываясь, Тоби схватил его и изо всех сил вонзил в вонючий кусок мяса.

Раздался ужасающий вой. Язык мгновенно исчез.

Первой реакцией Тоби была не радость, а страх. «Как глупо я поступил!» – подумал он и посмотрел вниз. На полу расщелины скопилась мерзкая пенная жижа. Он избавился от Старого Кагса, пусть на время, но больной волк оставил свои нездоровые выделения. Белые пузырьки, лопаясь, словно подмигивали медвежонку, хвастаясь тем, что нашли способ добраться до него. Теперь он заразится и умрет. Умрет, и никто не узнает, где его останки.

«А ну заткнись! – приказал он себе. – Хватит жаловаться, сделай же что-нибудь!»

Он отчаянно зацарапал лапами пол узкой щели. К счастью, она не вся была каменной, кое-где встречалась и земля. «Земля! Грязь!» – какими же красивыми показались ему сейчас эти слова. Медвежонок принялся изо всех сил рыть землю передними лапками.

Вскоре зловонная пена исчезла под кучей земли. Тоби остановился и огляделся. Рядом валялся камень, которым он ударил Старого Кагса, но медвежонку не хотелось прикасаться к нему. «И его зарою», – подумал он, начиная снова рыть. Покрыв камень землей, он внимательно оглядел дальний край расщелины. Вдруг там есть какой-нибудь выход? Туннель, по которому можно сбежать от волков? Он ощупывал стены и вжимался все дальше и дальше, пока не уткнулся носом в камень. Нет, это тупик. Ему вдруг стало очень плохо. Выхода нет, это конец.

Снаружи дул ветер, становилось холоднее. «Ну что же, – подумал медвежонок. – Нет смысла и дальше сидеть в этой расщелине». Старый Кагс должен же когда-нибудь спать. И если он заснет, то Тоби может пробраться в яму и поискать выход. Волки с трудом принесли его по круто спускающейся тропе, потому что они не умеют лазать. Но медведи-то умеют! Они с Берни очень любили лазать по невысоким деревьям. Если он найдет выход или удобную стену, то, пожалуй, у него получится взобраться по ней.

Осторожно он выглянул из расщелины. Опять неудача! Старый Кагс заснул прямо у него под носом. Не успел медвежонок высунуть голову, как волк вскочил и зарычал. Тоби тут же подался назад. Ситуация безнадежная. Да еще и снег пошел.

Тоби потряс головой, пытаясь осмыслить свое положение. Снег – это окончательный приговор, ведь когда земля покрывается плотным снегом, медведи впадают в спячку. Мама рассказывала им с Берни о зимней спячке. С приходом зимних лун медведи становятся всё более сонными, их голод затихает. Они трое найдут уютную зимнюю берлогу и устроятся там, поудобнее прижавшись друг к другу. Они с Берни уткнутся в густую шерсть мамы и проспят до самой весны.

– Но разве мы совсем-совсем ничего не будем есть? – спрашивал Тоби.

– Совсем-совсем. Нам просто не хочется.

– Но я всегда думаю о рыбе, о вкусном лососе, – возражал Берни.

– А мне так понравилась печень лося, которого мы разделили с волками, – говорил Тоби.

– И весенние луковицы тоже, – добавлял его брат.

Медвежата принимались наперебой перечислять свою любимую еду.

– Вы забудете о еде, – говорила им мама. – И не только о еде. Забудете обо всем на свете.

«Они забудут даже обо мне? – вдруг подумал Тоби. – Забудут обо мне? Будут ли они скучать?» Сейчас они, конечно, волнуются, пытаются его найти. Но что будет, когда наступит зима?

* * *

В день, когда украли Тоби, Берни проснулся от странного чувства. Еще не открыв глаза, он понял, что произошло что-то неправильное. Очень неправильное!

– Мама, мама, проснись!

– Берни, зачем ты меня будишь так рано? Идите, поиграйте с Тоби. Дайте мне немного…

– Мама, Тоби здесь нет!

– Что?

Вопрос Бронки прозвучал как злобный рык.

– Он пропал, мама. Он всегда просыпается раньше меня, но его тут нет!

Бронка вскочила, выбралась из берлоги и устремилась к речной отмели, где обычно играли ее медвежата. Тоби не мог утонуть, потому что здесь было мелко, да к тому же он умел плавать. Медведица вышла на берег и огляделась. Тут она нашла следы – волчьи следы! Следы какой-то возни и даже обрывок темного меха – меха ее медвежонка!

Берни в страхе держался позади, наблюдая за тем, как его мама водит головой из стороны в сторону. Потом она остановилась и зарычала так ужасно, как никогда не рычала раньше, стуча лапами по земле. В ярости она даже схватила булыжник и забросила его в реку.

– Мой медвежонок, мой милый детеныш! – кричала она. – Его забрали волки! Я оторву им всем головы! Откушу ноги и вырву глаза!

– Мама, мама! – кричал Берни. Ему было очень страшно, и он не слышал собственного голоса из-за рыка медведицы и глухих ударов ее лап о землю.

В лиге от них вниз по течению другая медведица услышала жалобные вопли о похищенном медвежонке. Инстинктивно они прижала покрепче к груди своего единственного малыша.

– Мама! Мне больно!

Медведица облизнула его мордочку своим теплым языком.

– Тише, тише, малыш.

Глава семнадцатая

Тени войны

Передвигаясь с охотничьей скоростью, Катрия и Эйрмид вышли к Хуулмере. С юго-востока на узкий залив наползал туман, а на крутые берега обрушивались беспокойные волны.

– Вот и мыс Сломанного когтя, – сказала Катрия. – Можем выиграть по меньшей мере полдня, если переплывем этот залив. Течение нам поможет, как и попутный ветер.

Она повернула голову к Эйрмид.

– Ты умеешь плавать?

– А какой волк не умеет? – усмехнулась ее спутница.

– Вода холодная.

– У нас мех.

– Когда мы выйдем из воды, мех замерзнет и покроется мелкими сосульками. Это будет дополнительная тяжесть.

– Ну тогда отряхнемся.

Эйрмид уже затттла в воду.

– Плавать так долго нелегко. Просто предупреждаю тебя, – обратилась к ней Катрия.

– Жить среди МакХитов тоже нелегко. Лучше погибнуть на дне Хуулмере, чем в клане МакХитов.

Решение было принято. Катрия прыгнула в беспокойные волны залива. Сильное течение действительно им помогало. Казалось, оно несло их так быстро, что им даже не надо было грести. Труднее всего оказалось держать голову над бурными волнами. Мех на морде скоро пропитался морской солью. Они уже проплыли примерно две трети, как заметили, что их сносит на юг.

– Что происходит? – в волнении спросила Катрия.

– Наверное, нас относит от берега водоворот.

Прибрежный водоворот и вправду оказался очень мощным. Теперь они гребли изо всех сил, потому что иначе их могло унести прямо в открытое море.

– Плыви! Плыви! – подбадривала свою спутницу Катрия. Она была моложе и сильнее Эйрмид. Обея уже опустила голову, и соленая вода хлестала ей в глаза. Катрии тоже приходилось несладко, но она собралась с силами и закричала:

– Эйрмид! Вспомни о МакХитах и подумай о том, как прекрасен окружающий нас мир. Подумай о жизни! О жизни, Эйрмид!

Она вдруг вспомнила слова бануйл канта на тех костях, которые лежат сейчас где-то, позабытые, но рисунки которых, казалось, запечатлелись в ее сознании навсегда. «Ты хорошая. Ты мудрая. У тебя есть силы, о которых ты не подозреваешь». И Катрия выкрикивала эти слова, пока они не смешались неразрывно с солеными брызгами и пеной. Она и сама с удивлением почувствовала прилив сил. Эйрмид тоже подняла голову выше. Казалось, теперь их к берегу подталкивают три стихии – ветер, течение и тайный язык Хордверд.

Выйдя на негнущихся ногах на берег, волчицы упали и некоторое время приходили в себя. Теперь им оставалось преодолеть небольшое расстояние, не больше дня пути. Они срезали путь, и теперь вместо четырех дней все путешествие должно было занять около трех. Несмотря на усталость, они ощущали странную бодрость, и когда вновь побежали, то двигались почти со скоростью атаки бирргиса. Остановки на отдых были недолгими, ели они только маленьких животных, которые едва утоляли голод, но их было легко поймать. Сейчас волчицу заботило только одно – как можно быстрее поведать всем о коварстве МакХитов, замысливших поймать медвежонка и бросить его в Яму. Успеют ли они добежать до клана МакНамар вовремя? Можно ли еще спасти медвежонка и предотвратить войну? Эти беспокойные вопросы заставляли их бежать еще быстрее.

Когда они в очередной раз остановились на недолгий отдых, Эйрмид заметила нечто странное.

– Какой необычный след, – сказала она, вглядываясь в землю.

– Где? Какой след? – спросила Катрия, подходя поближе.

В грязи отпечатались несколько следов. Вышло солнце, снег окончательно растаял, но воздух был по-прежнему холодным. И неудивительно, ведь они бежали на северо-восток. Так далеко на север они еще не забирались. С тех пор как они пересекли полуостров Сломанного когтя, прошли сутки, а до клана МакНамар волчицы должны добраться не позднее захода солнца. С каждой лигой они ощущали себя свободнее и безопаснее. Выпадавший снег дважды заносил их следы, и хотя бы в этом они были благодарны странной погоде, столь необычной для летних лун. Но эти чужие следы вновь пробудили в них былые страхи.

– Это следы загоняющей! – нарушила напряженное молчание Катрия.

– Загоняющей?

– Сомнений нет.

Эйрмид и не сомневалась. Катрия была весьма опытной загоняющей клана МакХитов – сначала в своей стае, затем в стае вождя, где и познакомилась с Донайдхом.

– Но только она… – Катрия замялась.

– Она что?

– Что-то с ней не так.

– Не пенная пасть, надеюсь. Лапы у нее ровные, – поспешила заметить Эйрмид.

Подвернутые лапы были признаком пенной болезни.

– Нет-нет, не в этом дело. И запах у нее не похож на запах МакХитов. Надо бы немного проследить, откуда идет этот след. Можешь подождать здесь, я далеко не отбегу.

Эйрмид села на мягкий заячий мох. Таким мхом совы иногда выстилают свои гнезда. Катрия же тем временем легко и непринужденно бежала по следу, водя носом из стороны в сторону. Да, МакХиты потеряли очень хорошую загоняющую. За все время она мало говорила о своей жизни в клане. Вероятно, все еще горюет по своей дочери Киран. Но ничего, боль скоро пройдет. Найдет себе нового супруга в клане МакНамар, и у нее родятся новые дети. Как же хорошо будет их растить подальше от грубого и жестокого клана МакХитов! Сама она, Эйрмид, конечно даже не смеет мечтать о чем-то подобном, она ведь бесплодна.

Вскоре Катрия вернулась.

– Мне кажется, она слепая.

– Кто слепая?

– Загоняющая. Сдается мне, ее ведут и указывают ей путь.

– Как это ее ведут? То есть понятно, раз есть следы другого волка. Но почему ты думаешь, что она слепа?

– Трудно объяснить. Она как-то неуверенно ставит переднюю лапу и надавливает ею слишком сильно. Как будто… как будто… как будто боится, что земля вот-вот уйдет из-под ног.

Эйрмид кивнула в знак согласия и сказала:

– Ну ладно, побежим дальше.

– Может, мы их еще нагоним.

* * *

Близился полдень, когда Эйрмид и Катрия встретились с волками. Когда волчицы огибали излучину реки, из рощицы навстречу им вышел волк со шкурой цвета нежаркого пламени.

Эйрмид и Катрия тут же приняли позу покорности. Рыжий волк с удивлением смотрел на них. «Волчицы из МакХитов», – подумал он. Только они так быстро принимают позу покорности и подползают к волку из другого клана на брюхе. У одной из них очень мощные плечи, похоже, это загоняющая. Волк поспешил поприветствовать их.

– Встаньте, прошу вас. Не стоит соблюдать формальности, – сказал он вежливым и добродушным тоном.

Эйрмид и Катрия обменялись взглядами. Они не привыкли к таким приветствиям и неуверенно встали на ноги, но держа хвост опущенным, а уши прижатыми к голове.

– Меня зовут Брангвен, я из клана МакДонегалов.

– Долгий же вы проделали путь, – заметила Катрия.

– Да уж. Моя подруга… – он кивнул по направлению к рощице. – Она… ей нездоровится.

Волк немного помолчал и добавил дрогнувшим голосом, отчего у Эйрмид и Катрии сжались сердца:

– Она ослепла.

– А раньше была загоняющей, – сочувственно сказала Катрия.

– Да, – кивнул Брангвен. – Ты же это сразу определила, потому что сама загоняющая?

– Да.

– Я так и подумал. У тебя крепкие ноги и плечи.

Катрия ничего не ответила.

– Моя жена Мораг ослепла, когда у нее еще оставалось сил на много лет. Нам пришлось уйти. В клане нет места для таких, как… как…

– Понимаю, – сказала Катрия. – Вы идете к МакНамарам. Они принимают таких самок.

– Да. И вы обе, как я догадываюсь, тоже ищете МакНамар, хотя можете не объяснять. – Волк помолчал, а потом сказал более бодрым тоном: – Ну что же, давайте я познакомлю вас с Мораг. Ей будет приятно встретить еще одну загоняющую с подругой.

Он кивком указал на Эйрмид.

Эйрмид поразили вежливые манеры этого волка. Как благородно с его стороны уделить внимание и ей, такой никчемной и бесполезной! Обей сторонились не только представители клана МакХитов, но и многие другие. Особенно волчицы. Она даже испытывала небольшое облегчение от того, что Мораг, подруга Брангвена, слепа и может не заметить то, что она бесплодна. Но, с другой стороны, говорили, что у слепых обостряется нюх, и они по запаху чуют, кто перед ними.

Эйрмид беспокоилась понапрасну. Мораг была рада познакомиться с двумя волчицами из клана МакХитов. Она ни единым словом или жестом не показала, что распознала в Эйрмид обею. Даже ноздрями ни разу не подернула в знак того, что учуяла бесплодность.

– Как хорошо! – сказала Мораг, и ее слова прозвучали вполне искренне. – В клане всегда найдется место хорошей загоняющей. Вот насчет себя я не уверена.

– Да что ты, дорогая, – возразил Брангвен. – Пусть ты и не видишь, но тетушка из тебя выйдет отменная.

Многие волчицы, у которых не было времени растить своих щенков, отдавали их на воспитание знакомым, и это считалось совершенно нормальным.

– Никто не знает столько увлекательных историй, как Мораг, – продолжил Брангвен. – Особенно ей хорошо удается рассказывать про древние времена.

Катрия и Эйрмид восприняли эту похвалу без особого воодушевления. В клане МакХитов редко рассказывали друг другу истории, тем более про древние времена, когда после Долгого Холода в эти земли пришли первые волки. МакХиты жили исключительно настоящим, и их мало заботили предания о старине, распространенные среди других волков. У МакХитов даже не было настоящего скрилина. Помимо всего прочего в обязанности скрилина входило читать небесные знаки и рассказывать истории. Скрилином МакХитов была старая ворчливая самка, которая хриплым голосом объявляла только о разделе территорий и о начале охоты.

Четверо волков вновь пустились в путь. Мораг почувствовала себя уверенней с новыми спутницами, и Брангвен с удовлетворением заметил, что его подруга стала бежать быстрее. Эйрмид трусила за Мораг, а Катрия держалась справа от слепой волчицы, осторожно поправляя ее движения, как это делают фланговые загоняющие на бирргисе.

* * *

– Наверное, мы уже близко, – сказал Брангвен. – Посмотрите на надвигающийся туман. Мы приближаемся к северному морю – Горькому морю, как его еще называют.

Скоро их уже окутало густое облако, которое, как казалось, по недоумению попало на землю. Волоски на морде, с помощью которых они ориентировались, покрылись капельками. Волки замедлили ход.

– Почему мы двигаемся медленнее? – спросила Мораг.

– Тут густой туман. Ничего не видно.

– Ну теперь я вас поведу, раз вы устали, – добродушно усмехнулась слепая волчица. Катрия и Эйрмид не сдержали возгласов удивления.

– Чему вы удивляетесь?

– Ты…

– Я пошутила? Сказала шутку?

– Да, шутку. Так это называется.

– О Великий Люпус! Вы что, никогда не слышали, как шутят?

– Нет, – хором ответили Катрия и Эйрмид.

– То есть не в клане МакХитов, – уточнила Эйрмид.

– И уж конечно они никогда не шутят про себя, – добавила Катрия.

– Ну… что сказать… это… плохо, – отозвалась Мораг. Ей больше ничего не пришло в голову.

Через некоторое время туман рассеялся, и они увидели вдалеке двух волчиц.

– Разведчики! – воскликнул Брангвен. – Это, должно быть, разведчики из клана МакНамар.

– То есть мы дошли? – спросила Мораг.

Брангвен приветственно завыл, а когда разведчицы подошли поближе, все четверо упали на колени и приняли позу покорности.

Разведчики поспешили их остановить, как прежде Брангвен остановил Катрию и Эйрмид от излишней демонстрации почтения. Вперед вышла крупная волчица с бежево-серой шкурой, похожей по цвету на недавний туман.

– Добро пожаловать! Мы заметили вас еще на заре. Намара приносит свои извинения за то, что не смогла поприветствовать вас лично. Обычно она сама принимает странников, но, боюсь, вы прибыли не в самое удобное время. Намечается катастрофа.

– Катастрофа? – переспросил Брангвен.

– Великий Люпус! – пробормотала Мораг.

– В чем дело? – спросила Катрия.

– Медведи Кольца восстают против волков.

– Но мы всегда жили в мире с медведями, особенно в Кольце. Это невозможно! – воскликнул Брангвен.

– Будем надеяться, – сказала другой разведчик, темно-серый самец, и повторил: – Будем надеяться.

Катрия и Эйрмид обменялись беспокойными взглядами.

– Нам кое-что известно об этом, – начала Катрия. – И с сожалением приходиться признать, что мы почти ничего не сделали, чтобы предотвратить катастрофу. Виновники всего этого – МакХиты, и как раз из-за этого мы наконец-то собрались с духом и решили сбежать.

Разведчица настороженно выставила вперед уши.

– Вы должны пойти со мной и рассказать все, что вам известно, непосредственно Намаре. Вдруг вы поможете нам избежать… избежать… – она не осмелилась произнести висящее в воздухе слово. – Следуйте за мной.

Мораг показалось, что темнота вокруг нее сгустилась еще больше и что она почти физически почувствовала тень воины.

Глава восемнадцатая

Серый охотник

Фаолану во второй раз назначили двойное дежурство, пообещав потом две ночи отдыха. Что-то в Кольце шло не так, но они с Эдме не могли выяснить, что именно. Новичков не допускали на гаддерговерн, то есть на собрание, на котором обсуждались все дела Стражи. Старшие члены в последнее время все больше хмурились, и даже терпеливый Крюк стал раздражительнее.

Ветры-ветрищи утихли, улетели и многие совы. Остались одни только совы-отшельники, поставившие здесь временные кузни и занимавшиеся в них своими делами.

Гвиннет тоже осталась, за что Фаолан был ей очень благодарен. Они с Эдме многое узнали от совы, почти столько же, сколько от Малахия – тайги, который обучал их распознавать повадки сов. Именно Гвиннет дала им почувствовать, что значит быть совой, хотя она была всего лишь отшельницей, прожившей почти всю жизнь в стране Далеко-Далеко.

Но даже Гвиннет не знала, что же сейчас происходит в Кольце на самом деле.

– Двойные дежурства? – спросила она, немного удивившись. – Теперь, когда ветрищи утихли, не думаю, что это так уж необходимо.

– Видишь, Эдме сейчас тоже стоит на кургане напротив Моргана, ее смена запаздывает. Похоже, что все тайги проводят все время на гаддерговерне с фенго или с высокопоставленными членами Стражи.

Фаолан немного помолчал и добавил:

– Может, ты как-нибудь выяснишь, в чем дело?

Сова никогда не слышала, чтобы он говорил таким умоляющим тоном.

– Конечно нет! Ты подговариваешь меня шпионить! Заниматься слухачеством!

– Что такое слухачество?

– Слухачи – это такие недостойные совы, что пробираются незаметно в какое-нибудь важное место, чтобы получить ценные сведения. Шпионы, одним словом. Я не такая!

– Я и не предлагал тебе шпионить, – поспешил оправдаться Фаолан. – Ну ладно, мне нужно вернуться к прыжкам.

– Не сердись, – сказала сова, успокоившись. – Мне просто не нравятся слухачи. Они занимают свое место в совином обществе и даже приносят некоторую пользу. Великое Древо тоже не гнушается их услугами.

– Понятно. Извини, что спросил.

– Ничего, – сказала Гвиннет и, расправив крылья, бесшумно поднялась в воздух.

Как часто бывало, когда Фаолан стоял рядом с совами или пристально наблюдал за их полетом, ему показалось, что внутри него пробуждаются смутные воспоминания о другом времени или другом мире. Так бывало не только с совами. Эти смутные проблески стали посещать его во время слаан-лифа, то есть путешествия в поисках истины. Он еще не до конца познал истину, и она пока являлась ему лишь в обрывках. Иногда, особенно во время высоких прыжков, когда его подхватывали теплые воздушные потоки, у Фаолана возникало чувство, что его окружают тени и призраки прошлого и что он вот-вот их поймает.

Совы называли их скрумами, а волки – лохинами. Эти неуловимые тени прошлого входили в его сознание и заставляли вспоминать то, чего никогда не случалось с ним на самом деле. Ему казалось, что он вторгается в чужие сны и воспоминания, но это была не его вина. Он так и не выяснил, что именно пробуждало эти воспоминания и что заставляло его выходить за пределы настоящего.

Совершив разведывательный прыжок и приземлившись на вершину кургана, Фаолан посмотрел вниз и увидел Эдме.

– Ну что, тебя сменили?

– Да, наконец-то!

– А я пробуду тут до рассвета. Почему ты не пошла отсыпаться в логово?

– Не знаю. Что-то не хочется спать. Мне кажется, что все в Кольце чего-то ждут и что-то утаивают от нас.

– Не только от нас. Гвиннет тоже знает не больше нашего.

Фаолан задрал голову и осмотрел небо в поисках серых охотников. Уголком глаза он заметил пятнистую неясыть, зависшую в воздухе над юго-восточным краем кратера. Ему стало немного не по себе. Неужели эта сова задумала нырнуть внутрь? Нужно ли ему поднять тревогу? Он прислушался внимательнее, но не услышал хрустящего треска, который, как говорят, иногда доносится из кратера, когда к нему приближаются серые охотники. За ложную тревогу его, конечно, могут наказать – отношение к этому было довольно серьезным. Да сейчас и не сезон серых охотников. Обычно они прилетают с ветрами-ветрищами, затесавшись в толпе угленосов и кузнецов-отшельников. И все же беспокойство не проходило.

– Сейчас я еще раз прыгну, подожди внизу.

Эдме настолько устала, что сейчас не совершила бы ни единого, даже самого невысокого прыжка. Поэтому она просто устроилась поудобнее на кургане, чтобы посмотреть, как прыгает Фаолан.

Он настоящий мастер, это вне всяких сомнений. По всей стране Далеко-Далеко ходил рассказ о том, как он ловко перепрыгнул огненную стену. Сама она это не видела, но очевидцы рассказывали, что это было незабываемое зрелище. За одно лишь это его могли бы с полным основанием взять в Стражу.

– Какого Глаукса… – вырвалось у нее. В последнее время она переняла много совиных словечек и выражений. Удивление у нее вызвало то, что Фаолан в прыжке широко размахнулся лапами и схватил сову, похожую на обычную пятнистую неясыть. Не успела она понять, что произошло, как Фаолан опустился на вершину кургана, крепко прижав птицу к костям и встав на одно крыло лапой.

– Я не хотел! Честное слово, не хотел! – кричала в истерике сова.

– Фаолан, это серый хранитель?

– По-моему, да.

– Почему ты не завыл и не поднял тревогу?

Фаолан посмотрел на Эдме с сомнением во взоре.

– Я точно не уверен.

– Немыслимо! Тебе может достаться!

– Я не хотел поднимать ложную тревогу. Я думал, просто…

– Не надо, не надо! Пожалуйста, не поднимайте тревогу, – умоляла сова.

– Что тебе нужно было над кратером? Угли сейчас оттуда не выбрасываются, ветра-ветрищи утихли. Что скажешь в свое оправдание? – грозно спросил Фаолан.

– Ну ладно, ладно. Я просто…

– Ты просто что? – Эдме опустила лапу на другое крыло птицы.

– Я просто хотел похвастаться перед другими…

– Похвастаться! Ты что, совсем йоикс? – Фаолан употребил совиное слово, означавшее приблизительно то же самое, что и волчье «кэг-мэг».

– Да, я полный, совершенный, законченный йоикс.

– Но зачем? – недоумевала Эдме.

– Я устал, что надо мной все смеются. Я вовсе не собирался хватать уголь, даже если бы нашел его. Скайлар как-то сказал, что после того, как кратер продуют ветры-ветрищи, уголь иногда поднимается повыше.

– Твой Скайлар – просто кусок мокрого помета! – сказал Фаолан. Это было довольно сильное совиное ругательство, потому что совы невероятно гордились свойством своего организма выделять только маленькие сухие шарики в отличие от других птиц, которые оставляли после себя мокрые бесформенные шлепки.

– Наверное, но я просто хотел… хотел… понравиться им. Хотел, чтобы меня уважали. Я летаю очень необычно, со стороны даже кажется, что смешно, поэтому вы меня и поймали. Левое крыло слегка скошено и не позволяет как следует развернуться.

– Это не оправдание! Посмотри на Эдме, – у нее один глаз. Посмотри на меня, – Фаолан переставил лапы так, чтобы показать слегка скошенную. – Посмотри, дуралей!

– Ого, вот это лапа!

– Вот уж действительно. Но я научился жить с ней. И жить неплохо, могу добавить. Как и Эдме научилась жить со своим единственным глазом. И представь себе, есть еще одно!

– Что?

– Нас никто не любил и не уважал, пока мы не оказались здесь. Мы были глодателями, низшими волками, которых кусали и били, которым на охоте дозволяли есть самыми последними.

– Извините, я очень сожалею.

– Сожалеешь! – негодующе воскликнула Эдме.

– Так вы не будете поднимать тревогу?

– Вообще-то мы обязаны, – ответил Фаолан.

– Прошу вас, не надо. Я кое-что вам расскажу. Кое-что очень важное, – желтые глаза совы неожиданно заблестели. – Я знаю о похищении медвежонка!

* * *

Выяснилось, что сову зовут Артур, и вот какую историю он поведал.

– Вместе с рыбным филином мы летали над рекой, высматривая форель. И тут мы заметили медвежонка – очень милого мохнатого медвежонка.

У Эдме от дурного предчувствия невольно задрожали ноги и заныли кости. Фаолан слегка нахмурился.

– Продолжай, – сказал он. – Вы увидели медвежонка.

– Да. И в этот момент из-за скалы вышла волчица. Медвежонок подбежал прямо к ней, как будто хотел с ней поиграть. Поиграть! С волчицей!

– А как выглядела эта волчица? – тихо поинтересовалась Эдме.

– Серая, с черными пятнами.

– И белый кончик хвоста?

– Точно! А вы откуда знаете?

– Это Фретта, – прошептала Эдме. – разведчица МакХитов.

Артур недовольно поморщился.

– Эй, а можно полегче? Вы мне все крылья истоптали.

– Продолжай! – нетерпеливо выпалила Эдме.

– Итак, медвежонок подбежал к волчице. Поначалу она казалась дружелюбной, но вдруг из-за скалы выскочили еще три волка. Один из них очень уродливый. Уродливее вас, – обмолвился Артур, невольно кивнув на Эдме. – Ой, извините! Больно! Вы собираетесь сломать мне крыло или что?

– Не называй ее уродливой, – прорычал Фаолан. – Если кто тут и уродливый, так это ты, клянусь Глауксом!

– Потише, Фаолан! – вмешалась Эдме. – Его слова не стоят и помета чайки. Пусть продолжает свой рассказ.

– Извините, – повторил Артур. – В общем, все произошло очень быстро. Два волка сбили медвежонка с ног, другие два подхватили и побежали прочь. И… и…

– Что «и»? – спросила Эдме.

– Ну… – замялся Артур. – Филин Скайлар – он очень смелый. Он перешел в пике прямо на волков. А я испугался. Струсил.

Фаолану и Эдме все стало ясно.

– Именно потому, что ты струсил и не напал на волков, как твой друг Скайлар, ты решил отметиться в другом деле. Поискать уголь Хуула, – сказала Эдме.

Пятнистая неясыть хранила молчание.

– С тобой все понятно, – с презрением добавил Фаолан.

– Но это еще не все, – тихо добавил Артур.

– Что еще? – спросила Эдме.

– Об этом теперь знают все медведи. Говорят, что в стране Далеко-Далеко будет война между медведями и волками.

– Нет! – воскликнул Фаолан. – Это невозможно!

– Боюсь, он прав, Фаолан. Это объясняет и двойные дежурства, и собрания в гаддерговерне. Когда ты видел похищение, Артур?

– Дня два назад. Волки, наверное, узнали об этом вчера.

– Неважно. Вчера, сегодня – все равно войны не будет. Это просто невозможно, – хрипло шептал Фаолан.

– Почему тайги нам ни о чем не рассказали? – задумалась Эдме вслух. В следующее мгновение у нее промелькнула мысль: – Это из-за тебя, Фаолан.

– Конечно, из-за меня, – ответил волк тихим голосом. Глаза его застилали слезы. – Они не хотели меня лишний раз беспокоить.

– Почему? – поинтересовался Артур.

– У меня была кормилица – медведица-гризли. Ее звали Гром-Сердце.

– Что? – глаза совы, казалось, стали шире обычного.

– Да. Она спасла меня. Медведица-гризли помогла мне выжить и вырастила меня.

Несколько мгновений Артур молчал, словно переваривая эту невероятную информацию, затем, поерзав и подергав плечами, чтобы казаться внушительнее, сказал:

– Возможно, я помогу вам. Самую чуточку.

– Ты? Но как? Ты же сам признался в своей трусости, забыл? – выпалил Фаолан.

Эдме нежно ткнулась в него носом.

– Потише, Фаолан. Пусть скажет. Как ты нам поможешь, Артур?

– Я знаю, куда они отвели медвежонка. Мы следили за ними.

– И куда же? – Эдме постаралась скрыть дрожь в голосе.

– В ущелье с крутыми стенами. Потайная тропа оттуда ведет к необычному провалу, в котором… – тут Артур замолк.

– В котором живет старый безумный волк с пенной пастью, – закончила за него Эдме, не сводя единственного глаза с Фаолана. – Это Яма. Вот куда они отвели медвежонка.

– А теперь, когда я все рассказал, вы отпустите меня?

Эдме наклонилась поближе к сове и четко произнесла:

– Пока еще нет, Артур. Это твой шанс искупить свой проступок и показать свою храбрость. Это не спор, кто выполнит безумный трюк, – это приказ. Считай, что ты солдат, отправленный на первый бой войны между медведями и волками.

– Но я не волк, – жалобно простонала сова.

Эдме шлепнула сову, выбив несколько перьев, которые взлетели и приземлились на кости кургана. Фаолан никогда раньше не видел, чтобы Эдме была настолько возбуждена.

– Позволь мне привести тебя в чувство, дорогуша! – сказала она. – Совы тоже будут втянуты в эту войну. Поэтому неважно, медведь ты, волк или сова. Важно тут не быть трусом и не быть подлецом. Так что ты станешь нашим проводником и дозорным, хочешь того или нет. Ясно?

Но для начала Фаолану с Эдме нужно было повидаться с фенго.

Глава девятнадцатая

Убийственный страх

«Вся загвоздка в имени», – думал Кагс своим воспаленным умом. Вот уж действительно «загвоздка». Волки называли этого волчонка, который выглядел не как волчонок, двумя именами. Да и волчонок ли он вообще? Кагсу нужно было узнать его имя. Ему нравилось называть щенков по именам и слушать, как звуки эхом отскакивают от каменных стен. Имена как будто заползали в головы щенков и делали там свое черное дело, отчего их мозги скручивались и покрывались пеной, как у Кагса.

Но не зная имени, Старый Кагс не сможет сосредоточиться. А если не сможет сосредоточиться, то страх, который он порождает, съежится до горошины в голодные месяцы. Старый Кагс питался страхом – страхом, который он внушал другим. Без настоящего имени он даже не знает, что делать. Поэтому он расхаживал взад и вперед перед расщелиной, в которую забился щенок, не похожий на щенка.

Задача Кагса заключалась в том, чтобы напугать щенка или до смерти, или до тупого безумия. Иногда щенки, которых оставляли в Яме, умирали от голода, не найдя обитающих здесь мышей или крыс; в иных случаях они в отчаянии бросались прямо на него, и тогда он кусал их, что было весьма трудно сделать, потому что он давным-давно напрочь лишился клыков, и у него остались лишь некоторые коренные зубы. В таком случае они умирали через некоторое время от пенной пасти. Кагс же по какой-то неведомой причине сам не умирал от болезни, что и делало его исключительным. Так ему сказал сам вождь. В глазах МакХитов он стал почти богом – богом, который должен жить отдельно от других в своей каменной пещере.

Кагсу не нравилось, когда щенки бросались на него, и их приходилось кусать. Уж слишком быстро все заканчивалось в таком случае. А если их агония затягивалась, то ему становилось скучно. Иногда Кагс даже завидовал тем, кто бился в предсмертных муках. Для них-то все закончилось, в том числе и одиночество. Они поднимутся по звездной лестнице, до которой ему при жизни не добраться.

Лучше всего бывало, когда появлялся щенок с «каменными глазами», как он это называл. Такому можно было отдавать приказы и заставлять его охотиться на рыжих белок. Рыжих белок Кагс любил – их мясо гораздо вкуснее крысиного. А когда приходил вождь, то он хвалил Кагса. «Ты умеешь приструнить щенков, старина Кагс, – говорил он. – Теперь и от этого никаких хлопот». Щенок оставался в живых, но глаза его умирали навсегда и становились похожими на гладкие речные камешки.

* * *

Слегка подтянувшись на лапках, Тоби выглянул из расщелины. Все его тело ныло от напряжения. Если немного опуститься и податься назад, то можно отдохнуть, но так он не сможет наблюдать за волком с пенной пастью. Он поймал пару мышей, хотя был слишком напуган, чтобы проголодаться. Наблюдая за расхаживающим вдоль стены Старым Кагсом, он весь трясся от страха. Медвежонку даже казалось, что у него сейчас выпадет весь мех. На самом деле он начал линять, только заметил это, когда в пещеру залетел ветерок и меховые клочки закружились в небольшом вихре у него перед глазами. Тоби осмотрел себя и вздохнул от изумления. Маленький хвостик был совершенно голым с просвечивающей розовой кожей. Сначала он ужаснулся, увидев этот нелепый обрубок, будто прилепленный к его попке куском липкой еловой смолы, а потом его охватила ярость. Тут его сознание странным образом раздвоилось. Одна часть оставалась малышом, отчаянно скучавшим по матери, а другая часть становилась настоящим медведем, говорившим: «Ты должен вырасти. Вырасти! Не плачь, а лучше подумай!» Маленький медвежонок перед его мысленным взором соглашался с этим медведем и, попрощавшись, уходил.

Тоби снова высунул мордочку из расщелины и посмотрел на Старого Кагса, который что-то бормотал себе под нос. «Здесь только я и Старый Кагс, – сказал себе медвежонок и тут же решительно поправился: – Нет, не просто я и Старый Кагс. Я, Старый Кагс и страх». Страх тоже был полноправным членом их маленькой компании. Страх был живым, со своим сердцебиением. В этой каменной темнице теснились три живых существа, и одно из них должно было умереть. Тоби решил убить страх.

Первым делом нужно было прислушаться к бормотанию Старого Кагса и понять, о чем он говорит. Из всего потока слов Тоби удалось понять только что-то про имена. Может, еще чуточку высунуться?

Медвежонок почти вышел из расщелины, впервые после того как в нее залез. Земляной пол пересекал холодный луч луны, отчего воздух казался еще более морозным. Розовый хвостик медвежонка продрог, и от мыслей об этом хвостике Тоби приходил в еще большую ярость.

Старый Кагс посмотрел на него безумным взглядом. Тоби в волнении задержал дыхание, но волк не бросился ему навстречу.

– Скажи имя, – произнес он только почти неразборчиво.

– Я уже говорил.

– Они произнесли два имени. – Кагс раскачивал голову из стороны в сторону, глаза его вращались, из пасти вытекал ручеек пенистой слюны. – Мне нужно имя.

«Если ему так уж нужно знать мое имя, я ни за что не скажу», – подумал Тоби. Это будет его преимуществом в борьбе.

– Нет у меня имени.

В глазах волка отразилось удивление. Он лег на землю и прикрыл морду лапами.

Тоби только что вонзил первый коготь в шкуру страха.

Глава двадцатая

Нарушение правил

– Откуда ты узнал? Кто рассказал тебе о нависшей войне и о похищении медвежонка?

Финбар почти кипел от возбуждения, но Фаолан понял, что известие о похищении медвежонка не стало для него новостью.

– Ходят слухи. Я слышал, как об этом говорили между собой совы.

– Совам об этом ничего не известно.

Это было верно, но Фаолан не хотел признаваться, что о похищении и об угрозе войны ему рассказал неудачливый серый охотник, из-за которого он не объявил тревогу, как следовало бы. К тому же Артур не был настоящим серым охотником, он скорее походил на неопытного хвастливого юнца. Но если бы волки узнали, что Фаолан разговаривал с серым охотником, да еще не подал тревоги, то ему грозило бы исключение из Стражи.

Фаолан также не сообщил, что ему известно, где могут держать медвежонка. Если бы волк с пенной пастью укусил кого-нибудь из стражей, болезнь бы мгновенно распространилась по всему Кольцу как лесной пожар. Чем меньше волков отправятся к Яме, тем лучше. Фаолан намеревался сказать, что собирается просто пойти к медведям, без упоминания плана спасения медвежонка, который они разработали с Эдме. Но он не понимал, как завести речь о предполагаемых переговорах.

Чтобы предотвратить войну, он пошел бы на все что угодно. Ему противна была даже сама мысль о том, чтобы сражаться с представителями вида, к которому принадлежала Гром-Сердце. Это все равно, что воевать с самим собой. «Я скорее умру, нежели допущу, чтобы пролилась хотя бы капля их крови».

К фенго подошел Джаспер, темно-бурый волк, второй по старшинству после вождя Стражи. Одна задняя нога доставала только до половины остальных и заканчивалась не лапой, а обрубком с торчавшими во все стороны когтями. Он всегда говорил медленно, словно взвешивая каждое слово.

– Молодой… волк… это совет старейшин по поводу войны. С чего ты взял, что тебе следует находиться здесь? Сколько ты здесь пробыл… – он задрал морду, подсчитывая дни, – одну луну, не более двух… и ты считаешь, что тебе дозволено прерывать старших? Чем ты можешь помочь в этой ситуации?

Фаолана охватывало отчаяние. Он уже был готов рассказать им про Яму, но тут вперед шагнула Эдме, посмотрев своим единственным глазом прямо на Джаспера.

– Я была членом клана МакХитов, вождь. Я знаю, куда они отвели медвежонка.

В пещере повисла тишина.

– Они отвели его в Яму.

– В Яму? Ты хочешь сказать, она на самом деле существует?

– Да, существует. И это ужасное место. Позвольте нам с Фаоланом отправиться туда.

Про Артура она тоже ничего не сказала. «Слава Люпусу!» – подумал Фаолан.

– Я знаю обычаи МакХитов, а Фаолану ведомы обычаи медведей, – добавила Эдме.

– Но разве это не опасное задание для двоих? – спросил фенго. – Тем более если в Яме, как говорят, обитает волк с пенной пастью?

– Опасное. Но опасности Ямы – ничто по сравнению с опасностями войны между медведями и волками. Если мы сможем спасти медвежонка…

– Я понял, к чему вы клоните, – прервал ее Финбар и некоторое время размышлял, прежде чем продолжить: – Мне сообщили, что похищенный медвежонок – не просто медвежонок, а праправнук самого Гризза, Медведя медведей.

В пещере послышались вздохи изумления.

– Да-да, теперь вы понимаете всю серьезность ситуации. Разведчики докладывают о том, что медведи собираются в больших количествах. Если они нападут, то нам не останется ничего иного, как защищаться. Следовательно, действительно было бы только на пользу, если бы Фаолан с Эдме немедленно отправились к этой Яме и постарались вызволить медвежонка. Но, ради Великого Люпуса, соблюдайте крайнюю осторожность! Если кого-то из вас укусят, другой должен оставить товарища умирать. Болезнь не должна распространиться. А тем временем наш рагнайд постарается договориться с медведями. Если вы вернете их детеныша вовремя, то, возможно, нам и удастся избежать войны.

Тут слово взяла Банджа.

– Мне кажется, не стоит отправлять Эдме на спасение медвежонка. В конце концов, она из клана МакХитов. Вдруг она перейдет на их сторону?

– Что? – пролаяли Эдме и Фаолан в крайнем изумлении. Даже сам фенго, похоже, удивился предположению Банджи.

Мех на загривке Эдме встал дыбом, отчего она показалась вдвое больше обычного.

– Ты обвиняешь меня в предательстве? Ты думаешь, я охотно побегу помогать чудовищам, которые вырвали мне глаз и убили мою мать? Ты ненавидишь меня с первого мгновения, как я вошла в эту пещеру. Не знаю почему, но ненавидишь.

– Прекратите! – прорычал фенго. – Сейчас не время ссориться по пустякам.

«По пустякам! – подумала Эдме. – Волчица обвинила меня в предательстве, а он называет это пустяками!»

– Банджа, ты, должно быть немного не в своем уме. Эдме знает, где находится Яма. Фаолан без нее не найдет дороги.

– Откуда нам знать, что она не заведет Фаолана в Яму и не бросит его там?

Не успел никто из собравшихся как следует осмыслить, что же произошло, как пещеру гаддерхила прорезала серебристая молния, а в следующую секунду Фаолан уже стоял над сбитой с ног рыжей волчицей, сжимая ее загривок зубами. Затем он разомкнул пасть, выпрямился и прижал волчицу двумя лапами.

– Как ты смеешь! Эдме – моя лучшая подруга, и обвинить ее в измене могла только такая предательница, как ты!

Другие волки застыли в изумлении.

– Фаолан! Немедленно отпусти ее! – приказал фенго.

Фаолан отпустил волчицу и отошел подальше.

– Фаолан! Банджа! Послушайте меня! – грозным голосом сказал фенго.

– Пусть возьмет свои слова обратно, – недовольно прорычал Фаолан.

– Ведешь себя как щенок, проигравший в билибу, – фенго повернулся и обратился к Бандже: – А ты как никто другой должна была бы понимать. Что на тебя нашло? Где твое достоинство? Ты же волк Стражи!

Финбар тяжело дышал, как будто эта вспышка гнева и порицание отобрали у него все силы.

– Банджа с самого начала была настроена против Эдме, – пожаловался Фаолан.

– Хватит скулить! – фенго перевел дыхание. – Послушайте меня! Война намечается снаружи, а не в этом гаддерхиле. Я не потерплю такого поведения. Немедленно подойдите друг к другу и разрешите все свои разногласия пожатием лап.

Пожатие лап было традиционным ритуалом примирения поссорившихся волков. Каждый волк должен был сделать три шага к своему противнику, поднять лапу и дотронуться до его лапы.

Волк и волчица подошли друг к другу, как и предписывал ритуал. Но когда Фаолан поднял лапу, Банджа даже не шелохнулась. Она, как заколдованная, не сводила глаз со спирального узора.

– Банджа, – резко одернул ее Финбар.

– Я не могу дотронуться до нее, достопочтенный фенго.

– Дотронься, иначе тебя назовут далахдом.

Волчица нервно сглотнула, нехотя подняла свою лапу и на мгновение коснулась ею лапы Фаолана, затем быстро развернулась и пошла прочь.

* * *

Фаолан и Эдме не мешкая вышли в путь. Над ними летел Артур. Теперь он казался совсем другой совой, не той, что испуганно хныкала под их лапами, после того как ее поймали в воздухе. За ночь он словно вырос и даже обрел некоторое достоинство. Он отнесся к своему заданию очень серьезно, хотя, пока они не зашли на территорию МакХитов, в его услугах волки не особо нуждались. Сейчас он держался над их головами примерно в четверти лиги. Но вот он устремился к вершине высокого холма, развернулся и полетел обратно.

– Смотри, как быстро летит, – сказал Фаолан. – Как ты думаешь, что он там увидел? Надеюсь, не МакХитов.

– Нет, мы еще не дошли до их земель, – ответила Эдме.

Артур приземлился перед ними.

– Медведи! – воскликнул он, запыхавшись. – Сотни медведей! Вы и сами увидите, когда подниметесь на холм.

– О Великий Урсус! – прошептал Фаолан, когда они поднялись по каменистому склону. На западе перед ними словно раскинулось темное бурлящее море. Он и не знал, что в стране Далеко-Далеко так много медведей. – Они идут к Кольцу!

– Сейчас проверю! – отозвался Артур. Пятнистая неясыть расправила крылья и взмыла вверх.

* * *

«Вот мой шанс отличиться, – думал Артур. – Я уже устал от того, что все меня задирают. Смеются над моим крылом и манерой летать». Если бы он родился волком, а не совой, его бы сразу выкинули из гнезда. Но Фаолан с Эдме вернулись к своим, они стали сильнее и храбрее многих. Что такое храбрость? Можно ли назвать храбрым его, Артура? Была ли доказательством храбрости его безрассудная попытка донырнуть до угля в вулкане? Или это просто пустая бравада?

Чего он надеялся этим добиться? Славы? Да не особенно. Просто хотел понравиться, хотел, чтобы его уважали. Как, должно быть, это жалко смотрелось со стороны. Артур раскаялся в своем поступке уже во время того злополучного полета. Заметив Фаолана на костяном кургане, он набирался смелости, чтобы рассказать волкам Дозора о похищении медвежонка. Наконец он подлетел поближе и собирался было сесть на вершину кургана, как его неожиданно схватил этот странный волк. Никогда раньше он не видел, чтобы волки подпрыгивали так высоко и так стремительно.

А чего он добился, выполняя задание волков? Он не был уверен, но ему казалось, что предстоящая война медведей с волками вывернет наизнанку желудок Фаолана… Конечно, он знал, что желудок волков устроен иначе и что они выражаются по-другому. Чем они там клянутся? Ах да, костным мозгом. «От этого застынет костный мозг Фаолана» – вот так нужно сказать. Кости самого Артура были полыми, поэтому он клялся самым дорогим для сов органом. «Клянусь желудком, я должен предотвратить эту войну!»

Артур понимал, что сейчас он переходит некую невидимую грань. Сейчас дело касалось не только его самого и его скошенного крыла. Он помогает другим, он часть чего-то большего. Желание прославиться, добиться уважения – все это меркнет по сравнению с необходимостью помочь общему делу.

Подлетев к медведям, Артур бесшумно опустился и принялся летать над ними, склоняя голову то в одну, то в другую сторону. Таким образом он пытался поймать обрывки разговоров. Языки и слова сов, медведей и волков не слишком отличались друг от друга, но его слух был непривычен к глухому рокоту и низкому урчанию, отчего речь медведей походила на приглушенное клокотание подземной реки. Потом он снова поднялся повыше и в тусклом свете зари на западной окраине страны Далеко-Далеко заметил первых волков – темную колыхающуюся ленту на пурпурном горизонте. «Великий Глаукс! – пробормотал он. – Они идут со всех сторон!»

Фаолану и Эдме недолго пришлось ждать возвращения Артура.

– Вон он! – воскликнула Эдме. – А я уж думала, что он улетел.

– Никто его не держал. Если бы захотел, то давно бы улетел, – сказал Фаолан и после паузы добавил: – Но, сдается мне, он сам не хочет.

Артур сел на плоский камень.

– Медведи направляются на юг и восток, к Пустыне черного стекла. Там намечен их общий сбор, и туда же держат путь волки. Они что-то говорили про гаддерглуддер. Не знаю, что это.

Фаолан и Эдме взволнованно переглянулись.

– Это собрание волков перед охотой, чтобы воодушевиться и поднять свой боевой дух. Пробудить костный мозг и разогнать кровь по жилам, – ответил Фаолан.

– Это война, – тихо сказала Эдме.

– Наверняка. Наверное, фенго и рагнайд не смогли… не смогли… – он едва произносил слова. – Не смогли договориться.

В их памяти эхом отозвались слова Финбара: «Слова дешевы!»

– Сколько медведи будут собираться перед атакой? – спросила Эдме.

– Один день и ночь, я думаю, – ответил Фаолан. Он постарался вспомнить рассказы Гром-Сердца про собрания медведей, но, конечно же, она ничего не знала о войне медведей с волками. Между ними иногда случались только небольшие стычки из-за спорной территории.

Только одна мысль крутилась в сознании Фаолана: «Лишь бы не война!» И для него была теперь только одна скорость – скорость атаки бирргиса. Но война началась, и вспыхнула она прежде всего внутри самого Фаолана, между его волчьим костным мозгом и медвежьим сердцем. В этой войне не будет ни победителей, ни проигравших. Он потеряет все и ничего не приобретет.

* * *

Придерживаясь скорости атаки, Фаолан и Эдме направлялись к Яме со Старым Кагсом, где волки МакХитов держали заложником медвежонка. По пути Эдме, как смогла, объяснила, в чем был смысл этой ямы.

– Я точно не знаю, почему Старый Кагс не умер от пенной пасти, но он не умер. Волки клана уважают грубую силу и тех, кто внушает страх. Старый Кагс, как бы это сказать, стал их талисманом и одновременно пугалом для щенков. Когда щенки возвращаются из Ямы, их глаза похожи на тусклые камешки.

– Лунное ослепление! – выпалил Артур.

– Что? – удивленно спросила Эдме.

– Лунное ослепление. До того как я вылупился, было такое место, куда совы – очень плохие совы – забирали совят. Оно называлось Академией для осиротевших совят. Но на самом деле эти совята не были сиротами, их похищали из гнезд. Плохие совы держали их в каньоне, который по описанию похож на вашу Яму. Это был глубокий, очень глубокий каньон, по которому дети должны были расхаживать под светом полной луны. И луна как-то влияла на их мозги. Они переставали думать и только выполняли, что им скажут.

– Лунное ослепление, говоришь… – повторил Фаолан и ускорил бег.

Глава двадцать первая

Фаолан собирался спасти медвежонка и как можно быстрее доставить его в Пустыню черного стекла. К счастью, какое-то время еще оставалось, да и ветер дул попутный. Они немного отдохнули и после полуночи вновь двинулись. С такой скоростью они достигнут Ямы к рассвету и, если все получится, добегут до Пустыни к вечеру.

Тревога Эдме нарастала. Сама она никогда не видела Ямы со Старым Кагсом, хотя знала, что яма эта глубокая. Конечно, медведи умеют карабкаться лучше волков, но говорили, что стены Ямы настолько круты, что взобраться по ним совершенно невозможно. Внутрь вела потайная тропа, но как ее найти? Старый Кагс за все время пребывания в Яме так и не нашел выхода. Впрочем, мозги его были испорчены пенной болезнью, и он мало что соображал.

А тут еще и война волков с медведями! Каждый раз, как Эдме вспоминала об этом, у нее буквально застывал костный мозг. Фаолану еще хуже. Она понимала, что война с медведями доконает Фаолана почище пенной болезни или мощного удара гризли.

Они постарались пробежать как можно дольше со скоростью атаки, а затем перешли на среднюю охотничью скорость и бежали всю ночь. С первыми лучами зари они с помощью Эдме добежали до Ямы. Фаолан взобрался на земляную насыпь и посмотрел вниз. На дне ямы, вдоль восточной ее стены, расхаживал волк с пенной пастью, но медвежонка не было видно.

Прошло несколько беспокойных минут, и вот из расщелины в скалистой стене выглянула чья-то мордочка. Это и был медвежонок.

– Нет у меня имени! – прокричал он.

– Имя! – визгливо крикнул в ответ Кагс и собрался для прыжка. Но медвежонок даже не дрогнул.

– Поразительно, – прошептала Эдме.

– Они так уже давно препираются, – сказал подлетевший Артур. – Я за ними довольно долго наблюдаю. Странная ситуация. Расщелина в стене как раз такого размера, чтобы в нее пролез медвежонок.

– А Старый Кагс не пролезает? – спросила Эдме.

– Мне кажется, смог бы пролезть, если бы как следует постарался. Но сами видите, как он шатается. Зрение у него, похоже, никудышное. Самое же странное, что он постоянно спрашивает, как зовут медвежонка. Ему почему-то во что бы то ни стало надо узнать имя пленника. Медвежонок не говорит и, по всей видимости, не боится. Каждый раз, выглядывая из расщелины, он вертит головой по сторонам – очевидно, в поисках выхода. – Артур сделал многозначительную паузу и добавил: – И, похоже, я его нашел.

– Нашел?! – в изумлении воскликнул Фаолан.

Пятнистая неясыть подвела их к густой путанице колючих кустов.

– Если проползти на животе под этим кустом, то потом тропа расширяется и круто спускается вниз. Будьте осторожней!

– Давайте подумаем, – сказал Фаолан. – Прежде чем мы спустимся, пройдет некоторое время. Потом нам нужно будет как-то отвлечь Старого Кагса.

– Я могу отвлечь, – предложил Артур. – Я могу залететь в яму, полетать по спирали и покувыркаться у него над головой. От этого он с ума сойдет!

– Это вряд ли, – задумчиво произнесла Эдме. – Безумнее он уже не станет.

* * *

Тропа оказалась слишком крутой даже для животных с четырьмя лапами. Они скользили по утоптанной земле, вызывая обвалы небольших камешков. Старый Кагс услышал шум и подошел поближе к этому краю Ямы в ожидании появления очередного щенка или мяса от почитавших его волков.

Но перед ними неожиданно появились Фаолан и Эдме. Кагс застыл и только произнес:

– Имя?

Фаолан с Эдме задрожали. Они никогда еще не были так близко к больному животному с пенной пастью. Согласно плану они двинулись в разные стороны, что смутило Старого Кагса. Он не мог выбрать, в какую сторону повернуть, а потом волки вдруг превратились в каких-то странных существ. Эти существа высоко подпрыгивали и вертелись в воздухе. Когда Артур предложил отвлечь больного волка беспорядочным кружением, им в голову тут же пришла другая идея – выполнить разведывательные прыжки, которым они обучились в Страже. Этим они надеялись отвлечь Кагса, да и чем меньше они будут находиться рядом с ним на земле, тем лучше.

Голова Старого Кагса отчаянно закружилась, перед глазами поплыли клочки меха и перья. Фаолан бросился к расщелине в стене и заглянул внутрь. Поначалу он ничего не видел из-за темноты, а потом его глаза привыкли и встретились с яркими глазами медвежонка. Тоби замер от неожиданности. «Неужели этот волк собирается вытащить меня и бросить Кагсу?»

– Мы пришли спасти тебя. Беги за мной. Быстро.

– Вы пришли за мной?

– Да-да. Пошевеливайся, пока Эдме отвлекает Кагса.

Волк с медвежонком пустились прочь от расщелины в стене. Тоби на мгновение оглянулся и увидел, как на Кагса с воздуха, выпустив когти, падает сова, а рядом высоко подпрыгивает и вертится волчица. Это была та самая волчица, что играла с ним на берегу реки!

– Эдме! – крикнул Тоби. Он не смог сдержаться, имя само вырвалось из его пасти.

– Имя! – заверещал Старый Кагс и бросился в сторону Эдме. Наконец-то он различил цель – настоящую волчицу.

Глава двадцать вторая

Звуки войны

Намару не покидало ощущение нереальности происходящего. Она возглавляла экспедицию около сотни волков из клана МакНамар на юго-запад, к Пустыне черного песка, где медведи гризли собирались на свой сход. Последней войной, коснувшейся страны Далеко-Далеко, была Война углей, задолго до того как Намара стала вождем, во времена ее молодости. И никогда не случалось войн с медведями. Неужели это конец известного им мира? То безумная погода, то война, развязанная кланом МакХитов, – об этом ей рассказали две сбежавшие волчицы, сообщившие о похищении медвежонка. По какой-то странной, извращенной логике МакХиты считали, что таким образом им удастся возвыситься над остальными кланами.

Сейчас эти две волчицы бежали вместе со всеми. Катрия была хорошей загоняющей, а загоняющие могли пригодиться в битве. Жалко, что Мораг слепа, ведь и в ней еще достаточно сил. Друг Мораг любезно предложил свои услуги, но если его убьют, то кто будет заботиться о Мораг?

На второй день пути, когда волки находились еще далеко от Пустыни черного стекла, земля вдруг как-то глухо загудела под их лапами. От странного дрожания у многих поднялись дыбом волосы.

Намара подала приказ остановиться, вспрыгнула на камень и осмотрела всех членов своего клана. Она была волчицей средних размеров, со шкурой цвета грозовых облаков и зелеными глазами. В осанке ее проскальзывали благородные черты, а движения отличались мягкостью, но под внешним спокойствием скрывался бурный водоворот чувств.

«Хорошие у меня волки», – подумала она. Более половины – самки, но они умеют сражаться так же яростно, как и самцы. Если на то пошло, то сейчас она возглавляла самую большую группу волчиц во всех этих землях. Правда, несмотря на то что она безоговорочно доверяла своему клану, никто из них раньше не воевал с медведями. Эти волки оттачивали свои боевые навыки в мелких стычках с недостойными МакХитами.

МакХиты часто прибегали в дальние пределы страны Далеко-Далеко, чтобы отбить кого-нибудь из своих беглецов, но за все время, прошедшее с правления Хордверд, это им не удалось сделать ни разу. Намара понимала, что и в этот раз им нужно драться с МакХитами, но было уже поздно. Подлые волки подняли огромную суматоху по всей стране, среди всех ее созданий, и довели дело до войны. Только что вернулся разведчик с плохими новостями – первый раунд переговоров закончился неудачей, и был подан призыв всем кланам выступить. Медведи не хотели ни о чем говорить, согласно их мнению священный договор был нарушен раз и навсегда. У волков не оставалось выбора – либо защищаться, либо быть уничтоженным врагами, превосходившими их по силе и размерам.

Ни один волк из страны Далеко-Далеко еще не бился насмерть с медведем. А теперь еще и это глухое биение, предвещающее большие несчастья. Настал момент обратиться к своим соратникам с воодушевляющей речью.

– То, что вы слышите, – это не землетрясение. Это глухое биение производят лапы медведей, колотящих по земле и призывающих всех своих сородичей на общее собрание, похожее на наши гаддерглуддеры перед бирргисом. Цель – разгорячить их кровь и пробудить желание броситься в бой.

Послушайте меня, волки. Я не настолько проста или глупа, чтобы полагать, будто вы не боитесь медведей. Я тоже их боюсь. Но скажу кое-что, что может вас удивить. На самом деле наш настоящий враг – вовсе не медведи.

Послышалось озабоченное перешептывание, кое-кто даже недоверчиво рыкнул.

– Нет, не с медведями мы должны сражаться. Мы должны сражаться с причиной этой гнусной войны, а настоящая ее причина – МакХиты!

Волки притихли.

– МакХиты похитили невинного медвежонка, отобрали его у любящей матери. И теперь, если мы не остановим МакХитов, медведи на нас нападут, и у нас не останется выбора, кроме как защищаться. Поэтому наше первое сражение должно произойти с кланом, который мы так хорошо знаем и с которыми нас связывают узы крови и общая история. Мы должны напасть на МакХитов. Если кто и знает, как сражаться с ними, так это МакНамары! Тем самым мы постараемся вернуть мир в земли Далеко-Далеко!

Скажу еще про страх. Страх – это всего лишь оборотная сторона кости смелости. Одна не может существовать без другой. Смелость, как сказал один древний воин, – это страх, который удается сдерживать чуть дольше. Мы сражаемся ради жизни в стране Далеко-Далеко, в которую нас привел первый фенго во времена Долгого Холода. И эта жизнь, поверьте мне, стоит того, чтобы за нее сражаться! Лучше сражаться за что-то, чем жить и ничего не иметь. Мы в клане МакНамар не отправляемся на войну, увешавшись различными побрякушками или тинулабами из хвостовых костей. У нас нет знаков различия, как у других кланов. Ибо мы волчицы, и нам не нужны все эти внешние украшения. Мы и так знаем, кто мы. Мы самые храбрые и отважные бойцы в стране Далеко-Далеко!

Собравшиеся волки испустили воодушевленный вой, заглушивший глухое биение земли. Намара подала знак помолчать и продолжила:

– Когда волчица показывает все, на что способна, ей не нужны медали или кости, собранные на поле боя. И когда МакХиты увидят нас, они поднимут задние лапы и обмочат свои вонючие шкуры, восклицая: «О Великий Люпус, это же боевые МакНамары и сама дочь вервольфа Намара!»

С каждым словом волчица все больше распалялась и повышала голос.

– Когда же война закончится и ваши внуки спросят: «Что вы делали на большой войне с медведями?», вы посмотрите им в глаза и скажете: «Ваша бабушка отправилась с отрядом МакНамар и сражалась во имя справедливости бок о бок с самой отважной волчицей Галаной, Намарой клана!»

Глава двадцать третья

«Эдме, Эдме, Эдме!»

Тоби долго сидел в той ужасной яме, но так и не сказал своего имени. Теперь же, едва увидев Эдме, он сразу же, не думая, выпалил имя своей подруги по играм. Тут же от одной каменистой стены к другой эхом запрыгали вопли Старого Кагса: «Эдме! Эдме! Эдме!» Безумный волк уверенно шел к Эдме, не обращая внимания на потоки пенной слюны, вытекавшие у него из пасти. Эдме застыла на месте, не сводя глаз с Кагса, взор ее потух.

«Она обращается в камень!» – подумал Фаолан.

Единственный глаз Эдме стал почти таким же пустым, как и дыра на месте отсутствующего. Казалось, из этих дыр вытекает сама ее душа. Между тем Старый Кагс с каждым шагом набирался сил. В его глазах загорелся не виданный ранее свет, но свет не надежды и целеустремленности, а страха и отчаяния. Фаолан понял, что на самом деле, в глубине души, больной волк боится умереть в одиночестве и потому хочет хоть с кем-нибудь разделить свою болезнь и свою смерть.

– Эдме! Эдме! – распевал Старый Кагс. – Мне нужно было имя, я получил имя, теперь все будет по-другому. Эдме! Эдме! Эдме! Подойди ко мне, раздели со мной мою пену. Мы не одни, Эдме!

Ноги его уже не дрожали, он ступал уверенно и ровно, с каждым шагом приближаясь к замершей волчице, которая не могла пошевелить даже хвостом.

– Беги, Эдме! – крикнул Фаолан. – Не стой на месте!

Казалось, что Эдме попала в ужасную паутину, протянувшуюся через всю Яму, и что с каждым разом, как звучало ее имя, эта паутина дрожала и еще сильнее запутывала несчастную волчицу. Болезненные нити этой паутины касались уже не только Эдме, но и других присутствующих.

Но тут спертый воздух Ямы разорвал пополам стремительный полет комка перьев, упавшего сверху. Раздался пронзительный крик тревоги, какой обычно издают пятнистые неясыти. Старый Кагс дернулся и на удивление ловко подпрыгнул.

– Артур! – непроизвольно воскликнул Фаолан.

– Артур! – пробормотал едва разборчиво Старый Кагс, вцепившись зубами в левое крыло птицы.

– Бегите! – крикнул Артур. – Хватайте медвежонка и бегите!

Послышался хруст нежных косточек, из пасти Кагса потекли струйки алой крови. Эдме наконец-то сдвинулась с места и подбежала к Фаолану с медвежонком. Они все еще находились слишком близко от больного волка, но тот был занят своим новым партнером по смерти и не обращал на них внимания. Желтые глаза пятнистой неясыти постепенно затухали, и даже белые пятнышки на голове Артура, похожие на драгоценные камни, казалось, тускнели.

– Быстрее! – опомнился Фаолан, и оба волка с медвежонком устремились вверх по тропе.

Выбравшись наверх, они заглянули с насыпи в мрачный каменный провал, где обрывалась жизнь храброй молодой совы.

«А все началось с глупой выходки, – подумал Фаолан. Загрохотал гром и небо разорвала молния, но волки стояли и не могли оторвать глаз от бьющейся в агонии совы. Тоби почувствовал, что его спутники, став свидетелями смерти своего друга, впали в какое-то особенное состояние. Он еще не знал, что это лохинвирр – инстинктивный ритуал прощания у волков. В них пробудилось неукротимое желание почтить память погибшего животного.

«Отважная птица, летавшая по небу, взлетит еще выше, до самых звезд, – думал Фаолан. – Лети же прямо к Глауморе!» Есть ли у сов своя звездная лестница и свой проводник душ к небесному обиталищу? Волк обратил свой взгляд на восток, на занимавшийся рассвет, а потом снова поглядел вниз, на почти оторванное злополучное левое крыло Артура. «У духов сов обязательно должен быть свой проводник, который поможет ему добраться до Глауморы».

Но медлить было нельзя. Они должны как можно быстрее добраться до Пустыни черного стекла, где начиналась битва между волками и медведями. Он должен вернуться к фенго, чтобы весть о спасении медвежонка разнеслась по всем краям. Даже на таком большом расстоянии ему казалось, что его лапы улавливают слабое биение медвежьего призыва к войне. «День и ночь… день и ночь», – столько требовалось медведям, чтобы подготовиться к общему походу. Так ему рассказывала Гром-Сердце. А это значит, что времени у них остается очень мало.

Глава двадцать четвертая

Пустыня черного стекла

Эту пустыню еще называли темными землями, потому что стеклянный песок в ней был черным-пречерным, поглощавшим весь свет и ничего не отражавшим. Этой ночью темнота пожирала все вокруг: звезды, серебряный серп новой луны и даже молнии, которые, как казалось, не прорезали темноту яркими вспышками, а просто повисали над головой, как обрывки паутины.

Фаолан, Эдме и медвежонок стояли на утесе перед пустыней, и скала под ними дрожала от непрекращающегося мерного биения медвежьих лап. Если приглядеться, то можно было заметить еще более черные волны, идущие навстречу друг другу. Примерно пол-лиги отделяло медведей от волков, которых было больше по численности, но по размерам они казались просто карликами.

Фаолана преследовала одна и та же мысль: «Я такой же медведь, как и волк. Как часть меня поднимет лапу на другую часть?»

Он закрыл глаза и представил спиральный узор, отпечатавшийся у него на лапе, – золотистое мерцание угольков, поднятых со дна вулкана горячими потоками и кружащихся над кратером. Иногда он воображал, что этот узор, отметивший его как малькада, на самом деле говорил о чем-то возвышенном, а не об уродстве. Этот рисунок отражал другой рисунок, охватывающий мир бесконечной гармонии. Внутри него гармонично существовали две части, медведь и волк, вместе создававшие его таким, каким он есть. Убить медведя представлялось ему невозможным, от одной лишь мысли об этом вскипал его костный мозг. Он поднял лапу и нежно дотронулся до плеча Тоби.

– Отсюда я не вижу свою маму. Далеко и темно, – Тоби разлегся на камне и свесил голову со скалы, стараясь разглядеть что-то во тьме.

– Мы обязательно найдем ее, малыш, – утешила его Эдме.

«Как мы ее найдем?» – спросил себя Фаолан. Тут собрались сотни медведей, может, даже тысячи, и в темноте они сливались в одну большую массу.

Тут над их головами закружила сова. По ее движениям было заметно, что она чрезвычайно взволнована.

– Гвиннет! – позвал ее Фаолан.

– Вы что, йоикс? – выпалила сова. – Глупцы! Вы же должны быть на друмлинах Кольца. Вам крепко попадет… – тут Гвиннет резко замолчала. – А это еще кто? – указала она на Тоби.

– Я медвежонок. И мне не нравится, как ты разговариваешь с моими друзьями. Сама ты глупая.

– Ну-ну, малыш, – нежно потрепала его по загривку Эдме. – Она просто ничего не знает.

– Конечно не знаю, – ответила сова. Несколько мгновений она удивленно рассматривала Тоби, а потом воскликнула: – Да ты тот самый пропавший медвежонок!

– Конечно! Это я, – подтвердил Тоби.

Фаолан подошел поближе к тому месту, где уселась сова.

– Это Тоби. МакХиты похитили его и оставили в Яме.

– В Яме! – недоверчиво повторила сова. – Великий Глаукс! Я думала, что это всего лишь слухи. Такие ужасные слухи, что даже совы боялись пролетать над тем местом. Волк с пенной пастью! Как же он выжил…

– Они спасли меня! – прервал ее Тоби. Клюв Гвиннет распахнулся от изумления. – А ты назвала их глупыми! – глухо прорычал Тоби. Его рычание походило на звуки, издаваемые настоящим взрослым медведем, что удивило уже всех.

– Успокойся, Тоби. Гвиннет не хотела нас обидеть. Она просто не знала. Это мой самый первый друг в стране Далеко-Далеко.

– Как она может быть твоим другом? Я же твой друг! – не унимался Тоби. Он даже заскулил и снова стал походить на маленького медвежонка.

Эдме наклонилась и лизнула его между глаз.

– У Фаолана большое, щедрое сердце. Он может быть другом сразу для многих животных. А теперь закончим болтать по пустякам и подумаем, как вернуть тебя маме и остановить эту ужасную войну!

Эдме повернулась к Гвиннет.

– Гвиннет, ты можешь полететь к фенго и сообщить ему, что медвежонок у нас? Нужно, чтобы об этом узнало как можно больше волков и медведей.

Легкий ветерок коснулся их морд, а в следующее мгновение сова уже летела высоко в небе.

* * *

Когда на мощное плечо Гризза опустилась сова, медведи перестали бить лапами по земле, и наступило молчание. Гризза еще называли Медведем медведей, это был старейшина всех, кто обитал в стране Далеко-Далеко. И хотя медведи меньше общались друг с другом и не различались по рангу, как волки, у них было свое подобие организации, во главе которой стоял Гризз. Он разрешал территориальные споры и вообще решал все вопросы между волками и медведями. Он был стар и, несмотря на суровую внешность, слаб. Парализованная лапа, один полуслепой глаз и пасть почти без зубов – ему недолго оставалось жить на этой земле.

Пока сова шептала что-то ему на ухо, лапа его заметно тряслась.

– Говоришь, Тоби найден? Мой праправнук найден! – объявил он хриплым голосом.

– Да, его сейчас сопровождает фенго, – подтвердила сова.

– Пусть фенго выйдет к нам, и мы приступим к переговорам.

* * *

– Что? Невероятно! – обрушился Дунбар МакХит на своего разведчика. – Ты ничего не перепутала, Фретта?

– Ничего. Медвежонка увели.

– Кто? Кто его увел?

– Эдме и волк Фаолан.

Шрам на морде МакХита покраснел и задергался.

– Это… это… – заклокотал он.

Лейтенанты МакХита нервно переминались в сторонке. Они еще никогда не видели своего вождя таким.

– Что уставились, дураки? Нам конец! Теперь, когда медвежонка спасли, войны с медведями не будет! Мы пропали.

Он помолчал, отчаянно вращая глазами и обнажая белки.

– Если только… – добавил он.

– Если что, лорд вождь? – спросил Малан.

Дунбар МакХит повернулся к Фретте.

– Где медвежонок сейчас? Где Гризз?

– Эдме и Фаолана встретили старейшины Стражи. Сейчас они сопровождают медвежонка по Пустыне черного камня к четырем скрюченным столбам.

– К тем йондо, что стоят в ее центре?

– Да. Гризз идет навстречу фенго, и сейчас он недалеко от того места, где собрались медведи. Медвежонка собираются передать непосредственно ему.

– Гризз стар и болен! – воскликнул Дунбар МакХит, подняв уши и вздыбив шерсть на загривке. – Прекрасная цель для слинк-мелфса!

Среди волков послышались вздохи и возгласы одобрения.

– Мы еще увидим войну с медведями. Малан, Фретта, Блиден, Андрин, Айла, Донайдх! Выходим немедленно и двигаемся со скоростью атаки. Клянусь костным мозгом, Кольцо Священных вулканов будет нашим!

Волки встретили этот приказ возбужденным воем. Самый большой из собиравшихся слинк-мелфсов выбежал из пещер и устремился к йондо, возвышающимся посреди черной пустыни.

* * *

За исключением МакХитов все остальные волчьи кланы страны Далеко-Далеко несказанно обрадовались освобождению Тоби. То, что начиналось как военный поход, превратилось в праздник в честь возвращения медвежонка. Но двое волков встретили эту новость с тревожным волнением.

– Понимаешь, к чему идет дело? – спросила Катрия шепотом.

– Да, – кивнула Эйрмид. – Клану МакХитов теперь уже ни за что не отвертеться. О них уже не забудут и не оставят в покое.

Они остановились в общем потоке, и волки из клана МакНамар обходили их по сторонам.

– И они тоже прекрасно это понимают. Наверное, вождь и сейчас что-то замышляет.

Не говоря больше ни слова, Катрия и Эйрмид отошли от экспедиции и направились к центру Пустыни черного стекла, вознамерившись во что бы то ни стало остановить волков, которые попробуют превратить праздник в кровавую бойню.

Эйрмид восхищалась тем, как легко Катрия перебегает от одного следа к другому, улавливая даже не следы, а малейшие отпечатки, которые другим волкам совершенно ни о чем бы не рассказали. Имея большой опыт охот за плечами, Катрия прекрасно понимала, как волки ставят лапы во время поворота, как они готовятся к прыжку или бегут по прямой. Катрии довелось исполнить почти все роли в бирргисе МакХитов.

– Вот Блиден… А вот и Донайдх, старый дуралей. Я узнаю его следы даже на голом камне. А вот Малан с Фреттой.

Катрия резко остановилась.

– Андрин и Айла… Великий Люпус! Это же слинкмелфс, возглавляемый Дунбаром.

Она беспокойно оглянулась на Эйрмид.

– Они собираются убить Гризза!

* * *

Тишина нависла над Темными землями – тишина, поглотившая глухое биение медвежьих лап. Казалось, что все обитатели страны Далеко-Далеко с нетерпением ожидают решающего момента – возвращения медвежонка. Волки навострили уши, совы вращали головами, чтобы уловить малейшие звуки со стороны медведей.

– Говорят, что он возвращается. Тоби возвращается!

А потом со стороны скрюченных столбов раздался рев Бронки: «Тоби!» Мать и медвежонок бросились навстречу друг другу сквозь темноту, петляя между невысокими холмами, разделявшими четыре йондо. Гризз рычал от радости.

* * *

– Где же они? – в отчаянии спросила Эйрмид. Они кружили по пустыне, но черный стеклянный песок, в отличие от земли, плохо удерживал следы, заносимые малейшим ветром. В сухом воздухе запах слинк-мелфса тоже быстро испарился. – Нужно не спускать глаз с Гризза.

– Ты смотри за Гриззом, а я огляжусь по сторонам.

Катрия уже заметила, что Пустыня черного стекла не везде одинаково черная. И хотя жутковатые дюны и равнины казались начисто лишенными теней, временами на их фоне проскальзывали более темные пятна. Краем глаза Катрия заметила какое-то движение шагах в сорока от себя – как раз там, где за одним из холмиков скрылся Гризз.

Тут все ее тело наполнила странная сила. Она не помнила, как ее лапы оторвались от земли, но в следующее мгновение она уже парила над этим холмиком. Приземлившись, она вцепилась пастью в загривок Андрин как раз тогда, когда Андрин погрузила зубы в бедро Медведя медведей. Раздался хриплый рев, словно вся земля раскалывалась на куски. В глаза Катрии брызнула кровь, но она успела заметить, как пошатнулась огромная туша Гризза.

– На Гризза напали! – прокричал кто-то, и это был вовсе не один из охранников Гризза, а не кто иной, как сам Дунбар МакХит. Эти слова встретил громовой рев медведей. Все члены слинк-мелфса растворились в ночи, и только Андрин продолжала лежать, придавленная медведем. Тут же Катрию окружили волки, среди них была и Эдме. Пока остальные с изумлением смотрели на раненого вождя медведей, она сразу же поняла, что тут произошло.

– Это МакХиты! Это они напали на Гризза! За той дюной Дунбар!

Дунбар не успел далеко убежать. Эдме настигла его и вцепилась в морду, разрывая зубами шрам, оставленный ее матерью. Она глубже и глубже погружала свои клыки, раздирая мясо, пока не перегрызла жизненную артерию на шее и ее не залил целый поток крови.

– Как? За что? – с трудом выдавил из себя Дункан МакХит, умирая.

– Я просто закончила то, что начала моя мать, – прошептала Эдме.

– Смерть волкам! – крикнул кто-то из медведей. – Смерть всем волкам!

– Нет! – еще громче зарычала медведица. Это была мать Тоби, бежавшая с медвежатами на загривке. – Послушайте меня! Послушайте!

– Это Бронка, Бронка с двумя ее детенышами, – шептались медведи.

Гризз слегка пошевелился. Собравшиеся подались чуть-чуть назад, когда он с большим трудом поднялся на ноги. Под ним лежало тело убитой Андрин.

– Что это за волк? – спросил Гризз, все еще не до конца придя в себя.

Вперед шагнула Эдме.

– Это Андрин МакХит, передовая волчица клана МакХитов и член отряда убийц.

– Ее убила ты? – прорычал Медведь медведей.

– Не я.

Эдме обернулась и посмотрела на Катрию.

– Я убила, – решительно сказала Катрия, выходя из-за йондо. – Я Катрия, бывшая загоняющая клана МакХитов, а теперь член почтенного клана МакНамар.

– Ты спасла мне жизнь, – сказал Медведь медведей и склонился перед Катрией на своих едва гнущихся лапах, хотя и в таком положении он казался вдвое выше черной волчицы.

– Ты спасла мне жизнь, – повторил он.

– Да, но еще двое волков спасли множество жизней, – сказала Катрия.

– О чем ты? – удивленно спросил Гризз.

– Я говорю об Эдме, убившей вождя МакХитов, и о другом с серебристым мехом. Они спасли медвежонка и привели его сюда, предотвратив тем самым так и не начавшуюся войну.

– Да-да, – пробормотал Медведь медведей, словно поражаясь такому необычному ходу событий.

Тут к Гриззу подошел фенго Финбар и тоже встал перед ним на колени.

– Достопочтенный Гризз, Медведь медведей, жестокость одного отдельного клана не может разрушить мир, длившийся в стране Далеко-Далеко столетиями.

Он поднялся, обернулся и посмотрел на МакХитов. Дунбар с Андрин были мертвы. Донайдх сбежал, но Малан и Фретта не скрылись от погони.

– Как фенго Стражи, я пользуюсь своей привилегией Последнего слова. Во времена великих опасностей я имею право созвать Суд крайта и незамедлительно вынести приговор фенгассо, или Последнее слово фенго. Настоящим объявляю МакХитов не принадлежащими к кланам волков из страны Далеко-Далеко.

Глаза Малана и Фретты сверкнули зелеными огоньками. «Сожалеют они, раскаиваются, или это просто злоба и желание отомстить?» – спрашивала себя Эдме.

– Отныне они чужаки, и относиться к ним будут соответствующим образом. Их глодателям не будет позволено принимать участие в гаддерглоде, то есть в состязаниях, на которых выбирают членов Стражи. И им не будет позволено посещать праздник самой длинной ночи, на который собираются все кланы. Никогда они не побегут в совместном бирргисе. Я попрошу Намару послать свои отряды, чтобы они немедленно изгнали всех оставшихся МакХитов в Крайнюю Даль. С этого мгновения они объявляются крайтом!

Глава двадцать пятая

Прошло восемь лун

На смену луне мух пришли луны мха и карибу, а за ними последовали три зимние луны. Наступила весна и, несмотря на то что солнце, как обычно, поднималось с каждым днем все раньше и выше, реки продолжал сковывать лед. В луну Трескучего льда снег по-прежнему покрывал землю плотным слоем. Первый год службы Эдме и Фаолана в Священной страже подходил к концу. Они уже не раз дежурили на каждом друмлине и хорошо усвоили повадки пяти вулканов, подстраивавшихся под смену лун. Им хорошо был знаком запах каждого вулкана, запах их сернистых испарений. Они знали, что скучнее всего наблюдать за невысоким Килем, покрытым толстым слоем застывшей лавы, через трещины которых наружу вырывалось мало угольков – к этому вулкану слеталось меньше всего сов-угленосов.

Однажды вечером в начале луны Трескучего льда Фаолан стоял на друмлине напротив Данмора. Едва он закончил серию разведывательных прыжков, как увидел подходившую по тропе к кургану волчицу. Сомнений не было – это Сарк-из‑Топи.

Она была странным созданием с разными глазами – один зеленого цвета, свойственного волкам, а другой янтарный, беспокойно блуждающий по сторонам. Шкура ее постоянно была всклокочена, словно ее навечно потрепали ветры-ветрищи. На волосах под пастью застыли маленькие сосульки, похожие на своеобразную бороду, отчего Сарк выглядела еще более необычно. Но наряду с Гвиннет и Эдме она была самой близкой подругой Фаолана во всей стране Далеко-Далеко.

– Пойдем со мной, – сказала она, остановившись у подножия друмлина.

– Не могу, я на дежурстве, – ответил Фаолан.

– Я договорилась с фенго.

И в самом деле, к кургану уже подходил Крюк, спешивший на смену.

– Ступай, младший дозорный, у Сарк к тебе есть дело. Я займу твой пост и подежурю, пока ты не вернешься.

Дело? Фаолан совсем был сбит с толку. Но в его костях звоном отдалось глухое предчувствие.

* * *

Не успела луна подняться высоко над горизонтом, как они пустились в путь. Поначалу Сарк держалась северного направления, потом повернула на северо-восток. За все время она не произнесла ни слова – ни куда они идут, ни зачем она взяла с собой Фаолана. Волк понимал, что лучше не спрашивать. Надоедливые вопросы выводили Сарк из себя, а от вышедшей из себя Сарк лучше держаться подальше.

Неожиданно над ними закружила масковая сипуха.

– Гвиннет! – позвал ее Фаолан, но Гвиннет только поглядела вниз с чрезвычайно серьезным видом и ничего не ответила. Дрожь прошла по его спине, сменившись непонятным чувством тоски. Волк ускорил шаг.

– Помедленней, – сказала Сарк. – Не трать силы, мы дойдем вовремя.

«Вовремя для чего?» Ему показалось, что в спокойном глазу Сарк затаилась искорка. Неужели это слеза? Гвиннет спустилась пониже, так что до Фаолана порой доносилось дуновение ее крыльев. Она как будто старалась укрыть и защитить его.

Таким образом они прошли полтора дня, делая лишь краткие остановки для отдыха. Фаолан никогда еще не заходил так далеко на север. Поздним вечером, когда солнце уже касалось горизонта, он понял, что они пересекают полуостров.

– Мы направляемся к клану МакНамар, верно?

Сарк остановилась. Снег доходил ей до брюха. Гвиннет опустилась на невысокую заснеженную скалу и широко расправила когти, чтобы удержаться на скользком камне. Обе они смотрели на него со слезами на глазах.

– Так вы мне скажете наконец, в чем дело?

– Фаолан! – обратилась к нему Сарк дрогнувшим голосом. – Фаолан, мы ведем тебя к твоей родной матери.

* * *

Встретить их и проводить в логово на краю лагеря вышла сама Намара.

– Она ждет. Брангвен подумал, что будет лучше пока не сообщать ей.

Намара повернулась к Фаолану. Он нетерпеливо топтался на месте, но пока не произнес ни слова.

– Твоя родная мать, твоя первая кормилица, умирает. Она слепа, поэтому может не узнать тебя.

– Нет, она узнает! Узнает! – решительно возразил Фаолан.

– Пойдем, молодой волк, – подошел к ним крупный рыжий волк. – Я второй супруг твоей матери, Брангвен МакДонегал. Следуй за мной.

Логово оказалось небольшой выходящей на запад пещеркой, освещаемой послеполуденным солнцем. На толстой лосиной шкуре лежала хрупкая и больная, но некогда прекрасная волчица с серебристым мехом. Едва они зашли внутрь, ноздри Мораг дернулись. Она приподняла голову, но лишь чуть-чуть.

– Кто там? Кто пришел?

Все молчали. Фаолан опустился на брюхо, подполз к своей матери, к своей первой кормилице, и уткнулся мордой ей в нос, чтобы она могла учуять его. Из ее покрытых пленкой глаз полились слезы.

– Это ты? Это в самом деле ты? – спрашивала она.

Фаолан поднял кривую лапу и нежно прижал ее к пасти Мораг. Она инстинктивно поняла, что нужно сделать, высунула язык и лизнула спиральную отметину.

– Великий Люпус услышал мои мольбы! Ты выжил! Выжил! Я поняла это сразу, как увидела кости медведицы. Когда же это было? Лун десять после твоего рождения… На тех костях я учуяла твой запах. Я надеялась, я молилась, чтобы ты выжил. И я в глубине души всегда это знала. Та медведица, да будет она счастлива во веки веков, выкормила тебя своим молоком. Я почувствовала это тогда, чую и сейчас.

– Да, мама. Я выжил. Гром-Сердце меня вырастила. Теперь я волк Стражи.

– Стражи! – воскликнула Мораг, и слезы еще сильнее потекли из ее невидящих глаз. Она принялась облизывать его морду. – Гром-Сердце – так звали твою вторую кормилицу?

– Да, мама.

Он прижался поближе, чтобы чувствовать биение ее сердца, тот странный ритм, который то ускорялся, то как бы спотыкался. Закрыв глаза, он уткнулся ей в плечо. Дыхание ее стало прерывистым.

– И как же тебя зовут?

– Фаолан. Гром-Сердце назвала меня Фаоланом. Это означает «дар реки».

– «Дар», – пробормотала Мораг. – А я хотела назвать тебя Скаарсгардом в честь Звездного Волка, который помогает умершим взобраться на лестницу, ведущую к Пещере Душ.

– Почему? Почему ты так хотела меня назвать?

– Потому что, хотя твой мех еще и не отрос, я точно знала, что он будет серебристого цвета, как будто обсыпанным звездной пылью. Но Фаолан – тоже хорошее имя. Да, подарок, дар. Действительно хорошее имя; я ведь почувствовала, что жизнь подарила мне бесценное сокровище. Ты вовсе не походил на про́клятого. Но мой дар забрали… Дар… – голос ее затихал. Она еще раз произнесла это слово, чуть слышно, и Фаолан почувствовал, как ее сердце вздрогнуло и остановилось.

Он не спешил подниматься. Но скоро тепло начало покидать тело его матери, и Фаолан понял, что нужно выходить наружу, на холод, и заканчивать слаан-лиф, последнюю часть своего путешествия, о которой десять месяцев тому назад он даже не догадывался.

Эпилог

Фаолан шел один к мысу, которым заканчивался вытянутый полуостров, вдававшийся далеко в бушующее Хуулмере. Именно там он решил соорудить друмлин в честь своей матери Мораг из костей, которые нашел по дороге в снегу.

Сарк и Гвиннет сказали, что подождут его. «Неважно, сколько ты там пробудешь, – сказала Сарк. – А летом, если оно, конечно, наступит, ты можешь вернуться и дополнить друмлин ее костями».

Фаолан нашел простенькое убежище под скалой и принялся выгрызать кости. Потом он действительно добавит к ним другие, в том числе и кости своей первой кормилицы; с каждым годом их будет все больше. Возможно, скоро огромный скелет Гром-Сердца распадется, и тогда можно будет принести сюда и ее кости. Но сейчас не стоит об этом беспокоиться. Маленький друмлин лучше, чем вообще никакой. Для начала он хотел запечатлеть самые первые свои воспоминания – возню щенят рядом с собой, их запах. Он помнил только их запах, потому что у новорожденных волков глаза еще закрыты. Ощущения первых дней приходили к нему одно за другим. По большей части они были беспокойными, связанными с чем-то плохим: отсутствие возни, отсутствие тепла. Потом он вспомнил ужасный холод и стерильный запах – по всей видимости, принадлежавший обее.

Проведя за обгладыванием костей всю ночь, Фаолан окинул их внимательным взглядом и подумал, что, несмотря на заметное мастерство, они мало о чем рассказывали. По сравнению с костями друмлина Гром-Сердце они казались пустыми. Но ведь он так мало знал о своей настоящей матери по сравнению с медведицей! Он даже не знал, что ему вырезать теперь. Он понял, что любит свою мать, сразу же, как вошел в ее логово. Как будто он и не покидал ее, как будто все это время она находилась рядом с ним. Ее мех казался очень знакомым, хотя и не таким гладким и блестящим, как прежде. Ему нравилось, как она облизывает языком спиральный узор на его лапе. Это было так заботливо, так по-матерински. «У меня есть мама», – пронеслось в его мозгу. И поэтому он снова и снова вырезал эту фразу, пока она не превратилась в сообщение: «У меня две матери. Я вырос на молоке двух матерей. Мой костный мозг напитался молоком обеих».

Все два дня, что Фаолан провел на мысе, бушевала снежная буря, но на вторую ночь снег пошел медленнее. Ветер утих, и каждая снежинка казалась драгоценным камешком, сияющим в темной ночи. Великий Звездный Волк только что вышел из своего зимнего логова на другой стороне земли и появился на востоке вместе с лестницей, ведущей к Пещере Душ. Все время, пока Фаолан сооружал друмлин, он выл. Это был глаффлинг – вой тоски и печали. Но, поместив последнюю кость на вершину, он поднял голову и увидел нечто поразительное. В небе висела дымка – дух скончавшейся Мораг, а чуть подальше, у основания звездной лестницы, находилось облачко побольше. Оно полетело вслед за душой его первой матери. Это была его вторая мать и кормилица, Гром-Сердце! Наконец-то она вспрыгнула на небо со своего друмлина на берегу реки! Наконец-то она покинула землю. Он благополучно возмужал, и теперь она могла спокойно наблюдать за ним с высоты Урсуланы!

В глаффлинге появились радостные нотки, Фаолан завыл еще громче. Как часто он смотрел на спиральные линии на своей лапе и думал, что они – отражение чего-то большего, отражение какого-то мирового порядка и гармонии, наблюдаемой в бесконечном движении звезд! Звезды тоже были частью целого, вращаясь вокруг земли в едином ритме. Обо всем этом Фаолан и старался поведать в своем вое.

Сарк и Гвиннет, ожидавшие его лигах в двух от мыса, переглянулись.

– О чем он поет? – спросила масковая сипуха.

– Об Урсулане, Пещере Душ. Два неба едины, – ответила волчица.

И так говорил Фаолан, волк Стражи Кольца Священных вулканов.

Content

Кэтрин Ласки
Волки из страны Далеко-Далеко. Одиночка. Тень. Страж

Одиночка

Часть первая Далеко-Далеко

Прочь…

Глава первая Рев реки

Глава вторая Искорка из реки

Глава третья Молоко и свет

Глава четвертая Гром-Сердце

Глава пятая Первые уроки

Глава шестая Урок крови

Глава седьмая Золотые глаза Гром-Сердца

Глава восьмая Зимняя пещера

Глава девятая Смутные воспоминания

Часть вторая Крайняя Даль

Глава десятая Инистый Лес

Глава одиннадцатая Дикий мир

Глава двенадцатая Чужаки

Глава тринадцатая Думы обеи

Глава четырнадцатая Пещера Древних Времен

Глава пятнадцатая История в камне

Глава шестнадцатая Сон о прошлом

Глава семнадцатая Бирргис из одного

Глава восемнадцатая Первый друмлин

Часть третья Далеко-Далеко

Глава девятнадцатая Череп в лесу

Глава двадцатая Ночная песня

Глава двадцать первая Разговор у огня

Глава двадцать вторая «Ты должен идти к волкам»

Глава двадцать третья Вдохновение

Глава двадцать четвертая Горный хребет

Глава двадцать пятая Лунная гниль и пенная пасть

Глава двадцать шестая Сарк-из‑Топи

Глава двадцать седьмая След кривой лапы

Глава двадцать восьмая Прыжок к солнцу

Тень

Слепящая тьма

Глава первая Луна Карибу

Глава вторая Вызов

Глава третья Гнев загоняющей

Глава четвертая Отпечаток в грязи

Глава пятая Последние слова вождя

Глава шестая Логово Мхайри

Глава седьмая Лапа Гром-Сердца

Глава восьмая Тропа Стыда

Глава девятая Тень МакДункана

Глава десятая Сарк-из‑Топи

Глава одиннадцатая «Она узнает меня!»

Глава двенадцатая Мерзость!

Глава тринадцатая Долина, полная теней

Глава четырнадцатая Марал Желтых Источников

Глава пятнадцатая Маленькая косточка

Глава шестнадцатая Дымка Мораг

Глава семнадцатая Желудок Гвиннет

Глава восемнадцатая Разговоры на Проплешине

Глава девятнадцатая Кости перевернулись

Глава двадцатая Гости Сарк

Глава двадцать первая Чужак

Глава двадцать вторая Гаддерглод начинается!

Глава двадцать третья Совет Гвиннет

Глава двадцать четвертая Бирргис глодателей

Глава двадцать пятая Последнее место

Глава двадцать шестая Узоры на костях

Глава двадцать седьмая Тень

Глава двадцать восьмая Взаимные обвинения

Глава двадцать девятая Волк и его кость

Глава тридцатая Беспокойный желудок

Молитва

Страж

Часть первая Путешествие

Так говорил фенго

Глава первая Под звездами

Глава вторая Зимние сны летней ночью

Глава третья Запах реки

Глава четвертая Не настоящая глодательница

Глава пятая Кровь и Шипы

Глава шестая Слова обеи

Глава седьмая Клочки

Часть вторая Кольцо вулканов

Глава восьмая Вид с хребта

Глава девятая Горячие врата

Глава десятая Кость Костей

Глава одиннадцатая Размышления Дунбара МакХита

Глава двенадцатая Первая стража

Глава тринадцатая Сбежавшие волчицы

Глава четырнадцатая Ветры-ветрищи

Глава пятнадцатая Смутные образы

Часть третья Медвежонок

Глава шестнадцатая Старый Кагс

Глава семнадцатая Тени войны

Глава восемнадцатая Серый охотник

Глава девятнадцатая Убийственный страх

Глава двадцатая Нарушение правил

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая Звуки войны

Глава двадцать третья «Эдме, Эдме, Эдме!»

Глава двадцать четвертая Пустыня черного стекла

Глава двадцать пятая Прошло восемь лун

Эпилог