В. С. Парсамов

Декабристы и русское общество 1814–1825 гг.

© Парсамов В. С., 2016

© ООО «Пристанище», 2016

© ООО «ТД Алгоритм», 2016

В данной научной работе использованы результаты проекта «Критерии научности и эффективности в науках о человеке: история профессиональных конвенций в России / СССР», выполненного в рамках Программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ в 2015 году.

Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России (2012–2018 годы)»

***

Введение

Представим себе, что 14 декабря 1825 г. в Петербурге было все спокойно и столица мирно присягала новому императору[1]. О том, как сложилась бы дальнейшая история России, если бы не восстание декабристов, можно только гадать, и это занятие не из благодарных. Гораздо интереснее подумать о том, какой стала бы русская история до 14 декабря 1825 г. под пером историка, не знающего о восстании ни на Сенатской площади, ни на юге России. Мы бы имели те же самые факты: существовали тайные общества, Пестель написал «Русскую правду», Никита Муравьев – Конституцию, были споры о формах правления и т. д. В общем, все было бы так, как и было, только не было бы терминов «декабрист» и «декабристское движение». Сам факт принадлежности того или иного лица к тайному обществу был бы не более чем биографической подробностью, и исследователи далеко не всегда старались бы увидеть связь между мировоззрением этого деятеля и его участием в тайных обществах. Не было бы речи о дворянских революционерах, и многие из тех, кто потом оказался на каторге, считались бы сторонниками реформ Александра I. Некоторые имена, возможно, были бы забыты, а некоторые по-иному восприняты. Но зато мы наверняка имели бы более пеструю общую картину эпохи, более приближенную к точке зрения ее современников.

Историческая память о декабристах во многом была сформирована в ходе следствия. Примерно тогда же или чуть позже появился сам термин «декабрист», закрепленный в общественном сознании А. И. Герценом. До сих пор следственные дела являются основным источником по изучению декабристов. Однако этот источник не может считаться надежным уже в силу его происхождения. Ни одна из сторон следствия не была заинтересована в выяснении правды. Следователи искали и, естественно, находили доказательства «вины», подследственные либо отрицали свою «вину», либо, наоборот, признавали ее в угоду следователям, надеясь на снисхождение. После того как следствие было закончено и вынесен приговор, большинство осужденных оказались в Сибири, где они почувствовали свое единство и ретроспективно в своих мемуарах и публицистических произведениях перенесли его на период, предшествующий восстанию. В Сибирский период у ссыльных декабристов возникла идея написания коллективной истории своего движения, которая должна была в противовес «лживому» «Донесению Следственной комиссии» рассказать «правду». Эта идея не была реализована. Однако Н. И. Тургенев и М. С. Лунин независимо друг от друга, так как один был в Европе, а другой в Сибири, написали разбор и опровержение официальной версии, изложенной в «Донесении». Они доказывали законность своей деятельности, но сама идея единства движения, к которому они принадлежали, не только не была поколеблена, но получила дальнейшее закрепление. Спор шел не том, насколько правомерно или неправомерно объединять в рамках единого движения людей, представших перед следственной комиссией, а о том, виновны или нет эти люди. Этот спор, начатый еще участниками процесса, не решен до сих пор. И до сих одни видят в декабристах героических борцов против самодержавия и крепостного права, другие – государственных преступников, поднявших мятеж и презревших присягу.

Вряд ли можно оспаривать правомерность ретроспективного взгляд историка. История и есть взгляд из современности в прошлое. Однако надо понимать ограниченность такого подхода и учитывать неизбежно возникающие при нем аберрации. Так, например, следствие над декабристами не только стало фактом их биографий, но и выстроило их биографии определенным образом. Все, не имеющее отношение к заговору, было оттеснено на периферию жизнеописания, наоборот, участие в заговоре, сколь бы формальным оно ни было, получило доминирующий характер.

В этой книге читатель не найдет внешней истории декабризма, эволюции тайных обществ, смены тактических установок и т. д. Об этом написано множество обстоятельных исследований, и общая картина представляется в довольно ясном виде. Нас будет интересовать история идей, однако не в традиционном ее понимании как история неких абстрактных взглядов, якобы присущих декабристам в целом, а скорее история мыслящих людей. Каждый из тех, о ком пойдет речь в книге, мог бы сказать о себе вместе с М. С. Луниным: «Я не участвовал ни в мятежах, свойственных толпе, ни в заговорах, приличных рабам. Единственное оружие мое – мысль, то в ладу, то в несогласии с движением правительственным, смотря по тому, как находит она созвучия, ей отвечающие»[2].

Это прежде всего были люди культуры. Одни, как, например, А. О. Корнилович, М. С. Лунин, Н. М. Муравьев, М. Ф. Орлов, П. И. Пестель, А. В. Поджио, Н. И. Тургенев, М. А. Фонвизин, оставили яркий след в истории идей. Они поставили вопросы, на которые будут отвечать новые поколения общественных деятелей в России. Другие, как, например, А. П. Барятинский или В. Л. Давыдов, вносили поэзию в быт, делали художественную культуру неотъемлемой частью повседневной жизни. Но при всей уникальности каждой из этих личностей они не были сами по себе. Это были люди одного поколения, прошедшего через одни и те же исторические события, мыслящие в одних и тех же категориях.

Время их рождения и раннего детства совпало с Французской революцией. Если говорить не о физической географии, а о культурной, то Франция в то время была намного ближе к России, чем сейчас, и все, что там происходило, воспринималось почти как домашние дела. А. И. Герцен имел полное право сказать: «Мы так же пережили Руссо и Робеспьера, как французы»[3]. Первые впечатления детства многих будущих декабристов связаны так или иначе с Францией. Это было не только чтение французских книг и разговоры по-французски с гувернерами, но и ощущение собственной причастности к тому, что происходило во Франции. По словам М. Ф. Орлова, его «первое политическое впечатление – падение Робеспьера»[4]. М. И. Муравьев-Апостол описывал свое детство, проведенное в среде французских эмигрантов в Гамбурге: «Пятилетний мальчик <…> был ярый роялист. Эмигранты своими рассказами о бедствиях, претерпленных королем, королевой, королевским семейством и прочими страдальцами, жертвами кровожадных террористов, его сильно смущали. Отец его садится, бывало, за фортепьяно и заиграет “la Marseillaise”, а мальчик затопает ногами, расплачется, бежит вон из комнаты, чтоб не слушать ненавистные звуки, которые сопровождали к смерти жертв революции. Начальствующий французскими войсками в Голландии Дюмурье бежал и прибыл в Гамбург. Батюшке поручено было от нашего правительства не принимать его официальным образом в Россию, но дать уразуметь, что у нас его ждет благосклонная встреча. Чтобы успешно исполнить это поручение, батюшка угощал обедами генерала. Во время званых обедов нас – детей – приводили в гостиную, и гости вставали из-за стола. Дюмурье хотел взять за руки мальчика, чтоб его приласкать. Мальчик отскочил с негодованием и сказал: “Je déteste, monsieur, un homme qui traître envers son roi et sa patrie![5] ”. Можно себе представить неловкое положение дипломата при неожиданной выходке сынка своего»[6]. Детство пятилетнего русского мальчика, будущего декабриста, проходит под звуки «Марсельезы» и рассказы эмигрантов о революционном терроре. При этом ни сам М. И. Муравьев-Апостол, ни его младший брат С. И. Муравьев-Апостол, будущий организатор восстания Черниговского полка, еще не говорят по-русски и даже не знают, что такое крепостное право. Вероятно, для того, чтобы детям было понятнее, кто такие крепостные крестьяне, их мать А. С. Муравьева-Апостол при возвращении на родину скажет: «В России вы найдете рабов»[7].

«Французская революция, – писал декабрист А. Е. Розен, – выгнала к нам тысячи выходцев, между ними людей весьма образованных из высших классов, но также много умных аббатов и всяких учителей. Первые из них имели влияние на высший круг нашего общества по образованию и по тонкости в общежитии; вторые – по религии и вкрадчивости в дела семейные; последние вперемежку с аббатами заняли места воспитателей и сами, убежав от революции, посеяли в русском дворянском юношестве первые семена революции»[8]. Розен говорит, на первый взгляд, парадоксальную вещь: французские эмигранты, среди которых иезуиты – самые непримиримые враги французской революции, – сеют в России революционные идеи. Но в данном случае декабрист очень точен. Достаточно вспомнить, сколько будущих декабристов[9] прошло через иезуитские учебные заведения или воспитывались дома аббатами, для того чтобы всерьез задуматься над этой проблемой[10].

Кризис просветительской мысли в Европе привел не только к либерализации, но и к христианизации общественной мысли. Если либералы пытались переосмыслить радикально-демократические идеи просветителей, то католические мыслители их безоговорочно отрицали. Произведениями Жозефа де Местра, Ф. Р. Шатобриана, Л. Бональда и др. католическая церковь как бы брала реванш за удары, нанесенные по ней в XVIII в. просветителями, а позже французскими революционерами. Если католическая церковь стояла во главе европейской контрреволюции[11], то иезуиты при всей шаткости их официального положения фактически возглавляли католическую реакцию в Европе.

В России идеи Просвещения ассоциировались с европеизмом как таковым и далеко не всегда получали революционное звучание. Между тем общеевропейский кризис просветительской мысли затронул и Россию. С одной стороны, он проявился в выступлении «старших архаистов»[12], а с другой – в попытках обрести новые европейские ориентиры. Относительный успех А. С. Шишкова и его последователей в 1800-е гг. отчасти объясняется образовавшимся «вакуумом» европеизма в русской культуре, который быстро заполнялся иезуитами, допущенными Павлом I в столицы и создавшими в России целую сеть учебных заведений[13]. Вместе с тем иезуиты были сильно ограничены в проповедях собственно католических идей. Обращение православных дворян в католицизм хотя и имело место, однако не только не поощрялось, но даже преследовалось правительством. Особенно строго за этим следили в учебных заведениях[14]. Поэтому отцы-иезуиты вынуждены были делать вид, что ограничиваются лишь общеобразовательными предметами. Легально преподавать католицизм они не могли, а православных священников допускали в свои учебные заведения крайне неохотно. В результате образование, получаемое их учениками, носило подчеркнуто светский европейский характер, и многие выпускники, как, например, будущие декабристы В. Л. Давыдов или А. П. Барятинский, в религиозном отношении отличались вольномыслием. Таким образом закладывалась основа для восприятия европейских либеральных идей.

Иезуиты, как и французские эмигранты, бежавшие в Россию от революции, вместе с проклятиями в адрес революционной Франции несли с собой классическую французскую культуру. Не энциклопедисты, а французские классики XVII в., как правило, составляли основу литературных курсов в их учебных заведениях. С произведениями Вольтера, Руссо, Дидро и др. будущие декабристы знакомились в библиотеках своих отцов – вольнодумцев екатерининской поры. Все это вместе составляло прочный культурный фундамент и воспринималось не как чужое, а как свое, а негативное отношение к Французской революции не только не затрагивало сферу культурного фундамента, но, напротив, оборачивалось представлением о том, что современные французы ниже собственной культуры и не могут правильно пользоваться ее плодами. Н. И. Тургенев в 1812 г. считал, что Французская революция произошла «от искаженной образованности, от ложного просвещения» и призывал всех «вооружиться против, так сказать, переродившегося народа Французского (курсив мой. – В. П.)»[15].

Но не Французская революция и тем более не поток эмигрантов из Франции пробудил русскую молодежь к активной политической деятельности. Главную роль сыграли, конечно, наполеоновские войны и особенно война 1812–1814 гг. О влиянии военных событий на будущих декабристов речь пойдет в первой главе. Эта война имела свои особенности. Главный враг в лице Наполеона вызывал не только, может быть даже не столько ненависть, сколько зависть и желание подражать. Пушкинское «мы все глядим в Наполеоны» очень точно передает тайные стремления многих молодых людей в России того времени. Человек без рода и племени, не рассчитывающий ни на что, кроме собственных сил и таланта, стал вершителем европейской политики. Без учета наполеоновского «мифа», который будоражил многие умы, трудно понять многие планы и намерения декабристов, не говоря уже о том, что сами они были среди творцов этого мифа. Этому посвящена вторая глава книги.

Итак, война 1812 года и наполеоновский «миф» стали общими факторами, повлиявшими на нравственный облик целого поколения. Но дальше, по мере того, как это поколение развивалось и мыслило, в нем выделялись яркие личности с особым мышлением и оригинальными идеями. Об этих людях и пойдет в речь в остальных главах.

Считаю приятной обязанностью выразить благодарность Валерии Викторовне Биткиновой за неустанную помощь, оказываемую мне на протяжении многих лет.

Глава первая

«Дети двенадцатого года»

Отечественная война 1812 года, по единодушному свидетельству исследователей, стала отправной точкой в формировании декабристской идеологии. Еще А. Н. Пыпин, один из первых историков декабризма, писал: «Общий ход тогдашней истории и отзывы участников событий указывают источник нового либерального движения в пробуждении национального чувства в эпоху 12-го года и в сильном европейском влиянии, действовавшем на русское общество в течение Наполеоновских войн»[16]. Однако в целом в дореволюционной историографии преобладал взгляд, что не 1812 год, а заграничные походы оказали главное влияние на формирование декабристских идей. Так, например, автор фундаментальной монографии о декабристах, В. И. Семевский, отмечал, что «лучшим университетом явилась для очень многих декабристов Западная Европа, с которою им дали возможность непосредственно познакомиться заграничные походы нашего войска и трехлетнее пребывание целого корпуса во Франции во время ее оккупации иностранными войсками»[17]. И Пыпин, и Семевский каждый по-своему правы. 1812 год сыграл, безусловно, решающую роль в усилении патриотических чувства, а заграничные походы способствовали в первую очередь интеллектуальному созреванию будущих членов тайных обществ.

В советское время декабристы, как и Отечественная война 1812 года, входили в число приоритетных научных тем. Поэтому вполне естественно, что связь между этими темами постоянно подчеркивалась как в декабристоведении, так и в изучении войны 1812 года. При этом если в одних работах лишь декларировалось влияние войны на декабристов в целом[18], то в других, прежде всего Ю. М. Лотмана и А. Г. Тартаковского, весьма плодотворно исследовались частные сюжеты, связанные с походной типографией М. И. Кутузова, вокруг которой сложилась группа либерально мыслящих публицистов, чьи тексты повлияли на формирование декабристской идеологии[19].

Для современных исследований характерно снижение интереса к связи 1812 года и декабристов. Это связано, во-первых, с современной тенденцией изучения войны 1812–1814 гг. в общеевропейском контексте. В этом отношении ее влияние на формирование декабристской идеологии представляется не более как одним из множества частных случаев. Показательно, что в современной энциклопедии «Отечественная война 1812 года и Освободительный поход русской армии 1813–1814 годов»[20] нет статьи «Декабристы». Во-вторых, современное декабристоведение в основном сосредоточено на изучении проблем, связанных либо с военным заговором, либо со следствием. Все это создает иллюзию изученности темы, в то время как реальное изучение не продвинулось дальше общих суждений или исследования отдельных вопросов.

Вообще, проблема влияния на декабристов военных событий 1812 г. представляется еще мало отрефлексированной. Исследователи не продвинулись в этом отношении дальше коллекционирования прямых высказываний самих декабристов на эту тему. Не говоря уже о том, что сами механизмы влияния одного явления на другое еще недостаточно изучены. До сих пор нет четкого представления ни о полном корпусе источников, по которым можно было бы судить о влиянии на декабристов войны 1812 года, ни временной последовательности их высказываний на эту тему.

Так, например, известные слова М. И. Муравьева-Апостола «мы были дети 1812 года», которыми обычно открывается тема «Декабристы и 1812 год», были написаны глубоким стариком в 1870-х гг. и относятся к числу наиболее поздних высказываний декабристов. Это емкая формула открывает перед исследователем возможность двойной интерпретации интересующей нас проблемы. Связь между декабристами и войной может пониматься метонимически (декабристы – участники войны) и метафорически (1812 год как прообраз декабристского движения в целом). Продолжая свою мысль, Муравьев-Апостол перенес пробужденные войной чувство любви к родине и стремление к самопожертвованию на деятельность тайных обществ: «Принести в жертву все, даже самую жизнь, ради любви к отечеству было сердечным побуждением. Наши чувства были чужды эгоизма»[21]. Примерно в ту же эпоху 1870-х гг. Муравьев-Апостол в разговоре с В. Е. Якушкиным утверждал, что «именно 1812 год, а не заграничный поход создал последующее общественное движение, которое было в своей сущности не заимствованным, не европейским, а чисто русским»[22]. При таком взгляде война 1812 года становится уже не этапом в биографиях будущих декабристов, а символом их движения.

Биографическое и символическое осмысление войны 1812 года декабристами отражены в источниках, различающихся по времени создания. Первые создавались во время войны. По понятным причинам их не было и не могло быть много. Наиболее значительные из них – «Письма русского офицера» Ф. Н. Глинки, точнее их часть, которая непосредственно посвящена Отечественной войне 1812 года[23], дневник П. С. Пущина[24] и «Размышления русского военного о 29 “Бюллетене”» М. Ф. Орлова[25]. Более многочисленная группа текстов относится к послевоенному времени. Сразу после войны В. И. Штейнгель написал «Записки касательно похода Санкт-Петербургского ополчения против врагов отечества»[26]. Почти одновременно с этими «Записками» появилась статья Ф. Н. Глинки «О необходимости иметь историю Отечественной войны 1812 года»[27]. К двадцать седьмой годовщине Отечественной войны Ф. Глинка написал «Очерки Бородинского сражения»[28], представляющие собой яркое и увлекательное повествование о крупнейшей битве 1812 года.

Отдельную группу представляют собой воспоминания декабристов, создававшиеся после восстания 14 декабря 1825 г.[29] В них участие в войнах против Наполеона и в тайных обществах представляются как явления одного порядка. Даже в тех случаях, когда эта связь отчетливо не артикулируется, она присутствует как подразумеваемая или сама собой разумеющаяся. 1812 год выступает здесь не просто как факт биографии, а скорее как факт, дающий право на Биографию. И это право, открывшее перед мемуаристом путь в историю, становится не просто аргументом для оправдания дальнейшей политической деятельности, но прообразом самой этой деятельности.

Мостом между войной и тайными обществами стала идея патриотизма, обострившаяся в 1812 г. Как отмечал декабрист А. Н. Муравьев, «дух патриотизма без всяких особых правительственных воззваний сам собою воспылал»[30]. Условия военного быта, партизанские действия сблизили молодых дворян-офицеров с русским народом и заставили их размышлять в дальнейшем над его судьбами. «Девятнадцатый век взошел над Россией не розовою зарею, а заревом военных пожаров», – писал А. А. Бестужев[31]. Начиная с 1805 г. Россия является одним из активных участников наполеоновских войн. Всемирно-исторический характер этих событий был очевиден уже современникам. В самостоятельную жизнь вступило поколение, которое отныне будет мерить себя историческими масштабами. Отечественная война 1812 года лишь усилила и обострила это чувство неотделимости собственной судьбы от исторических судеб страны. Лучшие представители молодежи того времени думали не столько о наградах, чинах и должностях, сколько о том, что напишет о них будущий историк. Декабрист П. Г. Каховский писал из крепости Николаю I: «Деяния века нашего заслуживают иметь своего летописца Тацита. Кто знает, может быть, и есть он, но таится в толпе народа, работая для веков и потомства»[32]. Может быть, поэтому люди декабристской эпохи привыкли действовать не только шпагой, но и пером. Они стремились не только участвовать в исторических событиях, но и свидетельствовать о них.

1812 год подвел черту под возрастными отличиями. Среди будущих декабристов были и такие, которые уже успели сполна понюхать пороха и имели за плечами богатый боевой опыт: Аустерлиц, Прейсиш-Эйлау, Фридлянд и т. д. Но больше было таких, которые впервые взялись за оружие для отражения наполеоновского нашествия на Россию. Так, например, если М. С. Лунин, родившийся в 1787 г., воевал против французов с 1805 г. и участвовал в кровопролитных сражениях при Аустерлице и Фридлянде, а также при Гельзбоге, то его двоюродному брату Н. М. Муравьеву, родившемуся в июле 1795 г., к началу войны было шестнадцать лет. Мать, Екатерина Федоровна, и слышать ничего не хотела о том, чтобы ее любимый сын отправился воевать. После взятия Смоленска Муравьев неожиданно бежал из дома в действующую армию. Этот поступок очень быстро получил широкую огласку в обществе и стал одним из символов патриотизма.

К сожалению, синхронных свидетельств того, как будущие декабристы переживали войну 1812 года, в 1812 г. сохранилось крайне мало. Исследователи располагают дневником Павла Сергеевича Пущина. В июне 1812 г. капитану лейб-гвардии Семеновского полка Пущину исполнилось двадцать три года. За его плечами уже был боевой опыт. В 1805 г. под Аустерлицем он принял участие в знаменитой атаке гвардейских полков на передовую линию французов. С Семеновским полком Пущин прошел войну 1812 года и заграничные походы. Сражался при Бородине, Малоярославце, Тарутине, Красном, а далее – Лютцен, Бауцен, Кульм, «битва народов» при Лейпциге, взятие Парижа. Роль Пущина в декабристском движении еще до конца не прояснена. В «Алфавите декабристов» о нем написано всего два предложения: «По показанию Комарова и Трубецкого, Пущин был Членом Союза благоденствия, но уклонился и не участвовал в тайных обществах, возникших с 1821 г.»[33]. К счастью для Пущина, в поле зрения следователей не попало то обстоятельство, что после роспуска Союза Благоденствия в 1821 г. он был связан не с Южным или Северным обществом, а с 16-й дивизией М. Ф. Орлова, в которой командовал 2-й бригадой. У Орлова было свое тайное общество, в планы которого входила подготовка дивизии к военной революции, и, судя по всему, Пущин принимал в этом участие. К тому же он стал одним из основателей в Кишиневе масонской ложи «Овидий»[34], объединяющей в себе декабристов и участников греческого национально-освободительного движения.

Рукопись военного дневника Пущина, который он писал по-французски на протяжении 1812–1814 гг., не сохранилась. До нас дошел лишь опубликованный в начале XX в. русский перевод, впоследствии дважды переиздававшийся[35]. Кроме того, сам текст дневника содержит позднейшие авторские вставки, свидетельствующие о его переработке. И хотя отсутствие рукописи не позволяет судить, насколько радикальной переработке подверглись дневниковые записи, тем не менее мы можем опираться на него как на источник, современный описываемым событиям. Такое право нам дает характер последующих вставок. Они, как правило, носят комментирующий характер, позволяющий судить о том, что произошло в дальнейшем с тем или иным лицом. Например, говоря о своем однополчанине, поручике Н. К. Стюллере, швейцарце на русской службе, Пущин впоследствии сделал приписку: «Он убит в 1825 году во время восстания 14 декабря»[36]. Совершенно нейтральная запись скрывает один из наиболее драматических эпизодов восстания на Сенатской площади, когда Стюллер, к тому времени уже полковник и командир лейб-гвардии Гренадерского полка, часть которого, увлекаемая поручиками А. Н. Сутгофом и А. Н. Пановым, перешла на сторону восставших, явился среди мятежных войск, чтобы воспрепятствовать участию своих подчиненных в мятеже. Вот как описывает этот эпизод М. А. Корф: «Встретив Стюрлера посреди самого скопища мятежников, у памятника Петра Великого, Каховский спросил его по-французски: “А вы, полковник, на чьей стороне?” – “Я присягал императору Николаю и остаюсь ему верен”, – отвечал Стюрлер. Тогда Каховский выстрелил в него из пистолета, а другой офицер закричал: “Ребята! Рубите, колите его”, – и нанес ему сам два удара саблей по голове. Стюрлер, смертельно раненный, сделал с усилием несколько шагов, зашатался и упал. Он был отнесен в дом Лобанова, где умер на другой день»[37].

Дневник Пущина – источник не столько идеологического, сколько бытового характера. Поэтому если даже допустить, что он подвергся впоследствии серьезной переработке, то правка, скорее всего, носила не идейный, а фактический и уточняющий характер. Ценности дневника как документа эпохи такая правка не снижает. Дневник рельефно и зримо рисует будни войны. Сражения, передвижения войск, ежедневные заботы, взаимоотношения между офицерами т. д. – все это дается глазами рядового участника событий. Пущин сдержан, но при этом точен в своих оценках увиденного. Сделанные им записи позволяют насытить конкретным содержанием такие общие понятия, как патриотизм, ненависть к врагу, любовь и сочувствие к своему народу. И если в дневнике мы при всем желании не найдем таких мест, в которых проглядывает будущий декабрист, то, несомненно, он великолепно передает ту атмосферу войны, которой дышали в 1812 г. будущие члены тайных обществ в России.

Дневник начинается с записи 9 марта 1812 г. В этот день гвардия выступила из Петербурга к западным границам. Неизбежность войны тогда уже была для всех очевидна. Перемещение войск на значительное расстояние дало возможность автору дневника, как и многим молодым столичным дворянам того времени, познакомиться с родной страной. Перед их глазами раскрылся далекий от них и непривычный мир народной жизни. 7 апреля Пущин заносит в дневник: «Каширино. Местность, по которой мы шли, страшно бедна. Вся дорога усеяна нищими и слепыми. В нищете виновны владельцы, но интересно, кто виноват в таком громадном количестве слепых. Арендаторы, желающие вытянуть как можно больше барышей, обременяют крестьян такой непосильной барщиной, что у них не остается свободного времени для работы на себя. Это мне сообщил крестьянин, принадлежащий некоему Шадульскому, который сдал крестьян в аренду русскому купцу. Само же население этой местности склонно к лени»[38].

12 июня наполеоновская армия перешла границу и, не встретив сопротивления, устремилась по трем дорогам к Вильно, где находился штаб русской армии. Семеновский полк, в котором служил Пущин, в составе 1-й Западной армии начал отступать к Свенцянам, где планировалось дать сражение. 15 июня это событие заносится Пущиным в дневник: «В 1 час дня мы двинулись в Свенцяны, подождали немного приезда государя и, пройдя перед ним церемониальным маршем, обошли город и остановились для отдыха на большой дороге, ведущей на Вильно, которая вела нас к Славе»[39].

Но будни войны очень скоро заставили Пущина забыть о «Славе». В его дневнике все большее место занимает повседневность: погода, материальное обеспечение, взаимоотношения с начальством и подчиненными, а также полковыми товарищами. Все это составляет ту правду о войне, которая, как правило, мало интересует позднейших историков, но которая ближе всего находится к простым солдатам и офицерам. «18 июня. Вторник. Путь тяжелый, мы шли беспрерывно в продолжение 11 часов. В полку 40 человек заболело и один умер». Читая дневник Пущина, убеждаешься, что перепады погоды, бестолковость командования, материальные лишения – все это беспокоит солдат и офицеров больше, чем огонь неприятеля и даже его продвижение вглубь страны. «23 июня. Воскресенье. Лагерь в Замошье. Наш корпус выступил в 2 часа ночи, сделал 40 верст в продолжение 15 часов. Жара была еще сильнее вчерашней, и, несмотря на три привала, люди изнемогали от усталости». А на следующий день – буря: «Наш корпус выступил в 7 часов вечера. Было совершенно темно, когда мы раскинули бивуаки. Не было ни огня, ни дров для варки пищи, что было очень неприятно после бури, застигнувшей нас в пути»[40].

В дневнике Пущина нашел отражение любопытный эпизод из истории Семеновского полка, случившийся в июле 1812 г. Командир полка К. А. Криднер оскорбил одного из офицеров. Офицеры решили «проучить командира» и указать ему на недопустимость такого поведения. Батальонный командир А. А. Писарев вызвался быть посредником между Криднером и оскорбленными офицерами. «Полковник Криднер рассвирепел. Он не захотел принять офицеров батальона всех, а потребовал к себе только 4 ротных командиров: Костомарова, Бринкена, Окунева и меня (т. е. Пущина. – В. П.). Он почти не дал нам говорить, исчерпал всевозможные угрозы, сказал, что его поражает наше неумение обуздать наших офицеров. На это мы ему возразили, что то же самое можем сказать и на его счет. В заключение он объявил, что дает нам 24 часа на размышление и по истечении этого срока потребует от нас определенный ответ, на основании которого будет действовать. При выходе из командирской палатки мы были встречены всеми офицерами полка, которые, узнав результат наших переговоров, заявили, что через 24 часа они все явятся повторить командиру то, что утром ему сказал полковник Писарев. В таком настроении мы отправились спать»[41].

На следующем этапе в конфликт вмешался великий князь Константин Павлович. Пущин приводит полностью его речь перед офицерами полка. Великий князь занял двойственную позицию. С одной стороны, он полностью принял сторону Криднера, мотивируя это тем, что «надо подчиняться камню, если его ставят вам начальством», но, с другой стороны, он позволил себе некоторое заигрывание с офицерами, намекнув на свои непростые отношения с М. Б. Барклаем де Толли: «Может быть я сам, говоря с вами, испытываю это на себе и подчиняюсь кому-то, который должен быть под моим начальством (намек на разлад между великим князем и главнокомандующим армией Барклаем де Толли)»[42].

Речь великого князя возымела некоторое действие, и офицеры пообещали: «Для вас, Ваше Высочество, мы все сделаем». Но командир полка решил взять реванш и приказал арестовать полковника Писарева. «Офицеры, начавшие уже расходиться, немедленно возвратились, и князь Голицын первый сказал: “За что вы, полковник, арестовали полковника Писарева, мы все столько же виноваты, как и он…”. Но полковник Криднер не дал ему договорить и потребовал от него шпагу. Барон Фредерикс хотел сказать несколько слов, но и его постигла та же участь. Тогда несколько человек заговорили одновременно. Криднер не счел возможным продолжать аресты, сел на лошадь и поскакал вслед за великим князем. Мы порешили не отставать от наших товарищей и во всем разделить их участь, разошлись по палаткам»[43]. На этот раз Константин Павлович окончательно принял сторону офицеров и приказал освободить арестованных. Криднер все-таки отстранил Писарева от командования батальоном, но и сам не счел возможным командовать полком и передал командование своему заместителю, полковнику Ф. Н. Посникову.

Но история на этом не закончилась. Дело дошло до Александра I. Царь до окончания кампании решил не трогать полк, но после изгнания французов из России, прибыв в Вильно, открыто выразил свое недовольство: «Я бы не посмотрел, что это полк Петра Великого. Я раскассировал бы его, но просьба великого князя и поведение Криднера мне связали руки, вам много и много надобно служить, чтобы заставить меня забыть происшедшее»[44]. История закончилась неожиданным для Пущина образом – смотром в Калише 12 марта 1813 г. в присутствии государя. «Его величество остался очень доволен нами и сказал, что теперь прощает все, в чем перед ним провинились, поступив нехорошо с Криднером. <…> Мы, несчастные, думали, что нам придется бить неприятеля, чтобы достигнуть прощения, упустив совершенно, что одно удачное учение заменит по меньшей мере одну победу. Доказательство – то, что Бородинское сражение и вся бессмертная кампания 1812 г. не могли расположить к нам его величество настолько, как парад в Калише»[45].

Характерно, что офицеры и царь по-разному понимают смысл слова «служить». Для Пущина и его сослуживцев служить во время войны – значит «бить неприятеля». Для царя «служить» – это исправно выполнять команды. В первом случае в основе военной службы – храбрость, во втором – дрессура. За этим противопоставлением скрывается еще один, более важный смысл, позволяющий противопоставить службу отечеству и службу царю. Этот смысл, который составит суть декабристского движения, вряд ли в полной мере еще осознавался автором дневника. Тем не менее интересы царя и народа для Пущина не всегда совпадают. Это видно из интерпретации назначения Кутузова на должность главнокомандующего: «Призванный командовать действующей армией волей народа, почти против желания государя, он пользовался всеобщим доверием»[46]. Наверняка капитан Пущин тогда не знал всей сложности назначения Кутузова, в котором народ, конечно, никак не участвовал. Но для него было важно подчеркнуть, что источник власти Кутузова – народ, и народный характер войны, что также отмечается в дневнике, делает его власть не менее законной, чем власть царя, расходящегося с народным мнением.

Надежды, возлагаемые на Кутузова в 1812 г., были во многом вызваны недоверием к Барклаю де Толли в связи с отступлением русской армии. «Мы перестали верить приказам, получавшимся от Барклая де Толли»[47], – записал Пущин после оставления Смоленска. Характерно, что оставление Москвы не вызвало у него, как и у большинства солдат и офицеров, недоверия к Кутузову, и это при том, что сдача Москвы без боя стала для них неожиданным и возмутительным событием. Автор дневника приводит впечатляющую картину прохода отступающих русских войск через древнюю столицу: «Население, почти все пьяное, бежало за нами, упрекая, что мы покидаем столицу без боя. Многие присоединились к нашим колоннам, чтобы уйти до вступления неприятеля. Это зрелище щемило наши сердца». Русское офицерство роптало. Полагали, что дело идет к заключению мира. Это было совершенно неприемлемым. Пущин отразил царившее в армии настроение: «Вступление французов в Москву возбудило всеобщее негодование и такой ропот между нами, что многие офицеры заявили, что если будет заключен мир, то они перейдут на службу в Испанию»[48].

Не только народный героизм испанцев привлекал русскую молодежь 1812 года. В марте 1812 г. собрание испанских кортесов приняло конституцию, ограничивающую власть короля и упразднявшую многие общественные институты, доставшиеся в наследие от средних веков. В этом отношении Испания давала пример соединения народной борьбы за внешнюю независимость с борьбой за народные права внутри страны. Русские крестьяне, убивающие французов в 1812 г., вполне могли пробуждать в молодых офицерах подобные надежды. Пущин приводит в дневнике яркий эпизод крестьянской войны с наполеоновскими войсками: «Стало известно, что вчера французский отряд в 200 человек напал на крестьян князя Голицына в лесу, куда они от него спрятались. Крестьяне отбили атаку эту, убили у неприятеля 45 человек, а 50 взяли в плен. Замечательно, что даже женщины дрались с ожесточением. Среди убитых одна девушка 18 лет, особенно храбро сражавшаяся, которая получила смертельный удар, обладала присутствием духа и силой настолько, что вонзила нож французу, выстрелившему в нее, и испустила дух, отомстив»[49].

Не сразу разгадал Пущин смысл Тарутинского маневра Кутузова: «Это движение не имело никакого стратегического значения, а вызвано как будто специально для того, чтобы мне причинить неприятность, лишив меня квартиры», – пишет он в дневнике 10 сентября. Отчасти это объясняется тем, что в задачу арьергарда, где находился Семеновский полк, входила, в частности, дезориентация противника путем совершения движения в ложном направлении[50]. Но уже первые сражения с французами после оставления Москвы вернули надежду и уверенность в победе. После сражения при Тарутине Пущин пишет: «Радость была всеобщая. Солдаты пели всю дорогу»[51]. Если судить по дневнику Пущина, то именно пребывание в Тарутинском лагере стало переломным моментом в войне. Это прежде всего сказалось в подъеме боеспособности и духа армии. Покидая 11 октября Тарутинский лагерь, будущий декабрист писал: «Наконец, в 3 часа дня мы покинули наш лагерь под Тарутиным, где мы простояли 20 дней, в течение которых изобилие пищи и хорошие бараки сильно подкрепили войска, частые смотры выправили их и пополнили все недочеты в корпусах»[52].

В роте, которой командовал Пущин, служил молодой поручик Александр Васильевич Чичерин. Их отношения нельзя назвать хорошими. Разделяющее их взаимонепонимание объясняется психологическими различиями. Честный, требовательный командир, живущий интересами полка, и юный мыслитель, одаренный писатель и художник, ищущий уединения, не могли найти общего языка. Чичерин, открытый для дружбы и друзей, но живущий напряженной внутренней жизнью, требующей сосредоточения и уединения, при посторонних держался независимо, дерзко и насмешливо. Пущин пытался командовать, но в ответ нарывался на дерзость. Между ними периодически вспыхивали конфликты, пока, наконец, в Тарутинском лагере не произошел окончательный разрыв, поводом для которого стало очередное нежелание Чичерина подчиняться командиру: «Между мной и Чичериным произошел полный разлад», – запись в дневнике 1 октября 1812 г.

Как и Пущин, Чичерин вел дневник. Однако, в отличие от военно-бытового дневника Пущина, дневник Чичерина представляет собой сложный сплав дневниковых записей, идейных размышлений, психологических этюдов и рисунков с натуры. Жизнь Чичерина рано оборвалась. Он погиб в августе 1813 г. в сражении при Кульме. Как сложилась бы его судьба в послевоенное время, останься он жив, можно только догадываться. Его дневник дает для этого некоторые основания. Этот документ ценен во многих отношениях[53]. Для историка декабризма он просто уникален, так как в нем содержится не ретроспективный, а современный взгляд на начало кристаллизации тех идей, которые в дальнейшем составят декабристскую идеологию. Слова М. И. Муравьева-Апостола «Мы были дети двенадцатого года» в сопоставлении с дневником Чичерина приобретают особый смысл. М. И. Муравьев-Апостол вместе со своим братом С. И. Муравьевым-Апостолом, С. П. Трубецким, М. Ф. Орловым и И. Д. Якушкиным составляли ближайшее окружение Чичерина. Благодаря его дневнику мы можем слышать то, о чем они говорят в своем кругу. Чичерин признается: «Я всегда очень любил споры. Не те, что возникают по пустякам, вызывая ссоры и досаду, но посвященные философским вопросам и способствующие размышлениям»[54].

Одним из его оппонентов является И. Д. Якушкин. Молодые люди читают Руссо и обсуждают, должен ли человек жить в обществе или «следует удалиться от света», как считает Якушкин. Чичерин же, настроенный на высокое служение обществу, дает любопытную характеристику своему оппоненту: «Дело в том, что он молод[55], но слишком рассудителен для своего возраста и настолько сумел освободить свой дух от всех принятых в обществе предрассудков, что теперь получил большую склонность к мизантропии[56], а сие может сделать его совершенно бесполезным государству человеком»[57]. Опровергая Якушкина, Чичерин ссылается на общественный договор: «Если же вы говорите не о свете, но о человеческом обществе, об общественном договоре, то уже тем самым вы признаете, что человек рожден, дабы жить среди себе подобных. Ведь об этом свидетельствует его естественная склонность учиться у других, пользоваться их помощью; а когда это ему уже не будет нужно, не должен ли он сам стараться быть полезным тем, кому может?».

Якушкин не сдается и утверждает, что может «найти счастье только в деревне, делая людей (т. е. крепостных. – В. П.) счастливыми». На это Чичерин находит контраргумент: «А разве другие поприща, которые перед нами открываются, ничего нам не обещают?.. Ведь каждая ступень, на которую поднимаешься, позволяет дать счастье еще одному разряду людей, каждый шаг вперед делает нас более полезными всей земле и помогает заслужить всеобщее благословение». И тут же, как бы испугавшись собственного честолюбия[58], Чичерин делает важную оговорку: «Конечно, всякое величие – вещь пустая. Разумный человек, о котором вы все время твердите, не может считать разумной власть, подчинившую его государю, такому же человеку, как он сам, или генералу – тысяче разных начальников, которые выше его чином, но равны ему по человеческому праву»[59].

Конечно, мысли молодых людей прикованы к России: «Любовь к отечеству должна заставить меня все позабыть»[60]. Но сам уровень понимания проблем своей родины определяется у Чичерина европейским воспитанием. «Воспитателем его был Малерб – довольно известный в Москве преподаватель. Он обучал и декабриста М. Лунина – и Лунин впоследствии назвал Малерба в числе людей, наиболее сильно на него повлиявших»[61]. Чичерин же не только считал Малерба своим другом, но и приводил его в качестве доказательства «того, что чужестранец может заменить родителя»[62].

Соотношение России и Европы в сознании девятнадцатилетнего образованного юноши строится по широко распространенной в ту эпоху антитезе варварство – цивилизация. Во время нашествия Наполеона эта антитеза оказалась перевернутой, и русская пропаганда стала называть варварами французов. Однако Россия при этом ассоциировалась не с цивилизацией, а с православием. Противопоставление варварство – православие придавало этой перевернутой антитезе сильный эмоциональный накал («Я дрожал, – пишет Чичерин, – при мысли о священных алтарях Кремля, оскверняемых руками варваров»[63]), но в то же время довольно плохо объясняло окружающую реальность.

Чичерин, пожалуй впервые во время военных переходов, увидел крепостную Россию во всем ее неприглядном виде: «Идеи свободы, распространившиеся по всей стране, всеобщая нищета, полное разорение одних, честолюбие других, позорное положение, до которого дошли помещики, унизительное зрелище, которое они представляют своим крестьянам, – разве не может все это привести к тревогам и беспорядкам?..». Размышления о возможном будущем своей страны невольно порождали в сознании юного офицера неожиданные ассоциации: «Однако небо справедливо: оно ниспосылает заслуженные кары, и, может быть, революции столь же необходимы в жизни империй, как нравственные потрясения в жизни человека».

Под революциями понимается, конечно, Французская революция – других Чичерин просто не знал. И здесь нельзя не заметить, что мысль Чичерина опережает и его возраст, и его эпоху. Параллель с Францией свидетельствует о том, что он видел если не социальные, то, во всяком случае, материальные причины революции. Характерно и то, что Чичерин не желает своей родине того, что произошло во Франции: «Но да избавит нас небо от беспорядков и от восстаний, да поддержит оно божественным вдохновением государя, который неустанно стремится к благу, все разумеет и предвидит и до сих пор не отделял своего счастья от счастья народов»[64]. Верноподданнические чувства Чичерина, притом что они являются выражением почти всеобщего мнения той эпохи, имеют вполне определенные границы. Государь только тогда имеет право на проявление к нему подобных чувств, пока он выражает интересы народа.

Заграничные походы раскрыли перед молодыми офицерами совершенно новый мир. Их патриотизм не утратил своей силы, но понятия варварство и цивилизация опять вернулись на свои места. 23 марта 1813 г. Чичерин писал в дневнике: «Мы видим здесь повсюду успехи цивилизации (курсив мой. – В. П.), они сказываются во всем: в обработке земель, в устройстве жилищ, в нравах, и все-таки я никогда, ни на минуту не захотел бы поселиться под иным небом, в иной стране, чем та, где я родился и где почили мои предки. Разве возможно отказаться от того, что привязывает меня к жизни, от родных и друзей, от тех мест, которые я не могу видеть без сердечного волнения, от нашей варварской (курсив мой. – В. П.) непросвещенности, от русских бород, никогда не слышать языка, которому учила меня мать. Нет, эта жертва слишком велика. Ничто ее не оправдает»[65]. Молодого человека мучит ностальгия, и «дым отчества» ему «сладок и приятен». Но осознание непросвещенности своей страны неизбежно должно было привести Чичерина к усвоению новых европейских идей и к мыслям об их преломлении в русских условиях. В августе 1813 г. Чичерин погиб и не успел совершить той политической эволюции, которую пройдут многие из его боевых друзей. Но его дневник содержит в себе те сведения, без которых невозможно понять процесс формирование декабристских идей.

Еще одним любопытным документом, относящимся к 1812 г. и написанным будущим декабристом Михаилом Федоровичем Орловым, является «Размышления русского военного о 29 “Бюллетене”». Как и Пущин, Орлов в строю с 1805 г. За отличие под Аустерлицем он был произведен в корнеты. Так началась его военная карьера. В кавалергардах Орлов прослужил до 1810 г., когда был назначен адъютантом П. М. Волконского. Война 1812 года началась, когда он был в чине поручика. Она сразу же вывела его на авансцену исторических событий. Он сопровождает А. Д. Балашева во время его миссии в ставку Наполеона. При этом Орлову поручен сбор разведочных данных. В августе 1812 г. его вторично посылают к Наполеону, теперь уже в качестве парламентера, и Наполеон через него в очередной раз пытается передать Александру I предложение о мире, на что Орлов, по свидетельству А. де Коленкура, отвечает вполне патриотично, «что не верит в возможность мира до тех пор, пока французы остаются в России»[66]. Смоленск, Бородино, Малоярославец, Березина, а затем Дрезден, Лейпциг, Париж – далеко не полный перечень вех боевой биографии Орлова. Именно ему выпала честь поставить последнюю точку в этой кровопролитной войне подписанием капитуляции Парижа 31 марта 1814 г., а 2 апреля того же года он стал одним из самых молодых русских генералов.

3 декабря 1812 г. Наполеон опубликовал знаменитый 29 бюллетень, в котором пытался объяснить поражение своей армии рядом случайных обстоятельств, в том числе и климатических. Это была первая попытка представить неудачу кампании следствием русских морозов. По этому поводу, в частности, говорилось: «До 6 ноября погода стояла великолепная, и движение армии совершалось как нельзя более успешно. 7-го начались морозы, и после этого мы каждую ночь теряли сотни лошадей, которые замерзали на бивуаках. Ко времени прибытия в Смоленск мы уже лишились значительной части кавалерийских и артиллерийских лошадей <…>. Морозы, начавшиеся 7 числа, внезапно усилились, и 14, а также 15 и 16 термометр показывал от 16 до 18° ниже нуля. На дорогах образовалась гололедица. Кавалерийские, артиллерийские и обозные лошади гибли каждую ночь уже не сотнями, а тысячами, особенно же французские и немецкие; за несколько дней пало более 30 тысяч лошадей; наша конница спешилась, наша артиллерия и обозы остались без упряжек. Пришлось бросить и уничтожить значительную часть орудий, снаряжения и провианта»[67].

Эту пропагандистскую версию итогов кампании 1812 г. и опровергает Орлов в своих «Размышлениях» с присущим ему публицистическим темпераментом. С нескрываемым сарказмом он пишет: «Надо быть снисходительным к тем, кто защищает неправое дело, и помнить, сколь затруднительно положение автора, когда факты говорят против него». Последовательно разрушая наполеоновскую версию о случайном характере поражения, Орлов не только защищает честь русского оружия, но и думает о будущем историке: «Изучая историю этой памятной войны, надо, стало быть, остерегаться некоторых ложных представлений, которые историки непременно будут стремиться навязать потомству»[68]. Будущий декабрист верно предвидел стремление позднейшей французской историографии объяснить причины поражения Наполеона в России морозами. В дальнейшем русские авторы, в том числе и близкий друг Орлова, известный генерал и поэт Денис Давыдов, и декабрист В. С. Норов, будут аргументировано опровергать эту версию.

Причины поражения французов в 1812 г. Орлов видит прежде всего в мужестве русских солдат и офицеров, в их патриотизме и умении воевать. По верному замечанию С. Я. Борового «“Размышления” должны быть признаны одним из наиболее выдающихся памятников русской политической литературы времен Отечественной войны 1812 г.»[69].

***

Если же говорить о художественной литературе 1812 года, то здесь наиболее выдающимися являются «Письма русского офицера» Федора Николаевича Глинки. Автор в 1803 г. окончил 1-й кадетский корпус в Петербурге и был зачислен прапорщиком в Апшеронский пехотный полк. Вскоре он становится адъютантом генерала М. А. Милорадовича, который будет его кумиром и одним из героев его «Писем». В боях против французов Глинка участвует с 1805 г., боевое крещение принял под Аустерлицем. В 1806 г. он вышел в отставку по состоянию здоровья и начал писать «Письма русского офицера», в которых описывал исторические и военные события, увиденные собственными глазами. Тем не менее это не документальные письма к конкретному адресату. Как видно из заглавия, Глинка подражает «Письмам русского путешественника» Н. М. Карамзина. Карамзин в свое время создал образ молодого путешественника, открывающего для себя Европу, и соединил в нем автобиографические черты с художественным вымыслом. Идя по его стопам, Глинка, основываясь на собственном боевом опыте, типизирует факты и человеческие характеры. Это позволяет за биографиями реальных людей и описанием событий увидеть исторический смысл происходящего.

Война 1812 года вернула Глинку на службу. Своими глазами он видел оборону Смоленска, под Бородином находится рядом с М. И. Кутузовым, сражался при Тарутино, Малом Ярославце, Вязьме, Дорогобуже, Красном[70]. Все эти события нашли отражение в продолжении «Писем русского офицера», полное издание которых составило восемь томов.

Это главное произведение в обширном творческом наследии Глинки написано, по характеристике исследователя, «в духе высокой гражданственности и вольнолюбивого патриотизма»[71]. Оно стало важным этапом в осмыслении войны 1812 года. В 1817 г., когда встал вопрос о переиздании «Писем», то друзья автора, поэты В. А. Жуковский, К. Н. Батюшков и Н. И. Гнедич, советовали ему внести исправления в новое издание. «Теперь ведь уже уяснилось многое, что прежде казалось загадочным и темным», – говорили они[72]. Другой совет дал Глинке И. А. Крылов. «Нет! – сказал он. – Не изменяйте ничего: как что есть, так тому и быть. Не дозволяйте себе ни притачиваний нового к старому, ни подделок, ни вставок: всякая вставка, как бы хитро ее ни спрятали, будет выглядеть новою заплатою на старом кафтане. Оставьте в покое все, что написалось у вас, где случилось, как пришлось. Оставьте в покое ваши походные строки, вылившиеся у бивачных огней и засыпанные, может быть, пеплом тех незабвенных биваков. Представьте историку изыскивать, дополнять и распространяться о том, что вы, как фронтовой офицер, не могли ни знать, ни ведать! И поверьте, что позднейшим читателям и любопытно, и приятно будет найти у вас не сухое официальное изложение, а именно более или менее удачный отпечаток того, что и как виделось, мыслилось и чувствовалось в тот приснопамятный XII год, когда вся Россия, вздрогнув, встала на ноги и с умилительным самоотвержением готова была на всякое пожертвование»[73]. Глинка последовал совету Крылова и сохранил не только описание событий, но все те чувства и мысли, какими жил он и много других русских офицеров в 1812 году.

Еще до Смоленского сражения Глинка почувствовал необычайный характер этой войны. Его слова о том, что Наполеон «в России, равно как и в Испании, будет покорять только землю, а не людей», написанные 16 июля 1812 г., оказались пророческими. Но не только Испания, где народ упорно не желал покоряться французам и вел ожесточенную партизанскую войну, полную примерами самопожертвования и героизма, но и отечественная история могла служить аналогом современных событий. «Настают времена Минина и Пожарского! Везде гремит оружие, везде движутся люди! Дух народный после двухсотлетнего сна пробуждается, чуя угрозу военную»[74]. Будущий декабрист одним из первых понял и сформулировал идею народной войны. Народная война, которая, по его словам, «слишком нова для нас», неотделима от освобождения крестьян. «Народ просит воли, чтобы не потерять вольности». Прямым укором официальным властям звучат слова офицера: «До сих пор нет ни одной прокламации, дозволяющей вооружаться и действовать, где, как и кому можно». Устами народа он говорит о его готовности к отражению неприятеля: «Мы, поселяне, готовы в подкрепу воинам. Знаем места, можем вредить, засядем в лесах, будем держаться – и удерживать; станем сражаться – и отражать!..»[75]. Эти слова писались 19 июля в родном селе Сутоки под Смоленском, а первый армейский партизанский отряд был создан генерал-майором Ф. Ф. Виценгероде по указанию М. Б. Барклая де Толли 2 августа в Смоленске. «Главным же образом, – пишет Н. А. Троицкий, – армейские партизанские отряды, называвшиеся еще и “партиями”, начали создаваться в Тарутине»[76]. Позже Денис Давыдов припишет себе честь создания первого партизанского отряда. Глинка, возможно, еще раньше Дениса Давыдова почувствовал народный характер и партизанского движения, и войны в целом.

Если с народной войной у Глинки связывается в первую очередь идея свободы, которую готов защищать народ, то идея самопожертвования связывается им с понятием «отечественная война». Не слова, а конкретные примеры лучше всего раскрывают это понятие. В письме от 20 августа говорится: «На этих днях смоленский помещик Реад привез двух сынов, прекрасных молодых людей, и просил определить их в службу. Другой смолянин, ротмистр Клочков, оставя прекрасную жену и пятерых детей, приехал служить и определился к почтенному генералу Лихачеву, который, от тяжкой боли едва передвигая ноги и почти совсем не владея руками, ездит на дрожках при своей дивизии и бывает в сражениях. Вот что значит война отечественная»[77]. Во время отечественной войны человек перестает принадлежать самому себе («в отечественной войне и люди ничто»[78]) и полностью растворяется в объединяющем всех сограждан чувстве. Это чувство и есть любовь к Отечеству. Количество жертв не только не ослабляет это чувство, но постоянно подпитывает его. Отечество требует жертвенности, и граждане охотно приносят жертвы. Они отдают не только свои жизни и жизни своих близких, но и уступают врагу земли. Идея Отечества утрачивает материальную природу и превращается в «дух русской земли»[79], который живет внутри граждан. Поэтому «пусть пострадают области, но спасется Отечество! Вот общий голос душ, вот искренняя молитва всех русских сердец!»[80]. Поэтому «Потеря Москвы не есть еще потеря Отечества»[81].

Понимание войны 1812 года как отечественной, неотделимое от идеи самопожертвования, позволило Федору Глинке дать беспрецедентную для августа 1812 г. оценку М. Б. Барклаю де Толли. После оставления Смоленска авторитет этого полководца упал как нельзя низко[82]. Он сделался предметом поношения, злобы и клеветы со стороны тех, кто все поражения приписывал исключительно его нерешительности. Тогда мало кто знал, что Барклай, человек несгибаемой воли и огромного личного мужества, отступая, осуществляет спасительный для России план. Вряд ли знал это Глинка, но само отступление представлялось ему необходимым действом Отечественной войны, а полководец Барклай ассоциировался с античным героем. 16 августа, примерно за две недели до отстранения Барклая от командования армией, Глинка написал письмо, полностью посвященное опальному полководцу.

Ввиду важности этого документа привожу его полностью. «Я часто хожу смотреть, когда он проезжает мимо полков, и смотрю всегда с новым вниманием, с новым любопытством на этого необыкновенного человека. Пылают ли окрестности, достаются ли села, города и округи в руки неприятеля; вопиет ли народ, наполняющий леса или великими толпами идущий в далекие края России: его ничто не возмущает, ничто не сильно поколебать твердости духа его. Часто бываю волнуем невольными сомнениями: куда идут войска? Для чего уступают области? И чем, наконец, все это решится? Но лишь только взглядываю на лицо этого вождя сил российских и вижу его спокойным, светлым, безмятежным, то в ту же минуту стыжусь сам своих сомнений. Нет, думаю я, человек, не имеющий обдуманного плана и верной цели, не может иметь такого присутствия, такой твердости духа! Он, конечно, уже сделал заранее смелое предначертание свое; и цель, для нас непостижимая, для него ясна! Он действует как провидение, не внемлющее пустым воплям смертных и тернистыми путями влекущее их к собственному их благу. Когда Колумб посредством глубоких соображений впервые предузнал о существовании нового мира и поплыл к нему через неизмеримые пространства вод, то спутники его, видя новые звезды, незнакомое небо и неизвестные моря, предались было малодушному отчаянию и громко возроптали. Но великий духом, не колеблясь ни грозным волнением стихии, ни бурею страстей человеческих, видел ясно перед собой отделенную цель свою и вел к ней вверенный ему провидением корабль. Так, главнокомандующий армиями, генерал Барклай де Толли, проведший с такой осторожностью войска наши от Немана и доселе, что не дал отрезать у себя ни малейшего отряда, не потеряв почти ни одного орудия и ни одного обоза, этот благоразумный вождь, конечно, увенчает предначертания свои желанным успехом. Потерянное может возвратиться; обращенное в пепел возродиться в лучшей красоте. Щедроты Александра обновят края, опустошенные Наполеоном… Всего удивительнее для меня необычайная твердость ведущего армии наши. Смотря на него, я воображаю Катона и прекрасное место из Лукановой поэмы, где автор представляет этого великого мужа под пламенным небом Африки, среди раскаленных песков Ливии <…> Горациев стих сам собой приходит на ум:

И на развалинах попранныя вселенной,

Катон, под бурями, неколебим стоит!..»[83]

Как видим, Барклай уподобляется великим историческим персонажам: Колумбу, плывущему смело к своей цели, невзирая на ропот команды, Катону, которого прославил Лукан в поэме «Фарсалия», представив своего героя как образец гражданских добродетелей.

Народная война – это не только противостояние армий, но и противостояние народов и культур. Французы представляются Глинке как развращенный народ:

Народ, развратом воспоенный,

Грозит нам рабством и ярмом[84].

«Один из наших проповедников, – пишет офицер 7 ноября, – недавно назвал французов обесчеловечившимся народом; нет ничего справедливее этого изречения»[85].

Как и многие публицисты 1812 года, Глинка возмущается галломанией русских дворян. Мода на все французское, по его мнению, исключает патриотизм. Воспитанные французскими учителями русские дворяне не знают и не любят своей страны и ее истории: «Питомцы французов, не заботясь о наследии отцов, входят в долги, читают французские романы и не могут поверить, что в стране своей родной с счастьем можно в селах знаться». Поэтому «французы-учителя не менее опасны и вредны французов-завоевателей: последние разрушают царства, первые добрые нравы, которые неоспоримо суть первейшим основанием всех обществ и царств». Особенно неприятно боевому офицеру слышать французскую речь в армии: «Часто думаешь, что идешь мимо французских биваков! Я видел многих нынешнего воспитания молодых людей, которые прекрасно говорят и пишут по-французски, не умея написать правильно несколько строк на своем природном языке. Я приметил, что люди эти умны только по-французски»[86]. Быть умным по-французски – значит говорить заученными фразами, взятыми из французских авторов: «Память испещряется выражениями разных писателей, и они беспрестанно повторяют то в разговорах, что затвердили в книгах». На русском языке нет столь богатой литературы, и, для того чтобы казаться умным самому, «надобно сочинять свой разговор, изобретать выражения, а для этого нужен незаемный ум. Суворов знал прекрасно французский язык, а говорил всегда по-русски. Он был русский полководец!»[87].

Неприязнь к французам ставит под сомнение благотворность европейского просвещения как такового. Россия находится между двумя мирами: Европой и Азией. Первый для Глинки ассоциируется с просвещением, второй – с природой. Из Европы доносится «шум страстей и стон просвещенных народов». На востоке – «полудикие племена, кочующие в дальних степях, не имеют великолепных городов и пышных палат, но зато незнакомы с заботами и горестями, гнездящимися в них!»[88]. В самой России существует и то, и другое. С одной стороны – дворянство, испорченное французским образованием, не способное по-настоящему любить свою родину, а с другой – народ, хранящий в себе здоровое начало национальной культуры. Именно с ним в первую очередь связывает Глинка победу над врагом в народной войне. Будущий декабрист в этой войне видит не только борьбу с внешним агрессором, он связывает с ней надежды на будущее освобождение народа из-под гнета крепостного права. При этом сама свобода мыслится им не как что-то новое, а как то, что изначально было у русского народа, и теперь настало время вернуть времена народной свободы. «Один знаменитый писатель[89], – пишет русский офицер, – говаривал часто, что время настоящее беременно будущим. А посему-то, видя в настоящем всеобщее вооружение, воскресший народный дух, твердость войск и мудрость вождей, я предчувствую, что будущее, рожденное счастливыми обстоятельствами настоящего, должно быть некоторым образом повторением прошедшего; оно должно возвратить нам свободу, за которую теперь, как и прежде, все ополчается»[90]. Эти слова очень важны для уяснения психологической природы декабризма. Офицеры, думающие в 1812 г. так же, как Глинка, по окончании войны поняли, что из двух задач – сокрушение неприятеля и освобождение народа – решена только одна и создание тайных обществ в России станет попыткой решения второй.

***

Еще не закончились заграничные походы, и Наполеон еще не был побежден окончательно, а Ф. Н. Глинка уже написал статью «О необходимости иметь историю Отечественной войны 1812 года». По его мнению, историк Отечественной войны должен обладать тремя качествами: он «должен быть воин, самовидец и, всего более, должен быть он русский». Бесстрашие воина, по мнению Глинки, позволит автору «с тем же бесстрашием, с каким встречал тысячи смертей в боях, говорить истину потомству»[91]. Только очевидец может оживить общую историческую картину отдельными подробностями, которые недоступны удаленному наблюдателю: «Одна черта, счастливо замеченная и удачно помещенная, поясняет целое происшествие». И наконец, автор «должен быть русским по рождению, поступкам, воспитанию, делам и душе», так как «чужеземец со всею доброю волею не может так хорошо знать русскую историю, так упоиться духом великих предков россиян, так дорого ценить знаменитые деяния протекших и так живо чувствовать обиды и восхищаться славою времен настоящих»[92].

Мысль написать историю 1812 года обсуждалась в декабристских кругах. Такая история, по их мнению, должна служить двоякой цели. С одной стороны, она должна быть данью памяти погибших воинов, а с другой – должна служить примером новым поколениям. Глинка призывал будущего историка: «Историк, ты их душеприказчик: исполни последнюю волю героев бывших, и тогда история твоя родит героев времен будущих»[93]. В. И. Штейнгейль, полностью разделяя эту мысль, писал о том, что когда-нибудь снова настанет для России «период решительный, подобный тому, который ныне покрыл Россию пеплом, кровью и славой»[94].

Летом 1814 г. Н. И. Тургенев обдумывал обширный план истории войны 1812 года и заграничных походов. Он намеревался показать роль каждой из европейских держав в победе над Наполеоном. Судя по плану, Тургенев хотел опровергнуть широко распространенное мнение в европейской публицистике того времени, что решающую роль в разгроме Наполеона сыграла Англия: «Предрассудок в пользу Англии – опровержение сего и похвала Англии. Что сделала Англия. Что сделала Гиспания. Опровержение общего мнения, что зима выгнала Французов из России. Армия и народ, а не холод выгнали Французов. Бородино, Красное и проч.»[95].

История для декабристов никогда не была лишь констатацией фактов. Она имела воспитательное значение, и применительно к войне 1812 года такой подход требовал в первую очередь изображения патриотизма и воодушевления, проявленных русским народом. В письме к военному историку Д. П. Бутурлину М. Ф. Орлов писал: «У нас так мало пишут об России, так мало занимаются собственною нашею славою, что всякое сочинение, касающееся до отечества нашего и представляющее его во всем блеске возрождающейся славы, будет принято с восхищением»[96]. И в связи с этим война 1812 года как бы сама собой приходит на память декабриста: «Я не привык смотреть на вещи и обстоятельства с дурной стороны и смело скажу, что в 1812 году, когда столь ужасные несчастия угрожали нашему отечеству, я был из числа тех граждан, кои не отчаивались в победе. Тогда наше положение было гораздо выше нынешнего. Некоторый дух отечественности, порождающий все великие силы. Мы сражались против целой Европы, но целая Европа ожидала от наших усилий своего освобождения. Вспомни согласие общих желаний, вспомни благотворное содействие всех благомыслящих людей, когда наши войска, переходя из земли в землю, основывали везде возрождение народов»[97].

Единение народа – вот что представлялось главным для декабристов в войне 1812 года. Это составляло дух военного лихолетья и это в конечном итоге явилось спасительной силой для России. Поэтому официальная историография войны, подчеркивающая роль Александра I и тех военачальников, которые пользовались влиянием при дворе, вызывала у декабристов резкое неприятие. Так, С. Г. Волконский писал о П. Д. Бутурлине, авторе «Истории нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году»: «Курил фимиам, кто еще жив и в силе, а падших не помнил и иногда чистые заслуги других порочил из вида лести к другим»[98]. Другого официального историка войны 1812 года, А. И. Михайловского-Данилевского, Волконский назвал «лакеем»[99]. Точно так же официальных историков оценил и другой декабрист – М. И. Муравьев-Апостол: «У Богдановича большое сходство с известным Данилевским. Одни и те же замашки лакействовать»[100].

К сожалению, историю 1812 года в таком виде, в каком они этого хотели, никто из декабристов не написал. Хотя многие из них отвечали тем требованием, какие Федор Глинка предъявлял к будущему историку. Тем не менее и в публицистике, и в мемуаристике декабристов Отечественная война занимает огромное место, что позволяет говорить о декабристском «тексте» войны 1812 года. Почти все участники декабристского движения, оставившие свои мемуары, так или иначе затрагивали эту тему. Те же из них, кому пришлось принять в войне непосредственное участие, неизменно включали в свои воспоминания описание военных действий. Дело здесь не только в том, что война сама по себе являлась важным рубежом в их судьбах. В ней они видели истоки своего движения, начало нравственного и политического созревания. Не столько ненависть к врагу, сколько любовь к Отечеству зажгла война в сердцах будущих декабристов. Процитируем еще раз позднейшее высказывание М. И. Муравьева-Апостола: «Каждый раз, когда я ухожу от настоящего и возвращаюсь к прошедшему, я нахожу в нем значительно больше теплоты. Разница в обоих моментах выражается одним словом: любили. Мы были дети 1812 года. Принести в жертву все, даже самую жизнь, ради любви к отечеству было сердечным побуждением. Наши чувства были чужды эгоизма. Бог свидетель тому»[101]. В беседе с внуком декабриста И. Д. Якушкина В. Е. Якушкиным Муравьев-Апостол эту же мысль выразил несколько по-иному: «Раз любовь к родине была разбужена, она, конечно, не могла уничтожиться и по миновении военных обстоятельств; она должна была лишь видоизмениться, должна была обратиться от внешних врагов к внутренним бедствиям, ясно осознанным во время самой войны. Возбуждение, созданное 1812 годом, не могло улечься, даже не будь затем заграничных походов. Любовь к родине, любовь к народу, сближение с ним не могли пройти бесследно»[102].

О пробуждении войной целого поколения писал А. А. Бестужев в своем знаменитом письме Николаю I из Петропавловской крепости: «Наполеон вторгся в Россию, и тогда-то русский народ впервые ощутил свою силу; тогда-то пробудилось во всех сердцах чувство независимости, сперва политической, а впоследствии и народной. Вот начало свободомыслия в России»[103].

Определение войны как народной и отечественной, данное Ф. Н. Глинкой еще в 1812 г., было подхвачено декабристами. Народной война представлялась им в двух аспектах. Во-первых, некоторые из них считали, что народ сыграл решающую роль в изгнании французов из пределов Отечества. М. И. Муравьев-Апостол прямо сказал В. Е. Якушкину: «1812 год был делом народным»[104]. А И. Д. Якушкин начал свои воспоминания так: «Война 1812 г. пробудила народ русский к жизни и составляет важный период в его политическом существовании. Все распоряжения и усилия правительства были бы недостаточны, чтобы изгнать вторгшихся в Россию галлов и с ними двунадесять языцы, если бы народ по-прежнему остался в оцепенении»[105]. И как бы дополняя эти слова, Н. А. Бестужев заключал: «Воодушевление народное в России было велико, потому что это была война народная»[106]. Сама война способствовала проявлению лучших народных черт. По замечанию А. А. Бестужева, «Бородинский гром пробудил спящего великана Севера»[107]. Идейно близкий к декабристам Т. Е. Бок писал: «Народ, освещенный заревом Москвы, – это уже не тот народ, которого курляндский конюх Бирон таскал за волосы в течение десяти лет»[108]. Открытие русского народа будущими декабристами было, пожалуй, одним из важнейших нравственных уроков 1812 года. Это хорошо почувствовал декабрист А. Е. Розен, писавший в своих воспоминаниях: «Народная война 1812 года вызвала такую уверенность в народной силе и в патриотической восторженности, о коих до того времени никакого понятия, никакого предчувствия не имели»[109].

Идея народа и идея Отечества соединялись сами собой и заставляли задуматься о месте народа в Отечестве. И здесь бросалось в глаза кричащее противоречие: народ-освободитель сам является рабом. Народная победа над внешним врагом лишь обострила проблему внутреннего врага. «Век военной славы, – писал М. П. Бестужев-Рюмин в следственных показаниях, – кончился с Наполеоном. Теперь настало время освобождения народов от угнетающего их рабства, и неужели русские, ознаменовавшие себя столь блистательными подвигами в войне истинно отечественной, – русские, исторгнувшие Европу из-под ига Наполеона, не свергнут собственного ярма и не отличат себя благородной ревностью, когда дело пойдет о спасении Отечества? – счастливое преобразование коего зависит от нашей любви к свободе»[110].

Осознание спасительной роли народа в войне порождало в декабристах комплекс вины перед ним. Член Общества соединенных славян Я. М. Андреевич в своих показаниях на следствии писал: «Я роптал на бога и царя и в сем ожесточении старался исследовать источник всего неистовства, коим терзают моих соотечественников – еще в то время, когда не знал ни о каких обществах. Вот причина весьма очевидная, которая побудила искать людей, кои бы могли внимать рыданию бедных жителей и стону несчастных солдат, которые так храбро и отлично дрались в кампанию 1812-го года, когда Отечество было почти порабощено неприятелем. Скажите, чего достойны сии воины, спасшие столицу и отечество от врага-грабителя, который попирал святыню? Так они, [а] никто другой спас Россию. И это был долг их, они клялись престолу и отечеству и твердо выполнили оную [клятву]. А такое ли возмездие получили за свою храбрость? Нет. Увеличилось после того еще более угнетение. Я не говорил бы сего, если бы не был сын отечества верный»[111].

Если в общих оценках характера войны и ее последствий для Отечества у декабристов в целом разногласий не было, то различные этапы войны оценивались не всегда одинаково. Особенно это касается периода отступления от Немана до Тарутино – наиболее тяжелого в военном и моральном отношении периода войны. В 1823 г. на страницах «Сына отечества» бывший член Союза Благоденствия и офицер Измайловского полка Н. И. Кутузов опубликовал статью, содержащую описание Смоленского сражения. Статья не имела самостоятельного характера и во многом повторяла суждения, почерпнутые автором из переводного отрывка из книги Д. П. Бутурлина «Истории о нашествии Наполеона на Россию», написанной на французском языке. Отрывок этот был опубликован в том же журнале годом раньше. Другой бывший член Союза Благоденствия и тоже измайловец П. А. Муханов написал и опубликовал в том же «Сыне Отечества» свои «Замечания на статью “Бой под Смоленском”». Обличая Н. И. Кутузова в заимствовании чужих идей, Муханов остановился на одном месте, принадлежащем собственно Н. И. Кутузову: «Нет ничего лучше в пределах обширного государства, как углублять неприятеля во внутренность земли своей, увеличивать пути его движения, удалять от средств вспомогательных и сим образом приготовлять его низложение». Муханов с основанием увидел здесь намек на запланированный характер отступления русских войск и счел необходимым возразить автору: «Если сочинитель со вниманием рассмотрит историю отечественной войны, тогда уверится, что быстрое отступление русской армии было не преднамеренное, но вынужденное обстоятельствами. Какой военачальник решится основать план войны на беззащитном уступлении нескольких губерний, на разорении миллионов жителей? Разве предназначение армии не есть сохранение своего государства?»[112]. Далее Муханов отмечает ряд ошибок, допущенных Наполеоном во время наступления. В частности, то, что он шел «по следам русских», а не параллельным маршем, как позже сделает Кутузов, то, что он решил зимовать в Москве и напрасно ждал мирных предложений и т. д. Все это, по мысли Муханова, сделало отступление русских успешным. Но главная причина заключалась в том, что Наполеон, как считает декабрист, вовсе не стремился уничтожить русскую армию. Ему «нужно было не истребление малочисленной армии, но покорение Москвы: ее считал он сердцем России»[113].

Чем больше времени отделяло декабристов от 1812 года, тем яснее представала перед ними и картина войны в целом, и ее отступательный этап. Теперь он представал не как результат стихийного самопожертвования народа («Письма русского офицера» Глинки), или нерешительности командования (Дневник П. С. Пущина), или же просто случайного стечения обстоятельств, а как воплощение единственно правильного стратегического замысла.

Осмысление войны приобретало все более исторический характер. Это особенно заметно на примере «Обозрения проявления политической жизни в России» М. А. Фонвизина. Боевой путь Фонвизина начался в 1805 г. под Аустерлицем. В 1812 г. он командовал партизанским отрядом. В 1813–14 гг. принимал участие в заграничных походах. В сражение при Бар-сюр-Об был взят в плен. В дальнейшем принадлежал к умеренному крылу в декабристском движении и пользовался большим авторитетом. Свое «Обозрение» Фонвизин писал на рубеже 1840–1850-х гг. в Сибири[114]. Включая войну 1812 года в общий обзор русской истории, начиная с Петра I, Фонвизин отмечает ее не исключительный, а вполне закономерный характер, исходящий из общеполитической ситуации, сложившейся в Европе после Французской революции. «Все предвещало, – пишет он, – скорую и неизбежную войну с Францией – наступил 1812 год!». Вскрывая причины войны (несоблюдение условий Тильзитского договора, в частности континентальной блокады Англии, присоединение к Франции герцогства Ольденбургского и т. д.), декабрист отмечает, что Александр сам собирался «объявить Наполеону войну, которой желал сам русский народ»[115].

Однако Наполеон опередил русского царя, что лишь подтвердило неизбежность этой войны. Народной эта война, по мысли Фонвизина, является не только потому, что в ней принимал участие народ, но и потому, что она изначально соответствовала интересам русского народа. Ход военных действий Фонвизин излагает с максимальной объективностью, нигде не переоценивая военных способностей русской стороны. По его мнению, «нигде Наполеон не встретил такого упорного сопротивления, как в достопамятную кампанию 1812 года в России. Хотя наши солдаты уступали в той восторженной, пламенной храбрости в нападении, какою французы побеждали все европейские армии, но зато наши выигрывали у них непоколебимою стойкостию и упорством в обороне».

В своей оценке М. Б. Барклая де Толли Фонвизин, отдавая должное полководческим качествам и личному мужеству, показывает, что непопулярность Барклая была тем не менее вполне закономерна. «При всех достоинствах Барклая де Толли, человека с самым благородным, независимым характером, геройски храброго, благодушного и в высшей степени честного и бескорыстного – армия его не любила за то только, что он немец! В то время, когда против России шла большая половина Европы под знаменами Наполеона, очень естественно, что предубеждение против всего не русского, чужеземного, сильно овладело умами не только народа и солдат, но и самых начальников»[116]. И тем не менее Фонвизин подчеркивает, что именно Барклаю русская армия в первую очередь обязана своим спасением. «Главная его заслуга была та, что он, уклоняясь от решительного генерального сражения с Наполеоном, в столь продолжительное и трудное отступление беспрестанно угрожаемый неприятелем, который был гораздо сильнее его, успел сберечь армию, удержать ее в порядке и сохранить артиллерию, которая почти равнялась числом орудий с неприятельской и была в превосходном состоянии как в материальном отношении, так и по воинственному духу»[117]. Характерно то, что М. И. Кутузов не только не получает у Фонвизина столь высокой оценки, но в самом его назначении на должность главнокомандующего декабрист видит несправедливость общественного мнения, оказавшего давление на царя.

Осознание спасительного характера отступления в начальном этапе войны не могло сгладить в памяти мемуаристов тяжелой психологической травмы, нанесенной армии этим маневром. Александр Николаевич Муравьев, прошедший всю войну от Вильны до Москвы, а затем от Москвы до Парижа, хоть и писал, что «нельзя также не дивиться твердости характера Барклая де Толли, который, несмотря ни на что, хладнокровно продолжал свой план отступательной войны, которую, вопреки всем, признавал необходимою»[118], тем не менее в своих «Записках» главное внимание уделяет тому настроению, которое царило в отступающих войсках. «Хотя армия наша отступала в чрезвычайном порядке, – пишет мемуарист, – но у всех на душе лежало тяжкое чувство, что французы более и более проникают в Отечество наше, что особенно между офицерами производило страшный ропот». Далее А. Н. Муравьев приводит стихотворение одного гусарского офицера, выражающее «совершенно мнение и состояние духа образованной части нашего войска». Стихотворение это написано по-французски, что, в общем, неудивительно, так как автор принадлежал к той части русского дворянства, которой привычней и легче было выражать свои мысли по-французски.

Les ennemis s’avancent á g[ran]ds pas

Adieu, Smolensk et la Patrie,

Barclay toujours évite les combats

Et tourne ses pas en Russie.

N’en doutez pas, car de son grand talent

Vous ne voyez que les prémices.

Il veut, dit-on, changer d’un instant

Tous ses soldats en écrévisses![119].

Замена Барклая Кутузовым на посту главнокомандующего описывается А. Н. Муравьевым довольно скупо. Мемуарист лишь констатирует: «Кутузов, осыпанный благословением всей России и сосредоточивший в себе надежды всего государства, прибыл через Гжатск в Царево-Займище»[120]. Отсутствие традиционного при описании этой сцены развернутого панегирика в адрес нового главнокомандующего свидетельствует о том, что декабрист по прошествии времени понял смысл барклаевского отступления и не видел в действиях Кутузова каких бы то ни было отступлений от избранной его предшественником тактики.

Бородинское сражение также по-разному оценивалось декабристами. В. И. Штейнгейль в 1814 г., находясь еще в состоянии победной эйфории, писал о Бородинском сражении как о победе русских, причем явно приписывал Наполеону то, чего он никогда не говорил: «В первый раз он сам признался, что он разбит»[121]. В действительности же Наполеон так оценил Бородинское сражение: «Из пятидесяти сражений, мною данных, в битве под Москвой выказано наиболее доблести и одержан наименьший успех»[122]. Позже декабристы более сдержанно оценивали Бородино. П. А. Муханов, признавая бессмысленность сражения с военной точки зрения, писал: «Сдача Москвы без боя была мысль ужасная: нравственное состояние армии и жителей столицы того положительно требовали, хотя все выгоды дела должны были быть на стороне французов»[123].

М. А. Фонвизин считал, что Бородино всего лишь не было проиграно русскими. «Никогда Наполеон не встречал такого упорного сопротивления от войска малочисленнейшего его армии. Потеря с обеих сторон была неслыханная. Несмотря на все усилия Наполеона, русские ночевали на поле сражения – армия неприятельская так была расстроена, что не могла преследовать нашу, отступавшую на другой день к Можайску. Убыль в наших войсках была так велика, что полки, построенные в один только батальон, едва были заметны между длинными рядами пушек с их зелеными ящиками. Русская армия непобежденная отступила к Москве»[124]. Здесь все точно, кроме утверждения, что по численности русская армия значительно уступала французской. По данным Н. А. Троицкого, русская армия вместе с казаками и ополченцами насчитывала 154,8 тыс. человек, а наполеоновская – 134 тыс.[125]

А. Н. Муравьев также достаточно сдержанно оценивал результаты Бородинской битвы: «Бородинское сражение, хотя и не почиталось нами за победу, но мы не могли также считать себя побежденными, потому что правый наш фланг оставался на прежней позиции и даже ночью занял опять отбитую у нас Раевского батарею, и вместе с тем французы в ту же ночь несколько отступили»[126].

В 1839 г. вышло двухтомное описание Бородинского сражения Ф. Н. Глинки. В. Г. Белинский назвал эту книгу «народной в полном смысле этого слова»[127]. В ней Глинка на практике воплотил те требования, которые сам провозгласил почти четверть века назад в статье «О необходимости иметь историю Отечественной войны 1812 года». Это произведение написано воином, очевидцем и русским патриотом. Исторический, панорамный взгляд на важнейшее событие не только войны 1812 года, но и русской истории в целом сочетается с тщательным изображением деталей сражения, которые могли быть известны только его участнику и которые прекрасно вписываются в общую картину боя. Глинка мастерски меняет планы изображения от общегок среднему, от среднего к крупному и т. д. Благодаря этому его повествование приобретает напряженный динамизм и зрелищный эффект. Неслучайно автор неоднократно апеллирует к живописцам, как бы призывая при этом читателя мысленно перевести словесный текст в живописное полотно. Все изложение пронизано единой концепцией народной войны. Бородино в представлении Глинки является ярчайшим подтверждением этой концепции. Ненужное в строго военном отношении сражение было дано по требованию всего народа: «Мудрая воздержанность Барклая не могла быть оценена в то время. Его война отступательная была, собственно, война завлекательная. Но общий голос армии требовал иного. Этот голос, мужественный, громкий, встретился с другим, еще более громким, более возвышенным, с голосом России»[128].

Как военный, понимая правильность отступательной тактики Барклая, Глинка отдал ему дань памяти, описав его героическое поведение в ходе сражения. Посвященные Барклаю строки по своей художественности являются одним из лучших словесных портретов этого выдающегося военачальника и по праву могут быть поставлены в один ряд с пушкинским стихотворением «Полководец»: «Михайло Богданович Барклай де Толли, главнокомандующий 1-ю Западною армиею и военный министр в то время, человек исторический, действовал в день Бородинской битвы с необыкновенным самоотвержением. Ему надлежало одержать две победы, и, кажется, он одержал их! Последняя – над самим собою – важнейшая! Нельзя было смотреть без особенного чувства уважения, как этот человек, силою воли и нравственных правил, ставил себя выше природы человеческой! С ледяным хладнокровием, которого не мог растопить и зной битвы Бородинской, втеснялся он в самые опасные места. Белый конь полководца отличался издалека под черными клубами дыма. На его челе, обнаженном от волос, на его лице, честном, спокойном, отличавшимся неподвижностию черт, и в глазах, полных рассудительности, выражались присутствие духа, стойкость непоколебимая и дума важная. Напрасно искали в нем игры страстей, искажающих лицо, высказывающих тревогу души! Он все затаил в себе, кроме любви к общему делу. Везде являлся он подчиненным покорным, военачальником опытным. Множество офицеров переранено, перебито около него: он сохранен какою-то высшею десницею. Я сам слышал, как офицеры и даже солдаты говорили, указывая на почтенного своего вождя: “Он ищет смерти!”. Но смерть бежит скорее за теми, которые от нее убегают. 16 ран, в разное время им полученных, весь ход службы и благородное самоотвержение привлекали невольное уважение к Михаилу Богдановичу. Он мог ошибаться, но не обманывать. В этом был всякий уверен, даже и в ту эпоху, когда он вел отступательную, или, как некто хорошо сказал, “войну завлекательную!”. Никто не думал, чтобы он заводил наши армии к цели погибельной. Только русскому сердцу не терпелось, только оно, слыша вопли отечества, просилось, рвалось на битву. Но предводитель отступления имел одну цель – вести войну скифов и заводил как можно далее предводителя нашествия»[129].

Барклай не мог возглавлять подлинно народную войну, потому что он не был облачен народным доверием. Подлинно народным вождем мог стать только Кутузов. Кутузов у Глинки наделен высшей мудростью и народностью: «В простреленной голове его был ум, созревший в течение 70 лет; в его уме была опытность, постигшая все тайны политической жизни гражданских обществ и народов. Над ним парил орел, на нем была икона Казанской Божией Матери, сто тысяч русских кричали: “Ура!”»[130]. Кутузов всегда показан в окружении людей. Одно из его личностных качеств – это общительность. Он «веселонравен» и «шутлив». «К числу талантов его неоспоримо принадлежало искусство говорить»[131].

Антиподом Кутузова является Наполеон. Это человек, лишенный народности. Он «предводитель народов», но сам он давно утратил связь со своим народом. Он одинок и уже в силу этого обречен на поражение. Глинка рисует традиционный для романтической литературы портрет Наполеона, одиноко сидящего на коне на возвышенности. «Его взгляд – молния; но черты лица неподвижны, вид молчаливо задумчив»[132]. Наполеон самонадеян и недооценивает противника. На замечание Коленкура, что «русских скорее можно в землю втоптать, нежели в плен взять!», он отвечает: «Ну, ладно! Так послезавтра (26 августа) мы всех их втопчем в землю»[133].

Главным героем Бородинского сражения является народ. В этом Глинка предвосхитил историческую концепцию Л. Н. Толстого, который использовал «Очерки Бородинского сражения» для описания настроения русских солдат накануне Бородинского сражения в своем романе-эпопее «Война и мир». Капитан Тимохин говорит Пьеру Безухову: «Что себя жалеть теперь! Солдаты в моем батальоне, поверите ли, не стали водку пить: не такой день, говорят»[134]. Эта характерная деталь заимствована Толстым у Глинки. Описывая канун сражения, декабрист подробно останавливается на настроении офицеров и солдат. Для них наступил торжественный момент народного единения и ощущения собственной причастности к национальной истории («мы видим бороды наших отцов»[135]): «Священное молчание царствовало на нашей линии. Я слышал, как квартиргеры громко сзывали к порции: “Водку привезли! Кто хочет, ребята! Ступай к чарке!”. Никто не шелохнулся. По местам вырывался глубокий вздох и слышались слова: “Спасибо за честь! Не к тому готовились: не такой завтра день!”»[136]. Россию на Бородинском поле представляли не только солдаты и офицеры, но и добровольцы-ополченцы. Они явились на это сражение в национальном обличии: «На этом войске было две коренных принадлежности Руси: борода и серый кафтан; третья и важнейшая принадлежность Руси – христианской – был крест»[137].

Таким образом, Бородинское сражение представлено Глинкой не просто как военное, а как общенародное, национальное дело. Каковы же, по мнению декабриста, результаты этого сражения? «Механизм этой огромной битвы, – пишет Глинка, – был самый простой. Наполеон нападал, мы отражали. Нападение, отражение; нападение, опять отражение – вот и все! Со стороны французов – порыв и сила; со стороны русских – стойкость и мужество. Об этой битве можно сказать почти то же, что Веллингтон позднее сказал о битве при Ватерлоо: «Наполеон шел просто, по-старинному и разбит просто… по-старинному! Мы только должны поставить вместо слова “разбит” другое — “отбит”, и будет верно»[138]. Таким образом, как и другие декабристы, Глинка не считал Бородино победой русских, но он, как и они, не считал, что это было поражение. Но уже то, что русским удалось выстоять против Наполеона, можно считать нравственной победой.

Особое место в декабристских воспоминаниях о 1812 годе занимают «Записки» С. Г. Волконского. Волконский отказывается от попыток дать целостное осмысление Отечественной войны, ссылаясь на то, что «весь ход кампании многими подробно, хотя большей частью весьма пристрастно в пользу личностей написан». Декабрист предуведомляет читателя, что его рассказ будет только о том, чему он «был или участником или свидетелем»[139]. Поэтому его повествование приобретает характер подлинного документа, содержащего порой уникальные сведения. Так, например, обращает на себя внимание эпизод, когда еще в самом начале войны Александр I поручил полковнику К. Ф. Толю «тайно видеться с князем Иосифом Понятовским, командовавшим тогда одним из корпусов наполеоновской армии». Переодетый Толь отправился «к Понятовскому, с тем чтобы заверить его, что государь имеет намерение восстановить Польшу и что если он, Понятовский, согласится оставить Наполеона и тем увлечет за собою и польское войско, имевшее полное доверие к нему, Понятовскому, то Александр провозгласит его королем польским, выставляя это не за измену, но за содействие его к восстановлению отечества. Ответ Понятовского был отрицательный, и он сказал Толю, что благодарит государя за намерение, но что честь ему не позволяет принять предложение, а в удостоверение уважения и признательности государю он не даст гласности всему этому, и Толь возвратился»[140].

Почти всю войну Волконский воевал в первом партизанском отряде, созданным Ф. Ф. Винценгероде по поручению Барклая де Толли. Этот отряд, состоящий из 4 казачьих, а также Казанского и драгунского полков, отступал к Москве параллельно движению наполеоновской армии. По словам мемуариста, партизаны «старались тревожить, где могли <…> хвост французской армии, а более захватывать фуражиров французских, отряжаемых вбок от главной дороги, и захватывать мародеров французских»[141].

Несмотря на то что русская армия отступала, по свидетельству Волконского, дух войска был довольно высоким. Этот дух не упал даже тогда, когда стало известно, что Москва будет сдана французам без боя у ее стен. «Всякий постигал, что защищать Москву на Воробьевых горах – это было подвергнуть полному поражению армию и что великая жертва, приносимая благу отечества, необходима»[142]. Такая ретроспективная оценка, кажется, является результатом позднейшего переосмысления событий. Возможно, что сам Волконский, как и Федор Глинка, понимал еще до оставления Москвы всю благотворность и неизбежность этого события. Однако в целом для войска было характерно резко негативное отношение к этому маневру. «После оставления Москвы, – пишет Ю. М. Лотман, – тактика Кутузова сделалась предметом многочисленных нападок. М. И. Кутузову приходилось сталкиваться и со злонамеренными интригами, и с искренним непониманием смысла его действий»[143]. Всеобщее негодование разделял или, по крайней мере, пытался использовать против Кутузова лично не расположенный к нему Александр I. В рескрипте на имя главнокомандующего царь писал: «Вспомните, что вы еще обязаны ответом оскорбленному отечеству о потере Москвы»[144]. Волконский, бесспорно, точен, когда описывает чувства, которые владели им при оставлении Москвы: «Кровь кипела во мне, проходя чрез Москву с двумя моими знакомыми. Помню, что билось сердце за Москву»[145].

Если Бородино возродило дух русской армии, то пребывание в Тарутинском лагере укрепило ее материальные силы. Все мемуаристы единодушно отмечают благотворность пребывания армии в Тарутино. «В это время, – пишет А. Н. Муравьев, – армия наша усиливалась новыми артиллерийскими припасами и казачьими полками; она снабжалась обильным продовольствием и в сравнении с перенесенными трудами пользовалась даже некоторою роскошью во всех отношениях. Всякий день и весь день была в армии ярмарка. Из Калуги и других южных губерний приезжали торговцы, и хотя все продавалось дорого, так что, напр[имер], за один белый хлеб платили по 2 руб. ассигнациями, но все-таки можно было пользоваться этим лакомством, конечно, редким для небогатых офицеров, музыка играла у нас весь день, французы, напротив, страдали от голода, недостатка фуража и от всяких нужд: они видимо слабели, тревожились со всех сторон нашими партизанами, которые отбивали и уничтожали приходящие к нему подкрепления и выведывали все как в его лагере, так и в самой Москве»[146].

Единственное опасение вызвала якобы предполагаемая возможность заключения мира с Наполеоном. Поводом для подобного рода разговоров послужила миссия наполеоновского генерал-адъютанта Ж. А. Б. Лористона, посланного в Тарутино с предложением начать мирные переговоры. Подробно этот эпизод описан в воспоминаниях А. Н. Муравьева[147], а о том впечатлении, какое эта миссия произвела на офицеров, вспоминал декабрист П. Н. Свистунов: «В 1812 г. в Семеновском полку, стоявшем на биваках под Тарутиным, в то время как маршал Лористон неоднократно навещал в Леташовке князя Кутузова для переговоров о мире, оказавшихся впоследствии удачною хитростью русского главнокомандующего, мысль о готовившемся будто бы унизительном для России мире до того взволновала молодых офицеров, что они дали себе слово не прекращать борьбы с врагом, образовать партизанские отряды и с помощью крестьян преследовать неприятеля, пока он не покинет русской земли»[148].

В действительности была всего одна, а не несколько встреч Кутузова с Лористоном. Она состоялась 23 сентября. Лористон прибыл в главную квартиру с письмом от Наполеона, в котором говорилось о желании императора «положить предел этой распре между двумя великими и великодушными народами и прекратить ее навсегда». Кутузов отвечал, что он «навлек бы на себя проклятие потомства, если бы сочли его главным виновником какого-либо соглашения». Тогда Лористон просил Кутузова исходатайствовать для него у Александра I разрешение прибыть в Петербург, а до получения ответа объявить перемирие. Кутузов обещал послать запрос в Петербург, но в перемирии отказал. Тем не менее Александр, узнав об этой беседе Кутузова, остался недоволен самим фактом вступления в переговоры с представителем Наполеона[149]. Свистунов, хоть и неточен в деталях, в действительности очень точно передает настроение, царившее в войсках.

Наступление русской армии от Тарутино до Березины мемуаристы описывают, в общем, одинаково, останавливаясь, как правило, на деталях операций. В целом характер войны ими был уже понят. Понимая войну 1812 года как отечественную и народную, декабристы видели главную причину победы в том едином патриотическом духе, которым был охвачен весь народ. Уяснение этого мешало декабристам принять, с одной стороны, официальную версию о решающей роли царя и дворянства в войне, а с другой – французскую версию о решающей роли мороза.

С. Г. Волконский в своих «Записках» приводит разговор, который состоялся у него с Александром I в 1812 г.:

«Тут он мне сделал следующие вопросы:

1-й. Каков дух армии? Я ему отвечал: “Государь! От главнокомандующего до всякого солдата все готовы положить свою жизнь к защите отечества и вашего импер[аторского] величества”.

2-й. А дух народный? На это я ему отвечал: “Государь! Вы должны гордиться им; каждый крестьянин – герой, преданный отечеству и вам”.

3-й. А дворянство? “Государь! – сказал я ему, – стыжусь, что принадлежу к нему: было много слов, а на деле ничего”»[150].

Идея народной войны и решающей роли русского народа в победе над Наполеоном становится основной в декабристском понимании войны. Такая концепция позволяла сместить угол зрения с военного на моральный характер войны. Понимая, что военные операции русского командования далеко не самая сильная стороны в кампании 1812 года, декабристы воодушевлялись идей войны как общенародного дела. Война мыслилась ими как обретение Отечества, а поскольку, согласно известной формуле, «у рабов нет Отечества», то прямым следствием Отечественной войны стали поиски путей гражданского переустройства России.

Глава вторая

«Мы все глядим в Наполеоны»

В политической мифологии начала XIX в. Наполеон играл исключительную роль. Вряд ли в европейской культуре того времени можно обнаружить более мифологизированную фигуру. Наполеоновский «миф» располагается на различных этажах культурного сознания. «Многие писатели Европы и России первой трети XIX в. в стихах и в прозе создают свой вариант наполеоновского мифа (Байрон, Мандзони, Ламартин, Гюго, Беранже, Лермонтов, Вяземский). Пушкин и Стендаль входят в ряд самых значительных творцов мифа»[151]. Исследователи рассматривают его, как правило, в виде нарративной структуры[152]. По верному замечанию Л. И. Вольперт, «ему свойственно сочетание легенды и факта, принимающее нарративную форму (образ, сюжет, композиция), характеризующееся такими категориями, как анонимность, повторяемость, цикличность, тенденциозность»[153]. Фактически изучению подвергается не миф как таковой, а его проекция в повествовательные тексты.

Декабристская литература, хотя и нередко обращается к наполеоновскому «мифу», тем не менее не является значительным этапом в его становлении. В большинстве случаев декабристы лишь эксплуатируют готовые штампы либо массового сознания, либо высоких образцов поэзии. Значительно интересней проследить, как функционирует наполеоновский «миф» в парадигме культурно-политического сознания декабристов. Поэтому объектом рассмотрения будет не содержательная сторона мифа, а способы его выражения.

Любой культурный миф может быть рассмотрен в двух аспектах: как natura naturata и как natura naturans. В первом случае миф связывается с его создателем и понимается как постоянно творимое пространство, во втором – миф представляет собой структуру, порождающую определенные модели сознания, дискурса, поведения и т. д. В прагматическом плане наполеоновский «миф» может быть соотнесен как с его творцами, и тогда он воплощается в некоем нарративе, в котором сам Наполеон выступает в качестве актанта, т. е. действующего или характеризуемого лица, так и с его реципиентами, т. е. включаться в определенную парадигму восприятия. Здесь сам Наполеон может рассматриваться как предикат, т. е. обязательно связываться с каким-либо иным субъектом как суждение о нем. Так, например, высказывание Наполеон – это Аттила характеризует именно Наполеона и изначально принадлежит творцу мифа, а Пестель – это Наполеон характеризует именно Пестеля и принадлежит реципиенту наполеоновского мифа. Политическая культура декабризма связана в большей степени со вторым моментом, чем с первым.

Политическое пространство вообще отличается повышенной мифологенностью. В нем все строится по принципу тождества. Любой поступок, жест или высказывание политика, рассчитанные на массовую аудиторию, неизбежно соотносятся с уже имеющимися в ее сознании стереотипами. Так, например, Пестель при встрече с Рылеевым в 1824 г., для того чтобы понять, с кем он имеет дело, начал манипулировать различными политическими мифами, видимо рассчитывая на то, что его собеседник, сбитый с толку, случайно выскажет свои политические амбиции. «Помню только, – писал Рылеев в следственных показаниях, – что Пестель, вероятно желая выведать меня, в два упомянутые часа был и гражданином Северо-Американской республики, и Наполеонистом, и террористом, то защитником Английской Конституции, то поборником Испанской»[154].

Особую роль в политической мифологии играет внешнее сходство. Трудно сказать, что больше повлияло на представление о Пестеле как об опасном честолюбце – его идеи или внешнее сходство с Наполеоном[155].

Наполеоновский «миф» сопутствует декабризму с момента зарождения движения и вплоть до возвращения декабристов из Сибири. Во время войны 1812 года он соотносится с идеей народной войны. За антитезой Наполеон – русский народ отчетливо просматривается структура более древнего тираноборческого мифа: тиран похищает народную свободу, и народ, ниспровергая его, возвращает ее себе. При этом народ мыслится не как совокупность простых людей, а как единое тело, как коллективная личность или как организованное общество, отечество и т. д.[156] Неслучайно у Ф. Н. Глинки понятия народная война и отечественная война выступают как синонимы. Такое понимание народа восходит к просветительской философии XVIII в. и в общем соответствует тому, что Руссо называл personne morale[157]. Народ и отечество в изображении Глинки являются воплощением руссоистской идеи общей воли, не только ставящей интересы народного целого выше индивидуальных устремлений, но и практически полностью исключающей их. По словам Глинки, «в отечественной войне и люди ничто!»[158].

Для Ф. Н. Глинки характерно представление, которое скоро станет центральным в исторических рассуждениях декабристов: русский народ исконно свободен. По законам мифа, не знающего временных перегородок, русский народ был свободным вплоть до нашествия Наполеона, который и явился узурпатором народных прав[159]. Поэтому победа над ним автоматически означает возвращение народной свободы. «Я предчувствую, – писал Глинка, – что будущее, рожденное счастливыми обстоятельствами настоящего, должно быть некоторым образом повторением прошедшего, оно должно возвратить нам свободу, за которую теперь, как и прежде, все ополчается»[160].

Вооружившись против Наполеона, русский народ реализует присущее народу вообще право на вооруженное восстание, в случае если его права попраны. В русской политической традиции эта идея наиболее отчетливо была выражена А. Н. Радищевым, а применительно к ситуации 1812 года из декабристов ее развивал В. Ф. Раевский. В его оценках войны 1812 года звучат коннотации, явно навеянные Французской революцией XVIII в.[161] Наполеон у Раевского – «чудовище, бич человечества», «палач народный», но и война против него – «это народная война со всеми ужасами и варварством». «Народ русский, – пишет Раевский, – зверски рассчитывался за пожары, насилие, убийства, свою веру»[162].

Война с Наполеоном актуализировала в сознании Федора Глинки важную, восходящую к Руссо проблему – проблему цивилизации. «Шуму страстей» и «стону просвещенных народов» противопоставляет он «молчаливую природу в величественной важности своей. Полудикие племена, кочующие в дальних степях, не имеют великолепных городов и пышных палат, но зато незнакомы с заботами и горестями, гнездящимися в них!»[163]. Им противостоит европеизированное русское дворянство, испорченное своей подражательностью французам. Критика галломании русских дворян стала общим местом в публицистике 1812 г. В. И. Штейнгейль, например, считал, что Наполеон потому и пошел на Россию, что «мог совершенно знать о таковом порабощении россиян всему французскому и, что весьма вероятно, с присовокуплением, быть может, уверения от сих подлых служителей тирана о уважении имени его между россами»[164]. Как и Глинка, Штейнгейль клеймит «так называемый просвещенный век – когда нация, считающаяся просвещеннейшею, щеголяет ужасным безверием, развратом, буйством и беспрестанным вероломством и нарушением клятв, россияне умели постоянно сохранить драгоценнейший перл из сокровищ, оставшихся им от предков их: добродетель, твердости в вере христианской и в верности к престолу царскому!»[165]. Русский народ, в отличие от французского, сохранил присущие ему изначально положительные качества: религиозность, народность и монархизм, т. е. то, что утратили французы в обмен на просвещенность. В этом Штейнгейль явно солидаризируется с широко распространенными в ту эпоху представлениями о природно-девственном, неиспорченном характере русского народа, как и русского языка. Французы же являют собой наихудший пример порчи, приносимой цивилизацией.

Любопытно, что ни Ф. Н. Глинка, ни В. Ф. Раевский, ни В. И. Штейнгейль не связывают Наполеона с французской нацией. Наполеон – человек без роду и племени, явившийся ниоткуда и покоривший «жалкий, легкомысленный, раболепный народ»[166]. Предельно ясно эту мысль выразил Штейнгейль: «народ <…> который в наше время дошел до высочайшей степени безумия, дерзости и разврата: попрал религию, разрушил трон законных, добродетельных царей возмечтал о вольности – и, поправ ту, на развалинах ее воздвигнул трон чужеземному тирану, наложившему на все умы, сердца и руки своих новых верноподданных узы тяжкого рабства». Этому противопоставляется «наше Отечество <…> Петром превознесенное, Екатериною препрославленное и в настоящее под управлением мудрого, благодетельного, обожаемого всеми монарха цветущее: в нем православие пребывает незыблемо, науки процветают, художества возвышаются, торговля народ обогащает, и поля возделываются спокойными ратаями»[167]. Просвещение связывается Штейнгейлем с забвением религии, развратом и мечтами о вольности. На противоположном полюсе находится православие, обеспечивающее процветание и спокойствие отечества.

Если французы характеризуются как испорченный народ, то Наполеон вообще лишен признаков народности. Называя его врагом Отечества, Штейнгейль табуирует его имя («я не хотел именовать его»), тем отчетливо намекая на инфернальное происхождение Наполеона. Как исчадье ада, император французов наделен огромной разрушительной силой. Наполеон, сжигающий Москву, соотносится с Навуходоносором, разрушающим Иерусалим. Соответственно, Франция должна соотноситься с Вавилоном. Кроме того, Наполеон – Аттила и даже Батый. В его характеристике отчетливо присутствуют черты восточного деспота. Он варвар, но при этом противопоставляется не цивилизованному, а сакральному миру.

Слова Руссо «Русские никогда не станут цивилизованными»[168] могли звучать не только как оскорбление, но и как призыв к созданию иной системы ценностей, имеющих отношение не к внешнему, а к внутреннему миру. Ф. Н. Глинка в «Письмах русского офицера» привел эпизод, как его брат С. Н. Глинка «жег и рвал <…> все французские книги из прекрасной своей библиотеки, в богатых переплетах, истребляя у себя все предметы роскоши и моды»[169]. Варвары, разрушая цивилизованный мир, становились хозяевами положения на его развалинах. В России все иначе: даже «потеря Москвы не есть еще потеря Отечества» (Ф. Н. Глинка), потому что, как писал Штейнгейль, «Россия не состоит в Москве, но в мужестве и верности сынов ее»[170].

Противопоставляясь варварству Наполеона, православие, как было отмечено, противопоставляется также и цивилизации французов. Таким образом, варварство и цивилизация в сознании будущих декабристов в 1812 г. парадоксально сближались. И то, и другое характеризуется разрушительными признаками. Варварство разрушает города и жилища, а цивилизация губит души. Наполеон соотносился с варварством, но при этом он опирался на тот вред, который нанесла французам их цивилизация. По словам Н. И. Тургенева, Наполеон – «герой, горький плод революционной свободы». «Конечно, – продолжает он, – Франция неотменно должна была чувствовать тяжесть железного его скипетра. Изнуренная революциею во время Республиканскаго правления, Франция не приобрела покоя и отдохновения при Монархическом или, в сущности, Деспотическом правлении: конскрипция завершила опустошение городов и селений, восприявшее свое начало во время ужасов революционных; обрабатывание полей предоставлено старикам и женщинам; все взрослые люди соделались жертвами страсти одного тирана: поля Германии и Гиспании обагрились их кровию, но нет поту их на полях отечественных!»[171]. Итак, Наполеон представляется Тургеневу прямым следствием Французской революции. «Ужасы революции» – это, конечно, якобинский террор[172], нашедший свое продолжение в политике Наполеона. Поэтому борьба против Наполеона для Тургенева в 1812 г. – это еще и борьба против революционной тирании, которая представляется ему народным делом.

Таким образом, Наполеону и революции противопоставляются идеи народности и свободы. При этом само обретение народности мыслится Тургеневым как освобождение от французского влияния: «Чем более мы стрясываем с себя иностранное, тем в большем блеске, в большей славе являются народные свойства наши. Чем более обращаемся сами к себе, тем более познаем достаточность свою на удовлетворение требуемаго от чужеземцев для нашей пользы»[173]. Если Наполеон и революция представляются Тургеневу в образе разбушевавшейся стихии, «наводнением от разъяренного моря», то русский народ как бы воплощает в себе идею порядка и представляется той стеной, которая способна обратить «вспять разъяренное море»[174]. Всего через три дня после Бородинского сражения Н. И. Тургенев пишет о русском народе как о будущем избавителе Европы от тирании Наполеона: «Народы Европы! Ободритесь! Скоро увидите вы тирана вашего, совершенно пораженного вашими избавителями. – Се настал час мщения и свободы!»[175].

***

В период заграничных походов наполеоновский «миф» приобретает новые черты. Значительную роль здесь сыграла вышедшая в 1813 г. и затем неоднократно переиздававшаяся брошюра Бенжамена Констана «О духе завоевания и узурпации в отношении к европейской цивилизации». Принципиально новым в ней было противопоставление двух концепций свободы: античной и современной. В античности, по мнению Констана, свобода обеспечивалась войнами и понималась как свобода всего народа, без выделения личностного начала. В современности свобода обеспечивается торговлей и понимается прежде всего как свобода отдельно взятой личности. Наполеон осуждается Констаном за его стремление подражать Римской республике. Это воспринимается как анахронизм. Раньше военные государства покоряли торговые: «Карфаген, сражаясь с Римом, должен был пасть, так как сила вещей была против него. Но если бы теперь разгорелась борьба между Римом и Карфагеном, то всеобщая воля была бы на стороне Карфагена. Его бы союзниками были современные нравы и мировой дух»[176].

Наполеон объявляется Констаном не деспотом, а узурпатором власти. Различие здесь довольно существенное. Деспот не скрывает своей неприязни к любым формам проявления свободы. Узурпатор вынужден считаться с этими формами, но это лишь профанация. «Деспотизм, – пишет Констан, – душит свободу прессы, узурпация ее пародирует»[177]. Поэтому Наполеон для Констана хуже деспота, так как его деспотизм не столь очевиден и маскируется под видом свободы. Признание Наполеона узурпатором как бы «примиряло» два противоположных варианта мифа: бонапартистский и антибонапартистский. Наполеон не деспот в традиционном смысле этого слова, но он не является и освободителем Европы, каким его представляла собственная пропагандистская машина.

Победа над Наполеоном фактически сняла проблему Наполеона – врага отечества. На первый план выдвигается проблема — Наполеон как политический деятель, узурпатор и опасный честолюбец. За ней может скрываться другое представление: Наполеон – подлинно великий человек, пример для подражания. Декабристы очень ревниво следили за проявлением наполеоновских настроений в своей среде. Многочисленные взаимные подозрения свидетельствуют в первую очередь о действительном наличии в их среде честолюбивых замыслов. В этом смысле показателен упомянутый разговор Пестеля с Рылеевым в 1824 г.: «Наконец зашла речь и о Наполеоне. Пестель воскликнул: “Вот истинно великий человек! По моему мнению, если уже иметь над собою деспота, то иметь Наполеона. Как он возвысил Францию! Сколько создал новых фортун! Он отличал не знатность, а дарования!” – и проч. Поняв, куда все это клонится, я сказал: “Сохрани нас Бог от Наполеона! Да впрочем, етаго и опасаться нечего. В наше время даже и честолюбец, если только он благоразумен, пожелает лучше быть Вашингтоном, нежели Наполеоном”»[178].

Ссылкой на Вашингтона Пестель апеллировал к достаточно широко распространенной среди декабристов антитезе Наполеон – Вашингтон. Смысл такого противопоставления был раскрыт П. Х. Граббе: «И я удивляюсь Наполеону, но для меня он далек от истиннаго идеала величия человека. Удивляюсь я его редкому, многообъемлющему уму, его поразительной деятельности; но он не противостал ни одному искушению; но дар, редкий дар остановиться во́ время не принадлежал ему. Вашингтон выше его. – Наполеон прошел как всесокрушающая буря, оставив после себя одне развалины и урок блистательного ума и огромного, всепопирающаго самолюбия. Вашингтон, истинный представитель нравственного величия человека, отвергает с скромным негодованием предложенную ему преступную власть и довольствуется законною. Терпением, умеренностью, здравым смыслом, ничем непоколебимым, личным самоотвержением, дополняет он недостаточныя, данныя ему в борьбе средства, обезоруживает скромными подвигами самую зависть и оставляет по себе новое, великое, процветающее государство, если не ему одному, то ему несравненно более всех своим существованием обязанное, и человечеству – идеал истиннаго величия, в трудное подражание. Он мой герой. С восторгом читаю и изучаю военную жизнь Наполеона, с удивлением – всю жизнь Вашингтона»[179].

На фоне многочисленных декларативных осуждений Наполеона и отказов от каких-либо честолюбивых замыслов весьма характерны проговорки, которые изредка мелькают в декабристских текстах. Одну из таких проговорок подслушал и записал А. С. Пушкин за М. Ф. Орловым: «O… disait en 1820: “Révolution en Espagne, révolution en Italie, révolution en Portugal, constitution par ci, constitution par lá… Messieurs les souverains, vous avez fait une sottise en détrônant Napoléon”»[180]. Характерно, что Орлов, готовящий революционный переворот в России, думает о том, как Наполеон подавлял бы революции. При этом декабрист явно злорадствует по поводу провала политики Священного Союза, понимая, что после удаления Наполеона на остров Святой Елены никто не в силах проводить эффективную общеевропейскую политику. И это обстоятельство лишь разжигает честолюбивые планы самого Орлова.

В июне 1820 г. Орлов получил назначение на должность командира 16-й дивизии. Сразу же в письме к П. А. Вяземскому из Киева он весьма недвусмысленно сожалел: «Жребий мой не слишком завиден, хотя многие, может быть, и завидуют. Какая бы разница, ежели б я получил дивизию в Нижнем Новгороде или в Ярославле. Я бы был как рыба в воде»[181]. Почему в Нижнем или в Ярославле Орлов «был бы как рыба в воде», догадаться нетрудно. Как в свое время показал Ю. М. Лотман, Орлов в это время вместе с известным богачом, оппозиционером и чудаком М. А. Дмитриевым-Мамоновым является членом Ордена русских рыцарей. Под Москвой, в Дубровицах, у Мамонова было поместье, представлявшее собой военную крепость с артиллерией, оставшейся еще со времен войны 1812 г., и обученными военному делу крестьянами, носящими военную форму. По справедливому замечанию Лотмана, «вместе с дивизией Орлова это составляло вполне реальную угрозу»[182]. Возможно, что это понимали не только Орлов и Мамонов, и честолюбивому генералу дали дивизию подальше от центра – в Кишиневе. Но и далекий Кишинев, когда началось греческое восстание, оказался весьма перспективным с точки зрения военного переворота местом. Это явно подогревало воинственный дух боевого генерала. Видимо, желая «полюбоваться на себя в зеркале истории», он писал А. Н. Раевскому: «У меня 16 тысяч под ружьем, 36 орудий и 6 полков казачьих. С этим можно пошутить»[183].

О том, как именно собирался «шутить» Орлов, свидетельствует весьма любопытный документ, обнаруженный С. С. Ландой в труде греческого историка Филимона. Согласно приводимым им сведениям, Орлов имел договор с руководителем греческого восстания А. Ипсиланти о том, что он со своей дивизией перейдет пограничную реку Прут и вступит в «княжества как самостоятельный начальник»[184]. Этот акт означал бы не просто поддержку греков. Нарушивший присягу Орлов автоматически становился мятежным генералом во главе собственной армии. Идея движения этой армии на Петербург напрашивалась как бы сама собой. И подтверждением этому служит выступление Орлова на Московском съезде Союза Благоденствия в начале 1821 г.[185] Как следует из доноса М. К. Грибовского, «Орлов, ручаясь за свою дивизию, требовал полномочия действовать по своему усмотрению, настаивал об учреждении “Невидимых братьев”, которые бы составляли центр и управляли всем; прочих разделить на языки (по народам: греческий, еврейский и пр.), которые как бы лучи сходились к центру и приносили дани, не ведая кому; о заведении типографии в лесах, даже делании фальшивых ассигнаций для доставления Обществу потребных сумм»[186].

Совершенно очевидно, что речь шла о крупномасштабной войне против российского правительства с использованием не только вооруженных сил, но и пропаганды и фальшивых денег. Именно такую войну вел Наполеон в России в 1812 г. При этом, с учетом документа, обнаруженного С. С. Ландой, Орлов собирался воевать как в России, так и в Европе. Сама идея общеевропейских революционных войн была составной частью наполеоновского «мифа»: человек, которого революция из ниоткуда выбрасывает на поверхность, железной рукой кладет конец самой революции и устанавливает новый порядок в Европе.

Когда Орлов готовился начать военную революцию и как бы повторить судьбу Наполеона, А. С. Пушкин неожиданно выступил с новыми идеями, способными, как ему казалось, предотвратить рецидив бонапартизма в Европе. Отношение Пушкина к Наполеону в период Южной ссылки было двойственным. С одной стороны, он одним из первых европейских авторов откликнулся на смерть Наполеона большим стихотворением и внес свою лепту в создание наполеоновского «мифа»[187], но, с другой стороны, его стихотворение 1821 г. означало и прощание с героем:

Чудесный жребий совершился:

Угас великий человек.

В неволе мрачной закатился

Наполеона грозный век[188].

Совпадение смерти Наполеона с начавшимися на юге Европы революциями и греческим восстанием наводило на мысль о начале нового исторического цикла. Предшествующий период принес осознание недопустимости рабства и абсолютизма, теперь, по мнению Пушкина, люди должны осознать «la ridicule atrocité de la guerre»[189]. Это высказывание имело совершенно особый смысл в начале XIX в. Тогдашние представления о войне и мире кардинально отличались от современных. Для поколения людей, выросших в период 1792–1815 гг., война была совершенно привычным и нормальным занятием. Мир же, напротив, воспринимался как аномалия, чаще всего ассоциировался с перемирием и сопровождался каким-нибудь географическим эпитетом, вроде Амьенский мир, Тильзитский мир и т. д. В 1812 г. русские боялись не войны, а мира. Парадоксальность ситуации заключалась в том, что к миру стремился агрессор Наполеон, неоднократно предлагавший Александру I прекратить войну. Русские же в своем большинстве, начиная от солдата и кончая императором, хотели войны. Пять лет, отделивших Ватерлоо от революций на юге Европы, мало что изменили. Поэтому, когда они начались, люди типа Орлова почувствовали себя востребованными. Им казалось, что история повторяется и предоставляет им шанс, какой она в свое время предоставила Наполеону.

Однако Пушкину попытка реализации этого шанса представлялась весьма опасной. Поэт размышляет над альтернативными путями выхода из революционных кризисов. Бонапартистские замыслы Орлова вызывают у него тревогу и острое желание вести полемику. Жена Орлова Екатерина Николаевна писала брату, А. Н. Раевскому, из Кишинева 23 ноября 1823 г.: «Мы очень часто видим Пушкина, который приходит спорить с мужем о всевозможных предметах. Его теперешний конек – вечный мир аббата Сен-Пьера. Он убежден, что правительства, совершенствуясь, постепенно водворят вечный и всеобщий мир и что тогда не будет проливаться иной крови, как только кровь людей с сильными характерами и страстями, с предприимчивым духом, которых мы теперь называем великими людьми, а тогда будут считать лишь нарушителями общественного спокойствия»[190].

Исследователи давно обратили внимание на связь этого письма с пушкинскими заметками о «вечном мире»[191]. Как известно, Пушкин изложил идеи Ж.-Ж. Руссо, который, в свою очередь, пересказал многотомный труд аббата Сен-Пьера со своими комментариями. Запись Пушкина состоит из двух частей. Первая включает в себя три основных тезиса излагаемой проблемы. Сначала утверждается необходимость осознать «смешную жестокость войны», затем – несовместимость конституционного строя и регулярных армий и, наконец, – необходимость гильотины для людей с великими страстями и военными талантами: «La société se soucie fort peu d’admirer les grandes combinaisons d’un général victorieux»[192]. «Победоносный генерал» – это, конечно, не только Наполеон, но и М. Ф. Орлов.

Во второй части Пушкин переходит к Ж.-Ж. Руссо и приводит его комментарий к идее вечного мира. И наконец, поэт дает свой комментарий к комментарию Руссо. Понимая под «ужасными средствами», о которых говорит Руссо, революции, Пушкин пишет, что они стали реальностью и теперь есть возможность установить новый порядок в Европе, основанный на идеях Сен-Пьера. Но тут же поэт конструирует мнение своего оппонента, под которым нетрудно узнать Орлова: «le témoinage d’un petit garcon comme Rousseau qui n’a jamais gagné seulement un pauvre bataille ne peut avoir aucun poids»[193]. «Мелкая сошка», не выигравшая даже ничтожной битвы, это, конечно, сам Пушкин в представлении генерала Орлова.

Их спор касается вопроса о результатах революции. Если Орлов считает, что революция должна закончиться победой нового лидера, спасителя отечества, диктующего нации свои законы, то для Пушкина этот сценарий означает не окончание революции, а лишь смену одного деспотического режима другим. Этому круговороту поэт пытается противопоставить образование принципиально нового порядка, исключающего возможности массового кровопролития. Если Орлов для достижения собственной цели рассчитывал на свою дивизию, то на что рассчитывал Пушкин?

Сам факт ожесточенных споров с Орловым говорит о том, что Пушкин свою историческую роль как-то соизмерял с ролью Орлова и явно стремился говорить с ним на равных. О том, что поэт в этот период ощущал свою высокую миссию, говорит его неотправленное и неоконченное стихотворное послание к В. Ф. Раевскому:

Не тем горжусь я, мой певец,

Что привлекать умел стихами

Вниманье пламенных сердец,

Играя смехом и слезами,

Не тем горжусь, что иногда

Мои коварные напевы

Смиряли в мыслях юной девы

Волненье страха и стыда,

Не тем, что у столба сатиры

Разврат и злобу я казнил,

И что грозящий голос лиры

Неправду в ужас приводил,

Что непреклонным вдохновеньем

И бурной юностью моей

И страстью воли и гоненьем

Я стал известен меж людей, —

Иная, высшая награда

Была мне роком суждена —

Самолюбивых дум отрада!

Мечтанья суетного сна!..

Пытаясь реконструировать пушкинский замысел, Н. Я. Эйдельман писал: «Пушкин отвергает предположение собеседника о своей гордости, связанной с лирическим, сатирическим, общественным влиянием своей лиры; стихотворение обрывается на том месте, где поэт предполагает развернуть свой взгляд на “высшую награду”. Прежние исследования почти не углублялись в этот сюжет, обычно сближая идеологию протеста двух поэтов. Меж тем плодотворным является и анализ того, что их разделяло; различия поэтических и политических установок: у Раевского – на революцию, прямое изменение мира; у Пушкина – внутренняя свобода»[194]. Вывод Эйдельмана представляется слишком общим и не вытекает непосредственно из анализируемого текста. «Высшая награда» еще не означает внутреннюю свободу, и непонятно, почему внутренней свободой нужно гордиться и почему все то, чем «не гордится» поэт, не связывается с его внутренней свободой. Речь, по всей видимости, идет о более конкретных планах, не имеющих прямого отношения к поэзии.

Во второй главе «Евгения Онегина», писавшейся осенью 1823 г., из восьмой строфы в первом печатном издании 1826 г. были изъяты несколько строк[195]:

Что есть избранные судьбами,

Людей священные друзья;

Что их бессмертная семья

Неотразимыми лучами

Когда-нибудь нас озарит

И мир блаженством одарит[196].

Б. В. Томашевский обоснованно связал этот отрывок со стихотворными посланиями Пушкина В. Ф. Раевскому[197]. Ю. М. Лотман, конкретизируя мысль Томашевского, отметил «намек на тайное общество или, по крайней мере, на некоторый круг конспираторов»[198]. Как представляется, стилистика этого отрывка позволяет точнее определить, о каком круге конспираторов идет речь. Явно имеется в виду не Южное общество декабристов и не кишиневская организация генерала Орлова. О них Пушкин писал в иной стилистической системе. Достаточно вспомнить строку «Кровавой чаши причастимся» из послания В. Л. Давыдову. В отрывке из «Евгения Онегина» доминирует исключительно мирная лексика: «друзья», «бессмертная семья», «неотразимые лучи», «блаженство». Имеются в виду люди, готовые совершить мирный нравственный переворот. Цель этого переворота в связи с занимающими Пушкина идеями вечного мира очевидна. Что касается средств, то они явно отсылают к масонской традиции.

За два года до написания этих стихов Пушкин состоял членом масонской ложи «Овидий». Сведения об этой ложе крайне скудны и уже неоднократно приводились в исследовательской литературе[199]. Отмечу лишь один, недостаточно оцененный, момент. Эта ложа объединяла декабристов и участников греческого национально-освободительного движения «Филики Этерия». Заседания ложи проходили в доме гетериста Михалки Кацики. Основателем ложи был генерал П. С. Пущин, а ее заседания открыл П. И. Пестель[200]. То, что ложа «Овидий» имела ярко выраженный политический характер, сомнения не вызывает. Достаточно привести упоминание о ней в январском 1826 г. письме А. С. Пушкина к В. А. Жуковскому: «Я был масон в Киш. ложе, т. е. в той, за которую уничтожены в России все ложи»[201]. Да и участие в ней П. И. Пестеля, В. Ф. Раевского, П. С. Пущина говорит само за себя. Интересно другое. Почему декабристы, уже прошедшие на раннем этапе движения масонские ложи как школу конспирации, опять обратились к масонству на этапе формирования Северного и Южного обществ, имеющих сугубо революционные цели? К сожалению, состояние источников не позволяет даже приблизительно ответить на этот вопрос. И вполне возможно, что цели, которые преследовали в ложе «Овидий» члены тайных обществ, были различны. Нас в данном случае интересует отношение Пушкина к проблеме сочетания масонской и революционной деятельности.

Ю. М. Лотман, анализируя стихотворение Пушкина «Генералу Пущину», писал: «Парадоксальное сочетание масонского “молотка” и политического призыва к свободе, комизм которого был очевиден для привычных к масонским текстам декабристов, завершалось строфой, открыто иронизирующей над попыткой одеть декабристское содержание в масонские одежды. Ясно ощутимая аудиторией масонская терминология (образ “темного града”, “просвещенного” светом “братьев-каменщиков”) комически контрастировала с образной системой первой строфы. Масонская лексика дается с отчетливой иронической интонацией. А типичный для кишиневских посланий Пушкина резкий стилевой контраст революционно-гражданской патетики и вступающей с ней в игру иронии воспроизводит пушкинское восприятие самой ложи “Овидий” – ее сущности и ее оформления»[202].

Стилистическая ирония, отмеченная Лотманом, еще не снимает сочетания на идеологическом уровне масонства и революции и не объясняет, почему в герои стихотворения выбран именно П. С. Пущин, а не В. Ф. Раевский или Пестель. Уподобление Пущина испанскому революционеру Квироге в первом четверостишии, на фоне отмеченного выше уподобления М. Ф. Орлова Наполеону, имеет, как представляется, особый смысл. Главнокомандующий революционной армией в Испании Дон Антонио Квирога не повторил путь Наполеона к власти. Испанская революция привела не к военной диктатуре, а к восстановлению конституции и созыву кортесов. Квирога же фактически стал частным лицом. Таким образом, если во Франции Наполеон, свергнув конституционный орган, Директорию, стал диктатором, то в Испании офицеры Квирога и Риего свергли абсолютистский режим Фердинанда VII и тем самым способствовали установлению конституционного строя. А это, в свою очередь, в представлении Пушкина, открывало путь к установлению вечного мира в Европе. Уподобление Пущина Квироге свидетельствует, во-первых, о том, что Пушкин видел в генерале Пущине антипода генералу Орлову, а во-вторых, что масонство с его идеей мирного просвещения людей представлялось ему тем сообществом, которое способно в послереволюционный период обеспечить мирное преобразование Европы и России.

Итак, «наполеоновским» планам Орлова в сознании Пушкина противопоставлялись, с одной стороны, утопические идеи аббата Сен-Пьера в их руссоистской трактовке, а с другой – не менее утопические идеи масонского просвещения.

***

После восстания 14 декабря 1825 г., когда декабристы были удалены от активной политической деятельности и проблемы политического честолюбия для них потеряли былую актуальность, в их оценках Наполеона произошли существенные изменения. На первый план теперь выдвигается величие и масштабность его личности. Свое понимание наполеоновской политики М. Ф. Орлов изложил в «Капитуляции Парижа»: «Наполеон не был кровожаден! Сердце его в дружеских беседах часто открывалось для самых нежных ощущений; он тысячу раз доказывал в продолжение государственной жизни своей, что эта официальная жестокость была не столько природная, как притворная. Но он приносил все в жертву пламенному честолюбию своему; оно составляло для него источник коварной политики, сообщало ему характер непоколебимости и дикого свирепства. Жизнь его естественно разделилась на два совершенно различных периода. В первом – гений его служил Франции, во втором – он употреблял уже Францию в услуги прихотливого гения своего. Приучась на сражениях видеть равнодушно уничтожение рода человеческого, он пользовался неограниченно Францией, как завоеванной землей»[203].

При всей критичности суждений Орлов почти откровенно реабилитирует Наполеона, возможно чувствуя в нем родственную душу. Любопытно, что орловская характеристика «сердца» Наполеона в чем-то перекликается с характеристикой самого Орлова, данной Якушкиным: «Орлов с первого раза весь высказался передо мной. Наружности он был прекрасной и вместе с тем человек образованный, отменно добрый и кроткий; обхождение его было истинно увлекательное»[204].

Были среди декабристов и более откровенные поклонники Наполеона. Н. И. Лорер склонен был оправдывать даже наполеоновский поход на Москву:

Я шел не по следам Батыя,

И не бессмысленна была моя борьба:

Я движим был не погремушкой славы.

Я видел пепл Москвы, но я не Герострат.

Все царства я б сложил в итог одной державы.

Я прав перед людьми, пред Богом – виноват[205].

Чем дальше в прошлое уходили война 1812 года и последующие события, становясь историей, тем значительнее представлялась фигура врага, которого удалось победить России. Так, декабрист В. С. Норов, с основанием опровергая популярную среди французов версию о морозе, истребившем французскую армию, и солидаризируясь в этом с Денисом Давыдовым[206], считал, что не следует переоценивать военные заслуги русских и, соответственно, принижать заслуги Наполеона. В конечном итоге поражение Наполеона в России и особенно в Европе в 1813 г. В. С. Норов объясняет случайными факторами, которые чаще благоприятствовали русским и их союзникам, чем французам. Что же касается фигуры самого Наполеона, то декабрист в полной мере оказывается способным оценить его масштабы: «Но почтим прах великого человека, которого люди просвещенные не называют более Аттилою. Тот, кто в двадцать четыре года, предводительствуя республиканскими фалангами, губил, ничтожил Цесарские армии[207], кто восстановил отечество Сципионов, почтил прах Виргилия, сокрушил силы Мамелюков, прошел палящие пески Сирии и Африки, смирил диких Бедуинов, призвал ученых в пустыни Мемфиса, основал Институт в Каире, воскресил науки и художества в земле Птоломеев, освободил отечество от тиранской власти кровожадных диктаторов, проложил путь чрез снежные вершины Альпов, начертал мудрые законы – тот не станет в Истории наряду с бичами народов»[208].

Своего рода завершение декабристская версия наполеоновского «мифа» получает во французском стихотворении В. Л. Давыдова. Оно посвящено И. Д. Якушкину и имеет подзаголовок, указывающий, что написано учеником Виктора Гюго[209]. Называя себя учеником Гюго, Давыдов в данном случае имеет в виду оду французского поэта «Buonaparte», написанную в 1822 г. и тогда же опубликованную в сборнике «Odes et ballades», и два стихотворения 1828 г. из сборника «Les Orientales». Идейно-художественные трактовки образа Наполеона в этих двух сборниках резко различны. В первом литературное новаторство сочетается с политическим консерватизмом. Реставрация Бурбонов по-новому высветила роль контрреволюционных сил в недавней истории Франции. Гюго в своем раннем творчестве отдал щедрую дань этому «новому» взгляду. Тема жертвенности людей, подтвердивших ценою жизни свою верность престолу, является одной из основных в его одах. Сами сюжеты подсказывали выспренний, высокоторжественный стиль с ярким метафоризмом и эмоциональной напряженностью. Поэтический мир од Гюго поделен на две резко контрастные части: силы революции, воплощающие адское начало мрака и преступлений, и монархисты, жертвующие собой во имя престола. Оба эти мира достигают предельной идеализации как абсолютное зло и абсолютное добро.

Все зло революции с ее последствиями сконцентрировалось в Наполеоне. Об этом идет речь в оде «Buonaparte». Тексту предшествует эпиграф: «Te Deo», выражающий основную мысль произведения: Наполеон – это живой бич (un fléau vivant), посланный Богом в наказание французам за их преступления. В первой главе оды речь идет о том, что периодически Бог посылает на прогневавшие его народы проклятых избранников (élus maudits) для осуществления кары:

Ils ont sur les peuples coupables

Régné par la flamme et le fer

Et dans leur gloire impie, en désastres féconde,

Ces envoyés du ciel sont apparus au monde,

Comme s’ils venaient de l’enfer![210]

Преступлением, достойным такой кары, по мнению Гюго, является Французская революция с ее цареубийством. За это Франции был послан Наполеон. При всей масштабности его деятельности сам Наполеон был всего лишь ужасной игрушкой (le jouet formidable), которая терзала вселенную (tourmentait l’univers). Поэтому в итоге он так же легко был низвержен, как и появился. В его поражении нет заслуги тех, кто одержал над ним формальную победу. Неслучайно Гюго называет англичан, стерегущих Наполеона на острове Святой Елены, побежденными (vaincus). Конец Наполеона закономерен и его оценка не вызывает у Гюго сомнений:

Ils passa par la gloire, il passa par le crime

Et n’est arrivé qu’au malheur[211].

Однако автор на этом не останавливается. Последнюю главу он полностью посвящает развенчанию посмертной славы Наполеона:

Peuples, qui poursuivez d’hommages

Les victims et les bourreaux,

Laissez-le fuir seul dans les âges; —

Ce ne sont point lá les héros!

Ces faux dieux, que leur siécle encense,

Dont l’avenir hait la puissance,

Vous trompent dans votre sommeils;

Tels que ces nocturnes aurores

Oú passent de grands météores,

Mais que ne suit pas le soleil[212].

Идейная основа оды Гюго не оригинальна. Это широко распространенные во Франции периода Реставрации взгляды ультрароялистской партии[213]. Русскому читателю они были знакомы из произведений Ж. де Местра, Ф. Р. Шатобриана, Л. Г. А. Бональда и др. Однако в области стихотворной формы Гюго производил впечатление новатора[214].

В предисловии к сборнику «Odes et ballades» 1822 г. Гюго отмечал тесную связь поэзии и политики: «Есть два умысла в публикации этой книги – умысел литературный и умысел политический; при этом, по мысли автора, последний есть следствие первого, ибо история людей представляется только тогда поэтической, когда рассматривается с высоты монархических идей и религиозных верований»[215]. В «Les Orientales» Гюго, напротив, отстаивает право поэта на чистую фантазию, не признающую никаких ограничений, идущих извне: «пусть поэт идет туда, куда он захочет, делает то, что ему нравится; это закон. Пусть он верит в Бога или в богов, в Плутона или в Сатану… или ни во что… Поэт свободен»[216]. Освобождая себя таким образом от тех ограничений, которые политика накладывает на поэзию, Гюго становится одним из творцов поэтического мифа Наполеона в европейской литературе.

В двух стихотворениях нового сборника автор воспевает Наполеона в орнаментально-восточном стиле. Первое имеет характерный эпиграф «Grand comme le monde»[217]. Оно написано от имени каирского араба (un arabe du Caire) «libre et pauvre» (свободного и бедного), который воевал в войсках Наполеона. Символична картина, изображающая стоящего на скале острова святой Елены Бонапарта, который

Embrasse d’un coup d’œil les deux moitié du monde

Gisantes á ses pieds dans l’abime béant[218].

Даже поверженный Наполеон остается властелином мира. Он продолжает владеть умами людей, превратившись в неиссякаемый источник поэтического вдохновения:

Histoire, poésie, il joint du pied vos cimes.

éperdu, je ne puis dans ces mondes sublimes

Remuer rien de grand sans toucher á son nom;

Oui, quand tu m’apparais, pour le culte ou le blame,

Les chants volent pressé sur mes lévres de flamme,

Napoléon! Soleil dont je suis le Memnon![219]

От консервативно-монархической концепции оды «Buonaparte» ничего не остается. Величие Наполеона делает бессмысленным любую моральную и политическую оценку его деятельности: Tu domines dans notre âge; ange ou démon, qu’importe?[220]

В. Л. Давыдов явно не принимает ни одну из концепций своего «учителя». Хотя трактовка Наполеона в «Les Orientales» ему явно ближе. Это видно уже из заголовка. Рядом с французским именем Наполеон стоит восточный вариант его фамилии Бунаберди, заимствованный из названия стихотворения Гюго[221]. Однако если у Гюго эта арабская форма имени Бонапарт мотивирована тем, что стихотворение представляет собой монолог араба, то у Давыдова оно является отсылкой к тексту Гюго. Поэтический язык Гюго декабрист использует для построения иного образа Наполеона.

Давыдов сохраняет основной мотив оды своего предшественника: Наполеон – посланник мстящего Бога (Dieu vengeur). Однако если для Гюго он всего лишь слепое оружие Провидения: живой бич (fléau vivant), не знающий пославшего его Бога (ignorant Dieu qui l’avait envoyé), то для Давыдова он ангел-истребитель (l’ange exterminateur), его рука метала некогда Божий гром (sa main jadis lansait la foudre // de ce Dieu). По сравнению с Гюго Давыдов указывает более конкретно объект, на который направлен Божественный гнев. У Гюго это французская нация в целом:

Naguére, de lois affranchies,

Quand la reine des nations

Descendit de la monarchie,

Prostituée aux factions[222].

Называя Францию королевой наций, Гюго тем самым увеличивает масштабы ее преступлений. Давыдов нигде прямо не говорит о Французской революции, но Наполеон в его представлении – враг феодально-монархических режимов в Европе, и в этом смысле он продолжает революцию:

… son bras reduisait en poudre

les Rois jouets de la fureur[223].

В отличие от оды Гюго Наполеон у Давыдова не только разрушающая сила. В его стихотворении намечен и противоположный мотив спасения, и даже жертвенности. Наполеон назван великим Прометеем (ce grand Prométhée). Заимствуя у Гюго два образа, между которыми в тексте оды нет прямой связи: Наполеон – посланец ада и Наполеон – венчаемый папой римским (Il fallut presque un Dieu pour consacrer cet homme[224]), Давыдов сближает их, создавая контрастную картину деятельности Наполеона: son nom… va flottant de l’Enfer aux autels[225]. Эта контрастность отличает стихотворение Давыдова и от двух других текстов Гюго, где противоположность характеристик, как уже отмечалось, не имеет никакого значения.

Интерпретируя деятельность Наполеона в системе бинарных оппозиций (la gloire ↔ le crime; le hazard ↔ le destin; le sommet ↔ l’abyme[226]), Давыдов подчеркивает таинственный характер его миссии, который остался не понятым ни миром, ни Францией и который так и останется тайной вечного Провидения и человеческой загадкой.

Таким образом, в осмыслении наполеоновского «мифа» декабристами отчетливо выделяются три этапа. Первый связан с войной 1812 года и началом формирования декабристской идеологии. Для него характерно резкое неприятие как Наполеона, так и французской культуры в целом. Второй этап относится к периоду деятельности тайных обществ, когда на первый план вступает представление о Наполеоне как узурпаторе власти и вместе с тем великом политическом деятеле. Тайное стремление подражать Наполеону сочетается с открытым осуждением политического честолюбия. Для последнего периода – после восстания 14 декабря – характерна в основном мифопоэтическая трактовка наполеоновской темы. Проекция судьбы Наполеона на собственную судьбу сохраняет свою актуальность. Романтический мотив изгнания и одиночества Наполеона явно перекликается с политическим изгнанием декабристов. В этой связи апология Наполеона становится неотъемлемой частью декабристской рефлексии над историей своего движения.

Глава третья

«Он отдавался всему, что поражало его воображение»

Политическую биографию Михаила Федоровича Орлова обычно начинают с 1814 г., когда, по его собственному признанию, он «первый в России задумал план тайного общества»[227]. Истоки исканий этого декабриста исследователи, как правило, усматривают в войне 1812 года и заграничных походах 1813–1814 гг. «Орлов, – пишет М. О. Гершензон, – подобно большинству будущих декабристов, вернулся из французского похода, обуянный самым пламенным патриотизмом и жаждой деятельности на пользу Родины»[228]. Таким образом, биография Орлова вольно или невольно подгоняется под общий стандарт декабристской биографии. И хотя это в определенной степени оправдано и даже неизбежно, нельзя не заметить, что при таком подходе утрачиваются индивидуальные черты идейных исканий, то, из чего складывается жизненный путь конкретного человека с его непредсказуемыми встречами, скрещениями судеб, взглядов, убеждений и т. д. Подобного рода «случайные» факты, не укладывающиеся в заранее заданную схему, трудны для истолкования. Поэтому на них либо не обращают внимания, либо считают их малосущественными, не оказавшими влияния на дальнейшее развитие личности. А между тем именно они позволяют лучше разглядеть неповторимые черты в облике представителя того или иного лагеря, понять, что выделяет его не только на фоне противников, но и среди своих.

В биографии М. Ф. Орлова таким эпизодом является его письмо к Жозефу де Местру от 24 декабря 1814 г. Впервые оно было опубликовано в 1821 г. в качестве предисловия к книге Местра «Рассуждения о Франции». Это было четвертое и последнее подготовленное самим Местром издание. Он скончался в феврале 1821 г., не дожив до выхода книги в свет. Письмо Орлова было передано издателю Антуану Барбье вдовой писателя, которая исполняла, скорее всего, волю покойного супруга.

Что же касается Орлова, то он вряд ли знал об этой публикации. Во всяком случае, на этот счет нет никаких свидетельств. Возможно, поэтому издатель не рискнул полностью назвать его фамилию, ограничившись указанием начальной буквы и должности: «М. О… général au service de S.M. 1’Empereur de toutes les Russies» (Г[осподин] О… генерал на службе Е[го] В[еличества] императора Всероссийского)[229]. О том, что литера «О» расшифровывается как «Орлов», говорилось во французском журнале «Бюллетень библиофила» за 1854 г.[230] Его издатель Тешнер, возможно, располагал автографом, местонахождение которого в настоящее время неизвестно. Авторство М. Ф. Орлова сомнений не вызывает.

Первым из исследователей декабризма на письмо обратил внимание В. И. Семевский. Однако он ограничился лишь изложением его содержания, отметив, что «письмо это чрезвычайно любопытно, потому что показывает, насколько не установились еще в это время политические взгляды М. Ф. Орлова, насколько далеки они были даже и от того недостаточно последовательного либерализма, которым он отличался позднее»[231]. В связи с русскими контактами Жозефа де Местра письмо Орлова привлекало внимание А. Н. Шебунина и Дж. Берти[232]. Оба они отмечали временный характер совпадения взглядов Орлова и Местра, подчеркивая, «что в дальнейшей своей деятельности Орлов эволюционировал влево»[233]. И наконец, в 1963 г. французский оригинал письма и его русский перевод были опубликованы в академическом собрании сочинений М. Ф. Орлова, подготовленном С. Я. Боровым и М. И. Гиллельсоном. Опираясь на уже сложившуюся традицию восприятия этого письма, С. Я. Боровой писал: «Не следует забывать, что в данном случае мы имеем дело с ранним, незрелым произведением Орлова»[234]. Не оспаривая подобную точку зрения по существу, отметим лишь, что оценочная характеристика не может избавить исследователя от анализа содержательной стороны документа и выяснения его места в процессе эволюции воззрений автора.

Итак, поводом для написания письма послужила уже упомянутая книга Местра «Рассуждения о Франции», которую автор дал для прочтения Орлову в конце 1814 г. Сам факт сближения этих людей кажется странным, и, если бы не письмо Орлова, его вполне можно было бы считать невозможным. Слишком многое разделяло 60-летнего сардинского посланника при петербургском дворе и 26-летнего генерала с богатым боевым опытом за плечами. Нелегкий жизненный путь Местра с извилистыми идейными блужданиями подходил к завершению. В прошлом савойский адвокат и сенатор, поклонник Вольтера и Руссо, масон и мистик, переживший в годы Французской революции тяжелое разочарование как в просветительских идеях, так и в тайных обществах, ставящих себе целью нравственное усовершенствование мира, теперь католический фанатик, живущий в Петербурге на положении полудипломата-полуиммигранта, Местр не видел в будущем светлых перспектив. Совершенно иная судьба была уготована М. Ф. Орлову. Богатство и знатность, расположение царя открывали перед ним возможности самой блестящей карьеры. Вместе с тем горячий патриотизм и ощущение собственной причастности к историческим событиям пробуждали в Орлове чувство личной ответственности за судьбы страны и заставляли его самостоятельно искать пути преобразования России.

И все-таки у Местра и Орлова были точки соприкосновения, обнаруживавшие более глубокую связь, нежели простое светское знакомство. Оба они, хотя и в разное время в разных странах учились у иезуитов. Связь с Орденом Иисуса Местр считал своей семейной традицией и гордился ею, как подлинный консерватор гордится незыблемостью общественных институтов. «Я ничто так не люблю, как дух семейственности, – писал Местр в 1816 г., спустя год после изгнания иезуитов из Петербурга и Москвы. – Мой дед любил иезуитов, мой отец их любил, моя величественная мать их любила, я их люблю, мой сын их любит, и его сын будет их любить»[235]. Поэтому неудивительно, что в Петербурге Местр становится страстным пропагандистом иезуитского воспитания и душой общества иезуитов. Столь же естественно, что воспитанник иезуитского пансиона аббата Нико́ля М. Ф. Орлов, с его обширными связями на самом верху, вызывает интерес Местра. Со своей стороны, Орлов, пробовавший свои силы не только на бранном поле, но и в публицистике, не мог оставаться равнодушным к Местру, чье перо давно завоевало читающую Европу.

Итак, далеко не случайно в 1814 г. у М. Ф. Орлова оказалась книга Местра, написанная 18 лет назад, и он, прочитав ее, откликнулся восторженным письмом, содержание которого выходит далеко за рамки формальной учтивости.

Письмо начинается с утверждения, что эта книга «является одной из тех аксиом, которые не доказывают, т. к. они не нуждаются в доказательстве; но их чувствуют, потому что они – отблеск подлинного знания». Противопоставляя «высокие истины», не требующие доказательств, истинам, которые нужно доказывать, Орлов первые связывает с верой, вторые – с разумом. Методы математических доказательств, по мнению автора письма, не могут быть перенесены на исторический процесс, являющийся воплощением Божественного замысла. Разум здесь бессилен. Он «теряется в массе идей», и только душа способна воспринять идею Божественного Провидения. «Так же обстоит дело и с великими истинами, содержащимися в вашем труде. Это высокие истины. Ваша книга вовсе не прекрасное произведение, написанное по поводу известных обстоятельств, как мне его определили до того, как я его прочитал; наоборот, сами обстоятельства продиктовали единственно прекрасное произведение, которое я смог найти о Французской революции». Эта фраза свидетельствует как об огромном интересе Орлова к Французской революции, так и о неспособности его в тот момент самостоятельно осмыслить ее причины и следствия. Однако эта неспособность объясняется не недостатком знаний, а скорее, наоборот, излишней осведомленностью в событиях, происходивших в революционной Франции. Книга Местра помогла Орлову увидеть смысл в том хаотическом калейдоскопе фактов, которые он узнавал из газет.

Взгляд Местра на революцию как на Божью кару за человеческие грехи снимал противоречия между предопределенностью исторического процесса и свободной волей отдельных людей. «Способность комбинировать, – пишет Орлов, – была предоставлена человеку вместе со свободой действий; но события не подвластны ему, и их ход подчинен лишь руке Создателя. Поэтому напрасно люди волнуются и спорят, желая управлять или быть управляемы тем или иным способом». Будущий декабрист критически оценивает политические дебаты о государственном устройстве. По его мнению, «нации подобны частным лицам: они могут волноваться, но им не дано себя образовывать. Когда никакой Божественный принцип не направляет их усилия, политические потрясения являются результатом их свободной воли; но способность себя образовывать не в человеческой власти; порядок проистекает из источника всякого порядка»[236]. Иными словами, народы не могут произвольно выбирать для себя формы национального бытия и принципы государственного устройства. То и другое закладывается при формировании наций и остается неизменным в своих основах на всем протяжении существования. Все попытки насильственного изменения существующего строя чреваты страшными потрясениями и в конечном итоге обречены на неудачу.

Примером тому является Французская революция, по словам Орлова, «великая эпоха», «эпоха человека и разума». Человек в данном случае понимается как существо, наделенное эгоистическими страстями, а разум является синонимом ограниченных суждений. Человеку и разуму противопоставляются Бог и вера. Конец революции «также достоин того, чтобы быть отмеченным, – это рука Божья и времена веры». Как бы развивая положения Местра, Орлов проводит мысль: насколько человек ниже Бога, настолько разум ниже веры. Забвение этой истины привело к катастрофе, но «из глубины этой необъятной катастрофы возникает прекрасный урок для народов и королей». Пример Французской революции для Орлова, как и для Местра, чисто отрицательный. Он «дается для того, чтобы ему не следовать».

Более всего Орлова поразил пророческий пафос книги. «Вот что значит вести исследование путем Божественного умозрительного мышления: то, что для разума представляется лишь неясным выводом, становится откровением. Все объясняется, обо всем можно догадаться, когда восходишь к великой причине всего сущего, когда основываешься на ней». Он имеет в виду характерное для Местра противопоставление рационалистического знания, ограниченного лишь видимыми явлениями, и интуитивного проникновения в замысел Создателя. Если первое позволяет судить только о том, что уже свершилось, то второе дает возможность предвидеть будущее. Именно эта сторона «Рассуждений о Франции», по мнению Орлова, выделяет их из круга других произведений о революции. «Я исхожу из убеждения, что ваш труд – труд классический, изучать который можно беспрестанно; он является классическим, так как в нем содержится множество великих и глубоких идей».

События европейской политической жизни, происходившие после выхода в свет книги Местра, лишь подтвердили, как полагает Орлов, правоту его идей. «Какое великое подтверждение ваших принципов доставила история! Революция сконцентрировалась в одном человеке и пала вместе с ним; рука Божья освятила даже ошибки союзников; остолбенение, поразившее столь грозную и столь деятельную некогда нацию; король, которого никто в Париже не знал еще накануне нашего вступления; великий полководец, пораженный в самом своем искусстве; новое поколение, воспитанное в принципах новой династии; искусственно созданная аристократия, которая должна была служить ему главной поддержкой и которая первая покинула его; Церковь, утомленная и задыхающаяся от ударов, которые ей были нанесены; ее глава, опустившийся до того, что благословил узурпацию, а затем поднялся до величия мученичества; наиболее мощный ум, вооруженный самой мощной силой, тщетно служит тому, чтобы упрочить создание рук человеческих – вот картина, которую я хотел бы, чтобы вы набросали своим пером и которая стала бы явным доказательством провозглашенных вами принципов».

В заключение Орлов выражает надежду, что новое творение Местра даст ему «снова возможность познать истину, так как я вполне уверен, что из-под вашего пера не выйдет ничего, что не было бы полно великих и искусных поучений»[237].

Письмо М. Ф. Орлова, хоть и относится к числу его ранних сочинений, свидетельствует о завершении определенного этапа идейных исканий. В сочетании с рядом косвенных свидетельств оно дает возможность гипотетически восстановить то идейное пространство, в котором формировался будущий декабрист. Спустя много лет в разговоре с С. Д. Полторацким Орлов говорил, что его «первое политическое впечатление – падение Робеспьера»[238]. Французская революция вызывала у него самый пристальный интерес на разных этапах идейной эволюции. Из письма к Местру видно, что Орлов внимательно читал «Монитер» – национальную газету Франции, подробно излагавшую революционные события. Он назвал ее «сборником человеческой мудрости и доказательством ее ограниченности»[239]. Но не только со страниц газет до Орлова доходили сведения о событиях во Франции. С солдатами революционной Франции он сталкивался лицом к лицу на полях сражений, а с французскими эмигрантами – в великосветских салонах Петербурга. Привыкнув в первых видеть врагов, на вторых он, естественно, смотрел как на своих союзников и даже учителей. Среди эмигрантов, потоком хлынувших из революционной Франции в Россию в конце XVIII в., было много иезуитов. Кроме страха перед революционным правительством, их влекло в Россию еще и то, что Орден, запрещенный в Европе в 1773 г. папой Климентом XIV, нашел прибежище в западных губерниях Российской империи, только что присоединенных в результате первого раздела Речи Посполитой. Екатерина II, желая продемонстрировать папе независимость своей политики от Римского престола, позволила иезуитам открыто действовать в западных губерниях. Свое решение она мотивировала в письме к русскому посланнику в Варшаве графу Штакельбергу, в частности, тем, что «общество это полезно и весьма способно к воспитанию юношества»[240].

Французская революция заметно укрепила позиции иезуитов в России. Они первыми сумели сформулировать новые идеи, направленные против идей Просвещения, подготовивших революцию. Не римский папа, пошатнувшийся авторитет которого окончательно ниспроверг Наполеон, а именно иезуиты провозгласили союз абсолютной монархии и католической церкви против рационалистических теорий XVIII в. Почти всеобщее разочарование в Разуме, которому поклонялись на протяжении столетия, толкнуло людей в область веры. Русское духовенство, практически не затронутое петровской европеизацией, в данной ситуации оказалось не готово к решению стоявших перед ним задач. Оно было не в состоянии удовлетворить все возраставшие духовные запросы русской элиты[241]. У русского православного священника и аристократа зачастую не было даже общего языка, на котором они могли бы говорить о вере. Блестяще образованный иезуит с изысканными манерами, чувствовавший себя равно свободно и в храме, и в великосветской гостиной, легко умел найти путь к душе и сердцу многих представительниц русской знати, которым легче было изъясняться по-французски, нежели по-русски. Репутация выдающихся педагогов делала учебные заведения иезуитов самыми престижными в столице.

Первым таким заведением в Петербурге стал пансион аббата Доминика Шарля Нико́ля[242]. Николь принадлежал к тем кругам французского духовенства, которое отказалось присягать революции и в силу этого было обречено либо на смерть, либо на изгнание. Николь попал в Россию в 1793 г. вместе с семейством французского посланника в Турции графа Шуазель-Гуфье в качестве гувернера его сына. Екатерина II оказала им самый радушный прием. В 1794 г. Николь открыл свой знаменитый пансион на Фонтанке, рядом с особняком князей Юсуповых, чей отпрыск стал одним из первых учеников аббата[243]. Вскоре в пансионе стали обучаться сыновья представителей самых знатных фамилий. Один из них, А. В. Кочубей, племянник министра внутренних дел В. П. Кочубея, вспоминал: «Число воспитанников редко превышало тридцать три. Товарищами по классу были: брат Александр Васильевич, граф Соллогуб (отец писателя), Сергей Петрович Неклюдов, граф Николай Гурьев, Обрезков, Григорий Орлов, граф Сергей Павлович Потемкин, Александр Михайлович Потемкин, князь Александр Яковлевич Лобанов, граф Григорий Самойлов и барон Отто Шеппинг. В старшем классе в мое время были: брат Демьян Васильевич, князь Андрей Гагарин, так печально (самоубийством) окончивший свою жизнь, Алексей Федорович Орлов, Михаил Орлов, граф Санти, Любомирский, князь Сергей Григорьевич Волконский, Григорий Павлович Потемкин, князь Павел Сергеевич Голицын. В младший класс нашего пансиона поступил принц Адам Виртембергский»[244]. Как видно из приведенного списка, пансион Николя был элитарным учебным заведением, соединявшим в своих стенах отпрысков древних фамилий (Голицыных, Гагариных, Волконских) и новой знати (Орловых, Потемкиных, Кочубеев). Соответствовала положению родителей учеников и плата, поражавшая современников своими размерами, – от 1500 до 2000 руб. в год.

Хотя Ф. Ф. Вигель и назвал Николя «тайным иезуитом», его связь с Орденом ни для кого не была секретом и даже служила своеобразной рекламой его учебному заведению[245]. Сам Николь удачно соединял в себе качества талантливого педагога и тонкого дипломата. Это позволило ему снискать любовь воспитанников и уважение их родителей. По словам Местра, «Николь был самый тонкий плут, каких он когда-либо видел»[246]. Однако это не мешало ему поддерживать с аббатом самые лучшие отношения.

Николь обладал удивительной способностью приспосабливать свою педагогическую систему к обстоятельствам. Не имея, видимо, твердой программы обучения, он варьировал ее в зависимости от требований момента. Начав педагогическую карьеру в годы революции, при Екатерине II, Николь говорил, что, «воспитывая русскую молодежь, он трудится для Франции»[247].

Эти слова следует понимать в том смысле, что, прививая русскому юношеству французскую аристократическую культуру, он стремится воспитывать в учениках антиреволюционные настроения и тем самым подготавливать русское общественное мнение к негативному восприятию Французской революции. Это хорошо вписывалось в политику Екатерины II последних лет царствования, когда императрица, сменив либеральную идеологию на охранительную, в пропаганде нужных ей идей по-прежнему большую роль отводила воспитанию. Она поощряла совместное обучение детей французских эмигрантов и русской аристократии. «Мы воспитываем, – говорила она, – надежду Франции. Это те молодые люди, которые восстановят монархию»[248]. Екатерина прекрасно понимала, что реставрация, принесенная на иностранных штыках, не может быть прочной. Восстановление монархии – это прежде всего внутреннее дело самих французов[249]. Она же, со своей стороны, готова всячески этому способствовать, в частности путем воспитания молодежи в соответствующем духе.

Позднее, когда во Франции произойдет Реставрация, а в России вследствие войны 1812 года наиболее актуальными станут патриотические идеи, Николь предложит одесскому губернатору, герцогу Ришелье, иной план образования для вновь учрежденного лицея. Герцог охарактеризовал его так: «Его можно назвать по преимуществу патриотическим, так как он основан на религии, знании русского языка и истории России; он также классический, так как преподавание древних языков соединяется с преподаванием национального языка; он включает в себя все науки и искусства, как полезные, так и приятные, знание которых будет украшением людей всех состояний»[250].

Николь стремился соединить в пансионе преимущества общественного и домашнего образования. Тщательный подбор педагогов и строгий распорядок дня сочетались с отеческой заботой воспитателей о своих подопечных. Все преподавание велось на французском языке. Сам Николь преподавал историю и математику[251]. Особое внимание уделялось французской литературе и латинскому языку. Декабрист С. Г. Волконский, оценивая полученное им в пансионе Николя образование, писал: «Преподаваемая нам учебная система была весьма поверхностна и вовсе не энциклопедическая»[252]. Примерно то же утверждал и Ф. Ф. Вигель, склонный в каждой бочке меда разглядеть ложку дегтя: «Что это было за ученье! Все воспитанники пансиона, которые знают что-нибудь, начали учиться уже по выходе из него»[253]. Однако слова Вигеля свидетельствуют скорее в пользу пансиона, чем против него. Ни одно учебное заведение не может дать человеку всю сумму необходимых ему в дальнейшей жизни знаний, и, если выпускники пансиона испытывали потребность в самообразовании и имели для этого достаточно навыков, можно полагать, что годы, проведенные в его стенах, потрачены не напрасно.

Свидетельств тому, что пансион Николя не давал хорошего систематического образования, можно было бы привести много. Но не менее важно, что ученики Николя на всю жизнь сохраняли благодарность своему учителю. С. Г. Волконский вспоминал «с уважением память своего наставника»[254]. Высоко ценил Николя и М. Ф. Орлов. Об этом свидетельствует письмо новороссийского генерал-губернатора М. Н. Бердяева к Николю, жившему тогда в Одессе: «Я было решил воспитывать моих сыновей дома, но генерал Михаил Орлов и другие мои знакомые наговорили мне столько хорошего о лицее и особенно о вас, господин аббат, что я поспешил обратиться к вам»[255]. Об устройстве своего младшего брата к Николю в одесский лицей хлопотал и генерал П. Д. Киселев, возможно, также по рекомендации своих приятелей М. Ф. Орлова и С. Г. Волконского. «Говорят, что аббат Николь оставляет лицей, – писал П. Д. Киселев А. Я. Рудзевичу. – Потеря нам всем будет чувствительная и мне потому еще, что, уважая аббата, я брата привез из Петербурга и теперь не знаю, что делать с ним и на что решиться»[256].

Репутация Николя-педагога была безупречной, и вполне заслуженно. О его отношении к детям говорится в письме К. Н. Батюшкова к А. И. Тургеневу от 19 августа 1818 г.: «Не стану хвалить Николя: вы его знаете, я его видел мало, но смотрел на него с тем почтением, которое невольно вселяет человек, поседевший в добре и трудах. Он беспрестанно на страже; живет с детьми, обедает с ними; больница их возле его спальни. Я говорил с родственниками детей; все просвещенные и добрые люди относятся к нему с благодарностью»[257].

Николь стремился не столько к тому, чтобы дать своим ученикам широкое образование, сколько к тому, чтобы привить им определенные культурные навыки. «Главной задачей, – вспоминал А. В. Кочубей, – было образовать из воспитанников, так сказать, светских людей, hommes du monde»[258]. He следует забывать, что преподаватели пансиона были католиками, а воспитанники – православными. Их разделяли не только религиозные, но и национально-культурные барьеры, поэтому объединяющим началом для них была наднациональная аристократическая культура. Далеко не случайно, что в пансионе предпочтение отдавалось общению преподавателей и учеников, а не обучению.

М. Ф. Орлов, как вспоминал С. Г. Волконский, в пансионе Николя «был первым учеником в отношении учебном и нравственном и уважаем и наставниками, и товарищами». Приобретенные им там навыки светского общения, а также дальнейшая служба в Кавалергардском полку открыли перед молодым офицером двери великосветских салонов, а личные качества, обнаруживавшие явного лидера, сделали его весьма заметной фигурой среди молодых офицеров предвоенных лет. По словам того же Волконского, Орлов «в кругу петербургского общества приобрел уважение, уже тогда стал во главе мыслящей и светской молодежи»[259].

Косвенным свидетельством того, что контакты Орлова с иезуитами в то время не прерывались, является его знакомство с Жозефом де Местром. Местр не просто поддерживал самые тесные отношения со столичными иезуитами и всячески пропагандировал их Орден, но и во многом направлял их деятельность. Благодаря Местру многие иезуиты были введены в аристократические дома Петербурга. Сам же сардинский посланник стал желанным гостем в домах петербургской элиты. Петербургские связи Местра (о них он подробно писал в своих письмах за границу) позволяют составить представление о той среде, в которой вращался молодой Орлов. «Не имея возможности бывать у всех», Местр, по его словам, «избрал лишь самых влиятельных особ, наиболее приближенных к солнцу»[260]. Среди этих особ выделялись адмирал П. В. Чичагов, братья Н. А. и П. А. Толстые, министр внутренних дел В. П. Кочубей, граф П. А. Строганов, кн. A. M. Белосельский-Белозерский, княгиня Е. Н. Вяземская. Список весьма красноречив: реформаторы из Негласного комитета Кочубей и Строганов соседствуют с ярыми противниками реформ – братьями Толстыми[261]. Не менее показательно и пояснение Местра, данное в том же письме: «Таким образом я разговариваю с высшей силой»[262]. «Высшая сила» – это Александр I. Характерно, что «разговаривает» с ней Местр не только через проводников правительственного курса, но и через оппозицию. Сардинский посланник верно уловил суть политики Александра I – лавирование между противоположными лагерями и стравливание сторонников и противников реформ.

Ситуация изменилась после заключения Тильзитского мира, когда оппозиция стала непримиримой и царю пришлось выбирать между ней и М. М. Сперанским. Местр, с одной стороны, понимал неизбежность и временный характер Тильзитского мира, но с другой – расценивал реформы Сперанского как несомненное зло[263]. Последнее обстоятельство и определило дальнейшее сближение Местра с аристократической оппозицией. Круг его знакомств в этой сфере расширяется, в нем появляются Орловы. Особенно теплые отношения у Местра складываются с Григорием Владимировичем Орловым – двоюродным братом Михаила. В письме Местра к кавалеру де Росси от 19 января 1809 г. Г. В. Орлов упоминается среди тех, у кого Местр «часто бывает»[264]. Это период наивысшего влияния Местра на умы русской знати.

Чем ничтожнее было действительное значение Сардинского королевства на политической карте Европы, тем большую значимость стремился придать Местр своей дипломатической миссии в Петербурге. Он демонстрировал завидную преданность властолюбивому королю Виктору-Эммануилу I. Как подлинный аристократ, Местр служил своему монарху из чести, а не ради денег. Получая из Сардинии весьма скудное жалованье, которого не могло хватить даже на покрытие необходимых расходов, Местр твердо отклонил предложение Александра I перейти на русскую службу с приличным жалованьем[265]. Кипучая энергия Местра не могла найти выхода на узкой стезе дипломатии. Поэтому всю силу своего недюжинного ума и обширных познаний он направил на проповедь католицизма. Хотя это в конечном счете повредило его дипломатической карьере, зато принесло известность и авторитет в высшем обществе.

Не только парадоксальностью своих идей, но и самой манерой вести беседу, ораторским мастерством Местр поражал аудиторию. С. П. Жихарев, относившийся к нему с некоторым внутренним неприятием, признавал, что «граф Местр точно должен быть великий мыслитель: о чем бы он ни говорил, все очень занимательно, и всякое замечание его так и врезывается в память, потому что заключает в себе идею и, сверх того, идею прекрасно выраженную». В то же время Жихарев «не хотел бы остаться с ним с глазу на глаз, потому что он точно сделал бы из меня прозелита. Ума палата, учености бездна, говорит, как Цицерон, так убедительно, что нельзя не увлекаться его доказательствами; а если поразмыслить, то, несмотря на всю христианскую оболочку (он иначе не говорит, как рассуждая), многое, многое кажется мне не согласным ни с тем учением, ни с теми правилами, которые поселили в нас с детства»[266]. В целом же серьезного сопротивления своим идеям Местр не встречал. В то время в России с ним вряд ли кто мог спорить по существу. По словам А. С. Стурдзы, этот «государственный, кабинетный и салонный муж не имел равного себе в аристократическом обществе, в котором он господствовал»[267].

Независимость и оригинальность суждений, подкрепленные личной бескомпромиссностью, делали Местра властителем дум в среде оппозиционной знати, и эти же качества очень скоро стали внушать опасения русскому правительству. Если в 1807 г. Александр I отмечал, что Местр «своей осмотрительностью и своим мудрым поведением сумел приобрести здесь всеобщее уважение и особое мое расположение»[268], то спустя несколько лет министр иностранных дел К. В. Нессельроде, подготавливая высылку Местра из Петербурга, писал русскому посланнику в Сардинском королевстве П. Б. Козловскому: «Легкость его успехов, прием, оказанный ему повсюду, наконец, его общение с иезуитами внушали ему надежду, что своими речами, своею настойчивостью и своей перепиской он может оказывать пользу католической вере, полномочным представителем которой он в конце концов возомнил себя. Соединяя французскую самоуверенность с самыми крайними ультрамонтанскими притязаниями, этот посланник не мог успокоиться до тех пор, пока ему не удалось утвердить культ своих принципов в домах, где в течение многих лет он был всегда желанным гостем. Красноречие, с которым он восхвалял в салонах иезуитов, открыло доступ во многие семейства их духовникам и книгам»[269].

Уверенность, с которой Местр старался обращать в католическую веру, базировалась на двух обстоятельствах. Во-первых, представители (и особенно представительницы) русской знати переходили в католичество с необыкновенной легкостью. По словам А. Н. Шебунина, «количество обращений в 1814–1815 гг. принимало угрожающий характер»[270]. Во-вторых, Местр крайне скептически относился к православию, которое, по его мнению, было синонимом невежества и уже в силу этого не могло составить достойной конкуренции Римской церкви. «Система греческого православия, – писал он, – может сохраняться в своей целостности лишь благодаря невежеству; как только является наука, греческая вера неизбежно делается или католической, или протестантской»[271] Местр не уставал доказывать, что у России два пути: католицизм или революция. Таким образом, его проповеди выходили далеко за рамки миссионерства и приобретали острополитический смысл. В предвоенные годы русская знать, недовольная сближением России и Франции, болезненно переживавшая национальное унижение, в речах Местра находила идеологическое обоснование своему недовольству.

Все беды России Местр объяснял тремя обстоятельствами: разделением церквей, татарским нашествием и реформами Петра. Схизма пустила Россию по ложному пути, отрезав ее от источника истинной христианской веры. Татары обрекли Русь на варварское существование. Что же касается Петра, то он «совершенно не понимал свой народ, полагая, будто из него можно сделать все, что захочешь. Он ошибся, ибо слишком спешил и, как мне кажется, взялся не с того конца»[272]. В другом письме Местр высказался более резко: «Вообще же страна сия отдана иностранцам, и вырваться из их рук можно лишь посредством революции. Повинен в этом Петр, коего именуют великим, но который на самом деле был убийцей своей нации. Он не только презирал и оскорблял ее, но научил и ненавидеть самое себя. Отняв собственные обычаи, нравы, характер и религию, он отдал ее под иго чужеземных шарлатанов и сделал игрушкою нескончаемых перемен»[273]. Местр нарочито сгущает краски, перенося на петровские реформы свою ненависть к протестантской Европе, на которую, как он считал, ориентировался Петр.

Прекрасно улавливая чувство национального унижения, охватившее русское общество после подписания Тильзитского договора, Местр довольно точно формулирует господствовавшие настроения. Он много пишет о нерусском воспитании Александра I, имея в виду приставленного к нему в качестве воспитателя Лагарпа: «Император не постигает самых важных вещей и обязан сим несчастием своему воспитанию, которое будет вечным укором памяти Екатерины II»[274]. В его представлении Александр I скорее напоминает президента Соединенных Штатов Америки, чем русского царя, «ибо воспитан на республиканских идеях»[275]. Местр сокрушается по поводу того, что «французский язык здесь ничуть не менее нужен, нежели в Париже, и знают его беспримерно лучше, чем русский»[276]. Особую его ненависть вызывают немцы и их засилье в государственном аппарате России. В отношении этой нации Местр доходит до откровенной ксенофобии: «Если бы от меня зависело сжечь все, что Германия создала в XVIII веке, я, не колеблясь ни на секунду, поступил бы по примеру Омара, вполне убежденный в том, что действительные потери (достаточно большие, но вполне возмещаемые) полностью вознаградились бы уничтожением этой отравы»[277].

Выход он усматривает в обретении национальной самобытности: «Я убежден, что первый шаг к победе – это возвращение русской одежды. Солдат должен быть одет, как под Полтавой. Напудренный, завитой, напомаженный и застегнутый на все пуговицы, при буклях и панталонах, русский – это уже не русский, а немец. Боже, но неужели хоть кто-нибудь хочет быть немцем?». Под этими словами Местра подписался бы любой декабрист, которому путь отклонения от национальных традиций представлялся глубоко ошибочным и который стремился его перечеркнуть и заново сотворить историю.

Для Местра освобождение России от иноземного влияния означает прежде всего преодоление религиозных заблуждений. Обретя свой национальный путь, Россия, по его мнению, придет не к православию, которое столь же ошибочно, как и петровские реформы, а к католицизму, в котором Местру видится вселенское наднациональное начало, призванное соединить в себе все народы мира. Россия упустила уже однажды, в 1814 г., отпущенный ей судьбой шанс: «Мне хочется плакать, как женщине, – пишет он, – когда я думаю о той роли, которая представлялась России и которую она упустила. Своей славой она могла бы соперничать и даже затмить Англию и Испанию, она могла бы стать средоточием торговли всей Европы; опорой, надеждой и убежищем для всего честного; наконец, обогатиться и обессмертить свое имя. С каждым днем я все более убеждаюсь в справедливости той великой истины, что единственно возможная политика должна быть моральна»[278]. Последняя фраза, выделенная Местром, во многом предвосхищает будущие споры декабристов о соотношении политики и морали и о степени дозволенности в политической борьбе.

Жозеф де Местр был многолик. Он представал то фанатичным проповедником католицизма, то салонным эрудитом и острословом, то пламенным патриотом России. «С каждым днем я становлюсь все более русским», – писал он. Именно к этому его облику было привлечено внимание молодых людей типа М. Ф. Орлова.

Кавалергардский полк, в котором служил Орлов, после Тильзита исключительно остро переживал унижение России. С. Г. Волконский вспоминал, как он и его полковые товарищи, испытывая ненависть к французам, били окна в доме французского посланника Коленкура[279]. Но кавалергарды занимались не только битьем окон. В их полку ходила рукопись анонимного сочинения, написанного по поводу заключения Тильзитского договора. Ее авторство приписывалось разным лицам. Впервые французский оригинал этого документа был опубликован В. А. Бильбасовым в 3-м томе «Архива Мордвиновых» под названием «Projet de représentation a 1’Empereur» («Проект представления императору») с точной датой: 25 августа 1808 г. При этом публикатор высказался решительно против авторства Н. С. Мордвинова[280]. Бильбасов указал также на существование множества списков этого текста. Исследователи не прекращали попыток установить авторство. Некоторые из них, вопреки Бильбасову, считали автором Н. С. Мордвинова, назывались также А. Чарторыйский и даже Н. М. Карамзин[281].

На связь этого проекта с Кавалергардским полком впервые указал Н. М. Дружинин, обнаружив его в бумагах П. Д. Киселева – тогдашнего сослуживца С. Г. Волконского и М. Ф. Орлова. «Очень возможно, – пишет ученый, – что “Проект представления” вышел из-под пера Михаила Орлова: некоторые утверждения, заключенные в проекте, поразительно совпадают с позднейшим уставом “Ордена русских рыцарей”, основанного М. Орловым и М. А. Дмитриевым-Мамоновым»[282].

Указание Н. М. Дружинина на связь документа с программой Ордена русских рыцарей представляется весьма существенным, и мы к нему еще вернемся. Пока же заметим, что атрибутация «Проекта» крайне затруднительна прежде всего из-за общности излагаемых в нем идей. Текст отражает не только и даже не столько взгляды отдельного лица, сколько настроения, широко распространенные в обществе. Анализируя содержание этого документа, Дружинин справедливо отметил «печать крайней незрелости политической мысли», соединяющей «без всякого разбора и системы» хозяйственные и политические факты, отсутствие «ясной программы государственных преобразований» и т. д. Из этого историк делает вывод, что «проект выражает мнение фрондирующей части российского дворянства <…> По существу эта фронда нисколько не посягала на основные устои социально-политического порядка; более того, в ее ламентациях против бюрократизма и “равенства” обнаруживались явные черты феодальной реакции; “дух времени”, влияние буржуазных тенденций сказывались только в настойчивом подчеркивании идеи общего блага, в стремлении укрепить государственную власть на базе общественного мнения и в неясной мысли о необходимости единого цельного правительства»[283]. Такая неопределенность политических воззрений, по мнению Дружинина, и могла быть присуща М. Ф. Орлову в 1808 г. Гипотеза ученого, к сожалению, не может быть подтверждена документально, однако кандидатура Орлова представляется наиболее предпочтительной.

В эпоху Александра I обращение частного лица к императору с государственными проектами было широко распространенным явлением. Между тем далеко не всегда такие проекты получали огласку. Чаще всего они оседали в недрах Императорской канцелярии и лежали там до тех пор, пока к ним не проявляли интереса историки. Что же касается рассматриваемого нами документа, то он широко распространялся в многочисленных копиях. Резкость содержащихся в нем суждений делала невозможным его прохождение через цензуру, но это лишь подогревало общественный интерес к нему. По жанру это не проект, а скорее открытое письмо Александру I, написанное в напряженно-эмоциональном стиле. Царь в данном случае является лишь формальным адресатом. Главная цель, преследуемая автором, – подогреть недовольство внутренней и внешней политикой Александра I, приведшей к Тильзитскому миру.

Из содержания документа явствует, что он создан в той среде, в которой популярны были национально-патриотические воззрения Жозефа де Местра. Автор «Проекта» впадает в пафос гневного пророчества, окрашенного в эсхатологические тона, вскрывает и бичует язвы общества: «Время, в которое я осмеливаюсь призывать внимание Вашего Императорского Величества на обозрение польз народа, коего Вы отец, – так начинает неизвестный автор свое обращение к царю, – может быть, последнее, которое Вам остается для избежания ужасного и неизбежного падения, которое угрожает Отечеству и его главе, как и последнему из его подданных»[284]. «Ужасное и неизбежное падение» – это, конечно, революция, о неотвратимости которой в России не раз говорил Местр. В эту «бездну», по мнению автора «Проекта», Россию «ввергли неопытность, надменность, невежество и всеобщее развращение». Примерно те же причины указывает и Местр: «Потребность в деньгах дошла до крайности; тем не менее роскошь нимало не уменьшается, хотя излишества оной и невероятная беспечность толкают эту страну к неизбежной революции. Обеднение и нравственное падение дворянства суть истинные причины той революции, свидетелями коей мы являемся»[285]. Сближает Местра и анонимного автора «Проекта» также резкое неприятие иноземного засилья: «Изгоните, государь, сию силу иноплеменников, которые, подобно вранам, в день горести питаются язвами Вашего государства и собираются для пожирания наших трупов»[286] (Ср. у Ж. де Местра о русских: «Французский гений подчинил их, подобно человеку, оседлавшему лошадь»[287] Само по себе это сопоставление мало что дает – неприязнь к иностранцам в то время в России была почти всеобщей. Однако дальше автор, как представляется, ближе подходит к идеям сардинского посланника: «Вы ничего не должны ожидать, как от настоящих россиян; составьте один состав с Вашею нациею, присвойте себе ее дух, будьте сильны ее силами, бодрственны ее бодростью. Гордитесь ее славою; и благодарность народов возможет еще поставить Вас наряду с величайшими нашими монархами»[288].

Противопоставление Александра I и русского народа часто встречается в письмах Местра: «Император в глубине сердца чувствует неистребимое презрение к устройству своей державы. Он не доверяет своим подданным; сии последние видят это и недовольны тем, чему сами же являются источником. Здесь он не на своем месте, он совсем не русский, подданные безжалостно судят его, а он, в свой черед, не доверяет им и охотно полагается на верность иностранцев»[289]. Но вывод, который делает из этого Местр, прямо противоположен выводу автора «Проекта»: «Не царскому дому надлежит слиться с нацией, а напротив, сия последняя должна подняться до него»[290].

Если взгляды неизвестного автора «Проекта» и Ж. де Местра на внутреннее положение России в основном совпадают, то в оценке внешней политики они существенно расходятся. Прежде всего, это касается Тильзитского мира, который для анонима, как и для большинства русских, – безусловное зло. Отношение Местра к Тильзиту не было столь однозначным. Сардинский посланник признавал его вынужденный характер: «Мир стал необходимостью. Сего требовали от императора и благоразумие, и любовь к народу своему. Он ничем не изменил долгу перед Европой; напротив, Европа обманула его; вот уже шестнадцать лет, как она из собственных рук кормит пожирающее ее ныне чудовище»[291]. Автор «Проекта» считает, что не союзники изменили России, а наоборот, Россия «уже не имеет союзников, потому что она им всем льстила или запутала тщеславным выказыванием своих сил и потом оставила, нимало не сберегая и выгоду»[292].

Сопоставление сочинений Местра с содержанием «Проекта», несмотря на отмеченные различия, позволяет отнести их к единому идейному пространству. Автором «Проекта» не мог быть кто-то из екатерининских вельмож, хотя о царствовании Екатерины II говорится с одобрением как о времени побед и успехов, а Александру I с упреком припоминается его «торжественное обещание управлять по законам и сердцу августейшей бабки Вашей». В «Проекте» восхваляется деятельность Негласного комитета и либеральные реформы, с которых Александр начал свое царствование. Оказавшиеся в этот момент не у дел екатерининские зубры в штыки встретили нововведения первых лет царствования молодого царя, а Негласный комитет окрестили «якобинской шайкой».

Не мог быть автором «Проекта» и Н. М. Карамзин. В написанной им спустя 2–3 года записке «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» осуждается вся реформаторская деятельность царя, начиная с Негласного комитета и кончая реформами М. М. Сперанского. Если допустить, что «Проект» написан кем-то из членов Негласного комитета, например А. Чарторыйским, то и здесь возникают вполне определенные сомнения. В слишком безапелляционном тоне написан документ, и слишком серьезные упреки бросаются в адрес царя. Члены Негласного комитета не могли обладать такой гражданской смелостью. Для этого они были чересчур зависимы. Если кто-то из них даже и думал именно так, он вряд ли посмел бы столь громко об этом заявить и уж, во всяком случае, не рискнул бы широко распространять свое произведение. Александр I приучил этих людей к келейности. Гласность была не в их правилах.

Автор, скорее всего, человек молодой. На это указывает сочувствие либеральным преобразованиям, а также отмеченная Н. М. Дружининым некоторая незрелость «Проекта». Действительно, политические идеи в сознании автора еще окончательно не выкристаллизовались. Явное стремление к европеизации и либерализации соседствует с гневным протестом против иноземного влияния. Хорошая осведомленность в государственных делах вскрывает в авторе не только человека, близкого к правительственным сферам, но и много размышлявшего над судьбами страны. Молодому возрасту автора может противоречить его пристрастие к екатерининской эпохе, которую он вряд ли мог помнить. Но если допустить, что с Екатериной II связаны какие-то предания в его семье, то это противоречие легко устраняется.

Смелость, с которой автор обращается к монарху, говорит о том, что это человек независимый и свободолюбивый и, видимо, привыкший первенствовать в своей среде. Это скорее офицер, чем чиновник. Наличие списка в Кавалергардском полку частично подтверждает это предположение. И наконец, последнее обстоятельство, в свое время указанное Н. М. Дружининым, – связь «Проекта» с будущим Орденом русских рыцарей. Сочетание либерализма и аристократизма перебрасывает мостик от аристократической оппозиции предвоенных лет к ранним декабристским организациям. Пока автор для спасения страны предлагает монарху опереться «на совершенные сии столпы Вашей империи, на сие дворянство, которое не требует другого преимущества, как проливать свою кровь за Отечество, признавать покровителя своего в своем же государе и быть удостоенным его доверенностью; в сей-то взаимной доверенности государя к дворянству и дворянства к своему государю Вы найдете способы дать нам правление сосредоточенное и совокупное, которого члены были бы оживлены тем же духом и труды бы их устремлены к одной цели»[293]. Горячий патриотизм, выраженный автором «Проекта», не оставляет сомнения в том, что он уверен: если царь не пожелает спасти страну, опираясь на дворянство, дворянство само возьмет на себя дело спасения Отечества. Отсюда открывается путь к тайному обществу.

Суммируя все сказанное, можно заключить, что автор «Проекта» – молодой офицер, занимающий видное место в обществе, отличающийся пламенным патриотизмом и независимым поведением, сочувствующий либеральным преобразованиям и в то же время достаточно оппозиционный по отношению к правительству. К этому следует добавить несомненный публицистический талант и пылкий гражданский темперамент. Если и нет прямых данных, говорящих в пользу того, что автор – М. Ф. Орлов, то тем более нет доводов, опровергающих это предположение. Во всяком случае, документ был рожден именно в той среде, в которой Орлов играл заметную роль.

Поэтому далеко не случайно М. Ф. Орлов попал в сферу внимания Ж. де Местра. Через воспитанника аббата Николя, наделенного недюжинными способностями, ему было удобно проводить свои идеи в среду русской молодежи. Взгляды Местра на Французскую революцию и на характер социально-политических преобразований оказали на Орлова сильное, хотя и не очень продолжительное воздействие. Однако прежде чем перейти к этой стороне вопроса, необходимо хотя бы в общих чертах остановиться на книге Ж. де Местра «Рассуждения о Франции», принесшей автору мировую славу.

***

История, с точки зрения Ж. де Местра, есть проекция Божественного Провидения. В ее основе лежит некий вечный и неизменный порядок. Наивысшим воплощением этого порядка является самодержавный строй, освященный христианской религией. Все, что способствует его укреплению, расценивается как благо, и наоборот, все, что стремится к его разрушению, есть проявление злой воли. Предопределенность исторического движения скрыта от людей, как вообще скрыты от них пути Господни. Поэтому субъективно человек не утрачивает ощущения свободной воли. Деятельность исторических лиц Местр расценивает в зависимости от того, насколько их субъективные стремления совпадают с замыслом Творца, составляющим объективную реальность истории. С этих позиций он смотрит на Французскую революцию.

Первоначально его книга называлась «Религиозные рассуждения о Франции». Уже в самом названии был обозначен взгляд автора на революционные события. Однако по совету Малле дю Пана, написавшего: «Если вы оставите эпитет “религиозные”, вас не прочтут», Местр снял его, сохранив религиозную терминологию лишь в названиях некоторых глав[294]. В русле христианского учения о чуде Местр рассматривает Французскую революцию как чудо. Ее причины он видит не в социальных противоречиях, а в прямом вмешательстве Божества в человеческие дела: «Французская революция и все, что совершается в настоящий момент в Европе, – такое же чудо, как и внезапное созревание плодов дерева в январе». Впечатление от революции как чуда усиливается еще и потому, что она поразила Францию – страну, стоящую «во главе религиозной системы». Роль Франции в новой истории, как ее понимает Местр, вполне сопоставима с ролью еврейского народа в древней истории. Франция – новый Израиль. Ей многое дано от Бога, но с нее и спрос особый. Она получила возможность влиять на все европейские страны, но злоупотребила своим положением. Вместо того чтобы вести народы к предопределенной Богом цели, она развратила Европу. «Поэтому не следует удивляться, что ее возвращают обратно столь ужасными средствами»[295].

Гнев Божий, обрушившийся на Францию, как бы случаен, но вместе с тем вполне закономерен. Когда люди сознательно или бессознательно стремятся к разрушению высшего порядка (воплощением которого на земле является Католическая церковь) и тем самым уклоняются от пути, предначертанного Богом, их закономерно постигает Божья кара. При этом степень вины прямо пропорциональна просвещенности исторических деятелей. Намерения осуждаются строже, чем непосредственное исполнение.

Философы, подготовившие своими сочинениями революцию, намного опаснее самых радикальных революционеров. Первые несут всю полноту ответственности за разрушения, которые повлекла за собой революция. Вторые всего лишь послушные орудия Провидения, карающего развращенный философией народ. Поэтому для Местра «этот Вольтер, которого восторженные поклонники в своем ослеплении внесли в Пантеон, может быть, более виновен перед Божьим судом, чем Марат, потому что, может быть, он создал Марата и, безусловно, принес больше вреда, чем он»[296]. Точно так же деятели раннего этапа революции, утверждавшие права человека, хуже якобинцев, нарушавших эти права самым жестоким образом.

Перекладывая всю ответственность за кровь на тех, кто в действительности ее менее всего желал и, возможно, сам того не понимая, выпустил джинна из бутылки, Местр, противореча себе, дает высокую оценку деятельности якобинского правительства, ставя ему в заслугу сохранение целостности Франции. Показывая, что не люди управляют революцией, а революция людьми, он пишет: «Чем больше наблюдаешь за внешне наиболее активными действующими лицами революции, тем больше находишь в них что-то пассивное и механическое. Не будет излишним повторить, что не люди ведут революцию, а революция использует людей. Очень верно, когда говорят, что она идет сама собой. Эта фраза означает, что никогда Божество не проявляло себя таким ясным образом ни в каком человеческом событии. Если оно использует самые гнусные средства, то для того, чтобы, карая, возродить». Террор – не только кульминационная точка революции, но и начало поворота к возрождению. За потоками крови, пролитой якобинцами, Местр сумел разглядеть спасительную роль Робеспьера и революционного правительства, «которое было одновременно и ужасным наказанием для французов, и единственным способом спасти Францию»[297].

Начиная с 9-й главы, книга Местра становится пророческой. Реставрация так же неизбежна, как и выздоровление после болезни. В противном случае больной умирает. Францию от смерти спасли якобинцы. Более того, их победы прославили Францию, и благодаря им король снова взойдет на трон во всем блеске своего возросшего могущества. Поэтому все рассуждения – возможна ли Реставрация или невозможна, нужна ли она или нет – лишены всякого смысла. Реставрация не возможна, а неизбежна и не зависит ни от чьего желания. Все ссылки на мнение народа ровным счетом ничего не значат: «Народ – ничто в революциях, или, по крайней мере, он входит в них только как пассивный инструмент»[298].

Пророчество осуществилось в полной мере. В 1814 г. большинство французов пассивно встретило Реставрацию, хотя явно не симпатизировало Бурбонам. Посылая тогда свою книгу подольскому губернатору Яну Потоцкому, Местр писал: «Я бы очень хотел, чтобы вы в настоящий момент перечитали мои “Рассуждения о Франции”, где, к неслыханной радости, все оказалось пророческим, вплоть до названия двух городов, которые первыми признали короля»[299].

Местр дал свою книгу для прочтения и М. Ф. Орлову, только что вернувшемуся из Франции, где он был погружен в гущу событий. Капитуляция Парижа, падение Наполеона, возвращение Бурбонов – все это совершалось не просто на глазах Орлова, но и при его участии. Эффект от пророчества Местра для Орлова, несомненно, усиливался и вследствие того, что еще в начале 1814 г. у Бурбонов, казалось бы, не было никаких шансов вернуть себе престол. «О Бурбонах вопроса не подымалось, – писал в своих мемуарах Талейран, – так как было очевидно, что они уже забыты и неизвестны новому поколению»[300]. Со своей стороны, Александр I не уставал повторять, что имеет во Франции только одного врага – Наполеона. Префект парижской полиции Паскье приводит в своих воспоминаниях слова Александра I, сказанные им парижским депутатам накануне въезда в Париж: «Я имею только одного врага во Франции, и этот враг – человек, который меня обманул самым недостойным образом, который злоупотребил моим доверием, который нарушил все данные мне клятвы, который принес в мое государство самую несправедливую и отвратительную войну. Любое примирение между ним и мной отныне невозможно; но я повторяю, я имею во Франции только одного врага. Ко всем французам, кроме него, я отношусь с благосклонностью. Я уважаю Францию и французов и желаю, чтобы мне дали возможность сделать им добро»[301]. При этом о Бурбонах не было сказано ни слова. Обещая «сделать добро», Александр I как бы намекает на право французов самим избрать себе правителя, исключая Наполеона.

Но еще до этой встречи с парижскими депутатами Александр I имел любопытный разговор с посланцем Людовика XVIII – бароном де Витролем. Тот так воспроизвел свой разговор с царем: «Итак, начал он с выражением неудовольствия и сожаления, если бы вы узнали их (Бурбонов. – В. П.) получше, вы бы убедились, что корона слишком тяжела для них. Мы уже думали о том, кто бы мог подойти Франции, если Наполеон уйдет. Одно время мы думали о Бернадоте, его влияние в армии, уважение, которым он пользуется у друзей революции, остановили на какое-то мгновение наш выбор на нем, но затем по ряду причин мы должны были от него отказаться. Говорили и о Евгении Богарнэ. Он знатного рода, уважаем во Франции и ценим в армии, но имеет ли он достаточно сторонников? Может быть, республика, умно организованная, лучше подошла бы духу французов. Идеи свободы, которые уже давно пустили ростки в такой стране, как ваша, не могут исчезнуть бесследно. Они затрудняют установление единовластия». Изложив размышления Александра I о возможных вариантах нового французского правительства, Витроль не мог сдержать своего изумленного восклицания: «Бог мой! Когда это было? 17 марта! Император Александр, король королей, объединенных для спасения мира, говорил мне о республике»[302].

Рассуждая о республике, Александр I явно дразнил Бурбонов. Однако его нежелание видеть на французском престоле Людовика XVIII было не столь сильным, как желание раз и навсегда покончить с Наполеоном. Стремясь покорить французов своим великодушием, царь соглашался на регентство Марии-Луизы при малолетнем сыне Наполеона, подчеркивая тем самым, что свою личную ненависть к французскому императору он не распространяет даже на членов его семьи.

Как бы то ни было, Александр I вовсе не хотел возвращения дореволюционных порядков. По его замыслу, кто бы ни оказался во главе Франции, будь то Бернадот, наследник шведского престола, бывший наполеоновский маршал, или Людовик-Филипп, сын герцога Филиппа Эгалите, связавшего свою жизнь с революцией, голосовавшего за казнь короля и окончившего свои дни на гильотине во время террора, или любой другой кандидат, он непременно должен управлять Францией, опираясь на конституцию. Даже Бурбонам Александр I никогда не согласился бы вернуть французский престол без ограничивающей их власть хартии.

Талейран убедил Александра I, что в действительности речь может идти только о Наполеоне или о Людовике XVIII – «это принцип, все остальное интрига»[303]. Примерно об этом же в то время писал и Ф. Р. Шатобриан в брошюре «О Бонапарте и Бурбонах»[304].

То, что Бурбоны в 1814 г. не имели широкой поддержки и что в восстановлении их власти огромную роль сыграли случай и интрига, подтверждало основную мысль книги Ж. де Местра: не люди, а само Провидение печется о возвращении трона Людовику XVIII. Не только пророческий характер «Рассуждений о Франции», но и их мистический тон как нельзя лучше соответствовали настроениям 1814–1815 гг. В позиции Александра I этого периода причудливо переплетались мистицизм и либерализм, смирение и гордыня. Это состояние царя очень точно подметил М. Ф. Орлов: «Положение императора было необыкновенно достопримечательно. Величаво и важно говорил он всякий раз, когда приходилось защищать общие европейские выгоды, но был снисходителен и кроток, как скоро дело шло о нем самом и его собственной славе. На деле участь мира зависела от него, а он называл себя только орудием Провидения»[305].

Авторитет и сила обаяния Александра I в то время были настолько велики, что его настроения легко передавались окружающим. Орлову, подписавшему капитуляцию Парижа, выпала честь поставить последнюю, как тогда казалось, точку в войне с Наполеоном. Александр первым лично поздравил его с этим событием: «Поцелуйте меня: поздравляю вас, что вы соединили имя ваше с этим великим происшествием»[306]. Через несколько дней полковник Орлов стал генералом, но гораздо важнее была возможность близкого общения с царем. Молодой генерал был введен в круг сильных мира сего, и, бесспорно, как очень многие в то время, он находился под влиянием мистически настроенного императора. Поэтому книга Местра пришлась на подготовленную почву.

Общение с царем с одной стороны и идеи Местра – с другой способствовали в 1814 г. выработке у Орлова провиденциального взгляда на историю. «Ваша книга, Монитер, история, – пишет он Местру, – все это развитие общеизвестной пословицы, в которой, однако, содержится закон, наиболее плодотворный в отношении применений и последствий: “Человек предполагает, а Бог располагает”»[307]. Из этого положения вытекала и орловская оценка Французской революции.

Однако в отличие от Местра, считавшего Французскую революцию «уникальным событием в истории», Орлов видит в ней лишь продолжение «великих бедствий, постигших человечество». Отсюда его особое внимание к 3-й главе «Рассуждений о Франции» – «О насильственном уничтожении человеческого рода», «которая сама по себе является трудом, достойным пера Боссюэта»[308]. Основной тезис этой главы сформулирован так: «История, к несчастью, доказывает, что война в определенном смысле есть обычное состояние человеческого рода, и что человеческая кровь должна беспрерывно литься то здесь, то там на земном шаре, и что мир в жизни каждого народа всего лишь передышка»[309]. Сам Местр, по-видимому, не придавал этой главе особого значения. Первоначально он хотел обойтись без утомительного для читателя перечисления массовых убийств, имевших место в мировой истории, но в итоге решил все-таки оставить этот пассаж. Орлов же увидел в нем одну из центральных линий книги: мировое зло, существовавшее на всем земном шаре на протяжении всего исторического процесса, в годы революции в течение короткого промежутка времени сосредоточилось на сравнительно небольшой территории одного государства, и сделано это было для того, чтобы не только покарать, но и научить, и образумить людей, сошедших с путей, предначертанных Богом. Выздоровление (так Местр называет Реставрацию) началось тогда, когда, казалось, были потеряны все надежды.

Провиденциализм воззрений Местра на историю вовсе не предполагал пассивности. Напротив, он требовал глубокого проникновения в суть происходящих событий и сознательного соотнесения с ними собственных поступков. И хотя пути Господни неисповедимы, простым смертным оставлено право попытаться их постигнуть, они не лишены свободы выбора.

Говоря о неизбежности Реставрации, Местр вовсе не имел в виду полной обратимости исторического процесса. С его точки зрения, «проект перелить Женевское озеро в бутылки был бы значительно менее безумен, чем проект восстановления дореволюционного порядка»[310]. Речь могла идти лишь о возвращении к основополагающим принципам, которые существовали всегда и никогда не перестанут существовать, даже если люди их постоянно нарушают.

Эти принципы Местр называл конституциями. Настоящая конституция в его понимании не то, что написано, а то, что исторически сложилось. Так, например, французская конституция – «это то, что вы чувствуете, когда находитесь во Франции; это такая смесь свободы, власти, законов и мнений, которая дает основание иностранцу, подданному монархии и путешествующему во Франции, считать, что он живет под другим правлением, нежели чем его собственное».

Эту конституцию не могут создать ни один человек, ни группа людей, точно так же, как они не могут создать дерево. Сотворение истинной конституции есть чудо, равное сотворению нации. «Когда Провидение постановило быстрее создать политическую конституцию, появляется человек, облеченный непостижимым могуществом; он говорит, он заставляет себе подчиняться; но эти удивительные люди принадлежат только древнему миру и юности народов. Как бы то ни было, таков отличительный характер этих законодателей по преимуществу: они либо короли, либо в высшей степени благородные люди».

Те, кто творит конституции, принципиально отличны от тех, кто их пишет. «Между политической теорией и конституционным законодательством существует такое же различие, как между поэтикой и политикой. Знаменитый Монтескье на всеобщей шкале умов по отношению к Ликургу занимает такое же место, какое Бате по отношению к Гомеру или Расину»[311]. Таким образом, волевая инициативная личность, возвышающаяся над народом в период его молодости, является подлинным законодателем и создателем нации.

***

Война 1812 года и последовавшие за ней события поставили Россию на первое место в мире. Это породило необходимость по-новому взглянуть на внутреннее положение страны, ее прошлое, настоящее и будущее. Впервые заговорили об исторической роли русского народа. Появилось представление о том, что начинается новый период в истории России, во главе которого будет стоять народ. «История принадлежит народам», – полемически заявит Н. М. Муравьев, читая «Историю государства Российского» Карамзина[312]. А. С. Грибоедов, набрасывая план своей трагедии «1812 год», припишет Наполеону, находящемуся в Москве, «размышления о юном, первообразном сем народе»[313]. П. И. Пестель провозгласит тезис: «Все племена должны быть слиты в один народ», имея в виду не насильственную русификацию, а создание новой нации свободных людей. Мысль о том, что народ, находящийся в рабстве, не может составлять нацию и что освобождение крестьян положит начало формированию нового русского народа, разделяли многие декабристы. Споры велись лишь о том, каким образом этого достичь: нужны ли быстрые решительные действия или же для начала необходимо подготовить конституцию.

М. Ф. Орлов, видимо, с самого начала был настроен весьма решительно. После появления разногласий с Александром I, которые обозначились уже в 1815 г. (польский вопрос), он стал смотреть на себя как на человека, способного самостоятельно спасти Отечество. Роль законодателя в том смысле, который был заложен в этот термин Местром, явно тревожила его воображение. Для ее осуществления, казалось, имелись все условия, как объективные (пробуждение народного самосознания, историческая молодость русской нации), так и субъективные (его собственная знатность, богатство и слава). К этому добавлялись огромное честолюбие и безграничная вера в свои силы. Прекрасный оратор и публицист, Орлов в своих выступлениях постоянно заявляет, что его оружие не слова, а меч. «Рука, обыкшая носить тяжкий булатный меч брани, – говорил он при вступлении в литературное общество “Арзамас”, – возможет ли владеть легким оружием Аполлона, и прилично ли гласу, огрубелому от произношения громкой и протяжной команды, говорить божественным языком вдохновения или тонким наречием насмешки?»[314]. Эту же мысль Орлов повторил в речи, произнесенной в Библейском обществе: «Воспитанный на бранном поле и чуждый хитростям красноречия, я мало умею повелевать вниманию и порождать уверение в сердцах»[315]. Нельзя не заметить, что само противопоставление слова и дела у Орлова является блестящим риторическим приемом. А упомянутая речь может служить ярким примером русской ораторской прозы начала XIX в. Характерно, что П. А. Вяземский, прочтя ее, воскликнул: «Ну, батюшка, оратор!»[316].

И все-таки в речах Орлова чувствуется готовность на самые решительные действия. Была ли у него стройная политическая программа из тех, что тщательно обдумываются в тиши кабинетов, и тех, что были у таких крупнейших идеологов декабризма, как Н. И. Тургенев, П. И. Пестель, Н. М. Муравьев? К сожалению, сохранившиеся источники не позволяют ответить на этот вопрос с определенностью. Но хорошо известно, что у Орлова был четкий план практических действий, изложенный им на московском съезде Союза благоденствия в начале 1821 г. После работ С. Н. Чернова, М. В. Нечкиной, В. В. Пугачева и С. С. Ланды[317] можно с уверенностью утверждать, что предложения Орлова: печатать фальшивые деньги, завести типографию для выпуска антиправительственных брошюр и поднять 16-ю дивизию – были вполне реальны. Вопрос о том, как силами одной дивизии, дислоцировавшейся в Кишиневе, свергнуть самодержавие, для Орлова решался очень просто. Свобода органично присуща как отдельному человеку, так и целому народу, поэтому рабство, в котором пребывают миллионы людей, лишь чисто внешняя и вынужденная форма. Достаточно всего лишь одного или нескольких инициативных людей, способных бросить клич к освобождению, и все пойдет само собой. «Найдись у нас, – писал Орлов А. Н. Раевскому в 1819 г., – десять человек истинно благомыслящих и вместе с тем даровитых, все приняло бы другой вид». «Одно событие, – обращается он к тому же адресату, – и все изменится вокруг меня»[318].

Уверенный в своей силе и в правоте своих убеждений, М. Ф. Орлов, видимо, мало заботился о написании конституции. Россия и так готова к свободе, нужен лишь вождь, который возглавит движение. Д. В. Давыдов отмечал: «Орлов <…> идет к крепости по чистому месту, думая, что за ним вся Россия двигается»[319]. Этим объясняется относительная политическая умеренность Орлова при готовности на самые радикальные действия. Конституционные проекты, обсуждавшиеся в тайных обществах, казались Орлову неприемлемыми для России, так как они «отвергали силу обстоятельств и постепенность дарованных прав, а руководствовались одною только умозрительною теориею, не признающею никаких оттенков в различии нравов и обычаев народных»[320] (имеется в виду стремление перенести европейские образы правления на русскую почву). В этом отношении Орлов был явно ближе к Местру, писавшему: «Что есть конституция? Не есть ли она решение следующей проблемы: даны население, нравы, религия, географическое положение, политические отношения, богатство, хорошие и дурные качества данной нации; найти законы, которые ей соответствуют»[321].

Эти идеи Местра органически вписывались в общий романтический колорит эпохи, когда народ считался единственным выразителем национального духа, а законодатель представлялся как личность, в максимальной степени наделенная национальными чертами. Последнее обстоятельство давало ему право вести за собой народ и определять рамки народного бытия. Но вместе с тем законодатель противопоставлялся народу как гений толпе, как творец объекту прилагаемых усилий, как ведущий ведомым. Психологически это был человек иной среды, хотя он и ощущал свою связь с национальным началом.

В личности М. Ф. Орлова причудливо переплетались крайний европеизм и столь же крайний патриотизм. Ф. Ф. Вигель отмечал: «В Михаиле Орлове почти все заимствовано с Запада»[322]. И не только желчный Вигель, но и добродушный А. И. Тургенев, весьма расположенный к Орлову, хваля «его страсть к благу Отечества», не удержался от упрека: «Вот школа аббата Николя! Ум и сердце в нем свои, а ученье, то есть недостатки в оном, принадлежат образу воспитания»[323]. Следует отметить, что для А. И. Тургенева педагогическая система Николя была воплощением антинационального начала. Но именно европеизм М. Ф. Орлова, его оторванность от народной среды породили в нем страстное стремление к слиянию с ней. Во всех вопросах, касавшихся столкновения интересов Запада и России, начиная с восстановления Польши и кончая «Историей» Карамзина, Орлов занимал крайне патриотическую позицию. Эту черту Н. И. Тургенев назвал «патриотизмом раба».

Чем патриотичнее проявлял себя Орлов, тем заметнее становился его европеизм. Ярким примером могут служить строки его письма сестре декабриста С. Г. Волконского Софье Григорьевне, посвященные воспитанию ее детей: «Пусть постигнут они глубину духа их родного языка! Пусть вся переписка их с вами, с их отцом, с друзьями всегда будет на русском языке! Именно приказывайте им это, и никогда не должно быть двух мнений в этом вопросе. Возвращайте безжалостно все письма, где они примешают хотя бы одно иностранное слово»[324]. Оригинал письма написан по-французски. Между тем ни Орлов, ни его корреспондентка не замечают неестественности в том, что русский патриот, призывая к изучению родного языка, сам пользуется при этом языком французским. На идеологическом уровне французский язык воспринимается как иностранный, с которым нужно бороться, на уровне же бытового общения он выступает как нейтральное средство передачи мысли. С одной стороны – стремление слиться с национальной средой, а с другой – ощущение интеллектуального превосходства над ней. Соединяясь вместе, эти качества ставили Орлова в положение учителя, а в перспективе и законодателя своего народа. В Киеве, в должности начальника штаба 4-го корпуса, Орлов создал школу для обучения солдат и их детей по ланкастерской методике. Популярность этого заведения быстро росла, и в июле 1819 г. Орлов не без гордости писал П. Д. Киселеву: «Уже много сделано и применено к ланкастерской методе, которая, может быть, в Отечестве нашем будет называться орловской методой»[325]. Точно такую же позицию Орлов позже займет в должности командира 16-й дивизии. Он станет для своих солдат не только начальником, но и учителем. В дальнейшем учитель должен будет превратиться в вождя, поднявшего знамя народного освобождения и восстановления исконной свободы.

В 1814–1815 гг. взгляды М. Ф. Орлова быстро менялись. Бывший ученик аббата Николя и собеседник Ж. де Местра, он оказался в совершенно иной идейной среде. Познакомившийся с ним в это время Н. И. Тургенев вспоминал: «Как все живые и пылкие умы, которым не достает устойчивых воззрений, основанных на солидных знаниях, он отдавался всему, что поражало его воображение»[326]. С расширением идейного кругозора быстро исчезло влияние Местра, чьи парадоксы, как вспышка, ослепили на время Орлова. Его дальнейшие идейные поиски лежат на путях, резко осуждаемых Местром. Именно поэтому они могут быть описаны на языке понятий сардинского посланника, в свете которых и письмо Орлова Местру, и его дальнейшая политическая деятельность предстанут как этапы единого пути.

Провиденциализм у Орлова быстро сменяется волюнтаризмом. Теперь в его представлении ход истории определяет не Провидение, а кучка «благомыслящих и даровитых людей». Под воздействием либеральных идей Орлов увидел различия между принципами и преступлениями революции. «Я тогда в полном смысле следовал правилу его императорского величества, – говорил Орлов на следствии, имея в виду варшавскую речь Александра I, – ненавидел преступления и любил правила революции»[327]. Для Местра же, как мы видели, преступны сами принципы революции, а то, что Орлов называет преступлениями, автор «Рассуждений о Франции» считал заслуженной карой за следование преступным принципам.

Одной из важнейших задач революции Орлов считает представительное правление, о котором много писали публицисты конца XVIII – начала XIX в. «В кого влюблен? – сообщает Орлов П. А. Вяземскому 28 февраля 1820 г. – В представительное правление, во все благородные мысли. Живу с Бенжаменом Констаном, с Бентамом и прочими писателями сего рода»[328].

Идея представительного правления, посредством которого народ осуществляет самоуправление, встречала возражения с двух сторон. Для Руссо и его последователей представительное правление невозможно, так как «суверенитет, который есть только осуществление общей воли, не может никогда отчуждаться и может быть представляем только самим собой»[329]. С другой стороны, Ж. де Местр, усматривавший суверенитет в личности монарха, также был противником представительной системы, точнее считал ее невозможной в том виде, в каком она виделась либеральным авторам. По Местру, подлинным представителем нации является лишь аристократия, которая осуществляет свое представительство по воле суверена, т. е. монарха.

Если идеи Руссо о безграничности народного суверенитета были Орлову глубоко чужды, то мысль Местра о том, что подлинный представитель нации – аристократия, получающая право представительства из рук монарха, отразилась в программе Ордена русских рыцарей. М. Ф. Орлов и М. А. Дмитриев-Мамонов предполагали создать Сенат из двухсот наследственных пэров, которым «должны были быть предоставлены права графств в Англии и пэрств во Франции»[330]. Первыми пэрами должны были стать выходцы из двухсот наиболее знатных семей России.

«Влюбленность» в представительное правление, в которой Орлов признавался Вяземскому в 1820 г., свидетельствует о демократизации его позиций. Однако эта демократизация происходила в рамках аристократического сознания, которое у Орлова оставалось незыблемым. Изменились лишь его взгляды на роль и задачи аристократии, которые он теперь понимает иначе, чем Местр. Аристократия, как считал Монтескье, занимает промежуточное положение между монархом и народом и может сближаться то с самодержцем, то с народом.

По мнению Местра, пережившего революцию, изгнание, конфискацию имущества, разлуку с семьей и т. д., аристократия должна сплотиться вокруг престола, чтобы совместно противостоять разрушительным идеям века. Однако Монтескье был убежден, что «аристократия будет тем лучше, чем она более приближается к демократии, и тем хуже, чем она более приближается к монархии»[331]. Это положение очень важно для понимания аристократизма Орлова. Для него, выросшего в семье с цареубийственными традициями, аристократия должна в первую очередь защищать свои природные права от посягательств деспотизма, и в этом смысле народ, который также порабощен самовластьем, является ее естественным союзником в борьбе за свои человеческие права. Их общий враг – чиновничество, этот инструмент, при помощи которого деспотизм угнетает нацию. «У нас так много пресмыкающихся животных, что нельзя ступить, чтобы кого-нибудь не раздавить»[332], – писал Орлов Вяземскому 15 июня 1820 г.

В этой связи становится понятным поведение Орлова в должности командира дивизии. Его стремление опереться на солдат и преследование им офицеров, применявших телесные наказания, объясняются не только человеколюбием или подготовкой дивизии к восстанию. В солдатах он видит народ, а в офицерах – чиновников, пресмыкающихся перед престолом и являющихся проводниками правительственного деспотизма. Орлов на деле пытается воплотить идею союза аристократа и народа в борьбе за гражданскую свободу. И хотя их интересы в этом сближаются, полностью они не могут совпасть. Замыслы широких демократических преобразований не получат поддержки аристократически настроенного Орлова.

Восприимчивость М. Ф. Орлова к идеям Ж. де Местра была обусловлена прежде всего воспитанием, полученным в иезуитском пансионе аббата Николя, далее – тем обществом, в котором вращался Орлов в предвоенные годы, а также политическими событиями, совершавшимися в Европе, начиная с Аустерлица и кончая возвращением Бурбонов на французский престол. Потом их пути расходятся. Местр за свою связь с иезуитами вскоре после изгнания их из России будет объявлен персоной нон грата и навсегда покинет страну. Орлов изберет для себя путь политического заговорщика и станет одним из тех людей, появление которых в России Местр предвидел столь же ясно, как и Реставрацию, хотя это предвидение внушало ему тревогу и опасения. В своих петербургских письмах сардинский посланник неоднократно говорил о том, что не простой народ, а просвещенное дворянство даст России «Пугачева с университетским дипломом».

И тем не менее общение с Ж. де Местром не прошло для Орлова бесследно. Как и уроки аббата Николя, оно способствовало обретению декабристом культурного опыта и выработке у него тех нравственных принципов, забвение которых бывает крайне опасно в политической борьбе.

Глава четвертая

Союз благоденствия и литература

В начале XX в., когда в печати стали появляться стихотворения членов тайных обществ, осужденных Верховным уголовным судом по делу 14 декабря 1825 г., сложился научный миф о декабристской литературе. Одним из его творцов стал Н. А. Котляревский, опубликовавший на страницах «Русского богатства» серию очерков под названием «Литературная деятельность декабристов»[333]. Чуть позже была сформирована основная парадигма писателей-декабристов: К. Ф. Рылеев, А. А. Бестужев, В. Ф. Одоевский, В. К. Кюхельбекер, В. Ф. Раевский, Ф. Н. Глинка, П. А. Катенин. После того как каждый из них удостоился отдельного тома, а то и двух в большой серии «Библиотеки поэта», они в представлении широкого читателя не только прочно вошли в число первых поэтов пушкинской эпохи, наряду с такими мастерами слова, как В. А. Жуковский, Д. В. Давыдов, П. А. Вяземский, Е. А. Баратынский, А. А. Дельвиг, но и образовали отдельное «декабристское» направление. Между тем простого непредвзятого взгляда было бы вполне достаточно для того, чтобы понять, что «поэты-декабристы» не только имеют между собой мало общего в плане поэтического языка и стиля, но и тематически подавляющее большинство текстов никоем образом не связано с движением декабристов. Что же касается эстетики произведений, то опять же в большинстве своем их уровень не поднимается над уровнем массовой романтической литературы, за исключением разве что Кюхельбекера с его неуклюжими поэтическими экспериментами, вызывающими улыбку даже у его ближайших друзей – А. С. Пушкина и И. И. Пущина.

С другой стороны, в середине XX в. Г. А. Гуковский, исследуя поэтический язык русского романтизма, выдел в нем особый гражданский стиль и дал ему яркую характеристику: «Когда мы обращаемся к произведениям гражданской поэзии 1810–1820-х годов <…>, мы не можем не заметить специфического сгущения в них определенной политической терминологии. Народ, отчизна, деспот, порок, добродетель, тиран, свобода, ярем, вольность, гражданин, рабство и т. д. – эти слова составляют как бы лейтмотив гражданской поэзии и в идейном и в непосредственно стилистическом смысле. Однако эти словесные лейтмотивы не выделяются на фоне других словесных групп. Они окружены целыми гнездами слов-символов, менее явственно окрашенных политически, но не менее выразительных идеологически»[334].

Отдельные стихотворения так называемых «поэтов-декабристов», несомненно, укладывались в границы описанного Гуковским стилистического пространства. Но не только они были наиболее яркими носителями этого стиля. Сам этот стиль возникает гораздо раньше появления декабризма, продолжает существовать после разгрома движения, и своих вершин он достигает отнюдь не в творчестве Рылеева, или Бестужева, или кого-либо еще из «поэтов-декабристов», являющихся не столько творцами, сколько эпигонами гражданского романтизма, а в поэзии Пушкина и Вяземского.

Для самих декабристов это было вполне очевидно. Они отнюдь не переоценивали собственные способности к литературному творчеству. В то же время, прекрасно осознавая мощные пропагандистские возможности художественного слова, они пытались возглавить литературный процесс и направить творчество выдающихся поэтов своего времени в нужное им русло. О том, как осуществлялось взаимодействие идеологов тайных обществ с современным им литературным процессом, и пойдет речь в настоящей главе.

В уставе Союза Благоденствия сказано, что это общество «в святую себе вменяет обязанность распространение между соотечественниками истинных правил нравственности и просвещения»[335]. Роль слова как устного, так и письменного в этом деле становилась приоритетной. В частности, говорилось, что «каждый член <…> должен стараться во всех речах своих превозносить добродетель, унижать порок и показывать презрение к слабости»[336]. В полном соответствии с этим требованием действовал Ф. Н. Глинка. В его записной книжке есть «памятка», о чем следует говорить в обществе: «Порицать: 1) А[ракчее]ва и Долгорукова, 2) военные поселения, 3) рабство и палки, 4) леность вельмож, 5) слепую доверенность к правителям канцелярий (Ге[тгу]н и Ан[нен]ский), 6) жестокость и неосмотрительность уголовной палаты, 7) крайнюю небрежность полиции при первоначальных следствиях. Желать: открытых судов и вольной цензуры. Хвалить: ланкастерскую школу и заведение для бедных у Плавиль[щикова]»[337]. При этом в Уставе Союза Благоденствия особо подчеркивалось, что следует «стараться речами своими приносить существенную пользу, а не блистать оными»[338]. Особое политическое красноречие утверждалось как отказ от внешних украшений речи. Прекрасный оратор М. Ф. Орлов, как отмечалось в предыдущей главе, в своей речи при вступлении в литературное общество «Арзамас» противопоставил «тяжелый булатный меч брани» как более привычное для себя средство «легкому оружию Аполлону». Позже Рылеев, посвящая свою поэму «Войнаровский» А. А. Бестужеву, напишет:

Как Аполлонов строгий сын,

Ты не увидишь в них искусства:

Зато найдешь живые чувства, —

Я не Поэт, а Гражданин[339].

Противопоставление гражданственности и поэтичности имело важный смысл и в русской поэтической традиции было направлено против иллюзорно-субъективной эстетики Карамзина, утверждавшего за поэтом право не отражать существующую реальность, а творить собственную, отдаваясь произволу вкуса и фантазии. За этим стояло представление о непостижимости мира и неверие в возможность его изменения к лучшему волевыми решениями. Прогресс Карамзин, как известно, видел в медленном распространении нравственности путем постоянного утончения вкуса читающей публики. Причем процесс этот представлялся ему как двунаправленный. Писатель вращается в свете и слушает, как говорят в хорошем обществе, а потом в своем кабинете обрабатывает этот язык, придавая ему литературные формы, и несет его обратно в общество. И теперь уже общество нечувствительным для себя образом учится у писателя.

В отличие от Карамзина декабристские идеологи в своем большинстве верили в существование объективной истины и полагали, что она им известна. Мир может и должен быть изменен к лучшему путем политических реформ, направление которых дано в современной им политической литературе, существующей на Западе, но мало известной в России. Поэтому проблема заключается в том, как донести эти истины до своих непросвещенных соотечественников. Процесс этот, в представлении декабристов, имел всего лишь одно направление. Читатель – неразумное дитя, у которого учиться нечему, но которого необходимо воспитывать. Член тайного общества знает истину, но, как человеку серьезных занятий, ему некогда увлекаться художественными вымыслами. Поэтому недостаточность поэтического дарования не только не скрывается, но, напротив, декларируется.

Но, если он будет обращаться к широкой аудитории на языке современной философии или политической экономии, он не будет понят. Для массового читателя истина должна быть облечена в приятную упаковку художественных форм. Поэтому «члены [Союза Благоденствия], занимающиеся словесностью, должны на произведения свои налагать печать изящного, не теряя из виду, что истинно изящное есть все то, что возбуждает в нас высокие и к добру увлекающие чувства»[340]. К тому же член тайного общества связан конспирацией, и в этом смысле его лишнее появление перед публикой не совсем желательно. Поэтому необходим посредник – человек, формально не состоящий в обществе, но при этом просвещенный, т. е. либерально мыслящий и к тому же литературно одаренный. Иными словами, нужен талантливый писатель-беллетрист, готовый отдать свое перо на служение идеалам тайного общества. Таким образом выстраивается цепочка: член тайного общества воздействует на писателя, а писатель уже, напитавшись от него нужными идеями, воздействует на широкую аудиторию. Это напоминает ланкастерскую систему взаимного обучения. Писатель оказывается и учеником и учителем одновременно.

Такая структура позволяла совмещать конспирацию и пропаганду. В центре – ядро заговорщиков, связанных общей целью и знанием путей достижения этой цели. Речь идет о военном перевороте и захвате власти. Об этом знать и говорить могут только лица, непосредственно задействованные в его подготовке. Однако для того, чтобы военный переворот удался, чтобы заговорщики могли не только захватить, но и удержать власть в своих руках, необходимо подготовить общество путем внушения ему того, ради чего переворот затевается, иными словами – подготовить его к идее конституционного правления. А этим и должны заниматься как сами члены тайного общества, так и лица, находящиеся в орбите их воздействия – все те, кто наделен даром художественного слова и разделяет либеральные идеи. Таким образом, писатель, не будучи посвящен в тайну военного заговора, посвящен в то, во имя чего этот заговор будет совершен. И наконец, замыкает эту цепочку читатель, ничего не знающий ни о заговоре, ни о его конечной цели.

Каким же образом эта структура работала? Если говорить о Союзе Благоденствия, а именно с него начинается широкая пропаганда освободительных идей в России, то вопрос о сокровенной цели, т. е. военной революции, остается открытым. Из доноса М. К. Грибовского известно, что Устав Союза Благоденствия, или, как его еще называют, «Зеленая книга», включал в себя две части: «Краткая первая часть давалась для прочтения принимаемым по взятии от них подписки не открывать ничего; вторая часть сообщалась посвященным уже в тайны»[341]. Первая часть хорошо известна. Это то, что, собственно говоря, и называется Уставом Союза Благоденствия. Что же касается второй, то она до сих пор не обнаружена. Некоторые декабристы выражали сомнение в ее существовании. В частности, П. И. Пестель на следствии вполне определенно заявил: «Вторая часть Зеленой книги не была составлена. Я, по крайней мере, оной не видал и ни от кого про ее составление не слыхал, а тем еще менее была она раздаваема»[342]. При всей противоречивости показаний Грибовского и Пестеля думается, что оба они в данном случае вполне искренни. Грибовский верно передает саму структуру тайного общества, включающего в себя некую сокровенную цель и стремление воздействовать на социум путем широкой пропаганды. На этапе существования Союза Благоденствия вторая цель была признана приоритетной, а первая (военный переворот) была отодвинута на неопределенный срок, и поэтому не столь уж существенно, успели ли декабристы занести ее на бумагу или нет. Главным на том этапе для них было налаживание контактов не с военной, а с писательской средой.

Особое внимание при этом уделялось так называемой потаенной литературе, то есть литературе, свободной от цензурных ограничений. По словам Н. И. Тургенева, «в странах, где царит деспотизм, общественное мнение находит свое выражение <…> в рукописной литературе, подобной тем листкам с сатирическими стихами (ноэлями) и песенками, которые ходили во Франции накануне 1789 года. Литература сия, которую, на наш взгляд, вполне можно назвать контрабандной, показывала направление развития умонастроений в России. Тогда появилось довольно много сочинений такого рода, замечательных как по силе язвительности, так и по высоте поэтического вдохновения»[343].

Надо заметить, что «контрабандная» литература, о которой пишет Тургенев, далеко не всегда была антиправительственной, более того, нередко она была рассчитана именно на высочайшее внимание. В России в то время существовал порядок, по которому писатель еще до публикации своего произведения, мог лично поднести его царю. За этим, как правило, следовало монаршее благоволение, и автор получал какой-нибудь ценный подарок, например перстень или табакерку, украшенную бриллиантами. На этом дело чаще всего и заканчивалось. Всей этой процедуре придавался подчеркнуто приватный характер, никого ни к чему не обязывающий. Бывало так, что царь одобрит, а цензура потом запретит, и тогда высочайше одобренное произведение начинает распространяться в списках. Так произошло, например, с сочинением И. П. Пнина «Опыт о просвещении относительно к России». В 1804 г. этот философско-публицистический трактат был опубликован незначительным тиражом и поступил в продажу. Но по доносу (кого именно и в связи с чем, осталось невыясненным) тираж был конфискован. Тогда Пнин представил свое сочинение через члена Негласного комитета Н. Н. Новосильцева Александру I. Царь одобрил текст, наградил автора и рекомендовал ему переиздать свое сочинение. Но цензура категорически запретила, после чего трактат Пнина разошелся в большом количестве списков и стал пользоваться огромной популярностью[344].

Союз Благоденствия стал широко использовать такую практику. В 1818 г. член союза Благоденствия А. Н. Муравьев через П. М. Волконского представил Александру I записку по крестьянскому вопросу. История ее появления вкратце такова. В начале 1818 г. военный губернатор Малороссии Н. Г. Репнин, выступая при открытии дворянских собраний в Полтаве (3 января) и в Чернигове (20 января), произнес речь, в которой, не требуя отмены крепостного права как такового, выступил за законодательное ограничение прав помещика на личность крестьянина. Репнин находился в плотном «декабристском» окружении. Его родным братом был декабрист С. Г. Волконский, правителем канцелярии у него служил декабрист М. Н. Новиков, а адъютантом был декабрист М. И. Муравьев-Апостол[345]. В мае 1818 г. речь Репнина была опубликована в «Духе журналов»[346]. В это же время в «Сыне Отечестве» появился ряд статей А. П. Куницына, также касающихся крестьянского вопроса[347]. Вполне вероятно, что эти статьи были инспирированы Н. И. Тургеневым[348]. И хотя все эти публикации были вполне в духе идей самого Александра I, выступившего в марте в Варшаве с конституционной речью, тем не менее правительство увидело в них нежелательную активизацию общественного мнения. Поэтому 14 мая 1818 г. последовало распоряжение министра просвещения А. Н. Голицына, запрещавшее цензуре пропускать в печать статьи «ни в защищение, ни в опровержение вольности или рабства крестьян, не только здешних, но и иностранных»[349].

Запрет на публикации отнюдь не стал препятствием для продолжения общественного обсуждения крестьянского вопроса в нелегальной литературе. На речь Репнина отвечал калужский предводитель дворянства князь Н. Г. Вяземский. Выступая против любых ограничений власти помещика над крестьянами и призывая «бодрствовать в поддержании ныне существующего порядка вещей»[350], Вяземский тем не менее соглашался пойти на некоторые уступки правительству в решении крестьянского вопроса в обмен на созыв в одной из столиц дворянских депутатов, которые поведают царю «не токмо собственные нужды свои, но и о всем том, что требует истинная польза и внутреннее благоустройство царства нашего»[351]. Иными словами, речь шла о дворянской конституции. Эта уловка была хорошо знакома декабристам. Правительство дарует конституцию дворянству, после чего дворяне, пользуясь своими «конституционными правами», отставляют в неприкосновенности крепостное право. На это возражал А. Н. Муравьев в своей ответной записке: «Вы, восстающие против вольности, сами же упоминаете о собрании в одной из столиц представителей дворянства? По какому праву пользоваться вам сим преимуществом, когда сами хотите отказаться от собственного самовластия вашего, и почему не должны в сем собрании участвовать и все прочие сословия? Непостижимо, как можно с таким восхищением говорить о собрании представителей и в то же время оскорблять вольность и противиться сообщению мыслей!»[352].

Записка Муравьева, представленная Александру I, не получила ожидаемого монаршего благоволения. По сообщению С. П. Трубецкого, «Его величество, прочтя, сказал: “Дурак! Не в свое дело вмешался”»[353]. Впрочем, в данном случае не следует усматривать идеологического расхождения царя и декабриста. Причины высочайшего неудовольствия лежали в другой плоскости. Незадолго до подачи этой записки полковник А. Н. Муравьев, назначенный на должность начальника штаба гвардейского отряда в Москве, подвергся несправедливому, как ему показалось, служебному взысканию и отсидел срок на гауптвахте, после чего подал в отставку, но получил отказ[354]. В этой связи раздраженная реакция царя вполне понятна: полковник и начальник штаба Муравьев должен лучше выполнять свои прямые обязанности, а не заниматься публицистикой.

В целом же в 1818–1819 гг. реакция царя на антикрепостнические выступления была вполне благосклонной. Так, например, известен рассказ М. И. Жихарева о том, как 1819 г. П. Я. Чаадаев через своего шефа И. В. Васильчикова, командующего Гвардейским корпусом, представил Александру I стихотворение Пушкина «Деревня», в котором даже либеральный А. И. Тургенев усмотрел «преувеличения насчет псковского хамства» (под хамством в тургеневском кругу подразумевали крепостное право)[355]. Царь, как рассказывает Жихарев, остался доволен, «и будто по прочтении он сказал Васильчикову: “Faites remercier Poushkine des bons sentiments que ses vers inspirent”»[356]. Правда, как свидетельствует тот же Жихарев, инициатива в данном случае исходила от самого царя: «Государь пожелал прочитать что-нибудь из его произведений»[357], но выбор антикрепостнической «Деревни», конечно же, не случаен. Исследователи полагают, что за этим стоял Н. И. Тургенев[358]. В конце того же 1819 г. он через петербургского генерал-губернатора М. А. Милорадовича подал Александру I записку «Нечто о крепостном состоянии»[359]. Царь и на этот раз отнеся благосклонно к аболиционистским идеям декабриста. «Он поручил гр. Милорадовичу передать свое благоволение автору и сказал, что он выберет самое лучшее из поданных ему записок по этому вопросу и что-нибудь сделает для крепостных. Это, конечно, так и осталось обещанием»[360].

Обращаться можно было не только к царю, но и к членам императорской фамилии. Особое внимание декабристы уделяли императрице Елизавете Алексеевне. Немка по происхождению, баденская принцесса, она была русской патриоткой с ярко выраженными русофильскими взглядами, прекрасно знала русский язык, любила русскую литературу и покровительствовала русским писателям, в том числе и Пушкину. По своим политическим взглядам Елизавета Алексеевна была умеренной легитимистской. Она верила в незыблемость монархических принципов, но монархию понимала в духе идей XVIII в., осуждала деспотизм и считала, что монарх в своем правлении должен руководствоваться твердыми законами. Как и Александр I, Елизавета была настроена против крепостного права, но, в отличие от своего мужа, она не выносила военных парадов и вообще муштры. Известно ее отрицательное отношение к военным поселениям и сочувствие солдатам Семеновского полка, восставшим против их командира Г. Е. Шварца[361].

Все это внушало членам тайных обществ, помышлявших о конституционной монархии, определенные надежды. Немаловажным было и то обстоятельство, что Елизавета была бездетной и фактически брошенной женой. Александр давно открыто жил со своей любовницей М. А. Нарышкиной, имел от нее рано умершую дочь Софью. У Елизаветы были плохие отношения не только с мужем, но и со свекровью. В императорской семье она чувствовала себя одиноко и отчужденно. И это лишь усиливало к ней симпатии. Вяземский в письме к А. И. Тургеневу назвал ее «le seul homme de la famille»[362]. К Елизавете обращались в тех случаях, когда к Александру обращаться было рискованно или когда само обращение к ней имело некий подтекст, направленный против императора. Так, например, Вяземский, передавая ей через А. И. Тургенева полный текст искаженного цензурой «Послания к М. Т. Каченовскому», писал: «Я рад, что императрица <…> увидит, что делается в этой России, управляемой с почтовой коляски»[363]. Ей же через того же А. И. Тургенева Вяземский передал и свое самое острое политическое стихотворение «Негодование»[364]. Смысл этих жестов вполне очевиден. Александр I, занятый международными делами Священного союза, много времени проводит в разъездах по европейским конгрессам (отсюда его прозвище «кочующий деспот»), и вообще его полностью поглотили вопросы внешней политики, а внутреннее положение страны он отдал «на откуп» А. А. Аракчееву. Бумаги за подписью Аракчеева получают статус царских указов. Поэтому разоблачение аракчеевщины становится одной стороной борьбы за изменение существующего строя, другой являются попытки привлечь императрицу, презирающую царского любимца, в лагерь оппозиции.

А. Н. Шебунин писал о существовавшем среди русских литераторов того времени «культе Елизаветы Алексеевны»[365]. Исследователь показал, что Ф. Н. Глинка, один из наиболее активных членов Союза Благоденствия, создал особое тайное общество с целью возведения императрицы на престол. В этой связи известное пушкинское стихотворение «Ответ на вызов написать стихи в честь императрицы Елизаветы Алексеевны», опубликованное Глинкой в журнале «Соревнователь просвещения и благотворения», стало частью пропагандистской кампанией в борьбе за возведение Елизаветы на трон[366].

Помимо членов императорской фамилии, в орбиту декабристов попадают и высшие сановники империи, популярные военачальники и министры. Им посвящаются стихи, вокруг них складывается что-то вроде микрозаговоров. Заговорщическая паутина постепенно опутывает командующего второй армией П. Х. Витгенштейна, его сын Лев вовлечен в заговор. У популярнейшего героя Отечественной войны 1812 года генерала Н. Н. Раевского два сына, Александр и Николай, и два зятя, М. Ф. Орлов и С. Г. Волконский, – члены тайных обществ. Адъютантом петербургского генерал-губернатора М. А. Милорадовича является член Союза Благоденствия Ф. Н. Глинка. На Кавказе вокруг командующего отдельным Кавказским корпусом генерала А. П. Ермолова существует что-то вроде тайного общества. Даже около Аракчеева есть «свой» человек – Г. С. Батеньков, перешедший от М. М. Сперанского на службу в военные поселения. Все эти факты относятся к различным периодам деятельности тайных обществ и свидетельствуют об устойчивой тенденции декабристов не только конспирироваться, но и быть всегда на виду, вести пропаганду и одновременно получать по возможности информацию из первых рук о ситуации в высших эшелонах власти.

Тем не менее главная задача Союза Благоденствия заключалась в формировании широкого общественного мнения. Собственно говоря, их попытки прямого обращения к правительству являли собой не что иное, как стремление убедить власти в существовании такого мнения в России и в том, что именно его отражают их литературные произведения. С другой стороны, декабристы, еще веря в реальность правительственных преобразований, стремились в обществе подготовить благоприятную почву для реформ сверху. Главным здесь был крестьянский вопрос. Понимая, что подаваемые царю и распространяемые в обществе записки против рабства мало способствуют реальному улучшению положения крестьян, члены Союза Благоденствия занялись практической филантропией. Первой отраслью в уставе Союза было «Человеколюбие». Специальная статья предписывала членам Союза «склонять помещиков к хорошему с крестьянами обхождению, представляя, что подданные такие же люди и что никаких в мире отличных прав не существует, которые дозволили бы властям жестоко с подвластными обходиться»[367]. И здесь, как и везде, литература должна была способствовать распространению практической филантропии. Члены Союза, говорилось далее в Уставе, «издают повременные сочинения по сей части и распространяют, касательно оной, существующие уже сочинения»[368].

Особое значение в плане практической филантропии имел выкуп на волю талантливых крепостных крестьян. Каждому такому акту декабристы стремились придать характер антикрепостнической манифестации, далеко выходящей за рамки частного проявления благотворительности. Широкую огласку получила история с выкупом крепостного поэта И. С. Сибирякова. Вся эта история имеет отчетливо литературный характер. Крепостной рязанского предводителя дворянства Д. Н. Маслова И. С. Сибиряков отличался умением печь вкусные пирожные и писать слабые стихи. Однако сам факт того, что крепостной человек интересуется поэзией и пробует сочинять, привлек к себе внимание литератора П. П. Свиньина, опубликовавшего статью «Природный русский стихотворец» с приложением его сочинений[369]. Затем последовали переиздания в «Вестнике Европы» (1818. Ч. 102) и «Отечественных записках» (1819. Ч. 2). Несмотря на всю беспомощность стихов поэта-самоучки, публикация Свиньина приобрела огромный резонанс и привлекла внимание Вяземского, разразившегося гневным стихотворением «Сибирякову»:

Рожденный мирты рвать и спящий на соломе,

В отечестве поэт, кондитер в барском доме!

Другой вельможам льстит, а я пишу к тебе,

Как смел, Сибиряков, ты, вопреки судьбе,

Опутавшей тебя веригами насилья, —

Отважно развернуть воображенью крылья?

И, званьем раб, душой – к свободе вознестись?[370]

У Вяземского с его безупречным поэтическим вкусом уровень дарования Сибирякова никаких иллюзий не вызывал. Но сама тема была, несомненно, привлекательной и позволяла резко выступить против рабства. Для того чтобы ярче показать уродство крепостного права и заодно осудить «злосчастный век разврата и грехов», поэт представил Сибирякова едва ли не вторым Ломоносовым. Стихотворение Вяземского придало развернутой Союзом Благоденствия кампании за освобождение крепостного поэта характер спасения отечественной культуры. Инициатором выступил Ф. Н. Глинка. Он привлек к этой акции М. А. Милорадовича, который в личном письме Маслову предложил выкупить у него Сибирякова. Маслов, разумеется, не смог отказаться от предложения петербургского генерал-губернатора, «почитая, – как он писал в ответном письме, – священною обязанностью способствовать счастию человека своими достоинствами умевшего в почтенных любителях отечественной словесности снискать участие к его освобождению». Но при этом расчетливый помещик заломил несусветную сумму – 10 тыс. руб.[371] Глинка и Н. И. Тургенев тотчас же организовали подписку. При этом Глинка, полунищий полковник гвардии, чей обычной рацион состоял из чая и хлеба, с чая перешел на кипяток[372].

Характерно, что, как только Сибиряков был освобожден и публично через журнал Свиньина поблагодарил своих освободителей[373], о нем сразу же забыли, поскольку его заурядное поэтическое дарование никого не интересовало. Потерпев литературное фиаско, он пытался играть на сцене императорского театра, однако его актерский (комический) талант был столь же незначительным, как и поэтический. В итоге бывшему крепостному кондитеру пришлось довольствоваться должностью суфлера. Умер он в полнейшей безвестности в 1848 г. от холеры.

Подобные акции выкупа крепостных предпринимались членами Союза Благоденствия неоднократно. Однако в деле Сибирякова наиболее наглядно проявился важный для декабристов союз либеральной политики и литературы. В целях установления контроля над текущим литературным процессом Устав Союза Благоденствия предписывал его членам «с дозволения Союза вступать во все правительством одобренные, о нравственности пекущиеся общества и извещать Союз о всех их действиях, дабы сей последний мог употребить надлежащие меры к соглашению оных с своею целию»[374].

Фактически практика участия декабристов в современных им литературных объединениях установилась раньше образования Союза Благоденствия, и в данном случае имелось в виду лишь ее распространение. В России в первой четверти XIX в. существовало огромное количество различных тайных и нетайных обществ[375]. Большинство из них так или иначе были связаны с литературным процессом. Одни существовали на официальной основе при каком-нибудь учреждении, например Общество любителей русской словесности при Московском университете. Другие имели частный характер, но в то же время были совершенно легальны. Для открытия такого общества необходимо было составить устав и представить его на утверждение правительству, после чего общество считалось утвержденным и получало название «вольное», например петербургское Вольное общество любителей российской словесности, издававшее журнал «Соревнователь просвещения и благотворения».

Кроме «вольных» обществ существовало еще множество литературных салонов и кружков, которые нигде не регистрировались и никем не утверждались, но тем не менее вполне открыто существовали. Если в официальные или вольные общества входили люди с общими или, во всяком случае, близкими литературными взглядами, то кружки и салоны объединяли в себе людей не столько по литературному или общественному признаку, сколько по личным отношениям. Поэтому вступить в них постороннему было сложнее, чем в какое-нибудь официальное общество.

Все эти общества были в зоне пристального внимания декабристов. Союз Благоденствия, как уже отмечалось выше, проводил сознательную политику внедрения в них своих членов с целью превратить общество в легальный филиал нелегальной организации.

Одна из первых таких попыток, опробованных еще до возникновения Союза Благоденствия, связана с «Арзамасским обществом безвестных людей». История изучения этого общества представляет собой смену одних научных мифов другими. У истоков первого такого мифа стоит А. Н. Пыпин. Для него «Арзамас» представлял собой либеральную оппозицию и противостоял реакционной «Беседе любителей русского слова», возглавляемой адмиралом А. С. Шишковым и поэтом Г. Р. Державиным[376]. Позже этот миф был опровергнут А. Н. Шебуниным, показавшим, что либерализм «арзамасцев» шел рука об руку с правительственным либерализмом и не имел ничего оппозиционного, в то время как «Беседа» с ее стариками екатерининского века представляла собой глухую оппозицию правительству Александра I[377]. В 1970-е гг. М. И. Гиллельсоном был запущен миф об Арзамасском братстве[378]. В действительности никакого братства не было. Противоречия, не очень, может быть, различимые в 1815–1817 гг., в дальнейшем выйдут наружу и сразу же после 14 декабря 1825 г. разведут «арзамасцев» по разные стороны баррикад. «Арзамасец» Блудов подпишет смертный приговор «арзамасцу» Н. И. Тургеневу, после чего «арзамасец» А. И. Тургенев публично не подаст ему руки. «Арзамасец» Уваров начнет преследовать «арзамасца» Пушкина и вызовет его резкие выпады в свой адрес. Отношения «арзамасцев» между собой всегда были очень непрочными и держались на их любви к шуткам и розыгрышам. Больше, собственно говоря, их ничего не связывало, если, конечно, не считать действительно близкие дружеские отношения В. А. Жуковского, К. Н. Батюшкова, П. А. Вяземского, А. С. Пушкина. Но эти отношения, как и родственные отношения А. С. и В. Л. Пушкиных или А. Н. и Н. И. Тургеневых, никак не связаны с их участием в «Арзамасе».

Исследовательская мифологизация «Арзамаса» основана на аберрации восприятия этого общества. «Арзамас» действительно объединял в себе лучшие литературные силы своего времени, из чего исследователи априорно делали вывод о нем как о значительном литературном явлении. Между тем в данном случае «звезды» не образуют «созвездия». Все свои важнейшие художественные открытия великие «арзамасцы» сделали помимо «Арзамаса», и в творчестве каждого из них он составляет лишь незначительный эпизод, несмотря на то что некоторые, особенно Вяземский, будут многократно подтверждать свою приверженность «Арзамасу» после его распада. Это и положит начало мифологизации.

Любые попытки придать «Арзамасу» единый характер неизбежно оборачиваются очередной мифологизацией. «Арзамас» был многолик. Одну из его сторон составляло то, что Жуковский называл «галиматьей», понимая под этим игру слов, шутку ради шутки, насмешку над здравым смыслом и т. д. Жуковский не любил сатиру, но очень ценил юмор, основанный на игре точек зрения. Отсюда известные арзамасские буффонады, розыгрыши, пародии и т. д. Другое лицо «Арзамаса» представляли молодые удачливые карьеристы: С. С. Уваров, Д. Н. Блудов, Д. В. Дашков. Это были либералы правительственного толка, занимающие высокие государственные должности. В «Арзамас» их привели, как это ни странно, соображения карьерного толка. В числе почетных «арзамасцев» были люди, пользующиеся личным расположением и доверием царя, такие как, например, Н. М. Карамзин и И. А. Каподистрия. Оба они к тому же имели безупречную нравственную репутацию. Подчеркнуть свою неофициальную связь с этими людьми для либерала 1810-х гг., думающего прежде всего о своей карьере, было весьма полезным. И наконец, третью сторону «Арзамаса» представляли вступившие в него декабристы М. Ф. Орлов, Н. И. Тургенев, Н. М. Муравьев, а также близкий к ним по взглядам П. А. Вяземский.

Н. И. Тургенев в психологическом плане был антиподом Жуковского. Юмор как таковой его мало интересовал, а «галиматью» Жуковского он на дух не выносил. Что, впрочем, не мешало ему высоко ценить серьезное творчество поэта[379]. Жуковский, со своей стороны, был принципиальным противником политизации «Арзамаса» и с тревогой воспринимал попытки придать обществу серьезный характер, начавшиеся сразу же по вступлении в него Тургенева и Орлова. Двое последних, ощущая недостаточность собственных литературных дарований, собирались использовать отточенные перья даровитых «арзамасцев» в интересах тайного общества. «Арзамасцы, – писал Тургенев, – лучше нас пишут, но не лучше думают, т. е. думают более всего о литературе»[380].

Политическая борьба представлялась Тургеневу и Орлову более важной и содержательной, чем чисто литературная полемика. Вся сложность заключалась в том, что вести политические дебаты следовало хорошим литературным языком, и в этом отношении без «арзамасцев» обойтись было нельзя. Декабристы быстро привлекли на свою сторону такого активного «арзамасца», как Вяземский. Поскольку сами шутки после распада «Беседы» утратили свой постоянный объект, встал вопрос о новых принципах объединения общества, что и было предложено декабристами. Поэтому большинство «арзамасцев» первоначально одобрительно восприняло идею превратить «Арзамас» в серьезное общество. Новая цель была сформулирована Д. Н. Блудовым следующим образом: «Цель Арзамаса двоякая: польза отечества, состоящая в образовании общего мнения, то есть в распространении познаний изящной словесности, и вообще мнений ясных и правильных; польза самих членов, состоящая в труде постоянном»[381].

Новое серьезное направление «Арзамаса» должно было проявиться в издании журнала[382]. Однако из этой затеи ничего не вышло. «Арзамас» распался по причине разъезда «арзамасцев», в том числе и М. Ф. Орлова, из столицы летом 1817 г. При этом идея журнала похоронена не была. Под новый 1819 г. Н. И. Тургенев записал в дневнике: «Вечера, будучи уже в постеле, мне пришла в голову мысль о составлении нового общества, в котором должны соединяться многие частные мысли и усилия и т. д., до России касающиеся»[383]. Главная цель общества – издание журнала. Уже через три дня Тургенев «написал неправильный проспектус <…> обществу, кот[орое] можно бы назвать обществом 19 года и XIX века, а журнал его – Россиянином XIX века»[384]. Соучредителем общества стал приятель Тургенева профессор Царскосельского лицея А. П. Куницын. В общество планировалось принять Н. М. Муравьева, Ф. Н. Глинку, М. К. Грибовского, И. Г. Бурцева, П. И. Колошина, А. А. Шаховского, А. С. Пушкина и др. Почти все, за исключением двух последних, – члены Союза Благоденствия. Скорее всего, речь шла о создании легального филиала тайного общества с единственной, но принципиально важной целью – издания политического журнала.

Задача осложнялась тем, что сам Тургенев не мог встать во главе этого журнала как в силу своей занятости на основной службе в должности начальника отделения канцелярии министерства финансов, так и в силу отсутствия литературного дарования, о чем он сам неоднократно сокрушался: «Я совсем не умею писать ничего, кроме протоколов. Я неясно думаю, а потому и трудно пишу, хотя пишу еще неяснее, чем думаю»[385]. Максимум, на что хватило Тургенева, это на сочинение «неправильного проспектуса» журнала и проведение нескольких собраний журнального общества. Из «проспектуса» можно понять, что́, собственно говоря, Тургенев ждал от журнала: «Где русский может почерпнуть нужные для сего общие правила гражданственности? Наша словесность ограничивается до ныне почти одною поэзиею. Сочинения в прозе не касаются до предметов политики. Сия отличительная черта русской литературы делает ее неудовлетворительною для нашего времени. И у нас хотят теперь лишить пищи моральной, более питательной, более соответственной требованиям и обстоятельствам века»[386].

О чем здесь идет речь? Главная коллизия, переживаемая Тургеневым, заключается в следующем: те, кто могут писать, пишут не то, что надо, а те, кто знают, что́ надо писать, писать как следует не умеют. Какой же, по мнению Тургенева, должна быть современная ему литература? В «проспектусе» говорится о том, что «происшествия 1812, 13, 14 и 15 года сблизили нас с Европою; мы, по крайней мере многие из нас, увидели цель жизни народов, цель существования государств; и никакая человеческая сила не может уже обратить нас вспять. Происшествия последних 30 лет имели то важное действие, что они просветили Европу истинным просвещением. Теперь каждый европеец, внимательно читающий газеты, имеет более политического просвещения, нежели ученейшие люди XVIII и предшествующих веков. Здесь определим значение и сущность истинного просвещения: оно есть знание своих прав и своих обязанностей. После многих заблуждений Европе предоставлено наконец воспользоваться плодами своего долгого бытия»[387].

Тургенев имеет в виду не только газеты, но и многочисленные политические брошюры, представляющие собой, по сути, те же газетные статьи, только в расширенном виде. Эта массовая продукция буквально наводнила Францию, начиная с предреволюционного периода. Затем, замолкнув на годы Консульства и Империи, она вновь возродилась в период первой Реставрации, Ста дней и второй Реставрации. В многочисленных брошюрах с опорой на труды великих просветителей XVIII в., а также в полемике с ними излагались вопросы современной политической жизни Франции и Европы, сталкивались мнения, велась полемика. Эти брошюры, объемом 5–6 авторских листов, выпускаемые тысячным тиражом, быстро расходились по всей Европе и проникали в Россию.

Для их написания требовалось особое мастерство, соединяющее в себе хорошее знание современной политической ситуации, базовых философских идей, умение сжато и ясно формулировать мысль и остроумно обезоруживать противников. Имена наиболее популярных авторов этих брошюр: Б. Констана, Мадам де Сталь, Ф. Р. Шатобриана, Ж.-Д. Ланжюинэ, П.-П. Ройе-Коляра, Детю де Траси и др. – многократно встречаются на страницах дневников и писем Тургенева. Их политические памфлеты и комментарии составляли основной круг чтения декабриста. Думается, что примерно в таком же духе Тургеневу виделись перспективы развития русской словесности. Подобная литература всегда тесно связана с реалиями современной ей политической ситуации, понятна и интересна только в ее контексте. Поэтому нет необходимости доказывать, что в российских условиях, сколь близкими к европейским они ни казались бы Тургеневу, ничего подобного появиться не могло. Перед русскими писателями в то время стояли принципиально иные задачи. Гораздо важнее было создание литературного языка, рождающегося в спорах карамзинистов и шишковистов, освоение романтической поэтики, обновление устаревшей жанровой системы и т. д. В этой связи вопросы содержания сами собой отодвигались на второй план, что, конечно же, не могло устроить Тургенева. Политический журнал так и не состоялся, а журнальное общество распалось, так и не выйдя за рамки организационных собраний.

Еще одна попытка превращения литературного общества в легальный филиал Союза Благоденствия была предпринята Ф. Н. Глинкой, совершившим летом 1819 г. своего рода переворот в Вольном обществе любителей российской словесности. Оно существовало с 1818 г. и включало в себя едва ли не всех известных в то время столичных литераторов. Уже в силу этого общество не имело никакого определенного не только политического, но и литературного лица. Президентом был А. Е. Измайлов – слабый литератор без четко выраженной литературной позиции, что, в общем, соответствовало безликости всего объединения. Ситуация изменилась с избранием в 1819 г. председателем Ф. Н. Глинки. С этого момента лицо общества и издаваемого им журнала «Соревнователь просвещения и благотворения» начинают определять литераторы, разделяющие литературные и политические взгляды Глинки, будущие члены тайных организаций или близкие к ним люди: В. К. Кюхельбекер, Н. И. Греч, А. А. Дельвиг, позже добавятся К. Ф. Рылеев и А. А. Бестужев. С приходом Глинки к руководству Вольным обществом гражданское направление в литературе одержало верх, но тут же произошел скандал, связанный с тем, как следует понимать гражданственность литературы.

Инициатором скандала стал помощник председателя В. Н. Каразин – личность колоритная, соединяющая в себе искреннюю любовь к просвещению и доносам. Как и декабристы, Каразин был убежденным сторонником общественной литературы, выступал против военных поселений и крепостного права. Но, в отличие от них, он не только не считал, что литература должна распространять либеральные идеи, а наоборот, видел в ней важнейшей средство борьбы с ними. Свой гражданский долг Каразин, в частности, видел в том, чтобы собирать ходившие по рукам списки политических стихотворений, а потом с собственными комментариями, имеющими характер политического доноса, относить их министру внутренних дел. 1 марта 1820 г. он выступил в Вольном обществе с речью «Об ученых обществах и периодических сочинениях в России», где призывал писателей отказаться от «вздохов сказочных любовников» и всего того, что «не представляет уму никаких новых полезных истин», и перенести «счастливое воображение на предметы более дельные», например географию, историю и этнографию России. Но вместе с этим Каразин утверждал, что «любимыми основаниями наших писателей <…> не могут быть ни мнимые права человека, ни свобода совестей, столько прославленная в XVIII столетии»[388].

Против этой речи Каразина, а точнее против ее публикации без одобрения Общества, что запрещалось его уставом, выступил ряд литераторов во главе с Глинкой, в том числе Дельвиг, Кюхельбекер, Греч. В результате Каразин был лишен должности помощника председателя и удален из Общества. Глинка в данном случае возглавил борьбу не только с Каразиным-консерватором, но и с Каразиным-доносчиком. Борьба шла за нравственность в литературе, за то, чтобы писатели, замаравшие себя политическими доносами, осуждались общественным мнением и исключались из писательского сообщества. В этом, разумеется, не было ничего специфически декабристского, но это было неотъемлемой частью работы Союза Благоденствия по формированию общественного мнения.

***

Как отмечалось выше, среди лиц, планируемых к принятию в «Общество 19 года и XIX века», упоминалось имя А. С. Пушкина. Пушкин довольно рано попал в орбиту внимания членов тайных обществ. Его связи с движением декабристов были широки и многообразны. Поэт был лично знаком почти со всеми основными участниками движения. Не будучи формально членом ни одного тайного общества, он на протяжении многих лет находился в гуще событий, будь то в Петербурге по окончании лицея или на юге, куда был переведен по службе в 1820 г. Даже из Михайловского он переписывался с К. Ф. Рылеевым и А. А. Бестужевым. Там его посетил И. И. Пущин, с которым, помимо прочего, они обсуждали дела тайной организации.

Связи поэта с декабристами многократно привлекали внимание исследователей. Нас в данном случае будет интересовать использование членами тайных обществ пушкинской поэзии в целях политической пропаганды. Этот аспект наиболее подробно освещен в работах Ю. Г. Оксмана и В. В. Пугачева[389]. В конце 1940-х гг. Оксман поставил вопрос о пересмотре традиционной датировки политической лирики Пушкина петербургского периода. Напомним, что в собраниях сочинений поэта ода «Вольность» печатается под 1817 г., послание «К Чаадаеву» – 1818 г. «Деревня» – 1819 г. Исследователь считал, что подобная датировка неверна, т. к. не отражает реальную эволюцию политических взглядов Пушкина петербургского периода, которая, в свою очередь, совпадает с эволюцией идеологических и тактических установок Союза Благоденствия. В советском декабристоведении существовала прочная убежденность в том, что декабризм в эти годы развивался от умеренно-либеральных идей к революционным и от тактики мирной пропаганды к военной революции. Пушкин, по мнению Оксмана, писал стихи по «заданию декабристов», следовательно, его политическая лирика эволюционировала аналогичным образом. Поэтому датировать его стихи нужно в порядке нарастания в них радикальных идей. Ода «Вольность», как наиболее умеренная в своей политической части, должна идти первой. В ней Пушкин прославляет закон, осуждает Французскую революцию и убийство Павла I. Только датировать ее следует, по мнению Оксмана, не 1817 г., а 1819 г. Изучив весь комплекс дошедших до нас свидетельств об этом произведении, он установил, что раньше 1819 г. «Вольность» не упоминается в источниках. А поскольку «прокламации, даже стихотворные, не пишутся для письменного стола и не заготовляются впрок»[390], то и датировать ее следует тем же годом. Косвенное подтверждение этой даты Оксман усматривал в том, что в оде отражены идеи Союза Благоденствия, а в 1817 г. этой организации еще не существовало, следовательно, Пушкин в том году не мог выражать его установки.

Политическая концепция «Деревни», с ее надеждой на то, что рабство падет «по манию царя», в общем, мало чем отличается от умеренно-либеральной доктрины «Вольности», поэтому в данном случае традиционную датировку 1819 г., к тому же подтверждающуюся источниками, исследователь пересматривать не стал. Другое дело – послание «К Чаадаеву». «Обломки самовластья», упоминаемые в конце стихотворения, как считает Оксман, недвусмысленно свидетельствуют о насильственном свержении самодержавия, т. е. о военной революции. Для 1818 г. эти идеи, по его мнению, были не актуальны. Тогда еще сохранялись надежды на царя-реформатора. Поэтому датировку этого стихотворения исследователь отодвинул на 1820 г. и связал его написание с приездом Пестеля в Петербург и с прениями, развернувшимися на квартире Ф. Н. Глинки вокруг форм правления. Высказавшись почти единодушно за республику, декабристы оказались перед необходимостью сменить тактику и от пропаганды перейти к военному заговору с целью насильственного свержения царизма. Эти изменения, как полагал Оксман, и отразились в послании «К Чаадаеву».

Научные идеи Оксмана получили дальнейшее развитие в работах его ученика и коллеги В. В. Пугачева. Принимая в целом оксмановскую концепцию, Пугачев разошелся с ней в отдельных деталях. Так, например, он вернулся к традиционной датировке оды «Вольность», обосновав это ее связью не с Союзом Благоденствия, а с идеями Н. И. Тургенева и М. Ф. Орлова, замышлявшими в 1817 г. создать тайное общество с целью широкой пропаганды либеральных идей. Общество им создать тогда не удалось, но ядро, как считает Пугачев, создано было, и в конце 1817 – начале 1818 г. в результате слияния этого ядра с распадающимся Союзом Спасения был образован Союз Благоденствия. Пушкин, который интенсивно общался с Н. И. Тургеневым сразу же по окончании Лицея, отразил в оде «Вольность» его политическую программу 1817 г.

Концепция Оксмана – Пугачева имеет свои плюсы и минусы. К сильным сторонам, безусловно, следует отнести тщательное исследование широкого идеологического фона, на котором происходило взаимодействие Пушкина и Союза Благоденствия. Кроме того, Оксман проделал виртуозную текстологическую работу со списками пушкинских стихов. До сих пор его результаты остаются непересмотренными. Однако у этой концепции есть и слабые стороны. И Оксман, и Пугачев рассматривают стихи Пушкина как рифмованные прокламации без учета их художественной природы. Этот общий недостаток социологического подхода к литературе исходит из ошибочного представления о том, что можно извлекать из художественного текста смысл, минуя его поэтику. За поэтическими штампами сторонники социологического метода стремятся увидеть конкретный политический смысл. Не берется во внимание то, что поэт, создавая политические стихотворения, решал, помимо прочего, и художественные задачи. Кроме того, политические идеи Пушкина рассматриваются вне его личности, как некий отжатый субстрат. Поднимая вопрос, почему Пушкин не был формальным членом Союза Благоденствия, Оксман объяснял это тем, что он «в эту пору еще ни с какой стороны не отвечал тем высоким требованиям, которые предъявлялись каждому члену тайного общества основными параграфами его устава»[391]. Таким образом, получалась упрощенная конструкция. Как поэт Пушкин дозрел до того, чтобы выражать идеи тайного общества, а как человек он не дотягивает до полноправного члена организации. Иными словами, поэт превращался в некий бессознательный медиум между высоконравственными заговорщиками и публикой.

Другую концепцию предложил Ю. М. Лотман. Он показал, что у Пушкина и декабристов было различное понимание свободы[392]. Для декабристов свобода – категория политическая, и достигается она путем совершенствования государственно-политического строя. Идет ли при этом речь о политических реформах или революции – вопрос второстепенный. Важно то, что в любом случае служение делу свободы требует аскетического самоотречения и способности принести себя в жертву общественному благу. Для Пушкина свобода – категория психологическая, проявляющаяся в полноте жизненных ощущений и зависящая не только от политического режима, но и от внутреннего настроя личности. Пушкинская свобода, по мысли Лотмана, проявлялась, в частности, в способности менять стиль поведения, подобно тому, как он менял стилистику своих произведений. Поэтический радикализм, который, несомненно, был присущ молодому Пушкину, являлся всего лишь одной из сторон его многогранной и свободной личности. Даже если предположить, что политические стихи Пушкина действительно написаны «по заданию декабристов», то писались они, во всяком случае, на «свой манер», оставляя возможности для поэтической игры и расшатывания рамок политико-поэтической традиции. Потому политические стихи Пушкина следует рассматривать не только с точки зрения стоящих за ними политических теорий декабристов, но и в общекультурном пространстве, в котором они писались и распространялись.

Так, например, ода «Вольность» связана не только с домом Н. И. Тургенева на Фонтанке, где, по преданию, она была написана, но и с салоном А. И. Голицыной, представлявшим, по словам П. А. Вяземского, «уголок из нашей общественной жизни»[393]. Голицына, можно сказать, первая в истории России la femme émancipée. Павел I выдал ее насильно замуж за московского камергера С. М. Голицына. Но как только Павла не стало, она сразу же бросила мужа и переехала в Петербург. Ее роскошный особняк на Миллионной становится одним из самых блестящих литературно-политических салонов, напоминающих парижские салоны эпохи Реставрации[394]. Ее завсегдатаями были братья Тургеневы, М. Ф. Орлов, К. Н. Батюшков, В. А. Жуковский – словом, весь цвет русской либеральной культуры того времени. Сама Голицына получила прозвище «конституционалистка».

Пушкин становится посетителем салона Голицыной сразу по выходе из Лицея. По воспоминаниям Вяземского, поэт «был маленько приворожен ею»[395]. Пушкинское увлечение Голицыной неотделимо от серьезных политических разговоров, ведущихся в ее салоне, и наоборот, его увлечение политическими идеями окрашивается в тона легкой влюбленности в хозяйку салона. Свое стихотворение, посвященное Голицыной, «Краев чужих неопытный любитель», поэт начинает как политическую инвективу, осуждающую Россию за отсутствие в ней высоких идей и гражданственности:

Я говорил: в отечестве моем

Где верный ум, где гений мы найдем?

Где гражданин с душою благородной,

Возвышенной и пламенно свободной?

Где женщина – не с хладной красотой,

Но с пламенной, пленительной, живой?

Где разговор найду непринужденный,

Блистательный, веселый, просвещенный?

С кем можно быть не хладным, не пустым?

Отечество почти я ненавидел —

Если бы поэт поставил здесь точку, то перед нами было бы стихотворение вполне в духе декабристских требований, предъявляемых к литературе и обществу. Речь, как видим, идет о необходимости формирования высокого чувства гражданственности, распространении просвещения, воспитании искренних и горячих чувств и т. д. Но все это политическое красноречие неожиданным образом заканчивается в духе мадригала – легкого любовного стихотворения, скорее имитирующего, чем обнаруживающего подлинную влюбленность:

Но я вчера Голицыну увидел

И примирен с отечеством моим.

Если первая часть стихотворения отвечала ожиданиям декабристов, то его концовка принадлежала к жанру, решительно ими осуждаемому. Но для Пушкина и то, и другое – и гражданская доблесть, и легкая влюбленность – были неотъемлемыми частями человеческого бытия. Их соединение в пределах одного текста имело эффект соединения несоединимых стилей и должно было восприниматься как литературное хулиганство. Но именно оно, превращаясь постепенно в сознательно конструируемый принцип, открывало путь большой литературе с ее соединением высокого и низкого, трагического и комического.

Ода «Вольность» – одно из самых серьезных и патетических пушкинских стихотворений, – пройдя через салон Голицыной, включается в эту же игру. Само стихотворение выдержано в строгих декабристских критериях. В начале даже декларируется отказ от любовной лирики ради прославления свободы:

Беги, сокройся от очей,

Цитеры слабая царица!

Где ты, где ты, гроза царей,

Свободы гордая певица?

Приди, сорви с меня венок,

Разбей изнеженную лиру…

Хочу воспеть свободу миру,

На тронах поразить порок.

Основную часть стихотворения, как неоднократно отмечалось пушкинистами, составляет либеральная доктрина свободы, основанной на законности:

Лишь там над царскою главой

Народов не легло страданье,

Где крепко с вольностью святой

Законов мощных сочетанье…

Жанр политической оды здесь выдержан до конца. Однако, посылая стихотворение Голицыной, поэт снабдил его мадригалом, разрушающим весь гордый пафос политического свободолюбия:

Простой воспитанник природы,

Так я, бывало, воспевал

Мечту прекрасную свободы

И ею сладостно дышал.

Но вас я вижу, вам внимаю,

И что же?.. слабый человек!..

Свободу потеряв навек,

Неволю сердцем обожаю.

Широко распространенная версия о том, что Пушкин написал оду «Вольность» по заданию Н. И. Тургенева, представляется вполне убедительной. Во всяком случае, ничего невозможного в этом нет. Но, выполнив «политический заказ», поэт сразу же сделал его предметом литературной игры. Он обладал тем, чего был лишен его «заказчик», – умением менять точки зрения и от пафоса быстро переходить к иронии.

Вообще, идейную близость Тургенева и Пушкина не следует переоценивать. Первого интересовали либеральные идеи сами по себе, второго – возможность поэтического эксперимента над ними. Это явно не нравилось Тургеневу. С другой стороны, поэта не мог не раздражать присущий Тургеневу морализаторский тон. Крупный чиновник, человек необычайно серьезный и требовательный к себе и окружающим, Тургенев считал своим долгом воспитывать Пушкина, внушая ему правила политической этики. Так, например, он «ругал и усовещал» поэта «за его тогдашние эпиграммы и пр. против правительства» и «не раз давал ему чувствовать, что нельзя брать ни за что жалованье и ругать того, кто дает его». Пушкин вскипел и вызвал декабриста на дуэль. Правда, «после письмом просил <…> прощения»[396].

В психологическом плане Пушкину ближе был их общий с Н. И. Тургеневым приятель П. П. Каверин. Если следовать положению Устава Союза Благоденствия о том, что «всякий член Союза <…> должен для подавания примера согражданам <…> не расточать попусту время в мнимых удовольствиях большого света, но досуги от исполнения обязанностей посвящать полезным занятиям или беседам людей благомыслящих»[397], то Каверин не должен был быть принят. Напомню, что, по мнению Ю. Г. Оксмана, именно по этому пункту Пушкин не прошел в тайное общество. Между тем жизнь, как всегда, оказывалась сложнее уставов и формальных требований, и Каверин с его веселыми похождениями, попойками, долгами и многочисленными любовными приключениями был членом Союза Благоденствия. Но если бы дело ограничивалось лишь перечисленными качествами Каверина, то он мало чем отличался бы от золотой молодежи тех лет и его участие в декабристской организации можно было бы воспринимать как курьез, а факт его многолетней дружбы с Николаем Тургеневым вообще был бы не объясним. Каверин, как и Тургенев, окончил Геттингенский университет (они были однокашниками). Он был хорошо образован, имел большую библиотеку и свободное от кутежей время посвящал серьезным занятиям. Тургенев особенно ценил в нем неприятие рабства[398]. При этом веселые похождения Каверина для Тургенева как бы выносились за скобки.

Для Пушкина и каверинское политическое свободолюбие, и гусарство были неразрывно связаны между собой и могли подвергаться двойной литературной интерпретации. С одной стороны, Каверин как персонаж пушкинской лирики (см. послание «К Каверину» 1817 г.) стоит выше толпы, с другой стороны, сам тип разгульного поведения, перенесенный творческой фантазией поэта с Каверина на самого себя, мог вызывать уже не «ревнивое роптанье» «черни», а суровое осуждение гражданина, посвятившего всю свою жизнь общественному благу. В аксиологической системе политической лирики такой гражданин оказывался выше повесы-свободолюбца и получал право наставлять его на путь гражданского служения.

В 1822 г. Пушкин написал послание «Ф. Н. Глинке». В этом стихотворении поэт, по словам Ю. М. Лотмана, проник «в самую сущность того, как понималась идея общественного воспитания в Союзе Благоденствия»[399]. В основе лежит идея нравственного становления героя под влиянием «великодушного гражданина». Воздействие Союза на общество ставило целью достижение некого общественного идеала. Этот идеал мог описываться в различных идейных и стилистических системах: в современном общественно-политическом тезаурусе, включающем в себя такие понятия, как закон, представительное правление, гражданские права и т. д., или же в системе античных представлений. Во втором случае события и люди укрупнялись и возводились к древним образцам. У Пушкина Глинка становится Аристидом, Петербург – Афинами, а перевод по службе на юг – остракизмом. Отождествление Глинки и Аристида, конечно же, не случайно. Афинский политический деятель V в. до н. э., как его описывает Плутарх, был наделен абсолютным чувством справедливости и бескорыстия. Будучи самым популярным человеком в Афинах, он оставался практически нищим, и, когда умер, у него не нашлось денег даже на похороны. Глинка, полковник гвардии, принятый во всех великосветских салонах Петербурга, соединял в себе высокое социальное положение с почти нищенским бытом и этим как бы воплощал в жизнь добродетель античного героя, что давало ему право служить нравственным эталоном. Воплощая в поэзии то, что Глинка воплощал в жизни, Пушкин вместе с тем не только не сливается с его высокой гражданской позицией, но и как бы оставляет за собой право быть ее недостойной. Если он легко ассоциирует себя и свое поведение с Кавериным («с Кавериным гулял»), то по отношению к Глинке он выступает как представитель «толпы безумной», хоть и увидевший ее эгоизм, но тем не менее не поднявшийся еще до той высоты, на которой находится «великодушный гражданин» Глинка.

Таким образом, Пушкин мог выражать политические идеи декабристов, соединяя свою литературную позицию с их общественными программами, но мог, перемещаясь на противоположный полюс, ассоциировать себя с теми, кто был объектом воздействия декабристской пропаганды. Но в любом случае он решал в первую очередь художественные задачи и формировал собственный стиль политической лирики. Именно поэтому его стихи имели столь мощное воздействие на читательскую, в том числе и декабристскую, аудиторию. По воспоминаниям И. Д. Якушкина «все его напечатанные <sic!> сочинения: “Деревня”, “Кинжал”, “Четырехстишие к Аракчееву”, “Послание к Петру Чаадаеву” и много других были не только всем известны, но в то же время не было сколько-нибудь грамотного прапорщика в армии, который не знал их наизусть»[400].

Мы остановились на раннем этапе декабристского движения, точнее – на Союзе Благоденствия. Это обусловлено самой логикой декабристского движения. С образованием новых обществ на Юге и на Севере существенным образом изменилась тактика декабризма. Под влиянием временного успеха революционного движения на Юге Европы декабристы приходят к мысли о возможности военной революции в России. Ее подготовка требовала совершенной иной тактики, чем та, которая применялась Союзом Благоденствия. Прежде всего, отпала необходимость в широком воздействии на общественное мнение. Гораздо важнее было наладить контакты в военной среде, заручиться поддержкой высшего командования, создать материальное обеспечение движения войск и т. д. Стихами, пусть даже гениальными, добиться нужного результаты было просто невозможно. На первый план выдвигались закулисные средства, свойственные любыми заговорам. И хотя политическая лирика и гражданская поэзия продолжали существовать, их существование становится параллельным движению и развивается вне внутренней связи с ним. Иными словами, говорить о литературной политике Южного и Северного обществ уже не приходится.

Глава пятая

«Чтобы Россия на целом своем пространстве бы являла вид единородства, единообразия и единомыслия»

В 1869 г. Варвара Алексеевна Оленина, вспоминая декабристов, писала П. И. Бартеневу: «Никогда не могла ни понять, ни представить себе, почему должен был быть таким ревностным патриотом русским господин Пестель»[401]. Противоречие между немецким происхождением и русским патриотизмом ощущалось, видимо, и самим Пестелем. Характерно, что свой отказ войти в состав замышляемого им временного правительства он мотивировал тем, что у него нерусская фамилия. Декабрист А. В. Поджио привел на следствии слова самого Пестеля: «Я не хочу быть уличен в личных выгодах, к тому же у меня фамилия нерусская; все это неладно»[402].

Патриотизм и русофильство Пестеля в действительности не только не противоречили его немецкому происхождению, но и во многом были им обусловлены. Ф. Ф. Вигель, размышляя в мемуарах о происхождении национально-патриотических идей в России, связал их с глубокой европеизацией русского общества. Чем глубже и органичнее эта европеизация, тем отчетливее проявляются патриотические и национальные чувства. «Дикие народы, – пишет мемуарист, – соединяются на защиту существования и собственности и похищения их у соседей; у них общее горе, общие радости, вот весь их патриотизм. Но и сии узы еще довольно крепки. Когда же просвещение, коснувшееся народа нового, станет в нем распространяться, то малое число им образованных начинает презирать толпу сограждан и почитать земляками опередивших их в знании, и тогда любовь к родине делается принадлежностью одних низших классов. Кажется Невтон <…> сказал, что поверхностная философия истребляет религию, а глубокая утверждает в ней людей. Так точно начало просвещения бывает вредно для патриотизма; надобно ему всюду разлиться, чтобы сказанное чувство обратилось в благородное достояние всей нации. Сын крестьянский, которого взяли на барский двор, особливо когда он побывает в народном училище, смотрит с отвращением на родимую избу и на братьев неучей: но не гадко ли на него самого смотреть благомыслящим людям? Но если с высоким чувством достигнет он высшего просвещения, то с покорностью поклонится матери и с нежностью обнимет ее»[403].

Как видно из приведенного отрывка, Вигель выделяет три этапа в развитии нации. 1) Первоначальный дикий патриотизм, не знающий культуры другого народа. 2) Начало просвещения, сопровождающееся поверхностным усвоением культуры более развитой нации, следствием чего является презрительное отношение к родным обычаям. 3) Широкое распространение просвещения, способствующее появлению более глубокого патриотизма. Первый этап характерен для допетровской Руси. Второму этапу соответствует период русской истории от Петра I до Александра I. При этом, как считает Вигель, на протяжении этого периода для русских Европой оказывается какая-нибудь одна из европейских стран: «Чтобы угодить Петру, надобно было сделаться Голландцем; Германия владычествовала над нами при Анне Иоанновне и Бироне; при Елизавете Петровне появился Лашетарди и начались соблазны Франции; они умножились страстью Екатерины Второй к французской литературе и дружбою ее с философами восемнадцатого века. Павел I сделал нас Прусаками, а в первые годы Александрова царствования Англия сделалась нашею патроншей»[404].

На ранних этапах европейского влияния значительную роль в русской культуре играют иностранцы. Именно в это период (при Петре I) в России появляются предки Пестеля из Саксонии. В то время русское дворянство, еще тесно связанное с национальной традицией, всячески ее поносило и стремилось избавиться от нее, чтобы слиться с европейскими культурными традициями. Немцы же, попавшие в Россию, оказывались в противоположном положении. Те из них, кто стремился обрести здесь вторую родину, проявляли повышенный интерес к национально-русским обычаям и нередко упрекали друг друга в их недостаточном знании[405]. Так, например, Миних, политический противник Бирона, не без презрения писал, что Бирон «не стыдился публично говорить при жизни Анны, что не хочет учиться читать и писать по-русски»[406]. Жена английского посланника при дворе Анны Иоанновны леди Рондо, относящаяся к семье Биронов с очевидной симпатией, писала о жене Бирона, дочери курлядского дворянина: «По-видимому, она довольна, когда я стараюсь говорить с ней по-русски, и так милостива, что учит меня, когда я выражаюсь худо или затрудняюсь в разговоре»[407]. Что касается самого Бирона, то леди Рондо приводит факт, свидетельствующий о том, что всесильный временщик не позволял себе пренебрежительного отношения к русским обычаям. Когда хоронили жену его брата Густава Бирона, младшую дочь А. Д. Меньшикова Александру Александровну, то муж хотел отказаться от обычая поцеловать покойную. Бирон заставил его сделать это, так как «полагал, что он должен подчиниться русскому обычаю из боязни, чтобы его отказа не приняли за презрение, так как он иностранец»[408].

Екатерина II в своих записках, дискредитируя Петра III, писала, что «все русские обычаи и местные нравы были не только неприятны великому князю, но он их просто ненавидел»[409]. Этому она противопоставляла свое желание «быть русской». Она тщательно исполняла все русские церковные обряды, а в первую очередь по приезде в Россию с большим трудолюбием изучала русский язык. «Желая поскорее выучиться русскому языку, – писала императрица, – я вставала по ночам, и в то время, как все кругом спали, я сидела на постеле, вытверживая наизусть тетрадь, которую давал мне Ададуров»[410].

Вигель отмечал, что при Екатерине II «все немцы, служившие в нашей армии, делались наконец русскими»[411]. В мемуарах он дает портрет типичного екатерининского немца – шефа Киевского полка графа Ферзена: «Немец, каких давай Бог более русских <…>. Воин Екатерины, он, подобно ей, всеми силами пламенной души своей прилепился к нашему отечеству и служил ему не как наемник, а как преданнейший сын. Германия сделалась ему вовсе чуждою; несправедливость ее сынов против народа, его благородным сердцем избранного, против земли, подательницы побед и славы, его жестоко оскорбляла. Когда соотечественники его сделались образцом для нашего войска, он не скрывал намерения оставить службу, прибавляя, что если возгорится у нас война с Пруссией либо с Австрией, то он опять готов вступить в нее хотя бы простым рядовым»[412]. О своем сыне, который воспитывался в Лифляндии, Ферзен говорил: «Каково мне смотреть на него? И глуп, и ни слова не знает по-русски»[413].

При Екатерине II процесс европеизации русских дворян шел параллельно с добровольной русификацией немцев. Сама Екатерина в равной степени заботилась о том и о другом. Ею был назначен губернатором в Ригу А. А. Беклешев. «Он имел от нее тайное поручение, которое он один только в состоянии был выполнить: стараться познакомить немцев с русским языком и приучить их к нашим обычаям, законам и нравам»[414]. Такая политика ставила своей целью прекратить вражду, которая разделяла немцев и русских во времена Анны Иоанновны и Елизаветы.

Хотя процессы европеизации русских и русификации немцев были друг другу как бы противоположны, они имели одно общее следствие – рост национально-патриотических чувств. Немцы в своем стремлении приобщиться к русским нравам часто совершенно искренне высказывали ультрапатриотические идеи[415]. С другой стороны, когда вследствие углубления европеизации связь между образованным классом дворян и народной культурой оказалась оборванной, то встал вопрос о возвращении к национальным истокам.

Европеизм русского дворянина представляет собой отдельную проблему. Не вдаваясь в нее подробно, поясню лишь некоторые моменты. Европеизация России ставила в затруднительное положение иностранцев, ее посещающих. Англичане и немцы, в чьих странах культурная ситуация сопротивления французским обычаям была аналогична ситуации в России, считали русских недостаточно русскими и упрекали их за подражательность европейцам. Французский путешественник и знаток русской культуры Дюпре де Сен-Мор писал о том, что французы, в свою очередь посещавшие Россию, обвиняли русских как раз в том, в чем отказывали им немцы и англичане – в излишней самобытности[416]. Любопытно, что поводом для такого обвинения служило как раз то, что в России воспринималось как европеизм, т. е. французский язык и европейское платье. Французы, видя в этом что-то знакомое, вместе с тем не видели того, что соответствовало бы их представлениям о Франции. Такое противоречие породило известный афоризм Мадам де Сталь: «Россия – это татарская материя с французской каймой». Дюпре де Сен Мор, полемизируя с такой точкой зрения, считал, что русских надо обвинять не в том, что они недостаточно французы, а в том, что они недостаточно русские. Заостряя свою мысль, французский путешественник писал: «После Парижа Петербург, конечно, самый французский город, какой только существует»[417]. Его поражали изящество и чистота стиля, а также орфографическая безупречность французского языка русских великосветских дам. По его мнению, многие образованные француженки могли бы им в этом позавидовать[418]. Такой взгляд не столько сближал русских и французов, сколько противопоставлял их. Русские оказывались в большей степени французы, чем сами французы.

Положение русского дворянина, оказавшегося между Россией и Европой, дало возможность со стороны увидеть Россию. Для того чтобы ощутить русскую культуру как культуру неоднородную, в которой «господствует смешенье языков», необходимо было почувствовать себя чужим в родной среде. А. С. Грибоедов в «Загородной поездке» очень точно определил тип русского полуевропейца, оказавшегося чужим среди своих. Возвращение к национальным корням могло представляться как преодоление языковой и национальной неоднородности России, что предполагало не только отказ от французского языка, но и от языков всех народов, населяющих Россию. Там, где сильнее сказалась европеизация, отчетливее проявились противоположные процессы. Вигель отмечал, как ему казалось, парадоксальный факт: в борьбе сторонников А. С. Шишкова и последователей Н. М. Карамзина «полунемецкий» Петербург боролся с «русской» Москвой. «Никто в этом не заметил необыкновенной странности. Новенький Петербург, полунемецкий город, канал, через который втекала к нам иностранная словесность и растекалась по всей России, воевал со старой Москвой за пренебрежение к древнему нашему языку за порчу его, искажение, за заимствования множества слов из языков западных»[419]. Таким образом, идея национально-русской самобытности зарождается в нерусском смысловом пространстве и входит в тот комплекс идей, который импортируется из Европы в Россию.

В этом плане характерна фигура отца Пестеля, Ивана Борисовича. По своим взглядам он, как и положено немцу, был шишковистом. Он был лично знаком с Шишковым и находился в курсе его лингвистических изысканий, которые приводили И. Б. Пестеля в восторг. В одном из писем к П. И. Пестелю он писал: «Сообщу нечто такое, что доставит тебе удовольствие, как русскому, а никто не усомнится в том, что ты настоящий русский. Шишков (президент российской академии, тот самый, долг которого очищать российский язык от иностранных слов) сказал мне, что один русский крестьянин сообщил ему чисто русское слово (которое он никак не мог найти), которое выражает капитал. Этот крестьянин сказал о деньгах, которые он отдал под проценты: “Я деньги отдал в рост, но мне не только не платят ростовых денег, но и истенника не отдают”. Это слово истенник превосходно выражает слово капитал в этом смысле. Да здравствует русская нация!»[420].

Оригинал этого письма написан по-французски, только речь крестьянина для сохранения колорита приводится по-русски[421]. Выражать патриотические идеи, преследующие воспитательные цели, на французском языке не было личной особенностью И. Б. Пестеля. Аналогичным образом, как мы видели[422], поступал и М. Ф. Орлов, когда в письме к С. Г. Волконской, написанном по-французски, советовал ей заставлять ее детей писать только на русском языке. Французский язык для того круга, к которому принадлежали Пестели и Орлов, был наиболее нейтральным средством общения. И. Б. Пестель мог вполне учить своих детей любить Россию на французском языке. Приведу еще один пример в переводе с французского письма, посланного И. Б. Пестелем своим детям в Дрезден: «Я очень рад слышать от Зейделя, что вы продолжаете любить ваше отечество. Вы должны его любить за те благодеяния, которыми родные ваши пользуются здесь со времени водворения нашего семейства в этой стране: Россия есть наше отечество в течение ста лет»[423].

Хотя И. Б. Пестель и М. Ф. Орлов пишут примерно одно и то же на одном и том же (французском) языке, в их позиции есть существенное различие. Орлов пишет своей великосветской знакомой на языке света и использует его для пропаганды декабристских идей. Французскому языку светского общества в его сознании противопоставляется русский язык как средство патриотического воспитания. Европеизированная светская культура должна быть вытеснена культурой национальной. Русский и французский языки выступают в данном случае как антонимы. В письмах И. Б. Пестеля соотношение этих языков имеет иное функциональное значение. Писать детям в Германию по-французски для него значит писать не по-немецки. И. Б. Пестель сохраняет внешнюю точку зрения на Россию, помня о первоначальной родине своих предков: «Россия есть наше отчество в течение ста лет (курсив мой. – В. П.)». Русская культура перед ним предстает как культура двуязычная, поэтому патриотическое воспитание не исключает, но подразумевает знание светских норм. Наряду с многочисленными признаниями в любви к русской нации и русскому языку в письмах И. Б. Пестеля к сыну встречаются практические советы, касающиеся светской жизни и способов быстрой служебной карьеры. Таким образом, русский и французский языки, дополняя друг друга, являются синонимами. Любовь к русскому языку не противоречит частому использованию французского языка даже в целях патриотического воспитания. Языковая позиция самого П. И. Пестеля была ближе к позиции Орлова, чем собственного отца.

Русский язык как маркированное средство общения, в отличие от французского, использовался тогда, когда было важно не только что сказать, но и как сказать. П. И. Пестель объяснял свой переход из масонской ложи «Amis réunis» в ложу «Трех Добродетелей» тем, что «в оной употреблялся русский язык, а в первой французской»[424]. И хотя, как показал Н. М. Дружинин, «предпочтение русского языка не играло решающей роли в его симпатии к избранной ложе»[425], сама мотивировка представляется примечательной, тем более что знание языка в данном случае не может служить критерием.

«Русская правда» среди декабристов была известна на двух языках: французском и русском. На французский ее переводили А. П. Барятинский[426] и С. И. Муравьев-Апостол[427]. Сам Пестель писал по-французски предварительные наброски к главе о верховной власти[428]. Французский язык обеспечивал «Русской правде» более широкий круг читателей. И им можно было бы вполне ограничиться в дальнейшем, но «Русская правда» должна была стать тем прибавлением к Манифесту Сената, которое Пестель называл «un cadre en grand de la Constitution»[429]. Таким образом, она оказывалась не просто описанием пестелевского государства, но и сама была его неотъемлемой частью. Отсюда необходимость русского языка как знака национально-русского государства.

Итак, в государстве, которое замышлял Пестель, все должно быть русским. При этом под русским понималось не то, что реально существует в России, а то, что могло быть истолковано как русское, то есть некий набор знаков, неконвенционально выражающих национальную специфику. Соответственно, те элементы русской культуры, которые могли быть истолкованы как европейские, то есть заимствованные, или же национальная этимология которых была затруднена, подлежали замене на русские эквиваленты. Движение вперед мыслилось Пестелем как обретение национальных корней, следовательно, весь путь национального развития от истоков до современного ему общества признавался ошибочным и подлежал замене. В результате создавалась довольно простая историософская схема: первоначальное благо – дальнейшая порча – национальное возрождение.

Первоначально существовали справедливые государства, основанные на общественном договоре и природном равенстве людей. В Европе это были греческие республики и республиканский Рим, а в России – Новгород и Псков. В дальнейшем «со времени нашествия варваров»[430] появились привилегированные сословия. Наступила «эпоха расцвета знати. Это было то доброе старое время, когда можно было безнаказанно душить и грабить, когда старые замки были настоящими притонами титулованных разбойников. Это знать была главной силой в государстве. Над ней возвышалось подобие монарха, зачастую недостаточно сильного даже для того, чтобы оградить себя самого от притязаний и оскорблений этой надменной знати, а ниже ее стояли крепостные люди, ее рабы. Рядом с ней существовало имевшее еще больший вес духовное сословие. Вся власть коего исходила из римского епископа, притязавшего, под название Папы, на звание наместника св. Петра и объявившего себя, пользуясь суеверными настроениями эпохи, верховным судьей над монархами и над державами. Можно себе представить, чем должно было быть подобное воинство, возглавляемое таким правителем и руководившее всеми умами призрачной силой ужаса, которую оно умело им внушать. Знать основывала свои притязания на праве завоевателя, на своем мече, на своей военной доблести, духовенство – на своем духовном авторитете, на кадиле, на своей образованности. Монархи были совершенно бессильны перед ними. Народы страдали, не смея роптать»[431].

Эти преступления имели и другую сторону. Невольно они порождали стремление к добру и справедливости: «Течение веков, которое ничто не может остановить и которое рано или поздно сметает на своем пути все памятники, воздвигаемые заблуждениями и страстями, коснулось и этого порядка вещей. Из бездны зла стало возникать добро»[432]. В результате была подготовлена современная Пестелю эпоха революций, которые он называл «духом времени».

Таким образом, вся европейская история делится на три периода: 1) существование первоначальных справедливых государств; 2) несправедливое торжество знати; 3) современный революционный период. Каждому соответствует определенная форма правления: 1) прямая демократия; 2) аристократия; 3) представительное правление.

Аристократия, уничтожив древние республики, ввела на их место собственные политические традиции, основанные на сословном неравенстве. Она придумала «символику громких титулов, ничего решительно не обозначающих, являющихся лишь смешными побрякушками ее непостижимого ребяческого тщеславия». Кроме этих «побрякушек», имелся и ряд «действительных привилегий <…> противоречащих морали, религии, совести и разуму». Это «права владеть другими людьми на началах собственности, права не меть никаких налогов, не нести никакой службы и никаких повинностей»[433]. Эти права, по мысли Пестеля, должны быть уничтожены вместе с аристократической символикой: «Временное Верховное правление обязывается все сии звания и титла совершенно уничтожить без малейшего внимания на какие бы то ни было побочные соображения. Что же касается гербов», то Пестель предлагает их или запретить вовсе, или разрешить иметь их всем, «не давая оному совершенно никакого значения»[434].

Уничтожение аристократической культурной традиции освобождало место в области национально-культурного оформления государства. Это место должна была занять древнерусская, как ее понимал Пестель, национальная традиция, как бы свидетельствующая о воскрешении исконной государственной справедливости. Пестель был одним из творцов национального мифа, пропагандируемого декабристами. Согласно этому мифу Древняя Русь – страна высоких гражданских добродетелей. Стилистическим средством создания мифа, как и во время Французской революции, служила смесь античной символики с общественно-политической терминологией XVIII в. Приравнивая древний Новгород к античным городам-государствам, Пестель писал: «Я вспоминал блаженныя времена Греции, когда она состояла из Республик, и жалостное ея положение потом. Я сравнивал Величественную Славу Рима во дни Республики с плачевным ея уделом под правлением Императоров. История Великаго Новогорода меня также утверждала в Республиканском образе мыслей»[435]. Политическое устройство древнерусских городов-республик Пестель описывает в системе современных ему государственно-правовых понятий: «Когда Государства так еще были малы, что все Граждане на одном месте или небольшом поле собираться могли для общих совещаний о важнейших Государственных Делах, тогда каждый Гражданин имел Голос на вече и участвовал во всех Совещаниях Народных. Демократия существовала тогда»[436].

Материализуя политический идеал в историческом прошлом, Пестель как бы создает прецедент того государственного устройства, к воплощению которого он стремится. Гражданская свобода признается исконно существующей, и движение к ней мыслится как восстановление национальных традиций. Поэтому новое, по сути, государство должно обрести, как считал Пестель, старые, а точнее специфически национальные, черты, «чтобы обитатели целаго пространства Российскаго Государства все были Русские». Для этого он предлагал следующие меры: «чтобы, во-первых, на целом пространстве Российскаго Государства господствовал один только язык российский <…> Во-вторых: <…> Так как ныне существующее различие в названиях Народов и Племен, Россию населяющих, всегда составлять будет из жителей Российскаго Государства отдельныя друг от друга массы и никогда не допустит столь для блага отечества необходимаго совершеннаго в России Единородства, то чтобы все сии различныя имена были уничтожены и везде в общее Название Русских во едино слиты. В-третьих: чтобы одни и те же Законы, один и тот же образ Управления по всем частям России существовали, и тем самим в Политическом и Гражданском отношениях вся Россия на целом своем пространстве бы являла вид Единородства, Единообразия и Единомыслия»[437]. Высшие государственные органы власти получают русифицированное название: законодательная власть – «Народное вече», исполнительная власть – «Державная дума». Петербург переименовывается а Петроград, а столица переносится в более «русское» место – Нижний Новгород или Москву.

Главным символом национального суверенитета, по мысли Пестеля, должен был стать язык. Он вынашивал замыслы широкой языковой реформы, в результате которой все заимствованные слова были бы заменены словами со славянскими корнями, что должно было восприниматься как возрождение исконно русских терминов. Создавая новую терминологию, Пестель боролся с неологизмами петровской языковой реформы. Если Петр I заменял русские слова иноязычными эквивалентом или в качестве неологизмов вводил заимствованные термины, то Пестель делал прямо противоположное: возвращал старые или придумывал новые на славянской языковой основе. Из появившихся в петровскую эпоху терминов им были заменены: батальон, герольдия, губерния, император, канцелярия, министр, секретарь, система, флот – соответственно на сразин, запись, округ, царь, повытье, государственный глава, дьяк, объем (строение, обзор, правила), плавень.

В основу пестелевского замысла языковой реформы были положены лингвистические опыты А. С. Шишкова[438]. Воскрешая старые, давно вышедшие из употребления слова, Шишков параллельно создавал неологизмы, которые, как отмечал Л. А. Булаховский, «с не меньшим правом могут быть названы архаизмами: они целиком соответствуют вкусу старины, создаются в духе ее наиболее редакционных стилистических пристрастий»[439]. Своеобразие шишковских неологизмов заключалось не только в их «архаике», но и в прозрачности их этимологической и семантической структуры. Смыл новых слов раскрывался из соотношения составляющих их частей: богомужный, отечестволюбец, твердосердие, тяжкосердие, чревоболие и т. д. Эти же модели использовал и Пестель: ратожилье (казарма), огнемет (артиллерия), местопребывание (квартира), всебронь (каре) и т. д.

Шишков иногда образовывал слова по малопродуктивным словообразовательным моделям, например образование существительных от глагола при помощи суффиксов – (н)ец, – ник: выбранец (рекрут) – от глагола «выбрать»; навадник (интриган) – от глагола «вадить». Этот глагол Шишков определяет как «клеветать, злоречить, доносить». По этому же пути идет и Пестель, образуя неологизмы по аналогичным моделям: вступник (рекрут) – от глагола «вступать»[440], рубня (сабля) от глагола «рубить», тыкня (пика) – от глагола «тыкать».

Следует, однако, учитывать, что если Шишков, как правило, стремился отыскать обозначение нужного ему понятия в памятниках церковнославянской письменности и древнерусского языка, не видя между ними принципиального различия, и что его термины, воспринимающиеся как неологизм, часто действительно имеют древнее или народное происхождение, на которое он указывает в своем Словаре[441], то Пестель, по всей видимости разделяя это лингвистическое заблуждение Шишкова, в отличие от него не занимался специальными филологическими изысканиями и в случае отсутствия в истории языка подходящего термина смело вводил неологизмы. При этом, как отмечали Ю. М. Лотман и Б. А. Успенский, ему «необходимо уверить себя и окружающих, что он лишь восстанавливает коренные исконно русские названия»[442]. В случаях же, когда Пестель не выдумывает, а действительно воскрешает забытые уже слова, например гридин (адъютант) или рында (жандарм), он апеллирует к авторитету древности: «Древнее слово, которое почти в том же Значении употреблялось и в Старину»[443].

Л. Н. Киселева показала, что «пристрастие шишковистов к “корнесловию” объясняется их стремлением побороть условную природу языка, сохранить его “первобытность”. Вполне очевидно, что это стремление генетически связано с идеями Руссо»[444]. Но у старших «архаистов» (членов «Беседы любителей русского слова») эта связь если и присутствовала, то на самых глубоких, чтобы не сказать подсознательных, уровнях мышления и осложнялась вполне сознательной борьбой с демократическими идеями Просвещения, а влияние Руссо на Пестеля органически сливалось с его демократической позицией.

Теория общественного договора в ее радикально руссоистском варианте лежит в основе идей «Русской правды». Отражение идей Руссо можно проследить и в замене некоторых философско-политических терминов: монархия – самодержавие; аристократия – вельможедержавье; демократия – народодержавье; деспотизм – самовластье; олигархия – вельможевластье; охлократия – народовластье; тирания – зловластье. Эта замена была подготовлена для не дошедшей до нас главы «Записки о государственном правлении». Нетрудно заметить, что речь в ней шла о классификации форм правления. Как видно из «Словника», Пестель выделяет три нормальные формы: монархия, аристократия, демократия – и три аномальные[445]: деспотизм, олигархия, охлократия. Эти же формы рассматривал и Руссо в своей знаменитой книге «Об Общественном договоре». Демократия, аристократия и монархия – это законные формы правления, устанавливаемые народом (сувереном) в зависимости от размеров государств: «демократическое Правление наиболее пригодно для малых Государств, аристократическое – для средних, а монархическое – для больших. <…> Когда Государства распадаются, то злоупотребление Властью, какова бы она ни была, получает общее название анархии. В частности, демократия вырождается в охлократию, аристократия – в олигархию. Я бы добавил, что монархия вырождается в тиранию, но это последнее слово имеет два смысла и требует пояснения. В общем смысле слова, тиран – это король, который правит с помощью насилия, не считаясь со справедливостью и законами. В точном смысле слова тиран – это частное лицо, которое присваивает себе королевскую власть, не имея на то права. Именно так понимали слово тиран греки; они так называли и хороших, и дурных государей, если их власть не имела законного основания. Таким образом, тиран и узурпатор суть два слова, совершенно синонимичные. Чтобы дать различное наименование различным вещам, я именую тираном узурпатора королевской власти, а деспотом – узурпатора власти верховной. Тиран – это тот, кто противу законов провозглашает себя правителем, действующим согласно законам; деспот – тот, кто ставит себя выше самих законов. Таким образом, тиран может не быть деспотом, но деспот – всегда тиран»[446].

Понятия «тиран» и «деспот» расходятся и у Пестеля. Деспот – тот, кто властвует сам, не признавая законов. Отсюда – самовластье. Тиран – тот, кто использует власть во зло. Отсюда – зловластье. Таким образом, у Пестеля, как и у Руссо, понятие «тиран» более широкое, чем понятие «деспот».

Сложные греческие слова демократия и охлократия, в которых совпадают вторые части (власть) и расходятся первые (народ – чернь), Пестель заменяет русскими двукоренными словами с иной смыслоразличающей структурой. Он сближает первые части, переводя их обе как народ, и различает вторые, заменяя их существительными, производными от глаголов «державствовать» и «властвовать». В итоге получается народодержавье и народовластье. Если в греческих словах смысловой эффект зависит от того, в чьих руках находится власть, народа или черни, то для Пестеля вопрос решается не столько в плане кто правит, сколько как правит. Так же обстоит дело и с другими терминами. В переводе Пестеля смысловая антиномия этих слов раскрывается в противоположных значениях, придаваемых им глаголами «державствовать» и «властвовать». Для Пестеля эти слова – политические антонимы. «Державствовать» происходит от слова «держава» и означает законный, то есть санкционированный народом образ правления. Глагол «властвовать» следует понимать в значении «управлять властно, господствовать, распоряжаться»[447].

Различие между народодержавьем и народовластьем также восходит к Руссо. В первом случае имеется в виду демократия, когда народ, управляя сам собою, осуществляет то, что Руссо называл общей волей. Во втором случае имеется в виду охлократия, когда народ распадается на отдельные индивидуумы и стремится к воплощению того, что Руссо определял как волю всех. Аристократию, правящую в интересах общей воли, Пестель называет вельможедержавьем, а олигархию, осуществляющую правление в эгоистических интересах кучки аристократов, – вельможевластьем. Аналогичным образом он противопоставляет монархию и деспотизм. Самодержавье – это полномочия, переданные народом одному человеку для реализации общей воли, а самовластье – несанкционированное народом присвоение его прав в интересах одного правителя-деспота.

Наделяя вслед за Руссо народ высшей властью, Пестель стремится прояснить не характер власти, а характер народа. Власть абсолютна, и этим все как бы все сказано, а русский народ – это то, что еще предстоит создать. А пока это не произойдет, власть сосредоточивается в руках Временного революционного правительства, прообразом которого для Пестеля, как можно полагать, являлась якобинская диктатура.

С. П. Трубецкой привел в своих воспоминаниях любопытный эпизод из заседания Союза спасения: «При первом общем заседании для прочтения и утверждения устава Пестель в прочитанном им вступлении сказал, что Франция блаженствовала под управлением комитета общей безопасности. Восстание против этого утверждения было всеобщее, и оно оставило невыгодное для него впечатление, которое никогда не могло истребиться и которое поселило навсегда к нему недоверчивость»[448]. Это высказывание Пестеля привело в недоумение некоторых историков. М. В. Нечкина писала, что, с какой стороны Пестель восхвалял Комитет, «установить не удается»[449]. С. С. Ланда, полагая, что в 1817 г. Пестель был еще недостаточно революционен для такого рода высказываний, предложил считать, что Трубецкой ошибся и что в действительности Пестель произнес эти слова не в 1817, а в 1824 г.[450] Но тогда придется допустить, что Трубецкой ошибся как минимум дважды, так как в 1824 г. никакой устав не утверждался. Кроме того, в 1824 г., когда перед Пестелем стояла задача объединения Северного и Южного обществ на основе выработанной им программы, вряд ли он стал бы ссылаться на якобинскую диктатуру. Высказывать идеи в столь резкой форме означало бы добиваться противоположного результата. К тому же имеется свидетельство М. И. Муравьева-Апостола о том, что свою мысль о временной диктатуре революционного правительства Пестель высказал в более мягкой и в силу этого более приемлемой для большинства форме, приведя в пример вместо якобинцев Вашингтона. «Пестель доказывал, – писал в следственных показаниях М. И. Муравьев-Апостол, – что главная ошибка, которая препятс[т]вовала введению нового порядка вещей, состояла в том, что люди, которые делали переворот, полагали, что можно прямо из старого порядка войти в новый. Он доказывал свое мнение о сем успехом, который Северная Америка имела в достижении своей цели потому единственно, что она имела Времянно правление сильное и ничем не остановленное в своих действиях – что сие времянное Правление находилось в Особе Вашингтона, который был Военный и Гражданской начальник Америке»[451]

Можно предположить, что Трубецкой исказил форму высказывания, сделав его парадоксальным (блаженство и революция – понятия несовместимые) и одновременно наполнив своим внутренним несогласием. Однако сама идея Пестеля о целесообразности якобинской диктатуры не должна вызывать сомнений. В ходе дебатов в 1817 г. он вполне мог привести якобинцев в качестве положительного примера. Поэтому следует полностью согласиться с Е. Л. Рудницкой, утверждающей, что «недвусмысленная приверженность Пестеля к якобинским методам утверждения государственного и социального правопорядка сопровождалась сосредоточенными раздумьями над принципами будущей Российской государственности»[452].

Не только Пестелю, но и некоторым другим декабристам правительственный террор казался неизбежной в тогдашних условиях Франции мерой. Другой член Союза Спасения, М. С. Лунин, спустя много лет будет возлагать ответственность за якобинский террор на верхи французского общества, включая и королевскую семью, «предавших дело своей страны». Если бы в самом начале революции знать применила «немного картечи и несколько ударов палкой», то это предотвратило бы «потоки крови, пролитые топором террористов»[453]. Близкий к Пестелю декабрист А. В. Поджио вполне определенно оправдывал якобинский террор враждебными действиями по отношению к Французской революции сторонников старого режима и европейских государств: «Конвент должен подавить внутреннего и внешнего врага! Эшафот против первого; 14 армий против другого!»[454].

Мысли Пестеля о якобинской диктатуре, высказанные им в 1817 г., в дальнейшем переросли в проект временного революционного правительства в России на период, отделяющий государственный переворот от введения конституционного правления. Поэтому вряд ли прав С. С. Ланда, утверждавший, что «замышляемое Пестелем революционное правление преследовало едва ли не противоположную цель». При этом цель временного правительства Пестеля исследователь определяет совершенно правильно: «предупредить “ужасы” народной революции, не дать ей развернуться, не допустить народные массы к революционной деятельности и в то же время решительно подавить сопротивление реакционных сил дворянства в ходе проведения революционных преобразований». Однако, характеризуя якобинскую диктатуру, Ланда ограничивается ленинским положением о Конвенте как о «диктатуре низов, т. е. самых низших слоев городской и сельской бедноты»[455]. Приведенная цитата из классика марксизма призвана заменить многочисленные факты, доказывающие, что именно социальные низы больше всего пострадали от якобинского террора и что цели, которые он преследовал, практически не отличались от целей задуманного Пестелем временного правительства.

На следствии Пестель показывал: «Ужасныя произшествия бывшия во франции вовремя Революции заставили меня искать средство к избежанию подобных, и сие то произвело во мне в последствии мысль о Временном Правлении и о его Необходимости, и всегдашния мои толки о всевозможном предупреждении всякаго междоусобия»[456]. Эта же мысль несколько по-иному была высказана Пестелем в «Русской правде»: «Все произшествия в Европе в последнем полустолетии случившияся доказывают, что Народы, возмечтавшие о возможности внезапных Действий и отвергнувшия постепенность в ходе Государственнаго Преобразования, впали в ужаснейшия бедствия и вновь покорены игу самовластия и Беззакония»[457]. Под «ужасными происшествиями» и «ужаснейшими бедствиями» Пестель понимает не якобинскую диктатуру, а то, чему она противостояла: интервенцию, гражданскую войну, движение санкюлотов и т. д. Отчасти сюда можно отнести и правительственный террор, который, однако, ни в коей мере не охватывал всей деятельности якобинского правительства и который по мере его расширения становился все менее и менее управляемым. Причины, ввергнувшие Францию во все эти бедствия, заключались, по мысли Пестеля, в отсутствии переходного этапа между уничтожением абсолютизма и введением конституции. Преждевременное провозглашение «Декларации прав человека и гражданина» усыпило бдительность правительства и только сыграло на руку внутренним врагам революции. Установленная летом 1793 г. якобинская диктатура стала спасительной, хотя и запоздалой мерой, поэтому в итоге опять восстановлено «иго самовластия и Беззакония», т. е. Реставрация.

Впервые теория временного революционного правительства была изложена Робеспьером в Конвенте в декабре 1793 г. Робеспьер подчеркивал принципиальную новизну этой теории: «Теория революционного правительства столь же нова, как и революция, приведшая ее. Ее нечего искать в трудах политических писателей, не предвидевших эту революцию, ни в законах тиранов, которые, удовлетворившись возможностью злоупотреблять своей властью, мало занимаются изысканием ее законности». Суть революционного правительства Робеспьер определил в противопоставлении его конституционному правительству: «Цель конституционного правительства – сохранить республику, цель революционного правительства – создать ее. Революция – это война свободы против ее врагов; конституция – это режим победоносной и мирной свободы»[458]. Революционное правительство отменило Конституцию 1793 года. Необходимость этого акта обосновал Сен-Жюст в своем докладе Конвенту 10 октября 1793 г. «При существующем положении Республики, – говорил Сен-Жюст, – конституция не может быть введена; ее используют для ее же уничтожения. Она станет гарантией для тех, кто покушается на ее свободу, ибо она исключает применение насильственных мер, необходимых для их подавления»[459].

Революционное правительство, как отмечал А. Собуль, «возникло как некий символ новой национальной реальности»[460]. Если вначале революция проходила под общечеловеческими идеями Свободы, Равенства и Братства для всех народов, то в середине 1792 г. она превратилась в сугубо французскую. Национальные идеи вытеснили общечеловеческие идеалы. В июне 1793 г. Робеспьер предлагал изгнать иностранцев из Франции[461]. При этом сами понятия «француз» и «иностранец» значительно изменились. Иностранцами объявлялись не только подданные других государств, но и все враги республики. «В республике нет граждан, кроме республиканцев. Роялисты, заговорщики – это лишь иностранцы для нее, или вернее – враги»[462]. Соответственно, слово «француз» становится синонимом слова «патриот»[463] и воспринимается не как указание на происхождение, а как высокое звание, которое можно приобрести или утратить. На похоронах якобинца поляка К. Лазовского Робеспьер говорил: «Еще не так давно я слышал, как некий представитель нации обличал Лазовского как иностранца, как поляка. О, Лазовский был подлинно французом! Ему не надо было занимать это высокое звание»[464]. Тот же Робеспьер отправлял на гильотину Анахарсиса Клоотса со следующими словами: «Презирая звание французского гражданина, он хотел быть гражданином только вселенной. Ах, если бы Клоотс был добрым французом, разве стал бы он понуждать нас к завоеванию всего мира»[465].

Еще в самом начале революции был поднят вопрос о соотношении французского языка с местными языками, наречиями и диалектами[466]. Ф. Брюно в фундаментальном исследовании по истории французского языка показал, как на разных этапах революции противоборствовали две тенденции: стремление к развитию национальных языков с одной стороны и тенденция к повсеместному распространению французского языка с другой. Необходимость правительства поддерживать связь с народом подсказывала решение о переводе издаваемых Парижем декретов на местные языки. Такое решение было принято в январе 1790 г.[467] Заседания провинциальных политических клубов проводились на двух языках: протокол велся по-французски, а прения проходили на местном языке[468].

Однако очень скоро проявилось иное отношение к местным языкам. В сентябре 1791 г. Талейран, выступая перед Национальной ассамблеей, говорил о них как «о последних пережитках феодализма в стране» и доказывал необходимость повсеместного распространения французского языка[469]. Среди мер, которые должны были содействовать распространению французского языка, по мнению Ф. Брюно, на первое место следует поставить новое административное деление Франции, которое принципиально отличалось от старого, исторически сложившегося деления на провинции и игнорировало существование местных обычаев и языков[470].

Новая Франция создавалась как единая и неделимая, а между тем «диалекты и областные наречия невольно несли в себе идеи федерализма»[471]. На этом основании в период якобинской диктатуры они были объявлены подозрительными[472]. В течение второй половины 1793 г. все диалекты, местные языки, а также языки других государств на территории Франции были полностью запрещены. Французский язык «стал национальным языком не только в том смысле, что он стал выразителем суверенной нации, но и в том плане, что он стал составной частью национального суверенитета. Говорить по-французски стало своеобразным проявлением патриотизма, своеобразным залогом того, что Франция преобразуется на основе идей равенства и братства»[473].

При этом речь шла не о классическом языке дореволюционной Франции, расцвет которого падает на время Людовика XIV, а о новом французском языке, созданном революцией. По замечанию историка французского языка Фергю, «революция действительно была творцом языка в такой же степени, как и политических институтов»[474]. Классический французский язык, кодифицированный в XVII в. работами Вожела и его последователей, строился прежде всего как система запретов. Нельзя было расширять значения слов, следовало соблюдать осторожность при создании метафор, запрещалось использовать специальные и технические термины, а также народные слова и выражения, не поощрялись заимствования из других языков, запрещались неологизмы и архаизмы. Как писал ученик Вожела аббат Бугур, «нет никакой разницы между созданием слова и возвращением слова, вышедшего из употребления»[475]. И тому, и другому противопоставлялось обычное употребление (l’usage). По словам Вожела, «l’Usage est le Roi des langages»[476].

В итоге это вело к потере речевой индивидуальности. Речь в идеале должна была как бы слиться с языком, а сам язык превращался в замкнутую самодостаточную структуру, удобную для игры, но не способную передавать картину меняющегося мира. На этом строилась речевая практика аристократических французских салонов XVIII в. Как писала Мадам де Сталь, «речь – это свободное искусство, которое не имеет ни цели, ни результата <…> Разговор не является для французов средством сообщать друг другу мысли, чувства или дела, это лишь инструмент, которым любят играть»[477].

Реальное развитие языка, разумеется, не могло считаться с этими запретами, что естественным образом вело к их нарушению. Рационалистической концепции Вожела просветители противопоставили теорию естественного происхождения языка. Руссо писал: «Речь – первое общественное установление, и поэтому формой своей обязана лишь естественным причинам»[478]. Противопоставление в языке естественной и социальной природы приводило к двум противоположным выводам. С одной стороны, язык признавался меняющейся структурой, эволюционирующей вместе с общественными институтами, а с другой – приоритет естественного состояния над социальным делал актуальной идею возвращения языка к его истокам. На практике это проявилось как в создании неологизмов, так и в воскрешении архаизмов. Бурное развитие философских, политических и естественно-научных идей показало явную недостаточность классического языка для их выражения. Отсюда обильное создание неологизмов просветителями. Позиция Вольтера, ориентированного на язык XVII в., – исключение, подтверждающее правило. Как показал историк французского языка Ф. Гоэн, Вольтер, осуждая неологизмы, сам их активно создавал[479].

Параллельно с неологизмами во французском языке второй половины XVIII в. появляются архаизмы. В отличие от языковой ситуации в России начала XIX в., проявившейся в острой полемике «архаистов» (сторонников А. С. Шишкова) и «новаторов» (сторонников Н. М. Карамзина)[480], во Франции полемики между аналогичными направлениями почти не было. Французские «архаисты» так же, как и «новаторы», видели своего общего врага в теории Вожела, а свою задачу – в обогащении языка. Кроме того, если в России единство архаическому движению придавала ориентация на церковнославянский язык, то во Франции, ввиду отсутствия аналогичного языкового фонда, «архаисты» существенно расходились в своих поисках языкового идеала.

Группа литераторов, возглавляемых Лафонтеном и ориентирующихся на творчество средневекового поэта Маро, была максимально далека от русских «архаистов». Маротические писатели культивировали малые жанры: эпиграммы, мадригалы, небольшие прециозные стихотворения, соответственно которым подбиралась и лексика, лишенная возможности передавать сильные и энергичные мысли[481]. Это было гораздо ближе к творческим исканиям последователей Карамзина, чем Шишкова.

Типологически ближе к шишковистам была позиция ученых из Академии надписей и художественной литературы. Их всех объединял вопрос о языковых истоках. Французские академики занимались не только изучением, но и пропагандой старофранцузского языка, издавали литературные памятники средневековья, составляли к ним словари и комментарии. Барбазан в предисловии к своему изданию «L’Ordre de chevalerie» (Рыцарского Ордена) сокрушался, что французский язык обеднел из-за изгнания значительного количества «весьма экспрессивных слов», которые нечем заменить. «Ложная деликатность и смешной каприз заставили их погибнуть; глубокое знание древних богатств языка их оживит»[482]. «В действительности, – пишет Ф. Гоэн, – большая часть слов, возродившихся в конце XVIII в., не была заимствована ни у Маро, ни у предшествующих писателей. Возрождению этих слов больше всего способствовали мысли и труды Монтеня и Амио»[483].

Процесс обогащения языка катализировался в годы революции. Языковая практика революционеров окончательно порвала с нормами классического языка. Был снят последний запрет, наложенный на народные выражения. Ориентация на язык Монтеня и Амио вела непосредственно к живым народным говорам, а не к рафинированному языку великосветского салона. Причиной этого стала необходимость широкого общения с народом, а следствием – бурное развитие ораторского искусства. «Журналисты и ораторы революции обращались к таким же буржуа, как и они сами; они ставили перед собой задачу убедить и привлечь буржуа на свою сторону. Естественно, они говорили и писали на языке, который слышали вокруг, в своей социальной среде, так же, как это делали Рабле, Монтень, Кальвин <…>, великое число слов и выражений которых они воскресили»[484]. По меткому замечанию Ю. М. Лотмана, «красноречие – это лингвистический демократизм»[485]. Проявление языковой свободы напрямую ассоциировалось со свободой политической. Еще Руссо утверждал, что «всякий язык, который непонятен собранию народа (le peuple assemblé), есть язык рабов. Народ, говорящий на этом языке, не может быть свободным»[486]. А поскольку предполагалось, что народу изначально присуща свобода, то и народный язык воспринимался как свободный и древний, в отличие от аристократического языка салонов – рабского и нового.

Архаизировалась не только лексика, но и синтаксис. Л. С. Мерсье высказал сожаление по поводу отсутствия в классическом французском языке длинных периодов, свойственных древним языкам. По его мнению, такой синтаксис обладает огромной выразительной силой. «Древние, – писал Мерсье, – сравнивали период либо со сводчатым зданием, либо с бурным течением изогнутой реки; одни представляли его в образе хищников, которые сжимаются, для того чтобы броситься с еще большей силой, другие – с луком, скорость стрелы которого тем больше, чем сильнее натянута тетива»[487]. Использование в ораторской речи таких периодов и инверсий приводило к тому, что устная речь строилась по законам письменной. Если Вожела считал, что «надо писать, как говорят» (il faut écrire comme l’on parle)[488], то ораторы революции исходили из противоположного принципа. Они старались говорить, как пишут. На раннем этапе революции речи чаще всего читались по заранее написанному тексту[489]. В этом не следует усматривать неопытность оратора. Скорее это сознательный принцип литературного оформления речи. Даже великий оратор Мирабо, «сходя с трибуны, передавал свои рукописи находившемуся на заседании редактору Moniteur Universel»[490]. «Что касается риторики, – пишет А. Олар, – то можно было осмелиться на все, и литературно ни один оратор <…> не имел никаких цепей, кроме тех, что добровольно на себя накладывал»[491].

Таким образом, если классический язык высшего общества ориентировался на придворный вкус, значительно ограничивающий языковое пространство, то новый революционный язык стремился вернуть то, что этим вкусом было отвергнуто. Будучи новым по сути, он должен был восприниматься как возвращение к народным истокам, к изначально свободной человеческой сущности. По этому поводу Талейран заявил: «Наш язык потерял много сильных выражений, изгнанных вкусом скорее слабым, чем тонким, надо их вернуть. Древние языки и некоторые из новых богаты сильными выражениями, которые вполне соответствуют современным нравам»[492]. Итак, языковая политика в годы революции была одной из важнейших мер создания новой Франции на исконно свободной основе.

Другой мерой, призванной укрепить единство нации, была борьба Робеспьера против культа Разума и установление им культа Верховного существа. Отказ от дехристианизации Франции был продиктован Робеспьеру не столько собственными религиозными взглядами, сколько, как он полагал, общенародными интересами. «Я был плохим католиком, – говорил он, – но тем более я предан идеям нравственным, идеям политическим». И далее, вслед за Вольтером: «Если бы бога не было, его следовало бы выдумать». В атеизме Робеспьер видел проявление аристократизма, своего рода интеллектуальную игру элитарных умов, а в религии – глубокую связь с народом: «Атеизм аристократичен; идея “верховного существа”, охраняющего угнетенную невинность и карающего торжествующее преступление, – это народная идея»[493]. Культ Верховного существа должен был стать единственной общегосударственной религией. Свобода культов фактически отменялась под предлогом возможных заговоров. «Я опасаюсь, – говорил Робеспьер, – как бы заговорщики не извлекли из конституционной статьи о свободе культов средство уничтожить общественную свободу; я опасаюсь, как бы эти люди, пожелавшие образовать контрреволюционные ассоциации, не скрыли их под религиозной формой»[494]. И хотя Робеспьеру не удалось формально декретировать отмену статьи о свободе вероисповедания, тем не менее, как показал А. Олар, «культ Верховного существа был настоящей государственной религией»[495].

Таким образом, якобинская диктатура, помимо мер чисто репрессивного характера, осуществляла широкую национально-культурную политику, направленную на создание нового государства на единой национальной основе. Новое территориальное деление, общий для всех французский язык, новая религия, новые законы – все это должно было сформировать и новую французскую нацию, свободную от многовековых наслоений социального зла.

Как и якобинцы, Пестель был убежденным противником федерализма. Его спор с Н. М. Муравьевым о том, какой должна быть Россия – единой и неделимой или федеративной, – уходит своими корнями в эпоху Французской революции. Само слово «федерализм» в годы революции использовалось в трех значениях: 1) Государственное устройство наподобие США. 2) «Стремление к объединению разрозненных провинций, охватившее Францию в самом начале революции, когда французский народ, по выражению Казановы, “сделался поклонником родины, не зная до революции ни что такое родина, ни самого слова «родина»”»[496]. 3) Движение департаментов против Парижа, начатое жирондистами летом 1793 г.

В последнем значении слово «федерализм» использовалось монтаньярами, которые в целях политической борьбы объединяли 1-е и 3-е значения. В действительности, как показал А. Олар, жирондисты были федералистами еще в меньшей степени, чем монтаньяры. В годы революции внутри Франции федерализм в первом значении был крайне непопулярен, и после провозглашения республики стремлений федерализировать Францию фактически не существовало. «Любопытно констатировать, – пишет А. Олар, – что до провозглашения республики федералистские стремления не обнаруживались ни одним из будущих жирондистов, а были высказаны двумя будущими монтаньярами Билльо-Варенном в 1791 году и Лавиконтери в 1792 году». Что касается середины 1793 г., когда борьба Жиронды и Горы была в разгаре, то и тогда «два факта не подлежат сомнению: во-первых, что жирондисты слыли за федералистов, и, во-вторых, что они не переставали себя провозглашать сторонниками унитарной республики»[497].

Федералистские идеи были популярны в либерально-эмигрантской среде. Основанием для превращения Франции в федеративное государство в глазах либералов служило не ее деление на сильно различающиеся по языку, обычаям и общественному быту провинции (это как бы не замечалось), а стремление ослабить власть Парижа над остальной страной и тем самым либерализовать систему государственного управления вообще.

Характерно, что Мадам де Сталь, принимая новое деление Франции на департаменты, нарушающее естественно-исторические границы провинций, писала: «В связи с делением на 85 департаментов правление Франции станет федеративным; сухопутные и морские военные силы, финансы, дипломатия должны быть объединены в одну центральную власть; что касается законодательства, то если перестанем верить в необходимость каждодневного принятия законов, если законодательная власть предвидит возможность самоустранения, то желательно, чтобы лишь небольшое количество законов было одинаковым во всех департаментах. Для Америки создается больше неудобств, чем преимуществ от множества законов, которые ею управляют»[498]. Как видно, федерализм в понимании Сталь сильно отличался от федеративного устройства североамериканских штатов. Более четко несогласие с американским федерализмом высказал Бенжамен Констан: «Я без колебаний говорю, что надо ввести в наше внутреннее управление много федерализма, но федерализма, отличного от того, который был известен до сих пор. Федерализмом называли ассоциацию правительств, сохраняющих свою независимость друг от друга и объединенных только связями внешней политики. Такой институт особенно порочен. Федеральные образования требуют, с одной стороны, такое подчинение себе людей и территориальных частей, на которое они не имеют права, а с другой стороны, они требуют от центральной власти такой независимости, какой не должно существовать»[499].

И Сталь, и Констан высказывались за умеренный федерализм, при котором отдельные департаменты, сохраняя определенную независимость, в то же время составляли бы единое государство, чтобы, с одной стороны, центральная власть была бы ограничена полномочиями местных властей, а с другой – чтобы местные власти зависели от центральной настолько, чтобы не появлялось угрозы местных деспотий. Если удалось бы достигнуть подобного равновесия для Франции, то тогда, по мнению де Сталь, европейские «государства будут пребывать в мире подле своего соседа, который больше не будет ни роялистским, ни феодальным и который в то же время будет освобожден от анархической системы, единственно гибельной для истинного спокойствия в Европе»[500].

Эти идеи, несомненно, оказали существенное влияние на Н. М. Муравьева при написании им Конституции. Ему, как установил Н. М. Дружинин, «были известны конституции всех 23 североамериканских штатов»[501]. И тем не менее Муравьев далек от мысли автоматически перенести американскую модель федерализма в Россию. Характерно, что Рылеев, который, по его собственным словам, «всегда отдавал преимущество Уставу Северо-Американских Штатов»[502], «склонял» Муравьева «сделать в написанной им Конституции некоторые изменения, придерживаясь Устава Соединенных Штатов»[503]. Муравьев не только не воспользовался этим советом, но, напротив, от редакции к редакции он все больше ограничивала федеральные права составляющих Россию «держав»[504]. Федерализм интересовал его не как отражение многонациональной реальности Российской империи, а как одна из форм государственной гарантии индивидуальных прав и свобод. При этом вопрос о правах наций не ставился вообще. Как справедливо заметил Н. М. Дружинин, «Н. Муравьев очень далек от мысли построить союзное государство на договорах отдельных национальностей». Предполагалось, что, если будут гарантированы права каждого гражданина в отдельности, в дополнительных гарантиях прав национальностей не будет необходимости. Однако, развивая свою мысль далее, Дружинин, как представляется, приходит к неверному заключению: «Принципиально он [т. е. Муравьев. – В. П.] исходит из великодержавной точки зрения: Российская империя смешивает и ассимилирует в своем составе разнообразные подчиненные народности»[505].

В действительности же у Муравьева нет не только решения, но даже и постановки национального вопроса. Когда он пишет: «Русскими признаются все коренные жители России», слово «русский» здесь является антонимом слову «иностранец», чей статус особо оговаривается в Конституции. Что же касается национальных меньшинств, проживающих в России, то, называя их «русскими», Муравьев прежде всего уравнивает их в правах с основной частью населения империи. С его точки зрения, это бесспорное повышение их статуса, а не одна из форм насилия над ними. Из подданных русского царя они превращаются в граждан России. Возможность каких-то коллизий на этой почве Муравьев явно не предусматривал. Иначе трудно объяснить ту непоследовательность федерализма, которая отразилась в его Конституции. Сводить это к слепому копированию идей де Сталь и Констана ни в коем случае нельзя. Муравьев был слишком хорошо для этого образован и имел весьма широкий выбор базовых идей для своей работы. Федерализм нужен ему лишь как гарантия прав и свобод отдельной личности. В этом он расходился и с Рылеевым, который мыслил национальными категориями, и с Пестелем, который мыслил категориями государственными.

Пестель, явно учитывая опыт гражданской войны во Франции во время революции и апеллируя к национальному опыту феодальной раздробленности, увидел в федерализме Муравьева реальную угрозу сепаратизма. «Стоит только вспомнить, – читаем в “Русской правде”, – из каких разнородных частей сие огромное Государство составлено. Области его не только различными Учреждениями управляются, не только различными Гражданскими Законами судятся, но совсем различные языки говорят, совсем различныя Веры исповедуют, жители оных различныя произхождения имеют, к различным Державам некогда принадлежали; и потому ежели сию разнородность еще более усилить чрез федеративное образование Государства, то легко предвидеть можно, что сие разнородныя Области скоро от Коренной России тогда отложатся, и она скоро потеряет тогда не только свое Могущество, Величие и Силу, но даже, может быть, и бытие свое между большими и Главными Государствами. Она тогда снова испытает все Бедствия и весь неизъяснимый вред нанесенныя Древной России Удельною Системою, которая также не что иное была, как род федеративного Устройства Государства»[506].

Национальный вопрос Пестель решал довольно просто. В многонациональной России сталкиваются интересы государства и входящих в него народов. Все народы «желают всегда для себя Независимости и отдельного политического существования». Отсюда происходит право народности, то есть стремление каждого народа создать свое государство. С другой стороны, каждое государство обладает правом благоудобства, которое предполагает создание «границ крепких местным положением и сильных естественными оплотами». Право благоудобства больших государств часто препятствует осуществлению права народности малых. Народы, которые не в силах обеспечить собственное право народности, по мнению Пестеля, должны «непременно состоять под властью или Покровительством которого-либо из больших соседственных Государств». Таким образом, малые народы обречены находиться в подчинении у больших. Пестель считает, что «лутче и полезнее будет для них самих, когда они соединятся духом и обществом с большим Государством и совершенно сольют свою Народность с народностью Господствующего Народа, составляя с ним только один Народ»[507] (VII, 121–122).

В этом положении Пестеля заключены две мысли. Во-первых, право народности может осуществляться лишь совместно с правом благоудобства. Во-вторых, народы, не имеющие права благоудобства, не могут иметь свою культуру, так как у них нет и не может быть собственной народности. С другой стороны, большое государство, включив в себя малые народы, дает им свою народность вместе с правом благоудобства.

Единственный народ, находящийся в составе Российской империи, который может пользоваться правом народности, – это поляки, так как Польша «пользовалась <…> в течение многих Веков совершенною Политическою Независимостию и составляла Самостоятельное Государство»[508]. Все остальные народы подпадают лишь под право благоудобства. Пестель подробно рассматривает положения и особенности малочисленных народов и намечает наиболее «кроткие средства» для их русификации. Его «Русская правда» содержит впечатляющую картину полнейшего бесправия и убожества угнетенных народов. Например, о финском народе, населяющем российские губернии, говорится, «что хотя оный по наружности и совершенно слит с остальною Россиею в Политическом отношении, но не менее того в существе своем от оной чрезвычайно различествует главнейше, потому что мало обращено было внимания на действительное Положение сих маленьких Народов и от того они под тягостным угнетением местных начальников находятся и продолжают коснеть в Нищете и Невежестве»[509]. О латышах сказано, что «находятся они в состоянии гораздо менее благоденственном, нежели сами Крестьяне Русские, несмотря на мнимую вольность, им дарованную»[510]. Кочующие народы, с точки зрения Пестеля, «суть люди полудикие, а некоторые даже и совсем дикие, Люди, не знающие собственной своей пользы, в невежестве и уничижении обретающиеся»[511]. Н. М. Муравьев отказал кочующим народам в правах гражданства, предоставив естественной эволюции довершить дело восхождения этих народов на ступень гражданского бытия. Пестель же, напротив, предлагает систему срочных мер, способных моментально совершить эту эволюцию и превратить дикарей в граждан. Для этого необходимо, во-первых, выделить каждому кочующему племени земельное пространство, учитывая климат, а также плодородие и общее разделение земель. Во-вторых, посылать к ним миссионеров, «которые бы кротостью и убеждением мало-помалу нещастные сии народы просветили и успокоили». В-третьих, создавать на каждом земельном участке склады и магазины для нужд народа. В качестве четвертой, дополнительной, меры Пестель предлагает переселение, «могущее с пользою иногда по обстоятельствам предпринято быть»[512].

Среди мер, намеченных Пестелем для решения национального вопроса, есть такие, которые в силу своего гигантского масштаба, в случае попытки их реализации, могли бы определить дальнейший ход русской и мировой истории на много десятилетий или столетий вперед. Это два проекта гигантского переселения народов. Первый из них касается Кавказа: «1.) Решительно покорить все Народы живущие и все Земли, лежащие к северу от Границы, имеющей быть протянутою между Россиею и Персиею, а равно и Турциею; в том числе и Приморскую часть, ныне Турции принадлежащую. 2.) Разделить все сии Кавказские Народы на два разряда: Мирные и Буйные. Первых оставить на их жилищах дать им российское Правление и Устройство, а Вторых Силою переселить во внутренность России, раздробив их малыми количествами по всем русским Волостям и 3.) Завезти в Кавказской Земле Русския селения и сим русским переселенцам роздать все Земли, отнятые у прежних буйных жителей, дабы сим способом изгладить на Кавказе даже все признаки прежних (то есть теперешних) его обитателей и обратить сей Край в спокойную и благоустроенную область Русскую»[513]. Можно вообразить людские потоки, направляемые с Кавказа и на Кавказ, а также те чувства, которые обуревали бы при этом мигрирующих!

Но своего рода венцом национального проекта Пестеля должно было стать грандиозное решение еврейского вопроса. Отмечая, что «Евреи составляют в Государстве, так сказать, свое особенное совсем отдельное Государство», Пестель обдумывал план выселения евреев из пределов России. По его расчетам, «ежели все русские и Польские Евреи соберутся на одно место, то их будет свыше двух миллионов. Таковому числу Людей, ищущих отечество, нетрудно будет преодолеть все Препоны, какия Турки могут им Противупоставить, и, пройдя всю Европейскую Турцию, перейти в Азиятскую и там, заняв достаточныя места и Земли, устроить отдельное Еврейское Государство». Судя по всему, еврейское государство должно было быть создано в Палестине. Единственный прецедент, на который мог сослаться в этом отношении Пестель, – это исход евреев из Египта. Видимо, понимая, что для воплощения этого проекта нужна личность, конгениальная Моисею, Пестель сделал оговорку: «Но так как сие исполинское предприятие требует особенных обстоятельств и истинно-генияльной предприимчивости (курсив мой. – В. П.); то и не может быть оно поставлено в непременную обязанность Временному Верьховному Правлению и здесь упоминается только для того об нем, чтобы намеку представить на все то, что можно бы было сделать»[514]. Трудно сказать, приступил бы сам Пестель к воплощению этого замысла, но в случае такой попытки было бы очень трудно преувеличить масштабы возможных последствий.

Весьма соблазнительно видеть в национальном проекте Пестеля прообраз русификаторской политики национальных окраин в царствование Александра III. И тем не менее это не так. Дело, разумеется, не в том, что лучше, а что хуже, а в том, что у Пестеля мы сталкиваемся с чистой утопией национально-лингвистического толка, и задача исследователя заключается прежде всего в изучении составляющих ее компонентов. Романтические идеи национальной самобытности, поиски культурных корней и т. д. в его сознании причудливо переплетались с просветительским мифом о единстве человеческого рода и легкости взаимопонимания одних народов другими. Пестелю настолько казался простым переход всех народностей, населяющих Россию, на тот русский язык, творцом которого он являлся, что он нигде даже не упоминает о возможных трудностях, с которыми пришлось бы столкнуться тем, кто начал бы претворять эти идеи в жизнь. Он действительно был уверен, что сто́ит только заменить реально существующие языки, несущие в себе черты национальной разобщенности и рабства, свободным «древнерусским» языком, на котором говорили граждане Новгорода и Пскова, как сразу же будет покончено с многовековыми предрассудками, позволяющими тиранам держать в повиновении народы.

Необратимость революционных процессов во Франции, о которой Пестель говорил на следствии[515], лишь подкрепляла эту уверенность. Подобно тому, как новая Франция строилась на основе только французского языка, освобожденного от рабских оков аристократизма, в России восстанавливался «древнерусский» язык, несущий в себе следы исконной свободы. Подобно тому как все жители Франции объявлялись французами, а само понятие «француз» указывало на гражданство, а не на национальность, в России все народы превращались в русских граждан. Национальность – это то, что разобщает людей, гражданство – то, что их соединяет. Для преодоления национальных перегородок Пестель, как и якобинцы, вводил новое территориальное деление, нарушающее исторические границы областей, составляющих империю. Так, например, область Холмскую должны были составить земли Эстонии, Латвии и Пскова.

Особо следует сказать о том, как Пестель предполагал решать польский вопрос. В исследовательской литературе широко распространено мнение, что Пестель предоставлял полякам независимость. Так, например, Н. П. Ольшанский писал: «Таким образом, вопрос о независимости Польши поставлен Пестелем ясно и категорично, дан четкий и определенный ответ: Польша должна снова стать независимым государством». И далее исследователь продолжает: «Пестель не ограничивался возвращением польскому народу национальной и государственной независимости. Он хотел, чтобы вынашиваемая декабристами идея установления республиканского строя была осуществлена не только в России, но чтобы этим благом пользовался и братский польский народ»[516]. Говоря иными словами, речь идет об экспорте революции из России в Польшу как условии ее независимости. Более точно эту мысль выразила М. В. Нечкина: «Он признавал за Польшей право отделения от России при обязательном условии одновременного с Россией восстания и революционных преобразований того же характера, какие произойдут и в России»[517]. Таким образом, напрашивается вопрос: так что же все-таки – независимость или навязывание революции?

Обратимся к «Русской правде». Противопоставляя право народности и право благоудобства, Пестель считал, что «в отношении к Польше право Народности должно по чистой справедливости брать верх над правом Благоудобства». Но далее следует существенная оговорка: «Окончательное определение Границ между Россиею и Польшею должно быть предоставлено правилу Благоудобства для России и должно сие самостоятельное возстановление Польши устроено быть на таковых Началах и Условиях, которыя бы в полной мере обезпечивали Россию на будущия времена на щет всяких Действий, могущих быть противными твердой ея безопасности или совершенному ея спокойствию». За этим следуют условия, на которых Польше может быть предоставлена независимость:

«1.) Чтобы Границы между Россиею и Польшею определены были Российским Правительством по правилу Благоудобства для России, и Польша бы сему определению Границ ни в каком отношении не прекословила и приняла бы оное за неизменный Закон коренной.

2.) Чтобы возстановление Польскаго Государства последовало не чрез собственное отторжение Польши от России, но чрез Правильную сдачу Российским Временным Верьховным Правлением губерний, предназначенных к отделению в состав Польскаго Государства, новому Польскому Правительству: оставляя Все в теперешнем Положении до воспоследования сей сдачи, которая по утверждению всех Условий немедленно исполнена быть имеет.

3.) Чтобы между Россиею и Польшею заключен был Тесный Союз на мирное и Военное Время; вследствие коего бы Польша обязалась все Войско свое присоединять на случай войны к Российской Армии, дабы тем в полной мере доказать, что благодеяние, Россиею Польше оказываемое, сия последняя с должною признательностью принимает и чувства искренной Дружбы и Преданности к России питает и всегда питать будет. За то берет Россия Польшу под свое покровительство и служить будет ей Ручательством в неприкосновенности ея пределов, а тем паче ея существования. Наконец.

4.) Так как сношения между Государствами производятся чрез посредство их правительств и потому твердость и Дух сих Сношений преимущественно зависит от образования Правительств, то чтобы вследствие сего само Устройство польскаго Государства служило России залогом и обезпечением; а потому и постановляются главными условиями сего Устройства, без коих не должна Россия даровать Польше независимости, следующия три: А.) Верьховная Власть должна быть устроена в Польше одинаковым образом, как и в России, на основании 6 Главы Русской Правды. Б.) Назначение и выбор всех лиц и чиновников во все правительственныя и присудственныя места должны происходить по тем же точно правилам в Польше, как и в России, на основании 4 и 9 Глав Русской Правды и В.) Всякая Аристокрация, хоть на Богатствах и Имуществах, хоть на привилегиях и правах родовых основанная, должна совершенно навсегда быть отвергнута, и весь народ Польский одно только Сословие составлять на основании 4 Главы Русской Правды.

На сих единственно Условиях и Началах может Возстановление Польскаго Государства последовать»[518]. «Естьли же Польской Народ устранится от вышепомянутых Условий, необходимых для дарования Польше независимаго существования, и не будет к оным охотствовать, то и вовсе не будет тогда Государственной Границы между Польшею и Россиею существовать, Польша останется тогда областью Российского Государства и Россия будет на сем пространстве сохранять теперешния свои Границы с Австриею и Пруссиею»[519].

Предлагаемый Пестелем проект, как правило, истолковывался позднейшими историками в зависимости от их собственных представлений о непростом характере русско-польских отношений. Советские историки, как уже отмечалось выше, исходили из идей интернациональной помощи в деле осуществления революционных преобразований. Так, например, А. И. Бортников писал: «Пестель при решении польского вопроса исходил, конечно, из того факта, что польский народ, как показал исторический опыт, не мог примириться с потерей своей независимости, что национально-освободительное движение в Польше, все более усиливаясь, должно было стать союзником русского освободительного движения против царизма. Народу, завоевавшему для себя свободу, “свойственно” предоставить свободу также находящемуся под гнетом его правителей другому борющемуся за свою свободу народу, – такова мысль Пестеля»[520]. Совершенно другое понимание пестелевские идеи встретили у польского историка В. Яблоновского, считавшего, что Пестель «создавал для польского народа неволю, прикрытую видимостью свободы»[521]. Задача не в том, чтобы выяснить, кто из историков прав, а кто нет. В конечном итоге речь идет о различном понимании свободы, а не идей Пестеля, не допускающего мысли, «чтобы Польша устранилась от Условий не только России, но по содержанию своему несравненно еще более самой Польше полезных»[522]. Постараемся взглянуть на проект Пестеля с точки зрения самого Пестеля.

Русско-польские отношения не имели и не могли иметь двусторонний характер. Со всей очевидностью это продемонстрировал Венский конгресс, где польская проблема стала камнем преткновения в отношениях всех союзных держав. Царство Польское, связанное с Россией единым способом престолонаследия, после революционного переворота и ликвидации русского престола автоматически получало бы полную независимость и становилось конституционным государством. Естественно, что Австрия и Пруссия не преминули бы воспользоваться внутренними затруднениями России, чтобы взять реванш за свое поражение в польском вопросе на Венском конгрессе. Это было бы сделать тем проще, если бы Россия стала претендовать на Царство Польское. Тогда под предлогом защиты его независимости вместе с поляками можно было бы осуществить интервенцию в Россию и задушить там революцию. Поэтому предоставление независимости Польше для России диктовалось в первую очередь внешнеполитическими обстоятельствами.

Есть основания полагать, что революционное правительство в том виде, в каком его замышлял Пестель, попыталось бы осуществить превентивную экспансию в Западную Европу по примеру французского революционного правительства 1792 г. Предлогом послужил бы все тот же польский вопрос. По свидетельству члена польского тайного общества А. С. Гродецкого, «Россияне обнадеживали поляков о возвращении всех губерний, к их государству присвоенных, а равно возвращением с помощью их и остальных, Австрией и Пруссией владевших, обещая своим могуществом, чтобы составили отдельную нацию и чтобы им возвращены были отечественные их земли в таких пределах, как было до разделения Польши»[523]. Но здесь возникала новая проблема. В случае отторжения у Австрии и Пруссии польских земель и восстановления Польши Россия получала бы на своих границах сильное государство, имеющее к ней территориальные претензии (напомним, что вопрос о границах с Польшей на переговорах декабристов с поляками стоял весьма остро). Таким образом, независимость Польши в итоге могла обратиться против России. Необходимо было найти такое решение польского вопроса, которое бы сочетало независимость Польши с ее лояльностью по отношению к России, т. е. речь должна была идти о формальной независимости государства, находящегося под протекторатом России. А это было возможно лишь при одном условии – если в Польше произойдут социально-политические преобразования, аналогичные российским.

Фактически речь шла об экспорте революции, что позволило бы посадить в Польше марионеточное правительство, зависимое от русского революционного правительства. Нет никакой необходимости доказывать, что преобразования в Польше в том виде, как их замышлял Пестель, были совершенно неприемлемы для поляков. Даже беглого знакомства с польской историей достаточно, чтобы заметить, какую роль в Польше играла аристократия и какую бы реакцию вызвали попытку уничтожить эту аристократию. Кроме того, предполагалось уничтожение хартии, что вызвало бы возмущение всей либеральной Европы.

По своей сути планы Пестеля были реакцией на польскую политику Александра I. Александр, устанавливая различные формы правления для Польши и России, намеревался в дальнейшем через Польшу распространить конституционные свободы и на Россию. При этом царь всячески подчеркивал, что поляки обязаны своей свободой лично ему. Судьба России, таким образом, оказывалась зависимой от того, насколько окажется удачным «либеральный» эксперимент, проводимый царем в Польше. При этом Александр имел дело исключительно с представителями польской аристократии. Польский народ во всем этом не принимал никакого участия. Личное начало в польских делах выходило на первый план и оказывалось важнее народного права самостоятельно решать свою судьбу.

Фактически же все оказывалось наоборот: не польский либеральный дух распространялся в Россию, а русская монархия душила Польшу руками Константина Павловича и Н. Н. Новосильцева. Либерализм не мог противостоять деспотизму. Это естественным образом приводило Пестеля к мыслям о его неэффективности и к стремлению действовать более радикальными средствами. Поэтому он лишал Польшу ее конституции и переносил на нее революционный образ правления, установленный в России. В духе демократизма XVIII в. он ставил вопрос о свободе польского народа в целом, а не о гарантии индивидуальных прав и свобод. Русский народ, завоевав свободу для себя, дарует ее «низверженному народу» Польши. При этом как бы само собой разумелось, что у русских и у поляков одинаковые представления о свободе. Это принципиально устраняло все индивидуальные различия как несущественные, как то, чем легко можно пренебречь.

Таким образом, стремясь подчинить Польшу русскому политическому влиянию, Пестель преследовал две цели. Во-первых, он как бы брал реванш за то оскорбление, которое, в представлении многих декабристов, Александр I нанес России, даровав Польше конституцию, а во-вторых, формально независимая Польша становилась буфером между Западной Европой и Россией и, возможно, даже плацдармом для осуществления экспансии революционной России в Европу.

Подведем итоги. В национальном проекте Пестеля пересеклись две различные культурные традиции: романтическая идея национальной самобытности и просветительский миф о единстве человеческой природы. Просветители считали, что природа человека всегда и везде одинакова. Все различия между людьми, в том числе и национальные, они относили к числу предрассудков. Беря за основу нового государства русскую национально-культурную традицию (отказ от заимствованных слов, национальный костюм, перенос столицы в Нижний Новгород или во Владимир и т. д.), Пестель в действительности воплощал не идею культурного возрождения, а преследовал, по сути, чуждую ей цель унификации. В этом смысле, как и просветители, он исходит не из исторического опыта, а из идеи Разума. В отличие от романтиков, усматривавших в национальных традициях некий мистический смысл, Пестель строил свой национальный проект на сугубо рационалистической основе. Его обращение к традициям носило исключительно формальный характер.

Традиции по самой своей природе амбивалентны. С одной стороны, они связывают человека с Домом, национальной историей и всем тем, в чем, по словам Пушкина, «обретает сердце пищу», но, с другой стороны, они несут в себе накопленный веками груз предрассудков, часто препятствующих проникновению в жизнь рациональных начал. Пестель, как ему, видимо, казалось, нашел «соломоново решение». Революция должна была покончить с национальными предрассудками и на их месте заложить основы новых традиций, сохраняющих, однако, связь с национальными корнями.

В своих преобразовательных проектах Пестель выступал не как русификатор, а как рационализатор. Поэтому его национальная политика, предусматривающая слияние всех народов, населяющих Россию, в единый народ, предполагала создание нового народа как материала для рационально устроенного государства. Предлагаемая им с этой целью единая культурная основа, отдаленно напоминающая древнерусские традиции, в действительности не имела с ними ничего общего.

Глава шестая

«Масса людей может сделаться тираном так же, как и отдельное лицо»

Когда речь заходит о внутренней противоречивости движения декабристов, то неизбежно всплывает давно ставшее традиционным противопоставление лидера Южного общества автора «Русской правды» П. И. Пестеля и одного из руководителей Северного общества, автора Конституции, Н. М. Муравьева. Нет необходимости еще раз останавливаться на сопоставлении их программных документов. Накопленная в этом направлении более чем за столетний период научная традиция была подытожена А. Б. Рогинским следующим образом: «Разногласия М[уравьева] с его главным оппонентом Пестелем не сводились лишь к избираемой ими для будущей России форме правления (монархия у М[уравьева], республика у Пестеля), суть их разногласий определялась представлениями о цели гос[ударст]ва: для Пестеля она в благоденствии общества в целом, для Муравьева – в свободе индивидуума. В противовес пестелевской уравнительной республике, где частные интересы могли быть принесены в жертву гос[ударст]ву, выражавшему коллективную волю организованного народа, М[уравьев], опасавшийся “тирании толпы” столько же, сколь и деспотизма самодержца, делал в своем проекте упор на правах личности и старался исключить к[акое]-л[ибо] вмешательство гос[ударст]ва в частную жизнь граждан»[524]. Несколько расширив эту верную по сути мысль, можно утверждать, что Пестель и Муравьев стоят у истоков двух течений в русском освободительном движении: революционного и либерального. Однако при всей очевидности такого утверждения нельзя не заметить, что в нем утрачиваются специфические черты каждого из декабристов в отдельности, а их сближения и расхождения теряют ту неповторимую конкретно-историческую атмосферу, которой они были порождены.

Как было показано в предыдущей главе, преобразовательные проекты Пестеля во многом опирались на опыт Французской революции как ближайшей политической традиции. С неменьшей долей вероятности можно утверждать, что этот опыт был актуален и для Никиты Михайловича Муравьева. Однако задача исследователя – не просто констатировать этот факт, но и постараться разглядеть конкретное преломление этого опыта в муравьевских политических проектах.

С живыми свидетелям революции Муравьев столкнулся в Париже в 1815 г., куда попал почти сразу же по завершении Ста дней. В Париже Муравьев провел примерно 2,5 месяца – с начала июля по середину сентября. Это было время белого террора и выборов в палату депутатов. Декабрист С. Г. Волконский, находившийся в то время, как и Муравьев, во Франции, позже вспоминал: «Настроение умов во Франции в это время было противное Бурбонам, но события слишком тяготели над народною гордостью. Преследования над всеми защитниками строя Империи, которые были только представителями массы народной, еще более ожесточили оную»[525]. Воинствующие роялисты, воспользовавшись ситуацией «междуцарствия», когда наполеоновская администрация уже сложила свои полномочия, а новая, королевская, еще не прибыла на места, начали вооружаться и терроризировать население. Кровавые события начались 25 июля 1815 г. в Марселе, где были убиты десятки наполеоновских солдат и офицеров, а также истреблена почти вся египетская община, среди которой находились мамелюки, привезенные Наполеоном из Египетского похода. В июле в Ниме грузчик Ж. Дюпон по прозвищу Трестайон возглавил массовые убийства протестантов. 15 августа в Тулузе генерал Ж. П. Рамель, роялист, пытался именем Людовика XVIII разоружить вердетов и был ими убит. 22 августа 1815 г. в Авиньоне был убит маршал Г. М. А. Брюн, его труп был выброшен толпой в Рону.

Размах террористического движения на юге при попустительстве оккупационных войск заставил вмешаться Людовика XVIII, обратившегося к нации с заявлением, что подобного рода факты являются «преступлением против нас и Франции». Речь шла о том, чтобы стихийные расправы взять под правительственный контроль и преследовать противников монархии в законном порядке. Министр полиции Ж. Фуше составил два проскрипционных списка, включающих жителей Парижа. Первый состоял из девятнадцати военных, подлежащих суду, второй – из тридцати восьми гражданских лиц, судьбу которых должна была решить палата депутатов. Первой жертвой из этих списков стал генерал Ш. А. Ю. Лабедуайер. После поражения под Ватерлоо он пытался бежать в Америку, но, приехав тайно в Париж, чтобы проститься с семьей, был схвачен и предан суду. Во время суда над ним присутствующий в зале С. Г. Волконский после перечисления фактов, якобы доказывающих вину подсудимого, воскликнул: «Cela n’est pas net, cela n’est pas net»[526]. За эту выходку он получил выговор от Александра I, запортившего ему «вмешиваться в дела Франции»[527]. 19 августа Лабедуайур был расстрелян. В сентябре были расстреляны генералы, братья К. и С. Фоше. Некоторым приговоренным к смерти, как, например, маршалу Ж. Б. Друэ д’Эрлон, генералу А. М. Лавалетту, братьям Ф. А. и А. Д. Лаллеманам, удалось бежать.

Своего рода кульминацией этих событий стал процесс маршала М. Нея, начавшийся в августе и закончившийся в декабре расстрелом осужденного. Волконского, уже вернувшегося в то время в Россию, потрясла смерть маршала, «которого Франция, армия величали прозвищем le brave des braves[528] – это было непростительной ошибкой, отозвавшейся, обидевшей особенно армию»[529]. Смертной казни, наверное, не избежал бы и бывший министр Лазарь Карно, по словам Волконского, «чистый и неизменный республиканец, тот, который управлял военным министерством во время начала Французской революции, ознаменованной столькими победами, тот, который всенародно отказался признать империю Первую, тот, который примкнул к империи второй при виде грозящего ей наплыва армий всей Европы»[530]. Только благодаря личному вмешательству Александра I смертная казнь была заменена ссылкой.

К сожалению, источники не позволяют судить, как именно реагировал Муравьев на все эти события. Воспоминания Волконского задают лишь общий фон, характеризующий типичную реакцию молодого русского офицера. Но если мы не в праве автоматически приписывать ему эту реакцию, то еще менее позволительно было бы отрицать у юного Муравьева интерес к политической жизни Франции, несмотря на то что его письма из Франции матери весьма немногословны и касаются в основном бытовых и культурно-бытовых моментов. Из них, в частности, можно узнать распорядок дня Муравьева и его занятий: «Здесь я завтракаю в 11 часов утра, обедаю в 6 и по здешнему обычаю не ужинаю. Всякий вечер почти, когда только хожу гулять по бульвару, имею случай видеть графиню Шувалову, которой удовольствие сидеть в Café Tortoni, у которого и происходит гулянье и куда идут обыкновенно есть мороженое. Я был здесь в опере, в Varieté, и в трагедии видел Talma, который с тех пор, как мы здесь, только один раз играл»[531]. В другом письме содержится намек на более серьезные занятия: «Я здесь накупил довольно книг и читаю, также абонировался»[532]. В целом такой образ жизни: гулянье, театры, чтение книг и т. д. – ничем не отличается от образа жизни в Париже молодых людей, принадлежащих к тому же кругу интеллектуалов, что и Муравьев. Точно так же живут в Париже братья Н. И. и С. И. Тургеневы. Но если последние оставили дневники, по которым мы можем судить о том, с кем они общались и о чем говорили, то в случае с Муравьевым все это может составить лишь предмет догадок.

В Париже Муравьев остановился в доме бывшего посла в России А. де Коленкура. «Мне дали квартиру, – писал он матери, – у бывшего в Пет[ербурге] послом duc de Vincence (Коленкур), отчего издержки мои очень поуменьшились»[533]. Как свидетельствует Н. И. Греч, Муравьев нашел в доме Коленкура не только пристанище, но и общество, в которое был приглашен гостеприимным хозяином. «Действительно, – пишет мемуарист, – общество было очень интересное: оно состояло из бонапартистов и революционеров, между прочими приходил часто Бенжамен Констан. Замечательно во Франции постоянное сродство бонапартизма с революциею: синий мундир подбит красным сукном <…> В этой интересной компании неопытный молодой человек напитался правилами революции, полюбил республику, возненавидел русское правление»[534].

Воспоминания Греча подтверждаются и дополняются воспоминаниями другого, тоже довольно точного, хотя и злоязычного мемуариста Ф. Ф. Вигеля. Отметим, что к самому Муравьеву Вигель относится с симпатией, в отличие от его матери Е. Ф. Муравьевой, на которую стремится переложить ответственность за участие Муравьева в заговоре. «Злая мать его, – пишет мемуарист, – была недовольна Государем и вечно роптала на самодержавную власть<…> Случай свел его в Париже с Сиэсом и, что еще хуже того, с Грегуаром. Французская революция, точно так же, как история Рима и республик средних веков, читающему новому поколению знакома была по книгам. Все действующие в ней лица унесены были кровавым ея потоком, из них небольшое число ее переживших, молниеподобным светом, разлитым Наполеоном, погружено было во мрак, совершенно забыто»[535].

Таким образом, парижское окружение Муравьева несколько проясняется. Во-первых, это сам хозяин Коленкур, человек близкий к Наполеону и Александру I, знающий немало тайн закулисной политики Франции и России. Во-вторых, это лидер французских либералов Бенжамен Констан и, наконец, в-третьих, пожалуй самое удивительное, это бывшие якобинцы, чьи имена давно уже стали легендарными, аббат Сийес и аббат Грегуар.

Можно предположить, что именно они, а не Бенжамен Констан в 1815 г. произвели на Муравьева наиболее сильное впечатление. Констан был знаком Муравьеву прежде всего по той сомнительной роли, которую он играл во время Ста дней, и по нашумевшей книге «О духе завоевания и узурпации». Но летом 1815 г. Констан был в очень тяжелом положении. Он не знал, чем обернется для него недавняя служба у Наполеона, и готовился эмигрировать из страны. К тому же он переживал глубокую личную драму, вызванную неразделенной любовью к Юлии Крюденер, дочери известной баронессы[536]. В этих условиях его встреча с Муравьевым вряд ли могла иметь иной характер, кроме мимолетного знакомства. Да и идеи Констана, негативно оценивавшего свободу античных республик, не были близки тогда Муравьеву. Другое дело Сийес и Грегуар. Вигель очень точно отметил то впечатление, которое эти люди могли произвести на Муравьева, бредившего античными героями. Сама революция, пронизанная духом античности, даже со сравнительно небольшой временной дистанции казалась трагическим и величественным действом.

Аббат Грегуар (1750–1831) первым из французских священнослужителей перешел на сторону революции. 20 июля 1789 г. он принес клятву в Зале для игры в мяч и стал одним из секретарей Национальной ассамблеи, где присоединился к самой демократической ее части. Блестящий оратор и публицист, он выступал против избирательного ценза, против права королевского veto, против колониального рабства и т. д. После бегства королевской семьи и ее задержания в Варенне Грегуар открыто потребовал лишить Людовика XVI королевского иммунитета и предать его суду. Как бы далеко вихрь революционных событий ни уносил Грегуара, он никогда не порывал с церковью и оставался скромным епископом из Блуа. Более того, Грегуар, по словам его биографа, стремился «христианизировать революцию»[537]. Он оставался верным принципам галликанской церкви, всячески поддерживал низшее духовенство и полагал, что, как во времена первых христиан, приходы сами должны выбирать себе священников.

Требуя процесса над королем, Грегуар не побоялся открыто выступить против его казни. «Людовик, – заявил он с трибуны Конвента, – страшный преступник, но религия запрещает мне проливать человеческую кровь»[538]. В мрачные времена террора Грегуар не переставал выступать против смертной казни, доказывая, что «она – предрассудок варварских времен, которому суждено исчезнуть со страниц европейских кодексов»[539].

Когда Робеспьер заявил об отмене во Франции католицизма и введении культа Верховного существа, Грегуар не сложил с себя сан священника и продолжал епископальное служение. При этом он был убежденным сторонником свободы культов и противником выплаты священнослужителям государственного жалования. В те же тяжелые годы Грегуар спасал памятники культуры и библиотеки от варварского уничтожения их якобинцами. Он много делал для народного образования и как священник, и как член Конвента. Он был одним из основателей Института. Как культурный деятель Грегуар воплощал в жизнь якобинский принцип единой и неделимой Франции. Он боролся против диалектов и местных наречий на ее территории[540]. В этом он видел не ущемление национальных чувств и интересов, а наоборот, расширение народных прав. Единый французский язык должен был открыть перед каждым гражданином Франции возможность реального участия в жизни страны и укрепить ее внутренние связи точно так же, как это делают единые меры длины и веса.

При Директории Грегуар вошел в Совет пятисот. 18 брюмера был на стороне Бонапарта. Его политические взгляды полностью совпадали с так называемыми идеологами. Вместе с Детю де Траси, Кабанисом, Галуа, Дону, Лефевром де Ларошем и др. он был завсегдатаем знаменитого салона мадам Гельвеций в Отейе, посетители которого немало способствовали возвышению Бонапарта. Однако, когда Наполеон еще был в зените своего могущества, Грегуар начал готовить его низложение. После занятия союзниками Парижа старый епископ был сторонником возвращения Бурбонов при сохранении суверенитета нации. Он по-прежнему считал, что народ должен пользоваться максимально широкими правами, а власть короля должна быть максимально ограничена конституцией.

В то время, когда Муравьев посетил Париж, аббат Грегуар пользовался устойчивой репутацией «цареубийцы» и сторонника «узурпатора». И то, и другое было по меньшей мере незаслуженно, но и тем, и другим Грегуар был обязан своей политической активности, которую он развил с первых же дней Реставрации. Среди парижского чтения Муравьева, вероятно, была нашумевшая брошюра Грегуара «О французской конституции 1814 года». Историю ее появления на свет Муравьев знал из ее же содержания.

4 апреля 1814 г. в один день была состряпана так называемая Сенаторская конституция, и на следующий день она была принята без всякого обсуждения, несмотря на то что сенаторы Грегуар, Гара и Ланжюинэ были против ее принятия. Их мнение не только не было принято во внимание, но было скрыто от общества. 7 апреля «Moniteur Universel» писал: «Комиссия сделала свой доклад 5 апреля в восемь часов вечера, дискуссия имела открытый характер, и Конституция была принята единодушно»[541]. Грегуар в специальной брошюре предал эту историю гласности. Ее эффект был ошеломляющим. В течение нескольких недель «О французской конституции 1814 года» выдержала четыре издания. «Франция, – саркастически писал Грегуар, – единственная цивилизованная страна, где в течение трех дней составляется, обсуждается и принимается конституция». Автор требовал широкого и гласного обсуждения столь важного документа, аргументируя это тем, что Париж – это еще далеко не вся Франция.

В этой же брошюре Грегуар излагал свое политическое кредо, которое практически не изменилось за четверть века. «Слово Суверен, – продолжает он, – плохо растолкованное в наших словарях, может применяться только к нации, потому что нация принадлежит только сама себе. Суверенность есть ее основная, неотъемлемая собственность, которая не может принадлежать ни одному человеку, ни одной семье. Из этого принципа вытекает та истина, что все общественные должности, созданные для общей пользы, начиная с низших и кончая самыми высшими, не могут становиться собственностью тех, кто ими облечен. Таким образом, короли, государи, сенаторы, судьи и т. д. – все те, кто делегирован народом, ответственны перед ним и в случае необходимости сменяемы»[542]. Грегуар подробно перечисляет недостатки Сенаторской конституции и предлагает свои поправки к ней. Суть его возражений сводится к тому, что «принятая» конституция не учитывает того реального прогресса, который произошел в политической жизни Франции с начала революции. Он требует, чтобы сенаторы назначались не королем, а законодательной ветвью власти, чтобы должности не наследовались, чтобы сенаторы и депутаты во время действия их мандатов не занимали общественных должностей. Он требует также свободы прессы, свободы личности и неприкосновенности жилища. Летом 1815 г., во время наступления ультрароялистов и выборов в «бесподобную» палату, идеи Грегуара получили особую актуальность.

Другой парижский знакомый Муравьева аббат Эмманюэль-Жозеф Сийес (1748–1836), как и аббат Грегуар, одним из первых перешел на сторону третьего сословия. Однако в отличие от Грегуара Сийес не был блестящим оратором. Качествами публичного политика он, видимо, был наделен в минимальной степени. Его яркий психологический портрет содержится в мемуарах Талейрана: «У Сийеса в высшей степени сильный рассудок, сердце его холодно и душа робка; непоколебима лишь его голова. Он может быть бесчеловечен, потому что самолюбие помешает ему отступить, а страх удержит в преступлении. Он проповедует равенство не из-за филантропии, а из-за жестокой ненависти ко власти других. Однако нельзя сказать, чтобы он годился для осуществления власти, так как он не мог бы чувствовать себя хорошо во главе ни одного правительства, но он желал бы одухотворять его мысли, и притом обязательно один. <…> Страх – единственное чувство, оказывающее на Сийеса истинное влияние. В Конвенте он боялся смерти; с тех пор им владеет боязнь мести Бурбонов. <…> Сийес может возглавлять мнения, но он не может быть главой партии. Его ум надменен, но не деятелен»[543].

В 1792 г. Сийес председательствовал в Конвенте, в 1793 г. голосовал за смерть короля. Поданная им при этом реплика: la mort sans phrases[544] – стала крылатой. Однако в годы Террора Сийес, не покидая большой политики, держался крайне осторожно. Его поведение хорошо охарактеризовал Робеспьер, назвав его однажды «кротом»: «Аббат Сийес, – говорил он, – не проявляет себя; но он не прекращает действовать в кулуарах Конвента, он всем руководит и все подрывает; он показывается из-под земли и исчезает; он создает фракции, приводит их в движение, натравляет одних на других, а сам держится в стороне, чтобы затем пожать плоды, если позволят обстоятельства»[545]. После падения Робеспьера Сийес снова вышел на свет. Он входит в Совет пятисот. Незадолго до падения Директории становится одним из директоров. Помогает Бонапарту свергнуть свою же власть. Затем становится одним из трех консулов, рассчитывая, что Первый консул будет «шпагой» в его руках, но Наполеон удалил его, пожаловав графским титулом и поместьем. На этом политическая биография Сийеса прервалась.

Однако его идеи продолжали жить и оставались актуальными для нового поколения французских либералов. Сийес прочно зарекомендовал себя как идеолог третьего сословия. В самом начале революции получила широкое распространение его брошюра с длинным и характерным названием: «Что такое Третье Сословие? – Все. – Чем оно было до сих пор в политическом отношении? – Ничем. Чего оно добивается? – Быть чем-то». Эти знаменитые слова были своего рода паролем первых дней революции. В этой же брошюре содержалось и очень важное определение нации. Современный исследователь А. В. Тырсенко пишет: «Теоретические построения Сийеса подвели его вплотную к определению понятия “нация”. “Что такое нация? Это объединение людей, подчиняющихся общему для всех закону и представленных общими законодателями”. Иными словами, нация – это не только совокупность производителей, как ее ранее понимал Сийес, но одновременно и политическое объединение граждан, равных в правах и выражающих свою волю через политических представителей. В этом определении нации, ставшим классическим, Сийесу удалось соединить либеральную идею о многообразии частных интересов с принципом политического единства, гарантированным единым национальным представительством»[546].

Как и аббат Грегуар, Сийес воплощал в жизнь идею единой и неделимой Франции. Однако, отрицая на словах федеративное устройство, он в действительности предвосхитил будущие идеи Б. Констана и Мадам де Сталь о принципах федерализма на основе нового территориального деления Франции на департаменты[547]. «Это административное деление должно было иметь геометрическую (то есть рационалистическую, а не унаследованную в силу исторической традиции) форму, о которой говорили еще просветители, при том, чтобы каждая часть территории относилась к целому, как свободный человек к суверенной нации»[548]. Департаменты, управляемые муниципальными властями, должны были посылать своих представителей в центральную власть. Таким образом, отвергалась якобинская идея безграничного народного суверенитета, восходящая к Руссо. Эти идеи в преломлении Б. Констана позже лягут в основу конституции Муравьева.

Однако в 1815 г. Муравьева, безусловно, больше привлекали сами личности аббатов Грегуара и Сийеса, чем их идеи. По словам Вигеля, «Встреча с Брутом и Катилиной не более бы поразила наших Русских молодых людей, чем появление сих исторических лиц, как будто из гробов возставших, дабы вещать им истину. Все это подействовало на просвещенный наукою, но еще незрелый и неожиданный ум Муравьева, он сделался отчаянным либералом»[549]. Общение с живыми участниками Французской революции окунало молодого офицера, делающего первые шаги на самостоятельном жизненном поприще, в самый центр раскаленной атмосферы политической жизни Франции и открывало ее перед ним с такой стороны, с которой не могут открыть публицистика и литература. Но, безусловно, это общение стимулировало интерес к современной политической публицистике, чтение которой значительно расширяло и усложняло муравьевскую рецепцию Французской революции.

Считая, что революция была завершена с падением Наполеона, Муравьев писал в 1816 г.: «Ныне, после славных побед наших, мы можем спокойно переноситься воображением к отверстию ужасного, но истощенного вулкана и хладнокровно исчислять его извержения и бедствия, им причиненные». Однако далее следует не обещанное исчисление, а цитата о революции, взятая из книги Лаверна о Суворове: «Ложно было понятие Питта о Французской революции <…> Он считал волнения Франции за те обыкновенные перевороты, которым подвержены все государства от времени до времени, и старался только воспользоваться ими для усиления Англии на счет Франции. Но революция французская есть одно из тех великих движений, каковые рука всевышнего изредка сообщает человеческому роду, дабы его привести к назначенной ею цели. Все те, которые захотят во Франции или в других землях удержать или остановить ее или постараются последствия ее обратить себе в пользу для частных видов, страстей или честолюбия своего, будут увлечены и поглощены потоком. Сие случилось с Питтом, между прочими достопамятными примерами (?). В таковых обстоятельствах обязанность мудрых людей, особенно тех, которые управляют человеческими обществами, есть та, чтобы стараться угадывать намерения провидения, приуготовлять нечувствительным образом людей и вещи к исполнению оных и наконец противопоставлять сим обстоятельствам нужное сопротивление для того только, чтобы ничего не происходило среди народа посредством насилия, развращения и иностранцев».

Определив это суждение как «странное», Муравьев ограничился лишь малозначительным возражением: «Никто, кроме г-на Лаверна, не взялся бы угадывать намерения провидения, облегчать их исполнение и отвращать дурные последствия, от них произойти могущие». Правда, будущий декабрист заранее оговорился: «Когда он (т. е. Лаверн. – В. П.) писал сию книгу (в 1809), в Европе свирепствовала еще та ужасная сила, которую Франция получила от революции»[550].

Делая это указание, Муравьев как бы поясняет читателю смысл приводимой цитаты: революция – это орудие, которым Провидение ведет людей к намеченной Им цели, а так как в 1809 г. Франция претендовала на мировое господство, то это и было подано как воля Всевышнего. Понятно, что сразу же по низвержении Наполеона такая точка зрения действительно должна была казаться по меньшей мере странной, как и объяснение самоубийства Питта Божьей карой за его борьбу с французской революцией.

Но, думается, что дело не только в этом. Муравьев не приемлет всю концепцию фатальности революции, то есть представления о ней как о едином сверхъестественном событии. А это, в свою очередь, заставляло его всерьез размышлять о причинах и характере революции. Появившаяся в 1818 г. книга Мадам де Сталь «Рассуждения о главных событиях Французской революции» давала обильную пищу для подобных размышлений. Можно предположить, что именно де Сталь для декабристов воплощала либерализм, хотя формально она не принадлежала ни к одной из либеральных партий во Франции[551]. Во всяком случае, декабрист П. Н. Свистунов был убежден, что «слово libéral употребила первая г-же де-Сталь»[552]. Это убеждение было, несомненно, отголоском тех разговоров, которые велись на рубеже 1810–1820 гг. в России вокруг ее книги[553].

Самым горячим пропагандистом этой книги в России был Н. И. Тургенев. Начав читать ее 11 сентября 1818 г.[554], декабрист, дойдя до второго тома и не в силах сдержать восторга, записал в дневнике: «Главная же черта, отличающая эту книгу от многих сего рода, есть постоянная любовь к свободе, любовь и уважение к человечеству, представление необходимою нравственности как в жизни частной, так и в политике»[555]. В письме к брату С. И. Тургеневу от 16 октября Тургенев писал: «Я читаю теперь M[ada]me Stael о революции. Пропасть ума и в особенности благородства, и по сему я думаю, что сия книга будет иметь свое действие, обескуражит бездельников хотя немного и подкрепит людей честных»[556].

Такое отношение Тургенева к «Рассуждениям» де Сталь находило широкий отклик у либерально настроенной молодежи тех лет. В письме к П. А. Вяземскому от 13–15 сентября 1825 г. А. С. Пушкин, защищая де Сталь от нападок на нее А. А. Муханова, писал: «M-d Stael наша – не тронь ея»[557]. Л. И. Вольперт так прокомментировала эту фразу: «Одно емкое, эмоционально насыщенное местоимение – и вся система воззрений Жермен де Сталь оказалась включенной в мир Пушкина. Но Пушкин включил де Сталь не только в свой мир. Не “моя”, а “наша”, множественное число знаменательно: де Сталь принадлежит ко всему лагерю мыслителей как французских, так и русских, близких по взглядам Пушкину»[558].

Г. С. Батеньков на следствии показывал, какое впечатление произвела на него книга де Сталь о революции: «Голова и сердце мое, кои легко, хотя и ненадолго, получают внешние впечатления, исполнены были славолюбием, величайшим уважением к английской конституции и совершенною ненавистью к конституции 1791. Я предавался мечтаниям о России под представительным правлением, воображал себя то оратором оппозиции, то министром и находил, что для меня величайшее счастие состояло бы в том, чтобы дожить до сего порядка вещей»[559].

Примеры подобного рода легко можно умножить. По количеству откликов у декабристов де Сталь занимает, безусловно, лидирующее положение из всех французских мыслителей. Этому способствовали не столько идеи ее произведений, сколько их язык: емкий и афористичный, а также ее присутствие в России в 1812 г. «Рассуждения», подобно грибоедовскому «Горю от ума», разошлись на поговорки, любимой из которых стал знаменитый афоризм: C’est le despotisme qui nouveau, et la liberté qui est ancienne[560].

У нас нет прямых свидетельств чтения Муравьевым книги де Сталь. Однако с учетом вышеизложенного вряд ли можно в этом сомневаться. К тому же есть косвенные данные, которые это подтверждают. И. И. Пущин вспоминал, как он, опровергая подозрения Пушкина, объяснял ему свое присутствие у Н. И. Тургенева: «На днях был у меня Н<иколай> Тургенев; разговорились мы с ним о необходимости и пользе издания и возможно свободном направлении; тогда это была преобладающая его мысль. Увидел он у меня на столе недавно появившуюся книгу m-me Stael “Considération sur la Révolution française” и советовал мне попробовать написать что-нибудь об ней и из нее»[561]. Речь шла о журнале «Россиянин XIX века», который собирался издавать Н. И. Тургенев с участием Н. М. Муравьева[562]. Предлагая Пущину «написать что-нибудь» о книге де Сталь, Тургенев, видимо, выражал не только свою личную, но и редакционную точку зрения.

***

В 1818 г. резко обострились отношения между Карамзиным и его молодым окружением. Внутреннюю (психологическую) сторону этого конфликта очень тонко и глубоко проанализировал Ю. М. Лотман[563]. Но в данном случае нас интересует внешняя сторона. В 1818 г. пересеклись сразу несколько линий. Был образован Союз Благоденствия, вышли первые восемь томов «Истории государства Российского», и вышла книга де Сталь «Рассуждения о главных событиях Французской революции». В Уставе Союза Благоденствия была сформулирована его литературная политика, среди пунктов которой было «4) Объяснять потребность отечественной словесности, защищать хорошие произведения и показывать недостатки худых. 5) Доказывать, что истинное красноречие состоит не в пышном облачении незначащей мысли громкими словами, а в приличном выражении полезных, высоких, живо ощущаемых помышлений»[564].

Уже в самой этой программе заложена необходимость литературного врага – писателя, на отрицательном примере которого можно было бы направлять развитие литературы. При этом чем значительнее будет такой враг, тем более впечатляющей будет победа над ним и тем авторитетней будет казаться иной, «правильный», путь развития литературы. Такой враг, естественно, сразу же нашелся в лице Карамзина. Борьба с ним для декабристов имела характер не только политического спора, она была одной из форм политической пропаганды.

Легко понять, почему Муравьев начал писать опровержение на «Историю» Карамзина, но почему он при этом внимательно перечитывает и делает злые пометки на полях «Писем русского путешественника» – произведения, которое им наверняка было уже давно прочитано и которое к 1818 г. стало фактом истории литературы? Думается, что повод для этого дал сам Карамзин. Историк прочитал книгу де Сталь о Французской революции раньше, чем Н. И. Тургенев, и поделился своими впечатлениями о ней в письме к П. А. Вяземскому от 27 августа 1818 г: «M-me Сталь действовала на меня не так сильно, как на вас. Не удивительно: женщины на молодых людей действуют сильнее; а она в этой книге для меня женщина, хотя и весьма умная. Дать России конституцию в модном смысле есть нарядить какого-нибудь важного человека в гаерское платье или вашего ученого Линде учить грамоте по ланкастерской методе. Россия не Англия, даже и не Царство Польское: имеет свою государственную судьбу, великую, удивительную, и скорее может упасть, нежели еще более возвеличиться. Самодержавие есть душа, жизнь ее, как республиканское правление было жизнью Рима. Эксперименты не годятся в таком случае. Впрочем, не мешаю другим мыслить иначе. Один умной человек сказал: “Я не люблю молодых людей, которые не любят вольности; но я не люблю и пожилых людей, которые любят вольность”. Если он сказал не бессмыслицу, то вы должны любить меня, а я вас. Потомство увидит, что лучше или что было лучше для России. Для меня, старика, приятнее идти в комедию, нежели в залу национального собрания или в камеру депутатов, хотя я в душе республиканец и таким умру»[565].

Это письмо не содержало ничего личного и, по сути дела, было открытым вывозом тем, кого Пушкин позже назовет «молодыми якобинцами». И хотя заканчивалось оно стремлением к примирению, это был не более чем урок терпимости, который Карамзин преподавал своим молодым друзьям. Можно не сомневаться в том, что содержание письма стало известно не только Вяземскому, оно наверняка дошло до того коллективного адресата, которому и было послано.

В письме содержалась и еще одна важная мысль. Когда Карамзин писал, что для него «приятнее идти в комедию, нежели в залу национального собрания или в камеру депутатов», он явно намекал на свое времяпрепровождение в Париже в 1790 г., давая понять тем самым молодым людям, что либеральные идеи, которые ими воспринимаются как что-то новое, ему уже давно знакомы, а впечатление от книги Мадам де Сталь намного слабее, чем впечатления от Французской революции, увиденной собственными глазами.

Таким образом, адресатом этого письма мог быть весь тургеневский круг, включающий в себя, кроме младших братьев Тургеневых, П. А. Вяземского, А. С. Пушкина, Н. М. Муравьева и др. Эти люди в письме Карамзина должны были увидеть вызов, и, вероятно, Муравьев, приняв этот вызов, взялся опровергать карамзинские представления о Французской революции. Из отрывочных заметок, оставленных декабристом на полях «Писем русского путешественника», сделанных, по предположению их публикатора Е. И. Верещагиной, между 1818 и 1820 гг., можно вполне представить его рецепцию Французской революции.

В сознании Муравьева, хорошо знавшего все творчество Карамзина, «Письма русского путешественника» и «История государства Российского», несомненно, были соединены единой историко-политической концепцией. Спор ведется не столько с Карамзиным как историком – это составляет внешний, хотя и безусловно важный план, – но с Карамзиным как политическим мыслителем. В «Письмах русского путешественника» Муравьев ищет истоки исторических воззрений Карамзина и попутно «для себя» (только этим можно объяснить их бесцеремонный стиль) делает критические замечания. Раздражение, которое при этом испытывает «молодой якобинец», объясняется не столько несогласием с автором «Писем», сколько «неуловимостью» его концепции.

Все было бы намного проще, если бы Карамзин объявил себя ярым противником революции и ее идей, но этого как раз и нельзя найти в его произведении. Сложность его отношения к революции заключалась в том, что оно не могло быть описано ни на одном из существовавших тогда политических языков. Все попытки представить отношение Карамзина к революции как реакционное, консервативное или даже консервативно-либеральное не дают никаких результатов. Для Карамзина революция – дело человеческих рук, и она такова, каковы люди, делающие ее. Поэтому вместо готовых оценок читателю предлагается описание революционных событий, человеческих характеров, мнений и т. д.

Уникальные исследования Ю. М. Лотмана вернули карамзинскому восприятию французской революции его живые и неповторимые черты[566]. Структура «Писем русского Путешественника», как показал Лотман, организована таким образом, что читателю подаются события, последствия которых он, в отличие от путешественника-повествователя, уже знает, поэтому рассуждения путешественника приобретают характер невольного пророчества и предостережения. Это особенно раздражало Муравьева, который, как это видно по его заметкам на полях «Писем», видел в начале революции не предвестие грядущих бед, а торжество идей свободы и справедливости. Революция не кажется ему фатальным событием. Она – порождение несправедливых социальных отношений. На полях карамзинского текста против предложения: «Дерзкой сын не побоится восстать против отца своего, и раб против господина» – Муравьев, подчеркнув эти слова, написал: «весьма естественно»[567].

В отличие от Карамзина, Муравьев видит в революции не проявление злой воли отдельных людей, а вполне законное сопротивление социальному гнету. Такая точка зрения близка Мадам де Сталь, показавшей в своей книге целую систему злоупотреблений и притеснений народа в условиях абсолютной монархии. Не согласен Муравьев и с карамзинскими характеристиками революционеров. В Письме 98-м «Париж, Апреля… 1790» читаем: «Один Маркиз, который был некогда осыпан Королевскими милостями, играет теперь не последнюю ролю между неприятелями Двора. Некоторые из прежних его друзей изъявили ему свое негодование. Он пожал плечами и с холодным видом отвечал им: que faire? j’aime les te-te-troubles! (что делать? я люблю мяте-те-жи!)». Маркиз заика. «Но читал ли Маркиз историю Греции и Рима? Помнит ли цикуту и скалу Тарпейскую? Народ есть острое железо, которым играть опасно, а революция – отверстый гроб для добродетели и самого злодейства».

Современный читатель нуждается в комментарии Ю. М. Лотмана: «Имеется в виду Антуан-Никола маркиз де Кондорсе (1743–1794) – известный ученый математик и философ, непременный секретарь Французской Академии наук, примкнувший к революции и сделавшийся в 1791–1792 гг. одним из ее лидеров, с тем чтобы пасть в эпоху террора вместе с жирондистами <…> Не располагавший никаким состоянием Кондорсе в молодости получал королевскую пенсию <…> В незнакомом обществе он производил впечатление заики. Проясняется еще одна деталь: говоря об опасности революции, Карамзин строкой ниже использует выражение Мирабо, однако вставляет в него упоминание о цикуте, в речи Мирабо отсутствовавшее. Последнее может быть истолковано как прямой намек на судьбу Кондорсе: преследуемый Робеспьером, Кондорсе принял яд, чтобы избежать эшафота»[568]. Читая это место, Муравьев вряд ли нуждался в комментариях. И кто такой маркиз-заика и при чем тут цикута, ему было хорошо понятно. Но если для Карамзина Кондорсе – живой человек, легко теряющийся в обществе, не умеющий произносить речи, человек, которого постигла страшная участь и который сам вовлек себя и многих других людей в кошмарный водоворот террора, то для Муравьева это прежде всего политическая фигура, ученик Вольтера, последовательный сторонник прогресса и принципов свободы, автор блестящего трактата «Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума»[569]. Ирония Карамзина над физическим недостатком человека, который жизнью заплатил за свои убеждения, Муравьеву кажется недопустимой. Поэтому он перечеркнул слова, имитирующие заикание, а против сентенции, осуждающей революции, написал: «вероятно, мораль скверная»[570].

Особое неприятие у Муравьева вызывает позитивная программа Карамзина, направленная на исправление нравов, а не общества: «Когда люди уверятся, что для собственного их щастия добродетель необходима, тогда настанет век златой, и во всяком правлении человек насладится мирным благополучием жизни. Всякие же насильственныя потрясения гибельны, и каждый бунтовщик готовит себе эшафот»[571]. Комментарий Муравьева: «Так глупо, что нет и возражений»[572].

Против сочувственно сентиментального описания Карамзиным королевской четы Муравьев написал: «Какая дичь – как все это глупо»[573]. Подчеркнув слова Карамзина: «Народ любит <…> кровь Царскую», Муравьев «прокомментировал»: «От глупости». Смысл возражений не в том, что королевская семья была плохой, а в том, что личные качества Людовика XVI и Марии-Антуанетты в происходивших событиях не имели никакого значения. Де Сталь писала: «Личный характер королевы и короля несомненно привлекательны, но произвол французского правительства на протяжении веков соединил столько зла с духом времени, что добродетели самих государей исчезали в огромном множестве злоупотреблений, которым они были окружены[574]. Когда народы чувствуют необходимость политических реформ, личных качеств монарха недостаточно, чтобы остановить силу этого движения»[575].

Не может вызвать сочувствие Муравьева и явная идеализация в «Письмах» старого режима. «Французская монархия, – пишет Карамзин, – производила великих Государей, великих Министров, великих людей в разных родах; под ее мирною сению возрастали науки и художества; жизнь общественная украшалась цветами приятностей; бедный находил себе хлеб, богатый наслаждался своим избытком… Но дерзкие подняли секиру на священное дерево, говоря: мы лучше сделаем!». Муравьев полемически приписал: «и лучи (лучше. – В. П.) сделали», а против всего отрывка – только одно слово: «неправда»[576].

Подобная точка зрения специально опровергалась в книге де Сталь как плод невежества: «Людям, знающим только современную историю и читающим высокопарные речи наших дней, кажется, что восемь веков монархии, предшествовавших революции, были исключительно спокойными временами и что народ покоился на розах». И далее приводится длинный перечень преступлений старого режима, среди которых сожжение тамплиеров Филиппом Красивым, победы англичан над домом Валуа, Жакерия, убийства герцогов Орлеанского и Бургундского, коварство Людовика XI, религиозные войны, Варфоломеевская ночь, убийство Генриха IV, эшафоты кардинала Ришелье, отмена Нантского эдикта и многое другое[577]. Все это вместе взятое, по мнению де Сталь, и послужило причинами революции.

Наибольшее раздражение у Муравьева вызвало следующее место Карамзина: «Всякое гражданское общество, веками утвержденное, есть святыня для добрых граждан; и в самом несовершеннейшем надобно удивляться чудесной гармонии, благоустройству, порядку». Подчеркнув эти слова, декабрист написал между ними: «дурак»[578].

Наблюдая жизнь революционного Парижа, Карамзин прекрасно понимал относительную правду каждой из противоборствующих сторон и не принял ни одну из них. Он стоял выше всех партийных и государственных интересов «как беспечный гражданин вселенной»[579]. Подчеркнув в тексте эти слова, Муравьев против них написал: «А Москва згорела!». Комментируя эту муравьевскую заметку на полях, Е. И. Верещагина отводит от Карамзина незаслуженный, как ей кажется, упрек Муравьева: «Если рассмотреть позицию Карамзина во время и после Отечественной войны 1812 года, то увидим, что он не заслуживал упрека в равнодушии к тому, что “Москва згорела”. Известно, что Карамзин не хотел покидать Москву и выехал из нее накануне вступления французов, даже не приняв никаких мер для сохранения своей библиотеки, которую он собирал четверть века. Находясь с семьей в Нижнем Новгороде, он принял решение с местным ополчением выступить против французов с “надеждой увидеть пепелище любезной Москвы”, но не успел осуществить своего патриотического порыва, так как вскоре французы вынуждены были оставить Москву. В июне 1813 года Карамзин возвратился в Москву и был потрясен зрелищем сожженной столицы <…> Конечно, обо всем этом Н. М. Муравьев мог и не знать; мог не знать он и о патриотическом замысле Карамзина написать труд “Мысли об истории Отечественной войны”, относившемся к 1814 году»[580].

С таким комментарием трудно согласиться. Трудно допустить, что Муравьев – один из самых близких к Карамзину людей – мог не знать о его настроениях 1812 г.[581] Об этом знали даже далеко не самые близкие люди. Поэтому упрекать автора «Писем русского путешественника» в пожаре Москвы, да еще за двадцать с лишним лет до того, как Москва сгорела, было явной нелепостью даже для самого взыскательного критика. Своей заметкой на полях Муравьев хочет обозначить противоречие в позиции Карамзина: «гражданин вселенной» – пока речь идет о Франции, но как только затронута Россия, то «космополит» становится «патриотом». Значительно позже подобным образом над собой иронизировал декабрист А. В. Поджио, который также считал себя космополитом: «космополитизируй сколько хочешь, а свое подавай, да и только!»[582].

Но и в этом вопросе, как и во многих других, Муравьев обнаруживает явное непонимание позиции Карамзина, чьи патриотические настроения 1812 г. вовсе не противоречили космополитическим убеждениям эпохи Французской революции. Взятие Москвы Карамзин переживал так же тяжело, как и разрушение французских городов во время революции, о чем он писал в письме к И. И. Дмитриеву от 17 августа 1793 г.: «Мысль о разрушаемых городах и погибели людей везде теснит мое сердце. Назови меня Дон-Кишотом; но сей славный рыцарь не мог любить Дульцинею свою так страстно, как я люблю человечество!»[583]. Москва, взятая и опустошенная французами, включалась в этот же ряд ран, нанесенных человечеству.

Вопреки Карамзину, видевшему прямую связь между революционными идеями Кондорсе и якобинским террором, Муравьев сознательно этой связи замечать не хочет. Отвергая как сам принцип монархического правления, так и возможность каких-либо позитивных моментов в этом правлении, Муравьев считает неуместным выказывать сочувствие казненной королевской семье. Отрицание самодержавия как такового свидетельствует о том, что свободу Муравьев связывает, в отличие от Карамзина, не с внутренним миром человека, а с наличием государственно-общественных институтов, способных эту свободу гарантировать.

***

Примерно в 1816–1817 гг. члены Союза Спасения обсуждали проект цареубийства. По показаниям Пестеля, «в 1816-м или 1817-м, в каком имянно месте, не помню, говорил Лунин, во время разговора нашего об обществе, при мне и при Никите Муравьеве о совершении Цареубийства на Царскосельской Дороге с партиею в Масках, когда время прийдет к Действию приступить»[584]. И хотя мнение Муравьева здесь четко не выражено, по общему контексту можно понять, что он был на стороне Лунина[585].

Но почему в 1816 г. говорят о необходимость убить Александра I? Именно в этот период авторитет царя был необыкновенно высок. Победитель Наполеона, «царь царей», «народов друг, спаситель их свободы», Агамемнон – от него ждали только хорошего. Надежды на либеральные преобразования связывались только с ним. И тем не менее либералы говорят о необходимости убить либерального царя. Дело в данном случае было не в личности Александра. Цареубийство неизбежно включает в себя двух контрагентов, которые могут интерпретироваться как жертва и палач и как тиран и тираноборец. Если в первом случае оно приравнивается к простому убийству и заслуживает осуждения, то во втором оно мыслится как акт освобождения некоего третьего от тирании. На первый план выступает идея самопожертвования, которая связывается не с тем, кого убивают, а с тем, кто убивает. Тираноборец жертвует собой во имя отечества. Здесь обязательно присутствует некий театрализованный момент, поскольку местом действия является авансцена Истории. Полагаю, что М. П. Одесский и Д. М. Фельдман не совсем правы, когда пишут о лунинской «партии в масках»: «Маски – деталь весьма важная. Не уголовной ответственности боялись заговорщики, а компрометации»[586]. Значение масок в данном случае не функциональное, а символическое. Вместе с кинжалом они образуют атрибуты трагедии[587]. Вызываясь на цареубийство, Лунин мыслит себя героем великой трагедии, в которой ему предстоит сыграть роль тираноборца, а Александру I отводится роль тирана.

Но почему же именно либеральный царь должен был «сыграть роль» тирана? Для поколения людей, воспитанных на высоких античных образцах, почерпнутых из произведений Плутарха, Тацита и Светония, не только тирания, но и сама идея цезаризма была несовместима со свободой. При этом чем слабее ощущалась связь между тиранией и цезаризмом, тем опаснее представлялся последний в силу неочевидности присущего ему зла. В этом смысле показательна стихотворная надпись Пушкина к портрету А. А. Дельвига:

Се самый Дельвиг тот, что нам всегда твердил,

Что коль судьбой ему даны б Нерон и Тит,

То не в Нерона меч, но в Тита сей вонзил —

Нерон же без него правдиву смерть узрит[588].

Если учесть, что Александра I нередко называли Титом, то направление мыслей Дельвига становится понятным. Александр должен пасть от руки тираноборца именно потому, что он хороший царь и тем самым способствует укоренению вредных и опасных представлений о благотворности самодержавия.

И тем не менее лунинская идея цареубийства в 1816 г., несмотря на очевидную поддержку Муравьева, не получила согласия большинства, и в первую очередь Пестеля, что и вызвало ироническую реплику Лунина: «Пестель предлагает наперед Енциклопедию написать, а потом к Революции приступить»[589]. Слишком уж мало вязался Александр I с образом тирана. Но уже через год оказалось достаточно самого нелепого слуха о том, что якобы царь собирается присоединить к Польше западные губернии, освободить крепостных и, опасаясь начавшейся смуты, скрыться в Варшаву со всей семьей[590], для того чтобы в среде заговорщиков возник спонтанный «конкурс» проектов цареубийства. «Они вскричали, что покушение на жизнь императора есть необходимость; один (князь Шаховской) <…> полагал только дождаться дня, когда будет в карауле полк, в коем он служил; хотели бросить жребий, и, наконец, Якушкин, который в мучениях несчастной любви давно ненавидел жизнь, распаленный в сию минуту волнением и словами товарищей, предложил себя в убийцы»[591]. Сам И. Д. Якушкин вспоминал об этом так: «Я решился по прибытии императора Александра отправиться с двумя пистолетами к Успенскому собору и, когда царь пойдет во дворец, из одного пистолета выстрелить в него, из другого – в себя. В таком поступке я видел не убийство, а только поединок на смерть обоих»[592]. После того как С. И. Муравьев-Апостол в специальной записке обосновал преждевременность подобного рода замыслов и большинство с ним согласилось, Никита Муравьев остался на прежних позициях и на этот раз вместе с А. З. Муравьевым предложил себя в цареубийцы. Покушение должно было совершиться в Грановитой палате во время бала[593] (XI, 120). И в этом случае, как и в предыдущих, на первый план выдвигается личность тираноборца, реализующего римскую модель поведения.

Стремление к римскому колориту – не просто дань исторической эстетике, но и необходимость отмежеваться от двух ближайших по времени цареубийств: казни Людовика XVI и убийства Павла I. В пушкинской оде «Вольность», написанной, как известно, под сильным воздействием идей Н. И. Тургенева[594], оба эти события рассматриваются в одном ряду:

Восходит к смерти Людовик

В виду безмолвного потомства,

Главой развенчанной приник

К кровавой чаше вероломства:

Молчит закон – народ молчит,

Падет преступная секира…

И се – злодейская порфира

На галлах скованных лежит.

<…>

Молчит неверный часовой,

Опущен молча мост подъемный,

Врата отверсты в тьме ночной

Рукой предательства наемной…

О стыд! О ужас наших дней!

Как звери вторглись янычары!

Падут бесславные удары…

Погиб увенчанный злодей[595].

Сближая эти события в едином оценочном отношении, Пушкин подчеркивает их различный политический характер. Казнь Людовика XVI – это преступление, совершенное народом, в то время как убийство Павла I – типичный дворцовый переворот. Если дворцовые перевороты декабристами решительно осуждались и противопоставление им своего движения было одним из важнейших моментов позднейшей декабристской рефлексии[596], то ситуация с Людовиком была сложнее. Обращает на себя внимание отсутствие сколько бы то ни было значительных суждений декабристов о казни короля. Возможно, именно потому, что это событие трудно было осмыслить в рамках единой системы координат. М. П. Одесский и Д. М. Фельдман пишут: «Предложив интерпретировать процесс Людовика XVI в терминах тираноборчества, Сен-Жюст удачно сформулировал основную идею “революционного процесса”: право “восстания против тирании есть право личное, – рассуждал он, – весь державный народ не мог бы принудить и одного гражданина простить тирану”. А потому, – требовал якобинский оратор, – “поспешите судить короля; ибо нет гражданина, который не имел бы на него такого же права, какое Брут имел на цезаря”. Сен-Жюст произвел нехитрую подмену: в роли монархомаха-одиночки, жертвующего собой и смертью своей искупающего нарушение закона, выступала нация в целом, народ, который неподсуден по определению»[597]. С этим трудно согласиться. Убийство Цезаря не было делом «монархомаха-одиночки». Вспомним, как Плутарх описывает сцену убийства: «Все заговорщики, готовые к убийству, с обнаженными мечами окружили Цезаря: куда бы он ни обращал взор, он, подобно дикому зверю, окруженному ловцами, встречал удары мечей, направленных ему в лицо и в глаза, так как было условлено, что все заговорщики примут участие в убийстве и как бы вкусят жертвенной крови <…> Цезарь, как сообщают, получил двадцать три раны. Многие заговорщики переранили друг друга, направляя столько ударов в одно тело»[598].

Поименное голосование за вынесение смертного приговора Людовику символически воспроизводило сцену убийства Цезаря. Каждый голосовавший «за» как бы вонзал кинжал в тирана. Это составляло план выражения. Что касается содержательной стороны этого события, то здесь на первый план выдвигалась просветительская идея безграничного суверенитета народа. Юридическая несостоятельность процесса Людовика XVI компенсировалась представлением о том, что народ выше законов. Характерна реплика А. Н. Радищева, вложенная в уста народа: «Для пользы всех мне можно все». В этом смысле Конвент, голосовавший за казнь короля, представлял собой одновременно и как бы круг заговорщиков, смывающих кровью тирана позор с порабощенной нации, и народ в целом. Таким образом, просветительский «миф» неограниченного народовластия не подменял, а, наоборот, усиливал воздействие античного «мифа» тираноборчества.

Между тем для декабристов эти «мифы» были глубоко отличны. Сколь опасными представлялись им просветительские идеи о народе-суверене, не выдержавшие испытания революцией, столь же привлекательными казались римские тираноборческие идеи, не требующие для своего воплощения участия народа. Поэтому декабристский Брут – это прежде всего тираноборец-одиночка. И тем не менее просветительский «миф» в своих реликтах сохранялся в декабристских замыслах цареубийства. На ранних этапах декабристского движения убийство тирана отменяло необходимость предварительного написания конституции. Предполагалось, что народ, у которого была похищена свобода, всегда готов к тому, чтобы ее вернуть. Поэтому, как только тирана не станет, сразу же воцарится свобода, и тогда конституционный строй установится сам собой. Приведенная выше насмешка Лунина над Пестелем характеризует умонастроение многих сторонников решительных действий. Тираноборцы придавали конституции второстепенное значение еще и потому, что сама идея конституционной законности противоречила любому убийству, пусть даже в самых благих целях.

Итак, поддержав лунинскую идею убийства Александра I партией в масках, Муравьев через год сам вызывается на цареубийство, а в 1820 г. солидарно с Пестелем на двух совещаниях Коренной управы Союза Благоденствия у Ф. Н. Глинки и у И. П. Шипова отстаивает республиканскую форму правления, диктатуру временного правительства и цареубийство. Но очень скоро в его взглядах происходят изменения, вызванные тем, что он, по его собственным словам, «в продолжение 1821-го и 1822-го годов удостоверился в выгодах Монархического Представительного правления и в том, что введение оного обещает Обществу наиболее надежд к успеху»[599] (I, 323). Причины такого перелома во взглядах декабриста, как личного, так и общественно-политического плана, детально проанализировал Н. М. Дружинин[600].

Но вопрос не только в том, почему менялись взгляды Муравьева, но и в том, как это происходило. Исследователь общественно-политических взглядов свидетельствует о переходе Муравьева на более умеренные позиции. С точки зрения общекультурных представлений можно говорить о смене культурной парадигмы его сознания. До 1820 г. Муравьев воплощает римскую модель культурного поведения. В семействе Муравьевых, которое, по словам В. А. Олениной, было «совершенно семейство Гракхов», «долго еще повторяли слова Н[икиты] М[ихайловича] еще ребенком. На детском вечере у Державиных Ек[атерина] Ф[едоровна] заметила, что Никитушка не танцует, пошла его уговаривать. Он тихонько ее спросил “Maman, est-ce qu’Aristide et Caton ont dancé” Мать на это ему отвечала: “Il faut supposer qu’oui à votre âge”[601]. Он тотчас встал и пошел танцевать»[602].

Сама эпоха бурных потрясений и войн, на фоне которых прошли детство и юность Муравьева, способствовала воплощению в жизнь высоких книжных образцов. В 16 лет он бежит из дома, чтобы принять участие в войне с Наполеоном. В Париже довершается его политическое воспитание. Античные добродетели соединяются с современной европейской либеральной идеологией. Вступление в Тайное общество с момента его образования и замыслы цареубийства – это как нельзя лучше соответствовало представлению о римских добродетелях. В. А. Оленина продолжает: «Воспламененный неограниченной любовью к отечеству Цицерона, Катона и многих других, потом le droit romain, les douze tables romaines, les vertus romaines etc.[603] так разгорячило его сердце и воображение, что он начал писать и начал рефютациею на историю Карамзина, которого он лично не любил». Для более полного понимания личности Муравьева необходимо учитывать, что весь этот римский колорит был отнюдь не ходульной позой или маской, обращенной к обществу, а неотъемлемой частью напряженной внутренней работы. Воспламеняясь «характерами Брута, Гракхов etc.», Муравьев, по словам той же В. А. Олениной, «был нервозно, болезненно застенчив и скрытен»[604].

Если под воздействием античных авторов в Муравьеве воспитывался дух патриотизма и идея самопожертвования во имя Отечества, то знакомство с европейской либеральной мыслью порождало представления о правах человека и самодостаточности человеческой личности. Теперь на смену римско-республиканскому тезаурусу приходит государственно-правовой понятийный аппарат, почерпнутый из изучения конституционного опыта всех европейских государств и Соединенных Штатов Америки.

В отличие от Пестеля, близкого к руссоистской идее безграничности народного суверенитета, Муравьев больше склонялся к гельвецианскому варианту общественного договора, гарантирующему права отдельного индивидуума перед лицом общей воли. По К. А. Гельвецию, общество – это не коллективная личность (personne morale), как считал Руссо, а свободное соединение отдельных индивидуумов, сохраняющих свои права на личное счастье. «Я утверждаю, – писал Гельвеций, – что все люди стремятся только к счастью, что невозможно отклонить их от этого стремления, что было бы бесполезно пытаться это сделать и было бы опасно достигнуть этого и что, следовательно, сделать их добродетельными можно, только объединяя личную выгоду с общей»[605].

Муравьев не соглашается с определением свободы, данным Монтескье в его «Духе законов»: «Свобода есть право делать все, что разрешают законы». На это положение Муравьев возражает: «Разве я свободен, если законы налагают на меня притеснения? Разве я могу считать себя свободным, если все, что я делаю, только согласовано с разрешением властей, если другие пользуются преимуществами, в которых мне отказано, если без моего согласия могут распоряжаться даже моею личностью? При таком определении русский крестьянин свободен: он имеет право вступать в брак и т. д.». Под свободой Муравьев понимает прежде всего гарантию естественных неотъемлемых прав человека, вступившего в общество. Поэтому законы должны соответствовать «совокупности его физических и моральных сил. Всякий иной закон есть злоупотребление, основанное на силе; но сила никогда не устанавливает и не обосновывает никакого права». И далее Муравьев дает свое понимание общественного договора: «Соединяясь в политические общества, люди никогда не могли и не хотели отчуждать или изменять какое бы то ни было из своих естественных прав или отказываться в какой бы то ни было доле от осуществлении этих прав… Они соединены и связаны общественным договором, чтобы свободнее и полезнее трудиться благодаря взаимопомощи и лучше охранять личную безопасность и вещную собственность путем взаимного содействия». Полемика здесь ведется не с нарушениями общественного договора, а, наоборот, с его слишком радикальной трактовкой. Не принимая разделения общей воли и воли всех, что для Руссо было принципиальным, Муравьев утверждает, что «масса людей может сделаться тираном так же, как и отдельное лицо»[606]. Здесь явно имеются в виду события Французской революции и представления якобинцев о своей власти как о выражении безграничности народного суверенитета, что либеральными мыслителями истолковывалось как террор толпы.

Свободе личности, вступившей в общество, на государственном уровне соответствует автономность отдельных территориальных образований в составе государства, то есть федерализм. После распада Союза Благоденствия в 1821 г. Муравьев под влиянием различных факторов, как общественного (обострение политической ситуации в Европе, рост революционного движения и усиление реакции), так и личного (занятия хозяйством), занимает более умеренную политическую позицию. Разработанный им в течение 1821–1825 гг. проект будущего государственного устройства (Конституция) предполагал разделение России на 14 «держав» и 2 «области». Столицей страны должен был стать Нижний Новгород, переименованный в Славянск. «Державы» делятся на уезды, а уезды – на волости. Каждой «державой» управляет свое правительство, состоявшее из независимых властей: законодательной, исполнительной и судебной. Верховная законодательная власть в государстве принадлежит Народному вече – двухпалатному парламенту, состоявшему из Верховной думы, в которую входят по три представителя от каждой «державы», и Палаты народных представителей, в которую посылаются по одному представителю от каждых 50 тыс. обывателей. Исполнительная власть остается в руках императора. Предусматривались также уничтожение сословий, гильдий и цехов, отмена крепостного права (при сохранении земли в собственности помещиков), сохранение общинного землевладения, введение основных гражданских свобод: слова, печати, вероисповеданий, занятий и передвижения.

Расхождения между Пестелем и Муравьевым ознаменовали начало нового этапа декабристского движения, для которого характерна замена идей римского тираноборчества идеей европейских военных революций. При этом замыслы цареубийства как такового не исчезают совсем, они лишь теряют свою книжную привлекательность. Теперь на первый план в аттентате выдвигается фигура жертвы – того, кто должен быть умерщвлен, а тот, кто совершает убийство, должен остаться в тени. Отныне члены Тайного общества не сами вызываются на цареубийство, а вербуют тех, кто мог бы это совершить. Как правило, поиск ведется либо среди периферии декабристских организаций, либо за их пределами. Так родился пестелевский замысел «обреченного отряда». Его характеризует полное отсутствие каких-либо внешних атрибутов. Группа из двенадцати человек, не состоящих в Тайном обществе, должна истребить всю царскую семью, включая женщин и детей, после чего общество должно казнить убийц «и объявить, что оно мстит за императорскую фамилию». И хотя подбор этой группы и руководство ею поручалось кому-то из членов Тайного общества, в саму группу должны были войти люди, обладающие качествами наемных убийц. При этом нельзя не заметить, что если в Брутах Тайное общество не испытывало недостатка, то желающих вступить в «обреченный отряд» не было. А. П. Барятинский, на которого, возможно, была возложена обязанность найти цареубийц, велел передать Пестелю, «что все свицкие офицеры пылают ревностью к цели общества; но сие не означало, чтобы можно было составить из них шайку убийц». А М. П. Бестужев-Рюмин предлагал «для нанесения удара Государю <…> употребить разжалованных в солдаты». Убийство одного царя теперь уже казалось полумерой. Пестель обдумывал замысел истребления всей царской фамилии, чтобы, как он выражался, «иметь чистый дом». Цареубийство с авансцены Истории переместилось за кулисы политиканства. Именно это отпугивало от него многих вчерашних Брутов. Характерно скептическое замечание Пестеля о С. И. Муравьеве-Апостоле: «Он слишком чист».

Отказ Никиты Муравьева от цареубийства связан с началом его работы над Конституцией. Идея законности очень плохо вяжется с идеей убийства вообще, тем более монарха, а система двойных стандартов для Муравьева была невозможна. Любое преступление должно караться судом, перед которым равны все граждане, а так как император, по муравьевской Конституции, есть всего лишь «Верховный Чиновник Российского правительства», то он так же подсуден, как и любой гражданин. С другой стороны, цареубийство – такое же преступление против личности, как и любое другое убийство.

Неслучайно Муравьев, который буквально вчера высказывался за республику, свою Конституцию пишет в монархическом плане. На первый взгляд, между республикой и парламентской монархией разница не столь существенна. И там, и тут единственным источником власти признается народ, управляемый через своих представителей. У Мабли даже встречается выражение «республиканская монархия». Однако в контексте тираноборчества различие было принципиальным. С республикой, начиная с античности до Французской революции XVIII в. включительно, ассоциировалась идея цареубийства, в то время как конституционная монархия гарантировала жизнь императору. Мысль о временной диктатуре после революционного переворота была оставлена Муравьевым как несоответствующая конституции. Если Пестель допускал беззаконие и даже кровь при учреждении республики, то Муравьев такой путь исключал. Конституция должна быть введена сразу же, как только будет прекращено самовластье.

Будет ли это добровольное согласие царя или же военная революция, не имело существенного значения. Акцент ставился не на разрушении старого, а на созидании нового. Причем новое должно было зародиться в недрах старого. Подобно тому как Пестель в 1817 г. хотел «наперед Енциклопедию написать, а потом уже и к революции приступить», Муравьев считает, что введению конституционного порядка должна предшествовать не диктатура, а широкое обсуждение его Конституции в обществе. Теперь это вызвало ироническую реплику одного из сторонников Пестеля А. В. Поджио: «Муравьев ищет все толкователей Бентама, а нам действовать не перьями». Новый порядок должен родиться не в результате смерти старого, а путем его преобразования изнутри: «Nous commencerons absolument par la propagande»[607].

Политическая деятельность Муравьева в 1820-е гг. постепенно отодвигается на второй план его хозяйственными занятиями. После смерти деда по материнской линии – сенатора Ф. М. Колокольцева, оставившего миллионное состояние, тысяч крепостных и десятки тысяч десятин земли в разных губерниях, – Муравьев с увлечением принимается за управление этим огромным наследством и очень быстро овладевает современными ему экономическими знаниями. В 1823 г. он женится на Александре Григорьевне Чернышевой – одной из самых завидных невест того времени, соединявшей в себе красоту, уникальные душевные качества и богатое приданое. Семья для Муравьева становится таким же серьезным приложением сил, как и политика и экономика. На фоне семейного счастья и успешного ведения огромного хозяйства политическая деятельность начинает все больше тяготить Муравьева. Его либерально-конституционные убеждения остаются неизменными, но тактика тайных обществ, стремящихся к военной революции, его уже не привлекает. Политическая апатия все больше овладевает Муравьевым. Летом 1825 г. он берет продолжительный отпуск и покидает Петербург в намерении замкнуться в семейном кругу и хозяйственной деятельности.

Тем не менее после восстания 14 декабря, которое Муравьев не готовил и не одобрял, он был арестован и осужден по 1-му разряду на смертную казнь. По конфирмации казнь была заменена 20 годам каторги. Вскоре срок заключения был сокращен сначала до 15, а после – до 10 лет. Александра Григорьевна последовала за мужем в Сибирь. Там у них родилась дочь Софья. Вновь обретенный счастливый мир семейной жизни оказался недолгим. В 1832 г. А. Г. Муравьева скончалась в возрасте 28 лет. Воспитание дочери становится главной заботой декабриста. Благодаря помощи матери Муравьев в Сибири не испытывал материальной нужды. В его распоряжении была огромная библиотека, позволявшая ему вести научную деятельность в самых различных сферах: от чтения лекций по военной тактике товарищам по заключению до внедрения агрономических новшеств в сибирское земледелие.

По выходе на поселение в 1837 г. Муравьев избрал местом жительства с. Урик неподалеку от Иркутска. Там жил его двоюродный брат и друг М. С. Лунин. Их связывали не только родственные и дружеские отношения. Очень много общего было во взглядах этих людей и на современное положение России, и на ее историю. Одинаковым образом они оценивали и роль тайных обществ в русской истории. Основным занятием Лунина этих лет была публицистика, направленная на опровержение правительственной пропаганды, искаженно представляющей движение декабристов. Муравьев не только одобрял эту деятельность Лунина, встречающую неодобрение в среде многих их товарищей по сибирской ссылке, но помогал ему своими историческими познаниями. В частности, ему принадлежат обширные комментарии к главному произведению Лунина «Разбору донесения Тайной следственной комиссии».

Оба декабриста развенчивают утверждение официального «Донесения» о якобы случайном и подражательном характере тайных обществ в России. Муравьев фактами русской истории, начиная с Ивана Грозного и до вступления на престол Александра I, опровергал «ни на чем не основанное мнение, что русский народ не способен, подобно другим, сам распоряжаться своими делами»[608]. В Земских соборах он видел зародыш парламентского государства, и если этот путь оказался нереализованным, то причина заключается не в объективном ходе вещей, а в произволе Петра I, «который не собирал Земской Думы, пренебрегая мнением своего народа и отстраняя его от непосредственного участия в своих делах»[609]. В этих же комментариях Муравьев впервые в отечественной историографии дал полный перечень дворцовых переворотов в России XVIII в., указав их причины, участников и следствия. В его историко-политической концепции дворцовые перевороты противостоят, с одной стороны, правительственному деспотизму, а с другой – законной борьбе за ограничение самодержавной власти. Они «любопытны во многих отношениях, но прискорбны для русского»[610]. Данный экскурс в недавнюю историю должен был проиллюстрировать следующую мысль Лунина: «Тайный союз не мог ни одобрять, ни желать покушений на царствующие лица, ибо таковые предприятия даже под руководством преемников престола не приносят у нас никакой пользы и несовместны с началами, которые Союз огласил и в которых заключалось все его могущество. Союз стремился водворить в отечестве владычество законов, дабы навсегда отстранить необходимость прибегать к средству, противному справедливости и разуму»[611]. По мнению Муравьева, «тайное общество заполняло пропасть, которая существовала между правительством и народом, размещающая в их истинном значении взаимные интересы». В истории России декабристы, с его точки зрения, пытались сыграть такую же роль, как английские бароны, заставившие 15 июня 1215 г. короля Иоанна Безземельного подписать Великую хартию вольностей. И хотя в России, в отличие от Англии, не удалось установить конституционное правление, тем не менее, как считал Муравьев, многие намерения декабристов как во внешней политике (отказ от участия в Священном союзе, поддержка восставших греков и т. д.), так и во внутренней (реформа армии, законодательства и т. д.) были осуществлены в царствование Николая I.

Переосмыслив уроки своей политической деятельности и осознав в полной мере бесперспективность вооруженной борьбы против правительства, Муравьев еще до восстания на Сенатской площади занял типично либеральную позицию, заключающуюся в стремлении заставить правительство под давлением общественного мнения проводить либеральные преобразования.

Муравьев умер 28 апреля 1843 г., как и его жена, от случайной простуды. «Смерть моего дорогого Никиты, – писал М. С. Лунин, – огромная потеря для нас, этот человек один стоил целой академии»[612].

Глава седьмая

«В Англии сказали бы: Лунин, член оппозиции»

В отличие от своего двоюродного брата Никиты Муравьева, Михаил Сергеевич Лунин не получил систематического образования. В соответствии с тогдашней модой отец Лунина, ничем не примечательный отставной бригадир, переложил воспитание сына на гувернеров-иностранцев. Правда, выбор оказался удачным. Учителями будущего декабриста «были: англичанин Форстер, французы Вовилье, Батю и Картие. Швед Курулф и швейцарец Малерб»[613]. От них Лунин получил прекрасное знание иностранных языков и привычку к постоянному самообразованию. В бурную эпоху наполеоновских войн молодежь быстро взрослела. Семнадцатилетний корнет кавалергардского полка, Лунин принял боевое крещение при Аустерлице. Затем была кампания 1806–1807 гг., орден Св. Анны 4 степени за Фридлянд, производство в поручики и возвращение в Россию. Безумная отвага, проявленная на полях сражений, в мирной жизни обернулась лихими поступками человека, презирающего казенщину и серые будни армейской жизни. О проделках молодого Лунина, его дуэлях, успехах у женщин ходили легенды.

Но это была лишь внешняя сторона, скрывающая упорный и постоянный процесс самообразования. Как вспоминал близкий друг Лунина Ипполит Оже, «усиленная умственная деятельность рано истощала его силы». Иностранные языки, усвоенные с детства, впоследствии интересовали Лунина не только как «ключи современной цивилизации», но и как религиозно-философская проблема: «Одной из тяжких кар для людей было смешение языков: “смешаем Язык их” (Быт. XI. 7). Одним из величайших благ был дар языков: начали говорить на разных языках (Деян. Ап. II. 4)»[614]. С этой точки зрения человек, не владеющий иностранными языками, живет в мире языковом смешении и подвержен первоначальной языковой каре. И наоборот, человек, постигший иностранные языки, обладает божественным даром понимания другого. В религиозном плане это соответствует противопоставлению иудаизма как замкнутой внутри себя религии и открытости христианства. «Св. Павел ставит <дар> знание языков наряду с апостольством, даром пророчества и способности творить чудеса <…> Он желает, чтобы языками владели все, и благодарит бога за то, что сам владеет ими более <всех> других»[615]. Для Лунина важно, что апостолы говорят на всех языках и обладают способностью понимать и быть понятыми людьми различных культур.

Наднациональное объединение людей на основе каких-либо высших принципов для Лунина всегда было выше национального самоопределения. По свидетельству Ипполита Оже, Лунин еще в 1817 г. говорил: «Гражданин вселенной – лучше этого титула нет на свете»[616]. Эти слова являются ключом к пониманию культурной позиции молодого Лунина. Словосочетание гражданин вселенной – дословный перевод с французского citoyen de l’univers, которое, в свою очередь, является калькой с греческого ό κόσμοϋ πολίτης. В XVIII – начале XIX в. это была широко распространенная формула, противоположная культурной маске патриота[617]. Понятие гражданин мира встречается уже в «Опытах» Ф. Бэкона: «Если человек приветлив и учтив с чужестранцами, это знак того, что он гражданин мира и что сердце его не остров, отрезанный от других земель, но континент, примыкающий к ним»[618]. Эти слова Бэкон писал в одну из самых мрачных эпох европейской истории – в эпоху религиозных войн, крайней нетерпимости, костров инквизиции, процессов ведьм и т. д., когда образ врага становится навязчивой идеей массового сознания. Характеризуя эту ситуацию, Жан Делюмо пишет: «Потенциальные преступники, на которых может обрушиться коллективная агрессивность, – это прежде всего иностранцы, путешественники, маргиналы и все те, кто не интегрирован в общество либо из-за нежелания принимать его верований, как, например, евреи, либо потому, что в силу очевидных причин должны быть отброшены на периферию социальной сферы, как, например, прокаженные, либо просто потому, что они пришли откуда-то из другого места и уже поэтому кажутся подозрительными»[619].

В такой обстановке космополитические идеи звучали как призыв к терпимости и взаимопониманию. Наибольшее распространение эти идеи получили во Франции в середине XVIII в., когда сложилась так называемая Республика философов – небольшая группа людей, говорящая от имени всего человечества с позиций Разума, грандиозным воплощением которого стала знаменитая Энциклопедия. Для французских энциклопедистов понятия философ и гражданин вселенной, по сути, тождественны. В этом они идут непосредственно от античной традиции[620]. Одним из частных проявлений французского просветительского космополитизма было восхваление Англии – традиционного врага Франции. Английский «миф» космополитичен по своей природе, так как Англия наделяется не национальными, а общечеловеческими чертами. С другой стороны, Британия с ее всемирной торговлей и колониями воспринималась как общемировая держава. Отсюда ее принципиальный космополитизм. Неслучайно одно из значительных произведений английской литературы XVIII в. – роман О. Голдсмита – называется «Гражданин мира». Голдсмит возводил идею мирового гражданства к Конфуцию: «Конфуций наставляет нас, что долг ученого способствовать объединению общества и превращению людей в граждан мира»[621]. Примером практического космополитизма могут служить слова англичанина, пожертвовавшего 10 гиней французам, находящимся в английском плену во время Семилетней войны: «Лепта англичанина, гражданина мира, французам пленным и нагим»[622].

Ближайшей к Лунину космополитической традицией были «Письма русского путешественника» Н. М. Карамзина с их основным тезисом: «Все народное ничто перед человеческим. Главное дело быть людьми, а не Славянами». Призывая людей к терпимости, Карамзин отстаивает свое право быть вне политических лагерей и партий, наблюдать, а не участвовать. Покидая революционный Париж, он писал: «Среди шумных волнений твоих жил я спокойно и весело, как беспечный гражданин вселенной; смотрел на твое волнение с тихою душою, как мирный пастырь смотрит с горы на бурное море. Ни Якобинцы, ни Аристократы твои не сделали мне никакого зла; я слышал споры и не спорил»[623]. Однако гражданин вселенной Лунин в 1816 г. был далек от «беспечного гражданина вселенной» Карамзина, мирного путешественника, открывающего свою Европу.

Его настроению в большей степени отвечали бунтарские идеи другого космополита, голландца по происхождению, прусского барона по социальному положению и французского революционера по убеждению Анархарсиса Клоотса. 14 июля 1790 г. во время праздника Объединения Клоотс явился перед Национальным собранием во главе костюмированной процессии, как бы представляющей народы мира, и провозгласил себя «главным апостолом Всемирной республики». Считая, «что бунт – это священная обязанность каждого», Лунин верит в возможность быстрого освобождения человечества. При этом не имеет особого значения, где бороться за свободу: в Южной Америке или в России. Первое даже предпочтительнее, т. к. лучше соответствует общечеловеческим устремлениям Лунина. Его космополитизм окрашивается в «испанские» тона: «Для меня, – говорит он Ипполиту Оже, – открыта только одна карьера – карьера свободы, которая по-испански зовется libertade»[624]. И, конечно же, не случайно «испанский» космополитизм молодого Лунина вызывает соответствующие ассоциации у романтически настроенного собеседника: «Это был мечтатель, рыцарь, как Дон-Кихот, всегда готовый сразиться с ветряною мельницей»[625].

После восстания декабристов в политическом сознании Лунина происходят изменения. Он по-прежнему исходит из идеи единства мировой цивилизации и считает, что «истины не изобретаются, но передаются от одного народа к другому как величественное свидетельство их общего происхождения и общей судьбы»[626]. Однако теперь романтическое бунтарство молодости отступает перед трезвым анализом правительственного курса: «Я не участвовал ни в мятежах, свойственных толпе, ни в заговорах, приличных рабам. Единственное оружие мое – мысль, то в ладу, то в несогласии с движением правительственным, смотря по тому, как находит она созвучия, ей отвечающие», – пишет он в одном из своих сибирских писем. «Испанское» понимание свободы сменяется английским правовым сознанием. Не вооруженная борьба за свободу, а последовательное отстаивание прав человека с опорой на существующее законодательство и его постепенное усовершенствование становятся основой новой политической программы Лунина.

Не признавая за Россией особенного пути развития и в то же время осознавая ее правовую отсталость от европейских стран, он не без иронии переводит английские политические понятия на язык российской действительности: «Теперь в официальных бумагах называют меня: государственный преступник, находящийся на поселении <…> В Англии сказали бы: Лунин, член оппозиции»[627]. Различие между Россией и Англией соответствует различию между положением сибирского узника и члена Британского парламента. Однако из того, что английские оппозиционеры заседают в парламенте, а русские томятся в Сибири, еще не следует, что о последних нельзя рассуждать в системе английской правовой мысли. «В английской печати, – пишет академик М. П. Алексеев, – декабристов в то время чаще всего изображали как просвещенных офицеров из дворян, воодушевленных идеями западного конституционализма; в стране, достигшей более высокой ступени политической зрелости, полагали английские публицисты, выступление декабристов носило бы характер не вооруженного восстания, но скорее парламентской петиции или обращения к монарху»[628]. Развивая это положение, В. В. Пугачев отметил близость к подобного рода представлениям идей Н. И. Тургенева, который «не только принял этот взгляд, но учитывал его значение в борьбе за английскую общественность. В «России и русских» он хотел показать европейским читателям <…> что декабристы не преступники, а борцы с рабством»[629].

В этом же направлении размышлял и Лунин. За несколько лет до выхода в свет книги Н. И. Тургенева «Россия и русские» он высказывает, по сути дела, те же мысли о законности и закономерности появления тайных обществ в России и незаконности суда над их членами. При этом свой «Разбор донесения Тайной следственной комиссии государю императору в 1826 году» Лунин пишет на русском, французском и английском языках и просит сестру доставить текст за границу Н. И. Тургеневу для публикации, явно рассчитывая на поддержку европейского общественного мнения. Как и Тургенев, Лунин связывает возникновение тайных обществ в России с либеральными намерениями Александра I. «Право Союза, – пишет он, – опиралось также на обетах власти, которой гласное изъявление имеет силу закона в самодержавном правлении. “Я намерен даровать благотворное конституционное правление всем народам, провидением мне вверенным” (Речь императора Александра на Варшавском сейме 1818 года. Пр. 10). Это изречение вождя народного, провозглашенное во услышание Европы, придает законность трудам Тайного союза и утверждает его право на незыблемом основании»[630].

Как и Тургенев, Лунин отказывается видеть состав преступления в своих действиях и в действиях своих товарищей. Однако если для Тургенева этот аспект является основным, так как служит или, по его мнению, должен служить его оправданию, то Лунина меньше всего волнует личная судьба. Из идеи законности декабризма вытекает идея его закономерности и неизбежного торжества провозглашенных декабристами принципов: твердые законы, юридическое равенство граждан, гласность судопроизводства, прозрачность государственных расходов, ликвидация винных откупов, сокращение сроков военной службы, уничтожение военных поселений и т. д.[631] Все меры были направлены на то, чтобы сравняться с «народами, находящимися в главе всемирного семейства», т. е. англичанами и французами, но при этом «охранять Россию от междоусобных браней и от судебных убийств[632], ознаменовавших летописи двух великих народов»[633].

Детальное сопоставление взглядов Лунина и Тургенева на декабризм не входит в нашу задачу. Отметим лишь, что при всей общности понимания сути декабристского движения в их позициях было весьма существенное различие. Тургенев – политический эмигрант, приговоренный на родине к смертной казни. Вся его жизнь после 14 декабря 1825 г. практически сводилась к стремлению оправдаться в глазах русского правительства и получить право вернуться в Россию. Почти все отечественные исследователи Н. И. Тургенева именно этими обстоятельствами объясняли его изображение декабристов как последователей либерального курса Александра I и в силу этого считали его концепцию неискренней. И хотя В. В. Пугачев доказал, что Тургенев действительно думал так, как писал[634], тем не менее его позиция казалась уязвимой не только потомкам, но и многим декабристам. Так, например, Н. А. Бестужев писал С. Г. Волконскому: «Тургенев видит только одно – свой приговор верховного уголовного суда – и всеми жалкими средствами старается доказать свою невинность, да видно, в характере русских не только не хвастаться своими добрыми делами, но даже отпираться от них. Растопчин защищается от сожжения Москвы; Тургенев перед лицом всей Европы, не говоря уже о нас, его товарищах, отрекается от звания либерала, от участия в деле, которое теперь стало делом всей Европы, и старается доказать, что он какой-то аристократ благомыслящий»[635].

Совершенно иной была реакция декабристов на сочинения Лунина. Его обвиняли в непримиримости, в то время как его идеи, по сути, мало чем отличались от тургеневских. Многих из его соузников по Сибири раздражала сама политическая активность Лунина, продолжающего «действия наступательные». Понимая, что за этим могут последовать новые репрессии, даже близкие друзья Лунина без особого энтузиазма относились к его сочинениям. В наиболее резкой форме такое отношение выразил И. Д. Якушкин: «Государственный преступник в 50 лет позволяет себе выходки, подобные тем, которые он позволял себе в 1800 году, будучи кавалергардом; конечно, это снова делается из-за тщеславия и для того, чтобы заставить говорить о себе»[636].

Оценивая Тургенева и Лунина, декабристы исходят не из их идей, а из их общественной позиции. Тургенев, избежавший наказания и живущий в благополучной Европе, не может быть судьей в деле, правоту которого он не подтвердил своей судьбой. Лунин же не просто подтвердил, он желает еще больших лишений и гонений. По свидетельству С. П. Трубецкого, он «всегда говорил, что должен в тюрьме окончить свою жизнь»[637]. Такая сознательная жажда мученичества не могла не служить укором тем, кто считал свою политическую деятельность завершенной. Слова Якушкина не что иное, как подсознательное стремление к самооправданию.

Главное отличие между Тургеневым и Луниным в том, что первый оправдывается перед Николаем I, а второй оппонирует правительству. Лунин тщательно разбирает «Донесение Следственной комиссии», анализирует проекты правительственных реформ, ставит под сомнение законность приговора, вынесенного декабристам – и все это с позиций европейской общественно-политической и правовой мысли и при этом без всякой выгоды для себя, без всякого желания оправдаться в чем-либо или же, наоборот, досадить правительству. Он ведет себя так, как будто он действительно находится в английском парламенте, а не в далекой Сибири и как будто не его судьба зависит от правительства, а, наоборот, историческая участь Николая I и его министров зависит от того, какой приговор вынесет им сибирский ссыльный. Азартный охотник по натуре, Лунин органически не мог быть ничьей жертвой. Поэтому скорее не его преследует правительство, а он преследует правительство своими сочинениями. При этом Лунин может одобрять отдельные действия или направления политики Николая I, но в любом случае это будет взгляд сверху вниз.

Ощущение собственного превосходства над петербургским двором Лунину давали два обстоятельства. Во-первых, тот факт, что «выдающиеся люди эпохи оказались в сибирской ссылке, ничтожества во главе событий»[638]. Во-вторых, Лунин убежден, что «влияние власти должно в конце концов уступить влиянию общественного мнения»[639]. На себя декабрист смотрит как на выразителя общественного мнения. На этом основано его противопоставление себя как человека себе же как политическому деятелю: «Как человек я всего лишь бедный изгнанник; как личность политическая я являюсь представителем системы, которую легче упразднить, чем опровергнуть»[640]. Принадлежность к определенной политической системе для Лунина служит критерием, позволяющим отличить истинного политика от «политика поневоле» (перефразировка мольеровского «лекаря поневоле»). При этом важно, чтобы система не была единственной. Более того, она только тогда имеет смысл, когда ее представители «восстанавливают борение частей, необходимое для стройного целого. <…> Именно диссонанс в общей гармонии приготовляет и создает совершенное согласие»[641]. В политике таким диссонансом является оппозиция. Как оппозиционер Лунин отстаивает принципы европейского буржуазного права перед лицом отечественного беззакония. «В нашем политическом строе, – пишет он, – пороки не злоупотребления, но принципы»[642], т. е. речь идет о порочности самой политической системы. В глазах Лунина это скорее плюс, чем минус, так как изменить систему в целом проще, чем бороться с отдельными злоупотреблениями. Поэтому «появление принципов порядка было бы тем более заметным и успешным»[643].

В этом отношении опыт Англии Лунину представляется наиболее продуктивным, так как «англичане заложили основы парламентского правления»[644]. В «Розыске историческом» Лунин проводит широкие исторические параллели между Россией и Англией, исходя из общности исторического пути, по которому идут все европейские страны. Движение декабристов Лунин сравнивает с событиями в английской истории начала XIII в.: «Общество озаряет наши летописи, как союз Рюнимедский бытописания Великобритании»[645]. Отсюда делается малоутешительный вывод: «В несколько веков нашего политического быта мы едва придвинулись к той черте, от которой пошли англичане»[646]. Историческими фактами, почерпнутыми из истории Англии и России, Лунин подробно обосновывает этот тезис. В Сибири у него под рукой был многотомный труд английского историка Дж. Лингарда «История Англии от первого вторжения римлян» на английском языке[647], из которого он черпал фактический материал. Однако то, как этот материал использовался, свидетельствует о том, что в сознании декабриста уже заранее присутствовал английский «миф». Отсчет английской свободы Лунин начинает от Великой хартии вольностей, которая делит историю Англии на две полярные части: рабство и свобода. Лунина больше интересуют события, которые происходили в Англии до принятия Великой хартии. Это далеко не случайно, так как Англия противопоставляется не Франции, а России. При этом сам характер противопоставления принимает несколько иной вид. Для того чтобы подчеркнуть правовую отсталость современной России от цивилизованного мира, декабрист уподобляет ее Англии XII в.

«В правление англосаксов, – пишет Лунин, – англичанин на базаре с Леви<?> стоил 4 пенни; но эта цена изменялась, возвышаясь иногда до 3 манкузов, до серебряного фунта и до золотой иры.

Поселяне с семействами и со всяким имуществом были собственностью лордов. Последние могли произвольно дарить или продавать их: могли трудами их обрабатывать землю или определять им работы не земледельческие; могли вместе с землей передавать их другому владельцу или разделять их наследникам по духовным завещаниям.

Верховным судилищем государства в XII веке был королевский суд. Епископы, графы, бароны и главные чины двора королевского заседали в оном. Король председательствовал; но в собственных тяжбах становился истцом, назначая председателя вместо себя.

В обыкновенных принудительных местах судопроизводство было источником доходов для правительства и судей. Тяжбы длились иногда по нескольку царствований сряду и решались обыкновенно в пользу того, кто больше давал. <…> Граждане не могли ни выезжать из королевства, ни оставаться за границею по делам своим, сколько было нужно, без особенного королевского повеления.

Правительство с беспокойством наблюдало за поступками баронов, и при малейшем подозрении король сажал их в тюрьму, изгонял в заточение, грабил их земли, разрушал замки.

Когда Генрих III требовал, чтобы бароны собрались в его совет, они отказались, потому что важнейшие места в королевстве розданы были иностранцам и что король более доверял честности последних, чем любви собственных подданных. Эдмон, епископ Терберийский, сопровождаемый важнейшим духовенством, пришел к королю и объявил, “что англичане не хотят быть попираемы ногами иностранцев в своей родной земле”».

Все это описание Англии XII в. потребовалось Лунину для того, чтобы показать, в каком положении находится Россия в XIX в. и насколько она отстала от Европы: «Эти черты британских летописей сходны с тем, что видим вокруг себя. Русских продают и покупают по разным ценам; дарят, отказывают по духовным завещаниям и, сверх того, закладывают в кредитных заведениях. По делам политическим у нас составляется Верховный суд, подобный суду королевскому, с тою разницею, что не только председатель, но и все члены суда назначаются государем. Наши тяжбы так же продолжительны и так же разорительны. Лучшее право у нас на звание судьи – одряхлеть в военных и морских чинах, без всякого знания законов и даже русского языка. <…> Без дозволения правительства русские не могут ни выехать из государства, ни жить за границею <…> Главные места в государстве вверены иностранцам, не имеющим никакого права на доверие народное». Если прошлое Англии есть настоящее России, то ее настоящее есть будущее России. По мнению Лунина, «история должна путеводить нас в высокой области политики. Наши учреждения очевидно требуют преобразований»[648].

Первую попытку таких преобразований с опорой на западноевропейский конституционный опыт, как считает Лунин, предприняли декабристы. Их принадлежность к высшему сословию наложила на них обязанность «платить за выгоды, которые доставляют им совокупные усилия низших сословий»[649], т. е. быть защитниками народных интересов, которые они в силу своей просвещенности осознают в большей степени, чем сам народ. Подспудно здесь присутствует еще одна параллель с Англией. Великая хартия вольностей была подписана по настойчивой воле английской знати в интересах всего народа. Лунин всячески подчеркивает мысль, что дело тайного общества «было делом всей России»[650]. Считая восстание 14 декабря ошибочным и случайным явлением, Лунин ретроспективно видит конечную цель тайного общества не в свержении самодержавия, а в закрепленном конституцией договоре дворянства, представляющего народ, с монархом. Основанием для этого являются обещания самого Александра I «даровать конституцию русским, когда они в состоянии будут оценить пользу оной»[651]. Поэтому задача декабристов заключалась не в подготовке восстания, а в том, чтобы заставить царя выполнить свое обещание, т. е. в подписании документа, подобного Великой хартии.

Своеобразие лунинской трактовки английского «мифа» заключается в противопоставлении Англии не только России, но и Польше, а также в стремлении привить этому «мифу» идею католицизма, что ему было в принципе противопоказано. Вольтер, например, ценил в Англии свободу совести: «Англичанин – человек свободный – отправляется на небо тем путем, какой он сам себе избирает»[652]. Правда, эта свобода была куплена дорогой ценой гражданских смут. В этом сходство и отличие Англии и Рима. Единственным преимуществом древнего Рима перед Англией, по мнению Вольтера, является то, что «Риму была совершенно неведома ужасающая нелепость религиозных войн <…> Марий и Сулла, Помпей и Цезарь, Антоний и Август сражались вовсе не из-за спора о том, должны ли фламины носить свое облачение поверх тоги или под ней, а священные цыплята, для того чтобы предзнаменования были верны, есть и пить или же только есть». Однако «плодом гражданских войн в Риме было рабство, плодом английских смут – свобода»[653]. В Англии равновесие властей достигается посредничеством короля и парламента между знатью и народом. В Риме Сенат, наоборот, всячески устранял плебеев от управления государством. Англия делает завоевания для того, «чтобы такого завоевания не совершили ее соседи». Рим проводил завоевательную политику, для того чтобы отвлечь народ от стремления участвовать в управлении государством.

Такая точка зрения не была единственной. Так, например, Шатобриан идею европейского парламентаризма связывал не с Англией, а с католическим Римом. По его мнению, римская церковь унаследовала в полной мере «дух свободы и равенства христианской республики». Когда по всей Европе установились абсолютистские режимы, «папы строили свою власть на идеях республиканской свободы; они представляли в Европе ту политическую истину, которая была повсюду попрана. В средние века они являлись защитниками народных свобод»[654]. Трудно сказать, читал ли Лунин именно эти строки Шатобриана, но этот круг мыслей, который, впрочем, у Шатобриана повторяется неоднократно, ему, скорее всего, был известен или, во всяком случае, очень близок.

Религиозной подоплекой лунинской мифологизации Великой хартии является то, что она была принята в период торжества католической веры. Среди причин, способствовавших нравственному и политическому развитию Англии, Лунин называет католичество, «которое всюду было источником конституционных принципов. <Английская монархия упрочилась под его влиянием. Национальные свободы> Именно под его влиянием развилась английская конституция»[655]. Текст, помещенный в скобках, судя по всему, касается периода реставрации Стюартов, которая прошла под знаком католицизма, а под национальными свободами, возможно, подразумевается Habeas Corpus Act. Лунин особо подчеркивает, что «В Англии конституция сложилась много раньше 16-го столетия, в лоне католической церкви. Когда Великобритания от нее отделилась, все три власти были независимы, фиск и армия зависели от согласия общин и лордов и т. д. и конституционная монархия уже существовала. <Позднее> Протестантская революция в пользу республики потерпела поражение»[656]. Н. Я. Эйдельман так прокомментировал последнюю фразу: «Английская буржуазная революция привела к утверждению в Англии республики (1649), после которой последовала реставрация монархии (1660). Однако это отнюдь не означало поражение революции, ибо важнейшие завоевания сохранились»[657]. Все это так, только к мыслям Лунина не имеет никакого отношения. Для него протестантизм исключает демократический путь развития («il échoua dans les pays républicains»[658]). Республика в Англии не установилась именно потому, что революция носила протестантский характер. Что касается завоеваний революции, то Лунин подчеркивает, что никаких позитивных перемен она не принесла. Конституционная монархия уже существовала и вскоре была снова восстановлена. Смысл в том, что политические институты, сформированные «dans le giront de l’Eglise Catholique»[659], оказываются прочнее протестантских нововведений.

И все-таки значительный вред Англии, по мнению Лунина, протестантизм нанес. Правда, это проявилось скорее в сфере людской психологии, чем политических структур. В качестве примера Лунин противопоставляет Польшу и Англию: «Для бедной Польши воскресенье – семейный праздник, а для богатой Англии – это день траура и стеснений»[660]. Но в политическом плане Англия должна служить примером не только для России, но и для Польши.

Анализируя польское восстание 1830 г., Лунин осуждает поляков за незаконное сопротивление незаконным действиям властей и в качестве прецедента ссылается на опыт Англии. По его мнению, поляки должны были относиться к своей конституции так же, как Англичане к Великой хартии: «Великой хартии присягали и подтверждали ее 35 раз, и, несмотря на это, она была попрана Тюдорами. Однако и в ту политически незрелую эпоху англичане, чтобы защитить ее, не взялись за оружие. Они оценили важность самих форм свободного правления, даже лишенных того духа, который должен их одушевлять; они вынесли гонения, несправедливости, оскорбления со стороны власти, лишь бы сохранить эти формы и дать им время укорениться»[661].

Опыт Великобритании подсказывал Лунину мысль о возможной перспективе русско-польских государственных отношений. Не будучи сторонником ни самостоятельного существования Польши как государства, ни ее растворения в составе самодержавной империи, он считает наиболее приемлемой моделью те отношения, которые связывают Англию и Шотландию. «Может ли Польша пользоваться благами политического существования, сообразными с ее нуждами вне зависимости от России? – Не более, чем Шотландия или Ирландия вне зависимости от Англии»[662]. Тем не менее еще в молодости Лунин, по его собственному признанию, противостоял системе Н. Н. Новосильцева[663], т. е. русификаторской политике, нарушающей польскую конституцию. В интересах России, по мнению Лунина, было сохранение польской конституции, так как она давала такую возможность диалога между поляками и русским правительством, которой не было и не могло быть у Польши ни с какой другой страной. Это показал еще Венский конгресс, на котором Александр I, единственный из европейских правителей, отстаивал интересы Польши: «Желая загладить прежние несправедливости, доказать великодушие к побежденным и послужить столь выгодному ему делу свободы народов, он возымел мысль воскресить имя Польши и предложил восстановить государство на развалинах трех последовательных разделов»[664]. При этом Лунин подчеркивает, что вина России в разделах Польши гораздо меньше, чем вина Австрии и Пруссии: «Проект первого раздела вышел из Венского кабинета, чем объясняется почти двойная доля, полученная им при разделе. Россия же только присоединилась к этому проекту, чтобы он не был осуществлен без нее, в ущерб как полякам, так и русским. Второй раздел был вызван прусским правительством с целью приобретения Данцига и Торна. В то время как Россия была занята войной с Турцией, Пруссия сумела поднять новые волнения в Польше и поставить республику в положение страны, не выполняющей свои обязательства по отношению к соседям, обязав ее по союзному договору увеличить численность своей армии и изменить свою политическую организацию в нарушение трактата 1775 года. Как только была обнародована конституция 91 года, Пруссия поспешила ее отвергнуть, расторгнуть свой союзный договор с республикой, завладеть Торном и Данцигом и заключить новый союз с русским правительством, чтобы прикрыть ограбление императорской мантией. Наконец, третий и последний раздел явился следствием восстания, которое, нарушая общественный договор, узаконят все по праву войны»[665].

Этот небольшой исторический экскурс потребовался Лунину для того, чтобы напомнить европейским публицистам, атакующим Россию за подавление польского восстания, какую реальную роль Западная Европа играла в судьбах Польши, а заодно внушить полякам, «что их надежда на помощь западных государств остается призрачной; что единственная надежда на успех заключается для них в союзном договоре с русскими»[666].

Польша, по мнению Лунина, не должна быть ни покорена Россией, ни отделена от нее. Русско-польский союз представляется декабристу чем-то наподобие отношений Англии с Шотландией и Ирландией. Царство Польское в том виде, в каком оно было создано на Венском конгрессе без выхода к морю, без естественных укреплений границ, без собственной торговли, промышленности и т. д., не может существовать вне зависимости от России. Поэтому Александр I, давая Польше конституцию, сделал для нее больше того, на что могли рассчитывать поляки, явившиеся к царю в 1813 г. с просьбой спасти их от немецкого владычества.

Характерно, что Лунин, уделяя большое внимание тем преимуществам, которые получила Польша после Венского конгресса, не останавливается на вопросе о том, насколько это соответствовало интересам России. Единственное, в чем он видит пользу России – это в самом факте справедливого решения польского вопроса. Конституция, дарованная Польше Россией, – большой шаг вперед для самой России. Полякам она давала возможность законного сопротивления незаконным действиям властей, а России – надежду на введение своей конституции. Поляки получали конституционную свободу, а русские, опираясь на польскую конституцию как прецедент, могли добиваться обещанной свободы для себя. Все было испорчено, по мнению Лунина, бездарной политикой русских властей в Польше и нерешительностью Александра в преследовании поставленных им же целей.

***

Личность и мировоззрение Лунина невозможно представить без католицизма. Эта сторона его жизни, особенно в сибирский период, вызывала большой интерес у его товарищей, пытавшихся понять истоки его религиозных убеждений. Е. А. Розен полагал, что Лунин перешел в католицизм в Варшаве под влиянием идей Жозефа де Местра[667]. П. Н. Свистунов и Д. И. Завалишин называли местом обращения Париж[668]. Все эти позднейшие свидетельства основываются либо на косвенных данных, либо на произвольных мнениях. В действительности же, как вспоминал С. П. Трубецкой, «когда он (т. е. Лунин. – В. П.) принял католицизм и что его к тому побудило, осталось неизвестным для самых близких к нему»[669].

Первые исследователи Лунина, как правило, присоединялись к одной из версий современников. С. Я. Гессен и М. C. Коган полагали, что Лунин стал католиком в Париже под влиянием иезуита Гравена[670]. Более радикальной точки зрения придерживался Б. Кубалов. По его мнению, Лунин, «выйдя в отставку, отправился в Париж и там принял не католичество (католиком он был с детства), а скорее монашество»[671]. Г. Чулков увидел противоречие между версией о парижском обращении Лунина и его связями с французскими заговорщиками и на этом основании высказал предположение, что «сознательным и последовательным католиком Лунин стал позднее, когда он жил в Варшаве и общался с польскими иезуитами»[672].

Повышенное внимание к обстоятельствам и времени принятия Луниным католицизма оставляло в стороне как природу его религиозных взглядов, так и их место в мировоззрении декабриста. Появившаяся впервые в 1962 г. научная биография Лунина, написанная известным историком С. Б. Окунем, не сдвинула вопроса с мертвой точки. Вряд ли автор был вполне искренен, когда писал: «Переход Лунина в католичество фактически никакого влияния на его общественно-политические взгляды и конкретную политическую деятельность не оказал»[673]. Таким образом, проблема снималась сама собой. Но уже следующий биограф Лунина Н. Я. Эйдельман снова вернулся к ней, уделив главное внимание причинам, побудившим Лунина принять католичество: «Католическое воспитание в детстве, деятельное начало в католицизме, соответствующее общественному темпераменту этого человека, социальные и политические вопросы, решение которых связывалось с этой религией, знакомство с “умными аббатами”, а также с Сен-Симоном и де Местром, польские впечатления и влияния, соответствие внешних католических форм европейскому воспитанию Лунина и его чувству изящного, меньшая зависимость католицизма от светской власти по сравнению с православием – такова в самой общей форме разгадка лунинского “обращения”»[674].

Несмотря на то что многое Н. Я. Эйдельманом отмечено верно, его концепция нуждается в серьезных коррективах. Во-первых, факт знакомства Лунина с такими разными мыслителями, как Сен-Симон и Ж. де Местр, еще не говорит не только о том, что они как-то повлияли на его решение принять католицизм, но и об их идейном влиянии на декабриста вообще. Во-вторых, вряд ли правомерно переносить лунинские идеи 1830-х гг. на 1810-е. Понимая это, Эйдельман делает оговорку: «Обращаясь к поздним сочинениям Лунина для объяснения его более ранних мыслей, мы рискуем – но что же делать?». И все-таки бесспорна заслуга Эйдельмана в стремлении исследовать содержательную сторону лунинского католицизма и в осознании принципиальной важности этой проблемы, о чем в условиях написания книги можно было сказать лишь полунамеком: «Если б Лунин отмахнулся от этих вопросов, остался неверующим или хотя бы полуатеистом (каких множество было в тогдашней России просто оттого, что копаться во всем этом было неохота), возможно, сделался бы более спокойным, бездеятельным, неинтересным; так же, как другую натуру религиозность погубила бы»[675].

Следующим этапом в изучении лунинского католицизма стала монография канадского исследователя Дж. Р. Баррата[676]. Его концепция может быть представлена следующим образом. Католичество Лунина – результат длительного процесса его духовного созревания. Начало было положено в детстве воспитателями-аббатами, затем пребывание во Франции завершило их работу, и в результате: «Лунин воспринял веру, которая наилучшим образом отвечала потребностям его души и темперамента <…> Из приверженности к католицизму выросла его защита законности и упорядоченности во всех сферах<…> Из нее, наконец, он черпал силы в своей борьбе с самодержавием в России»[677]. Основной недостаток исследования Баррата заключается в его описательности, что в значительной степени обусловлено стремлением познакомить зарубежного читателя с высказываниями Лунина на религиозные и другие темы. Смысл же лунинского католицизма нельзя понять изолированно, вне аналогичных явлений того времени. К тому же утверждение Баррата, что именно в Париже религиозные взгляды Лунина достигли «высшей точки», вызывает сомнение в силу отсутствия каких-либо источников.

Старый вопрос, когда и почему Лунин принял католичество, снова был поднят Т. Л. Перцевой. Критически разобрав как «парижскую», так и «варшавскую» версии, исследовательница делает заключение: Лунин перешел в католичество после восстания, для того чтобы найти «поддержку в борьбе, которую он решил продолжать в новых условиях и в новой форме. Открытое признание себя католиком было своего рода протестом против догматов и практики православной церкви, которая была орудием царского самодержавия»[678]. Не останавливаясь подробно на авторской аргументации, отметим лишь, что сама постановка вопроса, вынесенного в заглавие статьи Т. Л. Перцевой, представляется второстепенной без ясного уяснения того, что значит «переход в католичество». Идет ли речь о совершении какого-то формального обряда или о неком внутреннем прозрении, заставившем сменить старую (ложную) веру на новую (истинную)? Никаких следов подобных метаморфоз в биографии Лунина не имеется.

Есть два, на первый взгляд противоречивых, свидетельства самого Лунина. В 1826 г. на вопрос следственной комиссии «какого вы вероисповедания?» Лунин ответил: «греко-российского исповедования»[679], а в письме к сестре, Е. С. Уваровой, от 15 сентября 1838 г. он писал: «Мой брат и я были воспитаны в римско-католической вере»[680]. Дж. Р. Баррат писал по этому поводу: «Это противоречие, существовавшее сто лет, так и не было разрешено»[681]. Действительно, историки неоднократно пытались объяснить его различными причинами. Думается, на самом деле противоречие это мнимое, особенно если учесть, что эти два высказывания разделены тринадцатью годами и совершенно различным отношением Лунина к адресатам. Никто из исследователей не сомневается, что Лунин был крещен в православной церкви и формально принадлежал к ней до того момента, когда признал для себя обязательным совершение католического обряда. Но вместе с тем он с детства был окружен аббатами, которые, вполне возможно, воспитывали его в католическом духе. Утверждение С. Я. Гессена и М. С. Когана, что «все это были сплошь люди, едва ли имевшие что-либо общее с педагогикой»[682], на поверку оказывается ни на чем не основанным. В частности, среди воспитателей Лунина был швейцарец Малерб – выдающийся педагог. Среди его учеников был уже упоминавшийся А. В. Чичерин, который не только считал Малерба своим другом, но и приводил его в качестве доказательства «того, что чужестранец может заменить родителя»[683].

Такие учителя вполне могли воспитать Лунина в нужном им духе, не требуя при этом соблюдения формальных обрядов. Никакого перехода в католицизм Лунин, скорее всего, вообще никогда не совершал. В нем постепенно созревало религиозное чувство, питаемое знанием католических догматов, полученных в детстве. Обряд крещения в православном храме не имел в данном случае существенного значения. Л. П. Карсавин пишет: «Всякий получивший крещение, все равно – в католичестве или вне его, принимается в лоно католической церкви и, благодаря самому акту крещения, становится подвластным главе этой церкви – папе»[684]. Сам Лунин думал, вероятно, подобным образом, цитируя слова апостола Павла: «Один господь, одна церковь, одно крещение»[685]. Его заявление на следствии о принадлежности к православию объясняется чисто формальным характером всех его показаний. В письме же к сестре, самому близкому человеку, Лунин откровенно говорит о своем жизненном пути как неизменно католическом. Поэтому следует согласиться с Е. Н. Цимбаевой, считающей, что «католик с детства, Лунин не испытывал тягостных сомнений в момент смены веры, присущих зрелому возрасту»[686]. Но как бы то ни было, католическим мыслителем Лунин становится лишь в Сибири, в середине 1830-х гг., когда начинает делать религиозные записи. Поэтому исследователь, если только он не хочет идти путем шатких гипотез и предположений, должен изучать лунинский католицизм в контексте 1830-х гг., привлекая в той степени, в какой это возможно, парижские и варшавские связи Лунина для уяснения истоков его сибирских размышлений.

Прежде чем перейти непосредственно к анализу материала, следует сделать оговорку. В нашу задачу не входит разбор конфессиональной стороны лунинского католицизма. Свою задачу я вижу в том, чтобы определить, какое место занимает католичество в мировоззрении Лунина и как его духовные искания соотносятся с религиозными идеями того времени. В этой связи католицизм рассматривается не в теологическом аспекте, а как феномен русской культуры.

Как уже отмечалось, говорить о католицизме Лунина до восстания декабристов можно лишь с большой долей осторожности ввиду отсутствия прямых источников. Однако без учета той культурно-религиозной среды, с которой соприкасался Лунин и в Петербурге, и в Париже, трудно понять направление его дальнейших мыслей. И здесь на первый план выдвигается вопрос о влиянии на него идей Ж. де Местра. Речь пойдет не о том, в какой степени молодой декабрист был подвержен влиянию католического мыслителя, а о том, отразились ли идеи последнего в его сибирских сочинениях. Факт личного знакомства Лунина и де Местра не вызывает сомнения. Об этом есть два независимых друг от друга свидетельства. А. Е. Розен вспоминал, что Лунин «был в Варшаве учеником и приверженцем известного Местра»[687]. Свои «Записки декабриста» Розен писал много лет спустя после восстания, до которого с Луниным лично знаком не был. Отсюда ряд неточностей, на которые указал в своей «Отповеди» П. Н. Свистунов: «Автор записок ошибается, приписывая его (Лунина. – В. П.) обращение в католичество сардинскому посланнику, графу де Местру, выехавшему из Петербурга после низвержения Наполеона I в 1815 г. М. С. Лунин же до отъезда своего за границу в 1816 г. нисколько не занимался религиозными вопросами и, встречая графа де Местра в петербургских гостиных, соперничал со знаменитым стариком в остроумии и светской любезности. По смерти отца своего в 1819 г. воротился он из Парижа ревностным католиком»[688].

Свистунов, как и Розен, до восстания с Луниным знаком не был[689], но его свидетельство, несмотря на хронологические неточности, легко объясняемые временной дистанцией, отделяющей написание мемуаров от описываемых событий, вызывает больше доверия, чем записки Розена. Местр никогда не был в Варшаве, а когда появился там Лунин в 1822 г., его уже не было в живых. Поэтому познакомиться они могли только в Петербурге и только до отъезда Лунина в Париж. Кроме того, в пользу свидетельства Свистунова говорит и тот факт, что его мать, католичка, была в Париже и встречалась там с людьми, знавшими Лунина[690]. Указание Свистунова, что Лунин «соперничал со знаменитым стариком», опровергает свидетельство Розена, что Лунин был учеником де Местра.

Но не только с Местром судьба свела Лунина. Он воспитывался и в дальнейшем неоднократно соприкасался с иезуитами – той средой в католицизме, которую Местр ставил выше всего и всячески пропагандировал. Сам Лунин среди своих учителей называл аббатов-иезуитов Вовилье и Малерба. В воспоминаниях Свистунова говорится, что Лунин «обратился за помощью к пресловутым иезуитам Розавену и Гривелю»[691]. С последним Лунина познакомил И. Оже, однако это знакомство не имело серьезных последствий. По воспоминаниям того же Оже, они с Луниным «думали, что не к чему <…> делаться иезуитом à robe courte»[692].

Свидетельства, как видим, противоречивы и не позволяют сколько бы то ни было определенно судить об отношении Лунина к де Местру и иезуитам. Поэтому исследователи привлекают позднейшие источники, стремясь отыскать в них следы былых влияний. А. Н. Шебунин полагал, что «взгляды на католицизм, вероятно, первоначально были привиты Лунину Сен-Симоном, с которым он встречался во время своей жизни в Париже. Но в дальнейшем несомненно и влияние Du pape Местра»[693]. Подтверждение своей мысли Шебунин видит в следующей записи Лунина: «Недостаточно оценены преимущества, принесенные человечеству миротворческим влиянием римских первосвященников. Во времена, когда не признавали иных заслуг, кроме воинских, Европа была бы погружена в непрерывную войну, если бы папы один за другим не трудились постоянно то над сохранением мира, то над восстановлением его. Они обуздывали страсти и сдерживали непомерные притязания государей; сан общего отца христиан придавал их увещеваниям вес, какого не могло иметь никакое иное посредничество; и их легаты не жалели ни странствий, ни тягот ради того, чтобы примирить противоречивые интересы дворов и вложить оливковую ветвь мира между мечами враждующих армий»[694]. Комментируя эту запись, Шебунин пишет: «Этот взгляд полностью соответствует воззрению Местра на папу как на международного арбитра и примирителя»[695]. Однако соответствие еще не есть результат воздействия. Местр, говоря о роли папства в католическом мире, имеет в виду прежде всего современную ситуацию. В примате папской власти над государями европейских стран он видит гарантию от новых революционных потрясений. Папство, в представлении Местра, является антитезой революции.

Совершенно иной смысл имеет запись Лунина. Следует обратить внимание на предшествующую ей цитату из книги Дж. Лингарда «A history of England from the invasion by Romans»: «Установление рыцарства имело меньше влияния на просвещение человечества, чем это ему часто приписывают. Правда, оно придавало отваге некоторые внешние украшения; оно установило законы вежливости; оно запечатлело в сердцах понятия о чести, нередко ошибочные; однако буйные и мстительные страсти были в действительности ему неподвластны; и самые совершенные из рыцарей в 1325 г. проявляли часто склонность к свирепости, не уступавшей ничем жестокости их предков, живших в шестом веке»[696]. Связь между этим отрывком и рассуждениями о папах несомненна. Их сближает и полемическая направленность против некоего общего мнения, и хронологические рамки. Буйному характеру рыцарства Лунин противопоставляет «миротворческое влияние пап». И в этом смысле папство для Лунина является антитезой не революции, как у Местра, а рыцарства[697].

Характерно, что о роли папы в современном мире Лунин нигде не говорит. Вряд ли для католика это можно объяснить случайным упущением. Современность, особенно наполеоновские войны, явно не подтверждали важную для Лунина мысль о миротворчестве пап. Более того, отношения Наполеона и папы являлись ее очевидным опровержением. И не только политика, но внутрицерковная жизнь Луниным понималась не всегда так, как это виделось папе римскому. Говоря о неспособности перевода «воспроизвести целиком подлинник, к чему были бы слова Писания: “так чтобы один не понимал речи ближнего своего” (Быт. XI. 7), – Лунин продолжает. – Единственным исключением из этого общего правила является Писание, сохраняющее свою силу даже в несовершенных переводах»[698].

В этих словах слышатся отголоски Библейского общества, занимавшегося в России переводами Библии на разные языки. Декабристы проявляли повышенный интерес к его деятельности, пытаясь использовать ее в просветительских и пропагандистских целях[699]. Римский папа осудил Библейские общества и в специальном письме к российским католикам напомнил, что «Римская церковь, приняв общее издание Вульгаты, предпринятое Тридентским собором, устраняет переводы на других языках и допускает только такие из них, которые сопровождаются заметками и толкованиям св. церкви и ученых, дабы церковь, распространенная по всему миру, имела один и тот же язык и одинаковую речь»[700]. Как католик, Лунин, разумеется, не позволял себе вступать в открытую полемику с папой римским, но в то же время его религиозные взгляды далеки от ультрамонтанства Местра и иезуитов.

На этом фоне рельефно проступает отличие лунинского католицизма от религиозной философии П. Я. Чаадаева. Лунина и Чаадаева сближает многое. Люди одного поколения, одной культурной и политической среды, они прошли сложную духовную эволюцию после восстания декабристов, оценив его примерно одинаково. Для Лунина 14 декабря – «всего лишь досадное столкновение»[701], для Чаадаева – «неизмеримое бедствие, отбросившее нас назад на полвека»[702]. Оба после 14 декабря связывают свои духовные искания с католицизмом, но по-разному понимают его роль и в современном мире, и в своей личной судьбе. Суть их разногласий можно пояснить словами И. С. Гагарина, сказанными им по другому поводу: «Видеть в католической церкви учреждения и принцип, служивший основанием развития европейского общества и европейской цивилизации, и признавать истину и Божественную миссию этой Церкви – суть две совершенно разные вещи»[703].

Для Чаадаева характерен первый подход, для Лунина – второй. Связь Чаадаева с идеями де Местра была очевидна уже для его современников. «Система его, – писал А. И. Тургенев в письме к брату Н. И. Тургеневу, – точь-в-точь Гр. Мейстера, модифицированная чтением немецких писателей»[704]. С торжеством местерианских идей Чаадаев связывал успехи католицизма в современном мире. На полях книги Ж. Ф. Дамирона «Essais sur l’histoire de la philosophie en France au dix-neuviéme siècle (Paris, 1828) против слов «Философии де Местра не суждено в наше время надолго одерживать триумф» он написал: «Ничтожество! Известно ли тебе, что в то время, когда ты это пишешь, католики в Англии справляют триумф? И это тебя не убеждает?»[705]. Как и Местр, Чаадаев единство католической церкви и христианства вообще видел в папе. Это вызвало возражение А. С. Пушкина: «Вы видите единство христианства в католицизме, то есть в папе. Не заключается ли оно в идее Христа, которую мы находим также в протестантизме?»[706]. Считая, что «в мире христианском все должно непременно способствовать установлению совершенного строя на земле»[707], Чаадаев далек от политических решений общественных вопросов. Будущее ему видится исключительно в религиозных тонах, в возвращении к единству христианской церкви. Однако при этом Чаадаев, хотя и видит в католицизме единственно верный путь к «великому апокалиптическому синтезу», тем не менее не связывает с католической церковью свою личную судьбу. В письме к А. И. Тургеневу Чаадаев писал: «Вы, между прочим, были неправы, когда определили меня как истинного католика. Я, конечно, не стану отрекаться от своих верований; да, впрочем, мне было бы и не к лицу теперь, когда моя голова начинает покрываться сединой, извращать смысл целой жизни и всех убеждений моих; тем не менее, признаюсь, я не хотел бы, чтобы двери убежища захлопнулись передо мной, когда я постучусь в них в одно прекрасное утро»[708].

Чаадаев не считал церковную обрядность чем-то обязательным для себя. Обряд, в его представлении, лишь внешнее принуждение к сохранению религиозного чувства, так сказать «режим для души», без которого не могут обойтись массы верующих: «Когда обретаешь для себя верования более высокого порядка, нежели те, которые исповедуют массы, верования, возносящие душу к тому самому источнику, из коего проистекают все убеждения, причем верования эти нисколько не противоречат народным, а, напротив, их подтверждают; в таком случае, но единственно в этом, позволительно пренебречь внешней обрядностью, чтобы свободнее посвятить себя более важным делам»[709].

У Лунина на этот вопрос был другой взгляд. Для него «обряд богослужения есть выражение догматов и заимствует от них жизнь, полноту и величие»[710]. Это не внешнее принуждение, а сама суть религии, обретающая зримые формы: «Всякое нарушение догматов отражается в обряде. Греки и армяне, исключившие одно слово из символа веры, имеют только три литургии, один монашеский орден. Храмы их не оживляются вздохами органов и гармониею музыкальных орудий, которую один голос не в состоянии заменить. Одежда священников не отвечает условиям изящного в живописи, устройство церквей – изящному в архитектуре. Обряды реформатских сект бледнеют по мере того, как они изменяют или отвергают догматы»[711].

Если для Чаадаева обряд – это то, что отвлекает его от более важных дел, то для Лунина это совершенно необходимый элемент эстетического переживания связи с католической церковью. В то время как Чаадаев пытается с помощью католицизма решить глобальные проблемы бытия, Лунин ищет в нем спасения души: «Каждый, кто хочет быть спасен, прежде всего должен исповедовать католическую веру; и если кто не будет блюсти ее в полноте и неприкосновенности, тот, несомненно, навеки погибнет»[712]. Католицизм Чаадаева – это явление мысли, католицизм Лунина – явление чувства. Именно поэтому он далек от религиозных спекуляций западных мыслителей. Ему в равной степени чужды и воинствующее ультрамонтанство де Местра, и стремление Сен-Симона растворить католицизм в «новом христианстве».

Католическая церковь в его представлении – это «наибольшая и наидревнейшая христианская община. Она распространилась по всей земле и всегда была тою же. Она не произошла ни от какой иной, а все остальные произошли от нее»[713]. В своем понимании христианства Лунин в некотором смысле ближе к Шатобриану, с которым его роднит глубокое ощущение красоты видимых явлений католицизма. Многотомный религиозно-эстетический трактат Шатобриана «Гений христианства», впервые опубликованный в 1802 г., ознаменовал переход от философского скептицизма к пробуждению религиозного чувства. Сам Шатобриан свою заслугу видел, во-первых, в том, что «выпустил “Гений христианства” в пору, когда храмы наши были разрушены. Верующие сочли себя спасенными: В то время люди нуждались в вере, алкали религиозных утешений, которых долгие годы были лишены». Во-вторых, «этому сочинению обязаны сегодняшние французы любовью к средневековым постройкам: это я призвал, – пишет Шатобриан, – юный век восхищаться старыми храмами»[714]. Шатобриан, как никто в мировой литературе, заставил своих читателей почувствовать древность и красоту христианской религии и явился создателем особой христианской эстетики. В своем стремлении возродить религиозное чувство у своих современников Шатобриан избрал необычный путь. Он идет не от миссии Христа к ее последствиям, а предлагает «проделать противоположный путь: от следствия к причине, не доказывать, что христианство великолепно, потому что оно происходит от Бога, но оно происходит от Бога, потому что оно великолепно»[715].

Замысел, в сущности, довольно прост: показать читателю, уставшему от «революционного хаоса», красоту Божественного мира, отразившуюся во всех его творениях, включающих в себя как явления Природы, так и Цивилизации. Эстетическое переживание Божественного мира должно пробудить в читателе «религиозную страсть», которая «тем сильнее, чем в больших противоречиях находится со всеми остальными и, чтобы выжить, должна их поглотить. Как все великие чувства, она заключает в себе что-то серьезное и печальное, она увлекает нас в сень монастырей и в горы. Красота, перед которой склоняется христианин, нетленна. Это вечная красота, ради которой ученики Платона спешили покинуть землю. Здесь внизу она являет себя любящим ее подернутой дымкой. Она закутывается в складки вселенной и в плащ, иначе, если хотя бы один ее взгляд непосредственно коснется человеческого сердца, то оно не выдержит, оно разорвется от наслаждения»[716].

Религиозное чувство, питаемое красотой христианского мира, отодвигающее на второй план все остальные чувства, весьма характерно для ссыльного Лунина, видящего в религии не только источник утешения, но и наслаждения: «Не следует думать, будто жизнь христианина печальна. От радостей мы отрекаемся лишь для высших радостей»[717]. Если в молодости Лунин осуждал автора «Гения христианства» за красивость[718], то спустя много лет в Сибири о своем эстетическом переживании католицизма он, видимо невольно, говорит языком Шатобриана: «Католические страны живописны и озарены поэзией, которую тщетно было бы искать в краях, где расширила свое господство Реформация. Различие это ощущается во множестве смутных впечатлений, которые трудно определить, но которые в конце концов пленяют сердце. То это увиденный путником на горизонте полуразрушенный монастырь, чей отдаленный колокол возвещает ему гостеприимный кров; то крест, воздвигнутый на холме, или Мадонна среди леса, указующие ему путь. Только вблизи этих памятников истинной веры услышишь романс, каватину или тирольскую песнь»[719]. Шатобриановские интонации слышатся в этом отрывке неслучайно. Стилистически Лунин пытается восполнить тот дефицит красоты, который он остро ощущал в сибирском заточении: «Идеал красоты начинает стираться из моей памяти. Напрасно ищу я его в книгах, в произведениях искусства, в видимом мире, меня окружающем. Тщетно. Ныне красота для меня всего лишь призрачный миф, а символ граций – непонятный иероглиф»[720].

Однако, несмотря на очевидную близость в понимании религиозной эстетики Шатобрианом и Луниным, говорить о прямом влиянии идей французского писателя на декабриста вряд ли правомерно. Это сходство скорее может служить основанием для выявления глубоких различий между их взглядами. Прежде всего, это обусловлено сменой исторических эпох. Готовя в 1828 г. новое издание «Гения христианства», Шатобриан сам ощущал некоторую архаичность своего труда, писавшегося около трех десятилетий назад. Поэтому в предисловии автор вынужден был заметить: «Гений Христианства выходит теперь в обстоятельства иных, чем те, которым можно было приписывать часть его успеха. Алтари восстановлены, священники вернулись из плена, прелаты снова облечены первыми государственными званиями»[721].

Переход от безверия к вере, совершившийся в европейском обществе и, главное, укрепление позиций католицизма, даже в такой стране, как Англия, – все это давало возможность перейти от пропаганды религии к внутренней сосредоточенности на ней. Отсюда у Лунина значительно более узкое, чем у Шатобриана, понимание христианства. Многие оценки автора «Гения христианства», особенно в отношении литературы и искусства, для Лунина совершенно неприемлемы, как неприемлема для него и общая, чрезмерно земная трактовка христианской религии. Лунину гораздо ближе позиция св. Василия, заявившего императору Валенсу: «Родиной своею я считаю не землю, где я родился, но небеса»[722]. В лунинском понимании христианской эстетики есть момент, приоткрывающий индивидуальность его пути к католицизму: «Католическая вера как бы зримо воплощается в женщинах. Она завершает их врожденное изящество, возмещает их недостатки и украшает равно дурнушек и красавиц, подобно росе, украшающей все цветы. Католичку можно сразу узнать среди тысячи женщин по ее осанке, речи, взгляду. Во всем ее существе есть нечто сладостное, спокойное и безмятежное, указующее на присутствие истины. Последуйте за нею в готический храм, куда она идет молиться: склонив колена пред алтарем, погруженная в полумрак, овеянная гармоническими звуками, она подобна тем посланникам небес, кои являются на землю, дабы открыть человеку его высокое предназначение. Только среди католичек мог Рафаэль найти прообраз Мадонны»[723].

Эта запись имеет интимный подтекст. Она связана с увлечением Лунина польской красавицей Натальей Потоцкой во время его службы в Варшаве в Гродненском гусарском полку[724]. О Потоцкой речь идет в одном из самых поэтических лунинских писем из Сибири. Но в этом отрывке есть и еще один, более глубокий смысл. Упоминание Рафаэля отсылает к другому, не менее поэтическому письму Лунина, которое в композиции русских писем из Сибири предшествует письму о Потоцкой. Речь идет о прогулке Лунина по берегу Ангары с Марией Волконской и ее сыном. «Сын ее – красоты Рафаэльской – резвился перед нами и, срывая цветы, спешил отдавать их матери»[725]. Не разделяя версию авторитетнейшего знатока лунинской биографии Н. Я. Эйдельмана о влюбленности Лунина в М. Н. Волконскую, нельзя не отметить, что декабриста связывало с добровольной изгнанницей религиозное чувство. Не будучи красавицей, Волконская была наделена всевозможными душевными совершенствами. Для Лунина это неисчерпаемое душевное богатство, преобразующее весь облик женщины, являлось одним из признаков католической веры. Чуждый всякого прозелитизма и, видимо, не смея заговорить с Волконской о преимуществе своей веры, Лунин в глубине души горько сожалел о ее православии. Вероятно, именно Волконская имеется в виду в следующей записи: «Когда существа, наделенные разумом и чувством, способные любить Бога, из-за ереси лишены этого счастья и в земной жизни, и в будущей, такое зрелище весьма печально. Ценой всех мук жизни и чистилища хочется извлечь из тьмы одну (курсив мой. – В. П.) из этих душ»[726].

Понимая религию как сугубо внутреннее дело человека, Лунин никогда не использует ее в политической борьбе. Политика и религия для него составляют различные сферы человеческой жизни. Первая регулируется разумом, вторая неподвластна рациональному суждению. Попытки рационализировать религию приводят к протестантству, которое для Лунина есть «религия ограниченных умов». В отличие от католицизма, дарующего человеку спасение и счастье, протестантство лишь порабощает ум и в конечном итоге ведет к атеизму. Любопытно, что Лунин связывает католицизм с республиканским строем, и в этом коренным образом расходится с Местром и его сторонниками, а протестантство – с абсолютизмом. И хотя исторически это выглядит как натяжка, мысль Лунина будет понятна, если сопоставить ее с рассуждением Шатобриана, увидевшего связь между церковной иерархией и представительным правлением: «Представительная система частично происходит от церковных институтов, во-первых, потому, что церковь являет собой ее прообраз в своих соборах, состоящих из римского папы, прелатов и представителей низшего духовенства, во-вторых, потому, что христианские священники, не будучи отделенными от государства, положили начало новой категории граждан, которая, соединяя в себе государство и церковь, ввела представительство в политическое устройство»[727].

Следуя католическим мыслителям, Лунин не делает принципиального различия между протестантством и православием, подчеркивая их вторичный характер по отношению к католицизму. Схизму, как и Реформацию, он объясняет не религиозными, а политическими причинами: «Раскол греков есть дело политическое, а не религиозное <…> В истории реформации то же явление»[728]. Но как только церковь становится оружием политики, она сразу же утрачивает изначально присущие ей функции, и ее судьба теперь зависит от ее новых властей. Если католическая церковь, сохраняя свою независимость от мирской власти, на протяжении веков остается неизменной, то судьбы реформатской и православной церквей сложились по-разному в зависимости от политических отношений на Западе и на Востоке.

Протестанты, поделив власть над церковью со светскими властями, «уступили капитал, с тем чтобы пользоваться процентами. Этим объясняются их быстрые успехи и оседлость настоящего положения». Православное духовенство, «не имея сметливости реформаторов», полностью подчинило себя государству. Отсюда – дальнейшее деление. «Дом их разделился. Патриархи и митрополиты, враждуя между собою, не могут определить взаимных отношений. Одни сгибаются под палку мусульманина, другие покорствуют тайной полиции, третьи вводят расколы, все служат дьяволу, чтобы сохранить призрак власти над участками стада, ими же на погибель увлеченного»[729]. Главная беда православия, по мнению Лунина, в том, что «служители церкви являются вместе с тем и слугами государя»[730]. Он не допускает участия религии в политической борьбе, так как это неминуемо ведет к огосударствлению церкви.

Свою задачу католика Лунин видит в борьбе с ересью, подобно тому как первые католики боролись с язычеством: «Предшественники наши имели дар языков; мы говорим на всех языках, проповедуя примером собственного поведения» (курсив мой. – В. П.)[731]. В этом суть лунинского понимания прозелитизма. Он не ведет прямой пропаганды среди окружающих, не стремится к их обращению, как это делают иезуиты, подчас не без вреда для проповедуемой ими же веры. Только личный пример способен повести за собой людей. Поэтому на первый план выдвигается строительство собственной личности. Не видя спасения вне церкви, Лунин стремится не просто к воцерковлению, но к тому, чтобы занять в церкви подобающее его умственным способностям место. Когда он говорит о своем желании стать епископом[732], в этом нет гордыни: «Не будем смешивать смирение и самоуничижение. Первое возвышает нас, второе принижает. Когда речь зайдет о добродетелях, займем последнее место; когда коснется ума, займем то, которое назначило нам Провидение. “Не будьте дети умом” (1 кор. XIV. 20). Умственный уровень определяется столь же легко, как рост»[733]. В епископском сане Лунин видит не награду за добродетели, а соответствующее внутреннему призванию и умственному уровню служение. Для него это не уход от жизни, а, напротив, самое непосредственное в ней участие, соединяющее в себе высокую религиозность и деятельность.

Стремясь подтвердить свою веру земными делами, он ищет пути переустройства жизни по законам справедливости и разума. Поэтому если не епископский сан, то роль политического ссыльного, не прекращающего борьбу с правительством, представляется Лунину оправданием своего земного бытия. Он не только чужд малейшего раскаяния, но с гордостью говорит о своем положении: «Не во власти людей позорить нас, когда мы того не заслужили. Я был под виселицей и носил кандалы. Разве ты, – обращается он к сестре, – почитаешь меня опозоренным»[734]. Более того, раскаявшиеся декабристы вызывают у него саркастическое чувство: «Политика такая же специальность (specialité), как медицина. Бесполезно предаваться ей без призвания, безрассудно быть завлечену в нее. После роли лекаря поневоле самая смешная – политик поневоле. Есть такие между нами. Не зная, за что ухватиться, они принялись за раскаяние. Будто можно допустить раскаяние в науке? Раскаиваются в пороке, в слабости, но не в идее, которую изменяют, только если находят основательные причины»[735].

Свое пребывание в Сибири Лунин расценивает не как катастрофу или печальное следствие политических заблуждений, а как результат сознательного выбора. Свои «Exegèses» он открывает латинской фразой: «Dilexi justitiam, et odivi iniquitatem, propterea sum in exilio»[736]. Источник не указан, однако он легко устанавливается. Это слова папы Григория VII, потерпевшего поражение в борьбе с императором Генрихом IV. Любопытно, что независимо от Лунина другой русский католик, В. С. Печерин, писал: «Я люблю припоминать последние слова великого папы Григория VII; умирая в изгнании, в Салерно, он сказал: я любил правосудие и ненавидел беззаконие, поэтому я умираю в ссылке! Вот эпиграф к моей жизни и моя эпитафия после смерти»[737].

Путь Печерина во многом типичен для поколения русских католиков, пришедших на смену декабристам. Для них характерно стремление уйти от николаевской действительности. «Я бежал из России, – пишет Печерин, – как бегут из зачумленного города»[738]. Его католицизм во многом имеет случайный характер. Движимый чувством долга, Печерин, однако, понимает его чисто внешне: «Если бы какая-нибудь буря занесла мой челнок на берег Цейлона и я бы нашел там приют в каком-нибудь монастыре буддистов, я бы также ревностно исполнял все их правила и постановления (règles de constitution), потому что выше всех философий и религий у меня стоит священное чувство долга, т. е. что человек должен свято исполнять обязанности, налагаемые на него тем обществом, в коем судьба привела ему жить где бы то ни было: в Китае, Японии, Индостане – все равно»[739]. На это накладывалось отсутствие каких-либо твердых убеждений: «До тех пор у меня не было никаких политических убеждений, да и никаких убеждений вообще»[740]. В этом глубокое различие в понимании долга Луниным и Печериным. Для ссыльного декабриста чувство долга неотделимо от убеждений и составляет внутреннюю суть его личности. Он стремится не к поиску места в пространстве, где мог бы жить в согласии с собственной совестью, а, наоборот, не выбирая среды, стремится внести в нее собственные представления о совести и долге. Лунин – изгнанник, а не беглец, и в этом смысле его жизненная позиция в большей степени соответствует словам Григория VII, чем жизнь Печерина.

«Ключевым словом христианина, – пишет Анри де Любак, – должно быть не “бегство”, но “сотрудничество”. Христианин призван, трудясь вместе с Богом и людьми, участвовать в осуществлении дела Божия в мире и человечестве. Цель для всех одна, и, лишь стремясь к ней, не проигрывая в одиночку собственную эгоистическую партию, он может приобщиться к окончательному торжеству. Найти свое место в общем спасении: in redemptione communi (в общем искуплении)»[741]. Эти слова могут служить ключом к лунинскому пониманию соотношения религии и политики. Свой долг христианина он видит в отстаивании принципов законности и порядка в политической и общественной жизни. При этом он вовсе не считает себя одиноким борцом с общественной несправедливостью, хотя в реальных условиях его сибирского заточения именно так оно и было. Но вопреки вынужденной изоляции он рассматривает свою миссию как часть общего дела. Как христианин он мыслит себя только в лоне католической церкви, а как политик считает себя «представителем системы, которую легче упразднить, чем опровергнуть»[742].

Руководствуясь высокими примерами Церкви в лице ее святых, Лунин строит свою личность по канонам католической святости. Любимым его чтением в Сибири становится «Acta sanctorum» (Жития святых) – многотомное издание болландистов, растянувшееся на несколько веков. «Мы заблуждаемся, – заносит он в Записную книжку, – когда отвергаем пример святых, считая его для нас непосильным. Илия был такой же человек, как мы, подверженный тем же страстям, говорит апостол Иаков. Илия был человек, подобный нам (Посл. Иак. V. 17)»[743]. В то же время как политик Лунин воодушевляется примерами античных героев, подвергшихся тяжелому наказанию, но не павших духом. Он делает выписки из сочинений античных авторов о знаменитых изгнанниках, продолжавших даже в изгнании служить своему отечеству. Однако, следуя их примеру, Лунин делает различие между материализмом язычников и духовными устремлениями христианина: «Последним желанием Фемистокла в изгнании, – пишет он, – было, чтоб перенесли остатки его в отечество и передали родной земле; последнее желание мое в пустынях Сибирских – чтоб мысли мои, по мере истины, в них заключающейся, распространялись и развивались в уме соотечественников»[744].

Политическая борьба и католицизм сливаются для Лунина в конечном итоге в идеале мученичества, которым, по замыслу, должен был завершиться его жизненный путь. Он сознательно шел навстречу уготованной ему гибели в страшном каземате акатуйской тюрьмы. Ему давно уже были чужды заботы сегодняшнего дня, которыми жило большинство его товарищей. Чем суровее требования Лунин предъявлял к себе, тем выше становилась стена непонимания, отделяющая его от вчерашних единомышленников. Идея мученичества, последовательно воплощаемая Луниным в жизнь, встретила не меньше толков среди его товарищей по заключению, чем его католицизм. И. И. Пущин писал И. Д. Якушкину 30 мая 1841 г.: «Лунин сам желал быть martyr[745], след<овательно>, он должен быть доволен. Я и не позволяю себе горевать за него. Но вопрос в том, какая из этого польза и чем виноваты посторонние лица, которых теперь будут таскать?»[746]. Слово «мученик», написанное по-французски, выделяется как «чужое слово», взятое автором из лунинского лексикона и указывающее на дистанцированное отношение к нему Пущина. Якушкин отвечал более резко: «Он хотел быть мучеником; но, чтобы мочь и хотеть им сделаться, нужно было бы прежде всего быть способным на это. По хорошо известным причинам этого никогда не будет у Лунина»[747]. С такой оценкой не согласился С. П. Трубецкой, который пытался не осудить, а понять Лунина: «Тщеславие не может заставить человека желать окончить свой век в тюрьме, тогда как религиозные понятия могут возбудить желание мученичества. И я полагаю, что в Лунине было что-нибудь подобное»[748].

Лунин и его оппоненты живут в различных измерениях, и каждая сторона имеет свою правду. Можно легко понять беспокойство Пущина за «посторонних лиц». Однако для Лунина, являющего собой высокий образец религиозного и гражданского служения, жизнь меряется другими критериями. Он живет в согласии с собственным пониманием свободы и счастья, которые имеют для него абсолютный смысл, не связанный с сиюминутной реальностью. Свобода соединяет человека с обществом, она внутренне присуща общественному развитию, так как, в терминологии Лунина, является «органической идеей» и в силу этого рано или поздно одержит неизбежную победу над деспотизмом. Свободным можно быть только в свободном обществе. Религиозным коррелятом свободы является счастье. Оно не зависит ни от каких внешних обстоятельств. Поэтому счастливым человек может быть везде. Более того, в условиях физической несвободы (заключения, ссылки) ощущение счастья может возрастать, так как ограничение общественных отношений усиливает связь человека с Богом – то единственное, что способно дать человеку счастье.

Проблема счастья становится одной из центральных в сибирских сочинениях Лунина. «Удивительное дело, – пишет он сестре, – как постепенно приходит счастье! Чем ближе конец моего пути, тем более попутен мне ветер»[749]. «Истинное счастье – в познании любви к бесконечной истине»[750]. Поскольку высшая Истина не подвластна ограниченному рассудку человека, он познает ее через относительные истины, в которых она проявляется. «Положительные истины превышают человеческий разум. Мы постигаем их только отчасти, видим гадательно как сквозь тусклое стекло (I Cor. XIII. 12). Впрочем, нужно только знать, есть ли они или нет. Для этого мы имеем свидетельства, которые суть относительные истины. Свидетельства ведут к распознанию истинной церкви»[751]. При этом относительные истины даже при видимом противоречии друг другу не перестают быть свидетельствами абсолютной истины. Главное заблуждение протестантов «не в том, что они следуют чему-то ложному, а в том, что следуют одной истине, отвергая другую»[752].

Одним из примеров противоположных истин, приводимых Луниным, является следующее умозаключение: «Католическая церковь непогрешима: люди, к ней принадлежащие, грешны. Эти истины противоположны, но друг друга не исключают»[753]. Истина и счастье не даются человеку в готовом виде, но могут быть обретены везде, где совершается необходимая внутренняя работа, где человек руководствуется высокими примерами церковной истории. В борьбе с собственными страстями, в очищении души от всего земного Лунин выковывал свою личность. И чем тяжелее становились внешние условия, тем ощутимее являлись результаты: «Тело мое страждет в Сибири от холода и лишений, но дух, освободившийся от сих жалких пут, странствует по равнинам вифлеемским, делит с пастухами их бдение и вместе с волхвами вопрошает звезды. Всюду нахожу я истину и всюду – счастье»[754].

Политические идеи Лунина освящались его религиозностью, а его вера получала оправдание его политической деятельностью. При этом Лунин никогда не связывал будущее благополучие России с распространением католицизма. Это привело бы к построению очередной религиозно-философской утопии. Между тем сознание Лунина глубоко реалистично. Осуждая зависимость религии от политики, он в то же время не стремится к установлению обратной зависимости, что делает его мысль свободной и необычайно гибкой. Поиск истины для Лунина важнее построения законченной идеологической схемы. Это рельефно выделяет его идеи на фоне современных ему религиозно-философских и социально-политических систем.

Глава восьмая

«Дух законной свободы и гражданственности»

Жизнь Михаила Александровича Фонвизина (1788–1854) органично сливается с биографией целого поколения. По ней не только можно изучать основные вехи российской истории конца XVIII – первой четверти XIX в., но и проследить генетическую связь «удивительного поколения» (А. И. Герцен) с их непосредственными предшественниками. Родной дядя Фонвизина, знаменитый драматург и политический деятель Денис Иванович Фонвизин, оставил после себя замечательный памятников раннего российского либерализма «Рассуждение о непременных государственных законах» – один из первых в истории России конституционных проектов. Этот документ после смерти автора перешел к его младшему брату Александру Ивановичу, а уже от него к его сыну-декабристу. Благодаря Михаилу Фонвизину «Рассуждения» его дяди получат распространение среди членов тайных обществ. Никита Муравьев, переработав их в соответствующем с новыми политическими условиями духе, сделает их одним из важнейших агитационных произведений декабризма.

Образование Фонвизина было типичным для той дворянской интеллектуальной среды, из которой он происходил: сначала домашнее обучение, затем учеба в немецком училище Св. Петра в Петербурге, затем в пансионе при Московском университете и, наконец, свободное посещение университетских лекций. С 1805 г., т. е. с открытия кампании против Франции, Фонвизин – участник всех военных походов, включая и русско-шведскую войну 1808–1809 гг. В перерывах между сражениями молодой офицер прилежно и много читает. Среди любимых авторов – Монтескье, Рейналь и Руссо. Позже на следствии он заявит, что именно у них заимствовал «свободный образ мыслей». Отечественная война 1812 года и заграничные походы 1813–1814 гг. придали свободолюбию Фонвизина освободительную направленность. Пройдя через все сражения, побывав во французском плену, куда он попал за месяц до окончания войны, Фонвизин вернулся на родину в чине полковника и в должности командира егерского полка.

1816 г. открыл декабристскую страницу в биографии Фонвизина. Штабс-капитан его полка и член Союза Спасения И. Д. Якушкин принял его в недавно созданное тайное общество. Через всю жизнь, включая двадцать семь лет заключения, каторги и ссылки, Фонвизин пронесет чувство благодарности Якушкину. Спустя много лет, досрочно покидая Сибирь и прощаясь со своим старинным другом, он поклонится ему в ноги за то, что тот когда-то «принял его в наш т<айный> с<оюз>»[755]. На следствии выяснится, и Фонвизин это сам подтвердит, что «до 1821-го был одним из ревностнейших членов»[756] тайного общества. Его фамилию следователи поместили на первое место в списке членов Коренного совета Союза Благоденствия.

О специфике фонвизинского декабризма следует сказать несколько слов. Бесплодная полемика, длившаяся в отечественной историографии много десятилетий о том, были декабристы либералами или революционерами, в настоящее время перестала быть актуальной. С современной точки зрения, в декабризме выделяются два направления. Одно ориентировано на заговор и захват власти, другое – на широкую филантропическую деятельность и организацию общественного давления на правительство. Впрочем, при необходимости и «филантропы» могли согласиться на насильственные действия по отстранению самодержца от власти, но это никогда не было ни главным, ни определяющим в их практической деятельности.

Фонвизин, для которого тайная история России XVIII в. с ее дворцовыми переворотами и политической изнанкой была частью семейных преданий, негативно относился к любым насильственным действиям. В 1817 г. он отговаривал своего разгоряченного друга Якушкина, готового убить императора и себя вместе с ним. И позже он высказывался против цареубийства, никогда не забывая правила, «что ни в каком случае цель не освящает средства»[757]. Мечтая о конституционном строе и уничтожении рабства в России, Фонвизин принадлежал к тем наиболее активным членам Союза Благоденствия, которые, не желая ждать, когда революционный переворот осчастливит всех, предпочитали оказывать реальную помощь конкретным людям здесь и сейчас. На их языке это называлось заниматься практической филантропией. Они собирали средства и выкупали талантливых крепостных крестьян, учили в казармах солдат читать и писать, предавали гласности случаи судебного произвола, а некоторые из них, как, например, И. И. Пущин, шли в судейские и судили людей по совести и закону. Об их честности ходили легенды.

В декабристской историографии утвердилось ошибочное представление о том, что в январе 1821 г. на Московском съезде Союза Благоденствия, который, кстати сказать, проходил в доме Фонвизина, Союз был распущен и вместо него образовались Южное и Северное общества. Новые общества действительно возникли (правда, названия Северное и Южное появятся позднее), но не вместо Союза Благоденствия, а параллельно с ним.

На 1821 г. приходится одна из самых ярких акций в истории Союза и, пожалуй, в политической биографии Фонвизина. Неурожай 1820 г. в ряде центральных губерний обернулся страшным голодом весной 1821 г. Крестьяне, по свидетельствам очевидцев, «ели сосновую кору и положительно умирали с голода»[758]. Власти, как всегда в подобных ситуациях, не могли ничего поделать. Тогда члены Союза Благоденствия организовали сбор средств для голодающих. Фонвизин, не добившись толка от московского генерал-губернатора Д. В. Голицына, вместе с Якушкиным отправился в районы бедствия и через своих знакомых помещиков, среди которых также нашлись члены Союза, организовал реальную помощь умирающим с голода людям. Характерно, что не факт голода, а помощь голодающим со стороны частных лиц вызвала обеспокоенность правительства. Министр внутренних дел В. П. Кочубей доносил царю: «Я слышал, что когда в Москве была открыта подписка для помощи крестьянам, то некоторые лица, вероятно с целью очернить правительство, пожелали пожертвовать большие суммы и подчеркнуть этим его мнимое участие»[759]. Александр I, уже получивший к тому времени донос на членов тайных обществ (имя Фонвизина там упоминалось едва ли не чаще других), сразу же понял, чьих рук это дело. Размах филантропической деятельности пугал царя больше, чем угроза заговора: «Эти люди, – говорил он, – могут кого хотят возвысить или уронить в общем мнении; к тому же они имеют огромные средства; в прошлом году, во время неурожая в Смолен[ской] губ[ернии], они кормили целые уезды»[760]. Известный генерал А. П. Ермолов, у которого Фонвизин во время войны служил адъютантом, назвав его «величайшим карбонарием», заметил: «Я ничего не хочу знать, что у вас делается, но скажу тебе, что он вас так боится, как бы я желал, чтобы он меня боялся»[761].

В 1822 г. Фонвизин, женившись на своей дальней родственнице Наталье Дмитриевне Апухтиной, вышел в отставку и поселился у себя в имении. Новое направление тайных обществ его не привлекало, хотя он по-прежнему продолжал считать себя членом Союза Благоденствия. Осенью 1825 г. Фонвизин возобновил контакты с тайным обществом. Он присутствовал на московском совещании, где обсуждалось намерение А. И. Якубовича убить царя. Фонвизин резко негативно отнесся к этому намерению и, как показывал Н. М. Муравьев на следствии, готов был даже выдать его замысел правительству, если бы поверил в его серьезность. Он вместе с другими московскими декабристами с напряженным вниманием следил за развертывающимися событиями, вызванными смертью Александра I. Как и многим членам тайных обществ, внезапная смерть царя представлялась ему благоприятным моментом для смены государственного строя. Когда восстание на Сенатской площади потерпело поражение и до Москвы дошли известия об этом, московским декабристам какое-то время казалось, что не все еще потеряно. Они еще на что-то рассчитывали, и в это тревожное время Фонвизин был вместе с ними.

Его арестовали позже других. 30 декабря у следствия собралось достаточно доказательств его принадлежности к тайному обществу, но только 3 января был подписан приказ об аресте[762]. Верховный уголовный суд толком так ничего и не смог инкриминировать Фонвизину, кроме того, что в его присутствии велись разговоры о цареубийстве, которого он никогда не одобрял. Но и этого оказалось достаточно для того, чтобы приговорить его к 12 годам каторги. Позже срок был сокращен до 8 лет. Наталья Дмитриевна Фонвизина, оставив двух детей матери, весной 1828 г. приехала к мужу с Сибирь. По окончании каторги Фонвизины сначала были поселены в Енисейске, потом в 1835 г. переведены в Красноярск и, наконец, в 1838 г. осели в Тобольске, где провели пятнадцать лет. В Тобольске жизнь Фонвизиных, претерпевших немало трудностей и испытаний, вошла в нормальное русло. К неугасаемому чувству, связывающему супругов, добавился материальный достаток, семейный очаг и т. д. Для Фонвизина это стало временем напряженной интеллектуальной работы. В этот период он сформировался как политический и социальный мыслитель, публицист и историк. В его сибирских произведениях отчетливо противопоставляются две смысловые парадигмы: политическая и социальная. В рамках каждой из них одни и те же вопросы нередко приобретают различное решение. В первую очередь это касается основной для Фонвизина, как и для многих отечественных мыслителей, проблемы «Россия и Запад».

В кругу политических сочинений Фонвизина главное место занимает «Обозрение проявлений политической жизни России», написанное на рубеже 1840–1850-х гг., что не исключает более раннего обдумывания рассматриваемых в ней проблем: «Много обдумывал я события, которые здесь представил»[763]. По своему жанру «Обозрение» представляет сложный сплав исторического исследования, публицистического трактата и мемуарных свидетельств. Внешним толчком к написанию «Обозрения» послужило чтение «Философской и политической истории России» французских авторов Эно и Шено[764]. Это произведение, не имеющее самостоятельного научного значения и написанное авторами, не знающими русского языка, на основе «Истории России» Левека[765] и французского перевода «Истории государства Российского» Карамзина, вероятно, оживило в памяти автора старые споры декабристов вокруг карамзинской концепции русской истории[766]. Поэтому неслучайно практически все сочинение Фонвизина посвящено полемике с запиской Карамзина «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях». Главная идея записки Карамзина, как известно, заключается в утверждении самодержавия как спасительной силы российской истории: «Россия основалась победами и единоначалием, гибла от разновластия, а спасалась мудрым самодержавием»[767]. В «Истории государства Российского» и в цитируемой записке Карамзин исходит из представления о том, что древняя Русь со своими исторически сложившимися институтами «мудрого самодержавия» была вполне европейской страной и при этом отличалась большей самобытностью, чем вся послепетровская Россия – подражательная и мало похожая на европейское государство. Сохраняя в целом это противопоставление древней Руси как европейского государства и новой России как идущей по ошибочному пути политического развития, Фонвизин насыщает его иным содержанием.

В политической истории России он выделяет три основных периода. Первый – домонгольский, когда «русские были на высшей степени гражданственности, нежели остальная Европа». Европейскому феодализму автор противопоставляет политическую и гражданскую свободу России: «общинные муниципальные учреждения и вольности были в древней России во всей силе, когда еще Западная Европа оставалась под гнетом феодализма»[768]. Этим тезисом Фонвизин иллюстрирует популярную в декабристских кругах мысль Мадам де Сталь о том, что «свобода стара, а деспотизм нов» (C’est la liberté qui est ancienne, et le despotisme qui est moderne)[769]. Явно цитируя де Сталь по памяти, Фонвизин несколько переиначил ее выражение: «C’est le despotisme qui est nouveau, et la liberté qui est ancienne»[770]. «Рабство политическое» и «рабство гражданское» возникли в России «постепенно и насильственно вследствие несчастных обстоятельств»[771]. Под этими обстоятельствами подразумевается монголо-татарское нашествие. Но и после нашествия Россия сохраняла относительно свободное политическое устройство: «Дух свободы живуч в народах, которых он когда-нибудь одушевлял, не вовсе замер он и наших предках даже и под игом татар»[772].

Второй период русской истории Фонвизин определяет как аристократический, что «подтверждается формулою, которою начинались все правительственные акты того времени: бояре приговорили, и царь приказал»[773]. Если древнее вече являлось, по Фонвизину, выражением воли всего народа, то боярская дума и земские соборы выражали интересы в первую очередь боярства. Но вместе с тем «бытие в России государственного собора, или земской думы, имеет характер чисто европейский – никогда ничего подобного не бывало у народов Азии, оцепенелых в своей тысячелетней неподвижности»[774]. Итак, Россия сначала опережала Европу, потом, отстав из-за монголо-татарского ига в сфере просвещения, еще какое-то время оставалась европейской страной в плане государственного устройства.

Настоящий деспотизм в России распространяется в третий исторический период, открывающийся петровскими преобразованиями. Европеизация России, проводимая Петром, по мнению Фонвизина, была лишена внутреннего содержания и направлялась лишь на увеличение материальной силы государства. «Дух законной свободы и гражданственности был ему, деспоту, чужд и даже противен»[775]. В этом отношении «Петр Великий едва ли не уступает отцу своему, который, по крайней мере, оставил России Уложение – кодекс, и по сию пору имеющий силу»[776].

Всю русскую историю от Петра I до восстания декабристов Фонвизин рассматривает как борьбу правительственного деспотизма и попыток установить конституционное правление. Поэтому ключевыми моментами послепетровской истории являются попытка верховников ограничить власть Анны Иоанновны при ее вступлении на престол, конституционный проект Н. И. Панина – Д. И. Фонвизина[777], заговор против Павла I[778]. И наконец, наиболее подробно Фонвизин останавливается на либеральных преобразованиях царствования Александра I. Высоко оценивая моральные качества царя («Нельзя не удивляться, что Александр, воспитанный бабкою своею, Екатериною II, зараженной неверием энциклопедистов, и посреди сладострастного и равнодушного к вере двора всю жизнь свою сохранил религиозные убеждения и истинную набожность»[779]), автор не сомневается в его искренней приверженности к либеральным идеям своего времени и стремлении преобразовать «азиатскую деспотическую державу <…> в правильную европейскую монархию»[780]. Доказательство этому Фонвизин видит в серии политических мероприятий, начиная с деятельности Негласного комитета вплоть до Варшавской речи царя 1818 г., в которой декларировалось намерение «даровать благотворное конституционное правление всем народам, вверенным провидением моему попечению»[781].

Изменения во внутренней политике Александра I Фонвизин связывает с изменениями во внешней политике. Считая, что начало войны России против наполеоновской Франции в 1805 г. не было необходимым и объяснялось «честолюбивыми желаниями военной славы» молодого царя, Фонвизин вместе с тем показывает, что вплоть до 1815 г. во внешней политике Александр руководствовался либеральными идеями. Ситуация изменилась с образованием Священного союза в 1815 г. и с постепенно возрастающим влиянием на Александра I политической системы австрийского канцлера Меттерниха, характеризуемого следующим образом: «Один из самых хитрых и глубоких политиков, но абсолютист и аристократ в душе, враг политического прогресса и свободы народов»[782]. Постепенно влияние политических принципов Меттерниха стало проявляться и во внутренней политике Александра I. Этим объясняется расхождение и дальнейшее противостояние членов тайных обществ и правительства в России.

Движение декабристов Фонвизин рассматривает как прямое продолжение реформаторских намерений царя и считает, что «в первые годы царствования Александра I он, конечно, не задумался бы объявить себя главою Союза благоденствия»[783]. Под Союзом Благоденствия Фонвизин понимает тайное общество, возникшее в 1817 г. вместо Союза Спасения и продолжавшееся до 1825 г. Об изменениях, произошедших в истории тайного общества после Московского съезда Союза Благоденствия, Фонвизин говорит нарочито невнятно и практически сводит их всего лишь к усилению конспирации: «Членам его предписано было поступать осторожнее в самой пропаганде, избегать всякой переписки по делам Союза, а ограничиваться одними устными сообщениями чрез путешествующих членов и вообще стараться покрывать существование Союза непроницаемою тайною»[784]. Восстания 14 декабря 1825 г. в Петербурге и 29 декабря – 3 января 1825–1826 гг. на юге Фонвизин склонен объяснять ситуацией междуцарствия, нелюбовью военных к великому князю Николаю Павловичу, т. е. достаточно случайными или субъективными обстоятельствами, не имеющими корней в предшествующем движении.

В этом, как и в оценке декабризма в целом, Фонвизин почти полностью солидаризируется с известными ему работами на эту тему М. С. Лунина и Н. И. Тургенева. Главной побудительной причиной изложить именно такую версию событий для него, как и для его товарищей по движению, стало нежелание мириться с тем, что потомство будет судить о них по тенденциозному Донесению следственной комиссии, сделавшему все, чтобы представить декабристов заговорщиками, не имеющими корней в родной истории и стремящихся исключительно к цареубийству. Опровергая подобную точку зрения, Фонвизин, как и Лунин и Тургенев, старается вписать декабризм в контекст русской истории и показать его связь с реформаторскими намерениями Александра I. При этом автор остается в рамках чисто политического решения проблемы свободы и соотношения России и Европы. Свобода для Фонвизина, как и в годы декабристского движения, ассоциируется в первую очередь с конституционным устройством государства, а Западная Европа – с нормальным путем политического развития. Политический же строй России признается аномальным, тяготеющим к восточному деспотизму. В этом Фонвизин малооригинален. Более интересным представляется то, что эти традиционные для декабристской рефлексии представления он увязывает с социальными вопросами, которым в декабристский период внимания практически не уделялось.

Почти все идеологи декабризма, пожалуй за исключением одного Н. И. Тургенева, вопросы социального переустройства России подчиняли проектам ее политического переустройства. В этом не следует усматривать какую-то ограниченность русских мыслителей и политиков александровской эпохи. Такого рода представления объясняются переходным характером революционной и постреволюционной эпохи в Европе. Социальные последствия Французской революции XVIII в., в отличие от политических, сказались не сразу. Бурная эпоха наполеоновских войн, тяжелый и во многом неясный период Реставрации, сопровождавшийся быстрой сменой политических курсов и программ, – все это замедляло становление стабильного социального порядка. Только июльская революция во Франции 1830 г. позволила увидеть новые социальные проблемы и поставить их в центр общественной мысли. Именно с этого времени социализм как идейное течение быстро распространяется по Западной Европе и начинает проникать в Россию. Фонвизин, находясь в Сибири, не остался в стороне от этих новых веяний. Его изолированное положение, с одной стороны, замедляло его знакомство с новейшими социальными теориями, а с другой стороны, он был более свободен в их оценках и анализе.

В его статье «О коммунизме и социализме» (1849–1851) дано иное по сравнению с его же «Обозрением политической жизни в России» понимание проблемы «Россия – Запад». Если в политическом и гражданском отношениях самодержавная и крепостническая Россия отстает от конституционной Европы, то в социальном плане у России имеются определенные преимущества, объясняемые различием исторических путей России и Европы. В результате изучения современного ему устройства европейских государств и чтения социальной литературы Фонвизин понимает, что установление политических свобод само по себе не гарантирует ни справедливого внутреннего устройства, ни социальной стабильности. Отношение Фонвизина к социалистическим и коммунистическим идеям двойственно. С одной стороны, он разделяет их критику современного буржуазного строя: «Нельзя не признать основательными упреки их, что везде общество находится не в нормальном состоянии, что интересы страждущего большинства во всех землях принесены в жертву благосостоянию меньшего числа граждан, которые по положению своему в обществе, богатству, образованности, если не по праву, то существенно составляют высшее сословие, участвующее в правительстве и имеющее решительное влияние на законодательную, исполнительную и судебную власти»[785]. С другой стороны, позитивная часть социалистического учения, направленная на преобразование общества, вызывает у Фонвизина скепсис: «Это несбыточные мечты-утопии, которые не устоят перед судом здравой критики»[786].

Эпиграфом к этой статье Фонвизин взял слова В. Гюго: «Si vous voulez combattre le socialisme, enlevez lui sa raison d’être»[787]. Иными словами, Фонвизин, понимая гибельный путь социализма, предлагает не бороться с ним репрессивными мерами, а устранить его исторические причины. Питательную среду для распространения социалистических идей, представляющих представляющую главную угрозу социальному порядку, Фонвизин видит в европейском пролетариате: «Пролетарии – эти жалкие бездомники, по большей части почти без религии, без правил нравственности, почти одичавшие <…> ненавидя настоящий порядок общества, не обеспечивающий ни их настоящее, ни будущее, только и жаждут ниспровержения всего существующего, надеясь в социальном перевороте обрести улучшения своей бедственной участи»[788]. Генезис европейского пролетариата Фонвизин усматривает в феодализме, точнее – в истории развития феодальных городов, пользовавшихся относительной свободой и внутренним самоуправлением и предоставлявшим убежище селянам от притеснения их феодальными сеньорами. Попадая в города, эти люди, лишенные собственности, становились городской чернью. В их среде и зарождался современный пролетариат.

В России феодализма не было, и сельское население, живущее общиной, всегда преобладало над городским. Следовательно, в России нет почвы для образования пролетариата. «Странный, однако, факт, может быть, многими и не замеченный, – в России, государстве самодержавном и в котором в большом размере существует рабство, находится и главный элемент социалистических и коммунистических теорий (по пословице: les extrèmesse touchent) – это право общего владения землями четырех пятых всего населения России, т. е. всего земледельческого класса: факт, чрезвычайно важный для прочности будущего благосостояния нашего отечества»[789].

Мысли Фонвизина об общине, на первый взгляд, напоминают аналогичные идеи А. И. Герцена[790]. По сути они глубоко различны. Для Герцена община – зародыш будущего социалистического устройства, русский социализм. Для Фонвизина – путь избежать социалистических преобразований, своего рода гарант того, что коммунистические идеи в силу своей избыточности на русской почве не приживутся. Подобно тому как прививка содержит в себе гомеопатические дозы того вируса, от которого ее делают, община «защищает» организм русского народа от заражения его коммунистическими идеями. То, что на Западе социалисты пытаются создать искусственным путем, в России существует в естественноисторическом виде. Таким образом, если главная проблема Европы заключается в том, чтобы избежать социалистической революции, главная проблема социального переустройства России по-прежнему заключается в отмене крепостного права.

Происхождение крепостного права Фонвизин, вслед за профессором Дерптского университета И. Ф. Г. Эверсом, относит к эпохе монголо-татарского нашествия: «Крепостное состояние земледельцев в России есть одно их тех мрачных нравственных пятен, которые наложены на наше отечество в бедственную эпоху монгольского владычества»[791]. Это ошибочное положение привело и к тенденциозному истолкованию законодательства Московской Руси (Судебники 1797 и 1550 гг.) как направленного на облегчение участи крестьян путем предоставления им права свободного перехода в Юрьев день от одного помещика к другому. В действительности же речь шла не о раскрепощении, а о закрепощении крестьян. Однако для Фонвизина, считавшего, что крепостное право может и должно быть отменено только сверху, важно было найти прецеденты в истории. Утверждая, что «крестьяне окончательно прикреплены к земле»[792] в царствование первых Романовых – Михаила и Алексея, – Фонвизин объясняет это не только действиями правительства, но «тем апатическим равнодушием, до которого доведен был народ продолжительным рабством под игом татар»[793].

Полагая, что «рабство есть главное условие несовершенства нашего общественного состава»[794], Фонвизин разрабатывает программу отмены крепостного права, явно рассчитанную на правительство Николая I. Можно полагать, что со времен, предшествующих декабристскому восстанию, в его взглядах на проблему освобождения крестьян произошли существенные изменения. Большинство идеологов декабризма видели решение крестьянского вопроса в чисто политической плоскости. По их мнению, достаточно было объявить крестьян свободными, для того чтобы сами собой установились справедливые социальные отношения, и Россия превратилась в развитую экономическую страну. Отсюда проекты безземельного освобождения крестьян Н. М. Муравьева, Н. И. Тургенева и И. Д. Якушкина. Пожалуй, только один Пестель понимал, что решение крестьянского вопроса лежит как в политической, так и в социальной сфере.

Освобождению крестьян, по мнению Фонвизина, должны предшествовать социальные преобразования в деревне, проведенные правительством. Понимая, что освобождение крестьян с землей может задеть имущественные интересы дворянства, Фонвизин предлагает ряд мер, способных, по его мнению, компенсировать дворянству материальные потери, а также обеспечить «сохранение его политического значения». Правительство должно «в продолжение известного времени скупить по вольной цене всех находящихся в дворянском владении крестьян и дворовых людей с землями, на которых они поселены»[795]. Гарантией того, что освобождение крестьян не приведет к массовой пауперизации, служит общинное землевладение. «Упрочится навсегда благосостояние многочисленного класса земледельцев уравнением купленных крестьян с государственными, имеющими в России общественное право владения землями, принадлежащими не частным лицам, а государству: важное, существенное преимущество нашего отечества пред другими европейскими народами, изнемогающими под бременем многолюдного класса бездомников (prolétaires), которых необеспеченное состояние заставляет беспрестанно стремиться к ниспровержению установленного порядка и искать в насильственных переворотах улучшения жалкой своей участи»[796].

В общине Фонвизин видел средство избежать революционных потрясений и тем самым продемонстрировать миру особый, русский и шире – славянский, путь развития. Полемизируя с Гегелем, отказавшим, как известно, славянским народам в праве считаться историческими, то есть участвующими в мировом историческом движении, Фонвизин, как ему казалось, нашел для них raison d’être в общинном устройстве. Отсюда его идея панславизма: «Может быть, так называемый панславизм, о котором с таким пренебрежением отзываются немцы и французы, не есть порождение фантазии и не пустая мечта, как многие из них утверждают»[797].

Однако при всем этом бывший декабрист не только избежал крайностей славянофилов, но и вступил с ними в полемику. В статье «О подражании русских европейцам», написанной не ранее 1852 г., Фонвизин обратил внимание на то, что либерализация политического режима в России всегда сопровождалась ориентацией правительства на Европу: «Из русских государей Екатерина II и Александр I более всех дорожили мнением Европы и увлекались духом подражания, и зато сколько полезных и блистательных явлений ознаменовали эти два царствования, сколько славного совершилось в них!». Этому противопоставляется николаевское царствование с его официальной народностью и критическим отношением к европеизму. Не отделяя славянофилов от теоретиков официальной народности, Фонвизин в качестве курьеза показал немецкие истоки их доктрины: «Это есть запоздалое заимствование – подражание немцам, которые в эпоху освобождения Германии от ига Наполеонова с таким жаром толковали о своей народности (Volkstum), в стихах и в прозе выхваляли феодальный быт средних веков, проклинали влияние Франции на Германию и страсть немцев, особенно прирейнских, подражать французам, стало быть, те, которые восстают против подражания иностранному, сами увлекаются духом его, невольно подражая примеру немцев»[798].

Россия, по мнению Фонвизина, достаточно самобытная страна, чтобы пострадать от подражания европейцам. Само подражание, свойственное юношескому возрасту как отдельного человека, так и человеческих обществ, является необходимым историческим этапом, и в этом смысле Петр I принес «России более пользы, нежели вреда»[799]. Дальнейшая европеизация русской монархии, по мнению Фонвизина, должна неизбежно привести к отмене крепостного права.

Таким образом, Фонвизин выстраивает сложную систему политико-социальных отношений России и Европы. В политическом плане у России нет иного пути, чем у Западной Европы, и на этом пути Россия явно отстает от конституционных режимов Запада. В социальной же сфере у России свой особый путь, обладающий потенциальными преимуществами перед Западом. Это община, сохранение которой в перспективе позволит избежать как появления пролетариата, так и распространения социализма и коммунизма.

В сочинениях Фонвизина выделяется еще один очень важный для него пласт религиозных идей. Религии декабрист отводит значительную роль в социальном переустройстве общества. Христианская церковь, особенно первых веков ее существования, по Фонвизину, являлась своего рода социалистической общиной – «святым коммунизмом»[800]. В этом смысле христианизация европейской жизни могла сыграть роль той же прививки, что и община против «заражения» общества социалистическими утопиями. Однако Фонвизин прекрасно понимает невозможность повсеместного распространения «святого коммунизма», на который «способны только избранные, облагодатствованные души или отрекшиеся от мира отшельники, заключавшиеся от мира в монастырских стенах, а не целый народ». Различие между «христианином иерусалимской церкви и нынешним коммунистом» Фонвизин выразил остроумным замечанием, принадлежащим харьковскому архиерею Иннокентию: «Первый говорил брату: все мое – твое, а коммунист: все твое – мое»[801].

Однако надежд на то, что современная ему церковь способна совершить христианский переворот, у Фонвизина не было: «У нас перед глазами не пастырь, а волк в пастырской одежде»[802]. Ограниченности существующих конфессий, будь то католичество или православие, их неспособности удовлетворять духовные потребности людей Фонвизин противопоставлял мистическую идею «высшей невидимой, внутренней церкви, состоящей в прямом общении с церковью небесной». В этом отношении он наделялся на секты с их ограниченным кругом приверженцев и высокими нравственными требованиями. «И в наше время, – пишет он, – существует благоустроенный коммунизм в известном религиозном обществе моравских братьев, или генгуторов, которых колонии находятся в разных странах старого и Нового света»[803].

Католицизм и православие представляются ему двумя ошибочными путями. Впрочем, это касается не только религиозной сферы, но и вообще европейского и русского путей развития, взятых в их целостности. Прогрессивный в политическом отношении Запад испытает серьезные трудности в социальной сфере. Отсталая в политическом развитии Россия имеет условия для будущего нормального социального развития. Религия представляется Фонвизину своего рода благотворным синтезом, соединяющим в себе социальные и политические вопросы. Когда идеи социализма и коммунизма перестанут быть орудием политических махинаций, и сами политические системы исчезнут, и «не будет ни монархий неограниченных, ни конституционных и т. д., а царствовать будет один Бог: будет истинная феократия, которой прообразованием была израильская и первенствующая церковь, тогда церковь и человеческое общество будет одно»[804].

Таким образом, идеал Фонвизин видит не в политических или социальных преобразованиях самих по себе, а в их соотнесенности с распространением «духа Христова». «Царствие Божее настало в некоторых душах, а не мире, а оно должно настать по обетованию, и мы по завету самого Спасителя должны молиться: да придет оно как на небеси, так и на земли»[805].

В отличие от Лунина, который своими сибирскими сочинениям лишь дразнил правительство, или Н. И. Тургенева, который стремился оправдаться, Фонвизину важнее было нащупать точки соприкосновения между собственными взглядами и политикой Николая I. С момента поселения в Тобольске он не терял надежды на возвращение в Европейскую Россию и готов был даже отправиться на Кавказ. Однако, несмотря на многочисленные обращения его родственников к царю и даже покровительство Тобольского генерал-губернатора П. Д. Горчакова, в положении ссыльного декабриста никаких изменений не происходило. Только в 1853 г. ему было разрешено вернуться домой и жить под надзором в поместье Марьино. Возвращение на родину было безрадостным. К этому времени умерли оба сына, остававшиеся в России на воспитании брата, Ивана Александровича. Сам приезд в Москву был омрачен смертью брата, фактически выхлопотавшего Фонвизину высочайшее прощение. В Марьино вернувшемуся Фонвизину было суждено прожить всего одиннадцать месяцев. Он скончался 30 апреля 1854 г.

Глава девятая

«Русь, как азиятский и поднесь обломок, стоит отдельно, уединенно от Европы»

Интерес Александра Викторовича Поджио к проблемам взаимоотношения русской и европейской культур был обусловлен рядом факторов. Итальянец по происхождению, католик по вероисповеданию, он родился в Новороссии, где начиная с последней трети XVIII в. проводилась активная политика европеизации, связанная со знаменитым греческим проектом Екатерины II. Отвоевание Константинополя у турецкого деспотизма и восстановление его как древнего центра античной культуры Екатерина пыталась представить как общеевропейское дело и поэтому активно привлекала иностранцев к участию в этом грандиозном проекте. В своих воспоминаниях Поджио писал: «Екатерина бредила Византиею и направила на нее все свои помыслы и силы. Мы видим, как вслед за мановением ее мыслей стеклась туда лучшая молодежь того времени, все знаменитые французские эмигранты и выходцы всех земель. Увлеченный потоком этих рыцарей странников, восставших против иноверцев, отец мой отправился, как принято было, волонтером, после чего вступил в действительную военную службу».

Детские годы Поджио прошли в Одессе[806], где, по словам А. С. Пушкина, «все Европой дышит, веет». Там его окружали сослуживцы отца, среди которых были иностранцы и представители русской знати. «Не говоря о Рибасе и его братьях, которые постоянно исключительно к нему были расположены, – продолжает вспоминать Поджио, – могу назвать герцога де Ришелье, графа Ланжерона, князя Григория Семеновича Волконского (тогда еще в здравом уме и наводящего страх на турок) и самого Суворова, который постоянно останавливался у него проездом чрез Одессу. Помню рассказы матушки, о посещении этого полководца – чудака великого. Как, в угодность ему, выносились из каменного нашего дома, едва ли не единственного тогда в Одессе, все зеркала и позолоченная мебель, обшитая штофом, вывезенная из Неаполя, и на место этой мебели становились простые скамьи. Ему готовилась самая простая пища; с каким горячим увлечением говаривал он с матушкой по-итальянски!»[807]. Любопытна последняя деталь, характеризующая Суворова, причудливо соединявшего в своем поведении черты русского простонародья и итальянской культуры.

Другим важным фактором, сформировавшим взгляды Поджио на соотношение России и Европы, было движение декабристов. Для декабризма вообще характерно представление о том, что русский народ готов к восприятию и воплощению в жизнь идей свободы в такой же степени, как и европейские народы. Достаточно лишь одним героическим усилием свергнуть тиранию самодержавной власти, как присущее русскому народу свободолюбие обретет конституционные формы. Поэтому путь европеизации представлялся декабристам не только реальным, но и единственно возможным.

Первым по времени документом, характеризующим взгляды Поджио на интересующую нас проблему, является его следственное дело. По широте общеевропейского фона, на котором излагаются факты декабристского движения, а также по степени идеологической насыщенности показания Поджио могут быть поставлены в один ряд с показаниями Пестеля. Однако если Пестель, делая откровенные признания, сохранял веру в правоту своих идей и не столько оправдывался в своих убеждениях, сколько пропагандировал их, то показания Поджио несут на себе печать нравственного надлома и переосмысления прежних воззрений. Поражение декабристского движения заставило его по-новому взглянуть и на проблему «Россия – Европа»: «Сравнениями предметов человек познает и определяет цену им; но прежде сего необходимо ему изведать сущность и свойства предметов сих каждого порознь, чтобы не впасть, в сравнивании одних с другими, в заключения неосновательные и часто не относительными (sic) к своим началам»[808]. Под «предметами» в данном случае понимаются Россия и Европа. Неумение должным образом постичь различия между ними и явилось, по мысли Поджио, причиной неудачи восстания и движения в целом. Теперь декабристу кажется, что европейский опыт практически не применим к России, особенно в его теоретической, книжной части. Но виновата в этом не европейская просвещенность, а русская неподготовленность и нетерпеливость: «В каких мы книгах нашли убеждение необходимости введения имянно республиканского правления; сего безпримерного еще образа правления, относительно к народонаселению, духу разноплеменных наших народов и обширности Государства нашего? В каких книгах почерпнули ту неистовую необходимость прибегнуть к тем умышленным преступлениям? Какие летописи народныя могли мы применять к летописям нашего народа? Какие преобразования правления Государства могли мы применять к переобразованию правления нашего Государств[а], чтоб убедиться в необходимости подражательной?». Теперь для декабриста важно то, что отличает Россию от Европы и Америки: «Соединенным штатам многосложность служит силой и оплотом – мы сего избегали, опасались, чтобы введением федерального правления Государство наше не распадалося на части – там жителей девять миллионов, у нас сорок; Там переселенцы Англии, у нас Россияне! Сравнить ли средства их переобраз[ов]ания с нашим мнимым? Там месть направлена была к врагам внешним, а мы врагов искали среди нас; там отвращали зло, мы его призывали; там зло добродетельми искупали – мы зло злодеяниями манили! Где сообразность, где сравнение?»[809].

В этих словах слышатся отголоски споров Пестеля и Никиты Муравьева об унитарной и федеративной форме государственного устройства. Пестель мотивировал невозможность федеративного устройства не только несовпадением исторических условий США и России, но и гибельным, по его мнению, опытом феодальной раздробленности древней Руси. Отвергая американский федерализм как возможную государственную модель для России, Пестель явно склонялся к французской республике периода якобинской диктатуры[810]. Однако для Поджио, как и для большинства других декабристов, моделью будущего революционного переворота в России служила не французская, а испанская революция. Ее поражение в 1823 г. декабрист объяснял не внутренними причинами, а вооруженным вмешательством войск Священного союза. А так как во главе союза стоял Александр I, то в случае революции в России ее подавлять было бы некому. Поэтому испанский путь, несмотря на явную неудачу, казался вполне приемлемым для России.

В крепости взгляды Поджио изменились. Оплакивая смерть руководителя военной революции в Испании Р. Риего («погиб человек <…> тот самый, который уничтожил Инквизицию пытки»), он соглашался с мнением М. И. Муравьева-Апостола, утверждавшего, что «Риего сам виноват, должен был основать республику и никак не верить присяге Тирана <…> Ни дивитес[ь] тому, – писал он В. В. Левашову из крепости, – каким образом уподобляли мы Россию Испании, не имея ни инквизиции, ни тех пыток, словом, ни тех гонений; но мы в умышлениях наших отвергали сие, предвидя в будущем сие»[811]. Характерно, что теперь причину поражения испанской революции Поджио видит в действиях самих испанских революционеров, а невозможности ее повторения в России он объясняет различием исторических судеб России и Испании.

Таким образом, в тяжелых условиях Петропавловской крепости Поджио, чувствуя, по его собственным словам, «приближение нравственного распадения»[812], пришел к мысли, что Россия еще не готова к восприятию тех политических и общественных благ, которыми пользуются народы Европы. Это вызвало в сознании заключенного декабриста тяжелый идейный кризис. Европа для него была и оставалась не просто миром просвещения и прогресса, но и неким нравственным фундаментом, на котором он надеялся построить будущее России. Теперь оказалось, что этот фундамент не подходит для России. А следовательно, примеры из европейской истории не могут больше служить оправданием его деятельности. Стремясь к преодолению это кризиса, Поджио пытался найти новую точку опоры, теперь уже в русской истории: «Мне хотелось, как русскому и по русскому делу, непременно ворваться в свою отечественную историю»[813]. Перебирая в памяти народные восстания Степана Разина и Пугачева, попытку верховников ограничить самодержавие при Анне Иоанновне, дворцовые перевороты и т. д., декабрист пришел к неутешительному результату: «…я искал для себя образцов и не обрел их!»[814].

Новый этап идеологической активности Поджио приходится на середину 1860-х гг., когда он создает свои «Записки». Как неоднократно отмечалось исследователями, «Записки» Поджио – это не мемуары в привычном смысле этого слова. С. Я. Гессен довольно точно назвал их «идеологической исповедью»[815]. События сорокалетней давности – одиночное заключение, следствие и «судилище» – не изгладились в «памяти сердца» старого мемуариста. Наделенный богатым воображением, он не только живо помнил фактические события, связанные с его заключением в Петропавловской крепости, но и сохранил способность заново пережить те чувства и передумать те думы, которые обуревали его в одиночном каземате: «Печать темницы не изглаживается и память сердца сильнее всякой другой!!»[816].

«Записки» Поджио представляют собой калейдоскопическую смесь глубоко личных воспоминаний с размышлениями на общенациональные темы, включающие в себя как современные раздумья, так и исторические экскурсы. И все это охвачено страстным эмоциональным накалом, обнаруживающим то неразрывное единство между настоящим и прошлым, которым пропитаны мысли и чувства Поджио: «Тюрьма наложит свою неизгладимую печать <…> печать эту ношу и поднесь»[817]. Это дает возможность двойного взгляда на его воспоминания. Они могут быть прочитаны в контексте декабристской эпохи, и в этом случае читатель получает представление о том, как менялись общественно-политические взгляды Поджио в крепости. И вместе с тем «Записки» – это реплика старого декабриста в идейной борьбе 1860-х гг. Востребованность декабристского опыта в эпоху Великих реформ подтверждается огромным количеством фактов, и в первую очередь герценовскими зарубежными декабристскими публикациями, а также произведениями Л. Н. Толстого и Н. А. Некрасова.

Меняясь на протяжении многих десятилетий, взгляды Поджио оставались неизменными в своих основах, заложенных еще в декабристскую эпоху: «Конечно, время, опыт подвергли и меня изменению, но основа все та же, и я так же стою твердо теперь, как стоял и прежде. Воззрения другие; но преобладающая точка все та же; средства к достижению цели могут быть другие, но цель – все та же!»[818].

Идейная эволюция, если только речь не идет о механической смене одних взглядов другими, всегда представляет собой переосмысление воззрений на основе уже сложившейся ранее системы базовых убеждений. Европейский путь развития для России по-прежнему представляется Поджио единственно возможным. При этом европеизм для него ассоциируется с совершенно конкретными государственно-правовыми институтами: свободой слова, печати, собраний, всеобщими выборами, разделением властей, состязательностью судебного процесса, независимостью судей, институтом присяжных и т. д. Речь идет не о реальной Европе середины XIX в., положение дел в которой Поджио знал очень хорошо, а о достижениях общественно-правовой мысли Запада, с трудом пробивающих себе дорогу сквозь диктаторские режимы. Поэтому европеизм Поджио не только не исключал, но и предполагал критику многих сторон жизни реального Запада. Из совокупности многочисленных высказываний Поджио о Западной Европе, содержащихся как в его «Записках», так и в письмах, следует, что ему было свойственно представление о том, что европейская демократия есть результат длительного развития социальных, политических и экономических отношений, а также о том, что в России развитие этих отношений еще не достигло надлежащего уровня. Поэтому «западник» Поджио весьма неоднозначно оценивал европеизацию России вообще и резко негативно относится к петровской европеизации в частности.

Мысль Поджио была необычайно гибка и подвижна. Различными гранями она могла соприкасаться с самыми разными идеологическими системами, но никогда не исчерпывалась никакой из них в отдельности. По верному замечанию близко знавшего его уже в пожилом возрасте Н. А. Белоголового, Поджио не задавался «никаким доктринерством, никакою преднамеренною тенденциозностью»[819]. Европеизм для него был неразрывно связан с идеей свободы, в то время как Петр I, наоборот, порабощал Россию. Признавая Петра великим («в нем были все зародыши великого… но и только»), Поджио вместе с тем отмечал несовместимость Петра и России. Этой несовместимостью он объяснял насильственный характер петровских преобразований. При этом насилие понималось в буквальном смысле – как применение силы, во власти которой находился сам Петр: «Он с Россией расходился во всем; он выражал движение, другая же – застой; за ним была сила, не им открытая, созданная, а подготовленная, и он ее умел усилить к окончательному порабощению. По крайней [мере], вот смысл и последнее слово его преобразований, всегда надутых, громких, не имевших русского значения»[820].

Признавая величие Петра, Поджио видит в нем не концентрацию лучших народных качеств, когда подлинно великий государственный деятель трудится во благо своего народа, а проявление некой иррациональной силы. Какой именно, декабрист прямо не указывает, но старается навести читателя на определенные ассоциации: «Есть люди, так странно и наскоро, вероятно, сколоченные, что трудно их подвести под уровень самого ясного умственного мерила! Люди эти, по большей части вынесенные судьбой на плечах народных, достигая некоторую степень высоты, подчиняются законам какой-то новой для них формации и всем явлениям процесса перерождения! Тут, теряя бывшую точку опоры земной, они отделяются от человечества и, сближаясь с искомым божеством, поступают в его непосредственное ведение! С этой поры не ищите в них воли собственной; они действуют, как страдательные существа, по воле найденного ими по себе бога! Они делаются безответными и требуют слепой покорности и повиновения не к себе, а к тому божеству, к которому они сопричастны!..»[821].

О каком «божестве» идет речь, можно понять из следующего места: «Почему этот неуч, но жаждущий науки, взялся за топор, а не за книгу? Ведь он в Голландии, под рукой и Гаага, и Лейден, и тот же Амстердам, средоточие тогдашнего движения умов; там гремели уже учения нового права, там… но он не ищет пера, а ищет секиру и находит ее. Но что это за пример смирения в этом Михайлове, изучая плотницкое мастерство? Не так ли починно заявил себя и плотник Назаретский?! Нет ли тут искренней религиозности, и не увидим ли в нем нового пророка или последователя Христа! Да он заявит себя пророком, и долго, долго пророчество его будет служить путеводною звездой для его преемников! Да! Он предрек падение патриарха и сам своевластно заменил его и силою собственного указа признал себя главою церкви! Таким образом, он подчинил не свободную, а раболепную церковь государству не свободному, а раболепному!»[822].

Итак, в Петре все основано на подмене истинных понятий ложными. Орудиями просвещения у него является не книга и перо, а топор и секира. Освоение плотницкого мастерства неслучайно навело Поджио на ассоциации с Иисусом Христом. Но пророчество Петра явно имеет противоположный смысл. Христос проповедовал церковь, Петр – падение патриарха и церкви[823]. Христос нес людям освобождение, Петр – порабощение. Все это должно навести читателя на мысль, что Петр – это антипророк и Антихрист. Однако этот мистический смысл явно не является доминирующим. Неслучайно он дан полунамеком и не должен заслонять иной, социокультурной, интерпретации петровских преобразований. Петр, в представлении Поджио, не мог по-настоящему европеизировать Русь, прежде всего потому, что сам мыслил не по-европейски: «Он был варвар бессознательно; был варвар по природе, по наклонности, по убеждению!»[824]. Его европеизация ограничивалась сугубо поверхностным подражанием Европе: «он не мог при азиятской своей натуре постигнуть истинно великое и ринулся, увлекая за собой и Россию, в тот коловорот, из которого и поднесь не находится спасения! Так глубоко запали и проросли корни насажденной иноземщины!!»[825].

Деятельность Петра лишена творческого начала и является полностью подражательной. Отсюда ее не только насильственный, но и глубоко ложный характер. А сам Петр – не только антипророк, но и еще антипросветитель. Называя его иронично «нашим просветителем», Поджио показывает, что все петровское просвещение на практике сводилось к стремлению онемечить Русь. Пародируя «Повесть временных лет», декабрист вложил слова летописца в уста Петра, обращавшегося к немцам: «Придите и княжите; онемечимте Россию, и да будет вам благо»[826]. Немцы также не могли быть просветителями России, прежде всего потому, что они не служили ей, а, напротив, использовали ее в своих узкокорыстных интересах, нанося тем самым страшный вред русскому народу. Любопытно, что Поджио, убежденный антимонархист, упрекал Петра в ослаблении монархической государственности: «Как? Человек, обнимавший все отрасли госуд[арственного] управления, конечно, насколько они были доступны для его полуобразования; человек, который силился все вводить и упрочивать (все-таки по своим недозревшим понятиям), и этот самый человек не думал и не хотел думать об установлении и упрочивании монархического после себя престолонаследия»[827].

В этом сказался Поджио-государственник. Критикуя монархию, вскрывая ее иррациональную природу, декабрист противопоставляет ей рационально устроенное государство конституционного типа, которое в Европе приходит на смену абсолютистскому государству в результате прогресса освободительных идей. В России же Петр, подорвав основы монархического принцип перехода власти, пустил страну не по пути освобождения, а, наоборот, по пути еще большего порабощения. В результате в России установилась своеобразная смесь анархии и деспотизма. «Нет ли тут, – пишет Поджио, – навевания польского духа и престол русский не обратился ли в престол избирательный? И, проследя этот жалкий факт в шести позорных картинах[828], не в праве ли каждый отчасти мыслитель прийти к этому заключению? Избирательный престол – положим, хотя бы и входило это начало своекорыстных временщиков-вельмож того времени, но где же те условия, которые освящают избрание?»[829].

Все петровское правление Поджио рассматривает как проявление своеволия, а не установление принципов государственной власти. Петр проявлял себя как вотчинник, а не мудрый правитель. Он не только не стремился к тому, чтобы реформы как-то соотносились с духом народных традиций, а наоборот, реформы проводились им ради искоренения национальных черт русской культуры: «Он, как вотчину, точно любил Россию, но не терпел, не выносил и, что еще более, не уважал собственно русских – достаточно было вида одних бород, зипуна, а не немецкого кафтана, чтобы приводить его в ярость преобразовательную!..»[830].

Поэтому реформы «ломовика-преобразователя» были «и насильственны, и не современны! и не народны!»[831]. Отсюда целая серия дворцовых переворотов, составивших основное содержание XVIII в., и отсюда же политическая неустроенность России. Таким образом, петровская европеизация не только не сблизила, но и отдалила Россию от Европы. Поджио понимал, что причины этого гораздо шире и не могут быть сведены только к характеру Петра и его деятельности. Это наводило декабриста на грустные размышления о специфике русского национального характера: «Господи, прости нам более чем согрешение, прости нам нашу глупость! Да, знать не знаем и ведать не ведаем, что бо сотворили, и это в течение 1000 лет! Обок нас соседи, современники этого времени, двигались, шли и опережали нас, а мы только и славы, что отделались от татар, чтобы ими же и остаться»[832]. Трудно согласиться с И. В. Порохом, утверждавшим, что «у Поджио не было целостной, законченной политической концепции. В его суждениях о Петре I, о русском народе, у которого якобы отсутствуют революционные задатки, звучат славянофильские интонации, а в критическом отношении к Западу проскальзывает влияние Герцена»[833].

Политическая концепция у Поджио была и имела довольно целостный и законченный характер. Его программа полностью совпадала с буржаузно-демократическими представлениями о государственно-правовых отношениях, которые сам Поджио предельно четко сформулировал в своих «Записках»: «…Ограничение всякой власти; искоренение произвола, в каком бы он виде и в каком бы лице они не проявлялись; единую избирательную законодательную палату и введение выборного начала по всем отраслям правления при всеобщем голосовании. Подразумевая, конечно, суд присяжных, свободу слова, печати и сходок – вот и все»[834].

Вызывает сомнение и утверждение о перекличке идей Поджио со славянофилами. Нельзя утверждать, что негативная оценка петровских преобразований Поджио как-то связана с отношением славянофилов к Петру I. Вообще, говорить, что славянофилы отрицательно оценивали Петра, можно лишь с большими ограничениями. Для них характерен довольно широкий разброс мнений, вплоть до прямо противоположных суждений о роли царя-преобразователя в русской истории. Так, например, И. С. Аксаков в «Речи о Пушкине» утверждал: «Рукой палача совлекался с русского человека образ русский и напяливалось подобие общеевропейца. Кровью поливались, спешно, без критики, на веру, выписанные из-за границы семена цивилизации; все, что только носило на себе печать народности, было предано осмеянию, поруганию, гонению; одежда, обычай, нравы, самый язык – все было искажено, изуродовано, изувечено»[835]. Совершенно иначе оценивал Петра А. С. Хомяков: «Явился Петр, и по какому-то странному инстинкту души высокой, обняв одним взглядом все болезни отечества, постигнув все прекрасное и святое значение слова государство, он ударил по России, как страшная, но благодетельная гроза»[836].

В своем отношении к Петру Поджио, пожалуй, ближе всего к Герцену, осуждавшему Петра за то, что «он презирал русский народ, в котором любил только численность и силу», но при этом сразу же оговаривавшему: «Не думайте, что, подобно московским славянофилам, мы сожалеем о нравах и обычаях, господствовавших в России до Петра I и вызвавших необходимость насильственных революций»[837]. Некоторые образы, используемые Поджио в характеристике Петра, например топор и немцы как орудия петровского просвещения, имеют в подтексте герценовское суждение: «Кнутом и татарами нас держали в невежестве, топором и немцами нас просвещали, и в обоих случаях рвали нам ноздри и клеймили железом»[838]. Как и Герцен, Поджио далек от идеализации допетровской Руси, и это главное, что отделяет его от славянофилов. Противопоставление двух Россий для него вообще не актуально. Его больше интересуют константные черты, составляющие национальное своеобразие.

Вместе с разоблачением западнического мифа о благотворности петровских преобразований, сблизивших Россию с Европой, Поджио разоблачает и славянофильский миф, идеализирующий допетровскую Русь: «К чему эти исследования дикой баснословной старины! Я вообще не поклонник старины, а если смотрю на эту старую поморщенную бабу, то только для того, чтобы гнушаться отвратительным ее безобразием». Еще в большей степени претит Поджио славянофильское неприятие европейской цивилизации. Иронизируя над антизападными выпадами славянофилов, он пишет: «Пусть гнилушка Запад волнуется, отыскивает какие-то себе права – мы люди восточные, чуть-чуть не азиятцы, мы станем развиваться своим путем, и русский в виде просителя будет выжидать своей судьбы не от самого себя, но от кого, разумеется, следует!»[839]. Славянофилы, как известно, отрицая революционность русского народа и всячески подчеркивая его консерватизм, явились создателями патриархальной утопии. Формально соглашаясь и с такими представлениями («Я не знаю лучшего, добросовестнейшего, конечно, и крайне ограниченного консерватора, как русского мужика!!»), Поджио меняет знаки с плюса на минус и полностью разрушает славянофильскую идиллию. Русский народный, и даже шире национальный, консерватизм[840] для него ассоциируется не с патриархальностью, а с неестественностью, упрямством, эгоизмом, невежеством и т. д.[841] Консерватизму русского мужика Поджио противопоставляет космополитизм европейцев, их открытость прогрессу и новизне.

Другой антитезой консерватизму является революция. При всем различии индивидуальных позиций славянофилов в своем неприятии европейских революций они были исключительно единодушны[842]. Поэтому суждение А. С. Хомякова о революциях, в которых он видел «не что иное, как голое отрицание, дающее отрицательную свободу, но не вносящее никакого нового содержания»[843], вполне выражает общеславянофильскую точку зрения. Для Поджио же революции – путь прогресса и освобождения. До нас не дошли его прямые высказывания о европейских революциях 1848 г. Можно лишь по косвенным данным судить о тех надеждах, которые декабрист с ними связывал.

Но зато в «Записках» Поджио довольно много и подробно размышляет о Французской революции: «89 год прогремел при той освятительной, изгоняющей мрак молнии. Народы вздрогнули и стали внимать новому слову, новому праву. За словом началась ломка всего старого, отжившего, неприменимого к обновляющемуся обществу, но ломка первоначально производилась с достойною решимостью и в пределах возможного при таком перевороте благоразумия!»[844]. То, что Французская революция приобрела кровавый характер, Поджио объясняет не внутренними, присущими самой революционной ломке причинами, а внешними обстоятельствами. Пильницкое соглашение 1791 г., положившее начало европейским коалициям против революционной Франции, несет главную ответственность за то, что «смиренник 89 год превращается в ожесточенный 92 <…> Пильниц раздвоил Францию, и одна из них должна погибнуть; погибнет слабый Людовик, поддавшийся иностранному внушению, погибнет королевское семейство и все сторонники древнего порядка <…> Конвент должен подавить внутреннего и внешнего врага! Эшафот против первого; 14 армий против другого! Революция изменяет свой вид, но характер движения остается все прежним»[845]. Если бы не Пильницкое соглашение, то, по мнению Поджио, не было бы ни террора якобинцев, ни завоеваний Наполеона. Но даже при всем этом количество жертв революционного террора, по данным мемуариста, несравнимо меньше, чем жертв наполеоновских войн: «Все ужасы Франции ограничиваются 70 000 чел[овек], тогда как войны уносили более миллиона»[846]. Таким образом, в том столкновении старого и нового, каким неизбежно сопровождается любая революция, ответственность за кровь Поджио полностью возлагал на старый режим.

В России же, в силу присущего русскому народу консерватизма, революции невозможны: «революция потому уже не мыслима, что такое дело, как не русское, не имеет своего и русского слова! <…> Русский революционер не в природе вещей, и если подчас они появлялись, то их также побивали, как побивали уродов в Спарте!»[847]. Вместо революций в России – дворцовые перевороты и народные мятежи, лишь тормозящие развитие страны. В результате «русское наше общество не развивалось по особенным законам, а стояло неподвижно на своей славяно-татарской почве, не заявляя никаких потребностей, стремлений народных!»[848].

Лишь в двух фактах русской истории Поджио склонен видеть зачатки революционности. Это восстание Емельяна Пугачева и движение декабристов. Назвав Пугачева «гражданином-разбойником», Поджио употребил слово «гражданин» в том значении, в каком использовалось оно в радикальной просветительской мысли XVIII в., – человек, имеющий право на восстание в случае узурпации власти тираном. Пугачев воспользовался «правом восстающего человека против насилия <…> Он возмечтал, хотел освобождения своего и своих миллионных братьев-рабов; начал как гражданин человечно, а кончил как разбойник бесчеловечно!»[849]. Разбой Пугачева явился лишь ответом на «разбои дикой власти». В этом смысле он лучше тех, кто подавлял его восстание: «Если Пугачев пошел разбоем, то Михельсон пошел тем же путем, с тою разницею, что первый стоял за свободу, а последний настаивал в закреплении злодейского рабства!». Восстание Пугачева для Поджио – еще одно доказательство рабской пассивности русской нации перед лицом власти. На призыв «русского Спартака» к свободе народ ответил «тем же холодным, равнодушным и вместе расчетливым отзывом; тем же застойным, сторожевым бездействием, в котором мы всегда и находим напрасно искомого деятеля в деле его преуспеяния!». И как бы предупреждая возможные упреки в «народохульстве», Поджио распространяет эти черты на всю нацию: «И не думайте, что такие неподвижные свойства ума заявлялись только в нижней кладке общества; нет! Те же в среднем и в высшем его слоях. Если миллионы рабов склоняли безмолвно, безропотно свою выю перед мечом, то сотни тысяч дворян одинаково раболепствовали, и вы не укажете ни одного права, добытого требованием настойчивого слова или же силою оружия. В России право не требуется, не берется – а даруется свыше»[850].

Восстание декабристов явилось той же попыткой борьбы за народные права, что и восстание Пугачева, только на более осознанном уровне. Декабризм, в представлении Поджио, был реакцией на петровские реформы: «Могли ли мы, сочувствуя всем бедствиям, перенесенным Россиею, и свидетели и теперь последствий петровского строя, могли ли мы не остановиться над пройденною нами историческою жизнию и не отнестись с должным вопиющим негодованием против того печального прошедшего, из которого вырабатывался так последовательно жалкий, плачевный быт русский в настоящее время. Ненавистно было для нас прошедшее, как ненавистен был для нас Великий, заложивший новую Россию на новых, ничем не оправданных основаниях»[851].

Трактовка декабризма как реакции на петровские преобразования сильно расходится с представлениями других декабристов, для которых несвойственно было увязывать свое движение именно с реформами Петра. К тому же Поджио явно сгущает краски, когда говорит о ненависти декабристов к Петру. Для них характерен очень широкий диапазон суждений. А. А. Бестужев восклицал: «Какое сердце не бьется восторгом при имени великого Петра?»[852]. Аналогичным образом оценивал Петра и Н. А. Бестужев: «Мы благоговеем к памяти Петра». В ответ Н. И. Тургеневу, назвавшему Петра тираном, Н. А. Бестужев полемически заявил: «Я люблю без памяти этого тирана»[853]. Профессионально исследовавший петровскую эпоху А. О. Корнилович «ученым образом» собирался доказать, что Петр «истребил остатки деспотизма и утвердил нынешнее законное самодержавие: причиною же, что поступал жестоко, не по нашим понятиям, был век, младенчество народа и обстоятельство, что для гения нет правил»[854]. Декабристы, не склонные слепо преклоняться перед всем, что делал Петр, противопоставляли в его деятельности цель и средства. Д. И. Завалишин писал о «Петре I, который в религии был протестант, а в политике истый революционер, который из религии делал орудие политики». Суть его деятельности Завалишин выразил формулой: «Ложь позволительна для доброй цели»[855]. М. А. Фонвизин, говоря о насильственном и поверхностном характере петровской европеизации, отмечал, что «дух законной свободы и гражданственности был ему, деспоту, чужд и даже противен»[856]. Однако при этом он явно далек от перечеркивания всей деятельности Петра и с точки зрения дальнейших последствий склонен оценивать ее скорее позитивно, усматривая в подражании Европе «более пользы, нежели вреда»[857].

На этом фоне однозначно негативная оценка Петра, высказанная Поджио, нуждается в объяснении. Для декабристов вообще была характерна идеализация русской истории. Наиболее ярко это проявилось в известной реплике М. Ф. Орлова, упрекавшего Н. М. Карамзина за то, что тот «не преклонит все предания к бывшему величию нашего Отечества»[858], или, говоря иными словами, не заменит факты патриотическим вымыслом. На фоне общего национального мифа окончательное ниспровержение одного из кумиров русской истории звучало бы слишком резким диссонансом. Поэтому декабристы, критикуя Петра, упрекали его лишь за несоответствие между задачами, которые он решал, и средствами, которыми он при этом пользовался. Поджио, создавая свою историческую концепцию России в открытой полемике со славянофилами, косвенно разоблачал и декабристский миф об изначально присущей русскому народу гражданственности: «нам, т. е. народу, не приходится ссылаться на вече из посадских, на правление чисто народодержавное»[859]. В противовес славянофильским ретроспективным утопиям, а также декабристской идеализации древнерусского политического быта он создавал своего рода ретроспективную антиутопию, во многом перекликающуюся с первым «Философическим письмом» П. Я. Чаадаева.

Приведем несколько характерных высказываний: «Обок нас соседи, современники этого времени, двигались, шли и опережали нас, а мы только и славы, что отделались от татар, чтобы ими же и остаться»[860]. «Мы, как опоздавшие деятели, вступаем в ряды человечества уже как последствиями, а не началами; волей или неволей в нас будет всегда отражаться будущее при низвержении прошедшего»[861]. «Пусть человеческий ум повсюду подчиняется предопределенному свыше закону преуспеяния, исторические века проходят мимо его (русского человека. – В. П.), и время его не коснется!»[862]. «Россия, вовсе чуждая совершавшемуся движению в Европе, стояла отдельно и непоколебимою, неподвижною!»[863]. «Проследите всю нашу историю со времен Петра, и вы не подметите ни тех взрывов, ни тех волнений, которые колеблют прочие народы. Это какая-то тихая, ничем не возмутимая страна, не требующая ни нововведений, ни преобразований, а только поддержания старых порядков!»[864].

Ср. у Чаадаева: «Мы не принадлежим ни к одному из известных семейств человеческого рода, ни к Западу, ни к Востоку, и не имеем традиций ни того, ни другого. Мы стоим как бы вне времени, всемирное воспитание человеческого рода на нас не распространилось»[865]. «Выделенные по странной воле судьбы из всеобщего движения человечества, не восприняли мы и традиционных идей человеческого рода». «Мы так удивительно шествуем во времени, что по мере движения вперед пережитое пропадает для нас безвозвратно». «Опыт времен для нас не существует. Века и поколения протекли для нас бесплодно. Глядя на нас, можно сказать, что по отношению к нам всеобщий закон человечества сведен на нет»[866].

На следствии Поджио назвал Чаадаева в числе тех лиц, которые повлияли на его политические взгляды[867]. Факт знакомства Поджио с «Философическими письмами» (или, по крайней мере, с первым письмом) Чаадаева вряд ли может вызвать сомнения. Даже если в руки декабриста не попал номер «Телескопа» за 1836 г., где было опубликовано первое «Философическое письмо», он вполне мог познакомиться в 1860-е гг. за границей с гагаринским изданием Чаадаева[868]. Вполне возможно, что чаадаевская тема всплывала и в разговорах Поджио с Герценом в Швейцарии в 1865 г. Это тем более вероятно, что для Герцена Чаадаев был одним из символов декабристской эпохи. Однако дело не только в совпадении отдельных мыслей и даже формулировок, но и в самом характере патриотизма, объединяющем Поджио и Чаадаева. В «Апологии сумасшедшего» (1837) Чаадаев так охарактеризовал собственное отношение к России: «Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, со склоненной головой, с запертыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если хорошо понимает ее; я думаю, что время слепых влюбленностей прошло, что теперь мы прежде всего обязаны родине истиной»[869]. Сходным образом описал патриотизм Поджио Н. А. Белоголовый: «Хотя в жилах его текла итальянская кровь и к Италии он чувствовал естественную нежность, однако в душе он был чисто русский человек и безгранично любил Россию, но не тою слепою любовью, которая закрывает глаза на теневые стороны и на кричащие недостатки и возводит грубость понятий и нравов в идеал самобытности, а тем просвещенным чувством истинного патриота, который видит первое условие для благоденствия родины в правильном и постепенном прогрессе, жертвует собственной личностью для достижения этого благоденствия и не разочаровывается и не падает духом, когда его самопожертвование не приносит результата»[870].

Совпадение взглядов Поджио и Чаадаева на историческое прошлое России не должно заслонять глубокого различия в их позитивных программах. Поджио был далек от религиозно-католической утопии Чаадаева и видел смысл европейской истории в прогрессе освободительных идей, важнейшим показателем которых для него были революции. Подобно тому как чаадаевская Россия не участвует во всеобщем движении католической мысли, Россия Поджио исключена из общеевропейского революционного процесса. На этом основании он, даже вопреки очевидности, отрицал факт существования в России тайных обществ, к которым сам принадлежал в молодости: «Тайное общество – и где же, в России? Какое невежество в понятиях, в стремлениях того времени! Тайные общества? Да разве мы не знаем, какие исторические, общественные причины содействуют их зарождению? Разве мы не знаем, что тай[ные] общ[ества] возникают вследствие гонений, преследований и всякого противодействия в борьбе начал и верований, разве мы не знаем, что при последних этих условиях и образуются только те смелые, отважные личности, которые вступают в бой, но уже не одни, а во главе сопутствующих, подготовленных духом времени бойцов!»[871].

В этих словах заключено понимание зрелым Поджио причин неудачи декабристского движения. Оно не имело, как уже отмечалось выше, ни прецедента в отечественной истории, ни тех сил в современном ему обществе, на которые могло бы опереться и которые появляются лишь на определенном уровне развития гражданственности. Однако это не отрицает ни значение декабристского подвига, ни ценности тех идеалов, которые декабристы стремились воплотить в жизнь. Поджио довольно резко отозвался о Н. И. Тургеневе, пытавшемся в своей книге «Россия и русские» отрицать революционность декабристского движения и стремившемся через это в определенной степени оправдаться перед царским правительством. Такую позицию бывшего декабриста Поджио приписывал «припадкам безумия, посещающим часто нас в дряхлости лет»[872]. Сам Поджио не только сохранил верность декабристским идеалам, но и свое возвращение из ссылки приписывал не царской милости, а торжеству тех идей, за которые он оказался в Сибири. При этом амнистию декабрист соглашался принять лишь при условии отмены крепостного права: «С освобождением уже несомненным, как говорят, крестьян я пойму амнистию и применю ее к себе»[873].

Все надежды на проведение крестьянской реформы Поджио возлагал исключительно на Александра II, «ставшего во главе движения ко всему великому и ко всему истинно народному»[874]. Ситуация в целом напоминала ему ситуацию начала XIX в., когда Александр I стремился к отмене крепостного права, но столкнулся с мощной оппозицией со стороны крепостников. Декабристам не удалось тогда повернуть общественное мнение в сторону реформ, поэтому правительство на определенном этапе воспринималось ими как единственная сила, способная освободить крестьян. Н. И. Тургенев, например, в 1816 г. был «уверен, что полезные перемены могут быть сделаны только правительством»[875]. Значительно позже А. С. Пушкин аналогичным образом смотрел на правление Николая I. В черновике неотправленного письма к Чаадаеву от 19 октября 1836 г. он писал: «Надо признать, что правительство все еще единственный Европеец в России»[876]. По-прежнему не веря в развитие в России революционных идей, Поджио, кажется, вовсе не замечает того общественного подъема, который охватил страну на рубеже 1850–1860-х гг. Проблему отмены крепостного права он ограничивает взаимоотношениями царя и крепостнической оппозиции: «Дай бог ему достаточно воли, чтоб побороть, подавить восстающую оппозицию!»[877]. Александр II, как в свое время и Александр I декабристам, представляется ему одиноким освободителем, нуждающимся в общественной поддержке: «Вне его ничего не вижу и не предвижу покамест, но время даст же нам всем по шее и выдвинет вперед»[878].

Крестьянская реформа явно не оправдала надежд Поджио. Материальное освобождение крестьян не изменило сознания народа: «рабство еще в полном подземном разгаре»[879]. «Подземное рабство» – неизбежное следствие сохраняемого самодержавия, самая идея которого несовместима с народной свободой. В условиях самодержавного строя все подданные – рабы. Поэтому Россия так и не стала европейской страной, и поэтому в ней по-прежнему произвол власти заменяет законность. Но дело не только в самой власти. Поджио понимает, что «самодержавие не было бы в сущности самодержавием, если бы оно было и уступчиво, и разумно»[880]. Дело в молчащем народе, который должен прервать безмолвие и сказать свое слово. При этом Поджио вовсе не склонен был любые публичные проявления недовольства правительством приписывать пробуждению общественного мнения. Так, он осудил студенческие волнения 1861 г.: «Улицы – не forum, и заявлять на них притязания не свойственно ни духу времени, ни духу бойцов, которые должны избегать всякого столкновения с силой грубой, материальной»[881]. Еще более резкую реакцию у Поджио вызвал выстрел Д. В. Каракозова в Александра II: «Я уверен, что это факт вовсе отдельный, совершенный каким-нибудь безумцем-идиотом»[882].

Зачатки общественной жизни в России Поджио усматривал в земском либеральном движении, которое хорошо вписывалось в его представления о европеизме. Отношение царского правительства к земству для Поджио служило очередным доказательством неевропейского характера как русского самодержавия, так и ситуации в России в целом. В письме к И. С. Трубецкому, посланном из Женевы в Рим 5 февраля 1867 г., он писал: «Слышал ли ты, что земство петербуржское распущено, разогнано, закрыто. Положим, что при бесправии за властью, скажем, и право! Но как же и не воздержаться далее и не довольствоваться такою карой? Так нет, как не потатарить еще по старой привычке, et les grands piliers du pouvoir[883] придумали вводить бывший у вас в Риме острацизм и, как говорилось, “лишить огня и воды”. Вот и объявили графу Андрею Шувалову изгнание на три года с правом выбрать Астрахань или заграницу!». В этом отличие ситуации в Европе от ситуации в России. В первом случае общественное мнение, руководящее революционным движением, теснит «издыхающую повсюду власть». В России же, наоборот, власть душит ростки «зарождающейся общественной жизни»[884].

Размышляя над причинами очередной неудачи европеизации России, Поджио приходит к мысли, что пропасть, отделяющая Россию от Европы, не может быть преодолена только политическим или культурным путем. Прежде необходимо достигнуть определенного уровня экономического развития: «Хочу и только видеть Россию государством промышленным и потому независимым, самобытным»[885]. Самобытность и независимость связываются не с ориентацией на национально-культурные традиции, а с экономическим ростом. При этом речь идет не о механическом перенесении в Россию отдельных достижений Запада, а об усвоении самого опыта европейского социально-экономического развития. Европеизация понимается Поджио не как заимствование уже готовых результатов западного прогресса, а как путь. Перепрыгивать через ступени здесь так же вредно, как и стоять в стороне от общеевропейских процессов.

Характерна реакция Поджио на строительство железных дорог в России. В прогрессивности этой меры в России мало кто сомневался. Для многих западников железнодорожное строительство было предметом особой гордости. Однако, в отличие от них, Поджио исходил из того, что условия для функционирования железных дорог в Европе и в России различны: «Когда явился Стефенсон, он застал Англию, Фр[анцию], Бельгию, Америку на высшей ступени мануфактурной! При тех ли мы находимся условиях, и не должны ли мы с развитием таким быстрым дорог развивать наравне в таком же усиленном размере и земледелие, и промышленность особенно». Понимая, что «железные пути выражаются следствием уже достигнутой такой-то степени гражданственности, мануфактурной, земледельческой промышленности, без которой никакие искусственные двигатели не помогут», Поджио считает их строительство результатом ложно понятой европеизации, которая, как и петровские реформы в свое время, тяжело ляжет на плечи народа: «Принимать жел[езный] путь за цель первостепенную помимо других; воображать, что только его одного у нас не доставало, чтобы возвести нас на уравнительную степень с опередившими нас прочими народами по приговору истории, воображать, говорю я, что это панацея против всех наших недугов и недостатков, что с появлением ж[елезных] д[орог] исцелятся не только язвы наши, но что весь организм забьется новой жизнью, – это чисто бред заносчивых умов, болезненно отозвавшийся в припадках железофилия!»[886].

Парадоксальным образом в железнодорожном строительстве в России Поджио видит не прогресс, а стагнацию, обнажающую неподвижность хозяйственного организма страны. Европеизация, по его мнению, должна измеряться не только уровнем европейского развития, но и теми реальными экономическими, социальными и политическими условиями, в которых находится Россия. В противном случае сближение с Европой примет насильственно-подражательный характер, обнаруживающий лишь азиатскую дикость.

Внимательно следя за европейскими событиями, Поджио напряженно размышлял о том месте, какое должна занять Россия в обновляющейся Европе. Традиционная внешняя политика России в том виде, в каком она сложилась со времен Петра I, внушала ему опасение своим грабительским характером: «Всякое нарушение прав народных я считаю разбоем; в каком бы размере оно ни совершилось и какими победами ни освящалось не совсем христолюбивое русское воинство! К чему, спрашивается, ходили вы и по Польше, и по Германии при Елизавете? А в Италию-то, в Италию? Разве не для того, чтобы поразбойничать? Какою политическою или чисто государственною причиною можете вы оправдать свое хищничество и в Польше, и в Турции? К чему все эти завоевания, которые вас не усиливают, а расслабляют? Не имея Польши, вы побороли самого Наполеона и взяли Париж – с Польшею вы привели врага в Севастополь, отдали свое море и о сю пору не могли изорвать в клочки бумагу, обветшавшую от времени и свидетельствующую о вашем политическом упадке!»[887]. Географическое расширение России при политической и экономической отсталости от Европы Поджио оценивает не как плюс, а как минус: «Экая дурища. Како раскинулась, а у себя-то что?»[888]

Не более удачной представлялась Поджио и внешняя политика Александра I, который так же, как его предшественники, грубо попирал народные права и лицемерно прикрывался христианской фразеологией Священного союза. Священный союз Поджио уподобляет упоминавшемуся выше Пильницкому союзу, спровоцировавшему кровавый исход Французской революции. Однако сам Александр I Поджио представляется фигурой не столь однозначной. Его феномен декабрист описывает как парадокс. Как и деятельность Петра I, метаморфозы александровской политики Поджио отказывается объяснять чисто рациональными причинами. Он не находит достаточных объяснений тому, как «бывший освободитель народов сбрасывает вдруг ненужную, носимую им личину либерализма и примыкает к сонму нечестивых!».

Парадокс в том, что сам Александр был весьма последователен в своей деятельности. Освободив европейские народы от наполеоновского господства, он становится во главе им же придуманного «братства царей» (Священного союза), чтобы охранять европейских монархов от их же народов. «Чтобы быть последовательным, он должен дружиться с отъявленным злодеем (т. е. Меттернихом. – В. П.) и волею-неволею поддерживать, содействовать делу виселиц, расстреливания, заселения темниц и пр.». Подчиняясь принятой им же логике, Александр, «забывая свое назначение, свое величие, поддается Метерниху, делается его агентом». Такой метаморфозе во многом способствовала ситуация внутри самой России, где отсутствовало общественное движение за народные права, потрясавшее в то время все части Европы. Это, в свою очередь, способствовало тому, что Александр I бросил Россию для Европы. Его феномен в описании Поджио в чем-то противоположен Петру, который, оставаясь сам варваром, пытался европеизировать Русь. Александр же, «оевропеизировавшийся в ущерб некогда своей России», встал на сторону уходящих в прошлое абсолютистских режимов и в этом смысле пытался на Европу перенести русский политический застой. Результатом такой деятельности было «заложение того чувства ненависти, которым и поднесь дарит Европа Россию!»[889].

Ситуация в Европе середины XIX в. характеризовалась сложным переплетением национально-освободительных, интеграционных и революционных идей. Перипетии европейской политики у Поджио вызывали неоднозначные оценки. В современной ему ситуации 1860-х гг. он видел прямое продолжение тех процессов, которые начались с эпохи Французской революции. Считая, что законы истории неизбежно ведут к освобождению человечества, Поджио склонен усматривать в том, что препятствует этому движению, действие случайных факторов, обусловленных злой волей отдельных людей. Одним из примеров является Наполеон I, который начинал как революционер, и в этом качестве ему сопутствовал фантастический успех. Но «Наполеон не понял духа времени, не понял своего назначения и пал, как падают и все строители на песке, т. е. на властолюбивом бесправии». И в этом смысле «Наполеон был чисто произведением случайным случайных обстоятельств»[890].

Обращаясь к событиям полувековой давности, Поджио стремился лучше понять современность. Его резкое неприятие политики Наполеона III было обусловлено теми же причинами, что и Наполеона I. Племянник так же, как в свое время его дядя, изменил революции, которая привела его к власти. Среди множества злых эпитетов, которыми сопровождается у Поджио имя Наполеона III («коронованный подлец», «разбойник» и т. д.), встречается и «французский декабрист». Государственный переворот, совершенный Наполеоном III во Франции 2 декабря 1855 г., покончил со всеми достижениями революции 1848 г.: свободой слова, печати, собраний и т. д., т. е. со всем тем, что для Поджио являлось воплощением европейской цивилизации. Ненависть к Наполеону III у Поджио усиливалось еще и откровенно антирусской политикой императора «с руками, испачканными лучшей нашей кровью»[891]. Поэтому идея русско-французского союза в 1869 г. вызвала у него резкое неприятие: «Союз с этим заклятым врагом, который 17 лет неусыпно строит всевозможные против нас ковы!». Не менее коварной казалась Поджио и политика Наполеона III по отношению к Италии. Желая ее объединения и считая это глубоко народным делом, он не верил в искренность стремления Наполеона восстановить Италию. В итальянской политике французского императора он видел лишь корыстные интересы: использовать Италию как разменную монету в борьбе с Австрией и Германией, а также «завладеть Ниццей и Савойей». Симпатии Поджио были на стороне тех радикальных деятелей итальянского восстановления, которые противодействовали режиму Наполеона, в первую очередь Д. Гарибальди. Ошибочно называя 1863 г. вместо 1862 г., Поджио при этом предельно точно определил смысл неудачного похода Гарибальди на Рим: «Вырвать Рим у папы, Венецию у австрийцев, Италию у Наполеона»[892].

Настороженное отношение у Поджио вызывала и политика Бисмарка, «преподающего начертание новой европейской географии»[893]. В усилении Пруссии он видел потенциальную опасность для России: «Неблагодарная Пруссия нам не союзница»[894]. Коварной и двуличной по отношению к России Поджио представлялась и политика Австрии. Доказывая, что интересы ведущих европейских правительств враждебны в равной степени как европейским народам, освобождению которых они препятствуют, так и России, которую они держат «под целительным покрывалом Парижского трактата», Поджио боялся попытки со стороны царского правительства реанимировать идею Священного союза[895]. В противовес этому он выдвигает идею панславизма как основного принципа внешней политики России, которая, как ему кажется, не только отвечает интересам России, но и соответствует общеевропейской ситуации: «Всем можно домогаться пангерманизма, панлатизма и пр., однако славянам будто бы суждено жить разъединенными! <…> Ужели господь раздвигал, расширял, скреплял Россию, для того чтобы из нее сплотить силу мертвую, неподвижную и не направить ее на освобождение угнетенных единоверцев и единокровных»[896]. Панславизм виделся Поджио как создание в Европе славянской федерации «на автономическом современном новом праве». В качестве прецедента он склонен был рассматривать польскую политику Александра I, давшего Польше конституцию и заявившего: «Je ferai de la Pologne mon avant-garde»[897]. При этом русификация украинцев и поляков, проводимая царским правительством, вызвала у Поджио неприязнь: «Только на Москворечье при таком узком, отсталом воззрении можно пустить в ход идею обрусения посредством русской грамматики!!!»[898].

Между тем реальные пути внешней политики русского правительства, направленные на контакты с европейскими правительствами и пренебрегающие интересами европейских народов, прежде всего славянских, вызывали у Поджио чувство разочарования. Это опять возвращало его к мысли о неевропейском характере России. С горькой иронией он писал М. С. Волконскому: «Азия нам подручна; она нам и поверит и как будто бы уже своя; к тому же несколько из родни, Россия велика, чтобы вмещаться в Европе; там все чужое и чужие. Были какие-то там славяне и те отвернулись, как услышали не наш великий русский освободительный язык, а язык коварный, притеснительный, западный, на котором мы стали говорить!»[899].

Опять история повторялась. Как и при Александре I, Россия, вместо того чтобы возглавить освободительное движение в Европе, шла на сговор с враждебными ей же деспотическими режимами Запада. Надежд на истинную европеизацию оставалось все меньше и меньше. Начавшаяся франко-прусская война их окончательно уничтожила. До сражения под Седаном война не вызывала у Поджио особенного беспокойства; он надеялся на то, что будет положен конец режиму Наполеона III. Но проявленная немцами непропорциональная жестокость вызвала в нем тяжелое чувство разочарования, в котором сложно переплелись и сочувствие к побежденной Франции, и ненависть к германскому милитаризму, и сомнения в благотворности западной цивилизации вообще. Седан, по мнению Поджио, подвел черту под теми надеждами, которые были пробуждены в нем революциями 1848 г.: «Я подметил крушение всех благоприобретенных истин воскресшим на время человечеством. То был исторический час, не понятый, не схваченный и бросивший нас всех в пропасть неизвестного. Все было тогда еще возможно – и нейтральность, обратившаяся в безмыслие, должна была воспрянуть и разнять бойцов! <…> Странно! но все основы расшатались – стоит только вникнуть в бессмыслие событий. Не ищите мира – миру теперь не быть. Социализмы не мелкие, а на большую ногу сбросили свою личину, и красное страшилище переменило только свой вид. Отвратительно, возмутительно, но кара впереди»[900].

Таким образом, идеи буржуазно-демократических свобод, пропагандируемые Поджио были, по его мнению, уничтожены, с одной стороны, террористическими действиями европейских правительств, а с другой – нарастающими идеями социализма. Надежды, возложенные декабристом на реформаторскую деятельность Александра II, также не оправдались. Не только Россия, но и Европа оказалась в тупике, из которого уже умирающий Поджио выхода не видел.

Глава десятая

«Все в России должно быть сделано правительством; ничто самим народом»

Николай Иванович Тургенев происходил из культурной дворянской семьи, принадлежащей к тонкому слою интеллектуальной элиты России конца XVIII в. Его отец, известный масон и филантроп, Иван Петрович Тургенев занимался литературной деятельностью и одно время был директором Московского университета. Все четыре сына И. П. Тургенева оставили след в истории русской культуры. Старший, Андрей, рано умерший гениальный поэт, предвосхитил многие направления в развитии русской литературы. Следующий, Александр, был видным общественным и литературным деятелем. Младший, Сергей, – дипломат и политик, по своим взглядам ближе всего стоял к Николаю.

Первоначальное воспитание Николай Тургенев получил дома, затем окончил пансион при Московском университете и завершил свое образование в Геттингенском университете сразу по трем специальностям: истории, праву и политэкономии. Разносторонние интересы Тургенева, впитавшего в себя все достижения европейской культуры, первоначально базировались на французской просветительской литературе XVIII в. с ее благородными идеями добра и справедливости, высокими представлениями о человеческом достоинстве и разуме. Но то, что происходило в политической жизни Франции и Европы на рубеже XVIII–XIX вв., опровергало многое из того, о чем говорилось в книгах. Чтение Вольтера и Руссо сменялось у юного Тургенева кошмарными видениями санкюлотов на улицах Москвы. 9 декабря 1806 г. он записал в дневнике: «Мне кажется все, что Бонапарте придет в Россию; я воображаю сан-кюлотов, скачущих и бегающих по длинным улицам Московским; а что мне кажется и что я воображаю, того никогда не случается. След., и этого не будет». Однако несколько месяцев спустя, 14 июля 1807 г., Тургенев, чувствуя себя оскорбленным только что заключенным Тильзитским миром, сделал приписку: «Это пророчество сбылось, ибо теперь с ними мир»[901].

Эти кошмары были вызваны, конечно, в первую очередь военными успехами Наполеона, а не чтением произведений просветителей. Но определенная связь тем не менее просматривалась. 3 апреля 1807 г., записав в дневнике общее мнение, возможно им впервые услышанное: «Вольтер и Руссо были причинами Французской Революции», – Тургенев, подумав, добавил: «Это быть очень может. Я заметил из сочинений Вольтера, что он, по крайней мере, способствовал к сему»[902]. Руссо с его стремлением к целостному и органическому восприятию мира, к растворению личности в природе и социуме с одной стороны и Вольтер с его едким скепсисом, разрушающим как веру, так и безверье и заменяющим и то, и другое «леденящим душу деизмом» (Чаадаев) с другой ставили Тургенева перед глобальными вопросами бытия, на которые он не находил ответа.

Чтение политической литературы накапливало культурный опыт юного Тургенева и вместе с тем обостряло восприятие событий в революционной и наполеоновской Франции. Последнее обстоятельство несло разочарование в самом опыте и порождало желание избавиться от него. «Мне кажется, – пишет Тургенев в дневнике 5 апреля 1807 г., – что люди до тех пор не могут быть щастливы (я разумею вообще, а не в особенности, т. е. род человеческий), пока они не придут в натуральное существование, т. е. пока все их поступки, дела важные и мелкия, одним словом все не будет согласоваться с Природою»[903]. Влияние Руссо здесь чувствуется скорее на уровне терминологии, суть же продиктована собственными внутренними ощущениями. Это хорошо почувствовал и выразил М. О. Гершензон: «Не в книгах Руссо, а в собственном чувстве нашел он мерило для расценки человеческих дел»[904].

В силу невозможности бегства от культуры как таковой вина была возложена на французскую культуру, т. е. на то, что находилось ближе всего и полнее всего отождествлялось с культурой вообще. Молодой Тургенев, таким образом, объявил войну галломании и в поисках союзника обратился к произведениям А. С. Шишкова. Чувствуется, что с немалыми усилиями над собой начал он читать шишковские «Рассуждения о старом и новом слоге». «В сей книге есть очень много очень глупого», – пишет он 4 марта 1808 г. Но тут же, прочитав в «Вестнике Европы» М. Т. Каченовского письмо Шишкова «о привязанности Русских ко всему Французскому», Тургенев с радостью спешит согласиться с автором: «Письмо в своем роде превосходно, и исполнено справедливости, и очень, так сказать, потрафлено»[905].

Спустя два года, находясь в Геттингене и испытывая чувство тоски по родине и русскому языку, Тургенев совершенно другими глазами прочел книгу Шишкова. «С некоторого времени читаю я с очень большим удовольствием Шишкова “Рассуждения о слоге Р[оссийском]”, ложась в постелю. Я нашел, что Шишков очень твердо знает Русский язык и что намерение его при издании сей книги было точно то, как он говорит: желание быть полезным. И подлинно: можно многим воспользоваться в его умной книге. Нехорош, скажут, слог. Совсем неправда: слог точно таков, каким он воображает самый лучший; и в сем случае частию можно с ним согласиться. Конечно, инде не гладок, но везде чист, кроме некоторых мелких ошибок, кот[орыя] скорее можно причесть наборщику нежели сочинителю».

Националистические и галлофобские идеи Шишкова привлекли Тургенева в первую очередь своей непохожестью на ту культурную среду, в которой он был воспитан. Его поверхностный и непродолжительный «шишковизм» был своего рода подростковым бунтом против культурного мира отцов: «Напрасно пристрастные, умные и обезьяны-дураки нападают на Шишкова: мнение его о Славянском языке и о Французском совершенно справедливо и не может быть подвержено благоразумной критике». Однако записываться в «дружину славян» (Кюхельбекер) и вставать под знамена Шишкова и К° Тургенев все-таки не стал. Изначальное воспитание в традициях европейской культуры в конечном итоге взяло верх и заставило его признать Шишкова «идеалом откровенной глупости и откровенной подлости»[906].

Три года, проведенные в стенах Геттингенского университета, необычайно много дали Тургеневу и в плане практического знания европейской жизни, и в плане научного развития. До конца жизни он сохранил пиетет перед своими немецкими профессорами, в первую очередь историком А. Г. Л. Геереном и экономистом Г. Сарториусом. Их влияние долго будет сказывать в историко-политических и экономических работах самого Тургенева.

Вернувшись в Россию в феврале 1812 г., Тургенев был поражен ее отсталостью от Европы. Его дневники запечатлели состояние растерянности и душевной подавленности. Он не знает, за что взяться, и находится перед сложной дилеммой: остаться на родине или покинуть ее навсегда. Война 1812 года, обострившая в Тургеневе чувство патриотизма, вывела его из состояния душевной подавленности, а в 1813 г., с началом заграничных походов русской армии, он получил назначение на должность русского комиссара при Центральном административном департаменте, образованном правительствами стран антинаполеоновской коалиции для управления освобожденными от французов территориями. Во главе департамента стоял прусский государственный деятель и реформатор барон Г. Ф. К. Штейн. В его взглядах причудливо переплетались аристократические убеждения с демократическим характером проводимых им в Пруссии реформ. В частности, им была осуществлена реформа местного самоуправления на основе бессословных выборов, ликвидирована личная зависимость крестьян от помещика и стерто различие между помещичьим и крестьянским землевладением.

Общение со Штейном открыло Тургеневу глаза на то, что следует сделать в России. Отныне и навсегда мысль о реформах сверху становится своего рода тургеневской idée fixe. «Все в России должно быть сделано Правительством; ничто самим народом»[907], – записывает он в дневнике. Он убежден в том, что главная реформа – отмена крепостного права – должна предшествовать введению конституции. Не договор монарха с нацией, а петровский путь преобразований кажется Тургеневу наиболее оптимальным для России. Он создает своего рода «миф» Петра I как либерала, противника если не самого института крепостного права, то, во всяком случае, его наиболее бесчеловечного проявления – торговли людьми. В качестве пропаганды антикрепостнических идей Тургенев использовал слова Петра, запрещающие «продавать людей, как скотов, чего во всем свете не водится и от чего немалый вопль бывает»[908]. На этом основании Тургенев делает вывод, что «Петр I был либеральнее всех прочих императоров и императриц в сем указе»[909].

Петр I, в представлении Тургенева, не только либерал, но еще и тираноборец. Декабрист ассоциирует его с Брутом. «Новейшие народы так исказили свои понятия о праве, что сами не знают, где патриотизм, какия деяния принадлежат ему. Древние передали им уважение, удивление к Бруту, и они ему удивляются; но притом даже не хотят признавать поступков, похожих на поступки Брута, но случившихся в новейшие времена. Они удивляются слепо по привычке Бруту но не по рассуждению, иначе бы Петр I стоял в одном отношении наряду с Брутом. Мы прославляем патриотизм Брута, но молчим о патриотизме Петра, также принесшего своего сына в жертву отечеству. Voilà de conséquence!»[910].

Такого рода инверсия – в древнем Риме сын убивает отца, в России отец убивает сына – для Тургенева весьма символична. Идеи свободы в России исходят сверху и встречают глухое непонимание в обществе. Явный намек на Александровское царствование. Эта параллель усиливается мрачным подтекстом: Александр I – косвенный убийца своего отца Павла I – еще один «непризнанный» Брут. Далее выстраиваются два любопытных параллельных ряда: «Я удивляюсь, – продолжает Тургенев свою мысль, – Гомеру, Кесарю, Волтеру, Невтону, Петру I, но не в этом, что тут; но не удивляюсь Леониду, Бруту, Курцию, Катону, потому что чувствую в себе силу подражать им»[911].

Здесь интересно все. Во-первых, Петр, который только что уподоблялся Бруту, оказывается в одном ряду с Цезарем и противопоставляется Бруту. Во-вторых, само противопоставление. Если единство второго ряда представляется очевидным – это люди, вошедшие в историю благодаря своему патриотизму, – то с первым рядом дело обстоит сложнее. Что может объединять Гомера, Вольтера и Ньютона – понять можно. Отчасти можно понять и объединение Цезаря и Петра, хотя в связи с тургеневской ассоциацией Петра и Брута это сделать сложнее. Еще сложнее понять, что общего у них двоих с Гомером, Вольтером и Ньютоном? И каков смысл противопоставления этих двух рядов? И почему Тургенев «удивляется» первому списку и как бы включает себя во второй? Самое простое объяснение, напрашивающееся само собой: в первый ряд включены гении, прославившие себя в различных областях деятельности и знания. Тургенев удивляется их гениальности с осознанием невозможности с ними сравняться. Для себя он как бы выбирает другой путь в историю, по его мнению открытый каждому – отдать жизнь за родину. Поэтому неудивительно, что Петр в этом смысле оказывается и гением, и патриотом, Цезарем и Брутом. А это значительно расширяет его права как исторической личности. Характер его власти, в которой было столько неприемлемого для людей самых разных политических убеждений, и в первую очередь для либералов, Тургеневым оценивается безусловно положительно. Такое отношение к петровскому правлению со стороны русского либерала нуждается в пояснении.

Тургенев, европеец по убеждению, не считал Россию европейской страной, во всяком случае, изначально: «Россия не Европа. Европейские известия пролетают через Россию и теряются в ней или в степях, ее окружающих», – писал он в дневнике 29 августа 1820 г.[912] Но вместе с тем европейские либеральные ценности казались ему единственно возможными условиями цивилизованного существования. Россия же не просто неевропейская страна, но и страна, в которой отсутствуют внутренние потребности в европеизации, и на время здесь полагаться бессмысленно: «Дворяне за картами и в привычке своей праздности, не будут чувствовать и не чувствуют нужды в просвещении»[913]. Поэтому выход один – насильственная европеизация сверху. Правитель, который постиг благотворность европейского пути развития, должен обладать чрезвычайными полномочиями, для того чтобы направить Россию по этому же пути.

«Направление народным умом, – пишет Тургенев, – как слово сие не противно для ушей благомыслящего человека – нужно в России, хотя это и опасно, ибо направление редко бывает хорошее; но оно нужно, потому что вы исторгнуты из обыкновенного хода вещей и должны там, где вещи не могут быстро идти сами собою, как, напр[имер], в промышленности и торговле, идти путем искусственным. Естьли спросят, полезно ли, хорошо ли сие изторжение? Я не медля скажу: да! конечно. И Россия обязана вечною благодарностию за сие Петру 1-му. Естьли мы вперед и медленно подвигаемся, то по крайней мере Петр I заградил нам дорогу идти назад: он сжег флот, привезший нас с земли невежества на землю образованности. Как мы ни будем вертеться, а вплавь домой не пустимся!»[914].

Особенность России, в представлении Тургенева, заключается в том, что к европейскому просвещению она движется неевропейским путем. «Я давно заметил, – пишет он брату С. И. Тургеневу 1 февраля 1821 г., – что Россия идет к просвещению совсем не тем путем, каким дошли до него другие народы»[915].

Идеалом государственного устройства для Тургенева всегда служила Англия. Поэтому в своих оценках политического состояния России он исходит из английской практики. Различие между Англией и Россией, по мысли Тургенева, заключается, в частности, в том, что в Англии просвещение народа и правительства всегда шло синхронно, поэтому чисто монархическое правление для Англии так же пагубно, как и конституционная монархия для крепостнической России, где «правительство просвещеннее народа». Петровская эпоха является ярчайшим тому примером. В трактате «Политика» Тургенев, явно имея в виду Петра I, писал: «Чистая монархическая власть, сделавшись достоянием государя мудрого и народолюбивого, может быть весьма благодетельна, направляя народ в успехах гражданственности, искореняя своею силою варварские обыкновения, поддерживаемые эгоизмом, невежеством, предрассудками, созидая тою же силою новое и прелестное здание общего благополучия народного».

Таким образом, не формальное разделение властей, а наличие механизма, способного с максимальной эффективностью обеспечить управление государством и препятствовать тем злоупотреблениям, которые могут быть проведены в жизнь конституционным путем, является в глазах Тургенева важным признаком благополучия государства. В Англии это обеспечивается ее конституцией. В России это не обеспечивается ничем, кроме личности монарха. Поэтому не формальное подражание английским принципам, а поиск адекватной им формы государственного правления, пригодного для российской действительности, должно, по мнению Тургенева, способствовать движению России по пути прогресса. Однажды он саркастично заметил, что закон «в России играет роль английского короля»[916]. Таким образом, Россия оказывается как бы антиподом Англии, и, по обратному принципу, русский царь должен выполнять функции английского закона. Петр в этом отношении, соединяющий в себе, по мнению Тургенева, силу и разум, и был наиболее адекватным русским соответствием английскому политическому строю.

Характерно, что русское самодержавие противопоставляется французскому деспотизму так же, как и английская свобода. «Самовластие тогда только может быть полезно для народов, – пишет Тургенев, – когда при недостатках общего устройства власть верховная соединена в руке умного и народолюбивого государя. Тогда власть сия может называться важным именем самодержавия. Но, когда неограниченная власть государя слабого и непатриотического переходит в руки нескольких вельмож или любимцев царских, даже в руки их любовниц, тогда власть сия не может иметь ничего, кроме ненавистного и презрительного. Умные самодержцы возвышали Россию. Слабые самовластители губили Францию в течение нескольких столетий»[917].

Сопоставление Англии, Франции и России для Тургенева имеет основополагающий смысл. Англия – страна классического парламентаризма, Франция до революции 1789 г. – страна классического абсолютизма. Россия противостоит им обеим как некое неоформленное явление. Задача реформ заключается в том, чтобы придать России облик цивилизованного европейского государства. И хотя идеалом государственного устройства для Тургенева является Англия, он понимает необходимость для России сильной власти, сосредоточенной в одних руках, способных провести преобразование. Поэтому опыт Франции может в какой-то мере также быть полезен для России. При этом Тургенев считает важным учитывать не только исторический опыт, но и возможные перспективы развития Англии и Франции. Он уделяет большое внимание циркулирующим в Европе слухам о приближающейся революции в Англии[918].

В Англии действительно было неспокойно. «28 января 1817 г., когда управляющий Англией сын сумасшедшего короля Георга III, принц-регент Георг, крайне непопулярный в стране, ехал открывать парламент, его карета была забросана камнями и сам он подвергся тяжким оскорблениям. По предложению правительства парламент постановил приостановить действие закона о неприкосновенности личности (Habeas Corpus Act) до 1 июля. В стране поднялась волна протестов и манифестаций. В графстве Йорк и Манчестере было проектировано движение в Лондон 100 тыс<яч> чел<овек> с петицией к парламенту. Вожаки движения были арестованы, клубы закрыты. Но после этого были раскрыты заговоры в Бирмингеме, Ноттингеме и Дерби, и постановлением парламента от 3 июня срок приостановки действия Habeas Corpus Act был продлен до 1 марта 1818»[919].

Эта тема возникла в переписке Тургенева с братом С. И. Тургеневым, который разделял общеевропейские опасения за судьбу Англии. Тургенев из России, задаваясь вопросом «чем все это в Англии кончится?», уповал на английскую конституцию и на ее незыблемость: «Я думаю, что все обойдется без больших потрясений и без вреда свободе англичан и их несравненной конституции»[920].

Слухи о возможной английской революции Тургенев считал не только безосновательными, но и вредными: «Опасение революции, долженствующей потрясти, разрушить Англию, не совсем основательно и тщетно в частных людях, непростительно в английских министрах (oiseuse dans des particuliers est inexcusable dans les ministre anglais). Оно может их подвигнуть к средствам избежания ожидаемой революции, кот[орые] несовместимы с благополучием Англии, средствам, могущим причинить действительный вред для избежания предполагаемой опасности. Те, кои с некоторым самодовольствием (contentement) предсказывают бедствия для Англии, не подозревают, какие несчастия от того неминуемо произойдут для всей Европы, не подозревают, что они даже и своим печальными предсказаниями причиняют истинный вред всем государствам, кот[орые] не дошли еще до той степени свободы гражданской, каковою Англия пользуется. Они останавливают их на благородном пути их и за каждый потерянный шаг вперед еще должны ответствовать пред священным судилищем разума и человечества. Что будет с Европою, когда падет Англия! Все сыны тьмы заревут тогда, что Англия пала от свободы, и свобода, священнейшее благо смертных, будет страшилищем. Французская революция сделала уже много вреда свободе (à la cause de liberté). Какой вред причинит сему делу несчастная революция в Англии? Во Франции, по крайней мере, революция ясно для всех произошла от деспотизма. В Англии нет деспотизма; но там есть зато правительство, стремящееся к деспотизму, там есть министры неспособные исполнять с пользою для отечества мест своих. Кастельре ускользнет от глаз современников, и они его и ему подобных будут обвинять в несчастиях и в революции. Пока беспристрастное потомство произнесет приговор свой, вред будет уже сделан и будет уже иметь свое действие»[921]. Итак, если во Франции деспотизм породил революцию, то в Англии, наоборот, нагнетание слухов о революции способно породить деспотизм, к которому и без того склоняется кабинет Каслри.

«Революция, происшедшая во Франции, – пишет Тургенев, – обошла более или менее всю Европу, произвела много зла, но вместе с тем посеяла в умах народа неувядаемые семена добра и гражданского благополучия»[922]. Тургенев, как и многие его современники, считал, что Французская революция завершилась в 1814 г. реставрацией Бурбонов на французском престоле. До этого момента его оценки того, что происходит во Франции, были крайне негативными. Не правительственный деспотизм, а «искаженная образованность», «ложное просвещение», «переродившийся народ Французский»[923] послужили причинами революции. 1814 г., который Тургенев провел во Франции, вызвал у него сложные чувства. С одной стороны, он явно рад тому что «религия и свобода восторжествовали»[924], надо полагать, над революцией, но с другой – он не очень ясно представляет себе будущее Франции, точнее, каким это будущее должно быть. Возвращение Бурбонов его явно не радует: «Какое нещастие, какой стыд для целого народа! драться, резаться, убить Короля за свободу, и потом, после жесточайших войн, притти на то же место, с которого пошли за 25 лет»[925].

Не вызывает у него энтузиазма и октроированная Хартия, «ибо подлые сенаторы при составлении оной всего более думали о своих доходах, а о многом совсем не думали. Бог знает, как это сойдет с рук Франции», – писал он братьям из Парижа 19 апреля 1814[926]. Хартия была оружием, которое различные политические партии пытались использовать в своих интересах. В 1815–16 годах это оружие находилось в руках ультрароялистов.

Для Тургенева было очевидно, что в России, где сильно противодействие либеральным намерениям Александра I со стороны «наших ультра», преждевременное принятие конституции пойдет во вред необходимым преобразованиям и в первую очередь будет препятствовать освобождению крестьян. «Прежде, нежели все сие будет приведено в порядок, нельзя думать о конституции, ни о репрезентации народной», – писал он в дневнике 1 января 1816 г.[927]

В России даже в послевоенные годы, когда популярность Александра I была на пике, наверное, немного нашлось бы людей столь же лояльных по отношению к нему, как Н. И. Тургенев. Он так же боготворил царя, как и отечество: «Имя России не должно быть разделяемо с именем Александра». И тем не менее именно в это время он ведет активную работу по созданию тайного общества. Общество это не только не должно было быть антиправительственным, но, напротив, оно должно было способствовать правительству в проведении реформ. В этом Тургенев опирался на опыт немецкого тайного общества Тугендбунда, преследующего цели возрождения и объединения Германии и содействующего правительству в проведении реформ. Тайным Тугендбунд являлся не столько от прусского правительства, сколько от французов, оккупировавших во время наполеоновского господства германские княжества.

От кого же должно быть тайным общество, замышляемое Тургеневым? Под влиянием демократических идей XVIII в. и, в частности, Руссо Тургенев «заметил, что между простыми людьми гораздо более хороших и добрых людей, нежели между людьми, принадлежащими к высшим классам»[928]. Эту мысль он пронесет через всю свою жизнь, как и убеждение в том, что «русское дворянство уподобилось племени завоевателей, которое силой навязало себя нации». В этом плане оно вполне сопоставимо с французами, оккупировавшими Германию, и является главным врагом на пути процветания отечества. Против них в первую очередь и должно быть направлено тайное общество, состоящее из людей, которые, подобно Тургеневу, не желают мириться с сохранением крепостного права. Поэтому его конспиративная деятельность вполне уживалась с лояльностью по отношению к царю.

По возвращении в Россию в 1816 г. Тургенев был назначен помощником статс-секретаря Департамента экономии Государственного совета. Это ввело его в круг бюрократической элиты страны. Общаясь с ее представителями, он еще раз убедился, насколько далеки они от «либерального образа мыслей». В их среде либеральный Тургенев прослыл якобинцем. В это время он вместе со своим другом генералом М. Ф. Орловым пытается создать тайное общество, еще не зная, что такое общество под названием Союз Спасения уже существует в России. В 1818 г. они вместе с членами к тому времени распавшегося Союза Спасения организуют новое общество – Союз Благоденствия. С этого момента Тургенев становится одним из главных идеологов декабризма и останется им до своего отъезда за границу в 1824 г. Его истинная роль в тайных обществах до сих пор до конца не выяснена. В существующих источниках слишком много противоречий. Однако, исходя из политического мировоззрения и психологического склада Тургенева, можно полагать, что идея военного переворота в России им если и рассматривалась всерьез, то как крайнее и нежелательное средство. Свою главную цель, как идейный руководитель общества, он всегда видел в пропаганде либеральных и освободительных идей в России.

Однако, в отличие от французских либералов, сдержанно относящихся к идее немедленного освобождения русских крепостных, Тургенев был сторонником самых решительных действий в этом направлении: «Все эти люди, которые таким образом говорят о свободе, не знают, не понимают свободы; они не чувствуют, что свобода так натуральна, так свойственна человеку (si naturelle, si humaine), что нельзя произнести слово человек, чтобы не иметь вместе с сим понятия о свободе. Все равно естьли бы кто сказал о людях между снегов, в вечной ночи живущих: они еще не созрели для того, чтобы греться на солнышке»[929]. Просветители XVIII в., не допускавшие саму мысль о праве одних людей владеть другими, казались Тургеневу либеральнее современных ему французских либералов: «Политические писатели того времени <…> либеральнее наших»[930]. В другом месте дневника Тургенев писал: «Каждый век имеет особенную печать свою. Прошедший век отличается тем, что все рассуждали и писали о достоинстве человека, о самостоятельности и независимости государств; о свободе граждан относительно их лиц и относительно их собственности. Это был век благородства, в коем царствовали чувствования сердца и понятия разсудка»[931].

Как известно, каждый исторический период порождает свои культурные мифы, и современная Н. И. Тургеневу эпоха в этом смысле не была исключением. Из приведенных дневниковых записей видно, как либеральный миф переносится на эпоху Просвещения и просветители становятся не только предшественниками современных либералов, но и творцами классического либерализма. Как и просветители, Тургенев был убежден, что не просвещение является источником свободы, а, наоборот, свобода ведет к подлинному просвещению: «Свобода, устройство гражданское производит и образованность, и просвещение»[932]. Отсюда мысль о возможности немедленного освобождения крепостных. «Время плохой врач в болезни нещастия народного»[933], – писал Тургенев брату Сергею Ивановичу.

Конспиративная деятельность Тургенева в тайном обществе, сколь бы значительной ее ни пытались представить его недоброжелатели и позднейшие историки, в действительности была ничтожной по сравнению с его общественной и научной деятельностью, преследующей те же освободительные идеи. В 1818 и 1819 гг. вышло два издания его книги «Опыт теории налогов». Как установил авторитетнейший знаток Тургенева А. Н. Шебунин, эта книга «представляет собой переработку слушанных им в Геттингене финансовых лекций проф. Сарториуса»[934]. Для русского читателя, по большей части далекого от немецкой учености, это обстоятельство значения не имело. Книга Тургенева произвела общественный резонанс, несмотря на то что в ней крайне мало говорилось о России. Речь шла о европейском опыте налогообложения. Значение книги было в том, что Тургенев на ее страницах последовательно проводил идеи экономического либерализма. На примере средневекового хозяйства он доказывал, что крепостное право способствовало упадку земледелия в силу незаинтересованности крепостных в результатах своего труда. И хотя в книге не шла речь специально о России, автор не мог не высказаться по поводу русского крепостничества: «Успехи России при таком духе народа и Правительства, каковой существует в Отечестве нашем, были бы еще совершеннее, если бы общей деятельности, общему стремлению к образованности и к благосостоянию не препятствовало существованию рабства»[935].

Любое принуждение в хозяйственной деятельности снижает ее производительность. При этом налоги должны платить не те, кто непосредственно занимается производством, а те, кто получает доход. Применительно к России это означало, что не крестьяне, а дворяне должны стать податным сословием. Противопоставляя две экономические системы XVIII в. – меркантилистов, видящих основу национального богатства в деньгах, и физиократов, видящих его в земле и получаемом с нее продукте, – Тургенев отдает полное предпочтение последней. Дело не только в том, что истинное благосостояние заключается не в деньгах, а в заменяемых ими предметах непосредственного использования, но и в том, что меркантилизм с его протекционистской политикой по отношению к национальной экономике закрывает перед ней перспективу здоровой конкуренции, а следовательно, искусственно сдерживает ее развитие. «Рассматривая систему меркантилистов, – пишет Тургенев, – невольно привыкаешь ненавидеть всякое насилие, самовольство и в особенности методы делать людей счастливыми вопреки им самим»[936]. Этому он противопоставляет принцип свободной торговли и невмешательства государства в экономику: «В делах управления, как и в делах таможенных, самое мудрое и верное правило – laissez faire, laissez passer. Но правительства, кажется, испытывают своего рода зуд (да простят мне такого рода выражение): им неймется распределять и упорядочивать, и тем сильнее, чем менее правительство к этому способно»[937].

Вскоре после выхода второго издания «Опыта теории налогов» Тургенев подал Александру I записку «Нечто о крепостном состоянии в России». В ней не содержалось ничего такого, что не соответствовало взглядам самого царя, и даже известно, что на Александра I записка Тургенева произвела самое благоприятное впечатление. В теоретической части записки декабрист развивал идеи об экономической неэффективности крепостного хозяйства. Что касается практической стороны вопроса, то Тургенев, с учетом адресата, высказывался крайне осмотрительно и не требовал немедленного освобождения. Он лишь обращал внимание царя на то обстоятельство, что крестьяне в России никогда законодательно не были прикреплены к личности помещика, а лишь к земле, поэтому все операции по продаже и покупке безземельных крестьян являются незаконными. Для продвижения вперед крестьянской реформы, помимо запрета продавать людей поодиночке и без земли, Тургенев предлагал ввести в крепостных деревнях чиновничий надзор за соблюдением интересов крестьян, подтвердить указ Павла I, запрещающий крестьянам работать на помещика более 3 дней в неделю, уточнить закон о вольных хлебопашцах (20 февраля 1803 г.) и ясно прописать условия, на которых помещики могут освобождать своих крепостных. И наконец, разрешить открыто обсуждать крестьянский вопрос в печати, оставаясь при этом в рамках действующего цензурного устава. «Я стремился обратить внимание царственного читателя, – вспоминал позже Тургенев, – на тьму, окутывающую в России в вопросе о крепостном праве, и на причины этого; показывал, что все те, кто создает и направляет общественное мнение, пишет историю, составляет и исполняет законы, будучи рабовладельцами заинтересованы в том, чтобы этот вопрос обсуждался как можно меньше»[938].

Подав записку императору и узнав о его согласии с высказанными предложениями, Тургенев напрасно ждал от него практических шагов. Причины бездействия царя он склонен был объяснять активным противодействием либеральным идеям со стороны высшей бюрократии. Этому и должно было противостоять тайное общество через сеть своих легальных филиалов: литературных обществ, журнальных редакций и т. д. Однако эти попытки оказались столь же безрезультатными, как и прямые обращения к царю. Тайное общество в этих условиях эволюционировало в сторону военного переворота. Тургеневу этот путь никогда не казался перспективным. Разочаровавшись как в своей общественной деятельности, так и в тайном обществе, он в 1824 г. отправился за границу официально для поправления здоровья, а уже в следующем году восстание на Сенатской площади закрыло перед ним дорогу обратно. Верховный уголовный суд заочно приговорил его к смертной казни.

До 1830 г. Тургенев не терял надежды вернуться на родину и оправдаться перед правительством. С этой целью он написал ряд оправдательных записок, в которых с позиций современной ему европейской правовой мысли, а также при непосредственном участии видного французского юриста О. Ш. Ренуара пытался доказать собственную невиновность. Тургенев доказывал, что суд должен судить поступки, а не намерения, его неучастие в вооруженных восстаниях делает его автоматически невиновным. В одной из оправдательных записок говорилось: «Николай Тургенев приговорен к смертной казни за то, что он был лично знаком с некоторыми обвиняемыми, разговаривал с ними о самых обыкновенных вопросах философии или политических вопросах, мечтал (если хотите) о преобразовании Суда и Народного Образования, но находил осуществление их невозможным и торжественно от них отказался»[939].

Оправдаться важно было не только в глазах Николая I, но и в глазах европейской общественности. К этому примешивался и глубоко личный мотив. В 1829 г. Тургенев попросил руки дочери английского помещика Гариэт Лоуэлл и получил отказ[940]. Отец невесты потребовал от него оправдательного приговора. С этой целью в 1830 г. осужденный декабрист намерен был приехать в Россию и представить суду доказательства своей невиновности. Однако Николай I дал ему понять, что никакого «пересуда» не будет и что, скорее всего, его ждет Сибирь. Он отказался гарантировать Тургеневу безопасность при пересечении границы и лично от себя («как человек, а не как император») велел передать, что не советует ему приезжать в Россию. Таким образом, в одночасье рухнули надежды декабриста и на возвращение, и на семейное счастье. Впрочем, не навсегда. В 1833 г. Тургенев сочетался браком с Кларой Виарис, дочерью ветерана наполеоновских войн, а возможности вернуться на родину пришлось ждать долгих семнадцать лет.

Тяжело переживая судьбу вынужденного эмигранта, Тургенев писал: «Убедившись, что доступ в Россию закрыт для меня навсегда, я постарался оторваться от нее духовно, подобно тому как уже был отторгнут физически. Я старался думать о ней как можно меньше, стереть самое воспоминание о ней; быть может, мне удалось, сумей я забыть о несчастных, томившихся в Сибири, и о рабах, населяющих империю»[941]. Последнее обстоятельство оказалось решающим. Забыть Россию для Тургенева означало не только вычеркнуть из памяти родину и все, что с ней связано, но и примириться с тем, что он ненавидел больше всего на свете: рабством и бесправием. Он решил продолжать борьбу и по-прежнему настаивать на собственной невиновности. Но теперь из ответчика он превращается в истца и перед лицом всей Европы предъявляет иск российскому государственному строю. Однако только лишь судить родину, не оставляя никаких надежд на изменение ситуации в ней, для ностальгирующего Тургенева было невозможно. «Впрочем, – писал он, – если я с полным правом мог проклинать официальную Россию, эту варварскую власть, осудившую меня на смерть, то разве я обязан был считать олицетворением родины лишь этот узкий круг причастных к власти? Разве должен был я переносить на всю страну законное отвращение, какое внушали мне некоторые люди, считавшие возможным представлять Россию, только потому, что они управляют ее и говорят от ее имени»[942]. Таким образом, к критике режима Тургенев, как и в былые времена своей политической активности, добавляет так называемые pia desideria (благие пожелания), т. е. план реформ, направленных на включение России «в поступательное движение европейской цивилизации».

Все это вместе составило три тома главного литературного труда Тургенева «Россия и русские», вышедшего в 1847 г. на французском языке во Франции, Бельгии и Голландии и на немецком в Германии. Первый том рассказывал о декабристском прошлом Тургенева. Он важен как либеральная версия декабристского движения, происхождение которого Тургенев напрямую связывает с общим либеральным курсом Александра I. Автор не только отказывает декабристам в революционности, но и вообще исключает из их деятельности антиправительственную направленность. Инициатором реформ выступило правительство, члены тайного общества поверили ему и пошли за ним. Когда же Александр I отказался от преобразований, декабристы лишь продолжили начатое им дело: «Нация шла вперед, государь же, наоборот, двигался вспять». Поэтому в действиях тех, кто не принял участия в восстаниях, нет состава преступления не только с точки зрения европейского правосознания, но и с точки зрения российских законов.

Почему же члены тайных обществ были осуждены? Ответ на этот вопрос читатель должен был получить во втором томе «России и русских». Россия – страна рабов. Эту мысль Тургенев последовательно проводит, анализируя положение всех сословий России. Ни одно сословие не может считать себя по-настоящему свободным, т. е. защищенным законодательно и судебно от произвола правительства. У высших сословий – дворянства, духовенства и отчасти купечества – свобода заменена привилегиями, существующими по милости царя. Крестьяне же, составляющие подавляющее большинство населения, мало чем отличаются, несмотря на некоторые различия в их положении (государственные крестьяне, удельные, арендные, крепостные и т. д.), от настоящих рабов. Венцом этой социальной пирамиды является абсолютный монарх, «который нередко оказывается рабом в еще большей степени, чем последний из его подданных»[943]. Декабристы пытались разорвать этот порочный круг. Они выступали против рабства во всех его проявлениях, но рабство оказалось сильнее. В ходе следствия над ними варварство, свойственное рабскому состоянию, восторжествовало над всеми нормами морали и права, принятыми в цивилизованном обществе.

Какой выход из этой ситуации видит Тургенев? Поскольку рабами в России являются все от царя до последнего подданного, то нет таких сословий или даже групп людей, чьим бы интересам не отвечали реформы, избавляющие их от рабского положения. Другое дело, что для представителей привилегированных сословий привилегии нередко оказываются важнее свободы и они субъективно настроены против реформ. Но даже среди них немало здравомыслящих людей, руководствующихся не узкокорыстными соображениями, а интересами страны. Такими были декабристы, на таких людей следует и в дальнейшем опираться при проведении реформ.

Начинать реформы необходимо с отмены крепостного права – это самый чудовищный и самый опасный для государства вид рабства. Тургенев снова и снова настойчиво повторяет свою излюбленную мысль о том, что крепостничество не только морально разлагает общество, но и препятствует экономическому развитию страны. При этом крепостная зависимость – тот вид рабства, в котором наименее всего заинтересовано правительство. В историческом экскурсе «Введение рабства в России» Тургенев еще раз подчеркивает, что самое ужасное право крепостников – продавать и покупать людей без земли оптом и в розницу, – никогда законодательно не было оформлено. «Роковой закон» Бориса Годунова (1593), «навсегда прикрепивший крестьян к земле <…>, не установил, однако, то жестокое крепостничество, какое существует в настоящее время. Крестьяне были прикреплены к земле, подобно приписанным к земле (glebae adscripti) в феодальной Европе; но помещик не мог по своей воле отнять их от земли, на которой они жили. Все, что отличает человека, приписанного к земле, от раба – нынешнего русского крестьянина – было установлено позднее»[944]. При этом цари, начиная с Петра I, обращали внимание на недопустимость продажи людей без земли, но практика всякий раз оказывалась сильнее.

Тургеневу это дает основание считать, что самодержавное правительство не заинтересовано в сохранении рабства. Ряд законоположений, начиная от указа Александра I о вольных хлебопашцах и вплоть до указа Николая I об обязанных крестьянах от 2 апреля 1842 г., лишь подтверждал его уверенность в этом. Поэтому бывший декабрист по-прежнему убежден, что только правительство в России должно проводить реформы. Процесс реформ Тургеневу всегда представлялся как развертывание во времени хорошо обдуманного широкого плана преобразований. Каждой отдельно взятой реформе свое место и свое время в общей системе преобразовательных проектов: «Ни одна частная мера не должна вводиться, пока не будет обдуман вопрос о том, какое воздействие она окажет на тех, кто будет ее исполнять. Мало того, что реформа хороша сама по себе, она еще должна оказаться кстати, то есть проводить ее надо в нужное время и в нужном месте; иначе мы не только не извлечем из нее всю возможную пользу и уменьшим ее добрые последствия, но задержим и испортим то, что должно ее увенчать»[945].

Все реформы Тургенев делит на гражданские и политические. Первые не только вполне совместимы с абсолютизмом, но и при наличии твердой воли в монархе-преобразователе сама неограниченность его власти может ускорить процесс реформирования. Вторые, затрагивающие саму верховную власть, с абсолютизмом не совместимы, но и в этом случае монарх, осознавший реальную ограниченность номинально неограниченной власти, захочет сделать ее более эффективной и прочной. А этого можно достичь лишь путем законодательного ограничения самодержавия и введения принципа разделения властей при наделении монарха всей полнотой исполнительной власти. Таким образом, реформы в России, по Тургеневу, должны проводиться в два этапа. На первом этапе отменяется крепостное право и проводится ряд реформ сопутствующего характера: судебная, военная, образовательная, административная, касающаяся местного самоуправления, и другие более мелкие реформы. На втором этапе вводится принцип разделения властей и представительное правление.

Вопросом номер один для Тургенева всегда был крестьянский вопрос. «Если у людей есть понятие отечество, – писал он, – если идея соотечественника связана с мыслью о родной земле, то я без колебаний могу сказать, что всегда видел своих соотечественников в крестьянах и особенно в крепостных». В «России и русских» Тургенев анализирует два способа отмены крепостного права применительно к России. Первый – безусловное или личное освобождение. Крестьянин получает свободу плюс то, «чем он обладал, будучи рабом», т. е. «дом, где он живет, домашнюю утварь, лошадей, коров и пр.». Второй способ освобождения Тургенев называет квалифицированным, «и состоит он в том, что вместе со свободой крестьянину даруется в собственность или хотя бы в пользование тот участок земли, который он, будучи рабом, орошал своим потом»[946].

Поскольку «освобождение должно не только разбить цепи рабства, но и привить рабам человеческое достоинство», то Тургенев заявляет себя сторонником квалифицированного освобождения. Однако он отдает себе отчет в дополнительных трудностях, связанных с наделением крестьян землей, и считает, что без проведения ряда сопутствующих реформ такое освобождение будет невозможным, а следовательно, задержит весь эмансипационный процесс. Поэтому он предлагает двигаться постепенно. Сначала крестьяне освобождаются без земли. На практике это сводится «к предоставлению крепостному права свободного передвижения, к разрешению покидать одного господина и отправляться жить на земли другого или же искать занятие для обеспечения своего существования». Затем по мере проведения сопутствующих реформ крестьяне могут наделяться земельными участками и становиться полноценными собственниками. Одним из существенных аргументов в пользу безземельного освобождения крестьян для Тургенева является общинное землепользование. Земля, которая будет передана крестьянам немедленно, поступит не в личную, а в общественную собственность. Это не решит проблемы частного землевладения и не приведет к свободной конкуренции, в которой Тургенев видел непременное условие успешного развития не только сельского хозяйства, но и всей экономики страны.

Второй по важности для Тургенева была судебная реформа. В «России и русских» он предсказал многие черты будущей судебной реформы 1864 г. Это введение независимости судей, гласности судопроизводства и института присяжных. Судебная реформа влечет за собой реформу местной администрации. Крестьянам будет предоставлена возможность участия в мировых судах и местном самоуправлении. Значение последнего все время будет расширяться за счет децентрализации власти. Превращение крестьян в полноправных граждан предполагает предоставление им возможности получить образование, что неизбежно влечет за собой реформу образовательной системы. То же самое касается и армии. Рекрутские наборы должны перестать быть исключительной повинностью и приобрести всесословный характер. При этом в армии, как и везде, отменяются телесные наказания, и срок службы сокращается до восьми лет.

Завершающим этапом реформ должно стать уничтожение абсолютизма. Отмена крепостного права, реформа суда, местного самоуправления и т. д. должны продвинуть Россию по пути к правовому государству и подготовить ее переход к представительному правлению. Поскольку предполагается, что и политические реформы будут проведены действующим правительством, то Россия станет конституционной монархией наподобие Англии. Царь сам дарует стране конституцию, введет принцип разделения властей и установит избирательную систему. Тургенев был сторонником прямого, но не всеобщего избирательного права. Он считал наличие образования и собственности необходимыми условиями для избирателей. Их общее количество он предлагал ограничить миллионом человек. Таким образом, в пятидесятимиллионной России лишь каждый пятидесятый получал право голоса.

Увенчивая здание реформ представительным правлением, Тургенев считал на этом процесс вхождения России в число цивилизованных государств завершенным. В дальнейшем она должна развиваться наряду с передовыми европейскими странами на условиях свободной конкуренции на внутреннем и внешнем рынке. Все попытки контролировать промышленность или социальные отношения со стороны государства он считал недопустимыми и вредными. Принцип laissez faire (не мешайте им) он противопоставлял как стремлению самодержавного правительства вмешиваться во все сферы государственной жизни, так и популярным в тогдашней Европе социалистическим идеям.

Книга Тургенева «Россия и русские» не имела успеха ни за рубежом, где она свободно продавалась, ни в России, куда проникала контрабандой. А. И. Герцен объяснял этот тем, что Тургенев «не знал той России, которая развилась после 1825 года. Образ мыслей г. Тургенева, к несчастью, не позволяет понять положение вещей в России». В этом Герцен был прав и неправ. Действительно, Россия 1840-х гг., с ожесточенными спорами западников и славянофилов, увлечением интеллигенции немецкой философией, поисками путей социалистических преобразований и т. д., никак не отразилась в книге Тургенева. В отличие от Герцена, только что покинувшего навсегда николаевскую Россию, Тургенев был недостаточно информирован о реальном положении дел в империи. Но в то же время Тургенев в чем-то оказался прозорливее Герцена. Если у последнего к тому времени уже не было никаких иллюзий относительно реформаторских намерений Николая I, то Тургенев по доходящим до него слухам и отдельным мероприятиям правительства в области крестьянского вопроса вполне серьезно воспринимал желание царя отменить крепостное право.

Основанием для этого Тургеневу служила вся история крепостного права, подтверждавшая, что русское самодержавие не заинтересовано в его сохранении. Три исключения – указ Бориса Годунова 1597 г., отменивший право крестьянского перехода от одного землевладельца к другому, ряд указов Анны Иоанновны, предписывающих помещикам покупать людей без земли, и распространение крепостного права на Малороссию при Екатерине II – лишь подтверждают, в силу своей случайности, общую тенденцию противостоять закрепощению личности крестьян помещиками. Годунов, по мнению Тургенева, «вскоре умерил и ограничил» собственное постановление и тем самым не закрепостил крестьян, а «подал, так сказать, только повод к закрепощению». Указы Анны Иоанновны по крестьянскому вопросу Тургенев называет «бестолковыми», а ее правительство «кровавым и тупым»[947]. Труднее всего Тургеневу объяснить действия Екатерины II, закрепостившей малороссийских крестьян, или Александра I, учредившего военные поселения. Но здесь и здесь Тургенев находит причину в недостатке гласности: «Если бы в России была какая-нибудь гласность при Екатерине II в эпоху закрепощения Малороссии или при Александре I во время учреждения военных поселений, то, судя по возвышенности души и бабки, и внука, нет сомнения, что они с негодованием отвергнули бы и то, и другое и тем спасли бы память свою от справедливых укоризн истории»[948].

Этим случайным действиям русского правительства Тургенев противопоставляет «постоянное стремление умерить зло рабства и защитить рабов», идущее от Петра I. Незаинтересованность русского правительства в сохранении крепостного права Тургенев объясняет исторически. Само это право как институт феодализма возникло в результате завоеваний. Классическим примером для Тургенева служит завоевание норманнами англосаксов в 1066 г., когда вся земля была объявлена собственностью короля, а крестьяне оказались на положении крепостных. Земли король дарил за службу своим вассалам, и таким образом возникла классическая феодальная система. В России же «феодального права никогда не существовало, потому что не было завоевания. Напротив, русский народ сам сверг с себя иго завоевателей-татар и, что особенно непостижимо, покоренные магометане и впоследствии разные чухонцы и латыши – все вошли в ряды людей свободных, между тем как православные русские крестьяне, или, как называли их татары, христиане, соделались жертвой крепостного права!». Существование крепостного права при отсутствии феодализма для Тургенева является историческим парадоксом. Такое право не может, собственно говоря, являться правом, оно всего лишь случайность, обусловлено корыстью помещиков и попустительством правительства.

Интересы помещиков и правительства в этом вопросе не могут совпасть, из чего следует, что правительство рано или поздно должно будет отменить крепостное право. Поэтому аболиционистские намерения Николая I представлялись Тургеневу вполне серьезными и закономерными. Главное препятствие, которое он видел на этом пути, – отсутствие гласности. Поэтому своей книгой «России и русские» он хотел обеспечить гласность если не в России, то за ее пределами. Причем, по мнению В. В. Пугачева, Тургенев ориентировался в первую очередь на английского читателя и «хотел, чтобы все англичане, в том числе и поклонники русского императора, приняли участие в поддержке вновь оживившейся в 1840 г. борьбы за уничтожение крепостничества. Ее возглавил сам император и министры П. Д. Киселев и Л. А. Перовский. Тургенев хотел, чтобы западные читатели посмотрели на это как на продолжение дела декабристов. Ему представлялось важным, чтобы о его товарищах писали не только как о мучениках, но и как о людях, боровшихся за идеи, которые надо осуществить»[949].

В своем желании привлечь внимание европейской общественности к режиму Николая I Тургенев предвосхитил Герцена. Но, несмотря на сближающие их черты – политическую эмиграцию, ненависть к произволу, царящему в России, стремлению к установлению в ней законности и порядка, уничтожению крепостного права и т. д., – они расходились по ряду кардинальных вопросов. Тургенев был чужд любых проявлений социалистической идеи, разделяемой Герценом. В свободной конкуренции, существующей во всех сферах, он видел залог общественного прогресса и основу цивилизации вообще. Но еще в большей степени их разделял вопрос об освободительном движении в России. Герцена на рубеже 1840–1850-х гг. все чаще посещают мысли о русской революции. Он пишет книгу «О развитии революционных идей в России», не лишенную внутренней полемики с «Россией и русскими»[950].

Если для Тургенева правительство и общественное мнение являются естественными союзниками в деле освобождения крестьян, то для Герцена русское правительство – главный тормоз общественного прогресса и главный поработитель русского народа. Их интересы настолько несовместимы, что само правительство в глазах Герцена не является русским: «Русское правительство – не русское, но вообще деспотическое и ретроградное»[951]. Отсюда расхождение и в оценке декабризма. Существующее в историографии противопоставление герценовской и тургеневской концепции декабризма как революционной и либеральной не способно вместить в себя все аспекты этой проблемы. Оставляя в стороне споры о происхождении самого слова «декабризм» и его различных трактовках[952], отметим, что практически все исследователи, пишущие на эту тему, признают, что именно Герцен закрепил за этим словом терминологическое значение. Для него декабрист прежде всего участник восстания 14 декабря 1825 г. Но декабристами Герцен называет не только участников, но и других членов тайных обществ, не принимавших участия в восстании, тем самым подчеркивая, что своей конспиративной деятельностью они так или иначе способствовали подготовке восстания на Сенатской площади. Следовательно, само восстание признается высшей точкой всего движения декабристов.

Тургенев же настаивал на том, «что восстание явилось результатом стихийных действий нескольких лиц, а не было подготовлено обществом». Его непосредственной причиной стало междуцарствие, «когда из-за отказа великого князя Константина возникла неясность, кто займет престол. Таким образом, восстание не было заранее намеченной целью общества, а стало следствием совершенно исключительного события, которое по сути своей, несомненно, могло вызвать у людей, недовольных существующим строем, мысль о восстании»[953].

Таким образом, круг людей, действительно виновных в вооруженном выступлении, ограничивается теми, кто принимал в нем непосредственное участие, но и для них Тургенев находит смягчающие вину обстоятельства. Большинство же членов тайных обществ, особенно те, кто стояли у его истоков, не должны нести никакой ответственности. Они желали того, что и сам Александр I, – уничтожения рабства в России. Анализируя по пунктам «Донесение Следственной комиссии», Тургенев показывает его полную юридическую несостоятельность и прямо заявляет, что «в цивилизованной Европе не бывало подобного уголовного процесса»[954]. Можно сомневаться в искренности Тургенева, стремящегося максимально сгладить антиправительственный характер декабристских организаций (сам жанр объяснительных записок не располагает к искренности), но нельзя не согласиться с ним в том, что вина тех членов тайных обществ, которые не участвовали в восстании, юридически доказана не была. Авторы «Донесения Следственной комиссии» совершали чудовищную подмену понятий: разговоры о восстании они подменяли планами восстания. Между тем совершенно очевидно, что план восстания никогда не ограничивается лишь идеологическим обоснованием. Гораздо более важно решение практических вопросов и в первую очередь организационно-финансовых. Но ни одного доказательства ведущейся в этом направлении работы в ходе следствия добыто не было. Таким образом, не было доказано главное: что цель общества состояла в подготовке вооруженного восстания, а значит, не был доказан преступный характер этого общества, и все лица, не участвовавшие в восстании, были незаконного осуждены на смерть и длительные сроки заключения.

Герцена, в отличие от Тургенева, меньше всего интересовал вопрос о юридической стороне процесса декабристов. Он подходил к этой проблеме с нравственными и политическими критериями. Поэтому декабристы в его представлении выглядели как мученики и борцы с самодержавием. Таким образом, злейший враг николаевского режима, Герцен невольно для самого себя следовал его судебной логике, путая намерения и деяния, слова и поступки.

Тургенева не могла устроить герценовская концепция. Она не отвечала его всегдашней убежденности, что единственно возможным путем реформ в России может быть только путь сверху. Сформулировав еще в молодости вышеприведенный принцип о том, что «все в России должно быть сделано Правительством; ничто самим народом», он так и остался верен ему. К тому же революционная легенда Герцена, при всем его преклонении перед подвигом декабристов, в глазах европейской общественности, более восприимчивой к вопросам права, чем русской, пусть косвенно, но подтверждала их вину, а значит, и вину Тургенева, меньше всего желавшего иметь репутацию беглого преступника. И наоборот, обоснованием юридической несостоятельности обвинения, выдвинутого против декабристов и против него лично, Тургенев представлял своих товарищей по тайным обществам борцами против рабства и беззакония, преследуемыми на родине по политическим причинам.

Прошло десять лет со дня выхода в свет «России и русских», и страна, как в дни тургеневской молодости, опять вступила на путь либеральных реформ. При этом давление со стороны общественного мнения на власть после поражения в Крымской войне было несравненно сильнее, чем после победы над Наполеоном в 1814 г. В первом случае сама ситуация победы примиряло общество с абсолютизмом. Теперь же поражение было воспринято в первую очередь как поражение самодержавия, и раскол между правительством и обществом наметился с гораздо большей силой. Страну наводнила рукописная литература в основном публицистического характера, откликающаяся на наиболее злободневные вопросы современной жизни. На первый план вышел крестьянский вопрос. 30 марта 1856 г. Александр II, выступая перед московским дворянством, заявил, что если придется отказаться от крепостного права, «то гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, нежели снизу». Эти «великодушные, незабвенные, – по словам Тургенева, – изречения императора <…> раздались в России и в Европе. Мысль народная устремилась к великому делу освобождения. Начали об этом говорить, толковать, писать»[955].

В 1858–1859 гг. на страницах «Русского заграничного сборника», а также герценовских изданий Тургенев включился в обсуждение конкретных планов крестьянской реформы. Его взгляды на этот вопрос мало изменились с александровской эпохи. Моральный аспект проблемы рабства для него по-прежнему на первом месте: «Во главе всех моих предположений всегда было: оградить, прежде всего, личность русского крестьянина»[956]. Поэтому любое освобождение, как с землей, так и без земли, кажется ему предпочтительнее сохранения status quo. Однако это не мешало Тургеневу составить свой четкий план освобождения крепостных. Над этой проблемой он продолжал думать все время, находясь в изгнании, внимательно изучая европейский опыт отмены крепостничества.

Несмотря на всю обширность познаний Тургенева в этом вопросе, намного превосходившую познания большинства современников, его реформаторские идеи и предложения практически оказались невостребованными. Дело было не только в том, что он, по словам А. Н. Шебунина, «отвык от русской жизни и плохо разбирался в новейших общественных течениях»[957]. Вопрос реформ, став достоянием гласности, вместе с тем стал одной из форм политического самоутверждения различных идейных группировок, которые при первых же признаках политической оттепели стали стремительно появляться на свет. Среди этих группировок и идейных течений открытых защитников крепостного права практически не было. Высокопоставленные «плантаторы», боясь потерять свое влияние при дворе, вынуждены были, зная серьезность царских намерений, молчать. Но в их среде зародились проекты безземельного освобождения крестьян в обмен на аристократическую конституцию. Либеральный лагерь в его самых широких проявлениях – от просвещенных бюрократов, отцов реформ, до тверских дворян-прогрессистов – выступал за земельное, хотя и постепенное освобождение крестьян. И наконец, радикально-демократические круги, поклонники Герцена и Чернышевского, пытались дело освобождения подменить воплощением в жизнь социалистических утопий. За жаркими спорами, развернувшимися в печати между этими группировками, собственно крестьянские интересы тонули в политической саморекламе.

Тургенев, со свойственной ему трезвостью суждений и действительно искренним желанием крестьянского освобождения, естественно, не мог, да и не хотел искать себе места в этом политическом раскладе. Считая гласность необходимым спутником реформ в России, Тургенев видел в ней отнюдь не самоцель, а способ оказания общественной поддержки преобразовательным действиям правительства. Когда же вопрос реформ решен и механизм их проведения запущен, то появляется опасность того, что гласность, превратившись в болтовню, станет тормозом реформ. Освобождение крестьян он считал делом двух сторон, непосредственно в этом заинтересованных: крестьян, которым нужна свобода, и царя, который эту свободу может им предоставить. Поэтому, поверив в искренность намерений Александра II, Тургенев сначала считал излишним широкое обсуждение крестьянской реформы в печати и хотел, по его словам, «вместе с крестьянами, в молчании ожидать того, что неминуемо должно воспоследовать». Но развернувшая в печати полемика, способная не столько ускорить, сколько «заболтать» освобождение, заставило его высказываться по этому вопросу. «Но я вижу, – пишет он, – что говорят другие: одни толкуют о постепенности в действии, о мерах приуготовительных; другие требуют выкупа или правительством или крестьянами, иные в предоставлении крестьянам их усадеб и в предназначении им для пользования половины помещичьей земли, находят какие-то сосиалистские начала, le droit au salaire[958] и пр. и пр.; встречаются даже такие доброжелатели бедных русских крестьян, кои заступаются за Годунова, разглагольствуют о законности его избрания». Этим и другим предложениям Тургенев противопоставляет «освобождение единовременное, полное и без потери времени»[959].

В отличие о правительства, для которого вопрос, как освободить крестьян, был важнее самого освобождения (из чего следовало, что если неясно, как освобождать, то, значит, освобождать вообще не надо), для Тургенева сам факт освобождения был важнее конкретных путей проведения крестьянской реформы. Правительство, и Тургенев это знал, никогда не пойдет на безземельное освобождение. Сам же он, по его собственным словам, предпочел бы «видеть в России несколько миллионов пролетариев, бобылей, нежели столько же миллионов крепостных людей»[960]. Поэтому он и боялся, что бесконечные разговоры о способах освобождения могут в очередной раз похоронить реформу.

Отмена крепостного права всегда представлялась Тургеневу как результат доброй воли правительства. И чем больше у правительства полномочий, тем проще ему провести крестьянскую реформу. Поэтому он никогда не был решительно настроен против самодержавия как формы правления в России. Этот стереотип, сформировавшийся в сознании Тургенева еще в эпоху Александра I, сохранился у него вплоть до Великих реформ. Поэтому он явно переоценивал личное желание царя заниматься реформами и недооценивал степени влияния на него общественного мнения. Полагая, что правительство «одно только имеет голос в России», Тургенев в своих многочисленных статьях и брошюрах по вопросам реформ обращается прежде всего к нему, как в свое время он обращался к Александру I.

«Внепартийность» Тургенева, с одной стороны, давала ему возможность быть независимым от групповых суждений, но с другой – делала его проекты мало востребованными в России. Кроме того, его обширные статьи с обилием материла по истории отмены крепостного права в западной Европе напоминали скорее научные диссертации, чем практические советы. Наиболее приемлемым для России Тургеневу представлялся прусский путь реформ, осуществленных в начале XIX в. бароном Штейном, «коему Пруссия, после Бога всемогущаго, обязана более, нежели кому-либо, своим перерождением»[961]. Опыт Пруссии важен для Тургенева не только потому, что там реформы проводил человек, олицетворяющий в его глазах идеал государственного деятеля, но и потому, что Пруссия накануне реформ находилась примерно в таком же положении, как и Россия. И там, и здесь толчком к преобразованиям послужило крупное военное поражение, подорвавшее государственное могущество. В первом случае – это поражение под Иеной и Ауэрштедом 14 октября 1806 г., когда Наполеон фактически уничтожил прусскую армию. Однако Пруссия, как пишет Тургенев, «завоеванная, разоренная, связанная трактами, надзираемая со всех сторон суровым неприятелем <…> не уныла. Добросовестный король понял смысл народного движения. Он вручил власть человеку, к которому обращалось доверие народа. Барон Штейн с помощью нескольких сподвижников <…> управлял Пруссиею не долее как 9 месяцев, и в короткое время Пруссия переродилась и достойно приготовилась к незабвенным событиям 1813, 14 и 15 годов, к событиям, кои не ограничивались военною славою, но имели последствием и правильное гражданское благоустройство. Таким образом, Пруссия не только не погибла от ужасного испытания; но и сумела извлечь из него самые блистательные и самые существенные блага величия народного и устройства гражданского»[962].

Поражение в Крымской войне также, по мысли Тургенева, дает России уникальный шанс нравственного и гражданского возрождения. Главную заслугу Штейна перед Пруссией Тургенев видит в том, что он подготовил отмену крепостного права, которую сам, будучи отстраненным по требованию Наполеона от власти, не успел провести в жизнь. Это сделали его преемники законом 14 сентября 1811 г. Основные положения этого закона, по которому «земледельцы получили в собственность одни (наследственные Erbbauren) две трети, другие (срочные Laszbauern) половину земли, за пользование коею они были прежде обязаны работами, и продолжали пользоваться остальною частию посредством покупки или вольного найма», Тургенев считал возможным применить в России. Иными словами, речь шла о том, что часть обрабатываемой ими земли крестьяне получают в полную собственность безвозмездно. Но поскольку этого надела недостаточно для прокормления, то недостающую часть крестьяне получают за выкуп либо берут в аренду.

Во всех проектах, связанных с выкупом земельных наделов крестьянами у помещиков, предполагающих временнообязанное состояние, в котором будут пребывать крестьяне до окончательного выкупа, Тургенев не только не видит полного и окончательного освобождения личности крестьянина, но даже в самом наделении крестьянина землей видит определенное лукавство. Поскольку большинство крестьян не в состоянии заплатить даже минимальный выкуп, они остаются фактически на положении крепостных. Обращаясь к авторам подобных проектов, Тургенев восклицает: «Вы хотите освобождения с землей? И так дайте крестьянину клочок земли, самый малый, потому что вообще он не может приобрести его выкупом. Этот клочок будет несколько более там, где земли много, и менее там, где ее мало. Но везде он будет недостаточен для полного продовольствия крестьянина. Эта недостаточность укажет крестьянину на необходимость искать продовольствия в найме земли помещичьей, но в найме вольном, как следует вольному человеку. Равенство, невозможное в самом наделении, найдется в пропорциональности, предписываемой самой силой вещей и обстоятельств, коей никто преодолеть не может»[963].

Основные контуры крестьянской реформы, а также реформ, которые неизбежно должны будут ей сопутствовать, у Тургенева сложился еще во время его работы над «Россией и русскими». По-прежнему считая, что освобождение крестьян соответствует как их интересам, так и интересам помещиков, Тургенев верил в то, что реформа может быть проведена с соблюдением интересов обеих сторон: «Доброжелательство мое к крестьянам, конечно, беспредельно. Но это нимало не мешает мне видеть и уважать выгоды помещиков, ибо я убежден, что благо крестьян не может быть основано на разорении помещиков»[964].

Для этого он предлагает выделить крестьянам треть помещичьих угодий из расчета максимум три десятины на тягло. Понимая, что этого недостаточно, Тургенев сознательно идет на занижение крестьянского надела, чтобы стимулировать крестьян арендовать землю у помещиков и тем самым сохранить общее количество прежней запашки. Никакого выкупа ни за землю, ни тем более за собственную личность крестьяне платить не должны. Государство берет на себя компенсацию помещикам их земельных потерь. Для погашения этого долга Тургенев предлагал использовать заложенные дворянские имения. Благо крестьян Тургенев видит в освобождении, благо помещика – в повышении цен на землю, которое неизбежно произойдет в условиях свободного найма и возросшего спроса: «Стоимость земель по освобождении сильно возвысится. В сем то возвышении ценности их земель помещики найдут неминуемое и справедливое вознаграждение»[965].

Высшим моментом в жизни Тургенева стал Манифест 19 февраля 1861 г. Для него это событие было не менее важно, чем собственная реабилитация в 1857 г. Сбылась цель всей его жизни – правительство само даровало народу свободу. Вся долгая жизнь старого декабриста, его участие в тайных обществах, попытки оправдаться, политическая эмиграция, работа над книгой и проектами – все это озарилось неким высшим смыслом. Неслучайно общественное мнение в Европе воспринимало Тургенева как патриарха в деле крестьянской эмансипации. В 1861 г. в православной церкви русского посольства в Париже на торжественном молебне по случаю реформы 19 февраля присутствовали два декабриста: Тургенев и не любивший его С. Г. Волконский. Когда подошло время приложиться к кресту, то все присутствующие единодушно, включая и Волконского, предложили Тургеневу «прикладываться к кресту первому, как человеку, положившему почин этому святому делу»[966]. Присутствующий при этом И. С. Тургенев писал: «Нам редко случалось видеть нечто более умилительное, как Н. Тургенева, предстоявшего с бегущими по щекам слезами в церкви парижского посольства во время молебна за государя, когда пришло известие о появлении манифеста 19 февраля»[967].

Тургенев недолго умилялся дарованной крестьянам свободой. Его далеко не все устраивало в положениях 19 февраля. Он не мог согласиться с неопределенностью установленных «взаимных отношений между помещиками и крестьянами не только в продолжение первых 9 лет, но и впоследствии, до самого выкупа земель крестьянами». По его мнению, такая неопределенность больше отвечала интересам помещиков, чем крестьян, в то время как его собственный проект немедленного полного освобождения был «для крестьян <…> решительно выгоднее»[968].

Таким образом, отношение Тургенева к крестьянской реформе было двойственным. С одной стороны, он видел в ней первый шаг на пути дальнейших всесторонних преобразований России, и в своей новой брошюре «Взгляд на дела России», написанной вскоре после отмены крепостного права, он говорит о продолжении реформ, совместимых с самодержавием. О необходимости и содержании этих реформ Тургенев писал и раньше, теперь он стремится все это соединить в одном месте с учетом уже совершившихся в стране перемен. По-прежнему считая, что «одно правительство в теперешних обстоятельствах может в России действовать с успехом для блага и для пользы всего государства»[969], Тургенев предлагает сосредоточить общее государственное управление в комитете министров, придав его деятельности больше самостоятельности, стройности и согласованности. В местном самоуправлении он предлагает расширить крестьянское представительство на всех уровнях – от волостного до губернского. В судебной сфере вводится принцип независимости и несменяемости судей, а также суд присяжных. В сфере образования Тургенев требует автономии университетов, выборности ректора, уничтожения должности попечителя. Для повышения качества среднего образования он предлагает усилить во всех гимназиях преподавание древних языков и т. д.

С другой стороны, Тургенев видел, что положения 19 февраля не решили окончательно крестьянского вопроса и крепостнические отношения в том или ином виде все еще остаются в деревне. Причину этого он видит в бюрократическом характере реформ. Министры-реформаторы не смогли обеспечить в должной мере интересов ни помещиков, ни крестьян, а главное, они не смогли преодолеть существующей пропасти между ними. Тургенев понимал, что этот основополагающий для России вопрос не может быть решен бюрократическими методами. В брошюре «Чего желать для России», написанной в 1864, а опубликованной в 1868 г., он предлагает созвать Земский собор, для того чтобы народные представители от всей земли сами смогли принять окончательное решение по крестьянскому вопросу. Правда, Тургенев специально оговаривается, что предлагаемый им собор не парламент, так как «политических партий у нас нет». Он даже не претендует на то, чтобы «достигнуть равновесия между властями законодательною и исполнительною, потому что в России власть государя так огромна и основывается, сверх усвоенного ему законом государственным самодержавия, на такой беспредельной вере и преданности освобожденных миллионов и сочувствующих сему освобождению, что сила этой власти никакой иной силою – кроме силы самого государя – умерена и уравновешена быть не может»[970].

Тургенев предлагает для начала ограничить Земский собор совещательными функциями с правом законодательной инициативы. Это позволит со временем, не нарушая естественного хода истории, подготовить страну к конституционному строю. Таким образом, созванный по инициативе царя Земский собор станет последней реформой, совместимой с самодержавием, и первым шагом на пути к правовому государству.

Тургенев прожил долгую жизнь. Рожденный в год Великой французской революции, он дожил до Парижской коммуны. Последние месяцы его жизни было омрачены не только этой «междоусобной войной». Еще большие опасения внушали ему немецкая оккупация Франции и усиление Германии. С юности сохраняя самые лучшие воспоминания об этой стране, Тургенев всегда желал ее объединения. Однако, дожив до этого события, он с присущей ему проницательностью почувствовал, какая страшная угроза исходит от немецкого объединения. «Я всегда, – писал он Д. Н. Свербееву, – видел в объединенной Германии залог мира европейского. Теперь вижу противное. Немцы подражают Наполеону I, которого всегда справедливо проклинали! Такое разочарование для меня истинно горестно»[971].

Умер Тургенев 27 октября 1871 г. на своей даче под Парижем. По воспоминанию Д. Н. Свербеева, «за несколько часов до смерти с жаром он беседовал с доктором о предстоящей реформе во Франции народного просвещения»[972].

В лице Н. И. Тургенева русская общественная мысль тесным образом переплетается с европейской. Воспитанный в Европе и проживший там большую часть своей жизни, но при этом постоянно думающий о России, он пытался совместить европейское правосознание с российскими реалиями. Парадокс Тургенева заключался в том, что, часто опережая свое время, он воспринимался современниками как человек, отставший от своей эпохи. Еще с юности усвоив мысль о том, что в России нельзя ничего изменить, не отменив крепостного права, он вступил в тайное общество, чтобы содействовать уничтожению рабства. Другие декабристы, избрав путь вооруженной борьбы, смотрели на него как на умеренного члена общества, не сумевшего подняться до борьбы с самодержавием. Когда же перед лицом всей Европы он заявил о юридической несостоятельности приговора, вынесенного декабристам, а следовательно, об их невиновности, которая, согласно нормам права, автоматически вытекает из недоказанности вины, сами декабристы восстали против него, увидев в его мыслях стремление принизить их подвиг. В эпоху Великих реформ, когда многие мысли Тургенева были воплощены в жизнь, он опять остался на обочине событий, потому что не принял участие в политической борьбе. Он, несомненно, был либералом, но с русскими либералами у него было мало общего. Их политическую тактику лавирования между правительством и революционным лагерем, шантаж правительства возможной революцией, если оно не пойдет на политические уступки, Тургенев считал для себя неприемлемой. Понимая, что логика политической борьбы почти неизбежно заставляет ее участников выходить за пределы правого поля, он предпочитал в ней не участвовать и, добиваясь от правительства отмены крепостного права, никогда не прибегал к угрозам. Тургенев высоко ценил историческую роль российского самодержавия и до конца своей жизни не считал ее завершенной. Самодержавие в России должно было, по мысли Тургенева, умереть естественной смертью, предварительно исчерпав свои возможности в реформаторской деятельности. Эти идеи не находили отклика ни у защитников режима, ни у борцов с ним.

Закрепившаяся в 1860-е гг. за Тургеневым репутация «старейшего борца за освобождение крестьян» так и осталась его визитной карточкой. Но то, что в уничтожении крепостничества в России он видел первый шаг по пути медленного превращения монархического государства в правовое, так и не было воспринято.

Глава одиннадцатая

Тульчинские досуги

Когда в 1824 г. из типографии Медико-хирургической академии в Москве вышла небольшая изящно изданная книжица стихов «Quelques heures de loisir à Toulchin» (Несколько часов досуга в Тульчине)[973] князя Александра Петровича Барятинского, на нее никто не обратил внимания. На титульном листе не было ничего, что могло бы привлечь внимание любителей отечественной словесности.

Во-первых, французский язык как бы исключал сборник из состава русской поэзии. Во-вторых, подчеркнуто дилетантское название отсылало к карамзинской традиции «Моих безделок», успевшей к тому времени приобрести эпигонский характер. В-третьих, указание, что автор – князь и гусарский поручик, говорило о том, что это сборник светских стихов, рассчитанных на очень узкую аудиторию. И наконец, эпиграф «Quoniam insanire lubet» (потому что хочется подурить) – перифразировка стиха Вергилия «Insanire libet quoniam tibi» (в переводе С. Шервинского – Раз уж сошел ты с ума)[974] – свидетельствовал о том, что перед читателем заведомо несерьезные поэтические опыты гусарского офицера.

Правда, название «Тульчин» могло задержать внимание осведомленного читателя. Это глухое местечко в далекой Подольской губернии совсем недавно было в центре внимания общественности. Император Александр I осенью 1823 г. делал смотр 2-й армии, штаб-квартира которой находилась в Тульчине. Там же была и временная резиденция императора[975]. Смотр прошел удачно. Об этом много говорили. И к тому же имя командующего 2-й армией П. Х. Витгенштейна было хорошо известно еще с войны 1812 года как защитника Петербурга.

Имя же автора сборника – двадцатипятилетнего поручика адъютанта П. Х. Витгенштейна – никому ничего не говорило. Разве что сама фамилия была довольно громкая. Князья Барятинские – прямые потомки князей Черниговских в 14 колене, происходящих от самого Рюрика[976], – оставили заметный след в русской истории. Их имена неоднократно встречаются на страницах «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина. Пройдет всего два года, и имя Барятинского в числе других громких имен России попадет в «Донесение Следственной комиссии» по делу декабристов. Из этого же «Донесения» станет известно, что Тульчин – один из главных центров заговора, во главе которого стоял полковник Вятского полка П. И. Пестель. Однако то, что «государственный преступник» Барятинский, осужденный на 20 лет каторги и вечное поселение в Сибири, и автор «Нескольких часов досуга» – одно и то же лицо, выяснится не сразу.

Никто из следователей не обратил внимания на французские стихи подследственного декабриста. Да и сам сборник, ставший уже по выходе библиографической редкостью, мало кому попадался на глаза. Лишь в начале XX столетия известный знаток пушкинской эпохи Б. Л. Модзалевский обнаружил несколько экземпляров этого сборника и с уверенностью отождествил его автора с декабристом[977]. С этого момента отдельные стихотворения Барятинского в поэтических переводах Ф. Сологуба и Вс. Рождественского стали печататься в антологиях декабристской поэзии[978]. Как поэт Барятинский в основном привлекал внимание исследователей своей атеистической поэмой, черновик которой был обнаружен следователями в его бумагах и приобщен к делу[979]. И лишь сравнительно недавно о его поэтическом сборнике напомнил Ю. М. Лотман в своей статье «Русская литература на французском языке»[980].

Участие Барятинского в декабристском движении, по имеющимся в распоряжении исследователей источникам, выяснено достаточно хорошо. В самом общем виде картина может быть представлена следующим образом. В начале 1820 г. Барятинский получил назначение на должность адъютанта командующего 2-й армией генерала П. Х. Витгенштейна и прибыл в Тульчин. Там он сразу же попал под воздействие Пестеля, который в то время был также адъютантом Витгенштейна. Летом того же года Барятинский был принят в Тайное общество[981]. На следствии он не скрывал того чувства, которое при этом испытывал: «Любя искренне мое отечество, я с радостью взошел в то общество, которое мне казалось стремящимся к его благу»[982].

В 1821 г. Барятинский – участник заседания Тульчинской управы, дезавуирующего решение Московского съезда о роспуске тайного общества. Он активно вербует новых членов, среди которых оказывается и сын главнокомандующего Л. П. Витгенштейн[983]. Как один из ближайших сподвижников Пестеля, Барятинский разделял его республиканские симпатии и был в курсе замысла цареубийства. В 1823 г. он от имени Пестеля ведет в Петербурге с Н. М. Муравьевым переговоры, обозначившие глубокие расхождения между Южным и Северным обществами. Своего пика декабристская карьера Барятинского достигла осенью 1825 г., когда он был назначен «в председатели Тульчинской управы»[984]. За все это Барятинский был осужден по 1 разряду, первоначально предусматривающему смертную казнь.

Поэтический сборник Барятинского, независимо от его художественных достоинств, является уникальным свидетельством, позволяющим не только заглянуть во внутренний мир декабриста, но и увидеть в неожиданном ракурсе жизнь Тульчинской управы, погрузиться в культурно-бытовую среду тульчинских офицеров, застать их в редкие минуты отдыха между выполнением служебных обязанностей и конспиративной деятельностью. Яркую характеристику тульчинского общества дал в своих мемуарах Н. В. Басаргин: «Тульчин, польское местечко, принадлежавшее в то время графу Мечиславу Потоцкому, населено евреями и польскою шляхтою. Кроме военных и чиновников главной квартиры, не было там никакого общества. Будучи ласково принят начальством, я скоро сблизился со всеми молодыми людьми, составляющими общество главной квартиры. К нему принадлежали адъютанты главнокомандующего, начальника Главного штаба и прочих генералов, офицеры Генерального штаба и несколько статских чиновников. Направление этого молодого общества было более серьезное, чем светское или беззаботно веселое. Не избегая развлечений, столь естественных в лета юности, каждый старался употребить свободное от службы время на умственное свое образование. Лучшим развлечением для нас были вечера, когда мы собирались вместе и отдавали друг другу отчет в том, что делали, читали, думали»[985].

Исследователи часто приводят эту цитату для доказательства серьезного политического характера тульчинского общества. Для нас же в данном случае важно то, что это общество, помимо серьезных разговоров, имело «светское» и «беззаботно-веселое направление». Так, Барятинский, один из наиболее активных членов Южного общества, не связывал своего поэтического творчества с революционной деятельностью. Поэзия была для него не средством агитации и воспитания молодежи, как для других поэтов-декабристов, а естественным проявлением того богатого культурного мира, который составлял его внутреннее содержание и был результатом первоначального воспитания.

Образование Барятинский получил в иезуитском пансионе, который окончил «в конце 1814 или в начале 1815 года»[986]. Его любимыми предметами были словесность и математика. Что касается словесности, то французские аббаты в своем пансионе преподавали главным образом латынь и французскую литературу. Оттуда Барятинский вынес хорошее знание древних авторов, а также владение техникой французского стиха. Вместе с тем чувствовался недостаток в знании родного языка. «К моему стыду, – признавался Барятинский, – (бывши воспитан в С. Петер. у Изуитов) не знаю хорошо русский язык и не занимался чтением русских книг»[987]. Вместо этого, «укрепив себя более в латинском языке, предался исключительно древней и современной словесности»[988]. Под современной словесностью подразумевается прежде всего французская литература и французский язык, на котором он делал собственные поэтические опыты. Вместе с тем это не исключало, как мы увидим, следование определенной отечественной литературной традиции.

Творчество Барятинского относится к тому тонкому слою рафинированной национальной культуры, для которого французский язык был наиболее удобным средством самовыражения. Однако если наиболее одаренные представители этого слоя стремились путем реформирования русского языка привить ему способность к выражению европейских понятий, то Барятинский остался чужд подобным языковым поискам и предпочитал пользоваться готовыми французскими оборотами.

Поэтический сборник Барятинского – это творчество светского дилетанта, восходящее к традиции poésie fugitive XVIII – начала XIX в. Следует сделать небольшую оговорку. Антитеза «поэзия дилетантская ↔ поэзия профессиональная» необязательно соответствует противопоставлению «посредственное произведение ↔ высокохудожественное творчество». Различие между поэтом-дилетантом и профессионалом заключается прежде всего в отношении к поэтике. Первый, как правило, идет проторенными путями, пользуясь уже открытыми художественными возможностями. Второй занят поисками новых художественно-выразительных средств. Но для обоих обязательным критерием является вкус. Нередко дилетант обладает тонким художественным чутьем, и, наоборот, поиск новых литературных путей не всегда сопровождается наличием вкуса и чувством меры.

Барятинский пробует свое перо в пределах той жанровой системы, которая в основном сложилась во Франции к концу XVIII в.: элегия, дружеское послание, мадригал, антологические стихи и т. д. Эти жанры, активно разрабатываемые в русской литературе начала XIX в. Карамзиным и поэтами его школы, к 1820-м гг. автоматизировались и сделались предметом эпигонства с одной стороны и насмешек с другой. Однако в сфере сближения литературы и быта, там, где поэзия является неотъемлемой частью человеческих отношений и языком, выражающим мысли и чувства читательской аудитории, они еще долго сохраняли свою актуальность. Поэтому адекватное понимание такой поэзии невозможно без учета порождающей ее конкретной ситуации. При этом такая ситуация может как существовать реально, так и становиться предметом художественного моделирования.

Сборник Барятинского открывается большим стихотворением, объединяющим в себе два жанра: дружеское послание и любовную элегию. При этом автор, избегая как синтеза, так и механического соединения различных жанров, создает текст в тексте. Наличие элегии внутри послания получает художественную мотивировку: автор спустя пятьдесят лет обнаружил написанные им в молодости стихи и шлет их своему другу, сопровождая новыми размышлениями. Уже название «Souvenirs ďun vieillard. épitre à mon vieil ami» (Воспоминания старика. Послание к моему старому другу) указывает на различные уровни художественного моделирования. Воспоминания являются реальностью, порождающей текст дружеского послания. Само послание, содержащее в себе текст любовной элегии, выступает по отношению к ней как затекстовая реальность. Таким образом, элегия включается в послание как творчество в жизнь, как история сердца героя (histoire de mon cœur). Это дает возможность объединить искусственность и искренность: слабые стихи описывают сильные чувства: «Le gout les condamna; les cœur les a sauvés» (Вкус их осудил; сердце их спасло).

Описывая историю своего сердца, автор выделяет три периода: printemps brulant (горячая весна), été terible (ужасное лето), hiver paisible (тихая зима). В пределах первых двух противопоставляются взаимная любовь и любовная измена. Третий период противостоит первым двум как дружба любви, как постоянство непостоянству: «Le temps chasse une amante et jamais un ami» (Время гонит возлюбленную и никогда друга).

Сама любовь понимается Барятинским вполне традиционно – как борьба разума и чувства, в которой чувство одерживает верх. Однако в перспективе временной дистанции (в тексте она намечена в пятьдесят лет) оказывается, что чувство, одержав лишь временную победу над разумом, в свою очередь, побеждается временем, а любовь из страсти превращается в воспоминание о страсти.

Внутри текста элегия отграничивается в начале и в конце многоточием. В результате получается композиция отрывка, который начинается с желания героя отомстить своей возлюбленной и заканчивается желанием умереть с ее поцелуем на устах. Разум учит его презирать возлюбленную, обуздать пылающие в его душе страсти и отплатить ей показным равнодушием:

Sur ma haine qui meurt ton supplice commence[989].

Сохраняя в глубине души слабую надежду, что он все еще любим и что возлюбленная ждет от него вспышек ревности, герой хочет обмануть ее ожидания:

Pour trouver une excuse elle attend mes fureurs.

Non, je saurai dompter un courroux légitime[990].

Ревность – свидетельство любви, и вызванная ей месть была бы желанной для женского самолюбия:

Une juste vengeance honorerait ton crime[991].

Но разум бессилен перед напором чувств. Все попытки внушить себе, что «La perte de ton cœur ne vaut pas un regret» (Потеря твоего сердца не стоит сожаления), оканчиваются ничем, и чувство заставляет героя признаться: «l’enfer est dans mon cœur» (ад в моем сердце).

Далее следует развернутая картина, описывающая адское пространство души героя с характерными элементами: serpents des noires Eumènides (змеи черных Эвменид), tourments (муки), misère (несчастье), douleur (боль) – все это порождает жажду преступления в невинной прежде душе:

De quel sang m’abreuver? où sont donc mes victimes?

Quel cœur dois-je percer?.. Mon âme a soif de crimes[992].

На языке галантной поэзии эти стихи приобретают двойной смысл: преступление, которое герой жаждет совершить, может быть истолковано и как реальное убийство, и как любовная победа, приносящая страдание соблазненной женщине и тем самым компенсирующая любовные муки героя.

Параллельно развертывается другой ряд образов, характеризующих героиню в том состоянии, в каком ее хотел бы видеть герой. Лейтмотивами этого ряда являются обман и следующее за ним раскаяние: предательница (femme perfide), желающая причинить мучения герою и жадными взорами (regards avide), наблюдающая его страдания:

Mes malheures n’ont-ils pas surpassé tes désirs.

Savoure mes tourmens, mes pleurs et mes soupirs[993].

Позволяя героине насыщаться его страданиями, герой ждет ее раскаяния (repentir), угрызений совести (remords), которые, как бы сильны они ни были, не в состоянии сравниться с его несчастьем (ne sauraient égaler ma misère). В итоге герой доходит до крайнего самоотчуждения. Он готов объединиться с героиней против самого себя, чтобы довершить инфернализацию собственной души:

Contre moi-même enfin, je me ligue avec toi.

Grand Dieu! tout est souillé par mes regards arides,

Les traces de mes pas sont des monstres perfides.

Mon haleine brûlante empoisonne les airs,

Mon existence enfin outrage l’univers…[994]

Доведя до предела изображение страданий и страстей, автор резко переходит к противоположному полюсу и создает идиллическую картину счастливой любви:

Autrefois, sur des fleures je promenais ma vie;

Sur le jour qui mourrait naissait un plus beau jour;

Lise belle sans art, Lise belle d’amour,

était de l’univers la plus belle parure.

Moi, j’étais dans ses bras l’orgueil de la nature[995].

За идиллией следует трагедия – любовная измена. Барятинский снова рисует картину несчастной любви с ее мыслями о смерти, но в ином плане. На этот раз месть приобретает вполне реальный кровавый характер, т. к. направлена она теперь на счастливого соперника, и обида должна быть оплачена кровью, а не слезами:

Il faut à mon affront du sang et non des pleurs[996].

Но убить счастливого соперника означало бы разбить жизнь своей возлюбленной. Герой уже не думает, что героиня все еще любит его. Он начинает понимать, что ее сердце принадлежит другому, и это заставляет его отказаться от мести:

Frappant son traitre cœur je briserai le tien…

Que dis-je, insensé?[997]

Воспоминание о былом счастье и уверенность в его невозвратимости приводят героя к мысли о собственной смерти, а автора, соответственно, к романтическим клише о земном одиночестве, изгнанничестве и кладбищенской лексике:

Sur la terre exilé, ma patrie est la tombe[998].

Элегия обрывается, но жизнь продолжается. Эпилог отношений героя и его возлюбленной рассказывается в послании. Умирает не герой, а героиня, предварительно оттолкнув от себя соперника и в раскаянии бросившись к ногам героя. Но не раскаяние, а смерть героини примиряет героя с ней.

J’éteignis sur sa tombe une haine implacable,

Je la revis charmante, et l’oubliai coupable.

Elle seule, autrefois, sut embellir mes jours,

La tombe avec sa cendre enferma mes amours[999].

Завершается элегия, завершается история сердца, завершается жизнь. Все это сливается в эмблематической картине, подводящей итог всему стихотворению. Старый кормчий на утесе, омываемом морем, созерцает небо и морскую пену, воображая себя среди волн. Смысл очевиден: море – жизнь, кормчий – герой, идущий по жизни, воображение – это воспоминание, согревающее душу и продлевающее на какое-то время жизнь.

Стихотворение Барятинского наполнено литературными штампами, взятыми из французской элегии XVIII в.: любовные страдания, жалобы на предмет любви, сильные страсти – все это передается напряженной образно-лексической системой. Вместе с тем, как и во французской элегии, здесь ощутима связь с рационалистической культурой XVIII в., проявляющаяся в строгости александрийского стиха, точности формулировок, смысловых контрастах и параллелизмах: Le gout les condamna, le cœur les a sauvé (Вкус их осудил, сердце их спасло); Sur ma haine qui meurt son supplice commence (Из моей умирающей ненависти рождается ее казнь); Le remords corrompt tout, il est incorruptible;|| Sa victime est le cœur, le temps son aliment (Угрызения совести сжирают все, но сами они неподкупны; Их жертва – сердце, их пища – время); Ah! si je t’aimais moins, que je te haїrais! (Ах! если бы я тебя любил меньше, как бы я тебя ненавидел!) и т. д.

Рационализируя поэтический язык, добиваясь чисто французской точности и афористичности, Барятинский на первый план ставит не самое страсть, а ее описание. Говоря от имени восьмидесятилетнего старца, он предельно дистанцируется от своего героя.

Но не только французская элегия служила Барятинскому образцом. Не менее важной для него была и русская поэтическая традиция, восходящая к Карамзину, которая, по замыслу автора, должна была ощущаться читателем.

К стихам:

Mes baisers sur ta bouche, hélas! brûlaient encore,

Quand ta bouche à l’ingrat répondit… je t’adore.

Барятинский сделал примечание: «Ces deux vers sont traduction de M. Karamsin»[1000]. Речь идет об элегии Карамзина «К Неверной», где есть такие строки:

Еще горел, пылал мой страстный поцелуй,

Когда сказала ты другому: торжествуй —

Люблю тебя![1001]

Это стихотворение Карамзина впервые было опубликовано в 1797 г. в сборнике «Аониды» с подзаголовком «Перевод с французского». Комментаторы, начиная с В. В. Сиповского, считают «это указание фиктивным, долженствующим скрыть автобиографический смысл стихотворения»[1002]. «Но при всех обстоятельствах, – пишет В. Э. Вацуро, – помета “с французского” – любопытный ориентир: он указывает на тип элегического, интроспективного послания, анализирующего чувства»[1003].

В тексте Барятинского есть и еще одна не указанная автором цитата из того же стихотворения Карамзина: «Mon âme pour te fuir à se fuir condamné». Ср. у Карамзина: «Прощаяся с тобой, || Прощался я с самим собой».

Барятинский, разумеется, не просто так цитирует Карамзина. В его стихах он безошибочно почувствовал близкую себе французскую поэтическую культуру. И это дало ему возможность объединить в пределах собственного поэтического языка французскую элегическую традицию с художественными поисками отечественного поэта.

Значительное место в сборнике Барятинского занимают мадригалы – светская поэзия комплиментов. Прежде всего, бросается в глаза великосветский характер адресатов. Женские имена, скрытые за прозрачными инициалами, расшифровал Б. Л. Модзалевский: «Это были: княгиня Екатерина Петровна Гагарина, рожд. Соймонова (род. 1790, ум. 1873), жена дипломата князя Г. И. Гагарина (род. 1782, ум. 1837) и мать известного художника Вице-президента Академии художеств князя Г. Г. Гагарина, затем княгиня Варвара Сергеевна Долгорукова, рожд. княжна Гагарина (род. 1793, ум. 1833), жена (с 1812 г.) камер-юнкера князя Вас. Вас. Долгорукова (род. 1787, ум. 1858); наконец – княгиня Эмилия Петровна Трубецкая (род. 1801, ум. 1869), единственная дочь начальника Барятинского – графа Петра Христиановича Витгенштейна, бывшая замужем за гусарским офицером (впоследствии Харьковским и Орловским губернатором и сенатором) князем Петром Ивановичем Трубецким (род. 1798, ум. 1871)»[1004].

Мадригал – жанр любовной поэзии, противоположный элегии. Элегия, как правило, имеет в виду женщину вообще. Даже когда она имеет автобиографическую основу, ее адресат получает предельно обобщенные черты и не должен быть узнан. Излияние страстных чувств, причем нередко в сильных выражениях, могло бы повредить репутации конкретной женщины. Мадригал выражает чувство легкой влюбленности, ограничивающееся тем восхищением, которое допустимо при неофициально-публичном общении. Мадригал характеризует не столько женщину, которой он посвящен, сколько его автора. Поэтому поэтическое обращение к великосветской даме требовало особого искусства, включающего в себя изящную легкость языка, парадоксальность мысли и допустимую игривость содержания. В мадригале нередко упоминаются античные имена, служащие критерием достоинств женщины, к которой обращается поэт.

В мадригальном послании к княгине Гагариной «L’Amour affligé» (Опечаленный Амур) Барятинский изображает Амура, сетующего на то, что по воле богов княгиня заняла место его матери Венеры, а ее детям отдан его скипетр. Единственным утешением для него может служить то, что

Ces nouveau Dieux n’auront jamais

Ni mon audace, ni mes traits.

Cet espoir de mes pleurs peut seul tarir la source.

– Ah, pauvre enfant! que je te plains.

Si c’est là ta seule ressource?

Lui dis-je alors, – oui j’en conviens:

Ils n’ont pas tes dards, ta colère;

Mais crois-moi, les yeux de leurs mère

Sont des traits plus sûrs que les tiens[1005].

По случаю двадцатилетия княгини Долгорукой Барятинский сочинил комплиментарный рассказ о том, как Венера и Минерва, устав от взаимных распрей, в результате которых рождаются женщины либо красивые, либо умные, решили положить этому конец и свой мир скрепить рождением женщины, обладающей всеми их вместе взятыми достоинствами: красотой, мудростью, стыдливостью, любезностью, скромностью и мягкостью:

Minerve embrasse la Déese,

A ce charmant projet sourit,

L’accord fut fait: – Varinka naquit[1006].

В комплименте к дочери П. Х. Витгенштейна, княгине Трубецкой, Барятинский, прославляя подвиги ее отца, пишет:

Ses exploits, des long-tems ont grossi notre histoire;

Vous lui devez le jour, et nous tous notre gloire[1007].

И в заключении следует характерный для мадригала парадокс:

Il a moins gagné de batailles

Que vous n’avez gagné de cœurs[1008].

Мадригалы Барятинского – неотъемлемая часть внелитературного пространства. Подобно фотографии, они фиксируют какие-то моменты светских отношений, где важны не столько характеристики женщин, сколько сам тип отношений, складывающийся между автором и адресатом. Гусарский офицер, пишущий в альбом светской дамы стихи, вносит в него легкость и непринужденность светской болтовни, языковую игру и т. д., т. е. создает особым образом организованное пространство культуры, в котором отношения между людьми, измеряются не какими-то вне их лежащими интересами: службой, родством и т. д., а получают некий самодостаточный культурный смысл. Поэтому важен не только и не столько сам текст мадригала, сколько обменивающиеся им люди, точнее аудитория, автор и текст образуют неразрывное культурное целое. Инициатива написания подобных мадригалов может исходить как от самого автора, так и от того, кому он посвящен[1009].

Возможно, в атмосфере подобного общения родился и романс Барятинского на заданные слова: aimer (любить) и plaire (нравиться). Романс состоит из пяти куплетов, содержащих комплименты дамам. Барятинский демонстрирует мастерское владение французской рифмой. Пятый и шестой стихи каждого куплета оканчиваются глаголами aimer и plaire.

На язык салонной культуры Барятинский перевел две оды Горация. Римский автор его интересует не как певец «золотой середины», а как знаток греческой мифологии. Миф, в свою очередь, для Барятинского является универсальным языком, сближающим различные культуры. Так, например, в 15 оде (книга 1) Гораций рассказывает о похищении Парисом Елены и о предсказании Нерея, вещающего грядущие несчастия, которые должны обрушиться на троянцев. Троянскую войну, описанную Гомером, Гораций передает языком римлянина I века до н. э., и, как считает Барятинский, его ода представляет собой аллегорию. В примечании к своему переводу он пишет: «Quelques écrivains prétendent que cette Ode est allégorique: la belle Hélènt selon eux représente Clèopâtre; et Pâris le voluptueux Antoine, etc»[1010].

Таким образом, история любви Париса и Елены воспринимается через горациановскую оду как всепоглощающая страсть, заставляющая забыть государственный долг, интересы своего отечества и т. д. Сведенные к этой общей схеме стихи Горация легко передаются языком французской антологической поэзии. Барятинского интересует не дух античности, а представления о ней салонной культуры XVIII в. В этом смысле он идет как раз тем путем, который отверг Н. И. Гнедич в предисловии к своему переводу «Илиады»: «Надобно подлинник приноравливать к стране и веку, в котором пишут: adopter (l’original) au pays et au sciècle où l’on écrit. Так некогда думали во Франции, в Англии; так еще многие не перестали думать в России; у нас еще господствуют те односторонние литературные представления, которые достались нам в наследство от покойных аббатов»[1011].

Однако критерии, с которыми Гнедич подходил к воспроизведению античности, вряд ли справедливо было бы прилагать к Барятинскому. Слишком разные задачи они перед собой ставят. Гнедич занят серьезными поисками путей соединения национальной и античной культур, в то время как Барятинский творит в мире уже сложившихся культурных представлений, где царят образцы, правила и вкус. Стоящую перед ним задачу вообще вряд ли можно считать чисто литературной. Поэзия для него лишь язык общения внутри светского салона, то, что В. К. Кюхельбекер презрительно назовет petit jargon de coterie[1012].

Внимание историка декабризма в сборнике Барятинского привлекают прежде всего послания к членам тайного общества В. П. Ивашеву и П. И. Пестелю. Преодолевая условности поэтического языка, Барятинский дает любопытные психологические характеристики своих друзей-декабристов и раскрывает неизвестные из других источников грани их личностей и сферу культурных интересов.

Василий Петрович Ивашев – одна из самых обаятельных личностей в декабристском движении. Сын суворовского генерала П. Н. Ивашева, оставившего интересные воспоминания о великом полководце[1013], и внук первого Симбирского гражданского губернатора А. В. Толстого, В. П. Ивашев с детства был погружен в высокий мир домашней культуры провинциального дворянства. Его первоначальное воспитание включало в себя уроки французского гувернера Динанкура, отцовские рассказы о славе русского оружия, музыкальные вечера, семейные прогулки и т. д. Все это было согрето теплом домашнего очага и родственных чувств. Богатство, знатность, быстрая военная карьера открывали перед Ивашевым самые блестящие перспективы. А если к этому добавить, что он был красавец-кавалергард и всеобщий любимец, то портрет баловня судьбы будет завершен[1014].

В тайное общество Ивашева привели не столько политические убеждения, сколько благородство характера и чувство товарищества. Как и Барятинского, культура его интересовала больше, чем политика. Ивашев был разносторонне одаренным человеком. Он прекрасно рисовал и даже был неофициальным учеником президента Академии художеств А. Н. Оленина[1015]. Музыке Ивашев учился у знаменитого в то время музыканта Фильда, который гордился своим учеником[1016]. Кроме того, Ивашев был поэт и переводчик. Его литературное наследие почти не сохранилось[1017], тем более ценным представляется его творческий портрет, созданный в послании Барятинского.

Послание начинается с обращения автора к Ивашеву:

Aimable fainéant, déserteur du Permesse[1018].

Создается традиционный для легкой поэзии образ талантливого поэта-ленивца, который, видимо, являлся элементом творческого поведения самого Ивашева[1019]. Лень Ивашева в данном случае проявляется в том, что он чтение предпочитает творчеству:

La lecture a, sans doute, un charme consolant

Mais doit-elle en marâtre enchaîner le talent.

On diroit, à te voir, à tes livres fidèle,

Que ta verve est éteinte et ton piano rebelle[1020].

Читатель, не знакомый с обстоятельствами конспиративной деятельности Тульчинской управы, увидит в этих стихах противопоставление легкого чтения оригинальному творчеству. Однако на языке Тайного общества чтение означало политическое образование и составляло неотъемлемую часть декабристского быта. И. Д. Якушкин, вспоминая Семеновскую артель, писал: «После обеда одни играли в шахматы, другие читали громко иностранные газеты и следили за происшествиями в Европе – такое времяпрепровождение было решительно нововведение»[1021]. Примерно об этом же свидетельствует и декабрист А. Е. Розен: «С 1822 года, по возвращении гвардии с похода в Литву, заметно было, что между офицерами стали высказываться личности, занимающиеся не одними только учениями, картами и уставом воинским, но чтением научных книг. Беседы шумные, казарменные о прелестях женских, о поединках, попойках и охоте становились реже, и вместо них все чаще слышны были суждения о политической экономии Сея, об истории, о народном образовании. Место неугасаемой трубки заменили на несколько часов в день книги и перо, и вместо билета в театр стали брать билеты на получение книг из библиотек»[1022].

За чтением тульчинских декабристов следил сам Пестель. В частности, он поручил Ивашеву изучить и сделать выписки из «сочинения Баррюэля о Вейсхауптовом тайном обществе»[1023]. Возможно, это занятие и послужило поводом к посланию Барятинского, который сам не любил политическую литературу[1024] и предпочитал ей собственное творчество. Политическим радикализмом не отличался и Ивашев. Барятинский рисует образ любимца муз, из-за которого «Euterpe dispute à la vive Erato» (Эвтерпа горячо спорит с Эрато), т. е. музыка и поэзия предъявляют свои права на талант Ивашева.

Далее от поэтических штампов Барятинский переходит к описанию конкретных литературных занятий Ивашева, и теперь его стихи приобретают характер уникального свидетельства. Ивашев – переводчик Лафонтена: «O! toi, de la Fontaine aimable traducteur» (О ты! Любезный переводчик Лафонтена). Мы узнаем, что им переведены на русский язык две сказки Лафонтена. Первая устанавливается по названию, включающему в себя имя главного героя: «…Il rit en revoyant son Carvel soucieux» (…Он (т. е. Лафонтен. – В. П.) смеется, снова увидев, своего озабоченного Карвеля). Речь идет о сказке Лафонтена «L’anneau d’Hans Carvel», сюжет которой Лафонтен заимствовал у Рабле[1025]. Название другой сказки устанавливается по пересказу содержания:

En intègre valet un amant s’insinue.

Pour écarter l’afront de sa tête chenue,

L’epoux sous un poirier vient guetter le rusé…

Mais au gré de tous trois, ton vers souple, aiguisé,

Trompant de Sire Bon la rage maritale,

Orna son front joyeu de l’aigrette fatale[1026].

Барятинский пересказывает здесь сказку Лафонтена «Le cocu battu et contant» (Битый и довольный рогоносец), сюжет которой восходит к «Декамерону» Боккаччо[1027].

Творчество Лафонтена приходится на период становления французского литературного языка, поэтому свою задачу как автора он видит не в вымысле, а в языковой обработке уже имеющихся сюжетов, отсюда игривое соединение непристойности содержания с изящностью литературной формы. Ивашев переводил Лафонтена примерно в аналогичной языковой ситуации, когда процесс становления литературных языковых норм еще не завершился, и поэтому невольно он оказывался перед необходимостью принятия тех или иных стилистических решений. К сожалению, из-за отсутствия текстов его переводов об этой их стороне судить невозможно. И поэтому приходится довольствоваться общими суждениями об их достоинствах такого нестрого судьи, как Барятинский:

Que tu sus bien, enfin, dans ta lang sonore

Transportant avec art ses folâtres écrits

Revêtir de nos mœurs le destin des maris![1028]

Ивашев, видимо, не просто переводил, а «переделывал» Лафонтена, приспосабливая его к «нашим нравам». Возможно, что его переводы, предназначенные для мужского общества, были насыщены непристойно-эротической лексикой, что делало их непроходимыми через цензуру. На это намекает Барятинский в словах: «Eh bien, cher Ivacheff, si tu fuis la censure…» (Итак, дорогой Ивашев, если ты избегаешь цензуры…). Кроме того, переводам Ивашева Барятинский противопоставляет свою «стыдливую музу» (ma muse est chaste encore).

Другой стороной творческой натуры Ивашева является его музыкальность. Значительная часть послания посвящена описанию игры Ивашева на пианино и тому впечатлению, которое оно производит на слушателей. Со страниц сборника до нас как бы доносятся звуки музыкальных вечеров, составлявших, видимо, неотъемлемую часть тульчинских досугов.

Послание заканчивается пластически-выразительным портретом декабриста, склоненного над книгой:

La tête sur ta main nonchalamment penchée,

Sur quelque livre ouvert ta vue est attachée;

Et l’autre main tendue en un repos fatal,

Faisant bondir ses doigs par un jeu machinal,

Prélude savammant, en cadence inutile,

Sur le brillant vernis de la table immobile[1029].

Итак, Ивашев представлен в атмосфере поэтического безделья, легких стихов, музыки и чтения.

Павел Иванович Пестель – личность иного плана, чем Ивашев. Его трудно назвать любимцем судьбы. Сын Сибирского генерал-губернатора, имевшего сомнительную репутацию, хотя и не совсем заслуженно, Пестель прокладывал себе дорогу исключительно собственным трудом и талантом. Карьера его складывалась непросто. Александр I лично недолюбливал Пестеля и не спешил с его повышением, несмотря на то что и П. Х. Витгенштейн, и П. Д. Киселев, непосредственные начальники Пестеля, давали самые лестные отзывы о его деловых качествах. Если Ивашев был человеком одаренным, то Пестель был гениальным. Обладая выдающимся государственным умом, обширными познаниями, прежде всего в политических науках, он был великолепным оратором, способным убеждать и увлекать за собой людей. Над организацией Тайного общества Пестель работал много и серьезно, не чуждаясь при этом интриг и политиканства[1030]. Колоссальная воля и ясный ум обеспечили ему непререкаемый авторитет среди членов тульчинской управы.

Барятинский посвятил Пестелю небольшую поэму «Le vieillard du Meschacebé» (Старик с Миссисипи), которой предшествует стихотворное вступление, содержащее в себе любопытную и неожиданную характеристику вождя Южного общества, а также позволяющее уточнить некоторые моменты взаимоотношений Барятинского и Пестеля.

На следствии Барятинский, по-видимому, склонен был преуменьшать степень своей близости с вождем Южного общества. Так, например, он утверждал, что в 1821 г. он с Пестелем «был мало знаком и даже по некоторым причинам были холодны друг протива друга»[1031] и вплоть до середины 1823 г. Пестель не был с ним откровенен[1032]. Такое признание не должно вводить в заблуждение. Тактика, избранная Барятинским на следствии, заключалась не только в том, чтобы спасти себя, но и в том, чтобы по возможности спасти своих товарищей. Дав на первом же допросе неосторожные показания, Барятинский сразу же после этого пишет письмо В. В. Левашеву, в котором просит разрешения поменять более откровенные показания на менее откровенные и таким образом «освободить мою совесть от ложного признания, без сомнения совсем невольного, которое у меня вырвалось при первом подписанном мною показании и которое могло бы очень обвинить того, кого оно касалось»[1033].

Особенно Барятинский пытался спасти Пестеля. Даже в тех случаях, когда тот показывал против самого себя, Барятинский опровергал его, обвиняя в хвастовстве: «Несчастная слабость полковника Пестеля была хвастаться тем, чего не было»[1034]. Когда речь заходила о том, что могло послужить в пользу Пестеля, Барятинский отнюдь не скрывал своих дружеских отношений с ним: «Полковник Пестель, хотя и получал изредка свидетельства о действиях общества в Василькове через Бестужева, однако же часто мне по дружбе, которая нас соединяет (курсив мой. – В. П.), говорил, что он тихим образом отходит от общества, что это ребячество, которое может нас погубить, и что пусть они делают, что хотят»[1035].

Таким образом, если верить показаниям Барятинского, их отношения с Пестелем были достаточно холодны и сопровождались недоверием Пестеля вплоть до 1823 г. Но тогда как объяснить, почему именно Барятинскому Пестель поручил летом 1823 г. вести сложные и ответственные переговоры с Н. М. Муравьевым.

В действительности все было не совсем так. Прежде всего, попытаемся датировать стихотворное послание Барятинского к Пестелю. Основание для этого содержится в первых строках:

Quatre lune déjà, j’y pense avec effroi,

Prime sodalium! me séparent de toi[1036].

Цензурное разрешение сборник получил 18 февраля 1823 г. Вплоть до лета 1823 г. Барятинский находился в Тульчине, и рукопись сборника он, по-видимому, отправил в Москву в конце 1822 – начале 1823 г. Следовательно, позже этого времени стихотворение написано быть не могло.

К имени Пестель Барятинский сделал примечание: «Colonel, commandant le régiment de Viatka»[1037]. Эту должность Пестель получил в ноябре 1821 г.[1038] В течение этого времени, т. е. с осени 1821 по середину 1823 г., Пестель и Барятинский вряд ли могли не видеться четыре месяца. Местечко Линцы, где был расквартирован полк Пестеля, находилось неподалеку от Тульчина, где Пестель часто бывал как по делам службы, так и по делам тайного общества. И. Д. Якушкин вспоминал, что «в Тульчине члены Тайного общества почти ежедневно сообщались между собой и тем самым не давали ослабевать друг другу»[1039].

Единственно возможный период, когда Пестель и Барятинский могли не видеться в течение четырех месяцев, приходится на весну 1821 г. – время бессарабских командировок Пестеля, занявших у него примерно три месяца[1040]. Если к этому прибавить еще несколько недель, в течение которых Пестель и Барятинский могли не видеться, то вполне может получиться четыре месяца. Послание к Пестелю и посвященная ему поэма, скорее всего, были написаны летом 1821 г., а когда Барятинский готовил сборник к печати, Пестель уже был командиром Вятского полка, о чем автор и уведомил читателя. Таким образом, можно полагать, что между Пестелем и Барятинским с самого начала их знакомства установились дружеские отношения, не ограничивающиеся служебными и конспиративными делами.

К Пестелю Барятинский обращается иначе, чем к Ивашеву. Если Ивашев – «aimable fainéant», то Пестель – «prime sodalium». Это латинское выражение, выделенное в тексте курсивом, означает не только «первый друг, товарищ», но и «соучастник»[1041], а сам латинский язык отсылает к римской республике и содержит в себе намек на республиканские идеи Пестеля. Различные характеристики получают, соответственно, и занятия Ивашева и Пестеля. В первом случае речь идет о léger travail (легкий труд), heureux essais (счастливые опыты), во втором – nombreux traveaux (многочисленные труды), grande pensée (великая мысль). Однако если в послании к Ивашеву Барятинский подробно излагает, в чем заключаются его легкий труд и счастливые опыты, то о содержании многочисленных трудов и великой мысли Пестеля многозначительно умалчивается. Об этом может судить только особо посвященный читатель.

Барятинский ограничивается лишь излиянием дружеских чувств, соединяющих автора и адресата:

Sans doute, il te souvient, des tranquilles soirées

Où par épanchement nos âmes resserées?

Trouvaient dans l’amitié tant de charmes nouveau[1042].

И если к этому добавить, что Пестель «часто ласкал музу» Барятинского (Ma muse sous ta main fut souvent caressée), то перед нами окажется образ Пестеля, совершенно отличный от того, каким его обычно представляли современники. Суровый вождь Южного общества предстает в образе чувствительного героя.

Не менее характерна и сама поэма, посвященная Пестелю. Она написана по мотивам романтической прозы Шатобриана. Однако указание Е. Г. Кислицыной, что «Le Vieillard du Meschacebé» – переложение в стихи отрывка из «Les Nachez» Шатобриана»[1043], неверно. Такого отрывка в шатобриановской эпопее нет. Кроме того, Барятинский вообще не мог в то время читать это произведение, впервые увидевшее свет лишь в 1826 г.[1044] Он имел в виду, конечно же, не роман «Начезы», а повесть «Атала», опубликованную в 1801 г. Оттуда Барятинский заимствовал место действия – берега Миссисипи и имя главного героя – Шактас.

Что касается сюжета, в основе которого лежит незаконная любовь мачехи к пасынку и трагическая развязка, вызванная слепой ревностью отца, то он восходит к хорошо знакомой Барятинскому «Федре» Расина. Подобно расиновским героям, Шактас Барятинского – абстрактный персонаж, изъятый из времени и пространства, носитель страсти в чистом виде. Однако это вовсе не исключает субъективную ориентацию автора на ультраромантический мир Шатобриана. Автор «Рене» и «Атала» одним из первых в европейской литературе реабилитировал сильные чувства, выведя их из-под контроля разума – доминирующей категории в культуре XVIII в. Поэтому связь, устанавливаемая Барятинским между французским романтиком и Пестелем, весьма показательна. Дикая природа Северной Америки, пылкие страсти дикарей, любовь, рождающая ненависть, и ненависть, ослепляющая рассудок, – весь этот мир шатобриановских произведений[1045] Барятинский пытался запечатлеть в своей поэме, которую принес на суд Пестеля:

De deux Natchez pour toi, j’ai tracé les revers,

Prends pitié de leurs maux, et sur-tout de mes vers[1046].

Посвящая рационалистически настроенному Пестелю чувствительно-романтическую поэму, Барятинский как минимум уверен, что не встретит холодную насмешку своего друга. В данном случае он апеллирует не к его логическому уму, а к его пламенной душе, созвучной диким страстям шатобриановских героев.

Стилистический контраст мрачной поэмы, посвященной Пестелю, и легкого послания к Ивашеву соответствует психологическому различию этих двух декабристов. Ивашев ассоциируется с изящным Лафонтеном, Пестель – с мрачным Шатобрианом. Но столь сильные расхождения не только в психологии, но и в политических взглядах[1047] не мешали их личной дружбе. Когда Ивашев опасно заболел, Пестель взял его к себе и ухаживал за ним, «как за братом»[1048]. Их объединяло прежде всего то, что оба они – люди культуры. В литературе о Пестеле редко обращается внимание на тот факт, что он сочинял музыку на стихи Ивашева[1049]. Таким образом, и сам глава тайного общества не был чужд культурных досугов Тульчина.

Сборник Барятинского завершается переводами двух отрывков из трагедий В. А. Озерова «Поликсена» и «Фингал». Несмотря на довольно точное следование образцу, отрывки, переведенные Барятинским, имеют композиционную завершенность, что придает им некий дополнительный смысл. Из «Поликсены» он перевел первое и половину второго явления первого действия, представляющих собой диалог Пирра и Агамемнона, в котором должна решиться судьба Поликсены. У Озерова это является прологом к трагическому действию, у Барятинского это спор о границах допустимой жестокости. Пирр требует принести в жертву тени своего отца, Ахилла, одну из троянских девушек. Против этого выступает Агамемнон:

N’avons-nous pas d’assez de sang et de victimes

Célébré sa mémoire, honoré son trépas,

Pour vouloir d’un sang pur souiller encor nos bras?

Dans l’ardeur du combat on pardonne à la rage

Qu’excitent les périls, que provoque l’outrage;

Mais après la victoire, insulter au malheur,

Sur la jeune captive exercer sa fureur,

Quel triomphe cruel! Quelle gloire honteuse!

Озеров:

Иль мало почестей мы отдали надгробных

Ахилла памяти, чтоб после брани вновь

Невинной проливать троянки ныне кровь?

Жестокосердие, обидой возбужденно,

В победе над врагом быть должно укрощенно.

Простительно в боях, как гневом дух кипит,

Оно постыдно в час, как враг у ног лежит

Смирен, унижен и пленом отягченный.

По мнению Агамемнона, жестокость, оправданная в военное время, не может быть оправдана в мирное, тем более если речь идет об убийстве невиновной женщины. Пирр же считает, что, мстя за отца, он имеет право истребить весь род, к которому принадлежал Парис.

Que n’ai-je pu, Grand Dieu! avoir fait disparâtre

Avec son lâche roi ce peuple sans vertu!

Озеров:

И в правой ярости имел бы я причину

Противный истребить Приамов целый род[1050].

В этом споре у Барятинского последнее слово остается за Агамемноном, который предостерегает Пирра, что его в дальнейшем может ждать такая же судьба, как и убитого им Приама:

Peut-être un jour Pyrrhus accablé sous son poids

Saura que l’infortune est l’école des rois…

Озеров:

Доколь познаешь сам из участи своей,

Что злополучие – училище царей.

Если озеровская трагедия этими стихами и всем своим содержанием призывала к милосердию и состраданию, то перевод Барятинского в контексте тульчинских разговоров о военном перевороте и его последствиях приобретал более конкретный смысл. Признавая необходимость самого переворота и допуская ту степень жестокости, которая ему неизбежно сопутствует, Барятинский своим переводом ставил вопрос, до каких пределов эта жестокость может быть оправданна.

В 1820 г., после январского совещания на квартире Федора Глинки, где было принято решение об учреждении республики и поста президента, встал вопрос о том, что делать с царской фамилией. Надежды на то, что Александр I сам откажется от престола, были невелики. Разговоры о цареубийстве, которые спорадически велись и раньше, теперь перешли в иную плоскость и составили один из неизбежных шагов на пути к конституции. Но единого мнения в этом вопросе не было достигнуто. Сама идея насильственного свержения самодержавия могла приобретать весьма различные формы. С одной стороны, она не обязательно предполагала убийство, а с другой, напротив, могла приобретать исключительно кровавый характер и не ограничиваться убийством одного монарха. Все это составляло предмет острых дискуссий.

Первым в Тульчине о цареубийстве заговорил Пестель. Как показал на следствии Барятинский, «Пестель <…> сказал, что для введения нового порядка вещей нужно (необходимо) смерть Блаженной памяти Государя Александра Павловича и что он на сие дает свое согласие и предложил нам, чтобы мы оное дали. Тут полковник Аврамов встал и сказал, что он желает конституции, не другого рода правления, и начал спорить с Пестелем и, кажется, с Юшневским, но когда стали они доказывать, что цель есть конституция, но что ее невозможно получить и сохранить при царствующем тогда Государе по причине его твердости на престоле; то он, Аврамов, сказал, что, без сомнения, я сам это знаю. После сего все мы преступно решили вопрос согласием на смерть»[1051].

Эти и им подобные показания вряд ли следует истолковывать так, как это делали следователи и вслед за ними, правда с противоположным знаком, М. В. Нечкина, усматривающие в этом реальные планы убийства Александра I. Исследователь таких документов должен разграничивать два момента. Согласие на цареубийство могло быть следствием ответа на вопрос: Достоин ли тот, кто препятствует гражданскому процветанию отечества, смерти? В данном случае в сознании патриотически настроенной молодежи актуализировались античные представления о республиканских добродетелях, тираноборстве и т. д.

Но совершенно иной вид идея цареубийства получала при постановке вопроса: Способен ли я убить царя? Здесь на первый план выдвигались верность присяге, дворянская честь и т. д. Обдумывая для себя, так или иначе, это противоречие, Барятинский, видимо, остановился на возможности насильственного задержания царя без окончательного решения его судьбы. Об этом он сам сказал в крепости своему заключенному соседу В. П. Зубкову: «Bariatinsky me dit qu’il était l’amis de Pestel, qu’il avait été dans la société et qu’il avaient eu un projet en l’air d’enlever le défunt Empereur»[1052].

Что касается Пестеля с его способностью доводить любую мысль до ее логического завершения, то для него проект захвата царя не мог считаться решением проблемы. Более того, он понимал, что простое цареубийство не может служить гарантией против реставрации монархии – пример тому Франция. Вместе с тем он прекрасно понимал, какую незавидную роль цареубийцам приготовит общественное мнение. Все это вместе взятое породило самый кровавый в истории декабризма замысел цареубийства, так называемый la cohorte perdue.

Хотя Барятинский и отрицал наличие этого замысла у Пестеля, вряд ли ему в данном случае можно поверить. А. В. Поджио показал на следствии, что в 1823 г. Барятинский передал Н. М. Муравьеву письмо от Пестеля, в котором речь шла о планах Южного общества. У Муравьева это вызвало обеспокоенную реакцию, и он сказал Поджио: «Ведь они бог весть что затеяли, они всех хотят»[1053]. Несомненно, Барятинский знал о замысле la cohorte perdue, но не был с ним согласен. Косвенным подтверждением может служить то место в его показаниях, где он, спасая Пестеля, отрицал наличие у него этого замысла: «Через одного свицкого офицера, посланных мною к Пестелю, я ему сказывал, что все свицкие офицеры пылают ревностию к цели общества; но сие не означало, чтобы можно было составить из них шайку убийц»[1054].

Возможно, что в переводе «Поликсены» содержится скрытая полемика с пестелевской идей la cohorte perdue. Призывая к милосердию и гуманности, Барятинский напоминает, что кровожадность политиков со временем может обернуться против них, поэтому и действующие монархи, и те, кто хотел бы, свергнув их, занять их место, должны помнить, что l’infortune est l’école des rois.

Озеров интересует Барятинского не только возможностью его политического истолкования. Прежде всего, он видит в нем русского Расина и сознательно стилизует свой перевод под классический александрийский стих французского драматурга. Для того чтобы эта связь не ускользнула от внимания читателя, Барятинский сделал примечание к следующему стиху из монолога Фингала: «Oui, consoler un père est un sacré devoir – … Sacré soleil dont je suis descendue etc. Racine» (Да, утешить отца есть священный долг – Священное солнце, от которого я происхожу, и т. д. Расин). Это стих из монолога «Федры»: De sacré soleil dont je suis descendue (акт 4, сц. 6).

Говорить о цитатном характере стиха Барятинского, в котором повторяется всего лишь одно слова из соответствующего стихи Расина, было бы невозможно, если бы не прямое авторское указание. Расиновские стихи звучали в сознании Барятинского, когда он переводил Озерова на французский язык, и служили своеобразным камертоном для его собственных созвучий. Связь стиха Барятинского со стихом Расина, являющим искусную инструментовку: d – s – k – d – s – d, фонетическая, а не смысловая.

Перевод Озерова Барятинский, скорее всего, делал по его двухтомному изданию, вышедшему в 1816–1817 гг. с предисловием П. А. Вяземского. Это издание имелось в тульчинской библиотеке П. Д. Киселева, о чем свидетельствует сам Вяземский: «Помню, между прочими заявлениями, полученное мною из Тульчина письмо умного Павла Дмитриевича Киселева. Статья моя пробудила в нем внимание к русской литературе»[1055].

Возможно, эта статья и навела Барятинского на мысль стилизовать Озерова под Расина. Вяземский настойчиво проводил параллель «Озеров – Расин», подчеркивая общность их литературных судеб: «Расин, обогативший “Федрою” своих современников, нашел в них пристрастных и несправедливых судей; Озеров испытал почти ту же участь, написав “Поликсену”, совершеннейшее произведение своего дарования и, следовательно, лучшую трагедию нашу»[1056].

Выбор для перевода отрывков из «Фингала» тоже, как представляется, связан со статьей Вяземского. Критик, обращая внимание читателя на то, что «в трагедии “Фингал” одно только трагическое лицо – Старн», писал: «Вот одна трагическая сторона поэмы Озеровой! Он с искусством умел противопоставить мрачному и злобному Старну, таящему во глубине печальной души преступные замыслы, взаимную и простосердечную любовь двух чад природы, искренность Моины, благородство и доверчивость Фингала; он сочетал в одной картине свежие краски добродетельной страсти, владычествующей прелестью очарования своего в сердцах невинных, с мрачными красками угрюмой и кровожаднейшей мести и хитрость злобной старости с доверчивой смелостию добродетельной молодости»[1057].

Барятинский перевел как раз те места, которые авторитетный критик признал наиболее поэтичными: любовный диалог Моины и Фингала, написанный в элегическом стиле, и два монолога Старна, дышащего мрачной ненавистью, выражаемой на традиционном для элегии языке душевных страданий и страстей.

Поэтический сборник Барятинского любопытен во многих отношениях. Он не только не подтверждает устоявшегося взгляда на декабризм как на сугубо политическое движение, использующееся литературу как пропагандистское средство, но и ставит перед исследователями новые вопросы. Революционная деятельность декабристов была окружена атмосферой высокой культуры, объединяющей людей независимо от их политических воззрений. Именно эта сторона движения чаще всего выпадает из поля зрения историков, делящих декабристов по степени их политического радикализма. Между тем произведения Барятинского позволяют говорить о Тульчине не просто как об одном из активнейших центров политического заговора, но и как об одном из культурных гнезд декабризма.

Глава двенадцатая

«И точно был бы я поэтом»

Без преобразования человеком самого себя невозможно правильное устройство и семьи, а без правильного устройства семьи невозможно и правильное устройство общества.

Д. И. Завалишин

Имя Василия Львовича Давыдова постоянно встречается на страницах декабристоведческой литературы. Его роль как руководителя Каменской управы Южного общества, одного из ближайших сподвижников П. И. Пестеля была выяснена в ходе следствия и резюмирована в Алфавите декабристов следующим образом: «Вступил в Союз благоденствия в 1820 году и по уничтожении оного присоединился к Южному обществу, в которое сам принял четырех членов. Он не только был в Киеве на совещаниях 1822 и 1823-го года, но и совещания сии происходили у него в доме, а также в деревне его Каменке. Он соглашался на введение республики с истреблением государя и всего царствующего дома, о чем объявлял и принимаемым им членам. Бывши в С.-Петербурге, имел поручение согласить Северное общество действовать к одной цели с Южным; на сей конец сносился с некоторыми членами. Он знал о сношениях с Польским обществом и говорил, что оно принимает на себя изведение цесаревича. Знал о заговорах против покойного императора в 1823 году при Бобруйске и в 1824 при Белой Церкви, однако в 1825 году на контрактах в Киеве не одобрял предложения о начатии возмутительных действий. <…> По приговору верховного уголовного суда осужден к лишению чинов и дворянства и к ссылке в каторжную работу вечно. Высочайшим же указом 22-го августа повелено оставить его в работе 20 лет, а потом обратить на поселение в Сибири»[1058].

Гораздо меньше Давыдов известен как поэт. Далеко не каждый знаток пушкинско-декабристской эпохи знаком с его произведениями. И дело не только в том, что большая часть его поэтического наследия остается не опубликованной, а еще большая утрачена, скорее всего, безвозвратно, но даже сохранившиеся опыты по своей художественной и общественной значимости уступают произведениям известных поэтов-декабристов, оставивших яркий след в истории русской поэзии. Поэтому публикаторы давыдовского стихотворного наследия склонны рассматривать его опусы как «импровизации», являющиеся всего лишь дополнением к общей картине декабристской лирики.

Первая публикация трех сатирических отрывков Давыдова была осуществлена М. К. Азадовским. Работая над изданием воспоминаний Бестужевых, Азадовский обнаружил в записях М. И. Семевского, сделанных со слов М. А. Бестужева, стихотворные отрывки, принадлежащие Давыдову: эпиграммы на Николая I, которые потом неоднократно переиздавались и цитировались исследователями[1059]. Позже А. Л. Дымшиц обнаружил автографы опубликованных Азадовским отрывков и издал их с добавлением двух басен и шуточного послания к И. И. Пущину[1060]. И наконец, Б. С. Мейлах опубликовал еще два небольших лирических стихотворения Давыдова, написанных на французском языке[1061].

Поэзия Давыдова, по крайней мере основная ее часть, не может быть рассмотрена как факт идеологии декабризма. Однако сам идеологический подход к движению декабристов при всей его очевидной оправданности и несомненных достижениях, сделанных учеными многих поколений, сегодня представляется явно недостаточным. Своеобразие декабризма, особенно ярко проявляющееся на фоне последующих поколений революционеров, заключается в его погруженности в быт. Революционер второй половины XIX – начала XX в. стремился, насколько это возможно, избавить себя от бытовых ограничений, для того чтобы полностью сосредоточиться на революционной борьбе. Быт если и интересовал его, то как средство конспирации. Можно было бы привести множество примеров негативного отношения революционеров-подпольщиков к бытовому комфорту.

Никто из декабристов никогда не находился на нелегальном положении[1062]. Все они вели служебно-домашний образ жизни и уже в силу этого не могли игнорировать бытовую сферу. Разумеется, отношение к быту у разных декабристов было различным. Да и сам быт может пониматься по-разному. С одной стороны, он включает в себя узкий домашний круг, состоящий из близких людей, привычных вещей и т. д. С другой стороны, быт подразумевает и особый тип поведения, направленный на творческое преобразование окружающего мира. Второй аспект был глубоко и плодотворно исследован Ю. М. Лотманом в его известной работе «Декабрист в повседневной жизни (Бытовое поведение как историко-психологическая категория)»[1063], открывающей широкие перспективы для дальнейших изысканий. Принципиальное значение для нашей работы имеет следующее положение Лотмана: «Если поэзия декабристов была исторически в значительной мере заслонена творчеством их гениальных современников – Жуковского, Грибоедова и Пушкина, если политические концепции декабристов устарели уже для поколения Белинского и Герцена, то именно в создании совершенно нового для России типа человека вклад их в русскую культуру оказался непреходящим и своим приближением к норме, к идеалу напоминающим вклад Пушкина в русскую поэзию»[1064]. К этому следует добавить, что декабристы создали не просто тип человека, а человека, связанного с бытовой атмосферой, которая также являлась для них объектом творчества.

Более того, трансформация быта – это первое, с чего начинают декабристы. Неслучайно И. Д. Якушкин связывал начало распространения в России тайных обществ с изменением офицерского быта: «В Семеновском полку устроилась артель: человек 15 или 20 офицеров сложились, чтобы иметь возможность обедать каждый день вместе; обедали же не одни вкладчики в артель, но и все те, которым по обязанности службы приходилось проводить целый день в полку. После обеда одни играли в шахматы, другие читали громко иностранные газеты и следили за происшествиями в Европе – такое времяпрепровождение было решительно нововведение»[1065]. Отсюда тянутся нити и к пышным застольям в Каменке Давыдовых – Раевских, и к более скромным «русским завтракам» К. Ф. Рылеева. Именно эта сторона декабризма отчетливо отразилась в сознании современников как неотъемлемая часть движения в целом:

Сначала эти заговоры

Между Лафитом и Клико[1066]

Лишь были дружеские споры… —

писал А. С. Пушкин. Близкую мысль высказал и П. Я. Чаадаев в письме к Якушкину от 2 мая 1836 г.: «Вся будущность страны в один прекрасный день была разыграна в кости несколькими молодыми людьми между трубкой и стаканом вина»[1067]. Современный американский исследователь Лорен Дж. Лейтон считает, что «слабостью тайного общества было и то, что заседания нередко превращались в пирушки с шампанским и устрицами»[1068]. Трудно судить, была ли это слабость или нет, но, бесспорно, это было спецификой.

Быт и идеология тесно сплетались. И одно могло легко трансформироваться в другое. «Русские завтраки» Рылеева состояли, как свидетельствует М. А. Бестужев, «из графина очищенного русского вина, нескольких кочней кислой капусты и ржаного хлеба». «Такая спартанская обстановка завтрака» идейно объясняется «всегдашнею наклонностью Рылеева – налагать печать руссицизма на свою жизнь»[1069]. С этой же точки зрения интересно стихотворное послание Пушкина «В. Л. Давыдову», которое строится на переплетении бытовых и идеологических мотивов. Начинается оно с ничем не примечательной бытовой зарисовки:

Меж тем как генерал Орлов —

Обритый рекрут Гименея —

Священной страстью пламенея,

Под меру подойти готов.

Меж тем как ты, проказник умный,

Проводишь ночь в беседе шумной.

И за бутылками аи

Сидят Раевские мои.

Для постороннего глаза здесь все совершенно обыденно: женится генерал М. Ф. Орлов, Давыдов проводит ночи в беседах, Раевские пьют аи и т. д. Однако для каменских обитателей все это наполнено совершенно особым смыслом. Недавно в Москве прошел съезд Союза Благоденствия, на котором женитьба Орлова была воспринята как причина выхода из тайного общества[1070], небезобидный характер ночных бесед Давыдова и Раевских также хорошо был известен посвященным. А далее в текст включается История:

Когда везде весна младая

С улыбкой распустила грязь,

И с горя на брегах Дуная

Бунтует наш безрукий князь…

«Безрукий князь» – Александр Ипсиланти, в прошлом сослуживец и один из ближайших друзей Михаила Орлова, возглавивший восстание греков против турецкого деспотизма. «Отныне и мертвый или победитель он принадлежит Истории – Завидная участь»[1071], – писал Пушкин В. Л. Давыдову в мае 1821 г. С этим восстанием, вызвавшим прилив энтузиазма в русском обществе, были связаны и конкретные политические планы декабристов.

Стихотворение пишется во время великого поста, и Пушкин, который в этот период, по его собственному признанию, берет «уроки чистого афеизма»[1072], позволяет себе добавить кощунственные мотивы, зная, что они будут вполне одобрительно восприняты вольнолюбивым каменским обществом:

На этих днях, среди собора,

Митрополит, седой обжора,

Перед обедом невзначай

Велел жить долго всей России

И с сыном птички и Марии

Пошел христосоваться в рай…

И опять бытовая тема выходит на первый план:

Но я молюсь – и воздыхаю…

Крещусь, не внемлю сатане…

А все невольно вспоминаю,

Давыдов, о твоем вине.

И завершается текст отрывком, написанным в стиле конспиративной поэзии с использованием тайнописи. Грядущее Светлое воскресение означает революцию, подготавливаемую членами тайного общества:

Ужель надежды луч исчез?

Но нет, мы счастьем насладимся.

Кровавой чаши причастимся —

И я скажу: Христос воскрес.

В этом стихотворении многие образы следует истолковывать двояко в соответствии с заключенным в них конспиративным содержанием. В то же время нагнетание бытовых деталей, в основном гастрономического характера, воссоздает реальную бытовую ситуацию, в которой проходят напряженные политические дискуссии. В этой связи интересна антитеза постного быта Кишинева (говеет Инзов) и кощунственного изобилия Каменки (и за бутылками аи // сидят Раевские мои). Обедне противопоставляется обед. С одной стороны: сушеные грибы, часослов, с водой молдавское вино, а с другой – аи, лафит, кло-д-вужо[1073]. При этом первое явно ассоциируется с деспотическим правлением и содержит намек на политический характер пушкинской ссылки на юг:

…бог простит мои грехи,

Как государь мои стихи.

Второе – с политической свободой и религиозным вольномыслием. Переплетение быта и идеологии дается на уровне одной фразы: демократический халат, который Давыдов надевает «перед обедом». Характерно, что свою поэзию Пушкин относит к миру каменских удовольствий, придавая ей одновременно и кощунственный, и свободолюбивый характер:

Я променял парнасски бредни

И лиры грешный дар судьбы

На часослов и на обедни,

Да на сушеные грибы.

Но быт – это не только еда, но и отношение к самым близким людям: детям, жене и т. д. И здесь на первый план выдвигается проблема языка общения. А там, где язык, там обязательно присутствуют своя «проза» и своя «поэзия». И если «проза» быта предполагает взгляд на быт как на что-то низкое и противопоставляет ему высокую небытовую сферу, то «поэзия» быта, наоборот, выделяет мир повседневности на фоне чужого неорганизованного пространства, по отношению к которому быт выступает как упорядоченная структура, с наложенными на нее дополнительными ограничениями. Складывается язык, понятный только узкому кругу посвященных лиц. Это может быть как язык слов, когда изобретаются специальные словечки-окказионализмы, так и язык значений, когда общепринятая лексика получает специфический смысл, понятный лишь в определенном кругу посвященных. «Поэзия» быта перестает быть метафорой и превращается в бытовую поэзию, для понимания которой требуется реконструкция затекстовой реальности домашней жизни. Ее смысл совершенно очевиден и прозрачен для тех, кто живет этой жизнью, но темен для всех посторонних. Поэтому такая поэзия чаще всего остается за пределами истории литературы. Между тем ее функция в культуре исключительно важна. Она организует бытовое пространство, превращая его в факт культурной жизни, по ней определяется общий культурный уровень эпохи, отношение человека к важнейшим общечеловеческим ценностям: любви, дружбе, повседневным заботам и т. д. В жизни декабристов такая поэзия играла гораздо большую роль, чем может показаться на первый взгляд. Без ее изучения в восприятии декабризма утрачиваются его плоть и кровь, а сами декабристы, превращаясь в идеологов, перестают при этом быть людьми.

Василий Львович Давыдов происходит от древнего дворянского рода. Его предок монгольский мурза Мунчак поступил в начале XV в. на службу к великому князю Василию I. Позже его род разделился на Давыдовых и Уваровых[1074]. По отцовской линии В. Л. Давыдов был в родстве с Ермоловыми и Каховскими, по материнской – с екатерининским фаворитом Г. А. Потемкиным, Самойловыми и Раевскими. Герой войны 1812 года генерал Н. Н. Раевский был его единоутробным братом. Его двоюродными братьями были генерал А. П. Ермолов и поэт-партизан Д. В. Давыдов. Позже он породнится с декабристами М. Ф. Орловым и С. Г. Волконским, когда те женятся на сестрах Раевских. Все эти люди так или иначе были связаны с Каменкой.

На примере трех поколений каменских обитателей интересно проследить, как меняется характер их взаимоотношений с властью. Старшее поколение верой и правдой служит Екатерине II, за это получает поместья, деньги, чины и ордена. Среднее – оппозиционно по отношению к павловскому режиму. А. П. Ермолов и А. М. Каховский составляют так называемый «смоленский заговор» и подвергаются аресту[1075], однако в дальнейшем ограничиваются открытым фрондированием и находятся в постоянной немилости у властей предержащих. И наконец, младшее поколение Каменки принадлежит к наиболее радикальному течению в декабризме. Судьба этого поколения может быть выражена словами декабриста М. С. Лунина: «эшафот и история»[1076].

Жизнь В. Л. Давыдова до 1819 г. в общем типична для русского аристократа. Он получил светское французское образование: сначала в пансионе аббата Нико́ля, там же, где и М. Ф. Орлов и С. Г. Волконский, а затем дома, «где имел учителем Аббата Фромана (Abbé Froment)»[1077]. По его собственному признанию, Давыдов «воспитание получил <…> поверхностное, не придаваясь особенно никакой науке, а более занимаясь французской словесностию». «Вошедши же весьма молод в Военную службу, – продолжает Давыдов, – я не имел уже случая усовершенствоваться в какой-нибудь положительной науке»[1078]. В 1807 г. он поступил юнкером в Лейб-гвардии Гусарский полк. С 1812 по 1814 включительно принимал участие во всех основных сражениях. «Несколько дней перед сражением Бородинским назначен был Адъютантом к Господину Главнокомандующему 2-ю Западною Армиею Генерал от Инфантерии Князю Багратиону, по смерти коего возвратился во фронт где и пробыл до окончания войны. Под Кульмом был ранен штыками в бока. Под Лейпцигом ранен опять пиками, лошадь была подо мною убита, и я попался в плен; но дней через двенадцать был отбит Королевскими Прускими войсками» (X, 191).

После войны раны давали себя знать и мешали постоянной военной службе. С 1819 г. Давыдов, не занимая никакой должности, «состоит по кавалерии», с 1822 г. официально в чине полковника выходит в отставку. Но к этому времени он уже давно живет у себя в Каменке и является членом тайного общества. Точная дата вступления его в Союз Благоденствия неизвестна. На следствии он говорил об этом нарочито неопределенно: «В 1819 или 1820 году я был принят в Тайное общество Охотниковым в Киеве». Однако в личном письме к В. В. Левашову Давыдов склоняется в сторону 1819 г.: «Принят я был, как уже я сказал, в 1819, кажется, году, г-м Охотниковым в Союз благоденствия» (X, 187). В Союзе благоденствия Давыдов особой активности не проявлял и, вполне возможно, действительно не помнил точную дату формального вступления. Однако его упорное подчеркивание, что он был принят К. А. Охотниковым, умершим в 1824 г., наверняка объясняется стремлением скрыть имя того, кто на самом деле принял его в общество. Во всяком случае, в 1819 г. Охотников не мог принять Давыдова в тайное общество, т. к. сам еще не был его членом[1079]. А между тем С. Г. Волконский, вступивший в Союз Благоденствия в 1819, в своих воспоминаниях пишет о Давыдове как об уже состоящем в обществе[1080].

В 1819 г. в Киеве Давыдова мог принять только М. Ф. Орлов, который служил там в должности начальника штаба 4-го корпуса под непосредственным начальством командира корпуса генерала Н. Н. Раевского. Разумеется, назвать его на следствии Давыдов не мог. Избранная им тактика защиты строилась на словесных раскаяниях и весьма осторожных признаниях, цель которых заключалась в том, чтобы не дать следствию сведений, которыми оно еще не располагало. К тому же Давыдов, видимо, понимал, что у Орлова, как и у Раевских, есть шансы оправдаться. Поэтому со своей стороны он делал все, чтобы эти шансы возросли: «Имея еще трех племянников арестованных, т. е Г. Орлова, А. Раевского и Н. Раевского, долгом поставляю сказать здесь, что первый ни на какия предложения от общества не соглашался и решительно не хотел входить в таковые дела, второй приглашаем даже не был, а третьему и заговаривал уже давно, но он формально отказался»[1081].

Между тем не вызывает сомнения, что в 1820 году, когда Орлов получил командование 16-й дивизией в Кишиневе, а Охотников в мае того же года был переведен в эту же дивизию в чине ротмистра, связь между Кишиневом и Каменкой была быстро установлена. Из имения Давыдовых поздней осенью 1820 г. Орлов, Охотников и Якушкин отправились в Москву на последний съезд Союза Благоденствия. И в личном плане, и в идейном Давыдов явно тяготел к кишиневскому кругу декабристов. Это можно понять, в частности, и из цитированного выше стихотворного послания Пушкина, где в первом стихе упоминается Орлов, а в последних речь идет о революции. О том, что Орлов готовит свою дивизию к восстанию, в Каменке наверняка были хорошо осведомлены.

В феврале 1822 г. был арестован ближайший сотрудник Орлова по Кишиневской управе В. Ф. Раевский, а сам Орлов фактически был отстранен от командования дивизией. Это означало разгром управы. Однако это событие не только не дезорганизовало деятельность тайного общества на юге, но и во многом способствовало дальнейшей консолидации сил вокруг П. И. Пестеля, утратившего в лице Орлова конкурента на лидерство. В начале 1822 г., еще до разгрома орловского общества, в Киеве Пестель упорно добивается принятия своей программы и плана действий как единой основы для Южного общества. Тогда было принято решение «предоставить каждому члену целый год на обдумывание мнения о Русской Правде, так и об образе введения ее»[1082]. Спустя год программа была принята, и тогда же, как показывал на следствии Пестель, «разделился Южный округ на три Управы: тульчинская осталась в прежнем Составе. Сергей Муравьев и Бестужев-Рюмин с их членами составили васильковскую управу, которая называлась левою; а Давыдов и Князь Волхонсхой составили Каменскую управу, которая называлась правою. Все три находились под ведением Тульчинской Директории»[1083]. Тогда же большинство согласилось с Пестелем в необходимости истребить всю царскую семью. Позже на следствии, пытаясь смягчить остроту этого решения, Давыдов показывал: «Помнится мне, что и о сем первый заговорил Пестель же. Никто ему, к несчастию, не противуречил, кроме Муравьева[1084], который сказал, что он противного мнения <…> Клянусь, что и я, и Волконской не давали никакой важности сим речам, и я думаю о Юшневском тоже, почитая все сие пустыми словами»[1085].

Осенью 1823 г. представители всех южных управ съехались в Каменке под предлогом именин хозяйки, матери Давыдова, Екатерины Николаевны. Гостеприимный хозяин становится одним из активнейших деятелей Южного общества, а его имение уже давно пользуется репутацией политического центра. Ежегодно Давыдов и Волконский ездят в Петербург «для совещаний, соображений и свода успехов по каждому отделу»[1086]. Там им оппонирует Н. М. Муравьев. Характерно, что когда Давыдову не хватает аргументов в споре с Н. М. Муравьевым, он ссылается на общее решение Южного общества: «у нас так положено и этого переменять нельзя»[1087].

Аристократов Волконского и Давыдова с их обостренным чувством сословной совести в программе Пестеля больше всего привлекает ее демократизм с ярко выраженным антиаристократизмом. «Самоотвержение от аристократического начала придавало какую-то восторженность частным убеждениям и поэтому и самому общему ходу дела»[1088], – вспоминал позже Волконский. Слово восторженность как нельзя лучше передает кипучий энтузиазм, переполнявший членов тайного общества, ощущавших значимость своего служения отечеству. Даже рационалистически настроенный Пестель способен был впадать в подобное экстатическое состояние: «Когда с прочими членами, разделяющими мой образ мыслей, рассуждал я о сем предмете, то представляя себе живую картину всего щастия, коим бы Россия по нашим понятиям тогда пользовалась, входили мы в такое восхищение (курсив мой. – В. П.) и, сказать можно, восторг (курсив мой. – В. П.), что я и прочие готовы были не только согласиться, но и предложить все то, что содействовать бы могло к полному введению и совершенному укреплению и утверждению сего порядка Вещей»[1089]. Без этого эмоционального фона трудно представить атмосферу, царившую в каменской усадьбе.

Каменка – это место встречи различных эпох и культур. Ее неповторимую атмосферу создавали люди различных поколений. XVIII век был представлен самой хозяйкой Екатериной Николаевной Давыдовой, в первом браке Раевской. Она была дочерью екатерининского сенатора Н. Б. Самойлова. Это имение перешло к ней в наследство от матери, родной сестры Г. А. Потемкина, купившего в 1770-е гг. Каменку и подарившего ее своей сестре. XVIII век хорошо еще помнил и сын Екатерины Николаевны от первого брака Н. Н. Раевский, о котором Пушкин писал: «Свидетель Екатерининского века, памятник 12 года, человек без предрассудков, с сильным характером и чувствительный, он невольно привлекает к себе всякого, кто только достоин понимать и ценить его высокие качества»[1090]. Еще до войны 1812 года в Каменке часто гостят близкие родственники и друзья хозяев генерал А. П. Ермолов и известный уже в то время поэт Д. В. Давыдов. А после войны в центре Каменской жизни оказывается молодежь, связанная с тайными обществами. Это не просто заговорщики, но и цвет русской культуры. Яркий след в истории Каменки оставило пребывание там Пушкина в конце 1820 – начале 1821 г. Об этом сохранились интересные воспоминания Якушкина.

Приехав на юг, для того чтобы пригласить представителей тамошнего тайного общества в Москву на съезд Союза Благоденствия, который, по словам Якушкина, «дремал»[1091], он был приглашен генералом М. Ф. Орловым, чье присутствие на съезде считалось совершенно необходимым, на именины Екатерины Николаевны: «Приехав в Каменку, я полагал, что никого там не знаю, и был приятно удивлен, когда случившийся здесь А. С. Пушкин выбежал ко мне с распростертыми объятиями. Я познакомился с ним в последнюю мою поездку в Петербург у Петра Чаадаева, с которым он был дружен и к которому имел большое доверие. Василий Львович Давыдов, ревностный член Тайного общества, узнавши, что я от Орлова, принял меня более чем радушно. Он представил меня своей матери и своему брату генералу Раевскому как давнишнего короткого своего приятеля. С генералом был сын его полковник Александр Раевский. Через полчаса я был тут, как дома. Орлов, Охотников и я, мы пробыли у Давыдова целую неделю. Пушкин, приехавший из Кишинева, где в это время он был в изгнании, и полковник Раевский прогостили тут столько же»[1092]. Это было начало бурной эпохи, когда дремавшая под неусыпным оком Священного союза Европа стала пробуждаться:

Тряслися грозно Пиренеи,

Вулкан Неаполя пылал,

Безрукий князь друзьям Мореи

Из Кишинева уж мигал.

События, произошедшие в Семеновском полку в октябре 1820 г., показали, что Россия может не остаться в стороне от общеевропейских революционных потрясений. Разговоры обо всем этом накаляли атмосферу в Каменке. За здравие революционеров поднимались тосты, в их честь слагались стихи:

Спасенья чашу наполняли

Беспенной мерзлою струей

И за здоровье тех и той[1093]

До дна, до капли выпивали!.. —

писал Пушкин в упомянутом выше послании В. Л. Давыдову в 1821 г., вспоминая эту насыщенную событиями жизнь в его усадьбе.

В личности самого Давыдова удачно сочетались политический радикализм и утонченность светской культуры. По словам Н. И. Лорера, «он был представителем тогдашнего comme il faut, богат, образован, начитан»[1094]. Подлинно светская простота и безыскусность, проявляющиеся не только в манерах, но и в искреннем интересе к окружающим его людям, позволили Давыдову быстро найти общий язык с далеко не светским Якушкиным. Неделя каменского общения запомнилась им на всю жизнь. Спустя много лет в далекой Сибири Якушкин так и остался навсегда для Давыдова человеком из того, дорогого для него мира прошлой жизни. В 1854 г., посетив уже тяжело больного Давыдова в Красноярске за несколько месяцев до его смерти, Якушкин писал сыну Евгению: «У нас с ним столько общих воспоминаний, что точно, может быть, при наших с ним беседах он забывает настоящее и переносится в былое, в которое немудрено, что и он, и я, мы были лучше, нежели теперь»[1095].

Все это не только обессмертило Каменку, но и придало ее пространству огромные культуропорождающие возможности, которые оказались намного долговечнее тех, кто их создал. Так был подготовлен своеобразный каменский ренессанс 1860-х гг., когда там появился П. И. Чайковский. Его родная сестра Александра Ильинична вышла замуж за сына Василия Львовича Льва Васильевича. «Если украинский фольклор не имел особого влияния на Петра Ильича, то, несомненно, историческое прошлое Каменки и в особенности тень Пушкина, легшая на нее, влияли на него сильно. Недаром в Каменке он полностью написал увертюру “1812 год” и, окончив “Евгения Онегина”, в первый раз сыграл его целиком перед семьей Давыдовых»[1096]. Чайковский еще застал вернувшуюся из Сибири вдову В. Л. Давыдова Александру Ивановну и с наслаждением слушал ее рассказы о пушкинско-декабристской эпохе. «Не далее как сегодня, – писал он 19 апреля 1884 г. Н. Ф. Фон Мекк, – она мне подробно рассказывала про жизнь Пушкина в Каменке. Судя по ее рассказам, Каменка в то время была большим великолепным барским имением, с усадьбой на большую ногу; жили широко по тогдашнему обычаю, с оркестром, певчими и т. д.»[1097].

Характеризуя экономическое положение Каменки в начале XIX в., С. Я. Гессен писал: «Грандиозные латифундарные поместья Давыдовых, казалось, способны были обеспечить безумную расточительность каменских помещиков. В одной Каменке, принадлежавшей Е. Н. Давыдовой, числилось 822 души мужского пола. Ее богатые поместия рассеяны были и по всему Чигиринскому повету, и всего за ней считалось свыше 2600 крепостных. В том же Чигиринском повете расположены были два крупных села с населением в 785 крепостных, выделенных в собственность Александра Львовича. Были за Давыдовыми поместья и в других губерниях: Рязанской и Московской. В Рузском уезде Московской губернии находились поместья младшего брата Василия Львовича, будущего декабриста, владевшего здесь 325 крепостными». И далее исследователь делает вывод: «Это было типичное феодально-крепостническое поместье с многоголовой дворней, с крестьянами, по старинке обрабатывавшими пашню. Волны промышленного предпринимательства и интенсификации сельского хозяйства как будто разбивались о крутые утесы, на которые взгромоздилась Каменка. За внешним блеском Каменской жизни ощущалась обреченность»[1098].

Богатство и в то же время запущенность хозяйства отражались и на быте Давыдовых. Россия и Запад органично соединялись под гостеприимной кровлей каменской усадьбы. Русское хлебосольство сочеталось с изысканностью французской салонной культуры. Сам В. Л. Давыдов, прозванный своими знакомыми le richard[1099], был душой каменского молодежного общества. С. Г. Волконский назвал его «коноводом по влиянию его бойких суждений и ловкого увлекательного разговора»[1100]. Как подлинный аристократ он любил щегольнуть простонародными манерами, что, впрочем, соответствовало вполне демократическим убеждениям.

Французский элемент присутствовал в Каменке не только как результат воспитания, полученного у аббата Николя, но и в персонифицированном виде он был представлен женой Александра Львовича Аглаей Антоновной, в девичестве герцогиней де Граммон, дочерью пэра Франции генерала Антуана Луи Мари де Граммона. Она прибыла в Россию вместе с Людовиком XVIII, которому еще Павел I предоставил убежище в Митаве. Там ее встретил А. Л. Давыдов, и они поженились[1101]. По единодушному свидетельству современников, Аглая отличалась не только красотой, но и легкостью поведения. По воспоминаниям сына Дениса Давыдова, «эта женщина, весьма хорошенькая, ветреная и кокетливая, как истая француженка, искала в шуме развлечений средство не умереть со скуки в варварской России, но так ее полюбила со временем, что с горестью возвращалась во Францию. Зато она в Каменке была магнитом, привлекающим к себе всех железных деятелей славного Александровского времени. От главнокомандующего до корнетов – все жило и ликовало в селе Каменке, но главное – умирало у ног прелестной Аглаи»[1102].

Ее муж А. Л. Давыдов, в прошлом кавалергардский полковник, а с 1815 г. отставной генерал, рядом со своей женой производил комическое впечатление на окружающих своим обжорством и фигурой. «Обеденный стол перед его местом пришлось вырезать по форме его живота – иначе он не мог еду брать с тарелки. Свой культ еды он довел до того, что, отправляясь в Париж, он брал с собой своего крепостного повара и, когда приходил в ресторан, посылал его на кухню, чтобы он указывал французским поварам особенности его вкуса»[1103]. Пушкин уподобил А. Л. Давыдова шекспировскому Фальстафу. Спустя много лет он писал в «Table-talk»: «В молодости моей случай сблизил меня с человеком, в коем природа, казалось, желая подражать Шекспиру, повторила его гениальное создание. *** был второй Фальстаф: сластолюбив, трус, хвастлив, неглуп, забавен, без всяких правил, слезлив и толст». И далее поэт припомнил одну забавную сценку из каменского быта: «Четырехлетний сынок его, вылитый отец, маленький Фальстаф III, однажды в его присутствии повторял про себя: “Какой папенька хлаблий! Как папеньку государь любит!”. Мальчика подслушали и кликнули: “Кто тебе это сказал, Володя?” – “Папенька”, – отвечал Володя»[1104].

Обе пары Давыдовых были противоположны друг другу. В. П. Горчаков вспоминал: «Судя по наружности и приемам, эти два брата Давыдовы ничего не имели между собой общего: Александр Львович отличался изысканностью маркиза, Василий щеголял каким-то особым приемом простолюдина»[1105]. Столь же противоположны были и их жены. Жена Василия Львовича Александра Ивановна Потапова (Давыдовой она станет лишь на шестом году их совместной жизни) была дочерью губернского секретаря и изначально была далека от того салонно-аристократической духа, который пропитывал собой каменскую жизнь. И если Аглая вносила в этот мир атмосферу адюльтера, то Александра Ивановна создавала домашний уют, пропитанный духом семейственности. Еще до Сибири она родила мужу шестерых детей, которых позже оставит с чувством глубокой материнской жалости и последует за мужем в Сибирь, где родит ему еще семерых. Она проживет 92 года и долго будет хранить в памяти и передавать окружающим тепло каменского быта начала 1820-х гг. Декабристы Н. И. Лорер и А. Е. Розен оставили об А. И. Давыдовой сходные воспоминания. Первый писал о ней как о «женщине, отличавшейся своим умом и ангельским сердцем», а второй отмечал «необыкновенную кротость нрава, всегда ровное расположение духа и смирение»[1106]. Неизгладимое впечатление А. И. Давыдова произвела на П. И. Чайковского, увидевшего в ней «одно из тех редких проявлений человеческого совершенства, которое с лихвой вознаграждает за многие разочарования, которые приходится испытывать в столкновении с людьми»[1107]

Любопытно проследить, как скрещивались культурные языки в каменской атмосфере. Денис Давыдов, еще до войны 1812 года отдавший дань восхищения Аглае, одно из посвященных ей стихотворений написал размером, заимствованным у Н. М. Карамзина, который тот специально изобрел для поэмы «Илья Муромец», писавшейся в народно-фольклорном духе. На это Карамзин особо обращал внимание своих читателей: «В рассуждении меры скажу, что она совершенно русская. Почти все наши старинные песни сочинены такими стихами»[1108].

Если б боги милосердия

Были боги справедливости,

Если б ты лишилась прелестей,

Нарушая общения, —

Я бы, может быть, осмелился

Быть невольником преступницы.

Но, Аглая, как идет к тебе

Быть лукавой и обманчивой!

Ты изменишь – и прекраснее!

И уста твои румяные

Еще более румянятся

Новой клятвой, новой выдумкой,

Голос, взор твой привлекательный!

И, богами вдохновенная,

Ты улыбкою небесною

Разрушаешь все намеренья

Разлюбить неразлюбимую!

Сколько пленников скитается,

Сколько презренных терзается

Вкруг обители красавицы!

Мать страшится называть тебя

Сыну, юностью кипящему,

И супруга содрогается,

Если взор супруга верного

Хотя раз, хоть на мгновение

Обратится на волшебницу!..[1109]

Имитация народной речи при обращении к француженке создает ситуацию языковой игры: традиционные мотивы легкой французской поэзии, содержащие в себе жалобы на неверность и непостоянство возлюбленной, выражаются языком русской фольклорно-поэтической традиции. Предельная «литературность» и изысканность содержания передается как бы нелитературными, народными средствами.

Противоположный случай представляет собой стихотворное обращение на французском языке В. Л. Давыдова к А. И. Давыдовой. На первый взгляд, мы имеем дело с ситуацией, исключающей языковую игру. Дело происходит уже не в Каменке, а в Читинском остроге, где Давыдовы встретились после долгой разлуки:

Ô Toi qui seule du bonheur

me fis connaître l’éxistence,

et qui sus changer en jouissance,

et mon éxil et ma douleur;

Ange du Ciel, ma Tendre amie!

que puis-je t’offrir en ce jour?

tout est à toi, mon coeur, ma vie,

je ne la dois qu’a ton amour.

Mais tu le veux – prends mon image

Qu’a tes pieds je mets aujourd’hui

Et dis en regardant l’ouvrage —

Qui sut aimer autant que lui?[1110]

Обращаясь к русской женщине по-французски, Давыдов тем самым подчеркивает ее принадлежность к миру аристократической культуры, с которой она связана не происхождением, а духовными нитями. Необходимо учитывать также, что сам Давыдов, в этот момент каторжник, лишен всех чинов и дворянства, и его жена, последовавшая за ним в Сибирь, также лишена всех тех преимуществ, которые она получила, выйдя за него замуж. Вообще, французский язык в Сибирских рудниках для декабристов являлся свидетельством того, что принадлежность к аристократическому обществу определяется не только и даже не столько происхождением, сколько внутренним достоинством и образованием. Это, видимо, понимали и их охранники, пытавшиеся запретить им говорить по-французски[1111].

Кроме того, если Денис Давыдов, обращаясь к Аглае, акцент делает на самом языке, передающим достаточно трафаретное литературное содержание, то для Василия Давыдова языковая форма сама по себе значения не имеет. Главное – содержание, отражающее его подлинные чувства к жене[1112] и реальную бытовую ситуацию, связанную с дарением портрета.

Аристократическая мягкость и простота обращения, составляющие основу светского поведения[1113], людьми, утратившими связь с той культурой, могли восприниматься как проявление бесхарактерности[1114]. Однако Сибирь показала, что это не так. Далекий потомок В. Л. Давыдова, рассматривая «две фотографии с его портретов, одного, сделанного в молодости, и другого – незадолго до его смерти», писал: «На первом он изображен красивым молодым человеком с правильными чертами лица, зачесанными назад волосами, небольшими усами, приподнятыми бровями и добрыми мечтательными глазами. На втором, написанном в Сибири, виден сломленный страданиями и лишениями тяжелой каторжной жизни старик с угасшим взором в глазах»[1115]. Разумеется, тринадцать лет каторги не могли пройти бесследно. Однако внешние изменения далеко не всегда тождественны изменениям внутренним. Товарищи Давыдова по каторге и изгнанию не обнаруживали в нем никаких душевных перемен. «Василий Львович Давыдов, – писал Розен, – отличавшийся в гусарах, и в обществе, и в ссылке своею прямотою, бодростью и остроумием, был поселен в Красноярске, где скончался в октябре 1855 года и только несколько месяцев не дожил до манифеста освобождения»[1116]. Более определенно об этом же писал В. К. Кюхельбекер в письме к М. Н. Волконской 13 февраля 1845 г.: «Он все тот же. Я нашел в нем изменившейся лишь внешность. Его настроение, его искрящийся, как шампанское, ум, его прекрасное сердце все те же»[1117].

Но лучше всего о неизменности взглядов и характера Давыдова свидетельствуют его сибирские сочинения. Ни унизительная процедура следствия, на котором он вынужденно каялся, но при этом никого не выдавал, а по возможности, стремился всячески преуменьшить вину своих товарищей в глазах следователей, ни тяжелые каторжные работы – ничто не повлияло ни на демократизм его взглядов, ни на отношение к режиму. К Давыдову с полным правом могут быть отнесены известные слова А. И. Одоевского:

…цепями,

Своей судьбой гордимся мы,

И за затворами тюрьмы

В душе смеемся над царями[1118].

Смеялся Давыдов над царями не только в душе. Известны его едкие эпиграммы на Николая I:

Он добродетель страх любил

И строил ей везде казармы.

И где б ее ни находил,

Тотчас производил в жандармы[1119].

Из воспоминаний М. А. Бестужева известно, что еще в Петровском остроге Давыдов вместе с А. П. Барятинским сочиняли «Плоды тюремной хандры», «сумбур, особенно нравившийся Ильинскому и почти для него написанный»[1120].

Выйдя на поселение, Давыдов по мере своих сил пытался наладить привычный для него быт. Начинает он с книг, причем книги для него не только связь с цивилизованным миром, но и неотъемлемая часть бытового пространства. Еще из тюрьмы Давыдов просил брата Петра Львовича прислать книги из его каменской библиотеки: «Список книг из моей библиотеки. – Я хочу иметь Корнеля, Расина, Кребильона, Мольера, Реньяра, Буало, Грессэ, Лафонтена, Телемака, “Les orateurs sacrés”, “Les Moralistes” в I томе Ларошфуко, Вовенарга, Лабрюейра, Ролленя, Ройна (сокращение Ролленя), Мильо, Верто, Туложона, Лакретеля, Плутарха, Карамзина и все русские книги, находящиеся в Каменке; Леваска, письма m-me Севинье и всю коллекцию мемуаров по истории революций французской и английской (прошу тебя пополнить за счет нескольких роскошных изданий из моей библиотеки); “Bibliothèque Orientale” Эрбело, все книги по математике, политической экономии, географии и все мои географические карты с двумя маленькими глобусами, которые я оставил; Робинзона Крузо, Географический словарь, исторический словарь в 15 томах, словарь Бейля в 16 томах, Жильблаза с гравюрами. Я хотел бы обменять моего Вольтера и Ж. Ж. Руссо на компактные издания Вольтера и Руссо, что составило бы три или четыре тома вместо ста почти; и чтобы ты мне их прислал. Еще я просил бы тебя обменять несколько роскошных изданий и романов из моей библиотеки, которые мне ни на что не нужны, на географию Бальби в пяти больших томах. Эта книга необходима мне и моим детям. Наконец, вот список детских книг, которые я хотел бы получить теперь же и которые мне крайне нужны: краткая география, краткая арифметика, краткая грамматика Греча, краткая история России, всеобщая история Кайданова и дешевый полный атлас, также географию Элбловского»[1121].

Как видно из этого письма, в Каменке осталась большая библиотека, включающая в себя роскошные издания, которые мог позволить себе иметь богатый аристократ, но ссыльный поселенец должен довольствоваться более скромными экземплярами. Однако важно другое: без книг не может быть культуры, а без культуры Давыдов не мыслит себе быт. Новый быт создается им на старых принципах. Дом Давыдовых в Красноярске, как и когда-то в Каменке, полон гостей. Вот одно из характерных свидетельств самого Давыдова: «Мы начали праздники и скучно и грустно[1122], – пишет он Я. Д. Казимирскому 5-го января 1847, – мне жаль было своей Саши, у которой нет ни подруг теперь, ни малейшего развлечения. Вдруг 28 числа без зову, семейство Зубаревых <…> за ними Василевские, Ledentu с женою, Лессинг с женою, Каверины нагрянули к нам, а за ними Бурнашев, Кандауров, Шумахер и английский турист, преинтересный оригинал. Алексей Павлович привез музыку (Musiens juifs ambulants[1123]), и танцы продолжались до третьего часа; а я между тем успел приготовить изрядный ужин, и Саша моя повеселилась»[1124].

Суровым условиям сибирской ссылки Давыдов противопоставляет тепло домашнего очага. Он не только не позволяет бытовым трудностям одержать верх над собой и своими близкими, а, напротив, ставит быт в зависимость от собственной культуры. Он был чужд как фатализма, так и определяющего воздействия среды – учения, получившего большое количество сторонников среди разночинской интеллигенции середины века. В одном из писем к дочерям он писал: «Фатальности нет, есть только Бог и Его святая воля; а в этом мире есть только связь причин и следствий <…> Моя система такова: как постелешь – так и поспишь; вот почему в течение двадцати пяти лет моих страданий я никогда серьезно не жаловался ни на что и ни на кого»[1125].

Бытовая сторона декабризма потому и привлекательна, что она является органическим продолжением культурного сознания самих декабристов. В большой семье Давыдовых царила игровая атмосфера, превращающая бытовые неурядицы, а подчас и реальные сложности в особый мир домашнего творчества. Сам Василий Львович писал своей жене и дочерям шутливые записочки, представляющие собой смесь поэзии и прозы, французского и русского языков. Неупорядоченное употребление русского и французского языков, видимо, вообще составляло особенность домашнего общения Давыдовых и одновременно служило для них предметом шуток и пародий. Смешиваться могли не только слова, но и акценты, что значительно усиливало комизм самого смешения. В одном из домашних стихотворений Давыдова французские слова передаются русскими буквами. Оно, видимо, должно было читаться автором или адресатом по-французски с русским акцентом:

Ву дорме et монъ керъ вейль

Е же пансъ тужуръ а ву

Е селонъ ла кутумъ вiель

Же ди: команъ ву портé ву?[1126]

Домашняя поэзия становится для Давыдова источником бесконечной самоиронии. Отправляя очередные шутливые стихи на русском языке своим дочерям, он делает к ним приписку: «Какое чудесное пробуждение для вас! Отец – поэт и угощает вас чудесными стихами, каких ни Жуковский, ни Пушкин, верно, не написали»[1127]. Французские стихи, обращенные к жене, также сопровождаются примечанием: «На всех языках подвизаемся, сударыня! – оно (т. е. стишки) немного, правда, похожи на Виктора Hugo и Ламартина, но получше их смею уверить»[1128]. Упоминания Гюго и Ламартина, как и Пушкина и Жуковского, отражают читательские пристрастия Давыдова, а не его поэтическую манеру домашнего поэта. Во всяком случае, следование каким-то принципам поэтики этих очень разных поэтов обнаружить в шуточных стихах Давыдова не удается. Он не подражает им, а отождествляет себя с ними в том мире, который сам же и создает. Обращаясь к дочерям, он пишет:

Конечно, имени поэта

Я не искал, не заслужил,

Во мненьи суетного света —

Мне все равно, кем бы ни слыл.

Но если б вы своим поэтом

Меня избрали навсегда —

Как этим даром перед светом

Я погордился бы тогда —

И точно был бы я поэтом[1129].

Давыдов – не один из поэтов. Он единственный Поэт в универсуме своего домашнего быта, и в этом смысле он и Жуковский, и Пушкин, и Гюго, и Ламартин в одном лице. Это уникальный и неповторимый мир, где даже самое заурядное явление, как, например, насморк дочери, становится вселенским событием и вызывает серию стихов:

Здесь живет не из Каприза,

Как жандарм – полковник Борх;

Но скажи мне, моя Лиза,

Почему живет насморк?

Тебя, душка, он замучил

Да и мне крепко наскучил.

Прогони его скорей,

Дам курьерских лошадей…

А сама сиди уж дома

И ко мне не приходи,

Дам тебе бутылку рома,

Им ты скуку разгони.

И далее следует французская приписка: «Oui chère enfan L., je te met aux arrêts pour aujourd’hui. Si je mets mon nez dehors, ce sera pour te l’apporter: Tu en feras ce que tu voudras»[1130].

Тема отданного рома стала предметом для новых шуток и получила стихотворное продолжение:

Есть ли кто счастливей вас?

Что за чудо ваш папас?

Другой нет такой находки;

Более вина и водки

Любит милочек своих —

Катю, Лизу, всех троих,

С приближением малюток

Жирных вам купил он уток.

И дивится весь наш дом,

Что вчера вам отдал ром.

Вот уж впрямь отец примерный

И совсем нелицемерный;

Право, прост он: так, как квас,

Просто обожает вас.

Как и предшествующий текст, это стихотворение сопровождается любопытным примечанием: «Ces vers, imitiés des Orientales des Victor Hugo, vous prouvent que je me porte bien, que j’ai bien dormi. Mais ils ne prouvent pas que je vous aime parceque l’on ne prouvent pas que deux fois deux font quart. Faites bien attention à ces vers – remarquez cette répétition просто, просто – quelle énergie? Ah? Vous ne vous doutiez pas que le vieux père était poète, vous ne saviez pas que c’est un génie, enfin grand écrivain que profound politique et fait pour changer la face du monde et du Parnasse! – C’est poutant céla! Mais lui, il est immuable, rien ne peut le changer – il vous aimera tant qu’il vivra à en devenir fou – Вот вам и все тут. В. Д.»[1131].

Крайне трудно, если вообще возможно, увидеть в этих стихах подражание «Les Orientales» Гюго. Слишком далека восточная экзотика французского поэта с ее султанами, сералями, испанцами, маврами, греками, с ее пышной образностью и т. д. от сибирского быта давыдовских стихов. Скорее можно говорить о некоем пародировании, сближающем предельно близкое и предельно далекое, чистую литературность и конкретную бытовую обстановку. Быт у Давыдова не является конструктивным принципом, организующим художественное пространство, так как отсутствует типизация. Достаточно сравнить его произведения с пушкинским творчеством, включающим быт как «низкую природу», достойную стать предметом высокой поэзии, чтобы понять, что у Давыдова быт – это только его конкретный быт и что у него не поэзия моделирует бытовую реальность, а напротив, сам быт порождает поэзию, которая является его органической частью. Если Пушкин сознательно «опускает» литературу до повседневности («унижусь до смиренной прозы»), то Давыдов, наоборот, суровую действительность поднимает до уровня поэзии, которая заключается не в стихах, а в самом отношении к быту. Оригинальность и неповторимость его домашних стихов есть следствие неповторимости самих ситуаций и их восприятия.

Когда же Давыдов пишет стихи не на бытовые темы, то он использует трафаретный язык романтической лирики с ее характерной образностью, параллелизмом внешнего бурного мира и внутреннего страдания и т. д. И тогда за бытовым жизнелюбием и веселостью раскрывается глубоко израненная душа изгнанника.

В шуточных бытовых стихах Давыдова проявилась определенная система жизненных ценностей декабриста. Не революционные преобразования общества, не стремление осчастливить миллионы людей, а постоянное возделывание собственной души и окультуривание окружающего пространства являются основой его жизненной философии. Это не значит, что Давыдов был чужд революционных идей его времени. Мы видели, что это не так. Но это значит, что сами эти идеи для него существовали лишь в границах того культурного пространства, в котором протекала его жизнь, и воспринимались им исключительно как созидательное, а не как разрушительное начало.

Примечания

1

Право на такое предположение дает, в частности, статья: Мироненко С. В. 14 декабря 1825 года. Восстания могло бы не быть [Электронный ресурс]. URL: http://www.1543.su/VIVOVOCO/VV/JOURNAL/RUHIST/MIRON.HTM (Дата обращения: 30.07.2015). Автор убедительно показывает, что восстания на Сенатской площади и Черниговского полка произошли в результате «исключительного стечения обстоятельств».

2

Лунин М. С. Письма из Сибири. М., 1987. С. 6.

3

Герцен А. И. Полн. собр. соч.: в 30 т. М., 1959. Т. 17. С. 322.

4

ОР РГБ. Ф. 233. Карт. 39. Ед. хр. 8.

5

Я ненавижу, милостивый государь, человека, который изменил своему королю и своей родине (фр.).

6

Муравьев-Апостол М. И. Воспоминания и письма. Пг., 1922. С. 19–20.

7

Декабристы в воспоминаниях современников. М., 1988. С. 103.

8

Розен А. Е. Записки декабриста. Иркутск, 1984. С. 189.

9

В разное время в разных иезуитских заведениях в России учились С. Г. Волконский, В. Л. Давыдов, М. Ф. Орлов – в пансионе у аббата Д. Ш. Николя в Петербурге; А. П. Барятинский, В. М. Голицын, Н. Н. Оржицкий, П. Н. Свистунов – в Петербургском иезуитском пансионе; А. С. Гангеблов, А. О. Корнилович – в Одесском благородном пансионе у аббата Николя; М. Д. Лаппа – в могилевском иезуитском пансионе.

10

Подробнее см. в главе 3.

11

Шебунин А. Н. Европейская контрреволюция в первой половине XIX века. Л., 1925.

12

Тынянов Ю. Н. Архаисты и Пушкин // Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. М., 1968; Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Споры о языке в начале XIX в. как факт русской культуры // Уч. зап. Тартуского ун-та. 1975. Вып. 358 (Труды по русской и славянской филологии XXIV).

13

Морошкин Михаил, священник. Иезуиты в России с царствования Екатерины II до нашего времени. СПб., Т. 1–2. 1967–1970; Самарин Ю. Ф. Иезуиты и их отношение к России // Самарин Ю. Ф. Сочинения. М., 1887. Т. 6; Lutterote H. La Russie et les jésuites de 1772 à 1820 d’après documents inédits. Paris, 1845; Tolstoy Dm. Le catholicisme romain en Russie. Paris, 1864. T. 2; Инглот Марек. Общество Иисуса в Российской империи (1772–1820 гг.) и его роль в повсеместном восстановлении Ордена во всем мире. М., 2004.

14

Rouët de Journel V-J. La compagnie de Jésuis en Russie. Un collège des Jésuites à Saint– Pétersbourg. 1800–1816. Paris, 1816; Ларионова Е. Судьба иезуитских школ в России в 1810-е годы // Россия Russia. Культурные практики в идеологической перспективе. Россия, XVIII – начало XIX века. М.; Венеция, 1999.

15

Архив братьев Тургеневых. Вып. 3: Дневники Николая Ивановича Тургенева за 1811–1816 годы. Т. 2. СПб., 1913. С. 202.

16

Пыпин А. Н. Общественное движение в России при Александре I. СПб, 1916. С. 347.

17

Семевский В. И. Политические и общественные идеи декабристов. СПб., 1909. С. 205.

18

Нечкина М. В. Движение декабристов. М., 1955. Т. 1. С. 107–108; Окунь С. Б. Русский народ и Отечественная война 1812 года // История СССР. 1962. № 4. С. 52–65; Фадеев А. В. Отечественная война 1812 года и русское общество // История СССР. 1962. № 6. С. 19–26; Шипанов И. Я. Отечественная война 1812 года и ее влияние на развитие общественной мысли в России // Вопросы философии. 1962. № 12. С. 75–78; Волк С. С. Исторические взгляды декабристов. М.; Л., 1958. С. 421; Павлова Л. Я. Декабристы – участники войн 1805–1814 гг. М., 1979.

19

Лотман Ю. М. Походная типография штаба Кутузова и ее деятельность // 1812 год. К стопятидесятилетию Отечественной войны. М., 1962; он же. Тарутинский период Отечественной войны 1812 года и развитие русской литературы и общественной мысли // Уч. зап. Тартуского ун-та. Вып. 139. Труды по русской и славянской филологии. VI. Тарту, 1963; Тартаковский А. Г. Военная публицистика 1812 года. М., 1967; он же. 1812 год и русская мемуаристика. М., 1980.

20

Отечественная война 1812 года и Освободительный поход русской армии 1813–1814 годов: Энциклопедия: в 3 т. М., 2012.

21

Декабристы в воспоминаниях современников. М., 1988. С. 107.

22

Там же. С. 104–105

23

Глинка Ф. Н. Письма русского офицера о Польше, Австрийских владениях, Пруссии и Франции, с подробным описанием Отечественной и заграничной войны с 1812 по 1814 год // Глинка Ф. Н. Письма русского офицера. М., 1987.

24

Пущин П. С. Дневник 1812–1814. Л., 1987.

25

Орлов М. Ф. Размышления русского военного о 29 «Бюллетене» // Орлов М. Ф. Капитуляция Парижа. Политические сочинения. Письма. М., 1963.

26

Штейнгейль В. И. Сочинения и письма. Иркутск, 1992. Т. 2.

27

Глинка Ф. Н. О необходимости иметь историю Отечественной войны 1812 года // Глинка Ф. Н. Письма русского офицера. С. 269–283.

28

Там же. С. 269–376.

29

Наиболее подробно о событиях 1812 года говорится в воспоминаниях С. Г. Волконского, А. Н. Муравьева, М. И. Муравьева-Апостола, М. А. Фонвизина, В. С. Норова, П. Х. Граббе, И. Д. Якушкина и др.

30

Муравьев А. Н. Сочинения и письма. Иркутск, 1986. С. 69.

31

Бестужев А. А. Сочинения: в 2 т. Т. 2. М., 1981. С. 422.

32

Из писем и показаний декабристов / под ред. А. К. Бороздина. СПб., 1906. С. 18.

33

Декабристы: Биографический справочник. М., 1988. С. 306.

34

Подробнее см. в следующей главе.

35

См.: Пущин П. С. Дневник 1812–1814. Л., 1987.

36

Там же. С. 87.

37

14 декабря 1825 года и его истолкователи. М., 1994. С. 283.

38

Пущин П. С. Дневник. С. 34.

39

Там же. С. 46.

40

Там же. С. 47.

41

Там же. С. 49–50.

42

Там же. С. 51.

43

Там же. С. 52.

44

Там же. С. 78.

45

Там же. С. 93.

46

Там же. С. 59.

47

Там же. С. 58.

48

Там же. С. 62.

49

Там же. С. 59.

50

Жилин П. А. Гибель наполеоновской армии в России. М., 1974. С. 188.

51

Пущин П. С. Дневник. С. 66.

52

Там же. С. 67.

53

Общую характеристику дневника и личности его автора см.: Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). СПб., 1994. С. 320–322.

54

Чичерин А. В. Дневник. 1812–1813. М., 1966.

55

Якушкину и Чичерину в 1812 г. по 19 лет.

56

Ср. у Пушкина: «Меланхолический Якушкин».

57

Чичерин А. В. Дневник. С. 35.

58

Незадолго до этого спора Чичерин признался: «Уже в 14 лет я перестал мечтать о том, чтобы стать государем; теперь я страшусь высокой власти» (Чичерин А. В. Дневник. С. 20). Ср. с дневниковой записью Н. И. Тургенева от 21 июля 1818 г.: «Ни за что теперь не хочу быть Г[осу]дарем» (Архив братьев Тургеневых. Вып. 5: Дневники и письма Николая Ивановича Тургенева за 1816–1824 годы. Т. 3. Пг., 1921. С. 143).

59

Чичерин А. В. Дневник. С. 36.

60

Там же. С. 18.

61

Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. С. 320.

62

Чичерин А. В. Дневник. С. 131.

63

Там же. С. 17.

64

Там же. С. 47.

65

Там же. С. 156.

66

Коленкур А. Поход Наполеона в Россию. Смоленск, 1991. С. 110.

67

Цит. по: Орлов М. Ф. Капитуляция Парижа. Политические сочинения. Письма. М., 1963. С. 347.

68

Там же. С. 256.

69

Боровой С. Я. М. Ф. Орлов и его литературное наследие // Орлов М. Ф. Капитуляция Парижа. С. 273.

70

См.: Декабристы: Биографический справочник. М., 1998. С. 52.

71

Тартаковский А. Г. К изучению текста «Писем русского офицера» Ф. Глинки // Источниковедение отечественной истории. 1981. М., 1982.

72

Глинка Ф. Письма русского офицера. М., 1987. С. 3.

73

Там же. С. 3–4.

74

Там же. С. 6.

75

Там же. С. 8–9.

76

Троицкий Н. А. 1812. Великий год России. М., 1988. С. 226–227.

77

Глинка Ф. Письма русского офицера. С. 16.

78

Там же. С. 21

79

Там же. С. 16.

80

Там же. С. 10.

81

Там же. С. 22.

82

Тартаковский А. Г. Неразгаданный Барклай. М., 1994.

83

Глинка Ф. Письма русского офицера. С. 12–13.

84

Глинка Ф. Н. Избранные произведения. М., 1957. С. 117.

85

Глинка Ф. Письма русского офицера. С. 41.

86

Там же. С. 26–27.

87

Там же. С. 27–28.

88

Там же. С. 26.

89

Лейбниц.

90

Глинка Ф. Письма русского офицера. С. 23.

91

Там же. С. 272.

92

Там же. С. 274.

93

Там же. С. 279.

94

Штейнгейль В. И. Записки касательно составления и самого похода Санкт-петербургского ополчения против врагов отечества. СПб., 1915. Ч. 2. С. 183.

95

Тургенев Н. И. Дневники за 1811–1816 годы. СПб., 1918. Т. 2. С. 257–258.

96

Орлов М. Ф. Капитуляция Парижа. С. 62.

97

Там же. С. 63.

98

Волконский С. Г. Записки. Иркутск, 1991. С. 102.

99

Там же. С. 307.

100

Цит. по: Волк С. С. Исторические взгляды декабристов. С. 423.

101

Мемуары декабристов. Южное общество. М., 1982. С. 178.

102

Декабристы в воспоминаниях современников. С. 106.

103

Бестужев-Марлинский А. А. Сочинения: в 2 т. М., 1981. Т. 2. С. 485.

104

Декабристы в воспоминаниях современников. С. 107.

105

Якушкин И. Д. Записки, статьи, письма. М., 1951. С. 8.

106

Цит. по: Волк С. С. Исторические взгляды декабристов. С. 430.

107

Русский вестник. 1861. № 3. С. 291.

108

Декабристы и их время. М.; Л., 1951. С. 193.

109

Розен А. Е. Записки декабриста. СПб., 1907. С. 56.

110

Восстание декабристов. М., 1950. Т. 9. С. 117.

111

Восстание декабристов. Т. 5. С. 385.

112

Муханов П. А. Сочинения. Письма. Иркутск, 1991. С. 58.

113

Там же. С. 57.

114

Житомирская С. В., Мироненко С. В. От Союза Благоденствия к «русскому социализму» // Фонвизин М. А. Сочинения и письма. Иркутск, 1982. Т. 2. С. 14.

115

Фонвизин М. А. Сочинения и письма. Т. 2. С. 158.

116

Там же. С. 160.

117

Там же. С. 163.

118

Муравьев А. Н. Сочинения и письма. С. 97.

119

Враги продвигаются быстро вперед.

Прощай, Смоленск и родина.

Барклай все еще избегает сражений

И обращает свой путь в глубь России.

Не сомневайтесь в нем, ибо его великого таланта

Вы видите лишь первые плоды.

Он хочет, говорят, превратить в одно мгновенье

Всех своих солдат в раков (фр.) (Там же. С. 99).

120

Там же. С. 107.

121

Штейнгейль В. И. Сочинения и письма. Т. 2. С. 72.

122

Цит. по: Жилин П. А. Гибель наполеоновской армии в России. С. 163.

123

Муханов П. А. Сочинения. Письма. С. 59.

124

Фонвизин М. А. Сочинения и письма. Т. 2. С. 164.

125

Троицкий Н. А. 1812. Великий год России. С. 142.

126

Муравьев А. Н. Сочинения и письма. С. 118.

127

Белинский В. Г. Собрание сочинений: В 9 т. М., 1977. Т. 2. С. 145.

128

Глинка Ф. Письма русского офицера. С. 285.

129

Там же. С. 342–343.

130

Там же. С. 303.

131

Там же. С. 296.

132

Там же. С. 313.

133

Там же. С. 304.

134

Толстой Л. Н. Собр. соч.: в 22 т. М., 1980. Т. 6. С. 216.

135

Глинка Ф. Письма русского офицера. С. 285.

136

Там же. С. 303.

137

Там же. С. 291.

138

Там же. С. 330.

139

Волконский С. Г. Записки. С. 192.

140

Там же. С. 191.

141

Там же. С. 204.

142

Там же. С. 208.

143

Лотман Ю. М. Походная типография штаба Кутузова и ее деятельность // 1812 год. К стопятидесятилетию Отечественной войны. С. 224.

144

Цит. по: Лотман Ю. М. Тарутинский период Отечественной войны 1812 года и развитие русской общественной мыли // Уч. зап. Тартуского ун-та. Вып. 139. Труды по русской и славянской филологии. VI. Тарту, 1963. С. 10.

145

Волконский С. Г. Записки. С. 208.

146

Муравьев А. Н. Сочинения и письма. С. 122.

147

Там же. С. 123–124.

148

Свистунов П. Н. Сочинения и письма. Иркутск, 2002. С. 285.

149

Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Его жизнь и царствование. СПб., 1898. Т. 3. С. 120–121.

150

Волконский С. Г. Записки. С. 216.

151

Вольперт Л. И. «Мятежной вольности наследник и убийца» (Наполеоновский «миф» Пушкина и Стендаля) // Вольперт Л. И. Пушкин в роли Пушкина. Творческая игра по моделям французской революции. Пушкин и Стендаль. М., 1998. С. 294.

152

См., например: Грунский А. К. Наполеон в русской художественной литературе // Русский филологический вестник. 1898. Т. 40; Реизов Б. Г. Из истории европейских литератур. Л., 1970. С. 51–66; Вольперт Л. И. «Мятежной вольности наследник и убийца»; Лотман Ю. М. Сюжетное пространство русского романа XIX столетия // Лотман Ю. М. О русской литературе. СПб., 1997. С. 720–721; Sorokin D. Napoléon dans la littérature russe. Paris, 1974; Tulard J. Le mithe de Napoléon. Paris, 1971; Hesler M. Stendhal et Napoléon. Paris, 1969.

153

Вольперт Л. И. «Мятежной вольности наследник и убийца». С. 293.

154

Восстание декабристов. М.; Л., 1925. Т. 1. С. 178.

155

Внешнее сходство Пестеля и Наполеона бросалось в глаза самым разным людям. По словам священника П. Н. Мысловского, посещавшего декабриста в каземате Петропавловской крепости, тот «увертками, телодвижением, ростом, даже лицом очень походил на Наполеона». Из этого Мысловский сделал вывод: «И сие-то самое сходство с великим человеком, всеми знавшими Пестеля, единогласно утвержденное, было причиною всех сумасбродств и самых преступлений» (Мысловский П. Н. Из записной книжки // Щукинский сборник. М., 1905. Вып. 4. С. 39). Если для протоиерея Казанского собора Мысловского Наполеон должен представляться Антихристом со всеми вытекающими из этого для Пестеля характеристиками, то для декабриста Н. И. Лорера Наполеон – герой, опередивший свой век, призванный, «чтоб предрассудков цепь заржавленную скинуть». Поэтому внешнее сходство Пестеля с Наполеоном, отмечаемое и Лорером («он и тогда и теперь, при воспоминании о нем, очень напоминает мне Наполеона I»), бросает на декабриста отблеск величия («он был один из замечательных людей своего времени») (Лорер Н. И. Записки декабриста. Иркутск, 1984. С. 63, 67, 342). Не только Пестель, но и С. И. Муравьев-Апостол, по воспоминанию В. А. Олениной, «имел необычайное сходство с Наполеоном 1-м, что, наверно, не мало разыгрывало его воображение» (Воспоминания о декабристах. Письма В. А. Олениной к П. И. Бартеневу (1869 г.) // Декабристы. Государственный литературный музей. Летописи. М., 1938. Кн. 3. С. 485. Оленина, безусловно, права: внешнее сходство во многом определяло и внутренний мир, и поступки. Иначе невозможно до конца понять, почему Муравьев-Апостол решился на такое безнадежное с точки зрения здравого смысла предприятие, как восстание Черниговского полка.

156

Ср. из обращения М. И. Кутузова к жителям Смоленской губернии в 1812 г.: «Царство Российское издревле было едина душа и едино тело» (Кутузов М. И. Письма. Записки. М., 1989. С. 313).

157

Rousseau J.-J. Oeuvres completes. Paris, 1824. T. 4. P. 124.

158

Глинка Ф. Н. Письма русского офицера. С. 21.

159

Ср.: Народы стали за права;

Цари соединяли силы…

(Глинка Ф. Н. Избранные произведения. Л., 1957. С. 205).

160

Глинка Ф. Н. Письма русского офицера. С. 23.

161

Ср.: «Французы казнили бедного Людовика XVI, а этому палачу народному кричали «Vive l’Empereur!» (Литературное наследство. М., 1956. Т. 60. Кн. 1. С. 114).

162

Литературное наследство. М., 1956. Т. 60. Кн. 1. С. 114.

163

Глинка Ф. Н. Письма русского офицера. С. 26.

164

Штейнгейль В. И. Сочинения и письма. С. 69.

165

Там же. С. 74.

166

Литературное наследство. Т. 60. Кн. 1. С. 114.

167

Штейнгейль В. И. Сочинения и письма. С. 65.

168

Руссо Ж.-Ж. Трактаты М., 1969.

169

Глинка Ф. Н. Письма русского офицера. С. 22.

170

Штейнгейль В. И. Сочинения и письма. С. 72.

171

Тургенев Н. И. Дневники за 1811–1816 годы. СПб., 1913. Т. 2. С. 202–203.

172

Слово «ужас» в данном случае следует понимать как кальку с французского «terreur».

173

Тургенев Н. И. Дневники за 1811–1816 годы. Т. 2. С. 206.

174

Там же. С. 201–202.

175

Там же. С. 204.

176

Constan B. Cours de politique constitutionnelle ou collection des ouvrages publiés sur le gouvernement representatif. Avec une Introduction des Notes par M. Edouard Laboulaye. Membre de l’Institut. Paris, 1861. T. 2. Р. 141.

177

Ibid. P. 195.

178

Восстание декабристов. Т. 1. С. 178.

179

Граббе П. Х. Из памятных записок. М., 1873. С. 126–127

180

О<рлов> говорил в 1820 г.: «Революция в Испании, революция в Италии, революция в Португалии, конституция здесь, конституция там. Господа государи, вы сделали глупость, свергнув с престола Наполеона» (фр.) (Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 10 т. М., 1958. Т. 8. С. 87).

181

Орлов М. Ф. Капитуляция Парижа. Политические сочинения. Письма. М., 1963. С. 224.

182

Лотман Ю. М. Матвей Александрович Дмитриев Мамонов – поэт, публицист, общественный деятель // Лотман Ю. М. Избранные статьи: в 3 т. Таллин, 1992. С. 318.

183

Орлов М. Ф. Капитуляция Парижа. С. 225.

184

Ланда С. С. Дух революционных преобразований. М., 1975. С. 170.

185

Чернов С. Н. У истоков освободительного движения. Саратов, 1960. С. 46–95; Нечкина М. В. Движение декабристов. Т. 1. М., 1955. С. 304–342; Пугачев В. В. Декабрист М. Ф. Орлов и московский съезд Союза благоденствия // Уч. зап. Саратовского ун-та. 1958. Т. 66. С. 82–114; Ланда С. С. Дух революционных преобразований. С. 152–217.

186

Декабристы. Отрывки из источников / сост. Ю. Г. Оксман. М.; Л., 1926. С. 114.

187

Подробнее см.: Вольперт Л. И. «Мятежной вольности наследник и убийца».

188

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 10 т. Т. 2. С. 62.

189

Смешную жестокость войны (фр.) (Там же. Т. 7. С. 525).

190

Цит. по: Алексеев М. П. Пушкин и проблема «вечного мира» // Алексеев М. П. Пушкин. Сравнительно-исторические исследования. Л., 1984. С. 176–177.

191

Томашевский Б. В. Пушкин и вечный мир // Звезда. 1930. № 7; Алексеев М. П. Пушкин и проблема «вечного мира». См. также: Рудницкая Е. Л. Миротворческая парадигма русской общественной мысли в контексте европейского Просвещения // Европейское Просвещение и развитие цивилизации в России: международный научный коллоквиум 2–6 сентября 2001 г. Саратов, 2001.

192

Общество очень мало интересуют великие комбинации победоносного генерала (фр.)

193

Свидетельство такой мелкой сошки, как Руссо, который не выиграл ни одной даже ничтожной битвы, не может иметь никакого веса (фр.) (Пушкин А. С. Полное собр. соч. Т. 7. С. 525–526).

194

Эйдельман Н. Я. Пушкин и В. Ф. Раевский (К истории взаимоотношений) // Пушкинские чтения в Тарту: тезисы докладов научной конференции 13–14 ноября 1987. Таллин, 1987. С. 45.

195

Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». Комментарий. Л., 1983. С. 184.

196

Пушкин А. С. Полное собр. соч. Т. 5. С. 39–40.

197

Томашевский Б. В. Пушкин. М., 1990. Т. 2. С. 161–162.

198

Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». С. 184.

199

Кульман Н. К. К истории масонства в России. Кишиневская ложа // Журнал министерства народного просвещения. 1907. № 10. С. 343–373; Семевский В. И. Политические и общественные идеи декабристов. СПб., 1909. С. 313–321; Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. С. 369–376.

200

Серков А. И. Русское масонство 1703–2000: энциклопедический словарь. М., 2001. С. 1017.

201

Пушкин А. С. Письма / под ред. и с примеч. Б. Л. Модзалевского. М.; Л., 1928. Т. 2. С. 3.

202

Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. С. 374.

203

Орлов М. Ф. Капитуляция Парижа. С. 21.

204

Якушкин И. Д. Записки, статьи, письма. М., 1951. С. 39.

205

Лорер Н. И. Записки декабриста. Иркутск, 1984. С. 342.

206

<Норов В. С.> Записки о походах 1812 и 1813 годов, от Тарутинского сражения до Кульмского боя. СПб., 1834. Ч. 1. С. 157.

207

Попутно отметим цитатный характер этой фразы: у Пушкина в эпилоге «Кавказского пленника» сказано о П. С. Котляревском:

Твой ход, как черная зараза,

Губил, ничтожил племена…

Кстати, эпиграфом ко второй части своих записок Норов взял начальные строки из стихотворения Пушкина «Наполеон», что свидетельствует о его солидарности с пушкинской оценкой.

208

<Норов В. С.> Записки о походах 1812 и 1813 годов. Ч. 2. С. 3.

209

О времени и месте создания этого стихотворения см.: Вацуро В. Э. Литературные альбомы в собрании Пушкинского дома (1750–1840-е годы) // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского дома на 1977 год. Л., 1979. С. 36. Текст стихотворения см.: Исторический архив. 2001. № 1. С. 184–186.

210

Они царствовали над преступными

народами огнем и железом.

И в своей нечестивой славе, в обильных разрушениях

эти посланники неба появились в мире,

как будто они пришли из ада (фр.)

211

Он прошел через славу, он прошел через преступление

И окончил только несчастьем (фр).

212

Народы, вы продолжаете чествовать

жертвы и палачей,

предоставьте им совершать

в одиночестве свой бег в будущее;

там они отнюдь не герои!

Это ложные боги, которым их век кадит фимиам,

но будущее ненавидит их правление,

вы заблуждаетесь в вашем усыплении;

они подобны ночным зорям,

когда проносятся большие метеоры,

но за ними не следует восход солнца.

213

О связях Гюго с ультрароялистами см.: Venzac G. Les origines religieuses de Victor Hugo. Paris, 1955. P. 363–382.

214

Неслучайно В. К. Кюхельбекер связывал с именами Гюго и А. де Виньи развитие европейского модернизма. См.: Кюхельбекер В. К. Путешествие. Дневник. Статьи. Л., 1979. С. 317. О восприятии Гюго в России см.: Алексеев М. П. Виктор Гюго и его русские знакомства. Встречи. Письма. Воспоминания // Алексеев М. П. Русская культура и романский мир. Л., 1985. С. 373–508.

215

Hugo V. Odes et ballades. Paris, 1885. P. 5. (Далее ода «Буонапарте» цитируется по этому изданию).

216

Hugo V. Les Orientales. Les feuilles d’automne. Paris, 1885. P. 3–4. (Далее стихотворения «Бунаберди» и «Он» цитируются по этому изданию).

217

Велик как мир (фр.)

218

Охватывает одним взглядом две половины мира,

Лежащие у его ног в зияющей бездне (фр.)

219

История и поэзия, он соединил основания ваших вершин.

Пребывая в растерянности,

я не могу затронуть ничего великого

В этих возвышенных мирах,

без того чтобы не коснуться его имени;

Да, когда ты мне являешься для преклонения

или проклятия,

Песни сами слетают с моих воспламененных губ,

Наполеон! Солнце, Мемноном которого я являюсь (фр.).

220

Ты царствуешь над нашим веком; ангел или демон, что за важность? (фр.)

221

Сам Гюго так объясняет происхождение этого имени: «Имя Бонапарт в арабской традиции стало Бонаберди. Смотрите по этому поводу любопытную заметку в поэме гг. Бартелеми и Мери “Наполеон в Египте”» (Hugo V. Les Orientales P. 224.).

222

Недавно, когда нарушив законы,

королева наций

от монархии опустилась до того,

чтобы проституировать перед мятежниками (фр.).

223

…его рука низводила в прах

Королей, жертв его ярости.

224

Потребовался почти что Бог, чтобы освятить этого человека (фр.)

225

Его имя… перетекает от ада к алтарям (фр.)

226

Слава – преступление, случай – судьба, вершина – пропасть (фр.)

227

Семевский В. И. Политические и общественные идеи декабристов. СПб., 1909. С. 380; Пугачев В. В. Политические взгляды декабриста М. Ф. Орлова // Научная конференция Саратовского юридического института: тезисы докладов. Саратов, 1955. С. 47–51; Боровой С. Я. М. Ф. Орлов и его литературное наследие // Орлов М. Ф. Капитуляция Парижа. Политические сочинения. Письма. С. 278; Павлова Л. Я. Декабрист М. Ф. Орлов. М., 1964. С. 25.

228

Гершензон М. О. История молодой России. Пг., 1923. С. 9–10.

229

Мaistre J. de. Considerations sur la France. Paris, 1821. P. XIV.

230

Bulletin du Bibliophile par Techener. Paris, 1854. P. 915. См. также: Bulletin du Bibliophile Belge. Bruxelle, 1855. T. 2. P. 156.

231

Семевский В. И. Политические и общественные идеи декабристов. С. 381.

232

Степанов М. [Шебунин А. Н.] Жозеф де Местр в России // Литературное наследство. Т. 29–30. М., 1937. С. 616; Берти Дж. Россия и итальянские государства в период Рисорджименто. М., 1959. С. 280.

233

Степанов М. [Шебунин А. Н.] Жозеф де Местр в России. С. 616.

234

Боровой С. Я. М. Ф. Орлов и его литературное наследие. С. 276

235

Мaistrе J. de. Correspondance. Lyon, 1893. Т. 5. P. 426.

236

Орлов М. Ф. Капитуляция Парижа. С. 55.

237

Там же. С. 56–57.

238

РГБ ОР. Ф. 233. Карт. 39. Ед. хр. 8.

239

Орлов М. Ф. Капитуляция Парижа. С. 55.

240

Цит. по: Морошкин М. Иезуиты в России с царствования Екатерины II до нашего времени. Т. 1. СПб., 1867. С. 116.

241

См.: Sсhnitz1еr J. H. Histoire intime de la Russie sous les empereurs Alexander et Nicolas. Paris, 1847. T. 2. C. 458–460.

242

Биографические сведения о Д. Ш. Николе и его пребывании в России см.: Fгарраz. Vie de l’аbbé Nicole. Paris, 1857.

243

Вигель Ф. Ф. Записки. Ч. 1. М., 1894. С. 139–140.

244

Кочубей А. В. Записки. С. 20.

245

Иезуиты традиционно пользовались славой великолепных педагогов. Запрещение их ордена Климентом XIV в 1773 г. значительно понизило уровень образования в Европе. Об этом писал Шатобриан: «Ученая Европа понесла значительную потерю в лице иезуитов. Образование никогда больше не поднималось так высоко после их падения. Они были особенно приятны для молодежи; их учтивые манеры устраняли из их уроков педантический тон, который отталкивает детей. Так как большую часть их учителей составляли писатели, известные в свете своим изысканным стилем, то молодые люди считали, что они находятся в знаменитой академии». При этом Шатобриан ссылается на высокую оценку, которую иезуитам-педагогам давали просветители, в частности Вольтер и Монтескье. (Chateaubriand. Oeuvres complètes. Paris, 1836. T. 17. P. 26–27).

246

Рingaut L. Les Francois en Russie et les Russes en France. Paris, 1886. P. 237.

247

Ibid.

248

Ibid. P. 236.

249

Сироткин В. Г. Абсолютистская реставрация или компромисс с революцией (Об одной малоизвестной записке Екатерины Великой) // Великая французская революция и Россия. М., 1989. С. 273–289.

250

Pingaut L. Les Francois en Russie et les Russes en France. Р. 341.

251

Кочубей А. В. Записки. С. 19.

252

Волконский С. Г. Записки. С. 95.

253

Вигель Ф. Ф. Записки. Ч. 2. С. 75.

254

Волконский С. Г. Записки. С. 95.

255

Цит. по: Морошкин М. Иезуиты в России… Т. 2. С. 429.

256

Тульчинский штаб при двух генералах. Письма П. Д. Киселева А. Я. Рудзевичу. 1817–1823. Воронеж, 1998. С. 57.

257

Батюшков К. Н. Сочинения: в 2 т. Т. 2. М., 1989. С. 514.

258

Кочубей А. В. Записки. С. 20.

259

Волконский С. Г. Записки. С. 362.

260

Местр Ж. де. Петербургские письма. 1803–1817. СПб., 1995. С. 42.

261

Особой непримиримостью к Негласному комитету отличался обер-гофмаршал Н. А. Толстой. Трудно сказать, была ли его ненависть к реформам следствием политических убеждений или своеобразной лестью наоборот. М. А. Корф характеризовал Толстого как человека «без всяких высших видов», который «умел достигнуть величайшей милости средствами необыкновенными: вместо коленопреклонения и раболепства он был дерзок и груб со всеми» (Русская старина. 1903. № 2. С. 220). О консервативных настроениях в русском обществе в начале XIX в. см.: Русский консерватизм XIX столетия. М., 2000.

262

Местр Ж. де. Петербургские письма. С. 42–43.

263

См.: Степанов М. [Шебунин А. Н.] Жозеф де Местр в России. С. 593–595.

264

Местр Ж. де. Петербургские письма. С. 118.

265

Степанов М. [Шебунин А. Н.] Жозеф де Местр в России. С. 602.

266

Жихарев С. П. Записки современника. М.; Л., 1955. С. 318, 390.

267

Цит. по: Степанов М. [Шебунин А. Н.] Жозеф де Местр в России. С. 608.

268

Литературное наследство. Т. 29–30. С. 656–657.

269

Там же. С. 667–668.

270

Степанов М. [Шебунин А. Н.] Жозеф де Местр в России. С. 608.

271

Местр Ж. де. Петербургские письма. С. 257.

272

Там же. С. 85.

273

Там же. С. 179.

274

Там же. С. 134.

275

Там же. С. 179.

276

Там же. С. 178.

277

Литературное наследство. Т. 29–30. С. 694.

278

Местр Ж. де. Петербургские письма. С. 72, 164

279

Волконский С. Г. Записки. С. 131.

280

Архив графов Мордвиновых. Т. 3. СПб., 1902. С. 615.

281

Подробнее см.: Предтеченский А. В. Очерки общественно-политической истории России в первой четверти XIX в. М.; Л., 1957. С. 224–228.

282

Дружинин Н. М. Государственные крестьяне и реформа П. Д. Киселева. Т. 1. М.; Л., 1946. С. 257.

283

Там же. С. 258–259.

284

Цит. в переводе, опубликованном: Николай Михайлович, вел. кн. Император Александр I. Опыт исторического исследования. Т. 1. СПб., 1912. С. 576.

285

Местр Ж. де. Петербургские письма. С. 132.

286

Николай Михайлович, вел. кн. Император Александр I. С. 580.

287

Местр Ж. де. Петербургские письма. С. 178.

288

Николай Михайлович, вел. кн. Император Александр I. С. 580.

289

Местр Ж. де. Петербургские письма. С. 124, 134, 179.

290

Там же. С. 277.

291

Там же. С. 82.

292

Николай Михайлович, вел. кн. Император Александр I. С. 579.

293

Там же. С. 580.

294

Мaistre J. de. Ecrits sur la Révolution. Paris, 1989. P. 91. («Догадки о путях Провидения во Французской революции», «О Французской революции, рассматриваемой с точки зрения ее антирелигиозного характера», «Отступление о христианстве», «О Божественном влиянии на политические дела»).

295

Ibid. P. 94, 98.

296

Ibid. P. 100.

297

Ibid. P. 98, 106.

298

Ibid. P. 172.

299

Ibid. P. 173.

300

Талейран Ш. М. Мемуары. М., 1959. С. 285.

301

Рasquier E. D. Mémoire. Т. 2. Paris, 1893. Р. 246.

302

col1_0 de. Mémoire et relations politiques. Paris, 1884. T. 1. P. 119.

303

Тapлe E. B. Сочинения: в 12 т. Т. 11. М., 1961. С. 109.

304

Шатобриан Ф. Р. Замогильные записки. М., 1995. С. 261–265. Характерно, что и Талейран, и Шатобриан каждый приписывал решающую роль в реставрации Бурбонов себе.

305

Орлов М. Ф. Капитуляция Парижа. С. 6.

306

Там же. С. 27.

307

Там же. С. 55.

308

Там же. С. 56.

309

Мaistre J. de. Ecrits sur la Révolution. P. 114.

310

Цит. по: Степанов М. [Шебунин А. Н.] Жозеф де Местр в России. С. 578.

311

Мaistre J. de. Ecrits sur la Révolution. P. 156, 143, 144.

312

Литературное наследство. Т. 59. Кн. 1. М., 1954. С. 582.

313

Грибоедов А. С. Поли. собр. соч.: в 3 т. Т. 1. СПб., 1911. С. 262.

314

Орлов М. Ф. Капитуляция Парижа. С. 45.

315

Там же. С. 48

316

Остафьевский архив. Т. 1. СПб., 1899. С. 299.

317

Чернов С. Н. У истоков освободительного движения. Саратов, 1960. С. 46–95; Нечкина М. В. Движение декабристов. Т. 1. М., 1955. С. 304–342; Пугачев В. В. Декабрист М. Ф. Орлов и московский съезд Союза благоденствия // Уч. зап. Саратовского ун-та. Т. 66. 1958. С. 82–114; Ланда С. С. Дух революционных преобразований. М., 1975. С. 152–217.

318

Цит. по: Гершензон М. О. История молодой России. С. 17, 25.

319

Давыдов Д. В. Сочинения: в 3 т. Т. 2. СПб., 1893. С. 233.

320

Орлов М. Ф. Капитуляция Парижа. С. 85.

321

Мaistre J. de. Ecrits sur la Révolution. P. 146.

322

Вигель Ф. Ф. Записки. Ч. 2. С. 75.

323

Остафьевский архив. Т. 1. СПб., 1899. С. 297.

324

ИРЛИ РО. Ф. 255. Д. 44. Л. 23–23 об. Письмо не датировано, но, судя по содержанию, написано в 1821 или начале 1822 г.

325

Орлов М. Ф. Капитуляция Парижа. С. 288.

326

Тургенев Н. И. Россия и русские. Ч. 1. М., 1915. С. 166.

327

Орлов М. Ф. Капитуляция Парижа. С. 81.

328

Там же. С. 218.

329

Руссо Ж-Ж. Трактаты. М., 1969. С. 168.

330

Семевский В. И. Политические и общественные идеи декабристов. С. 387.

331

Монтескье Ш. Избранные произведения. М., 1955. С. 175.

332

Орлов М. Ф. Капитуляция Парижа. С. 222.

333

Котляревский Н. А. Литературная деятельность декабристов. 1. В. К. Кюхельбекер // Русское богатство. 1901. № 3–4; Он же. Литературная деятельность декабристов. 2. А. И. Одоевский // Русское богатство. 1901. № 9; Он же. Рылеев. СПб., 1908.

334

Гуковский Г. А. Пушкин и русские романтики. М., 1965. С. 176.

335

Пыпин А. Н. Общественное движение в России при Александре I. СПб., 1908. С. 549.

336

Там же. С. 567.

337

Дубровин Н. После отечественной войны // Русская старина. 1904. март. С. 512.

338

Пыпин А. Н. Общественное движение в России при Александре I. С. 568.

339

Рылеев К. Ф. Полн. собр. стихотворений. Л., 1971. С. 186.

340

Пыпин А. Н. Общественное движение в России при Александре I. С. 571.

341

Грибовский М. К. Записка о Союзе Благоденствия, представленная ген. А. Х. Бенкендорфом императору Александру I // Декабристы. Отрывки из источников / сост. Ю. Г. Оксман. М.; Л., 1926. С. 110.

342

Пестель П. И. Следственное дело // Восстание декабристов. Т. 4. М.; Л., 1927. С. 139.

343

Тургенев Н. И. Россия и русские. М., 2001. С. 48.

344

Пнин И. П. Сочинения. М., 1934. С. 267–274.

345

См.: Лотман Ю. М. Матвей Александрович Дмитриев-Мамонов – поэт, публицист и общественный деятель // Лотман Ю. М. Избранные статьи: в 3 т. Т. 2. С. 331–332.

346

Репнин Н. Г. Речь, произнесенная при открытии дворянских собраний в Полтавской и Черниговской губерниях // Дух журналов. 1818. Ч. XXVII, кн. 20. С. 125–136.

347

Куницын А. П. О состоянии иностранных крестьян // Сын Отечества. 1818. № 17. С. 162–186; Он же. О конституции // Сын Отечества. 1818. № 18. С. 202–211; Он же. Рассмотрение речи г. президента Академии наук и попечителя СПб учебного округа, произнесенной <…> 22 марта 1818 г. // Сын Отечества. 1818. № 23. С. 136–146.

348

Дейч Г. М., Фридлендер Г. М. «Деревня» Пушкина и антикрепостническая мысль конца 1810-х годов // Литературное наследство. Т. 60. Кн. 1. Декабристы-литераторы II. Кн. 1. М., 1956. С. 391.

349

Семевский В. И. Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX в. Т. 1. СПб., 1888. С. 405.

350

Вяземский Н. Г. Послание российского дворянина к князю Репнину, малороссийскому военному губернатору и генерал-адъютанту // Сб. материалов, извлеченных из архива Е. И. В. Канцелярии. Т. 7. СПб., 1895. С. 159.

351

Там же. С. 163.

352

Муравьев А. Н. Сочинения и письма. Иркутск, 1986. С. 133.

353

Трубецкой С. П. Материалы о жизни и революционной деятельности. Т. 1: Идеологические документы, воспоминания, письма, заметки. Иркутск, 1983. С. 223.

354

Муравьев А. Н. Сочинения и письма. С. 208.

355

Остафьевский архив князей Вяземских. Т. 1. СПб., 1899. С. 296.

356

Поблагодарите Пушкина за добрые чувства, которые внушают его стихи (фр.) (Жихарев М. И. Докладная записка потомству о Петре Яковлевиче Чаадаеве // Русское общество 30-х годов XIX века. Люди и идеи. Мемуары современников / под ред. И. А. Федосова. М., 1989. С. 69, 365.

357

Там же. С. 69

358

Томашевский Б. В. Пушкин. Т. 1: Лицей, Петербург. М., 1990. С. 164; Пугачев В. В. Декабрист Н. И. Тургенев и пушкинская «Деревня» // Оксман Ю. Г., Пугачев В. В. Пушкин, декабристы и Чаадаев: сб. ст. Саратов, 1999. С. 150–163.

359

Архив братьев Тургеневых. Вып. 5: Дневники и письма Николая Ивановича Тургенева за 1816–1824 гг. Т. 3. Пг., 1921. С. 416–440; Тургенев Н. И. Россия и русские. С. 539–552.

360

Шебунин А. Н. Николай Иванович Тургенев. М., 1925. С. 72.

361

Николай Михайлович, вел. кн. Императрица Елизавета Алексеевна, супруга императора Александра I. Т. 3. СПб., 1909. С. 152.

362

Единственный человек в семье (фр.) (Остафьевский архив. Т. 2. С. 130).

363

Там же. С. 130.

364

Там же. С. 143.

365

Шебунин А. Н. Пушкин и «Общество Елизаветы» // Пушкин. Временник Пушкинской комиссии. Вып. 1. М.; Л., 1936. С. 65–66.

366

Там же. С. 53–90.

367

Пыпин А. Н. Общественное движение в России при Александре I. С. 565.

368

Там же. С. 566.

369

Свиньин П. П. Природный русский стихотворец // Труды Общества любителей российской словесности. 1818. Ч. 12. С. 86–89

370

Вяземский П. А. Стихотворения. Л., 1986. С. 128.

371

Русский архив. 1873. Кн. 1. С. 648–649.

372

Базанов В. Г. Вольное общество любителей российской словесности. Петрозаводск, 1949. С. 112–114.

373

Отечественные записки. 1821. Ч. 8. С. 279–282.

374

Пыпин А. Н. Общественное движение в России при Александре I. С. 569.

375

Бокова В. М. Эпоха тайных обществ. Русские общественные объединения первой трети XIX в. М., 2003.

376

Пыпин А. Н. Общественное движение в России при Александре I. С. 403–428.

377

Шебунин А. Н. Братья Тургеневы и русское дворянское общество Александровской эпохи // Декабрист Н. И. Тургенев. Письма к брату С. И. Тургеневу. М.; Л., 1936. С. 31–46.

378

Гиллельсон М. И. Молодой Пушкин и Арзамасское братство. Л., 1974.

379

Тургенева Н. И. Письмо П. А. Вяземскому // Русский архив. 1872. № 6. Стлб. 1201–1202.

380

Декабрист Н. И. Тургенев. Письма к брату С. И. Тургеневу. С. 238–239.

381

Блудов Д. Н. Законы Арзамасского общества безвестных людей // «Арзамас»: сб.: в 2 кн. Кн. 1.. С. 445.

382

Шебунин А. Н. Братья Тургеневы и русское дворянское общество Александровской эпохи. С. 42–44.

383

Архив братьев Тургеневых. Вып. 5: Дневники и письма Николая Ивановича Тургенева за 1816–1824 гг. С. 181.

384

Там же. С. 183.

385

Там же. С. 185.

386

Там же. С. 368.

387

Там же. С. 370.

388

Базанов В. Г. Очерки декабристской литературы. Публицистика. Проза. Критика. М., 1953. С. 155.

389

Оксман Ю. Г., Пугачев В. В. Пушкин, декабристы и Чаадаев. Саратов, 1999.

390

Там же. С. 77.

391

Там же. С. 68.

392

Лотман Ю. М. Декабрист в повседневной жизни (Бытовое поведение как историко-психологическая категория) // Литературное наследие декабристов. Л., 1975. С. 25–75.

393

Вяземский П. А. Старая записная книжка. М., 2000. С. 189; Чистова И. С. Пушкин в салоне Авдотьи Голицыной // Пушкин: исследования и материалы. Т. 13. Л., 1989. С. 186–203.

394

Вяземский П. А. Старая записная книжка. С. 185.

395

Там же. С. 187.

396

Заозерский А. И. Вторая оправдательная записка Н. И. Тургенева // Памяти декабристов. Т. 2. Л., 1926. С. 121–122.

397

Пыпин А. Н. Общественное движение в России при Александре I. С. 567.

398

Декабрист Н. И. Тургенев. Письма к брату С. И. Тургеневу. С. 261.

399

Лотман Ю. М. О поэтах и поэзии. СПб., 1996. С. 151.

400

Якушкин И. Д. Записки, статьи и письма. М., 1951. С. 41.

401

Декабристы. Летописи Государственного литературного музея. М., 1938. С. 487.

402

Восстание декабристов. М.; Л., 1927. Т. 4. С. 211.

403

Вигель Ф. Ф. Воспоминания. М., 1864. Ч. 2. С. 200.

404

Там же. С. 8.

405

О положении немцев в России и об отношении к ним см.: Рогов К. Ю. Декабристы и немцы // Новое литературное обозрение. 1997. № 26; Rusische Patrioten deutscher Amstammung // DeutscheDeutchland aus russischer Sicht. Reihe B. Bd. 3. 19. Jahrhunder. Von der Jahrhundertwende bis zu den Reformen Alexandre II. München, 1998. S. 551–604; Оболенская С. В. Германия и немцы глазами русских (XIX век). М., 2001.

406

Миних. Записки фельдмаршала графа Миниха. СПб., 1874. С. 67.

407

Рондо. Письма леди Рондо. СПб., 1906. С. 87.

408

Там же. С. 82.

409

Екатерина II. Записки императрицы. СПб., 1906. С. 87.

410

Там же. С. 8.

411

Вигель Ф. Ф. Воспоминания. Ч. 1. С. 97.

412

Там же. С. 95–96.

413

Там же. С. 96–97.

414

Там же. С. 123.

415

Ср. эпиграмму Н. Ф. Щербины:

Тепленько немцам у славян —

И немцы все славянофилы:

Немудрено, что наш кафтан

И мурмолка их сердцу милы…

Несли мы, Берг, почти что век

Опеку немцев не по силам…

Я слишком русский человек,

Чтоб сделаться славянофилом.

(Русская эпиграмма (XVIII – начало XX века). Л., 1988. С. 393).

416

Duprés de Saint-Maure. Pétersbourg, Moscou et les province. Ou observations sur les moeurs et les usages russes au commencement du XIXe siècle. Paris, 1830. T. 1. P. VIII–XI.

417

Ibid. P. 59.

418

В этой связи не должен казаться странным тот факт, что декабрист М. С. Лунин в Париже зарабатывал себе на жизнь уроками французского языка (Эйдельман Н. Я. Лунин. М., 1970. С. 50).

419

Вигель Ф. Ф. Воспоминания. Ч. 2. С. 60.

420

Круглый А. П. И. Пестель по письмам к нему родителей // Красный архив. 1926. Т. 3 (16). C. 169.

421

ГАРФ. Ф. 48. Д. 477. Ч. 2. Л. 57 об.-58.

422

См. гл. 3.

423

Круглый А. П. И. Пестель по письмам к нему родителей. С. 169.

424

Восстание декабристов. Т. 4. С. 45–46.

425

Дружинин Н. М. Революционное движение в России в XIX в. М., 1985. С. 313.

426

Восстание декабристов. Т. 8. С. 29.

427

Там же. Т. 4. С. 163.

428

Там же. Т. 4. С. 87.

429

Там же. Т. 4. С. 187.

430

Там же. Т. 7. С. 295.

431

Там же. Т. 7. С. 295–296.

432

Там же. Т. 7. С. 296.

433

Там же. Т. 7. С. 297.

434

Там же. Т. 7. С. 158–159.

435

Там же. Т. 4. С. 91.

436

Там же. Т. 7. С. 188.

437

Там же. Т. 7. С. 149.

438

РГВИА. Ф. 14 414. Оп. 10/291. Св. 292. Д. 605. Л. 283–284.

439

Булаховский Л. А. Русский литературный язык первой четверти XIX века. Киев, 1957. C. 292–293.

440

Характерно расхождение с Шишковым, который при образовании своего выбранца использует страдательный залог – тот, кого выбрали. Тем самым передается принудительный характер военной службы. У Пестеля, обдумывающего широкую военную реформу, армия должна иметь сознательно-патриотический характер. Поэтому его вступник образован при помощи действительного залога – тот, кто сам идет в армию.

441

Шишков А. С. Опыт Славенского Словаря, или объяснение силы и знаменования коренных и производных русских слов, по недовольному истолкованию мало известных и потому мало употребительных // Шишков А. С. Собр. соч. и переводов. СПб., 1825. Ч. 5. C. 35–261.

442

Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Споры о языке в начале XIX в. как факт русской культуры // Уч. зап. Тартуского ун-та. 1975. Вып. 358. (Труды по русской и славянской филологии XXIV: Литературоведение). С. 173.

443

Восстание декабристов. Т. 7. С. 408.

444

Киселева Л. Н. Идея национальной самобытности в русской литературе между Тильзитом и Отечественной войной (1807–1812): дис. … канд. филол. наук. Тарту, 1982. С. 96. С шишковским «корнесловием» любопытно сопоставить аналогичные опыты Ж. де Местра. Как и Шишков, Местр считал, что «у каждого языка есть свой гений, и гений этот – един, что исключает всякую возможность договора, предварительного соглашения и произвольного изобретения» (Местр Ж. де. Санкт-петербургские вечера. СПб., 1998. С. 83). Это высказывание направлено против договорной теории происхождения языка Руссо, который связывал появление слов с появлением общества. «Не будь у нас иных потребностей, кроме физических, – писал Руссо, – мы прекрасно могли бы обойтись без слов и вполне понимали бы друг друга, прибегая лишь к языку жестов». (Руссо Ж.-Ж. Опыт о происхождении языков// Руссо Ж-Ж. Избранные произведения: в 3 т. Т.1 М., 1961. С. 224). Местра, как и Шишкова, интересуют именно слова, которые изначально, в их представлении, имели не условную (договорную), а врожденную природу. Поэтому Местр, как и Шишков, занят поисками субстанциональной (первичной) основы языка. Вот несколько примеров «корнесловия» Местра: «Наши предки (ANCETRE) сумели великолепно назвать своих предков, соединив части слова ANCIEN (древний, старинный) со словом ETRE (бытие, существо), подобно тому как образовали они слово BEFFROI (дозорная башня) из bel EFFROI» (Местр Ж. де. Санкт-Петербургские вечера. С. 84). Речь, разумеется, не может идти о влиянии Местра на Шишкова. Когда последний писал свои «Рассуждения о старом и новом слоге», он, скорее всего, о Местре еще вообще ничего не знал. Думается, здесь присутствует обратная зависимость. В Петербурге Местр, не знающий русского языка, посещал заседания «Беседы любителей русского слова» и, как пишет А. Н. Шебунин, «надеялся найти точки соприкосновения с шишковистами» (Степанов М. [Шебунин А. Н.]. Жозеф де Местр в России // Литературное наследство. Т. 29/30. М., 1937. <убрать> С. 98). Возможно, шишковские опыты навели его на собственные мысли о происхождении и развитии языков. Но интересно, что Местру они навеяли не идеи Руссо, а аргументы против его языковой теории. Возможно, следует быть более осторожным при выявлении руссоистского субстрата в языковых теориях шишковистов.

445

Соотношение нормальных и аномальных форм правления установил еще Аристотель в своей «Политике», где писал: «Тирания – монархическая власть, имеющая в виду выгоды одного правителя, олигархия блюдет выгоды состоятельных граждан, а демократия – выгоды неимущих; общей же пользы ни одна из них не имеет» (Аристотель. Политика // Аристотель. Собр. соч.: в 4 т. М., 1983. Т. 4. С. 457). Позже, во II в. до н. э., Полибий ввел уточняющий термин для обозначения аномальной демократии – охлократия (власть черни).

446

Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М., 1969. С. 199, 216.

447

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1980–1981. Т. 1. С. 213.

448

Трубецкой С. П. Материалы о жизни и революционной деятельности. Иркутск, 1983. Т. 1. C. 218–219. В окончательном варианте Трубецкой, по-видимому, преувеличивает негативную реакцию членов Союза Спасения на заявление Пестеля. В черновиках у него было: «поселило в некоторых членах некоторую недоверчивость» (Там же. С. 218). Комитет общественной безопасности здесь назван, скорее всего, по ошибке. Речь, по всей видимости, шла о Комитете общественного спасения. Эту непроизвольную неточность мемуариста отметил Б. Е. Сыроечковский (Сыроечковский Б. Е. Из истории движения декабристов. М., 1969. С. 171). Ср. попытку психоаналитического истолкования этой оговорки Трубецкого: Одесский М. П., Фельдман Д. М. Поэтика террора. М., 1997. С. 95–96.

449

Нечкина М. В. Движение декабристов. Т. 1. С. 165.

450

Ланда С. С. Дух революционных преобразований. С. 306.

451

Восстание декабристов. Т. 9. С. 254.

452

Рудницкая Е. Л. Феномен Павла Пестеля. С. 107.

453

Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 215.

454

Поджио А. В. Записки. Письма. С. 93.

455

Ланда. С. С. Дух революционных преобразований. С. 307.

456

Восстание декабристов. Т. 4. С. 90–91.

457

Восстание декабристов. Т. 7. С. 118.

458

Робеспьер М. Избранные произведения: в 3 т. М., 1965. Т. 3. С. 91.

459

Сен-Жюст Л. А. Речи. Трактаты. СПб., 1995. С. 98–99.

460

Собуль А. От террора к консульству. Национальная проблема и социальная реальность // Французский ежегодник. 1971. М., 1973. С. 129.

461

Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3. С. 9.

462

Там же. С. 113.

463

Державин К. Н. Борьба классов и партий в языке Французской революции // Язык и литература. Л., 1927. Т. 2, вып. 1. С. 21.

464

Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2. С. 330.

465

Цит. по: Олар А. Культ Разума и Верховного существа во время Французской революции. Л., 1925. С. 154.

466

На территории Франции, кроме французского языка, существовало множество других малых и крупных языков: провансальский (langue d’oc), лангдойль (langue d’oïl), фламандский, бретонский, беарнийский, каталонский и множество других. В Эльзасе преобладал немецкий язык. На некоторых из местных языков выходила пресса. Специальное исследование языковой ситуации во Франции, проведенное по заданию Конвента аббатом Грегуаром, показало, что значительная часть населения не владеет французским языком.

467

Brunot F. Histoire de la langue française d’origines à 1900. Paris, 1905–1939. T. 9. Р. 25.

468

Ibid. Р. 65.

469

Ibid. Р. 12–13.

470

Ibid. Р. 75.

471

Ibid. Р. 77–78.

472

Ibid. Р. 176.

473

Ibid. Р. 7.

474

Fergus. La langue française avant et après la Révolutiоn // Nouvelle revue. 1888. T. 51. Р. 656.

475

Gohin F. Les transformations de la langue française pendant la deuxième moitie du XVII siècle (1740–1789). Paris, 1903. Р. 14.

476

Обычай – король языков (фр.)

477

Glots М., Maire М. Salons du XVIII-e siècle. Paris, 1945. Р. 57.

478

Rousseau J.-J. Essai sur l’origine des langues où il est parlé de la mélodie et de l’imitation musicale // Rousseau J.-J Oeuvres completes. Paris, 1825. T. 1. Р. 471–472. Несколько иной перевод этой фразы см.: Руссо Ж.-Ж. Опыт о происхождении языков, а также о мелодии и музыкальном подражании // Руссо Ж.-Ж. Избранные сочинения: в 3 т. М., 1961. Т. 1. С. 221. О просветительской концепции языка см.: Лотман Ю. М. Избранные статьи: в 3 т. Таллин, 1992. Т. 1. С. 216–223.

479

Gohin F. Les transformations de la langue française pendant la deuxième moitie du XVII siècle. P. 49–50.

480

Тынянов Ю. Н. Архаисты и Пушкин // Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. С. 23–122; Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Споры о языке в начале XIX в. как факт русской культуры. С. 168–322.

481

Gohin F. Les transformations de la langue française pendant la deuxième moitie du XVII siècle. P. 133–136.

482

Ibid. P. 137.

483

Ibid. P. 138; Fergus. Op. cit. P. 655

484

Fergus. La langue française avant et après la Révolutiоn. P. 655.

485

Лотман Ю. М. Избранные статьи. Т. 1. С. 222.

486

Rousseau J.-J. Essai sur l’origine des langues où il est parlé de la mélodie et de l’imitation musicale. P. 564.

487

Mercier L. S. Néologie ou vocabulaire de mots nouveaux. Paris, 1801. T. 1. P. XII.

488

Vaugelas. Remarque sur la langue française. Paris, 1969. P. 143.

489

Олар А. Ораторы революции. М., 1907. Т. 1. C. 36.

490

Там же. C. 17.

491

Aulard A. Les orateurs de la Révolution: la Législative et la convention. Paris, 1906. T. 1. P. 34.

492

Цит. по: Лафарг П. Язык и революция. М.; Л., 1930. С. 74.

493

Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3. С. 72.

494

Там же. С. 23.

495

Олар А. Церковь и государство в эпоху Великой французской революции. Харьков, 1925. С. 98.

496

Цит. по: Brunot F. Histoire de la langue française d’origines à 1900. T. 9. P. 4.

497

Олар А. Политическая история Французской революции. С. 323, 490.

498

Staеl. Reflexions sur la paix intérieure 1795 // Staеl. Oeuvres completes. Paris, 1820. Р. 128.

499

Constan B. Esquisse de constitution // Constan B. Collection complète des ouvrages. Paris, 1818 T. 1. Р. 203–204.

500

Staеl. Reflexions sur la paix intérieure 1795. Р. 70.

501

Дружинин Н. М. Революционное движение в России в XIX в. С. 141.

502

Восстание декабристов. Т. 1. С. 183.

503

Там же. С. 175.

504

Дружинин Н. М. Революционное движение в России в XIX в. С. 172–173.

505

Там же. С. 152.

506

Восстание декабристов. Т. 7. С. 127.

507

Там же. С. 121–122.

508

Там же. С. 123.

509

Там же. С. 140.

510

Там же. С. 141.

511

Там же. С. 142.

512

Там же. С. 143.

513

Там же. С. 145.

514

Там же. С. 147–148.

515

Там же. Т. 4. С. 90.

516

Ольшанский П. Н. Декабристы и польское национально-освободительное движение. М., 1959. С 73.

517

Нечкина М. В. Движение декабристов. Т. 2. С. 85.

518

Восстание декабристов. Т. 7. С. 123–124.

519

Там же. С. 125.

520

Бортников А. И. Декабристы и польское национально-освободительное движение // Труды Воронежского гос. ун-та. Т. XXIX: сб. работ историко-филологич. ф-та. Харьков, 1954. С. 54–55.

521

Jabłonowski W. l. Dekabryści i ich stosunek do Polski // Przegląd historyczny. Warszawa, 1909. T. IX. S. 304.

522

Восстание декабристов. Т. 7. С. 125.

523

Бортников А. И. Декабристы и польское национально-освободительное движение. С. 72.

524

Рогинский А. Б. Муравьев Никита Михайлович // Русские писатели 1800–1917: Биографический словарь М., 1999. Т. 4. С. 161.

525

Волконский С. Г. Записки. С. 343.

526

Это очевидно, это очевидно (фр.) (Волконский С. Г. Записки. С. 342).

527

Там же. С. 343.

528

Храбрейший из храбрых (фр.)

529

Волконский С. Г. Записки. С. 344.

530

Там же. С. 345.

531

Муравьев Н. М. Письма декабриста. М.2001. С. 87.

532

Там же. С. 88.

533

Там же. С. 87.

534

Греч Н. И. Записки о моей жизни. М., 1990. С. 287.

535

Вигель Ф. Ф. Записки. Ч. 5. С. 50.

536

Ley F. Bernardin de Saint-Pierre, Madame de Staël, Chateaubriand, Benjamin Constan et Madame de Krüdener. Paris, 1967. Р. 205–253.

537

Mémoire de Grégoire, ancien évêque de Blois, député à l’assemblée et à la convention nationale, sénateur, member de l’institut. Paris, 1837. Р. 7–8.

538

Ibid. Р. 56.

539

Ibid. Р. 55.

540

Подробнее об этом см. в предыдущей главе.

541

Moniteur Universel. 1814. № 97.

542

Mémoire de Grégoire… P. 183.

543

Талейран. Мемуары. Старый режим. Великая революция. Империя. Реставрация. М., 1959. С. 377–378.

544

Смерть без лишних слов (фр.)

545

Цит. по: Тырсенко А. В. Аббат Э.-Ж. Сийес (1748–1836). У истоков французской либеральной идеологии // Новая и новейшая история. 1998. № 6. С. 107.

546

Там же. С. 97.

547

Подробнее см. в предыдущей главе.

548

Тырсенко А. В. Аббат Э.-Ж. Сийес. С. 103.

549

Вигель Ф. Ф. Записки. Ч. 5. C. 50.

550

Муравьев Н. М. Рассуждения о жизнеописаниях Суворова // «Их вечен с вольностью союз». Литературная критика и публицистика декабристов. М., 1983. С. 270–271.

551

Возможно, причиной этому послужила ее смерть в 1817 г., когда либеральные партии только начали формироваться.

552

Свистунов П. Н. Отповедь // Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х годов. М., 1933. Т. 2. С. 284.

553

Дурылин С. Г-жа де Сталь и ее русские отношения // Литературное наследство. М., 1939. Т. 33/34. С. 310–320; Вольперт Л. И. А. С. Пушкин и госпожа де Сталь. К вопросу о политических взглядах Пушкина до 1825 года // Французский ежегодник 1972. М., 1974. С. 291–294.

554

Дневники и письма Николая Ивановича Тургенева. T. 3. С. 153.

555

Там же. С. 155.

556

Тургенев Н. И. Письма к брату С. И. Тургеневу. С. 267.

557

Пушкин А. С. Письма / под ред. и с примеч. Б. Л. Модзалевского. Т. 1: 1815–1825. М.; Л., 1926. С. 163.

558

Вольперт Л. И. А. С. Пушкин и госпожа де Сталь. С. 286.

559

Восстание декабристов. Т. 14. С. 103.

560

Деспотизм нов, свобода стара (фр.) (Фонвизин М. А. Сочинения и письма. Т. 2. С. 107). Фонвизин явно цитировал де Сталь по памяти. В «Рассуждениях» эта фраза звучит так: «C’est la liberté qui est ancienne, et le despotisme qui est moderne» (Staël. Considérations sur les principaux événements de la Révolutiоn française. Paris, 1818. T. I. P. 17–18).

561

Пущин И. И. Записки о Пушкине. Письма. М., 1988. C. 60.

562

Тарасов Е. И. Декабрист Николай Иванович Тургенев в Александровскую эпоху. Очерк по истории либерального движения в России // Известия Самарского Гос. Ун-та. Вып. 4. Самара, 1923. C. 274–278; Шебунин А. Н. Братья Тургеневы и дворянское общество Александровской эпохи. C. 50–66.

563

Лотман Ю. М. Карамзин. С. 285–290.

564

Декабристы. Отрывки из источников / сост. Ю. Г. Оксман при участии Н. Ф. Лаврова и Б. Л. Модзалевского. М.; Л., 1926. С. 98.

565

Карамзин Н. М. Письма к князю П. А. Вяземскому. 1810–1826 (Из Остафьевского архива). СПб., 1897. С. 60.

566

Лотман Ю. М. Карамзин.

567

Верещагина Е. И. Маргиналии и другие пометы декабриста Н. М. Муравьева на «Письмах русского путешественника» в девятитомном издании «Сочинений…» Карамзина 1814 года // Из коллекций редких книг и рукописей научной библиотеки Московского университета. М., 1981. С. 59.

568

Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Л., 1984. С. 226, 647.

569

См. характеристику Кондорсе в книге де Сталь выше.

570

Верещагина Е. И. Маргиналии и другие пометы Н. М. Муравьева… С. 56–57.

571

Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. С. 227.

572

Верещагина Е. И. Маргиналии и другие пометы Н. М. Муравьева… С. 57.

573

Там же. С. 54.

574

Возможно, это имел в виду Пушкин, когда, обращаясь к Людовику XVI в оде «Вольность», писал:

Тебя в свидетели зову.

О мученик ошибок славных,

За предков в шуме бурь недавних

Сложивший царскую главу.

(Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 1. C. 322).

575

Staеl. Considérations… Т. 1. Р. 46.

576

Верещагина Е. И. Маргиналии и другие пометы Н. М. Муравьева… С. 51.

577

Staеl. Considérations… Т. 1. Р. 16–17.

578

Верещагина Е. И. Маргиналии и другие пометы Н. М. Муравьева… С. 57.

579

Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. С. 321.

580

Верещагина Е. И. Маргиналии и другие пометы Н. М. Муравьева… С. 66–67.

581

Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре (Быт и традиции русского дворянства XVIII – начала XIX века). С. 326–330.

582

Поджио А. В. Записки. Письма. С. 275.

583

Карамзин Н. М. Письма к И. И. Дмитриеву. СПб., 1866. С. 42.

584

Восстание декабристов. Т. 4. С. 179.

585

В литературе ошибочно отождествляют лунинский замысел убийства Александра I партией заговорщиков в масках с пестелевской идеей la cohorte perdue (обреченный отряд). (См. например: Одесский М. П., Фельдман Д. М. Поэтика террора. С. 113). Между тем эти замыслы разделяют не только годы (первый относится к 1816–1817 гг., второй – к 1823), но и сам характер. По мысли Лунина, царь должен был быть убит членами тайного общества. Пестель же, считая, что цареубийство способно скомпрометировать Тайное общество, настаивал на том, чтобы убийство было возложено на людей, стоящих вне общества, которыми при случае можно было пожертвовать, казнив их в угоду общественному мнению.

586

Одесский М. П., Фельдман Д. М. Поэтика террора. С. 113.

587

Ср. пушкинское обращение к Кюхельбекеру в «Евгении Онегине», где перечисляются признаки трагедии:

Ты прав и верно нам укажешь

Трубу, личину и кинжал.

588

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 10 т. Т. 1. С. 413.

589

Восстание декабристов. Т. 4. С. 179.

590

Мироненко С. В. Самодержавие и реформы. Политическая борьба в России в начале XIX в. М., 1989. С. 84–93; Он же. «Московский заговор» 1817 г. и проблема формирования декабристкой идеологии // Революционеры и либералы России. М., 1990. С. 239–251.

591

Восстание декабристов. Т. 17. С. 27.

592

Якушкин И. Д. Записки, статьи, письма. М., 1951. С. 18.

593

Восстание декабристов. Т. 11. С. 120.

594

Оксман Ю. Г., Пугачев В. В. Пушкин, декабристы и Чаадаев. С. 99–150.

595

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 323.

596

См., например, высказывание М. С. Лунина и Н. М. Муравьева: «В 1801 году заговор под руководством Александра лишает Павла престола и жизни без пользы для России (курсив мой. – В. П.)» (Лунин М. С. Письма из Сибири. М., 1987. С. 81).

597

Одесский М. П., Фельдман Д. М. Поэтика террора. С. 56.

598

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. М., 1963. Т. 2. С. 490.

599

Восстание декабристов. Т. 1. С. 323.

600

Дружинин Н. М. Революционное движение в России в XIX в. С. 93–118.

601

«Мама, разве Аристид и Катон танцевали», «Можно предположить, что да в твоем возрасте» (фр.).

602

Оленина В. А. Письма к П. И. Бартеневу // Летописи Государственного литературного музея. М., 1933. Кн. 3. С. 484–485.

603

Римское право, двенадцать таблиц римских (свод римских законов, относящихся к 451–450 гг. до н. э. и служивший основой для римского права. – В. П.), римские добродетели (фр.)

604

Там же. С. 484–488.

605

Гельвеций К. А. Сочинения: в 2 т. М., 1974. Т. 1. С. 262.

606

Цит. по: Дружинин Н. М. Революционное движение в России в XIX в. С. 85–86.

607

Мы начнем, безусловно, с пропаганды (фр.) (Восстание декабристов. Т. 9. С. 72)

608

Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 76.

609

Там же. С. 77.

610

Там же. С. 80.

611

Там же. С. 71.

612

Там же. С. 258.

613

Восстание декабристов. Т. 3. С. 128.

614

Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 196.

615

Там же. С. 196.

616

Оже И. Из записок // Русский архив. 1877. № 4. С. 533.

617

Речь, разумеется, идет не о реальном чувстве любви к родине, которое может быть присуще человеку любых взглядов – как западнику, так и русофилу, – а о специфике культурного понимания проблемы свое – чужое. Патриот в этом смысле – тот, для кого границы между своим и чужим пространством четко обозначены, и при этом чужое пространство оценивается с точки зрения своего. Космополит всегда стремится к снятию перегородок между различными культурами и к установлению единой шкалы ценностей. В отличие от фиксированной точки зрения патриота, точка зрения гражданина вселенной подвижна. Он может свое пространство воспринимать как чужое и, наоборот, в чужом видеть свое. Отграниченности национального бытия противопоставляется единство человеческого рода.

618

Бэкон Ф. Сочинения: в 2 т. М., 1972. Т. 2. С. 378.

619

Delumeau J. La peur en Occident. Paris 1978. Р. 174.

620

Эта традиция восходит к Диогену Синопскому, который на вопрос «откуда он» отвечал: «Я гражданин мира» (Диоген Лаэртский. О жизни, учениях, и изречениях знаменитых философов. М., 1979. С. 254; Encyclopédie, ou dictionaire raisonné des sciences, des arts et des métiers. Paris, 1754. T. 4. Р. 297).

621

Голдсмит О. Гражданин мира. М., 1974. С. 51.

622

Там же. С. 59.

623

Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. С. 254, 321.

624

Оже И. Из записок. С. 533.

625

Там же. С. 519.

626

Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 12.

627

Там же. С. 6.

628

Алексеев М. П. Английские мемуары о декабристах // Алексеев М. П. Сравнительное литературоведение. Л., 1988. С. 333.

629

Пугачев В. В. Изображение декабристов Н. И. Тургеневым и английское правосознание // Запад. Россия. Восток. Встречные течения. К 100-летию со дня рождения академика М. П. Алексеева. СПб., 1996. С. 352–361.

630

Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 69.

631

Там же. С. 54.

632

Имеются в виду казни Карла I и Людовика XVI.

633

Там же. С. 69–70.

634

Пугачев В. В. Изображение декабристов Н. И. Тургеневым и английское правосознание. С. 352–361.

635

Бестужев Н. А. Статьи и письма. М.; Л., 1933. С. 268.

636

Якушкин И. Д. Записки, статьи, письма. С. 285–286.

637

Трубецкой С. П. Материалы о жизни и революционной деятельности. Иркутск, 1983–1987. Т. 1. С. 302.

638

Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 215.

639

Там же. С. 203.

640

Там же. С. 211.

641

Там же. С. 55, 166.

642

Там же. С. 217.

643

Там же. С. 217.

644

Там же. С. 167.

645

Там же. С. 54.

646

Там же. С. 66.

647

Манасеин В. С. Библиотека декабриста Лунина // Библиотековедение и библиография. 1930. № 1–2.

648

Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 65–66.

649

Там же. С. 55.

650

Там же. С. 54.

651

Там же. 56.

652

Там же. С. 84.

653

Вольтер. Философские сочинения. М., 1988. С. 91.

654

Chateaubriand. Etude ou discours historiques sur la chute de l’empire Romain, la naissance et le progrès du christianisme et l’invasion des Barbres, suivis d’une analyse raisonée de l’histoire de France. Paris, 1831. P. 284–286.

655

Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 210.

656

Там же. С. 198.

657

Эйдельман Н. Я. М. С. Лунин и его сибирские сочинения // Там же. С. 444.

658

Он потерпел неудачу в республиканских странах (фр.)

659

В лоне католической церкви (фр.)

660

Там же. С. 183.

661

Там же. С. 119.

662

Там же. С. 123.

663

Там же. С. 7.

664

Там же. С. 117.

665

Там же. С. 122.

666

Там же. С. 123.

667

Розен А. Е. Записки декабриста. Иркутск, 1984. С. 264.

668

Свистунов П. Н. Отповедь // Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х гг. М., 1933. С. 292; Завалишин Д. И. Декабрист М. С. Лунин // Исторический вестник. 1880. № 1. С. 146.

669

Трубецкой С. П. Материалы о жизни и революционной деятельности. Т. 1. С. 302.

670

Гессен С. Я., Коган М. С. Декабрист Лунин и его время. Л., 1926. С. 54.

671

Кубалов Б. Декабристы в Восточной Сибири. Иркутск, 1925. С. 130.

672

Чулков Г. Мятежники 1825 года. М., 1925. С. 238.

673

Окунь С. Б. Декабрист М. С. Лунин. Л., 1985. С. 34.

674

Эйдельман Н. Я. Лунин. М., 1970. С. 102.

675

Там же. С. 98.

676

Barratt G. R. M. S. Lunin catholic Decembrist. The Hague – Paris, Mouton, 1976.

677

Ibid. P. 28.

678

Перцева Т. Л. О времени и причинах перехода М. С. Лунина в католичество // Сибирь и декабристы. Иркутск, 1988. Вып. 5. С. 16–31.

679

Восстание декабристов. Т. 3. С. 127–128.

680

Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 240.

681

Barratt G. R. M. S. Lunin catholic Decembrist. P. 27.

682

Гессен С. Я., Коган М. С. Декабрист Лунин и его время. С. 21.

683

Чичерин А. В. Дневник 1812–1813. С. 131.

684

Карсавин Л. П. Католицизм. Пг., 1918. С. 10.

685

Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 167.

686

Цимбаева Е. Н. Русский католицизм. Забытое прошлое российского либерализма. М., 1999. С. 55.

687

Розен А. Е. Записки декабриста. С. 265.

688

Свистунов П. Н. Отповедь. С. 292.

689

Восстание декабристов. Т. 14. С. 337.

690

См.: Оже И. Из записок // Русский архив. 1877. № 5. С. 62.

691

Свистунов П. Н. Отповедь. С. 292.

692

Оже И. Из записок // Русский архив 1877. № 4. С. 524.

693

Литературное наследство. М., 1937. Т. 29–30. С. 616.

694

Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 164.

695

Литературное наследство. Т. 29–30. С. 617.

696

Лунин М. С. Письма из Сибири. С 164.

697

Цитата из Лингарда имеет и еще один автобиографический смысл. Столь резкая характеристика рыцарства для Лунина, возможно, связана с переосмыслением собственного жизненного пути. Молодой Лунин своей безумной отвагой, неоднократно демонстрируемой в сражениях и на дуэлях, а также личным бескорыстием напоминал рыцаря. Для современников он ассоциировался с Дон-Кихотом. Эту сторону лунинской личности хорошо почувствовал Г. Чулков: «Есть одно слово, которое характеризует Лунина точно и, так сказать, исчерпывает вполне его личность: Лунин был рыцарь. Он был живым анахронизмом – этот воистину средневековый человек. Он вел себя по-рыцарски и с крепостным человеком, и с царем, и с начальником, и с женщиной. Он был рыцарь везде и всегда, во всякой обстановке и при всяких обстоятельствах: и во дворце, и в салоне, и в парижской мансарде, и в каторжной тюрьме. Он был рыцарь, потому что не боялся смерти, верил в безусловную истину, в долг и в честь, потому что он, как Дон-Кихот, любил Дульцинею, потому что он, как Гамлет, был заворожен на всю жизнь таинственным голосом, прозвучавшим в Эльсиноре в ту бурную ночь, когда он впервые покинул отчий дом в поисках неведомого» (Чулков Г. Мятежники 1825 года. С. 261–262). Эта романтическая характеристика, верная по отношению к молодому Лунину, не соответствует настроениям сибирского изгнанника, переосмысляющего заблуждения своей юности. Стилизуя свои варшавские воспоминания под рыцарские романы (старинный замок с зубчатыми башенками, молодая владелица замка с лазоревым взглядом, ее белое покрывало, развевающееся в воздухе, как условный знак, звуки серенады и лязг оружия, нарушивший гармонию), Лунин произносит себе суровый приговор: «Безумная, преступная суетность моей жизни» (Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 182). Новый идеал он понимает совершенно иначе: «Я желаю епископского сана, но больше жажду освободиться <от пут> и быть во Христе» (Там же. С. 172).

698

Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 195–196.

699

Орлов М. Ф. Капитуляция Парижа. Политические сочинения. Письма. М., 1963. С. 45–53.

700

Цит. по: Вишленкова Е. А. Религиозная политика: официальный курс и «общее мнение» России Александровской эпохи. Казань, 1997. С. 156–157.

701

Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 165.

702

Чаадаев П. Я. Полн. собр. соч. и избранные письма. М., 1991. Т. 1. С. 330.

703

Гагарин И. С. Дневник. Записки о моей жизни. Переписка. М., 1996. С. 267.

704

Журнал Министерства народного просвещения. 1913. март. С. 21.

705

Чаадаев П. Я. Полн. собр. соч. и избранные письма. Т. 1. С. 602.

706

Пушкин А. С. Переписка: в 2 т. М., 1982. Т. 2. С. 275.

707

Чаадаев П. Я. Полн. собр. соч. и избранные письма. Т. 1. С. 332.

708

Там же. Т. 2. С. 100.

709

Там же. Т. 1. С. 322.

710

Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 169.

711

Там же. С. 170.

712

Там же. С. 169.

713

Там же. С. 175–176

714

Шатобриан Ф. Р. Замогильные записки. М., 1995. С. 290–293.

715

Chateaubriand. Génie du Christianisme. T. I // Chateaubriand. Oeuvres complètes. Paris, 1836. Т. 14. Р. 7.

716

Ibid. T. 15. P. 90.

717

Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 167.

718

См.: Оже И. Из записок // Русский архив. 1877. № 4. С. 521.

719

Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 183.

720

Там же. С. 212.

721

Chateaubriand. Génie du Christianisme. T. 14. P. 14.

722

Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 214.

723

Там же. С. 176.

724

Подробнее см.: Сливовская В., Эйдельман Н. «…Мечты моей юности» // Наука и жизнь. 1974. № 10. С. 138–140.

725

Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 9.

726

Там же. С. 189.

727

Chateaubriand. Génie du Christianisme. T. 17. P. 62.

728

Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 180.

729

Там же. С. 181.

730

Там же. С. 164.

731

Там же. С. 187.

732

Там же. С. 170.

733

Там же. С. 190.

734

Там же. С. 40

735

Там же. С. 10.

736

Я возлюбил справедливость и возненавидел несправедливость, поэтому я в изгнании (лат.)

737

Цит. по: Гершензон М. О. История молодой России. М.; Пг., 1923. С. 164.

738

Печерин В. С. Замогильные записки. Русское общество 30-х годов XIX в. Люди и идеи. Мемуары современников. М., 1989. С. 260.

739

Там же. С. 252.

740

Там же. С. 175.

741

Любак А. де. Католичество. Социальные аспекты догмата. Милан, 1992. С. 181.

742

Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 211.

743

Там же. С. 187.

744

Там же. С. 5.

745

мучеником (фр.)

746

Пущин И. И. Записки о Пушкине. Письма. М., 1988. С. 169.

747

Якушкин И. Д. Записки, статьи, письма. М., 1951. С. 285–286.

748

Трубецкой С. П. Материалы о жизни и революционной деятельности. Т. 1. С. 303.

749

Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 40.

750

Там же. С. 208.

751

Там же. С. 172–173.

752

Там же. С. 183.

753

Там же. С. 194.

754

Там же. С. 167.

755

Рабкина Н. Версия и документ // Прометей. Т. 3. М., 1967. С. 132.

756

Восстание декабристов. Т. 3. С. 82.

757

Там же. С. 73.

758

Якушкин Д. И. Мемуары, статьи, документы. С. 117

759

Русская старина. 1902. Кн. 2. С. 390.

760

Якушкин Д. И. Мемуары, статьи, документы. С.121.

761

Там же. С. 123.

762

Житомирская С. В., Мироненко С. В. Декабрист Михаил Фонвизин // Фонвизин М. А. Сочинения и письма. Т. 1. Иркутск, 1979. С. 64–65.

763

Фонвизин М. А. Сочинения и письма. Т. 2. С. 198.

764

Histoire philosophique et politique de Russie depuis les temps les plus reculés jusque’à nos jours, par J. Esneaux et Chennechot. Paris, 1828–1830. 5 vol.

765

Levesque P. Histoire de la Russie. T. 1–5. Paris, 1782–1783.

766

См. Декабристы – критики «Истории государства Российского» Карамзина // Литературное наследство. Т. 59. Кн.1. М., 1954. С. 557–601.

767

Карамзин Н. М. О древней и новой России. М., 2002. С. 382.

768

Фонвизин М. А. Сочинения и письма. Т. 2. С. 106.

769

Staеl. Considérations sur les principaux événements de la Révolutiоn française. Paris, 1818. T. 1. P. 17–18.

770

Фонвизин М. А. Сочинения и письма. Т. 2. С. 107.

771

Там же. С. 107.

772

Там же. С. 110.

773

Там же. С. 112.

774

Там же. С. 113.

775

Там же. С. 114.

776

Там же. С. 115.

777

История этого проекта излагается по семейным преданиям и является особо ценным историческим свидетельством.

778

В его истории Фонвизин выделяет две линии: одна связана с корыстными интересами дворянства, опасающегося за свое личное положение, другая – с защитой интересов государства, представленная организатором заговора П. А. Паленом и его идейным вдохновителем П. Н. Паниным – племянником Н. И. Панина. Им Фонвизин приписывает стремление ввести конституционное правление.

779

Фонвизин М. А. Сочинения и письма. Т. 2. С. 147.

780

Там же. С. 147.

781

Там же. С. 150.

782

Там же. С. 178.

783

Там же. С. 185–186

784

Там же. С. 118.

785

Там же. С. 281.

786

Там же. С. 281.

787

Если вы хотите победить социализм, то лишите его смысла существования (фр.)

788

Там же. С. 187.

789

Там же. С. 291.

790

См.: Житомирская С. В. Из истории утопического социализма в России: Декабрист М. А. Фонвизин и «русский социализм» Герцена // Герцен – мыслитель, борец: материалы конф., посвященной 170-летию со дня рождения А. И. Герцена. М., 1985.

791

Фонвизин М. А. Сочинения и письма. Т. 2. С. 81.

792

Там же. С. 84.

793

Там же. С. 84.

794

Там же. С. 68.

795

Там же. С. 72.

796

Там же. С. 78.

797

Там же. С. 293.

798

Там же. С. 302.

799

Там же. С. 301.

800

Там же. С. 283.

801

Там же. С. 283.

802

Там же. Т. 1. С. 362.

803

Там же. Т. 2. С. 286.

804

Там же. Т. 1. С. 357.

805

Там же. Т. 1. С. 357.

806

О роли Одессы в формировании политических взглядов Поджио см.: Venturi F.Il moto decabrista e I fratelli Poggio. Torino, 1956. Общая характеристика одесской атмосферы тех лет в связи с движением декабристов дана в работах: Оксман Ю. Г. От «Капитанской дочки» к «Запискам охотника». Саратов, 1959; Пугачев В. В. Юлиан Оксман и Франко Вентури о декабристах братьях Поджио // Юлиан Григорьевич Оксман в Саратове. 1947–1958 гг. Саратов, 1999. С. 58–67.

807

Поджио А. В. Записки, письма. С. 145.

808

Восстание декабристов. Т. 9. С. 37.

809

Там же. С. 42–43.

810

См. главу 4.

811

Восстание декабристов. Т. 9. С. 73.

812

Поджио А. В. Записки, письма. С. 110.

813

Там же. С. 111.

814

Там же. С. 112.

815

Гессен С. Я. Поджио и его записки // Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х годов. М., 1931. Т. 1. С. 20.

816

Поджио А. В. Записки, письма. С. 96.

817

Там же. С. 101.

818

Там же. С. 101–102

819

Белоголовый Н. А. Воспоминания и другие статьи. М., 1897. С. 273.

820

Поджио А. В. Записки, письма. С. 87.

821

Там же. С. 90.

822

Там же. С. 89–90.

823

Слово «церковь» было первоначально написано, а потом зачеркнуто Поджио после слова «патриарх» (Поджио А. В. Записки, письма. С. 90).

824

Там же. С. 84.

825

Там же. С.87–88.

826

Там же. С. 88.

827

Там же. С. 85.

828

Имеются в виду шесть дворцовых переворотов XVIII в.

829

Там же. С. 86.

830

Там же. С. 84.

831

Там же. С. 88.

832

Там же. С. 81.

833

Порох И. В. А.В. Поджио и его «Записки» // Мемуары декабристов. Южное общество. М., 1982. С. 326.

834

Поджио А. В. Записки, письма. С. 102.

835

Аксаков К. С., Аксаков И. С. Литературная критика. М., 1982. С. 265.

836

Хомяков А. С. О старом и новом. М., 1988. С. 54.

837

Герцен А. И. Собр. соч.: в 8 т. М., 1975. Т. 8. С. 222–223.

838

Там же. С. 48. По свидетельству Н. А. Белоголового, «Поджио слишком высоко ценил громадный публицистический талант Герцена» (Белоголовый Н. А. Воспоминания и другие статьи. С. 366). Тема «Герцен и Поджио» заслуживает самостоятельного изучения и в рамках данной книги не может быть даже затронутой. Следует лишь отметить, что негативные суждения Поджио и Герцена о Западе имеют различную природу. Герцен критикует западную цивилизацию за ее буржуазность с социалистических позиций. Поджио же, наоборот, убежденный сторонник буржуазной демократии, не приемлет европейский социализм, который он называет «красное страшилище». См. об этом ниже.

839

Поджио А. В. Записки, письма. С. 122.

840

«Этот консерватизм, т. е. охранность, – пишет Поджио, – так свойствен русскому, что он так же резко и неизменно проявляется (с меньшею, конечно, настойчивостью), но и во всех других сословиях общества» (Там же. С. 138).

841

Там же. С. 132, 138, 140.

842

Михайлов А. А. Революция 1849 года и славянофильство // Уч. зап. Ленинградского ун-та. Сер. историч. науки. 1941. Вып. 8. № 73; Нифонтов А. С. Россия в 1848 году. М., 1949; Цимбаев Н. И. Славянофильство. М., 1986.

843

Хомяков А. С. О старом и новом. С. 120.

844

Поджио А. В. Записки, письма. С. 92.

845

Там же. С. 93.

846

Там же. С. 94.

847

Там же. С. 124.

848

Там же. С. 112.

849

Там же. С. 120.

850

Там же. С. 112.

851

Там же. С. 82–83.

852

Бестужев А. А. Торжественное заседание Российской Академии // Декабристы. Эстетика и критика. М., 1991. С. 76.

853

Бестужев Н. А. Статьи и письма. М.; Л., 1933. С. 215, 267.

854

Цит. по: Мейлах Б. С. Литературная деятельность декабриста Корниловича // Литературный архив. М.; Л., 1938. Т. 1. С. 420.

855

Завалишин Д. И. Записки декабриста. <Б. м.>, <Б. г.>. С. 121.

856

Фонвизин М. А. Сочинения и письма. Т. 2. C. 114.

857

Там же. С. 301.

858

Декабрист Михаил Орлов – критик «Истории» Н. М. Карамзина // Литературное наследство. М., 1954. Т. 59. Кн. 1. С. 565.

859

Поджио А. В. Записки, письма. С. 139.

860

Там же. С. 81.

861

Там же. С. 111.

862

Там же. С. 119.

863

Там же. С. 130.

864

Там же. С. 132.

865

Чаадаев П. Я. Полн. собр. соч. и избранные письма. Т. 1. С. 323.

866

Там же. С. 325, 326, 330.

867

Восстание декабристов. Т. 9. С. 37, 81.

868

Tchaadaev. Oeuvres choisies, publiées pour la première fois par le Père Gagarin. Paris; Leipzig, 1862.

869

Чаадаев П. Я. Полн. собр. соч. и избранные письма. С. 533.

870

Белоголовый Н. А. Воспоминания и другие статьи. С. 274.

871

Поджио А. В. Записки, письма. С. 131.

872

Там же. С. 199–200.

873

Там же. С. 212.

874

Там же. С. 205.

875

Тургенев Н. И. Дневники за 1811–1816 годы. СПб., 1913. С. 329.

876

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 16 т. <Б. м.>, 1949. Т. 16. С. 420.

877

Поджио А. В. Записки, письма. С.214.

878

Там же. С. 241.

879

Там же. С. 123.

880

Там же. С. 123.

881

Там же. С. 263.

882

Там же. С. 51.

883

столпы власти (фр.)

884

Там же. С. 333.

885

Там же. С. 389.

886

Там же. С. 372–374.

887

Там же. С. 122.

888

Там же. С. 244.

889

Там же. С. 127.

890

Там же. С. 94–95.

891

Там же. С. 203.

892

Там же. С. 143.

893

Там же. С. 295.

894

Там же. С. 352.

895

Там же. С. 123.

896

Там же. С. 313–314.

897

Я сделаю из Польши мой авангард (фр.)

898

Поджио А. В. Записки, письма. С. 356–357.

899

Там же. С. 385.

900

Там же. С. 423–424.

901

Архив братьев Тургеневых. Тургенев Н. И. Дневники за 1811–1816 годы. СПб., 1913. С. 15.

902

Там же. С. 54.

903

Там же. С. 50.

904

Гершензон М. О. Н. И. Тургенев в молодости // Гершензон М. О. Грибоедовская Москва. П. Я. Чаадаев. Очерки прошлого. М., 1989. С. 228.

905

Тургенев Н. И. Дневники за 1811–1816 годы. С. 97–98.

906

Архив братьев Тургеневых. Тургенев Н. И. Дневники за 1811–1816 годы. С. 154.

907

Архив братьев Тургеневых. Дневники Николая Ивановича Тургенева. Т. 3. С. 332.

908

Там же. С. 222.

909

Там же. С. 311

910

Вот следствия! (фр.)

911

Там же. С. 94.

912

Там же. С. 236. У Тургенева встречается, правда, и противоположное или, во всяком случае, почти противоположное высказывание: «Мы стали Европейцами, останемся европейцами, и никакая сила человеческая не может сделать нас Азиатцами» (Архив братьев Тургеневых. Дневники Николая Ивановича Тургенева. Т. 3. С. 376). Это писалось в 1819 г. для предполагаемого журнала в качестве редакционной статьи и отражало не личные взгляды Тургенева, а позицию журнала, который задумывался как журнал европейско-либерального типа.

913

Архив братьев Тургеневых. Дневники Николая Ивановича Тургенева. Т. 3. С. 135.

914

Там же. С. 109.

915

Тургенев Н. И. Письма к брату С. И. Тургеневу. С. 211.

916

Архив братьев Тургеневых. Дневники Николая Ивановича Тургенева. Т. 3. С. 152.

917

Бешенковский Е. Б, Билинкис М. Я., Пугачев В. В. Неизвестная рукопись Н. И. Тургенева «Сопоставление Англии и Франции» // Освободительное движение в России Саратов, 1971. Вып. 2. С. 119.

918

Алексеев М. П. Этюды по истории английской литературы. М., 1959. С. 361–365; Далин В. М. Люди и идеи. М., 1970. С. 101; Бешенковский Е. Б, Билинкис М. Я., Пугачев В. В. Неизвестная рукопись Н. И. Тургенева «Сопоставление Англии и Франции». С. 138.

919

Шебунин А. Н. Братья Тургеневы и дворянское общество Александровской эпохи // Тургенев Н. И. Письма к брату С. И. Тургеневу. С. 401.

920

Тургенев Н. И. Письма к брату С. И. Тургеневу. С. 212.

921

Бешенковский Е. Б, Билинкис М. Я., Пугачев В. В. Неизвестная рукопись Н. И. Тургенева «Сопоставление Англии и Франции». С. 125.

922

Там же. С. 111.

923

Архив братьев Тургеневых. Дневники Николая Ивановича Тургенева. Т. 2. С. 202.

924

Там же. С. 251.

925

Там же. С. 253.

926

Тургенев Н. И. Письма к брату С. И. Тургеневу. С. 124.

927

Архив братьев Тургеневых. Дневники Николая Ивановича Тургенева. Т.2. С. 307–308.

928

Архив братьев Тургеневых. Дневники и письма Николая Ивановича Тургенева Т. 3. С. 316.

929

Там же. С. 170. Ср. в дневнике от 24 декабря 1821 г.: «Свобода есть что-то родное человеку» (Там же. С. 309).

930

Там же. C. 335.

931

Там же. 212.

932

Тургенев Н. И. Письма к брату С. И. Тургеневу. С. 241.

933

Там же. С. 199.

934

Шебунин А. Н. Николай Иванович Тургенев. М.,1925. С. 54.

935

Тургенев Н. И. Опыт теории налогов. 2-е изд. СПб., 1819. С. 239.

936

Там же. С. IV.

937

Тургенев Н. И. Россия и русские. С. 200.

938

Там же. С. 254.

939

Цит. по: Пугачев В. В. Изображение декабристов Н. И. Тургеневым и английское правосознание // Россия. Запад. Восток. Встречные течения. СПб., 1996. С. 354.

940

Подробнее об этом см.: Мильчина В. А. Николай Иванович Тургенев в 1830 г. // Знание – сила. 1997. № 11. С. 95–96.

941

Тургенев Н. И. Россия и русские. С. 170.

942

Там же. С. 13.

943

Там же. С. 276.

944

Там же. С. 213.

945

Там же. С. 377.

946

Там же. С. 259.

947

Пугачев В. В. Изображение декабристов Н. И. Тургеневым и английское правосознание С. 25.

948

Там же. С. 34.

949

Пугачев В. В. Изображение декабристов Н. И. Тургеневым и английское правосознание. С. 353.

950

См. об этом: Оксман Ю. Г. [Вступительная статья к письмам Н. И. Тургенева А. И. Герцену <если именно такого названия в издании нет, его нужно заключить в] // Литературное наследство. Т. 62. Кн. 2. М., 1955. С. 584.

951

Герцен А. И. Собр. соч.: в 30 т. Т. 7. С. 255.

952

См.: об этом: Фельдман Д. М. Декабристоведение сегодня: терминология, идеология, методология // Декабристы. Актуальные проблемы и новые подходы. М., 2008. С. 663–714.

953

Тургенев Н. И. Россия и русские. С. 139.

954

Там же. С. 107.

955

Пора! // Русский заграничный сборник. Ч. 2, тетр. 1. С. V.

956

Тургенев А. И., Тургенев Н. И. Избранные труды. М., 2010. С. 465.

957

Шебунин А. Н. Н. И. Тургенев. М., <1925>.

958

Право на заработную плату (фр.).

959

Пора! С.VII, 24–25.

960

Там же. С. 26.

961

Там же. С. 15.

962

Там же. С. 5–6.

963

Тургенев А. И., Тургенев Н. И. Избранные труды. М., 2010. С. 411.

964

Там же. С. 391.

965

Там же. С. 415.

966

Свербеев Д. Н. И. Тургенев // Русский архив. 1871. Стб. 1978. Ср. воспоминания внука декабриста С. Г. Волконского С. М. Волконского: «Когда весь в слезах с трясущимися ногами он (С. Г. Волконский. – В. П.) подходил к кресту, он столкнулся с Николаем Тургеневым, которого декабристы как эмигранта и человека, когда-то к ним близко стоявшего, а потом от них отдалившегося, не любили. Столкнувшись с ним здесь перед крестом, в такой день, в такую минуту, Сергей Григорьевич, забыв все прошлое и уступая ему дорогу, обратился к нему со словами: “Тебе, Николай, тебе первому подходить”. Этим он хотел выразить, что старое забыто, а кроме того и то, что как писатель он (Н. И. Тургенев. – В. П.) все же сослужил службу делу освобождения. Но Тургенев отступил на шаг, окинул его взором и сказал: “Кто вы такой?”» (Волконский С. М. О декабристах (по семейным воспоминаниям). Пг., 1922. С. 131).

967

Тургенев И. С. Полн. собр. соч. Т. 14. М.; Л., 1967. С. 221.

968

Тургенев А. И., Тургенев Н. И. Избранные труды. М., 2010. С. 478.

969

Взгляд на дела России. С. 30.

970

Тургенев Н. И. Чего желать для России. Лейпциг, 1868. С. 71–72.

971

Свербеев Д. Н. И. Тургенев. Стб. 1983.

972

Там же. Стб. 1984.

973

Quelques heures de loisirs à Toulchin par le Prince A. Bariatinskoj, Lieutenant des Hussards de la Garde. Moscou, 1824.

974

Virgil. Œuvres. Paris, 1803. T. 1. P. 44.

975

Басаргин Н. В. Воспоминания, рассказы, статьи. Иркутск, 1988. С. 69–73; Заблоцкий-Десятовский А. П. Граф П. Д. Киселев и его время. СПб., 1888. Т. 4. С. 20–28; Шильдер Н. К. Император Александр I. Его жизнь и царствование. СПб., 1898. Т. 4. С. 284–286.

976

Власьев Г. А. Потомство Рюрика. СПб., 1906. Т. 1. Ч. 2. С. 140–141.

977

Модзалевский Б. Л. Декабрист Барятинский и его стихотворения // Былое. 1926. № 1.

978

Поэзия декабристов. Л., 1950. С. 638–649; Декабристы. Поэзия. Л., 1975. Т. 1. С. 384–391.

979

Павлов-Сильванский Н. П. Материалисты двадцатых годов // Павлов-Сильванский Н. П. Очерки по русской истории. СПб., 1910. С. 259–260; Розанов И. Декабристы-поэты. Атеист А. П. Барятинский // Красная новь. 1926. № 3; Кислицына Е. Г. Поэт-декабрист Барятинский // Сб. ст. к 40-летию ученой деятельности академика А. С. Орлова. Л., 1934.

980

Лотман Ю. М. Русская литература на французском языке // Лотман Ю. М. Избранные статьи: в 3 т. Таллин, 1992. Т. 2. С. 350–358.

981

На следствии Барятинский назвал другую дату вступления в общество – 1821 г. (Восстание декабристов. Т. 10. С. 256, 259). Однако это противоречит показаниям Барятинского от 3 апреля 1826 г., в которых он сообщает, что присутствовал на заседании Тульчинской управы сразу же после роспуска Союза Благоденствия в январе 1821 г. Разумеется, на этом собрании Барятинский мог присутствовать только как член Союза Благоденствия, о прекращении деятельности которого шла речь. К тому же сам Барятинский не отрицал, что состоял в двух тайных обществах: «В первом обществе сии намерения были только известны некоторым членам; но я был тогда из младших, и мне сие не было открыто; но во втором обществе всем одинаково они должны быть известны, иначе не принимались члены» (Там же. С. 267). Мало интересуясь ранними декабристскими организациями, следователи не придали значения этому противоречию, и в Алфавит декабристов попала неточная дата – 1821 г. (Декабристы. Биографический справочник. М., 1988. С. 221). Точное время вступления Барятинского в тайное общество назвал на следствии Пестель – лето 1820 г. (Там же. Т. 4. С. 177). Говоря о 1821 г., Барятинский, видимо, имел в виду начало своей активной деятельности в обществе. На протяжении почти всего 1820 г. Тульчинская управа, по показаниям Пестеля, бездействовала: «Устроение заседаний Думы завелось в конце 1820 года, месяца за два или полтора до назначения Московского съезда» (Там же. С. 177).

982

Восстание декабристов. Т. 10. С. 263.

983

См.: Нечкина М. В. Движение декабристов. Т. 1. С. 302.

984

Восстание декабристов. Т. 10. С. 286.

985

Басаргин Н. В. Воспоминания, рассказы, статьи. С. 51.

986

Восстание декабристов. Т. 10. С. 262.

987

Там же. С. 269–270.

988

Там же. С. 623.

989

На месте моей умирающей ненависти рождается твое мучение. (фр.)

990

Чтобы оправдать себя, она ждет вспышек моей ярости.

Но я сумею сдержать мой законный гнев. (фр.)

991

Справедливая месть сделала бы честь твоему преступлению. (фр.)

992

Чьей крови мне напиться? Где же мои жертвы?

Чье сердце я должен пронзить?

Моя душа жаждет преступлений. (фр.)

993

Не превзошли ли мои несчастья твои желания.

Вкуси мои муки, мои слезы и мои вздохи. (фр.)

994

Против самого себя я объединяюсь с тобой.

Великий Боже! Все осквернено моими высохшими взорами,

следы моих шагов – предательские чудовища.

Мое горячее дыхание отравляет воздух,

мое существование, наконец, отравляет Вселенную… (фр.)

995

Раньше я шел по жизни усыпанной цветами;

за днем следовал еще более прекрасный день;

Лиза, прекрасная без искусства, Лиза, прекрасная от любви,

была самым прекрасным украшением Вселенной.

А я, я был в объятиях гордости природы. (фр.)

996

Мое оскорбление требует крови, а не слез. (фр.)

997

Пронзив его предательское сердце, я разбил бы твое…

Что я говорю, безумец? (фр.)

998

Изгнанник на земле, отечество мое – могила. (фр.)

999

Я погасил на ее могиле лютую ненависть,

я снова увидел ее прелестной и забыл ее виновную.

Раньше только она одна умела сделать прекрасной

мою жизнь,

могила с ее прахом хранит мою любовь. (фр.)

1000

Эти два стиха – перевод двух стихов г. Карамзина (фр.).

1001

Карамзин Н. М. Полн. собр. стихотворений. М.; Л., 1966. С. 207.

1002

Там же. С. 395 (комментарий Ю. М. Лотмана).

1003

Вацуро В. Э. Французская элегия XVIII–XX веков и русская лирика пушкинской эпохи // Французская элегия XVIII–XIX веков в переводах поэтов пушкинской поры. М., 1989. С. 28.

1004

Модзалевский Б. Л. Декабрист Барятинский и его стихотворения. С. 9.

1005

Эти новые боги не будут никогда обладать

ни моей дерзостью, ни моими стрелами.

Эта надежда, единственная,

может осушить источник моих слез.

– Ах, бедное дитя! как мне тебя жаль.

Говорю я ему, – да, я согласен:

у них нет ни твоих стрел, ни твоей злости;

но, поверь мне, глаза их матери —

более точные стрелы, чем твои. (фр.)

1006

Минерва обнимает Богиню,

радуясь этому прелестному проекту,

согласие было достигнуто: – и Варенька родилась. (фр.)

1007

Его подвиги давно возвеличили нашу историю;

Вы ему обязаны рождением, мы – нашей славой. (фр.)

1008

Он выиграл меньше сражений,

чем вы одержали побед. (фр.)

1009

Ср. у Пушкина в «Евгении Онегине»:

Когда блистательная дама

Мне свой in-quarto подает

И дрожь и злость меня берет,

И шевелится эпиграмма

Во глубине моей души,

А мадригалы им пиши. (Гл. 4, ст. XXX)

1010

Некоторые авторы утверждают, что эта ода аллегорическая: прекрасная Елена, по их мнению, Клеопатра, а Парис – сладострастный Антоний и т. д. (фр.)

1011

Гнедич Н. И. Стихотворения. Л., 1956. С. 310.

1012

Жаргончик небольшого кружка (Кюхельбекер В. К. Путешествие. Дневник, Статьи. Л., 1979. С. 475).

1013

Ивашева Е. П. К биографии П. Н. Ивашева – отца декабриста // Сибирь и декабристы. Иркутск, 1981. Вып. 2. С. 119–132.

1014

Современники почти единодушно отмечают мягкость и благородство характера Ивашева. Даже не расположенный к декабристам старик Греч вынужден был признать в своих воспоминаниях, что Ивашев «пользовался во Второй армии репутацией самого благородного человека» (Греч Н. И. Записки о моей жизни. М., 1990. С. 303). Свояченица Ивашева Луиза Ле-Дантю писала о нем после разгрома восстания: «Теперь он тысячу раз интереснее и тысячу раз достойнее сожаления, потому что именно его прекрасный и благородный характер вовлек его в несчастье» (Буланова О. К. Роман декабриста. В. П. Ивашев и его семья. М., 1933. С. 110).

1015

Решко Е. К. Неизвестная элегия В. П. Ивашева «Рыбак» // Литературное наследство. М., 1956. Т. 60. Кн. 1. С. 587.

1016

Буланова О. К. Роман декабриста. С. 10.

1017

Известна лишь небольшая элегия «Рыбак» (см.: Решко Е. К. Неизвестная элегия В. П. Ивашева «Рыбак». С. 587–594) В воспоминаниях Д. И. Авалишина приводится отрывок из сатирического стихотворения, посвященного неудачному походу И. И. Дибича на Варшаву в 1931 г. (Завалишин Д. И. Записки декабриста. С. 273). Декабрист А. Е. Розен сообщает, что Ивашев в Сибири работал над поэмой «Стенька Разин» (Розен А. Е. Записки декабриста. С. 117).

1018

Любезный ленивец, беглец Пермеса. (фр.)

1019

В одном из своих сибирских писем к И. И. Пущину Ивашев назовет себя «записным ленивцем» (РГБ ОР. Ф. 243. Картон 2 № 3. Л. 1).

1020

Чтение, возможно, имеет утешительную прелесть,

но должно ли оно, как мачеха, сковывать талант.

Говорят, что тебя видели, погруженного в твои книги,

что твое одушевление погасло, что твое пианино тебя не слушается. (фр.)

1021

Якушкин И. Д. Записки, статьи, письма. С. 9.

1022

Розен А. Е. Записки декабриста. С. 117.

1023

Восстание декабристов. Т. 12. С. 264.

1024

На следствии Барятинский неоднократно заявлял об отсутствии у него интереса к политике: «Никогда политикой не занимался и даже никогда не читаю газет» (Восстание декабристов. Т. 10. С. 272). Разумеется, верить подобным признаниям на следствии трудно. Однако речь идет именно о политической теории, следов знакомства с которой Барятинский не оставил. Его неудачная попытка перевести «Русскую правду» Пестеля на французский язык (Там же. С. 269–270) скорее подтверждает, чем опровергает это признание. Политические взгляды Барятинского, видимо, ограничивались нравственным неприятием крепостничества и деспотизма, что отнюдь не исключало его активности как практика декабристского движения.

1025

La Fontaine. Contes et nouvelles. Paris, 1811. P. 114–116.

1026

Любовник под видом честного слуги входит в доверие.

Чтобы смыть позор со своей седой главы,

супруг ждет хитреца под грушей…

Но к удовольствию всех троих твой стих гибкий и острый,

обманув супружеский гнев Сира Бона,

украсил его радостный лоб неизбежными рогами (фр.)

1027

La Fontaine. Contes et nouvelles. P. 31–35.

1028

Как хорошо ты умел, наконец, звучным языком,

передающим с искусством его (т. е. Лафонтена)

игривые творения,

перекладывать на наши нравы судьбы мужей (фр.)

1029

Голова небрежно опирается на руку,

твой взгляд устремлен на какую-то открытую книгу;

другая рука простирается в неизбежном бездействии,

пальцы машинально постукивают,

искусное вступление в бесполезном такте

на блестящей поверхности неподвижного стола. (фр.)

1030

См.: Рудницкая Е. Л. Феномен Павла Пестеля.

1031

Восстание декабристов. Т. 10. С. 279.

1032

Там же. С. 280.

1033

Там же.

1034

Там же.

1035

Там же. С. 260.

1036

Четыре месяца, я думаю об этом с ужасом,

Prime sodalium! нас разлучают с тобой. (фр.)

1037

Полковник, командир Вятского полка (фр.).

1038

Восстание декабристов. Т. 4. С. 6.

1039

Якушкин И. Д. Записки, статьи, письма. С. 36.

1040

«Первая поездка состоялась между 26 февраля и 8 марта, вторая – между 28 марта и 14 апреля, третья – между 18 мая и начальными числами июня» (Сыроечковский Б. Е. Балканская проблема в политических планах декабристов // Очерки из истории движения декабристов. М., 1954. С. 196).

1041

Лотман Ю. М. Русская литература на французском языке. С. 364.

1042

Вероятно, ты вспоминаешь тихие вечера,

когда, изливая друг другу души,

мы находили в дружбе столько новых очарований. (фр.)

1043

Кислицына Е. Г. Поэт-декабрист Барятинский. С. 424.

1044

Шатобриан Ф. Р. Замогильные записки. С. 618 (комментарий В. А. Мильчиной).

1045

Внутренний смысл художественного мира Шатобриана с его полемической направленностью против руссоистского культа Природы и прославлением миссионерства, несущего свет истинной веры дикарям, остался чужд Барятинскому, находящемуся под воздействием религиозного скепсиса.

1046

Двух начезов для тебя я набросал превратности судьбы,

имей жалость и их бедам и особенно к моим стихам. (фр.)

1047

Ивашев был человеком, далеким от политического радикализма Пестеля, его собственные убеждения, видимо, не шли дальше умеренной программы Союза Благоденствия, и только личные отношения, чувство товарищества заставили его пройти путь декабризма до конца.

1048

Восстание декабристов. Т. 12. С. 126.

1049

Анненков Г. Найденный отрывок из музыкальных произведений Пестеля // Красная газета (вечерний выпуск). 1926. № 61. 11 марта; Азадовский М. К. Затерянные и утраченные произведения декабристов // Литературное наследство. М., 1954. Т. 59. С. 706–707.

1050

Озеров В. А. Трагедии. Стихотворения. Л., 1960. С. 299.

1051

Восстание декабристов. Т. 10. С. 279.

1052

Барятинский сказал мне, что он друг Пестеля, что он состоял в обществе и что они вели беспочвенные разговоры, чтобы захватить покойного Императора» (фр.) (Зубков В. П. Записки о заключении в Петропавловской крепости по делу 14 декабря 1825 года. СПб., 1906. С. 61).

1053

Восстание декабристов. Т. 9. С. 72.

1054

Там же. Т. 10. С. 280.

1055

Вяземский П. А. Сочинения: в 2 т. М., 1982. Т. 2. С. 36.

1056

Там же. С. 32.

1057

Там же. С. 27.

1058

Декабристы. Биографический справочник. С. 251–252.

1059

Азадовский М. К. Эпиграммы декабриста В. Л. Давыдова // Известия общества археологии, истории и этнографии при Казанском госуниверситете. Казань, 1929. Т. 34, вып. 3–4. С. 186–188; Воспоминания Бестужевых. М.; Л., 1951. С. 394.

1060

Дымшиц А. Л. Сатирические стихотворения В. Л. Давыдова // Литературное наследство М., 1956. Т. 60, кн. 1. С. 282–288.

1061

Мейлах Б. С. Из неизданного литературного наследия декабристов // Декабристы и русская культура. Л., 1976. С. 222–228. Вышедший в 2004 г. в серии «Полярная звезда» том писем и сочинений Давыдова (Давыдов В. Л. Сочинения и письма. Иркутск, 2004.), к сожалению, содержит только переводы. Отсутствие оригинальных текстов затрудняет использование этого издания в исследовательских целях.

1062

Исключением, подтверждающим правило, может считаться попытка В. К. Кюхельбекера бежать за границу по подложным документам. См.: Дейч Г. М. Розыски Кюхельбекера в Псковской губернии в декабре 1825 г. // Литературное наследство. Т. 59. Кн. 1. С. 541–546.

1063

Литературное наследие декабристов Л., 1975. С. 25–75. См. также Лотман Ю. М. В школе поэтического слова. Пушкин. Лермонтов. Гоголь. М., 1988. С. 158–205; Он же. Избранные статьи: В 3 т. Таллин, 1992. Т. 2. С. 296–336. Он же. Беседы о русской культуре. С. 331–384.

1064

Литературное наследство декабристов С. 69.

1065

Якушкин И. Д. Записки, статьи, письма. С. 9.

1066

«Т. е. во время обеда или ужина. Лафит – сухое вино, которым начинают обед, Клико – шампанское, которым заканчивают его» – комментарий Ю. М. Лотмана (Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин» Комментарий. Л., 1983. С. 411).

1067

Чаадаев П. Я. Полное собрание сочинений и избранные письма. Т. 2. С. 106. Ср. стихотворение О. Э. Мандельштама «Декабрист», где также подчеркиваются бытовые черты в облике декабристов:

Он раскурил чубук и запахнул халат,

А рядом в шахматы играют.

………………………………..

Бывало, голубой в стаканах пунш горит,

С широким шумом самовара

Подруга рейнская тихонько говорит,

Вольнолюбивая гитара.

(Мандельштам О. Э. Сочинения: в 2 т. М., 1990. С. 115.)

1068

Лейтон Дж. Лорен. Эзотерическая традиция в русской романтической литературе. Декабризм и масонство. СПб., 1995. С. 23.

1069

Воспоминания Бестужевых. М.;Л., 1951. С. 53.

1070

См.: Чернов С. Н. У истоков освободительного движения. Саратов, 1960. С. 46–96.

1071

Пушкин А. С. Письма 1815–1825 / под ред. и с примеч. Б. Л. Модзалевского. Т. 1. С. 21.

1072

Там же. С. 74.

1073

«В 1820 г. особенно славилось вино кло д’вужо, названное по местности в Бургони, составленное из смеси темного и зеленого винограда <…> Лафит – красное вино, мягче и слаще бургонского… Аи (шампанское. – В. П.) – названное по городу в Шампани» – комментарий М. А. Цявловского (Цит. по Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин» С. 254.).

1074

История родов русского дворянства: в 2 кн. М., 1991. Кн. 2. С. 134.

1075

См.: Нечкина М. В. Движение декабристов. Т. 1. С. 89–90.

1076

Лунин М. С. Письма из Сибири. С. 7.

1077

Восстание декабристов. Т. 10. С. 190.

1078

Там же. Т. 10. С. 191.

1079

В Союз Благоденствия Охотников вступил в 1820 г. См.: Декабристы. Биографический справочник. С. 136.

1080

Волконский С. Г. Записки. С. 361.

1081

Восстание декабристов. Т. 10. С. 189.

1082

Там же. Т. 4. С. 349.

1083

Там же. С. 109.

1084

Имеется в виду С. И. Муравьев-Апостол.

1085

Восстание декабристов. Т. 10. С. 218.

1086

Волконский С. Г. Записки. С. 372.

1087

Восстание декабристов. Т. 1325.

1088

Волконский С. Г. Записки. С. 372.

1089

Восстание декабристов. Т. 4. С. 90.

1090

Пушкин А. С. Письма Т. 1. С. 13.

1091

Якушкин И. Д. Записки, статьи, письма. С. 35

1092

Там же. С 40.

1093

Те – испанские и неаполитанские революционеры, та – конституция.

1094

Лорер Н. И. Записки декабриста. Иркутск, 1984. С. 65–66.

1095

Якушкин И. Д. Записки, статьи, письма. С. 381.

1096

Давыдов А. Каменка // Новый журнал. Нью-Йорк, 1950. № 23. С. 257.

1097

Чайковский М. Жизнь Петра Ильича Чайковского (По документам, сохранившимся в клину): в 3 т. М., 1997. Т. 2. С. 553.

1098

Гессен С. Я. Пушкин в Каменке // Литературный современник. 1935. № 1. С. 192–201.

1099

Богач, толстосум (фр.)

1100

Волконский. С. Г. Записки. С. 361.

1101

Давыдов В. Д. Денис Васильевич Давыдов. Партизан и поэт // Русская старина. 1872. Апрель. С. 632.

1102

Там же. С. 632.

1103

Давыдов А. Каменка. С. 242.

1104

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 10 т. C. 92.

1105

Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1985. Т. 1. С. 241.

1106

Лорер Н. И. Записки декабриста. С. 137; Розен А. Е. Записки декабриста… С. 239.

1107

Чайковский М. Жизнь Петра Ильича Чайковского. Т. 2. С. 131.

1108

Карамзин Н. М. Полн. собр. стихотворений. С. 149.

1109

Давыдов Д. Стихотворения. Л., 1984. С. 69.

1110

О, Ты, единственная, которая

Дала мне познать счастье бытия

И которая сумела обратить в радость

И мою ссылку, и мое страдание.

Ангел небесный, моя нежная подруга!

Что могу я тебе предложить в этот день?

Все принадлежит тебе, мое сердце, моя жизнь,

Которой я обязан лишь твоей любви.

Но возьми же, ты так хочешь, мой портрет,

Который я сегодня кладу к твоим ногам,

И скажи, глядя на него, —

Кто умел любить так, как он? (фр.)

(Декабристы и русская культура. С. 227–228).

1111

Характерный случай произошел между поручиком охраны Дубининым и А. Г. Муравьевой. Об этом сохранился колоритный рассказ декабриста Н. В. Басаргина: «Раз как-то г-жа Муравьева пришла на свидание с мужем в сопровождении дежурного офицера. Офицер этот, подпоручик Дубинин, не напрасно носил такую фамилию и сверх того в этот день был в нетрезвом виде. Муравьев с женою остались, по обыкновению, в присутствии его в одной из комнат, а мы все разошлись, кто на двор, кто в остальных двух казематах. Муравьева была не очень здорова и прилегла на постели своего мужа, говорила о чем-то с ним, вмешивая иногда в разговор французские фразы и слова. Офицеру это не понравилось, и он с грубостию сказал ей, чтобы она говорила по-русски. Но она, посмотрев на него и не совсем понимая его выражения, спросила опять по-французски мужа: “Qu’est ce qu’il veut, mon ami?”. Тогда Дубинин, потерявший от вина последний здравый смысл свой и полагая, может быть, что она бранит его, схватил ее вдруг за руку и неистово закричал: “Я приказываю тебе говорить по-русски”. Бедная Муравьева, не ожидавши такой выходки, такой наглости, закричала в испуге и побежала из комнаты в сени. Дубинин бросился за ней, несмотря на усилия мужа удержать его. Большая часть из нас, и в том числе и брат Муравьевой гр. Чернышев, услышав шум, отворили из своих комнат двери в сени, чтобы узнать, что происходит, и вдруг увидали бедную женщину в истерическом припадке и всю в слезах, преследуемую Дубининым. В одну минуту мы на него бросились, схватили его, но он успел уже переступить на крыльцо и потеряв голову в припадке бешенства закричал часовым и караульному у ворот, чтобы они примкнули штыки и шли к нему на помощь. Мы, в свою очередь, закричали также, чтобы сии не смели трогаться с места и что офицер пьяный, сам не знает, что приказывает им. К счастью, они послушали нас, а не офицера, остались равнодушными зрителями и пропустили Муравьеву в ворота. Мы попросили старшего унтер-офицера сейчас же бежать к плац-майору и звать его к нам. Дубинина же отпустили тогда только, когда все успокоилось, и унтер-офицер отправился исполнять наше поручение. Он побежал от нас туда же.» (Басаргин Н. В. Воспоминания, рассказы, статьи. Иркутск, 1988. С. 132–133). В итоге дело удалось замять благодаря вмешательству расположенного к декабристам коменданта С. Р. Лепарского.

Ср. в «Русских женщинах» Н. А. Некрасова:

По-русски меня офицер обругал,

Внизу ожидавший в тревоге,

А сверху мне муж по-французски сказал:

«Увидимся, Маша, – в остроге!..» (курсив мой. – В. П.).

(Некрасов Н. А. Полн. собр. соч. и писем: в: 15 т. Л., 1982. Т. 4. С. 184.)

1112

Ср. его письмо жене из Читы: «Саша моя, всю жизнь мою сейчас готов отдать с радостью, всю кровь мою готов пролить, чтобы тебя и детей прижать к моему сердцу, не теряю надежды еще на счастие, ибо все мое упование на Всевышнего. Приезжай, друг мой, ты, которую я люблю всеми силами души моей, дай мне посмотреть на тебя – потом хоть тотчас умереть. Прощай, ангел мой, душа моя, тебя и детей от всей души целую – слезы мои беспрестанно текут, когда я пишу к тебе, и никогда, никогда, ни на одно мгновение ты не выходишь из сердца моего, из мыслей моих» (Декабристы и русская культура. С. 226–227).

1113

Напомним, что именно эти качества Пушкин выделит в поведении Татьяны в 8 главе «Евгения Онегина» как признак подлинно светской культуры.

1114

Давыдов А. Каменка. С. 243.

1115

Там же. С. 243.

1116

Розен А. Е. Записки декабриста. С. 239.

1117

Литературное наследство Т. 59. Кн. 1. С. 471.

1118

Одоевский А. И. Полн. собр. стихотворений. Л., 1958. С. 73.

1119

Азадовский М. К. Эпиграммы декабриста В. Л. Давыдова. С. 188.

1120

Воспоминания Бестужевых. С. 287. Д. З. Ильинский – врач Петровского завода.

1121

Пиксанов Н. К. Из архива декабриста Василия Львовича Давыдова // Историк-марксист. 1926. № 1. С. 183.

1122

Явно цитата из Лермонтова. Для писем Давыдова вообще характерно соединение бытовых деталей и литературных реминисценций.

1123

Странствующие евреи-музыканты (фр.).

1124

Сибирские письма декабристов. 1838–1850. Красноярск, 1987. С. 93.

1125

Давыдов В. Л. Сочинения, письма. Иркутск, 2004. С. 336

1126

РО РГБ. Ф. 88. Папка 2. № 24. Л. 3.

Вы спите, а мое сердце бодрствует,

И я всегда думаю о вас

И, по старому обычаю,

Я говорю: «Как вы себя чувствуете?» (фр.).

1127

Там же. Л. 4.

1128

Там же. Папка 1. № 1. Л. 2.

1129

Там же. Папка 2. № 27. Л. 2 об.

1130

Там же. № 24. Л. 7. Да, дорогое дитя Л., я тебя сажаю под арест на сегодня. Если я и высуну мой нос наружу, то только для того, чтобы тебе его (т. е. ром. – В. П.) принести. Сделай из него, что захочешь (фр.).

1131

Там же. Л. 15. Эти стихи, подражание «Восточным мотивам» Виктора Гюго, доказывают вам, что я себя чувствую хорошо и что я хорошо выспался. Но они не доказывают, что я вас люблю, потому что нельзя доказать, что дважды два четыре. Обратите внимание на эти стихи – заметьте повтор просто, просто – какая энергия? А? Вы не догадывались, что ваш старый отец – поэт, вы не знали, что он гений, наконец, что он столь же великий писатель, как и глубокий политик, и намеревается изменить лицо мира и Парнаса! – Однако это именно так! Но сам он неизменен, и это ничто не может изменить – он вас будет любить столько, сколько будет жить, пока не сойдет с ума (фр.).

Content

В. С. Парсамов
Декабристы и русское общество 1814–1825 гг.

Введение

Глава первая «Дети двенадцатого года»

Глава вторая «Мы все глядим в Наполеоны»

Глава третья «Он отдавался всему, что поражало его воображение»

Глава четвертая Союз благоденствия и литература

Глава пятая «Чтобы Россия на целом своем пространстве бы являла вид единородства, единообразия и единомыслия»

Глава шестая «Масса людей может сделаться тираном так же, как и отдельное лицо»

Глава седьмая «В Англии сказали бы: Лунин, член оппозиции»

Глава восьмая «Дух законной свободы и гражданственности»

Глава девятая «Русь, как азиятский и поднесь обломок, стоит отдельно, уединенно от Европы»

Глава десятая «Все в России должно быть сделано правительством; ничто самим народом»

Глава одиннадцатая Тульчинские досуги

Глава двенадцатая «И точно был бы я поэтом»

Примечания