Егор Чекрыгин

ХРОНИКИ ДЕБИЛА

Свиток 1. Волшебный Меч

Глава 1

Выходит, он мне жизнь спас… А я-то еще злился, когда этой старой коряге приспичило пообщаться с духами… Нет, на то, что он там с духами будет болтать, мне было абсолютно по фигу. А вот то, что из-за этих разговоров старого наркоши стойбище поставили не у реки, а рядом со священным местом, вот это реально раздражало. В конце концов, что проще — этому уроду разок сбегать туда-сюда на пару-тройку километров, или мне, через эти же километры, натаскать воды на все стадо? Даже убогого представления местных о математике вполне достаточно, чтобы это «проще» высчитать… Но увы — мнение раба в глазах местных ни разу не котируется рядом с мнением шамана. Раз уроду приспичило пообщаться с духами, значит, бросаем все дела и идем к священному месту. А воду для «больших братьев» пусть таскают детишки и рабы…

Хотя какие такие «рабы»? Этой чести за последний десяток лет удостоили только меня одного. Так что я и пара десятков детишек от семи до пятнадцати лет и должны были обеспечить водой стадо овцебыков… как я их называю, поскольку эти мохнатые рогатые твари почему-то ассоциировались у меня именно с овцебыками.

…Когда вдали послышались звуки нехилой драки, сопляки вокруг меня, с ходу побросав меха с водой, ринулись в битву, ну а я… я залег за холмом и наблюдал всю картину со стороны, ежась от страха и холодного осеннего дождика.

Хрен их знает, кто это был. Явно не из ближних соседей. Тех-то я более-менее уже всех изучил. А эти были незнакомые. В смысле, и знаки на одежде, и опознавательные шрамы… явно не из местных… И было их как-то уж слишком много. Обычно-то каждое племя — дай бог десятка два-три воинов, четыре-пять десятков баб и несчетное количество детей… А этих явно с полсотни, да еще одни только мужики. Так что у наших не было ни единого шанса. Однако сдаваться в плен у местных отморозков не принято. Потому-то дрались все, от сорокалетних старух до едва научившихся ходить детей. Ну и ясное дело — всех их и положили. Поскольку, сколько бы ярости и желания рвать в клочья ни демонстрировали старухи и дети, а против здорового мужика шансов у них никаких… Мне ли не знать!

Собственно говоря, самое время представиться. Я — Дебил… Да-да, именно с большой буквы, поскольку это имя собственное. Собственно «Дебил» — это примерный перевод с местного. Но на местном это звучит еще хуже, что-то вроде Мунаун’дак, и ассоциируется у меня исключительно с «мудаком». А кое-какие остатки гордости все же требуют «дебила»… Да и по смыслу больше подходит. Ведь дословный перевод с местного что-то вроде — старый ребенок. Иначе говоря — существо с задержкой в развитии… Хотя — что же это за место такое, где говорят на «местном»?

Я и сам очень долго задавал себе этот вопрос. Очень долго… Долго щипал себя и протирал глаза, потому что такого просто быть не могло… В смысле, могло, но только не со мной. С какими-нибудь героями «альтернативок» и «попаданок» — это пожалуйста. Но только не со мной. Я героем не был… Я был настолько средним и обычным, что раньше меня даже звали Петя Иванов… хорошо еще, что отчество было не «Сидорович». Хотя и вполне обычное «Александрович» не слишком-то добавляло ноту оригинальности в мою обычную «усредненность».

Было мне тогда, точно помню, ровно девятнадцать лет. И учился я в одном технаре, на художника-керамиста… Мутный, надо сказать, был технарь. Но для «Строгановки» я оказался слишком средним, и меня туда не взяли. А в этот технарь… Впрочем, все это дела настолько далекого прошлого, что и вспоминать теперь нет смысла. А началось все с моего дня рождения… Правда, гуляли мы его у моего однокашника. У него тогда тоже была днюха. И поскольку он был куда менее «средним», чем я, проще было совместить наши гулянки, чем пытаться устраивать свою отдельную… Ко мне бы пришли парочка школьных друзей и, возможно, бабушка. А это не совсем то, что требует душа в девятнадцать лет. Так что мы с Борькой скинулись пополам, закупили водки и харчей и отметили его день рождения у него на Войковской, со всеми однокашниками, а главное — однокашницами. Не без гордости могу сказать, что из сотни тостов парочка была поднята и за меня.

…Возвращался обратно я изрядно навеселе. Ну да, впрочем, проблем-то не было никаких. Сесть на Ленинградской на электричку, две остановки до Гражданской, а там через Тимирязевский лес, и вот я дома… И казалось бы — уж Тимирязевский-то я знаю как свои пять пальцев. Почитай, два десятка лет, с самого младенчества в нем гуляю, из них лет десять — вполне самостоятельно. Вот и шел напрямик, избегая проложенных дорожек, по тропинкам через делянки по обычному маршруту. Правда, было уже малость темновато, и привычные пейзажи вдруг начали казаться чуточку необычными… Да и выпитая в изрядном количестве водочка также вносила свои коррективы в действительность. Так что вскоре я понял, что заблудился. И это страшно развеселило меня. Заблудиться в лесу, расположенном в получасе ходьбы от Третьего Транспортного Кольца одной из самых густозаселенных столиц мира, — это уже смахивало на оригинальность. Еще более оригинальным показалось мне устроить в этом лесу ночевку — благо было начало августа, термометр уже пару недель как забыл, что бывают температуры ниже тридцати, и это наводило на мысль, что смерть от переохлаждения мне явно не грозит. Как и смерть от голода — на днюхе я налопался так, что следующие пару дней даже думать о еде будет противно. А что еще оставалось делать среднему мне? Только сидеть в уголочке стола с независимым видом и лопать да выпивать, пока другие… впрочем, это к делу не относится.

…Проснулся я от холода и жуткого сушняка. Утренняя роса изрядно бодрила и намекала на необходимость шевелиться. Не сразу сообразив, где нахожусь, я, тем не менее, поднялся и побрел вперед. Голова раскалывалась, тошнило и жутко хотелось пить… И тут удача (как я тогда думал) первый раз обратилась ко мне лицом. Где-то впереди сквозь стволы деревьев я увидел блеснувшую воду. Моих знаний местной географии вполне хватило, чтобы опознать Академические пруды, именуемые в народе «Байкалом» в честь расположенного рядом одноименного кинотеатра. Там можно было хотя бы рожу умыть, а вырвавшись из ставшего вдруг таинственным и загадочным Тимирязевского леса, купить в ближайшем круглосуточном магазинчике бутылку минералки и…

…Пруд был… Окружающего его города — не было.

…Добив последних защитников, нападавшие быстренько разграбили наше стойбище, поснимали скальпы, упаковали награбленное и своих покойников на волокуши, и, видно, потому, что ни детей, ни рабов, которые натаскали бы воды для овцебыков среди них не оказалось, — погнали трофейное стадо к водопою. И наши «большие братья», которых торчок-шаман, ныне покойный, в своих проповедях наделял исключительной мудростью и братской привязанностью именно к нашему племени, спокойно побрели за новыми хозяевами, пардон — братьями, привычно таща волокуши с теми немногими ценностями, что удалось добыть победителям. Ибо, как я уже давно убедился, наши «большие и мудрые» тупостью своей превзошли и овец, и быков, вместе взятых… Ну да ладно. Не буду обижаться на тупых и подумаю, как жить дальше.

Ключевым словом тут было «жить», а фраза, более правильно передающая смысл создавшегося положения — «прожить дольше». И особо светлых перспектив мое воображение, увы, не рисовало. Жить мне оставалось, наверное, всего несколько дней, при особой удаче — месяц. Все-таки местные ребята знали, что делали, когда даже в безнадежной ситуации дрались до последнего. В этом мире пленных не берут, а убежавшие от битвы подыхают в степи от зубов мохнатых тигров, укусов змей, вражеских копий и дубинок, а то и от банального холода и голода.

…Собственно, когда я выбрался из леска к водоему, то первым делом полез умываться, с трудом пересиливая желание напиться… Пруды хоть и считались проточными, но даже страшно было представить, сколько гадости плавало в этой воде, особенно в разгар лета, когда с целью купания их посещает по нескольку тысяч человек в день… Вот я умылся, поднял рожу и не увидел привычные силуэты многоэтажек на горизонте… Передо мной расстилалась огромная степь — океан колышущейся травы, выпирающие из нее холмы-курганы, кудрявящиеся шапки то ли рощиц, то ли зарослей кустарника, обрамляющих сверкающие под восходящим солнцем пятнышки озер. А над всем этим возвышалось небо, пронзительно-синее, с маленькими вкраплениями облачков. Между травой и небом — никаких деревьев, построек или еще чего-то вертикального, и казалось, что небо начинается сразу от земли… Только тут я обратил внимание на воду озерка, лежащего передо мной. Она была ледяной и хрустально чистой. Дно можно было видеть даже в нескольких метрах от берега на довольно изрядной глубине. В Москве… да что в Москве? В средней полосе России такой воды встретить было невозможно. Ее хрустальная прозрачность навевала мысли о ледниках или горных реках… Вот, кстати, что хорошего было в местных пейзажах, — воды тут было прорва. В последующие годы, пересекая эту прерию вдоль и поперек вслед за стадом овцебыков, я не помню и дня, когда бы мы не пересекли какую-нибудь речушку или не огибали бы озерцо…

Ну да это в последующие годы. А в тот момент я яростно щипал себя за все места, до которых мог дотянуться, протирал глаза, пару раз даже закатил себе солидную оплеуху. Но ничего не произошло… В смысле, привычная Москва XXI века не вернулась на свое законное место, а на равнине все так же неторопливо колыхалась трава, пели птички… да еще прямо перед носом в этой прозрачной воде плеснул хвост, и две здоровенные рыбины гордо проплыли по своим делам, демонстративно игнорируя мое присутствие… Рыбы-то меня и добили окончательно. В моей Москве подобных рыб можно было встретить только где-нибудь в океанариуме или в элитных магазинах, уже мертвыми, во льду. Стало окончательно ясно, что это не моя Москва… И не Москва вовсе.

…Что называется — сбылась мечта идиота. Сколько раз, почитывая книжки модного ныне попаданского жанра, я мечтал, что и сам когда-нибудь… куда-нибудь. Ага. Вот и попал ты, пацанчик… Как выпускник консерватории на гопническую дискотеку. В башку сразу полезли фантазии и размышления на тему: «Помогут ли мне три года занятий в секции карате стать самым крутым в дружине викингов, при дворе короля Артура или в войске Македонского…».

Помечтал, помечтал, потом нахлебался воды, лег под ближайший куст обдумать создавшееся положение и снова отрубился. Когда проснулся, часы на экране мобильника показывали уже половину первого. Надо было что-то делать. Куда-то идти. Налаживать быт. Совершать подвиги. Завоевывать Царства, покорять прекрасных принцесс… Вот только куда? Вокруг одна чертова степь, и ничего более. Километрах в трех на восток (это я по солнцу сообразил) торчал высокий холм. Подумал, что надо бы сходить и глянуть с высоты на окрестности… Но было в лом. Жутко в лом. Похмелье все еще преданно оставалось со мной, по причине чего есть не хотелось нисколечко. А обычно именно голод был главным катализатором моей деловой активности. Так что я опять напился воды, снял футболку и, уютно расположившись под приятно согревающим землю солнышком, малость погрел телеса и отблагородил кожу иномирным загаром, благо тут, в отличие от жаркой и душной Москвы, было градусов этак 20–25, никакого смога, а кислорода — хоть ложками жри. «…А то уже конец лета, — подумал я, поуютнее устраиваясь на мягкой травке. — А я еще толком и не загорал. Вчера, вон, половина сокурсников блистала загаром и рассказами о курортах, на которых они его приобрели, а я так и проторчал все лето в Москве, зарабатывая себе курьерским трудом денежку на новые шмотки и приличный мобильник. А то с тем позорищем, что у меня был… А впрочем, — одернул я себя. — Тут-то мобильник наверняка уже не пригодится… Так что пятнадцать штук — месячный заработок — считай улетели в трубу. Лучше бы я на эти деньги какой-нибудь меч себе купил… Или нет — арбалет! За пятнадцать штук небось можно купить вполне приличный арбалет, и тут бы я с ним… А, кстати, не проверить ли, что у меня в карманах, помимо мобильника? Правда, и так знаю, но все-таки, вдруг там с какого-нибудь перепугу бластер завалялся? Так. Ключи от квартиры, две штуки. Паспорт. Не совсем чистый носовой платок. Кошелек с парой бумажных тысяч, одной пятисоткой и горсточкой монеток. Интересно, какой тут обменный курс российской медно-никелевой мелочи? Вот сердцем чую — с моим везением и тут российская валюта окажется деревянной… Впрочем, на этом с запасами все. Джинсы и футболка — это вам не жилетка Вассермана со складом разной полезной мелочи по многочисленным карманам — лишнего барахла про запас не напихаешь. Черт, и как мне с этим жить?»

Мысленно провел ревизию знаний и полезных навыков, которыми я обладаю… Увы, строить авианосцы, изобрести паровоз или хотя бы наладить изготовление стальных мечей — мне явно не светит. Я в технике ни бум-бум. А на уроках математики-физики-химии предпочитал украшать свою тетрадку разными художественными каракулями, поскольку искренне верил, что все эти знания точных наук мне в жизни не пригодятся. Что там еще? История, география — они могут пригодиться, если я попал в прошлое. А если в мир всяких там гоблинов-шмоблинов и прочих эльфов… Тут вот меня пробил озноб. Я, признаться, никогда не любил попаданства к этим уродцами… — Биология??? — Ну, может, она и поможет разобраться в происхождении гоблина от помеси крокодила с медведем — да только оно мне надо?

Ну и конечно, самый главный мой козырь, гончарка! Лепить из глины или делать модели для фарфоровых или фаянсовых изделий я умел. Даже гончарный круг освоил еще в школе, когда ходил на специальные занятия при местной фабрике. Мастера в голодные девяностые нашли себе халтурку, обучая малолеток. Так что ремесло я знал… Ага! Знал! Знание технологий у меня на нуле. Нам, конечно, их преподавали. Но про добычу и предварительную подготовку глины я в основном помнил пару адресов специальных магазинов, где ее продавали, гипс «добывал» на строительном рынке, а обжигали наши образцы в муфельных печах специально обученные преподы. Может, про температурные режимы обжига я еще кое-что и вспомню, но кто бы мне еще термометр дал… Что-то как-то стало неуютно. То ли ветерок подул прохладный, то ли мысли в голове зашевелились здравые. Прекрасные принцессы, которых я уже мысленно завоевал и начал знакомить с чудесными тайнами «Камасутры», презрительно поджали губки, сморщили носики и удалились, задорно виляя попками… увы — не мне. А вместо них пришла вредная и противная старуха по имени реальность, и сама попыталась поставить меня в такую позу, что не во всякой «Камасутре» отыщешь. Почему-то резко захотелось обзавестись хоть каким-то оружием. Лучше бы, конечно, меч-кладенец найти, но сгодится и вон то стройное деревце. Если его срезать, заточить один конец и обжечь на костре… Ага. Вот только ни ножа, ни спичек-зажигалок у меня не было… Стало еще неуютнее и даже как-то страшновато. Тут уж я пересилил свою лень и похмелье и пошел бродить вокруг озера в поисках подходящего оружия…

…Забавно. Но и сейчас, спустя столько лет, я опять брожу под холодным противным дождем по разоренному стойбищу в поисках хоть какого-нибудь оружия. На хрена оно мне понадобилось, если все равно я предпочитаю прятаться и убегать от драки? — Не знаю. Наверное, чисто инстинктивно хотелось подержаться за что-то надежное и смертоносное, что передаст мне частицу своей надежности и этой самой смертоносности. Вокруг валялись обломки наших чумов, разбросанный и переломанный скарб, лужи крови, впитавшиеся в натоптанную ногами грязь… а главное — тела людей, которых я столько лет вынужден был, за неимением лучшего, считать своей родней. И если бы только воины, но, по местной традиции, победители не пощадили ни женщин, ни детей. Может, пару-другую молодых девок они бы и увели с собой. Но как раз сейчас, после Времени Большого Перемирия, когда все роды сходились для торговли и сопутствующего обмена невестами, подходящих девок в стойбище не было… И уже не будет. Потому что племя наше накрылось медным тазом. Но жуткое дело, хотя смерть соплеменников и вызвала у меня жалость и тоску, но жалел я скорее себя. Искренне полюбить эту мою «родню» было очень не просто. Нет, не то чтобы они ко мне плохо относились. Скорее даже очень хорошо… по своим меркам. В том смысле, что относились ко мне именно так, как я того и заслуживал… по их понятиям. Просто мерки и понятия тут были своеобразные…

Собственно пробродил я тогда по той степи четыре дня. Вероятно, все-таки права народная мудрость, что дуракам везет. Обычно одиночки так долго тут не живут. К тому времени я уже начал жрать траву, выбирая похожую на пшеницу… ну, в смысле, ту, что с колосом на конце. Про охоту уже даже и не думал, поскольку подобранная мной палка была малость подгнившая и ни на что не годилась, да и охотиться я не умел. Пытался ловить рыбу футболкой. Дескать, она тут не пуганая, вот я ее и… Хренушки. Рыба, может, была и не пуганая, но достаточно шустрая, а может, просто руки у меня не из того места росли. В результате все, чего я добился, — мокрая, испачканная илом и песком футболка и окоченевшие от стояния в воде ноги.

Я уж было решил, что этот мир вообще не обитаемый и мне суждено сгинуть в одиночестве, как вдруг наткнулся на что-то вроде тропы. Следы каких-то копытных, а за ними несколько параллельных борозд, в которых я опытным взглядом городского жителя XXI века с ходу опознал следы тележных колес. Внимательно приглядевшись, увидел и явно людские следы… Может, конечно, и гоблинские или эльфийские (от этой заразы ни один попаданец не застрахован), но по виду вполне себе человеческие.

Жутко обрадовавшись, я торопливо побрел в том направлении, куда смотрели носки этих человеческих следов. И уже спустя час с очередного холма заметил вдали клубы пыли и смутные фигурки где-то недалеко от линии горизонта. Сам не знаю, откуда у меня взялись силы, но я буквально полетел вслед за этой своей последней надеждой на спасение. К счастью, надежда двигалась весьма неторопливо, явно подстраиваясь под вдумчивое передвижение здоровенных клубков шерсти, с торчащими из них рогами, часть из которых и была запряжена в волокуши, оставляющие те самые параллельные следы… Так что я догнал. Догнал, радостно крича и размахивая руками, страшно опасаясь, что меня не заметят и не подберут. Идиот! Идиот вдвойне. Во-первых, местные засекли меня, наверное, еще раньше, чем я увидел проложенную ими тропу. Неудивительно, для этих ребят бдительность была не лозунгом прошедшей эпохи, а вопросом выживания. Ну а во-вторых, как я уже говорил, пленных тут не брали. А всякий чужак автоматически считался врагом.

Хотя тогда я этого еще не знал. И это, конечно, не извиняет, но хоть отчасти оправдывает мое идиотское поведение. А тогда я просто жутко радовался, что встретил людей, и даже не сразу разглядел, что это были за люди. Эти люди… когда до основной группы, бредущей за стадом, осталось метров сто; они вдруг повыскакивали со всех сторон и окружили меня. В руках у них были предметы, в которых не сложно было опознать оружие… И что характерно, ни разу не огнестрельное и даже сделанное не из железа. Сплошь длинные копья с обожженными наконечниками, каменные топоры и дубины… А выглядели они… Выглядели они как массовка к очередному «Конану-Варвару». Высокие, поджарые, офигительно мускулистые, с шикарными блондинисто-рыжими шевелюрами, коротко, но неряшливо обрезанными бородками и вполне себе кроманьонскими, я бы даже сказал, европейскими лицами. (А не теми страшными рылами, что заполняли учебник «Истории Первобытного Мира».) Правда, глаза у них были слегка раскосые, зато сплошь голубые да зеленые.

Одевались они тоже вполне живописно — короткие, чуть ниже колена просторные штаны из какой-то грубой шерстяной ткани и кожаные жилетки, в данный момент распахнутые на груди, а то и заброшенные на одно плечо на манер гусарского ментика. Но потом я узнал, что полностью запахнутые, эти жилетки превращались во что-то вроде кожаного панциря, который местные копья пробивали с большим трудом. А распахнутые и откинутые в сторону — не мешали теплообмену организма во время продолжительного бега. В довершение образа эти конаны-варвары были увешаны разными фенечками, бусиками, браслетами и прочими хохоряшками. Тоже весьма блестяще и живописно. В общем, сплошь красавчики-фотомодели, играющие в дикарей. Если бы еще в их глазах так откровенно не горела холодно-равнодушная готовность прикончить меня в любой момент, я бы вполне мог подумать, что попал на натурные съемки какого-то журнала для дам или мужиков определенной ориентации. Но от этих глаз на мгновение стало как-то совсем жутко… Словно собирался погладить собачку, а она оказалась волком. И даже появилась шальная мысль: развернуться и бежать назад, в степь. Но как только я подумал, что подохну там в одиночестве, так сразу набрался храбрости и улыбнулся своим новым приятелям, и затараторил что-то радостно-бодрое, сам понимая, насколько глупо и фальшиво выгляжу в данный момент.

Впрочем, наверное, именно это меня и спасло. Радоваться встрече с окружившими его врагами и громко болтать что-то на непонятном языке, идиотски улыбаясь, мог только дебил. А дебилы… их тут не то чтобы почитали на манер юродивых на Руси — просто руки марать о такого, как я, местные считали зазорным. А может, потому, что выглядел я слишком странно и безобидно, одежда там, отсутствие оружия, одни черные волосы чего стоили. Да еще, как я узнал позднее, — вождю племени, Нра’тху, накануне приснился вещий сон… что-то очень мутное про рождение теленка-альбиноса или еще какая-то хрень. Поскольку все местные шишки периодически садились на грибную диету, то вещие сны и глюки посреди бела дня были у них достаточно частым явлением. В общем Нра’тху посчитал меня как-то связанным с этим сном и после консультации с шаманом решил, что такого чудика, как я, надо бы, конечно, убить, однако, следуя возможным указаниям духов, также не помешает для начала принять в племя. Благо — убить дело не долгое. Так я тоже стал местным… Или, точнее сказать, рабом местных.

Вернее… Тут надо понимать, что в глазах местных я был неполноценным существом. И то, что меня взяли в племя, а не убили с ходу, в их глазах уже было аттракционом нереального гуманизма. Ибо я был сплошной обузой. Во-первых, мелким и хилым. Во-вторых, безнадежно глупым, ибо не умел говорить, не знал обычаев и самых простейших вещей. А в-третьих, и главных, был неспособным себя защитить и прокормить.

А раз кто-то неспособен позаботиться о себе сам, значит, позаботиться о нем должны были другие. Нет, не в смысле кормить, поить, оберегать от опасностей и переносить с места на место на мягкой перинке. А пинать, отвешивать подзатыльники и указывать, что делать, заставляя отрабатывать свой кусок мяса и кружку молока. Я был дебилом, умственно отсталым, старым ребенком, о котором надо заботиться, указывая, что делать, и уча жизни. Вот меня и начали учить.

…Конечно, мечтать, что враги оставят мне меч Нра’тху или Аск’ана, было наивно. Это оружие было большой ценностью, и его ни за что бы не оставили на поле боя. Но хотя бы обломок копья или захудалый кистень дали бы мне какое-то ощущение безопасности… и, наверное, куда большее, чем эти «мечи».

Мечами я их звал скорее по аналогии с отношением к подобным предметам Там, у нас. Местные мечи тоже считались сплошь священными и почитаемыми. Про каждую, передаваемую от одного лучшего воина рода к другому, железяку складывали легенды и побасенки. А по сути-то каждый такой меч был обычным ломом. Вот-вот, обычным бронзовым штырем, от метра до полутора длиной и толщиной примерно так с ручку швабры. Более сложного изделия местная металлургия, видать, произвести была не способна, да и эти изделия производили не здесь, а завозили откуда-то издалека. Но надо было быть местным отморозком-атлетом, для того что хотя бы таскать этот лом в руках весь день, не говоря уж о махании им с целью сокрушения вражеских черепов. Нормальному человеку (в смысле — мне) это было явно не под силу.

Еще у них были копья, изготовленные из росших вдоль рек длинных тонких деревьев, с необычно твердой и тяжелой древесиной. Она даже в воде тонула, сам проверял. Древесина была достаточно твердой, чтобы не использовать какие-то дополнительные наконечники. Надо просто было долго и осторожно обжигать ее на костре, придавая одному концу острую форму. В длину эти копья были метра по три, но местные управлялись ими, словно китайцы палочками для еды, в основном, чтобы подгонять и управлять овцебыками. Но ради лихости могли мгновенно воткнуть в зазевавшегося в траве кролика или сурка. Могли одним удачным ударом приколоть к земле тигра или, выскочив из травы во время загонной охоты, вогнать его в грудь лошади или оленя. Да мало ли еще для чего они их использовали — для местных копье было неизменным атрибутом воина. Проще было застать его без штанов, чем без копья. Ну а в довершение комплекта ребята пользовались каменными топориками и кистенями. Для этого, как правило, искали на берегах рек и озер камни с проточенными водой дырками. Те, что покрупнее, насаживали на топорища, а если камень был для этого недостаточно большой, привязывали веревку с петлей для кисти, сплетенную из шерсти овцебыков. Но найти такой камень считалось большой удачей. И если его под рукой не было, то можно было хитро опутать подходящего размера булыжник кожаными ремнями или (что было пределом местных технологий) связать пучок гибких веток, оплести одним концом этого пучка камень и плотно обшить конструкцию мокрой кожей. Когда кожа высыхала, она намертво обжимала и камень, и ветки, превращаясь в какое-то подобие гибкой дубинки. Что вытворяли местные этими дубинками, сойдясь в драке, жутко было даже вспоминать. Вот такую вот дубинку я и нашел. Каким-то чудом заметив торчащую из-под трупа рукоять… Сразу схватился за нее и никакого приступа мужества и спокойствия не почувствовал. Дубинка была мокрая и скользкая от налипшей на нее смеси крови и мозгов тех, кто сегодня не смог увернуться от ее ударов, а также крови и содержимого кишок хозяина этого оружия, схлопотавшего здоровенным колом в брюхо… Жуть! Я как представил, что выхожу с этой дубинкой на поединок с местным отморозком, и весь мой энтузиазм сразу пропал. Мне бы сейчас лучше какой-нибудь завалящий лук, что-то, чем можно убивать на расстоянии.

…Когда я только был принят в род, то, будучи не слишком довольным своей рабской долей, всячески пытался повысить свой статус. И с этой целью начал предпринимать атаки на местные умы с самых разных направлений. Увы, как я очень быстро и весьма болезненно выяснил, мое карате тут абсолютно не котировалось. Я, признаться, и в Москве-то особых успехов на этом поприще не добился. Частенько пропускал тренировки, не особо выкладывался на занятиях и был, что называется, спонсором. То есть человеком, регулярно платящим за занятия, в обмен на что тренера терпят его присутствие в зале. Да и по правде сказать, меня куда больше привлекала эстетика карате, чем практика… А для местных драка заменяла и политику, и религию, и шоу-бизнес, и юриспруденцию. Тут даже младенцы в утробе матери не толкались, а дрались, именно так считала местная социальная мифология. Дескать, чем сильней пинает мамку, тем круче будет воин. Мою несостоятельность как бойца мне объяснили в первые же минуты, с ходу наваляв по шее, когда я чуток помедлил со сбором кизяка. Я пытался отбиваться, но, кажется, местные этого даже не заметили. Те рубки, что устраивали между собой благообразные старушки, споря о погоде назавтра, были куда круче всего, что я мог предложить как поединщик. Так что, когда я гордо встал в задумчивую позу, после того как мне знаками приказали следовать примеру детишек, подбирающих свежий навоз и раскладывающих его в особые корзины для просушки, — мне быстро отвесили хорошую оплеуху. Нет, не со зла или из жестокости. Просто дети и рабы были существами неполноценными, до которых (по мнению «полноценных») отданное приказание доходит слишком долго и чей умственный процесс надо всячески стимулировать внешним воздействием. Так что отвесить детишкам пинок или оплеуху, с целью лучшего усвоения поставленной задачи, было основным приемом местной педагогики. Я тогда малость очухался, встал с земли и примерился ударить в ответ, но схлопотал пинок посильнее и надолго скрючился от боли. А когда пришел в себя, предпочел возню с овцебычьими какашками участию в местных боях без правил.

«Ладно, — подумал я. — В конце концов, интеллект всегда побеждает грубую физическую силу (с чего я это взял?), так что я сражу своих соплеменников не силой мышц, а силой свово Умища!» И в ускоренном режиме начал учить язык, приглядываясь по сторонам в поисках возможностей.

Язык тут был довольно примитивен. И, освоив за месяц сотню-другую слов и фраз, я стал общаться с местными на более-менее приемлемом уровне… И, конечно, первым делом понес вождю свое «изобретение».

Ну как же, я ведь изобрел лук! Из того самого, необычайно крепкого и гибкого кустарника. Пережег по местной технологии ствол, выпросил у баб тонкую веревочку из шерсти овцебыка, благо этого добра у них было в избытке. Тонкие побеги того же дерева пустил на стрелы, не слишком прямые и без всякого оперения. Стреляло мое изобретение шагов на двадцать-тридцать и не столько в цель, сколько «по площадям», но у местных и такого не было. Так что я, без толики сомнения, понес его вождю, хвастать… После первого же десятка слов, объясняющих превосходство данного оружия над всем имеющимся у Нра’тху со товарищи, я первый раз был избит по-настоящему жестоко. Когда пришел в себя, добрые детишки объяснили мне, что я страшно оскорбил великого воина, предложив ему убивать врагов не лицом к лицу, а на расстоянии… В последующие годы я узнал, что в местных песнях-былинах всех великих героев нашего племени враги убивали исключительно предательским броском копья в спину или лома-меча в затылок… Приличные же люди убивают своих врагов в личном поединке, лицом к лицу. Только тогда победителю доставалась сила побежденного и Слава от победы. Такая вот закавыка. С точки зрения местных, мое изобретение ничего, кроме презрения к его изобретателю, не заслуживало… Еще какое-то время я играл с луком, охотясь на кроликов, но хоть моя редкая добыча и принималась к общему котлу вполне благосклонно, это лишь работало на мою репутацию дебила. Пара-тройка местных мальчишек лет двенадцати без проблем добывали десяток кроликов за час, ловя их голыми руками. Это у них что-то вроде развлечения было — загнать и изловить кролика…

Ах да, забыл сказать, местный этикет предписывал ходить в границах стойбища. Не поняли? — поясняю. За пределами стойбища все воины передвигались исключительно бегом. Верховой езды они не знали. И местных лошадок одомашнить не соизволили. Зато своей неторопливой рысцой могли часами кружить вокруг неспешно идущего и обжирающего траву стада «больших братьев», высматривая опасности и засады. А уж если они припускали всерьез, могли загнать оленя или местный аналог лошади Пржевальского.

Так что кролики для них были фигней. Их ни серьезной добычей, ни едой не считали. Так, баловство, вроде семечек или оливок. Малышня их добывала, чтобы потренироваться в беге и ловкости. Надо ли говорить, что я, чьим рекордом была пробежка в пять километров на сдаче зачета в технаре, в их глазах был совершеннейшим ничтожеством? Мое место было позади стада, с корзиной для говна в руках, а не с оружием впереди стада, как то и подобает воину.

Да ведь… Я же гончар, я могу… я умею… Хренушки. Ничего-то я не умею. Ну, в смысле, лепить миски-горшки по местной технологии могу. Это когда на глиняный блин кладут стопку глиняных бубликов и вымазывают все это в нечто целое, выпуклое, способное удержать воду после обжига в костре, если не лопнет. Ну да это тут могла сделать каждая женщина. Собственно говоря, это и была их работа — лепить новую посуду, по мере износа старой. А также плести корзины, обрабатывать шкуры, ткать (скорее уж плести) ткань и прочее. Воины к глине не прикасались. Их уделом была охрана стада и стойбища, ну и изготовление оружия. Когда я полез к глине, мой рейтинг, и без того бывший ниже плинтуса, стремительно упал на глубины, измеряющиеся в астрономических единицах.

Но самое смешное — поскольку торговля, как явление общественной жизни, тут фактически отсутствовала, то племени вполне хватало лишь той посуды, что использовалась непосредственно в деле. На мое предложение налепить «про запас», женщины, с трудом терпевшие мое присутствие рядом с собой, посмотрели на меня как на полнейшего идиота и спросили: «Зачем?» и «Кто все это потащит, когда завтра утром мы пойдем дальше за стадом?».

Я еще немного порыпался, возясь с глиной под брезгливыми взглядами окружающих, ибо, нарушая всяческие приличия, занимался женской работой (как если бы я в свой технарь в платье пришел, на шпильках и с макияжем). Ясное дело, что про фарфор-фаянс в здешних условиях не приходилось даже думать. Но сделать какое-то подобие гончарного круга я то… — как оказалось, тоже не могу. Если из всех инструментов и материалов у тебя горсточка монеток, пластмассовый мобильник, палки, груда камней и каменных осколков, соорудить нечто похожее на гончарный круг практически невозможно. Особенно учитывая, что добрые и заботливые «учителя жизни» прилагают все усилия и не жалеют пинков, чтобы ты не заскучал и смог отработать свой харч.

…Как-то удивительно, что мне не сразу пришла в голову эта идея. Натолкнулся я на нее, когда на очередном празднике шаман под восторженное придыхание «изумленной публики» продемонстрировал собственное творение — сиречь комок глины, олицетворяющий овцебыка.

— ХА!!! — сказал я сам себе. — Вот вы и попали, мои примитивные соплеменники. Отныне я буду лепить вам разную хрень, начиная с овцебыков и кончая вашими личными портретными бюстами и статуями духов-богов, а за это вы провозгласите богом меня и будете поклоняться, как двенадцатилетние девочки поклоняются очередному смазливенькому поп-идолу!

К счастью, реализовывать свою затею я подсел поближе к жилищу шамана, с тайной мыслью привлечь его к предприятию и, может быть, даже взять в долю. (Политрелигиозная поддержка — лучший двигатель карьеры кандидата в боги.) Вот он-то первым и заметил, что я делаю, и с ходу влепил мне по шее, громко вереща и брызгая слюной. Тут я разозлился конкретно, несмотря на то что жизнь тут вроде уже отучила меня от этой опасной привычки. Шаман явно мочил конкурента в лучших традициях чинуши-рейдера покинутой мной Москвы — то есть грубо и даже без намека на законность и правосудие. Я вскочил и отвесил шаману ответную оплеуху. О чем вскоре очень сильно пожалел.

Собственно говоря, никаких законов и норм общепринятой морали я не нарушил. Скорее даже повел себя вполне адекватно. Тут все разногласия решались дракой. И даже такое ничтожество, как я, имел полное право бросить вызов любому соплеменнику, хоть самому вождю. Другое дело, что и за базар придется отвечать конкретно. Потому что вождь стал вождем отнюдь не по результатам конкурса бальных танцев или плетения макраме…

Но шаман-то мне казался глубоким стариком! К тому же ходил вечно обдолбанный своим «компотом» из грибов. Бродил обычно по стойбищу, бормоча что-то странное и время от времени начиная подвывать. Уж его-то я серьезным противником не считал. Оказалось, зря! Шаман, в силу своей обдолбанности пропустивший первую оплеуху, классической двоечкой сбил меня с ног, после чего пинками выбил мою скорчившуюся от боли тушку за пределы стойбища и, добавив пару раз по сломанным ребрам, плюнул и ушел. Спустя какое-то время мне объяснили, что я нарушил одно из самых священных табу. Оказалось, что лепить подобия больших братьев, да и вообще окружающих существ и вещей, может только шаман, один раз в год, после соответствующих ритуалов. Если бы я успел долепить свою поделку, то сильно бы обидел духов, и на все племя легло бы жуткое проклятье. Отвести которое, и то лишь частично, могла только жестокая и очень мучительная смерть осквернителя и еретика.

Последняя попытка была уже жестом отчаяния, безнадежным, как угроза вундервафлей во время штурма Берлина. Поименно помня всех священных коров попаданства, я решил… нет, не построить лесопилку, а поразить местных знанием математики. Я, конечно, по этой дисциплине был полным троечником, но знания местных в математике ограничивались понятиями «палец», «рука», «человек» и «много». Первое, естественно, соответствовало единице, второе — пятерке, третье — двадцати, а последнее — всему, что больше двадцати. От единицы до пятерки каждое число называлось по имени пальца. Но, чтобы особо не заморачиваться при дискурсах на математические темы, местные трясли перед носами друг у дружки своими грязными, с обгрызенными ногтями конечностями. Вот и вся математика. Так что я начал капать вождю Нра’тху, который относился ко мне с добродушно-презрительным любопытством, как к забавной, но абсолютно бесполезной зверушке вроде хомячка, внедряя в его Мосх идеи разных цифр и подсчетов… Вот наш примерный диалог.

— Вождь, я могу сосчитать всех наших больших братьев!

— Зачем?

— Чтобы знать сколько их.

— Я и так знаю, что их много.

— Да, но много — это может быть и один человек с пальцем и полная рука раз по человеку.

— Дебил, ты несешь какую-то чушь (подзатыльник).

— Но мудрый Нра’тху. Подумай сам, как будет хорошо, если мы будем точно знать, сколько у нас в стаде больших братьев…

— Дебил, ты дурак. Как можно знать, сколько всего больших братьев, если все они разные? Есть старые быки, есть бычки, тянущие волокуши, и есть бычки того же возраста, никогда не позволяющие впрячь себя… Есть телята, оторвавшиеся от вымени, есть сосунки, есть телки, молодые, не рожавшие коровы, коровы рожавшие один раз или два, или… (надо отметить, что для каждой подобной категории в их языке было свое название. Этих названий было под три десятка, и более того, местные умудрялись с первого взгляда отличать рожавшую один раз корову от рожавшей дважды. Как они это делали, для меня до сих пор остается загадкой. Но что с меня взять, я — дебил). Да и зачем их считать? Сегодня их столько-то, а завтра кто-нибудь из больших братьев сломает ногу, или его задерут тигры, или родится новый теленок… И что, ты будешь пересчитывать все заново? Зачем? Нельзя мерить живое счетом. Хватит говорить глупости, иди таскай воду… (Вдохновляющий пинок по заднице.)

…Вот так вот и получилось, что я — попаданец, потенциальный герой и победитель, с мощным интеллектом жителя XXI века и головой набитой самыми передовыми знаниями, в местных условиях оказался способным только собирать навоз и таскать воду. Чем и занимался последующие 7–8 лет.

Было уже довольно темно. Мелкий промозглый дождик, крапавший с низкого хмурого неба весь день, наконец-то стих. Сквозь прорехи туч выглянула местная, огромного размера луна, давая достаточно света, чтобы рыться в обломках нашего стойбища в поисках хоть чего-то полезного, что позволит мне протянуть еще несколько дней. Я хватался за любую соломинку — обломок жерди от чума, кусочки веревок и обрывки полотна из вычесанной с овцебыков шерсти, кусок старой шкуры, в него можно завернуться во время дождя или подложить на землю во время сна. Хотя какой сон может быть в этой степи у одиночки? Шансов быть сожранным тиграми или гиенами куда больше, чем увидеть новый день. Но помирать страшно не хотелось. В течение последних лет я только и делал, что проклинал свою несчастную жизнь. Но стоило ей исчезнуть, и я уже готов хвататься за клочки шерсти в тщетных попытках удержать ее. В конце концов, в те первые дни я в одиночку прожил четыре дня. А ведь тогда я был совсем сопляком — ничего не умел и ничего не знал. Сейчас я хотя бы знаю о существующих в этом мире опасностях. Могу высечь искру, ударяя камень о камень, и разжечь костер. На кроликов охотиться в конце-то концов могу. Так что я за жизнь еще поборюсь!

Разгребая очередные обломки заваленного на бок чума, я вдруг наткнулся на что-то мягкое, липкое, но теплое… Вот те раз! Живое тело!!!

Стащил с него обрывки шкуры, раньше бывшей стенкой чума, и под обманчивым светом луны попытался разглядеть, кто это. Это оказался Лга’нхи, сын вождя Нра’тху.

Э-э-э-э… С одной стороны, это было очень хорошо, Лга’нхи был мне почти другом. По крайней мере, относился ко мне намного лучше других. А вот с другой… я и о себе-то толком позаботиться не могу, а вешать на шею дополнительную обузу. Простая математика. Взвалю его на шею — умрем оба, а брошу… Да. Прав был старый засранец Нра’тху — числами такое не измерить. Жизнь-то я, может быть, себе и продлю, хотя и ненадолго. Но вот уважение к себе потеряю окончательно. А с другой стороны, что я могу поделать? Я ведь не доктор… Я и в больнице-то ни разу в жизни не был, спасибо хорошему здоровью. И никогда не видел врачей за работой… ну если не считать участкового терапевта, с палочками для осмотра горла, кипой бланков для рецептов и тщательно скрываемым желанием на лице, сбежать от этой скуки как можно дальше.

Все, что я смог сделать, это обмыть тело водой, черпанув ее обломком горшка из ближайшей лужи, смочить губы да с умным видом поглядеть на жуткую рану на голове. (Сначала я даже подумал, что с него успели снять скальп… настолько голова была залита кровью.) …Это вроде как мой батя, когда у него в очередной раз ломалась его старенькая «шестерка», прежде чем ловить частника и тащиться на тросе в ближайшую мастерскую, поднимал капот и некоторое время сверлил ее железные внутренности своим укоризненным взором, делая вид, будто что-то понимает. Потом закрывал капот и еще разок проворачивал ключ, словно надеясь, что пристыженный механизм починится сам собой. Увы, это почти никогда не срабатывало.

Ладно. Вон остатки чума шамана. А вокруг него разбросаны его запасы травок и порошков. Этот чум почти не грабили, только завалили слегка. Видно, среди нападавших дураков связываться с духом шамана не нашлось… А когда шаман лечил мне им же поломанные ребра, то накладывал компрессы из пережеванной травки с очень характерным запахом… И несмотря на омерзение, которое вызвал у меня его слюнявый рот, раны зажили как на собаке. Только, видно, пара ребер срослись неправильно, и теперь стоило сделать слишком большое усилие — в боку начинало колоть и ныть… Я нашел нужную травку, пережевал ее по методе шамана, офигевая от жуткой горечи, выплюнул под обильно содранный кусок кожи, приладил его на прежнее место и замотал голову куском грубой ткани все из той же шерсти овцебыков.

Потом хорошенько замотал тело в обрывки шкур, чтобы оно не застудилось на ночной прохладе, соорудил подобие волокуши, перекинул на нее тело и утащил подальше в холмы. При этом умоляя всех известных мне земных и местных богов сделать так, чтобы падальщикам, которые обязательно придут на запах крови и мертвечины, хватило бы тут еды, и они не пошли за нами по следу.

Чудеса. Но как только начал заботиться о другом, собственные страхи куда-то пропали, и беспокойство о своем будущем отошло на задний план… Это как-то взбодрило.

Я честно пытался не спать… Почти всю ночь пытался… Сидел возле едва тлеющего костерка, замотавшись в обрывок шкуры, и бдил… Костерок, ясное дело, разжег не для тепла. От такой роскоши я уже давно отвык. Просто в случае, если придут тигры или гиены — большое пламя было лучшим способом отпугнуть их. Но большое пламя так же было лучшим способом привлечь внимание двуногих хищников, которые расположились в излучине реки, километрах в трех отсюда. Так что костерок мой горел в глубоко вырытой ямке, а рядом лежала собранная охапка сухой травы, кустарника и разного мусора, оставшегося от нашего стойбища, которую я собирался сжечь при приближении четырехлапых хищников. Если бы только у них еще хватило благородства, заранее прислать сообщение о своем приходе… Мохнатый тигр мог незаметно подкрасться даже к опытному воину, я же для них был чем-то вроде бифштекса на тарелке с уже воткнутой в него вилкой и политый кетчупом. Просто подходи и съедай!

Но ночь прошла спокойно, заснул я только под утро и продрых почти до полудня. А когда проснулся, опять начал думать, как дальше жить. Ничего не придумал и посмотрел, как там Лга’нхи. Сегодня я даже был рад, что спас его. Если он выживет, то будет на кого спихнуть ответственность за наше дальнейшее существование. Но пока Лга’нхи был по-прежнему без сознания. Правда, сейчас, при свете дня, он уже не смотрелся так жутко, как ночью. Видно, что кистень или дубина прошлись по голове вскользь, содрав с головы основательный кусок кожи и устроив неслабое сотрясение мозга. Но, во-первых, мозги для местных были не главное. Во-вторых, черепа у них были очень твердые. А в-третьих, их с младенчества тренировали оплеухами и подзатыльниками, так что к зрелому возрасту мозги покрывались сплошной мозолью, и удары дубины были им уже нипочем. Правда, при свете дня так же обнаружились и какие-то непонятки с его правой ногой. На ней был жуткого вида синяк, и она как-то нехорошо распухла и покраснела. Осторожно пощупал ее… Кажется, была сломана кость. Становилось понятно, как вырубили Лга’нхи. Сначала удар по бедру, а когда он согнулся на переставшей держать ноге, добавили по голове. Потом на него опрокинули чум, благодаря чему врагам и не достался его скальп. Это сильно ухудшало все дело… не в смысле, что врагам скальп не достался, а в том, что нога сломана. Ну да, как мог, вправил кость, вызвав скрежет зубов у лежащего без сознания приятеля, потом поставил лубки и плотно обмотал веревками… Если духи будут к нам благосклонны, мой старый приятель еще побегает по степи!

С Лга’нхи мы скорешились как раз тогда, когда меня хорошенько отделал шаман. Лга’нхи тогда тоже был основательно избит в драке со старшими товарищами, и мы проходили лечение вместе. А потом, как-то так получилось, что и работать стали вместе, и во время кормежки держались рядом, и вообще, вроде как сдружились. То, что Лга’нхи был сыном вождя, никаких особых преференций ему не давало. Тут вообще считалось, что лет с четырех-пяти, когда дети более-менее начинали ходить и мыслить, и до четырнадцати-пятнадцати дети должны существовать на положении рабов. А уж холить их да лелеять — такого в голову не пришло бы даже самой заботливой матери. Единственным приемлемым видом ласки тут считались колотушки и пинки. Иначе из ребенка вырастет не нормальный воин или подруга воина, а размазня какая-то. Вон, навроде Дебила.

Собственно, членами рода дети становились, когда вырастали достаточно большими, чтобы пройти испытания. Ничего особо сложного — у парней был обычный набор — бежать целый день, поднять на священный холм не менее священный камень, окоротить и запрячь в волокуши молодого бычка, убить тигра, ну и тому подобное. У девчонок — соткать полотно, разделать тушу, еще чего-то там… После этого их принимали в род, в смысле, тех, кто доживал. А до этого они считались чем-то вроде куколки или гусеницы у насекомых — лишь стадией развития, заготовкой для человека. И эту заготовку надо было всячески колотить, мять, гнуть и выпрямлять, чтобы получился человек.

По-своему, местные были очень заботливыми родителями. Просто зная, что жизнь у их детей будет тяжелая, приучали их к этой тяжести с самого детства. Потому-то сидящий без дела ребенок немедленно получал пинка и нагружался какой-нибудь работой. В процессе работы его учили всему, что должен знать взрослый. Вернее, даже не столько учили, сколько позволяли наблюдать за своей работой. Тут в длинные и пространные объяснения не верили. Или понял, или нет. Во втором случае ты абсолютно безнадежен, и возиться с тобой, только время терять.

Лишь, пожалуй, обучение воинским наукам шло отдельной строкой. Тут у них была целая особая жизнь. Так или иначе, но вся пацанва самостоятельно разбивалась на две-три шайки, и с каждой из этих шаек занималась особая группа воинов. Кажется, там было что-то вроде воинских братств, передающихся из поколения в поколение. Как я понял, и потом по жизни, члены одной малолетней шайки были заодно. А самая успешная шайка выдвигала вождя племени… Ну а в случае, если племя делилось, естественно, делилось оно по этим шайкам-братствам. Но все это было делом темным, обрамленным детскими наивными секретами и «тайными» знаками, не заметить которые мог только слепой.

Но в любом случае, меня в эту сторону жизни мужской половины племени не посвящали. Знаю только, что попадание в то или иное братство точно не было связано с родственными связями. Потому что Нра’тху обучал шайку, конкурирующую с шайкой его сына. Ну да про это уже поздно вспоминать — все наши мертвы.

А обучали молодняк весьма конкретно — гоняли, лупили, заставляли выслеживать добычу и друг дружку… Ну и попутно обучали делать оружие. Уже годам к восьми у каждого пацаненка был полный набор оружия, за исключением разве что ломов-мечей. Увы, но таких мечей на все племя было всего четыре штуки, их изготовляли где-то далеко на востоке, и к нам они попадали чаще всего в виде трофеев. Хотя, по слухам, такие мечи можно было выменять на ярмарке во время Большого Перемирия. Но менять бы пришлось на целое стадо овцебыков. А такие траты были под силу только очень удачливому роду, вовремя натолкнувшемуся на уж очень неудачливый род, в котором болезнь или еще какая-то напасть убила большую часть воинов. Перебив остатки этого рода, захватив его стадо, но сохранив достаточно воинов, чтобы не стать добычей соседей, польстившихся на внезапное богатство, можно было позволить себе приобрести новый волшебный меч. Но такая удача выпадала очень редко. И обычно только в легендах.

Зато вот остальное оружие каждый делал себе сам. Ибо пережечь ствол железного дерева на копье, насадить камень на древко или привязать к нему веревку особой трудности не представляло. У детишек это была вторая после драки любимая игра — изготовлять себе оружие. Я, кстати, тоже частенько принимал в ней участие. И смешно сказать, сначала думал, что смогу углядеть и подсказать местным что-то новое, но в результате учился сам. Технологии изготовления оружия тут были отработаны тысячелетиями практики, и в советах жителя абсолютно иной эпохи не нуждались. Ну да, зато хоть тут я быстро наверстал упущенное и стал не хуже других… детишек. Даже вскоре начал подсказывать совсем зеленой малышне под осторожно-одобряющими взглядами старших воинов. Тут я, кстати, вообще нашел свою нишу и понимание. Мелкота тянулась ко мне, похожему на взрослого внешне и такому по-детски глупому и бестолковому внутри. Готовому тратить свое время на рассказ удивительной сказки про мясной шарик, который и от зайца, и от суслика, и даже от тигра ушел… или про самодвижущиеся волокуши и птиц из железа. Хоть для малявок я был авторитетом и интересной личностью или мог на равных подраться с подростком — пусть малая, но компенсация за всеобщее презрение. Ну да ладно об этом.

Если в процессе привыкания к тяготам жизни дите слишком уж поломается, шаман брался за лечение. Но, как мне показалось, больше радуясь возможности поставить очередной эксперимент над живым организмом, чем излечению больного. Кормили детей объедками с общего стола, в смысле, тем, что останется после трапезы воинов, а затем их жен. Зато позволяли съедать все, что добудут сами. И если честно, вполне хватало. (Я тоже питался с детьми и обладал такими же правами.) Ну а в случае опасности, малявок пинками загоняли в безопасное место, предоставляя подросткам право помереть за Родину, но уже во вторую очередь, после отцов и старших братьев (не тех, что с копытами, а настоящих).

В общем, чего напраслину городить, о детях тут заботились. Просто по-своему — пинками и подзатыльниками, вместо сюсюканья и обнимашек. До совершеннолетия, увы, многие не доживали. Особенно много помирало в первые годы, пока были совсем мальцами. В первую очередь слабые здоровьем, во-вторую, невнимательные, попавшие в лапы тиграм, наступившие на змею или затоптанные «большими братьями». Но зато уж выжившие были вот как раз такие, как Лга’нхи. Здоровыми крепкими отморозками, готовыми выйти один на один против мохнатого тигра, захомутать и подчинить груду мяса и костей весом под тонну или выследить и подкрасться к стаду антилоп… кстати, весьма бдительных и осторожных животных.

Но что мне нравилось в Лга’нхи больше всего — он был отморозком с искрой разума в глазах. И это, как я надеялся, было прямой моей заслугой. Ведь время, что мы проводили вместе, я использовал для того, чтобы малость продвинуть своего приятеля в плане прогресса и цивилизации. Раз уж папаша его в этом отношении безнадежен, так, может, хоть сынишка сумеет оценить мои идеи и предложения? Потому-то я и вешал ему на уши лапшу из историй про большие города, чудесные диковинки, летающие машины, дома высотой до неба и прочая, прочая, прочая. Приятель слушал, не знаю, верил или нет, но, наверное, хоть что-то в его голове, да откладывалось. И можно было надеяться, что когда он войдет в силу и станет вождем, то не будет настолько косным приверженцем добрых старых традиций, как его папаша. А то, что такой здоровяк, как Лга’нхи, вождем станет, я не сомневался. Тем более что и лидером он был прирожденным, и к тому времени, как ему пришло время проходить испытания, уже был признанным вожаком одной из шаек молодняка.

Когда же Лга’нхи прошел испытание и стал настоящим воином… Упс. Кажется, он застонал!

Лга’нхи действительно начал издавать тихие стонущие звуки, а потом поднял веки. Взгляд был все еще мутным и бессмысленным, но это уже было что-то. На радостях я поменял ему повязку на голове, дал напиться воды и уложил обратно. Измученный всеми этими процедурами, он быстро вырубился. А я начал думать о том, что не помешало бы раздобыть какой-нибудь еды. Ибо мой двигатель деловой активности уже начал подавать первые сигналы.

Местные, кстати, ели два раза в день — утром и вечером. Местная диета обычно состояла из различных видов мяса, молока овцебыков, необычайно жирного, надо сказать, и всяких разновидностей молочных продуктов. Конечно, о качественном сыре или йогуртах приходилось только мечтать, но вот зато всякой простокваши и творога было предостаточно.

Но в первую очередь, конечно, — мясо! Верхом местной кулинарии был бутерброд из мяса с мясом. Буквально — насадить на палку кусок овцебычатины, поверх него кусок конины или оленины и полкролика сверху. Между кусками мяса сие творение проложить жгучими травками, обжечь на костре до появления первых угольков сверху и лопать, размазывая вытекающую из непрожаренной середины кровь по бороде и усам… Нямка!!!

Вот кстати — одним из немногих подарков судьбы было то, что местные любили мыться и с удовольствием это делали! Конечно, про мыло тут и слыхом не слыхивали. Но обмазаться илом или глиной после тяжелого трудового дня, а потом смыть все это в озере или реке, благо почти каждая наша стоянка была на берегу водоема, это каждый почитал немалым кайфом… Да и когда приходится охотиться, подкрадываясь к добыче, а не стреляя в нее с расстояния, то поневоле начнешь смывать с себя лишнюю вонь. Потому-то размазанная по бороде и усам кровь не откладывалась на них очередным культурным слоем, благоухая запахом падали. И слава богу! Как представлю, что попал бы к кому-то, вроде древних монголов, мывшихся два раза в жизни — после рождения и после смерти, — начинало подташнивать…

Кстати! — великолепная идея! Вода, а в ней рыба! Местные рыбу не ели. То ли табу у них какое-то было, то ли просто ловить не умели, то ли при таком наличии мяса и молока не считали нужным. Но о мясе в ближайшее время мечтать не приходилось, а про молоко, вообще, можно было смело забыть. Да и рыбная похлебка пойдет моему приятелю очень даже на пользу. Можно сказать, диетический продукт. А наловить ее… можно сделать удочку… хотя стоп, — нет крючка. Острога? Не из чего сделать… Ага! Я вспомнил, как читал про один вариант остроги, используемой на каких-то далеких островах. Они там делали что-то вроде метелки из расщепленного бамбука и этой штукой тыкали в проплывающую рыбу. Бамбука у меня, конечно, нет. Но вчера я видел свежие ветки железного дерева. Видно, кто-то делал себе копье, а ветки срезал и бросил… Осторожненько, чуть ли не ползком, я вернулся в бывшее стойбище, подобрал ветки, нашел подходящее древко, отвязал веревку от останков чума. Да! Я уже не тот неумеха, что попал сюда хрен знает скока лет назад, — через час у меня была острога, а через два — РЫБА! Здоровенная рыба полметра длины, внешне напоминающая сома. Я шлепнул ее прямо на мелководье, пришпилив к песчаному дну своей острогой. Это была победа! В слегка побитой чаше я вскипятил воду, покрошив туда куски рыбы, а остаток запек в золе. И впервые за долгие годы отведал рыбки. Больше того, впервые за долгие годы я отведал еды, не чувствуя себя нахлебником!

Потом накормил подстывшей ухой и кусочками рыбы вновь пришедшего в себя приятеля. Он ел, глядя перед собой мутным взором. Потом его стошнило, а потом он опять отрубился. Я перекатил его на волокуши и передвинулся на другое место подальше от блевотины. За то время, что я тут жил, как-то отвык проводить две ночи подряд на одном и том же месте.

Глава 2

— Мы должны догнать их, напасть и умереть в бою!

Ну, конечно, для моего приятеля проблем выбора не было никаких, и философских вопросов «Как жить дальше?» он себе не задавал. Сначала, правда, долго не мог врубиться в создавшееся положение. Мол — «как же это так? Все племя убито. А мы остались живы». Не усваивали доисторические мозги Лга’нхи подобного положения дел. А когда усвоили, сделали немедленный и вполне логический вывод — «Раз все умерли, надо немедля бежать и умереть вместе со всеми». Впрочем, неудивительно. Своей жизни вне племени он не представлял. Не жили тут люди поодиночке. Человек без рода — мертвее мертвого. Что-то вроде призрака или нежити. Страшно представить, что бы с ним было, если бы очнувшись, он не обнаружил бы рядом меня, — наверное, сразу бы спятил, осознав, что остался один-одинешенек. А я хоть и неполноценный, но все же родович. Так что вместе мы добежим до врага, сразимся с ними и вместе умрем! Ура, товарищи!!!

Вот только я героически умирать не собирался.

Мои мысли куда больше заботил тот самый восток, откуда приходят в степь эти бронзовые ломы-мечи, и не только. Когда я толком осознал глубину задницы, в которой очутился, начал присматриваться к окружающей меня действительности. И вскоре заметил то, что раньше-то как бы видел, но не замечал. А именно — браслеты, бусы и кулоны… Многие из которых были сделаны из меди и других металлов.

Местные металлургией, даже самой примитивной, не владели. А выковать такую хрень, как ломы-мечи или все эти бусики-браслетики, — это надо было уметь. И те, кто это умел, обладали куда большим уровнем цивилизованности. И если среди наших дикарей я оказался не востребован, то, может, хоть там пригожусь и достигну более высокого положения, чем водонос или говносборщик?

Но раньше я мог только мечтать о таинственном «цивилизованном» востоке. Уговорить Нра’тху или шамана на то, чтобы племя пошло в том направлении, было несусветной фантастикой. Конечно, я мог убежать и попробовать дойти туда самостоятельно… Удерживать бы меня никто не стал. Вот только даже думать о том, что я смогу пересечь степь в одиночку, было наивным самообманом. Я еще с содроганием вспоминал те четыре дня одиночества… И содрогался каждый раз, когда воины притаскивали очередную тушу мертвого мохнатого тигра.

Но сейчас путь на восток мне открылся. Вот только билетом туда был Лга’нхи, без него мне не то что на восток — до вон тех холмов, что торчат на линии горизонта, было не добраться. Да и в конце-то концов. Хоть после того, как став воином, он почти перестал меня замечать, но все-таки мы с ним были приятели. И отпускать его на верную смерть мне не хотелось. Все-таки единственный на всем этом белом свете соплеменник и почти родня, который не станет убивать меня при встрече, исходя из принципа — «Потому что так надо». Только вот переубедить этого дуболома не лезть в драку…

— Лга’нхи, — строго сказал я ему. — Ты торопишься. А это не пристало воину.

Мягко говоря, мне совсем не по рангу было указывать прошедшему все испытания воину, что ему пристало, а что не пристало делать. За такое можно было и по роже схлопотать. Но Лга’нхи еще толком не оклемался после сотрясения, был вялым, частенько блевал, у него тряслись руки, а передвигаться он мог, только прыгая на одной ноге, опираясь на сделанный мной костыль. Я его кормил, поил и оберегал от зверей… Так что, по всем меркам, сейчас дебилом был он.

У местных, кстати, старые заслуги в счет не шли. Если воин получал травму, навечно делающую его калекой, он предпочитал уходить из племени и умирать где-то в одиночку, чем получать помощь от соплеменников. Они, конечно бы, ее оказали. Но статус был бы… — ну вот как у меня. Местные не были злыми или жестокими людьми (в смысле со своими не были). Просто жизнь в постоянном движении накладывает свой отпечаток. Не можешь ходить, значит, кто-то должен тебя тащить… а таких просто нет. Все заняты своими делами… или точнее сказать — каждый на своем боевом посту. И снимать его с поста — делать брешь в обороне, а это может стоить жизни всему племени. Да и лишних кусков как-то тут не водилось. Свой кусок мяса и чашу молока местные привыкли отрабатывать с того момента, как начинали ходить. Так что, если не можешь держать копье или махать дубиной, отбиваясь от зверья и конкурентов, таскай воду и подбирай говно на растопку… отрабатывай свои объедки.

Видно, потому Лга’нхи, стоило мне на него рявкнуть, быстренько примолк. Сейчас главным был я, и он это признавал.

— Ты сейчас слишком слаб, — строго сказал я ему. — Ты не сможешь ни догнать врагов, ни достойно сразиться с ними. Или ты хочешь, чтобы враги смеялись над нашим родом и называли нас слабаками?

Аргумент подействовал, и Лга’нхи задумался. Задумался и я. Подобная отмазка сгодится на ближайшие неделю-две. А затем этот отморозок окрепнет и снова бросится в бой. И тут уж моего комариных размеров авторитета не хватит, чтобы удержать его от идиотского самоубийства. Нужен был авторитет побольше… Хм…

— Лга’нхи, — начал я, пытаясь говорить нараспев, подражая шаману. — Я открою тебе тайну! Это великая тайна, и ты должен внимательно слушать и запоминать то, что я скажу тебе! Ты помнишь, как я появился в нашем Роду? (Ага, помнит он, — ему тогда было лет девять-десять.) Не помнишь? А слышал ли ты, почему мудрый Нра’тху, твой отец, принял меня, слабого чужака, в свой род? (Даже я толком этой байки не слышал. Местные наркоши Нра’тху и шаман обсуждали ее между собой. А к тому времени, когда я выучил язык и сумел расспросить об этом вождя, подгадав, когда у него будет хорошее настроение, прошло уже почти полгода, и он сам успел основательно подзабыть это свое наркотическое видение.) Так вот, слушай внимательно и запоминай. Накануне твоему отцу приснился сон… У больших братьев родился белый теленок, маленький и слабый. Но когда степной пожар окружил стадо со всех сторон, маленький белый теленок встал впереди взрослых быков и вывел все стадо в безопасное место! Ты понимаешь, что это значит?

Хренушки он чего понимал. Я и сам еще толком не знал, куда веду разговор, и просто импровизировал. Ну что я за дебил такой? Ведь мог бы заранее придумать байку, а не сочинять ее на ходу.

— Твой мудрый отец догадался, что означает этот сон. Слабый теленок — это я. И мне суждено отвести от нашего племени большую опасность. (Чего-то я не туда. Сейчас спросит, почему я не предупредил про врагов, и пристукнет меня.) Еще тогда, когда шаман велел вести стадо к священному месту, я чувствовал, что это неправильно. Но меня никто не стал слушать! (Ой как стыдно врать такому лопуху, как этот! Ведь всему же верит наивный.) Когда все бросились в бой, я остался на месте… потому что… (Почему кстати?)… Потому что мне было видение от духов!!! Вот! Духи сказали мне, что я должен остаться на месте, а потом найти единственного выжившего воина из нашего рода и сопровождать его в далеком пути на Восток, хоть до самого края земли… Там воин найдет волшебный меч, которым и отомстит нашим врагам… (Хм, — подумал я. — Этого, пожалуй, маловато. Этот балбес дорвется до первого же оказавшегося в его поле зрения меча и побежит назад героически умирать.) …Но если он пойдет дальше и найдет… (мой взгляд упал на висевший на шее Лга’нхи мобильник, который я ему подарил давным-давно.) …найдет волшебный оберег, то с его помощью он сможет вернуть к жизни наше племя!!! (Хорошо, что разговор протекал у ночного костерка, и Лга’нхи не мог видеть, как пылают от стыда мои уши. Ведь бедолага верил каждому моему слову! Мало того, что не приучен к вранью, так еще и находится сейчас в полностью потерянном состоянии. Он, впервые в жизни оставшись один, готов поверить чему угодно и схватиться за любую соломинку… Какой же я все-таки гад! Но альтернативой вранью будет его и моя бесполезная смерть. Так что моя чудовищная ложь, несомненно, была во спасение.)

Скажу честно, за последние годы я впервые врал… так откровенно. Местные вообще врать не умели. (Рассказы о собственных подвигах не в счет. Они и сами верили в то, что говорили.) Особой надобности не было. Практически вся их жизнь протекала на глазах друг у друга, и возможность что-то исказить или скрыть отсутствовала. В личной собственности у каждого были только оружие и украшения-обереги, ну и еще одежда, которая отчасти тоже была оберегом… А все остальное — скот, добытая на охоте еда, волокуши, чумы, — все это принадлежало племени, так что выманивать что-то мошенническим путем было без надобности. Адюльтеров тоже, по крайней мере при мне, не было… — все, опять же, были на виду друг у друга, так что возможности закрутить с чужой женой не представлялось. А даже если бы кому настолько приспичило бы увести чужую жену, — достаточно вызвать ее мужа на поединок и убить. А на слабака, побоявшегося это сделать, местная красотка даже и не посмотрела бы. В общем, никакого смысла врать у местных не было!

Потому-то бедолага Лга’нхи и был так беззащитен перед моим, мало того что чудовищным, так еще и безнадежно нелепым враньем. В моем мире этому не поверил бы даже шестилетний мальчишка. А эта семнадцати-восемнадцатилетняя дылда, способная одним ударом кулака отправить такого, как я, в могилу, слопал состряпанную мной погань с радостью и восторгом.

А еще я сдуру подбросил в костер стопку кизяка, и он ярко вспыхнул, озарив лицо моего наивного приятеля… И я чуть не взвыл, кляня себя самыми погаными словами. В его глазах огнем сияли восторг, вера в чудо и стальная решимость дойти хоть до края света, но найти эти несуществующие волшебные мечи и амулеты. И, естественно, он потащит туда и меня… Да я и сам потащусь за ним, потому что бросить товарища одного в том пекле, куда я сам его затолкал, мне подлости не хватит. Так что спокойной жизни в качестве технического консультанта при дворе местного босса-короля-раджи мне явно не светило.

На следующий день после моего гнусного вранья, едва проснувшись, Лга’нхи уже собрался отправиться в наш дурацкий квест. Мне пришлось долго уговаривать и убеждать торопыгу, что сначала ему надо поправиться, залечить раны и собраться с силами. А я, мол, тем временем сделаю нам оружие…

Сделал пару копий, обычной длины ему и покороче, больше подходящее для метания, для себя. Нашел «правильный» камень, правда, без дырки, и сделал кастет, обвязав камень веревкой. Это для Лга’нхи, — сам я этими штуками толком пользоваться так и не научился. Ну да у меня была гибкая дубинка. А еще я сделал лук. Естественно, себе. Благо древесина железного дерева была просто самой природой создана для таких поделок. И под презрительными взглядами Лга’нхи начал учиться им пользоваться. Не скажу, чтобы научился… Но к тому времени, как мой приятель смог наступать на больную ногу, выпустив десяток стрел, хоть одной из них я поражал мишень, стоящую от меня в паре десятков шагов. По сравнению с первыми опытами это уже был немалый прогресс.

Питались мы все это время рыбой, хотя Лга’нхи и кривился при виде ее, будто бы я ему живых червей есть предлагал… Еще я охотился, ну, по крайней мере, ходил на охоту. Только вот возвращался с добычей не часто. Часть добычи (в основном рыбу) коптил в дыму костра, без соли конечно, все запасы соли утащили враги. Насколько долго продержится сия консерва, я не знал. Но выходить в дальний путь без запаса еды мне казалось такой же глупостью, как моему приятелю идея заготавливать еду впрок и таскать ее с собой. Но как обычно бывало в данном месте — в споре победил тот, кто ходил на двух ногах и добывал пищу… Впрочем, Лга’нхи рыбу настоящей пищей не считал и к моей коптильно-заготовительной придури относился с философским спокойствием — коли хочет Дебил играть в эти игры, пускай играет. Воину спорить с дураком не пристало… Если бы еще из-за моего хомячества нам не приходилось жить почти впроголодь… но от голода мы не умирали, и ладно.

Травка ли шамана, которую я регулярно прикладывал на раны приятеля, помогла, или его бычье здоровье, но на поправку он шел довольно быстро. На голове, правда, остался жуткий шрам, пересекающий плешь почти по всей левой половине черепа. А наступать сломанной ногой он мог, только опираясь на копье. И уже недели через три удержать его на месте стало невозможно. Мы тронулись в путь… Он ковылял, используя копье как костыль, а я почти без труда поспевал за ним на своих здоровых ногах.

Путешествие наше проходило удивительно спокойно. Большинство родов откочевало к югу, а за ними ушла и основная масса хищников. Да еще мы, чтобы не нарываться на неприятности, выбрали пути, проходящие стороной от основных маршрутов кочевий. Иногда этот «обходной» путь оказывался даже прямей проторенного, поскольку обычно кочевники шли там, где могло пройти четвероногое стадо. Мы же двигаясь по крутым холмам, болотцам и перелескам, старательно избегая нежелательных встреч с другими племенами. Раз пять-шесть мой приятель заставлял меня залечь в траву и лежать не двигаясь, утверждая, что в отдалении проходит чужое племя. Сам я ничего подозрительного не замечал… Ну да ведь это я! Впрочем, частенько после этих «залежек» мы пересекали свежий след прошедшего стада. Так что сомневаться в способностях своего спутника у меня не было никаких оснований.

Четвероногие враги нас тоже почти не беспокоили. Только разок из зарослей кустарника на нас прыгнула парочка тигров. Но видно, что это были еще молодые, не старше двух лет самцы, только-только изгнанные из прайда. Опыта охоты на людей у них явно не было, так что они поперли на нас напролом, будто мы газели какие-то и сейчас побежим от них сломя голову. В результате одного мой приятель с ходу поймал на копье, а второго (не без гордости могу сказать) прикончил я сам!

Хотя… Говоря правду, и сам не понял, как это сделал. Когда лежащая передо мной трава вдруг задвигалась и, превратившись в комок шерсти, с бешеной скоростью понеслась на меня, я швырнул в ее направлении свой дротик. Не метнул. А именно швырнул с перепугу. Будь у меня в руках лук или тапочек — швырнул бы и то и другое. Но то ли поспособствовало то, что в последние дни я немало тренировался в метании дротика (под презрительными взглядами Лга’нхи). А скорее всего, какой-то бог, назначенный в этот день приглядывать за дураками и убогими, был на моей стороне… но дротик, чиркнув тигра по волосатому боку, вошел куда-то между задней ногой и пахом, и следующим движением тигр сам загнал его настолько глубоко, что животное занесло и развернуло. Тут уж подоспел я и начал, испуганно подвывая, наносить беспорядочные удары по бьющемуся полосатому ужасу… Не уверен, что удары помогли. Скорее тигр просто изошел кровью. Но в конечном итоге я с гордостью приписал себе заслуженную (а кто скажет что нет?) победу. И в результате наконец-то обзавелся тем, о чем мечтал всю жизнь, — ожерельем из зубов и когтей тигра! Еще там, в Москве, в далеком детстве, читая «Борьбу за огонь», увидел картинку дикаря с таким вот крутейшим ожерельем и реально впечатлился. В смысле, не столько от ожерелья, сколько от книжки. Несколько месяцев только в первобытного дикаря и играл… Воображал себя крутым и опасным мужиком, выходящим с дубиной на пещерного медведя и рассекающего по первобытной степи в ожерелье из клыков и когтей больших и опасных кошек… И вот сбылась мечта идиота. Я дикарь, а передо мной убитая мной кошка… Конечно, поменьше пещерного льва или даже нашего тигра, но все равно круто!

В принципе, мохнатые тигры — тиграми не были, хотя и были вполне себе мохнатыми. Я их так называл благодаря похожему полосатому окрасу. Только полосы были черно-серые, как у запылившейся зебры. Размером эти тигры были, наверное, с леопарда, только более массивные, и имели густую шерсть. Когда тигр нападал или дрался, эта шерсть поднималась дыбом, и он превращался в этакий мохнатый шарик с торчащими из него саблезубыми клыками и мощными когтистыми лапами. Обычно этой нечисти в степи было полно. Иной раз наши воины каждый день приходили, хвастаясь очередной победой над тиграми… А подчас мы находили туши овцебыков, а то и кого-то из своих соплеменников, обгрызенных характерными саблезубыми клыками. И я представлял, как сейчас, где-то там в степи, тигр хвастается своей победой… Тигры, в представлении местных, были чем-то вроде хорошо проверенных и надежных врагов. Почти вся мифология местных крутилась вокруг овцебыков и тигров… А местный парень не мог даже претендовать на звание воина, пока не убьет первого тигра и не обзаведется ожерельем из его когтей и клыков… Так что торопящийся спасать мир (конечно, исключительно свой маленький мир), Лга’нхи вполне с пониманием отнесся к моей идее задержаться тут на пару дней, пока я не выдолблю из челюстей здоровенные клыки, не вырежу когти и, обвязав их изящно шнурком, не сделаю себе атрибут, достойный воина… Малость гундел, правда, что убил я его не совсем по правилам. И что по-настоящему-то старшие воины никогда не позволили бы мне надеть знак воинского отличия… И ему бы как последнему оставшемуся воину тоже надо бы… Я с ним спорил, возражая, что важен не процесс, а сам результат. Я, может, и не гений логики и прочих рассуждений и адвокатских уловок. Но запутать и переговорить дикаря особых проблем не было. Вот убедить — это было сложнее. Опутанный и убежденный, но понимающий, что все не так и не правильно, Лга’нхи злился и орал. Но теперь я его криков и злости больше не боялся! И не потому, что обзавелся таким крутым знаком отличия…

Лга’нхи быстро шел на поправку, не прошло и трех недель, как он забыл, что такое опираться на копье, и все время пытался двигаться в обычном для себя темпе. Я, конечно, уже давно не был тем задохликом, что попал сюда семь-восемь лет назад. Когда вокруг тебя все бегают, то и сам как-то поневоле привыкаешь двигаться в их темпе. Да и отсутствие мягких диванов, телевизора и компа, а также присутствие множества «тренеров», всегда готовых пнуть тебя по заднице, если заметят сидящим без дела, существенно укрепили как мои мышцы, так и дыхалку. Теперь я, по моим старым московским меркам, был изрядным атлетом и вообще — крутым парнем. Теперь я без особых проблем пробегал марафон прежде, чем у меня начнет колоть в боку из-за поломанных ребер. Мог тащить немаленьких размеров бурдюк с водой на длительное расстояние. Да и по части реакции, после драк с местными детишками и охоты за кроликами, мог дать немалую фору «московским спортсмэнам». А отдышавшись после марафона и сбросив бурдюк с плечей, я был готов работать, работать и работать (попробовал бы не быть!). Но несмотря на все это, увы, с Лга’нхи в беге мне было все равно не сравниться. Местные были прирожденные бегуны. Кочевники, не знающие, что такое седло… Естественный отбор превратил их в высоких, длинноногих, поджарых и очень выносливых бегунов. Я рядом с ними казался себе беспородным осликом, рядом с призовыми скакунами… Так что угнаться за Лга’нхи мне не светило. Первое время, едва набравшись сил и вновь передвинувшись (в своем понимании) на первые строчки рейтинга в нашем небогатом хит-параде соплеменников, он по старой привычке начал подгонять меня пинками и оплеухами. Я ведь, в его представлении, снова стал неполноценным дебилом, которого он, воин, просто обязан вразумлять и наставлять на путь истинный. Но тут уж я устроил скандал, сел на землю и пообещал, что не тронусь с места, если он не прекратит раз и навсегда это свое воспитательное воздействие. А без меня, мол, ему меч с амулетом не найти никогда, поскольку духи говорят только со мной! Лга’нхи был искренне шокирован моим поведением. Мои нахальные требования противоречили интересам общества, заветам пращуров и правильному фен-шую. Я ведь не только задерживаю возрождение племени своим медленным бегом, да еще и не позволяю ему исполнять обязанности старшего по отношению к младшему — подгонять и вразумлять. А ведь он это делает исключительно ради моего блага и блага всех хороших людей на свете. (В его представлении, всеми хорошими людьми на всем белом свете оставались только мы двое. Остальные были врагами. И об этом мне с ним еще предстояло поговорить.) Но я уперся и, беззастенчиво напирая на авторитет духов, запретил ему меня пинать, толкать, лупить, отвешивать оплеухи, зуботычины и подзатыльники. Видно, авторитет духов помог, и он нехотя, с сомнением, согласился на такой оригинальный и неестественный способ общения… Раздухарившись, я было попытался еще и «Дебила» отменить… Начал требовать, чтобы он звал меня «Петр»… Увы, «Петр», в его понимании, был бессмысленный набор звуков. А ведь даже животным дают имена со смыслом… Он просто тупо не мог запомнить этого «Петра», в его памяти каждое имя должно было ассоциироваться с каким-то образом. Когда я это понял, то сдуру, запутавшись в лингвистических дебрях, предложил ему звать меня «Камнем», что есть буквальный перевод «Петр» с греческого. Лга’нхи долго катался по траве и ржал. Я стоял и грустно смотрел на него, проклиная себя за то, что так опростоволосился. Обзывалка «камень» у местных была куда обиднее, чем «Мунаун’дак», сиречь — Дебил. Так что он, в смысле «Дебил», так и остался, лишь иногда, под хорошее настроение, Лга’нхи, демонстрируя свое непревзойденное в первобытных масштабах чувство юмора, звал меня камнем и, захлебываясь смехом, объяснял мне же, что это я сам так попросил себя называть. Эта шутка ему никогда не надоедала. Хорошо хоть шутил он не так уж часто.

Так мы и двигались. Слишком медленно по представлению моего спутника и слишком быстро по моим понятиям. Ну очень даже слишком! За день мы продвигались на восток в среднем километров по тридцать-сорок… В смысле, если считать пройденное расстояние по карте. А включая все извивы, повороты и обходы, то, может, и за сорок-пятьдесят переваливало. Хорошо хоть у моего спутника в башку словно бы компас был встроен; он никогда не терял направления, благодаря чему мы не ходили кругами, а точно двигались строго на восток… Лично я выматывался жутко. Мой спутник куда меньше. По крайней мере, забота о пропитании снова легла на его плечи. Оленинкой он баловал меня не часто, лопали мы в основном сурков да кроликов, наивно пытавшихся укрыться в высокой траве от орлиных глаз Лга’нхи. (Кстати, это имя и означало орла.) Этих он колол на бегу, не останавливаясь и даже не замедляясь… Бежит-бежит… тыц копьем куда-то в сторону. А на конце уже трепыхается визжащий и истекающий кровью комок мяса. Так за день мог с десяток тушек раздобыть. Потому лопали мы вволю. Правда, сам Лга’нхи едой это не считал, а так — закуской. Но особо не жаловался… Правда, постоянно ныл, что хочет молока. Тут я его понимал. Половина диеты племени состояла из молока и молочных продуктов. Я и сам сильно привык тут постоянно потреблять молоко, и даже мне его отсутствие казалось непривычным. Так что говорить про Лга’нхи? Но молока, простокваши или творога не было, и пообещать, что будет в ближайшее время, я не мог. (Тоже мне лишение. Знал бы он, какие ломки у меня были в первое время после «попадания» по чаю, кофе и пиву.)

Наконец настал момент, когда я вымотался окончательно, колотьба в боку стала уже нормой жизни, а ноги сводило вечными судорогами. Окончательно вымотавшись, я снова намертво приклеил свою задницу к земле, гордо заявив, что с места не сдвинусь ближайшие три дня. Тем более что с начала нашего путешествия мы, по моим расчетам, отмахали уже, наверное, под две тыщи километров. Степь сильно изменилась, стала какой-то более плоской и сухой. Но самое главное — вдали я увидел сначала тонкую полоску на горизонте, которая, по мере приближения, начала расти вверх и превратилась в горы.

Наше племя никогда так далеко на восток не забиралось. Можно сказать, что последнее разбитое стойбище находилось у самых восточных границ ареала нашего обитания. Соответственно Лга’нхи никогда не видел гор и даже не представлял себе, что это такое. А после моих попыток объяснить, решил, что это и есть обещанный край земли, и воспрял духом.

Увы. Я его энтузиазма не разделял. Хотя, конечно, было приятно покинуть опостылевшую за эти годы степь, но в горах меня ждал какой-то новый поворот судьбы, а все новое пугало. Потому, несмотря на нетерпеливое ворчание-бурчание приятеля, я твердо решил остаться на месте, хорошенько отдохнуть, оглядеться и подумать.

Лично я в горах никогда не был. Видел их только по телевизору или в кино. И в девяносто процентов этих «видений» — горы были прибежищем бандитов и террористов (увы, вот в такое время я жил). Они там где-то прятались в какой-то «зеленке», и потому их никто не мог найти. Вывод — соваться в горы, не зная дороги, глупо! Небось там годами можно бродить по лабиринту разных вершин и хребтов и не найти людей. А найдя — круто нарваться на проблемы. А я ведь сюда заявился именно за этим. Найти людей, более цивилизованных, чем «мое» бывшее племя.

Элементарная логика подсказывала, что я на верном пути. Горы, руда, выплавка железа и других металлов, ломы-мечи-бусики-браслеты, которые привозили откуда-то с востока… Все это увязывалось у меня в единую ассоциативную цепочку и порождало уверенность, что тут я найду то, что мне надо… Только вот как искать? Просто сунуться в горы, не зная дороги, и блуждать наобум, крича: «Люди! Люди!!» Это было глупо… Хм… Не зная дороги… Дорога… Ну, конечно же, дорога! Если я что-то понимаю в жизни, то у горных железкоделов должна была быть налажена меновая торговля со степными племенами. Иначе откуда в степи берутся мечи, браслеты, бусы и прочее. В обмен на них они, наверное, берут у «подгорных» племен мясо, шкуры, шерсть или сразу ткани… может, даже сыр покупают. Значит, где-то должна существовать дорога из гор в степь. Так что мы дойдем до гор и повернем… ну, допустим, налево. И будем идти, пока не упремся в какую-нибудь дорогу или тропу. А по ней уже двинем в горы…

Одна только проблема — как только в нас узнают чужаков, то при менее продвинутой цивилизации с ходу убьют, а при более развитой в гуманистическом плане культуре обратят в рабство и сгноят на шахтах. А еще, уверен, — мой дружок-дуболом не станет дожидаться, пока чужаки решат, как с нами поступить, и первый бросится в бой… И тогда нас уже точно убьют. Так что пора уже поговорить с ним о дружбе народов. Главное, не перебрать с этим. А то еще воспитаю из искреннего и душевного отморозка подленького толераста. Бр-р-р… Вот же чушь в голову полезла. Видно, и впрямь цивилизация уже где-то близко.

— Лга’нхи, — обратился я к нему, когда мы сидели у вечернего костра, обжаривая тушки сурков. — Что ты думаешь о людях?

— Все люди мертвы! — с грустью ответил мне он.

— Нет, я имею в виду не людей нашего племени, а… Ну вот во время Большого Перемирия, ты же был на ярмарках, встречал там других людей…

— Ну да… Это ведь Большое Перемирие, — охотно согласился со мной Лга’нхи. — Драться нельзя, ссор затевать нельзя. Иначе духи обидятся!

— А вот представь себе, приходим мы куда-нибудь в горы и видим… э-э-э… стойбище горных людей… что ты будешь делать?

Он подумал, тщательно морща лоб, и вручную, путем почесывания затылка, разогнал активность мозга, после чего вывел резюме:

— Нет… Глупость ты сказал, Дебил. В горах, ты сам рассказывал, пастбищ нету, скот пасти нельзя. Откуда там стойбищу людей взяться?

— Ну, может, они что-то там другое делают… Это неважно. Главное скажи, полезешь ли ты с ними в драку?

— А что можно делать другое? — искренне удивился этот дуболом. — Чего же они едят?

— Они делают мечи! — злобно буркнул я, отметив, что он даже не соблаговолил ответить на главный вопрос. — Знаешь, что на один меч можно выменять целое стадо?

— Ну… — скорчило умную рожу это большое дитятко. — Зачем стадо, если его кормить нечем? Да и такого, чтобы целое стадо за меч… это редко когда бывает. Ведь победить другое племя и захватить его стадо — такое случается не часто. А своих больших братьев отдавать — помрешь с голоду.

— Да не о том речь!!! — взвыл я. — Может, они их в лизинг сдают или в кредит… — Я сам обалдел от того, что ляпнул, и поспешил перевести на более доступный нам обоим. — Может, за каждый меч степняки им много-много лет, ежегодно по две руки коров отдают… Может, шерстью или тканями оплачивают, может… Я, собственно, хочу тебе сказать, что…

— Да не-е… — перебил он меня. — Это что же получается — отдал меч, а потом жди, что тебе будут каждый год по две руки коров приводить? А если засуха или болезнь? Если стадо не пройдет из-за наводнений, если его тигры сожрут… А меч получается уже отдали? На такое никто не согласится! — твердо заключил этот доисторический финансовый аналитик.

— Согласятся, и еще как… — Я набрал побольше воздуха в легкие, чтобы расколоть эту непробиваемую черепушку своими вескими доводами и наполнить пустоту сей головы хоть какими-нибудь знаниями по элементарной экономике… Но вовремя опомнился. Спорить с этой дубиной не имело смысла. Мне надо было всего лишь уговорить его не бросаться на первого встречного со смертоубийственными намерениями, а не о Карле Марксе с Адамом Смитом ученые беседы вести. — Лга’нхи, — начал я. — Ты ведь знаешь, что нас осталось только двое… И если мы будем драться со всеми встречными, мы погибнем и никогда не найдем волшебные меч и амулет, и не сможем возродить племя!

— Да, — грустно подтвердил он. — Не сможем…

— Потому ты не должен нападать на них первым!

— Прятаться, как кролик в траве? — презрительно уточнил он. И демонстративно показал мне наколотую на палку тушку кролика, которую запекал в углях себе на ужин. — Кроликам это не помогает! Лучше честный бой и смерть, чем жить, как кролик!

Ну да. Своих мозгов не хватает, так что в ход пошли зазубренные с младенчества лозунги. Щас он мне еще былину про своего прапрапрадедушку исполнит… Вон уже и глазки глубокомысленно закатывать начал, и воздуху в легкие набрал…

— Нет, Лга’нхи… Мы не будем прятаться, как кролики в траве… если к этому нас не принудят обстоятельства. Но и драться мы первые не станем. Мы будем разговаривать с другими людьми… Как будто сейчас Большое Перемирие…

— Глупость! — отрезал всезнающий дурень. — Большое Перемирие уже прошло, и новое наступит, только когда листья на деревьях станут желтыми, и продлится до тех пор, пока они не опадут. А когда встречаешь чужака, ты должен биться с ним, иначе он убьет тебя! Так было всегда!

Ну да… Симбиоз людей и овцебыков оказался весьма успешным. Первые обеспечивали вторым защиту в обмен на много сытной еды и кизяк для костров… Тиграм и гиенам перепадало меньше положенной добычи, выживало больше слабых телят, а голод и холод забирали меньше жертв среди людей. Когда количество людей и овцебыков в стаде набирало критическую массу, оно делилось (что характерно, инициаторами этого деления были овцебыки, точно знающие правильное количество особей в одном стаде, и самостоятельно изгоняя лишний молодняк, вслед за которым уходила и часть людей). Количество племен разрасталось, и регулировалось это разрастание лишь постоянной войной людей друг с другом. Иначе даже бескрайняя степь стала бы слишком тесной для всей этой биомассы. Война тут велась исключительно ради Чести и Славы (как они считали), потому велась довольно благородными методами… В смысле — подкрасться к спящему врагу в темноте допускалось, вырезать женщин и детей тоже, а вот убить его с расстояния — уже нет. Дух и сила убитого воина тогда упорхнут в сторону, а не перейдут в загашник победителя, сделав его еще сильнее. Были еще десятки ограничений и условностей, про которые я толком не знал. Я ведь не воин, мне это без разницы.

— Так было не всегда! — оборвал я впавшего в раж Лга’нхи. — Когда твое племя встретило меня, мы не стали убивать друг друга…

Не самый удачный пример… И выразительный взгляд Лга’нхи мне это ярко продемонстрировал. Мол, «Не тот ты человек, чтобы с тобой драться… И не ту жизнь ты вел в племени, чтобы ей завидовать».

— Но в этом-то и был великий знак Духов твоему отцу! — продолжил заливать я. — Не всегда надо поступать так, как делали деды… Иногда стоит сменить путь… Потому-то они и выбрали тебе в спутники меня, а не другого великого воина. Я умею договариваться с другими…

— Не хочу я договариваться! — злобно буркнул Лга’нхи, глядя на меня глазами ребенка, которому твердят, что сначала он должен слопать ненавистную манную кашу. А потом уже ему обломится пирожное. — Воин должен биться за свое племя!

— А мы и будем биться, — с готовностью подхватил я. — Просто по-другому… Обычно ведь воин защищает свое стадо и племя… За это он и бьется. Но у нас нету ни стада, ни племени… Нам нечего защищать. Чтобы защитить свое племя, нам надо дойти и найти… Потому и чужого стада нам тоже не надо. Оно будет только обременять нас на нашем пути… Мы бьемся за нечто другое… и действовать мы должны по-другому!

— И как? — Степь была недостаточно широка, чтобы вместить весь скептицизм, плещущийся в глазах Лга’нхи. Для него единственным возможным вариантом общения с чужаками был удар копьем или дубиной.

— Мы будем ходить между ними, словно мы из одного племени. Мы будем говорить. Задавать вопросы и отвечать. Так мы сможем узнать про волшебный меч и амулет. А как ты их еще собирался искать?

Тут он задумался. Как же ему искать эти волшебные вещи? Ответа явно не придумал.

— Я думал, — неуверенно сказал он, — что нам это духи подскажут… Ну в смысле. Ты же разговариваешь с ними?

— Разговариваю! — без тени сомнения подтвердил я. — И духи говорят мне, что так будет правильно. Слушайся меня… и духов. И мы отыщем то, что нужно. А пока обещай мне, что никогда не станешь нападать первым… на незнакомых людей, — вовремя уточнил я, а то ведь, пообещав, эта дубинушка станет беззащитной, держа слово до последнего. — Дерись только с теми, про кого точно знаешь, что они враги, с теми, кто нападает на тебя, или с теми, про кого я скажу «Можно». Договорились?

— Ладно, — согласился он. И с ходу озадачил меня вопросом: — А что делать с теми, кто идет сюда? Они странные…

Такого Лга’нхи никогда не видел… Я тоже. Ни по телевизору, ни в кино. Большой, человек в сто отряд верхом на чем-то вроде верблюдов. А за ними еще под две сотни пешком. Идущие строем. С вершины холма, на котором мы залегли, было плохо видно. Но я точно заметил искорки металла, отражающие закатывающееся солнце. И плюньте мне в рожу, если у них там были не щиты с металлическими умбонами. И их копья. Уверен, что у них наконечники из металла. А одеты они были… эх, мне бы глаза Лга’нхи… Но одеты они вроде были в какие-то кожаные доспехи, на которые были нашиты металлические бляхи… Нет, это еще далеко не рыцари, но уже и не троглодиты с каменными топорами и дубинками. Однако по-любому — соваться навстречу этим ребятам не стоило. Так что это большая удача, что мы сегодня никуда не пошли. Окажись мы сейчас там, на гладкой равнине, — спрятаться от них было бы куда сложнее.

— Ты когда-нибудь слышал про таких людей? — спросил я у своего попутчика, хотя и так знал ответ на этот вопрос.

— Нет… Это не люди, это демоны… У них четыре ноги и две головы, — последовал логичный ответ.

— Это обычные люди, — успокоил я Лга’нхи, который хоть и изображал полную невозмутимость, но явно был серьезно напуган. По крайней мере — я точно был. — Просто они сидят на других животных. Вот как если бы ты сел на большого брата… Тому, кто глядит со стороны, тоже бы показалось, что у тебя четыре ноги и две головы.

— Большие братья не дают на себя садиться, — уверенно возразил мне Лга’нхи, который еще в далеком детстве усвоил эту истину, отнюдь не на теоретических занятиях.

— А эти позволяют, — спокойно уточнил я. — Видишь, за этими «демонами» идут простые люди с двумя ногами и одной головой, они точно такие же, как и те, что едут на этих вот… верблюдах.

— На ком? — уточнил Лга’нхи.

— Да просто эти животные похожи на тех, что есть в моих краях, и зовут их верблюдами.

— Эти люди — твои родичи?

— Нет. Говорю же тебе — просто животные похожи.

— А в каких краях ты жил?

— Я тебе про это тысячи раз рассказывал. Но, видно, ты не слушал… Хватит болтать про разную чушь. Ты слышал про таких людей раньше?

— Нет. Старики ничего такого не рассказывали… И в сказаниях я о таких ничего не помню. Ты пойдешь с ними разговаривать? — уточнил он, невинно подняв на меня глазки… Если бы я не знал, насколько непробиваема эта дубина, решил бы, что он ехидничает.

— Я тоже не помню, — коротко ответил я. Мы, несомненно, с ними поговорим. Но не сейчас… Духи говорят мне, что сейчас этого делать не нужно.

— Почему? — Опять та же ехидно-невинная физиономия. Начинаю подозревать, что этого он у меня набрался, говнюк малолетний.

— Потому что эти ребята сейчас в боевом походе. Так духи говорят. А когда кто-то собрался биться с врагами, не следует путаться у него под ногами. Однако не мешало бы проследить за ними… Мы, пожалуй, пойдем… Хотя нет! Мы пробудем на этом холме ровно три дня, как это с самого начала и говорили духи. (Не получается поддерживать свой авторитет, буду поддерживать авторитет духов.) И посмотрим, не пойдет ли кто-нибудь следом за этим отрядом.

— Думаешь, они от кого-то убегают? — с сомнением спросил Лга’нхи. Его скепсис был мне понятен, по местным меркам, это уже была немыслимо огромная армия. Обычно племя могло выставить не более трех-четырех десятков воинов, а тут сразу сотни три. Даже тот отряд, что разгромил наше становище, был… Хм… А ведь тот отряд тоже был весьма необычен. Раньше не мог понять чем. А вот теперь… Точно не уверен, но, кажется, там были люди из разных племен, судя по знакам. Я тогда решил, что это какие-то новые веяния в наших старых разборках. А вот только сейчас мне пришло в голову, что, может, новые веяния пришли вместе с вот этими вот новыми людьми. А что, если в степь вторглась армия завоевателей, которая малость прошерстила степи… ну, допустим, на юге (неизвестный отряд шел с юга), и обобранные армией дикари стали объединяться в большие отряды, чтобы отбирать скотину у своих северных соседей? И что, если сейчас перед нами лишь передовой отряд этой армии, а за ним двигаются основные войска? Вот это будет реальная заварушка! И мы, похоже, попали в самый ее эпицентр. И ведь эту дубину теперь хрен отговоришь двигать на восток. Он упрется рогом, спаситель человечества, и будет прорываться на восток, если даже оттуда вся армия Чингисхана вместе с Аттилой попрется… Ох-хо-хо… За что мне такой геморрой?

— Нет, — сказал я Лга’нхи. — Духи думают, что за этим отрядом может идти отряд еще больше… Намного, намного больше!

— Твои духи такие же глупые, как и ты! — весьма дерзко (по отношению к духам) ответил всезнайка Лга’нхи. — Что бы ел отряд, который даже больше этого? Видишь, как мало у них животных? — мотнул он головой в сторону гор и армии вторжения. — Они, наверное, съели всех своих животных, и когда они у них кончатся, умрут от голода! А еще больше людей… Это сколько же стад надо вести с собой? А большие братья не любят ходить большими стадами, потому что…

Он еще довольно долго читал мне лекцию о повадках больших братьев и материальном обеспечении воинских контингентов. Дубина безмозглая! Впрочем, ему и в голову не приходило, что кто-то может использовать его любимых больших братьев исключительно как ходячие консервы. Вот-вот — отбирать скот у тех, что с юга, чтобы прокормить армию! Для Лга’нхи большие братья были реально братьями. Они со своей скотиной жили душа в душу, хоть время от времени и ели теленка-другого, сопровождая это особыми церемониями, или сжирали корову или быка отбитого у вражеского племени, но это проходило по разряду военной добычи. Съесть вражеского большого брата — это большая удача и подвиг. Зато капризы своего стада частенько ставились выше человеческих желаний. И если стадо желало идти или стоять на месте — люди послушно шли или стояли вместе с ними. Для воина сбежать от прайда тигров, нападающих на стадо, было таким же немыслимым позором, как убежать от вражеских воинов, нападающих на стойбище его племени. Воин обязан биться и умереть и за тех, и за других.

А еще дурню в голову не приходит, что может быть какая-то иная пища, кроме мяса и молочных продуктов. А вот мне бы стоило об этом задуматься. Если бы эти верблюжатники были сплошь кочевниками, вряд ли бы среди них была пехота. По крайней мере, в моем мире, насколько я помню, всякие там Чингисханы наезжали на своих жертв исключительно в конном составе. Но по-любому, чтобы прокормить всю эту армию, понадобится более продуктивные способы добычи пропитания, чем унылое хождение вслед за стадом мохнатых образин с целью добычи молока и мяса. Значит, у этих верблюжатников должно быть сельское хозяйство… А это значит… «Стоп! — оборвал я сам себя. — Ты еще даже не видел армии, а уже размечтался выше крыши. Может, это отряд горцев идет торговать со степняками, и никаких таких империй и царств, которые ты уже мысленно покорил своим интеллехтом, и в помине не существует». Так что надо ждать.

Ждали мы три дня. А потом еще сутки уносили ноги. Духи не обманули, вслед за передовым отрядом шла большая армия. Не знаю, сколько их там было. Мне показалось, что они заполнили всю степь. Но я надеялся, что глаза, как обычно в таких случаях, обманывают. Еще там, у себя, читал, что в кино, при создании спецэффекта многотысячной армии, делают всего несколько сотен клонов, и они заполняют весь экран до горизонта… Впрочем, точно я это не знал. Но надеялся. Очень надеялся. Потому что мне, выросшему в многомиллионном городе и вроде бы привычному к толпе, как-то стало очень неуютно и тесно, глядя на эту до горизонта заполненную огнями костров степь. Наверное, за годы в этом мире я уже отвык от вида больших толп. А может, просто было слишком страшно — что ни говори, но армия-то была вражеская!

Одно хоть было хорошо. Лга’нхи отныне точно уверовал в то, что со мной говорят духи, и начал слушать меня, ну не сказать, чтобы беспрекословно… Но начал слушать. Видно, потому мне без проблем удалось уговорить его сдать назад в степь и обойти армию верблюжатников по широкой дуге. Впрочем, далеко в степь они особо и не рвались. Иногда верблюжья кавалерия поднималась за передовую линию холмов, но в основном шла вдоль гор, с юга на север, не удаляясь в степь дальше, чем на полсотни километров.

А потом мы нашли повозку! Вот это, я вам скажу, настоящая круть! Техника! Цивилизация! Ни чета вашему долбаному каменному веку и примитивным волокушам! Идите вы на хрен, первобытные собратья! Я развожусь с вашим миром и ухожу в новую семью. В ту, где делают вот такие вот повозки, со сплошными колесами высотой мне до плеча, сделанными из толстых досок. И нагружают их… Их нагружают… Их нагружают мешками с… Мешками с… Есть!!! Мешками с зерном!!! Каши, макароны, плюшки, пироги, торты и пирожные. Ждите, я иду к вам! И хлебушек! Настоящий белый или черняшка… свежий, только из печи, с румяной корочкой и вызывающим бурное слюноотделение ароматом, Хлеб!!! Сколько же тысяч лет я уже не ел хлеба! Только ради этой пары мешков с зерном стоило проделать это двухтысячекилометровое путешествие!

Так… уймись восторг. Что в других мешках? Хм, шерсть… Еще десяток мешков, плотно набитых хорошо мне знакомой овцебычьей шерстью…

— Лга’нхи. Как ты думаешь, что тут произошло? — спросил я у своего приятеля, едва взглянувшего (слишком много нового для его первобытного мозга) на повозку, зато тщательно изучившего следы вокруг нее и окружающую местность.

— Эту штуку притащили оттуда, — указал он рукой в сторону степи. Ну да, это я и сам понял, по тому, в какую сторону была обращена единственная оглобля повозки. — Ее тащили двое больших братьев… бычки-двухлетки, еще не заматеревшие, с мягким подшерстком, — счел он нужным поделиться со мной этой никому не интересной информацией. — А за ними гнались те, которые на этих, как ты их там называешь? Ага! Верблюдах! Четыре этих… как ты говоришь?.. Ну да, — верблюда. Тут они эту штуку и догнали. Того, кто был в повозке убили, — кивнул он на лежащий рядом с повозкой труп. — И увели больших братьев с собой. А второй еще раньше убежал в те вон кусты и прятался там за корягой до ночи, а потом…

— Какой второй? — притормозил я его вопросом. — Что, был второй?

— Да. Трус. — презрительно скривил физиономию бесстрашный воин Лга’нхи. — Убежал от боя и прятался в кустах. Молодой. Нога совсем маленькая. Да и этот тоже никого не убил… — плохой воин. Ночью второй спустился сюда, копался в повозке, а потом удрал вон туда, за холмы.

Так-так… Труп-то при жизни был явно не из степняков. И одежда непривычная, и прическа, и сам вид… какой-то не степняковый. Однако верблюжатники за ним гнались и убили. О чем это нам говорит? А говорит это нам о том, что повозочники с верблюжатниками ни разу не друзья! В разборку влезла третья сторона, и это становится еще интереснее. Судя по мешкам с овцебычачьей шерстью, они вполне могут быть горными торговцами, выменивавшими свои металлические фиговинки на шерсть… Возвращались небось из степи домой, а тут — нате здрасьте! Попытались удрать, но овцебыки рядом с верблюдами не пляшут… Они, конечно, могут бегать, но недалеко и не быстро. Так что один остался отдуваться, а второго — сынишку небось — отправил прятаться… Тот и спрятался от верблюжатников. Но от моего лепшего друга Лга’нхи и полевая мышь хрен спрячется. Хотя у пацана и фора почти в полсуток, но если указать моему дуболому след и спустить с поводка, он успеет перехватить его уже через пару часов… Главное, убедить Лга’нхи никого не убивать и не калечить. Второй такой лазейки в цивилизованный мир, боюсь, больше не представится. Если мы притащим местным повозочникам их мальчишку и назовемся его спасителями, а следовательно, их союзниками, это будет почище рекомендательного письма от В. В. Путина в районную управу какого-нибудь Муходрищенска.

— Лга’нхи, — коротко приказал я. — Фас!!! (Конечно, там были несколько другие слова, но смысл передан верно.)

Тот сорвался с места. А я лениво потрусил следом.

Глава 3

…Было ужасно жалко. Но пришлось снимать с пояса кинжал, который так удобно расположился у меня на бедре, и под пристальным взглядом двух пар глаз отдавать обратно. Глупость, конечно, полная. Мне он был куда нужнее. Да и толку даже от меня с кинжалом небось побольше бы было, чем от этого персонажа. Но что поделать, традиция! Лга’нхи такого наглого умыкания чужого имущества бы не понял. Для него же мир исключительно черно-белый. Коли не стали убивать — считай приняли в семью. А в семье чужие украшения и чужое оружие — святы и неприкасаемы… Как я только этого дуболома до сих пор терплю?

Пробежать я тогда успел совсем немного. С десяток километров, не больше. Мог бы вообще не бежать, но все-таки опасался, что Лга’нхи парнишку грохнет. А опасаться-то надо было другого… Еще издали я заметил, что навстречу мне Лга’нхи тащил нечто невысокое, упирающееся и брыкающееся… Но одного взгляда на замысловатую прическу хватило понять, что это ни разу не парень. Ни у одного мужика не хватит терпения заплетать на голове этакий узел и тыкать в него все эти булавки. Так что это девка…

Мой приятель, похоже, очень даже не грустил по этому поводу… И в этой радости не было ни грамма рыцарских чувств по отношению к спасенной от дракона благородной девице. Лга’нхи был уже опытным воином и знал, что делают с подобной добычей… перед тем, как убить.

Единственной закавыкой на его пути встало жуткое подозрение, что девка еще девственница… У местных были на счет этого суровые верования. Проливать первую кровь — это дело серьезное, ответственное и с панталыку не делающееся. Кровь — это вообще область ответственности духов. А уж первая девичья кровь… тут вообще сплошная морока. Обычно шаман проводил над молодоженами особый ритуал. Добычу первым брал вождь или самый крутой воин в отряде, если вождя под рукой не было. В идеале — это дело вообще надо было поручать шаману… Я, кстати, читал, что в Европе право первой брачной ночи тоже пошло вот из-за таких вот суеверий. И господин не похоть свою тешил, а вроде как принимал первый удар на себя… А иногда, за неимением господина, эту нелегкую обязанность община поручала выполнять монахам и священникам, дело-то сурьезное! Так что я местным суевериям не удивлялся… Только вот малость прибалдел, когда Лга’нхи решил, что я, как лицо, тесно общающееся с духами, собственно говоря, и должен того… В смысле — проторить путь. Тут уж пришлось друга обламывать и обломиться самому. Хотя, конечно, — искус был немалый… Я с тех пор, как попал сюда, — вообще ни разу.

…Не то чтобы местные молодки мне не нравились… если не обращать внимания на их ритуально шрамированные лица — бабы тут были ого-го! Просто я для них был не просто пустым местом, а словно бы даже представителем другого вида. А извращенок, любительниц потрахаться с обезьяной или хомяком, среди баб племени не нашлось ни одной. Хотя свободных вдовушек хватало. Так что эта девчонка… А учитывая, что с точки зрения местной морали это будет правильно и хорошо… У меня, конечно, и своя мораль еще не совсем забылась, ну да по-волчьи жить — по волч… Стоп! Стоп дурень. Охолонись. Она — билет в цивилизацию!!! А там таких будет много… Надеюсь.

Так что ближе к тел… (Вот ведь черт!) Короче, займемся девицей! Росточком не велика — мне примерно по плечо… Возраст ее… Да черт ее знает, где-то от 13 до 17, у местных это иногда сложно понять, больно недетские выражения лиц. Лицо, кстати, чистое, без ритуальных шрамов, как принято у степняков. Там и бабы и мужики надрезают себе кожу, втирая под нее какую-то дрянь… Причем бабы в этом куда более активны и покрывают все лицо жуткими, на мой взгляд, узорами. То ли считают, что так красивше, то ли пытаются доказать свое соответствие высокому званию суровой подруги воина. Впрочем, можно подумать, что в моем мире это по-другому. Ни один мужик не согласится на те муки, которым подвергают себя женщины во имя красоты. Выщипи волосок из ляжки у самого крутого качка, и он будет верещать, как живая свинья на раскаленном противне. А бабы всякие эти эпиляции и прочую пластику делают, и хоть бы хны… Вот и эти так со шрамами — готовы терпеть любую боль за красоту. Я, кстати, знаю, как это больно. Мне тоже с ходу нанесли фирменный племенной узор, — по три полукруглых надреза от каждой скулы до уха… Я тогда еще на ихнем не говорил, и что со мной делают, не понял, потому и визжал, как свинья, думая, что настал мой последний час… Все племя сбежалось поглядеть на это зрелище и умирало от хохота.

Ладно, хватит обо мне. Одета девица во что-то вроде просторной рубахи, оканчивающейся чуть выше колен, подпоясанной тисненым поясом с металлическими бляшками и висюльками. На ногах штаны типа шаровар и что-то вроде кожаных тапок. Одежда расцветок охры с геометрическим рисунком… Ткань, по всему видно, довольно тонкая и плотная. Наши такую делать не умели, красить, кстати, тоже. На голове, как я уже говорил, какой-то сложнонавороченный пучок с воткнутыми в него заколками. Как и многие степняки — рыжая… Только они блондинисто-рыжие, а эта под цвет красной меди с черным отливом. Глаза синие, большущие, то ли от страха, то ли всегда такие.

Пока объяснял приятелю, почему мы не должны ее трогать, обратил внимание, что она притихла и вроде как прислушивается. А по выражению облегчения на ее лице догадался, что понимает, о чем речь. Значит, языки одинаковые или очень похожие.

Так-так… А что это у нее на поясе болтается, на висюльку не похожее? Расстегнул пряжку под испуганными взглядами девицы и обнадеженными Лга’нхи… Снял пояс целиком, а потом достал из ножен кинжал. Ух ты! Похоже, бронза… Что не сталь — это точно. Какой-то темно-желтый металл. Но работа очень тонкая, а вид весьма грозный, хотя лезвие всего сантиметров десять-двенадцать будет. Попробовал на своем отросшем и окаменевшем ногте — легко срезал узкую роговую стружку… Круть! Задумавшись об уровне местных технологий, машинально снял ножны с девкиного пояса, который мне явно был маловат, и перецепил на ту веревку, что заменяла пояс мне. Непривычная, но почему-то очень приятная тяжесть на бедре изрядно бодрила и вдохновляла на подвиги.

— Итак, ты кто? — начал я допрос. — В смысле, как звать?

— Осакат, — ответила она. Имя, если это было имя, а не название племени, мне ничего не говорило. В смысле, все имена чего-то, да означали. А это нет. Да и не похоже было это имя на имена степняков. Значит, все-таки языки разные.

— Ты говоришь на нашем языке?

Она кивнула, бросив на меня уничижительный взгляд, мол — а на каком я с тобой разговариваю? (или мне так показалось?)

— Ты… Твое племя. Говорите на нашем языке? — уточнил я.

Она отрицательно мотнула головой и произнесла какую-то краткую речь… Показалось, что слышу много знакомых корней, окончаний и предлогов… Вроде как с поляком или чехом разговаривать. Ни хрена не понятно, но суть будто бы улавливается. Отрицательно мотнул головой и снова спросил: «Ты язык специально учила, чтобы меняться с людьми степи?» (Собственно говоря, никаких «людей степи» не было. Были люди орла, одуванчика, оленя, хомячка, суслика и прочей животной чуши. Вожди каждого вновь отделившегося племени лопали лошадиную дозу грибов и, будучи под глюками, искали себе тотем. Что первое попадалось на глаза, то и шло в название, после слова «люди».) Но тут я решил, что «люди степи» вполне подходящее название, и не ошибся. Девчонка явно меня поняла и вновь закивала. Тогда я спросил, как звать ее племя и живут ли они в горах. В ответ услышал знакомое «люди», слегка искореженное акцентом, но в целом понятное. Дальше она протараторила что-то про горы, ярмарку и еще что-то… Похоже, у местных степняков с горцами процветают давнишние торговые связи, и образовалось множество знакомых только им специфических слов. Так что это уже фактически был свой собственный язык, нам с Лга’нхи не очень понятный… но суть мы по-прежнему улавливали Потом спросил про верблюжатников… Тут она вновь сделала испуганные глаза и начала лопотать про демонов, живых мертвецов и чего-то еще — ужасное и кошмарное. Из всей этой речи я понял, что верблюжатников она видит первый раз, но слухи, мол, по степи уже давно ходят.

Ну и напоследок спросил, как отнесутся к нам ее родичи, если мы ее назад доставим? Радостные уверения, что хорошо, замечательно, изумительно и так далее.

Потом еще раз пришлось втолковывать Лга’нхи, что, мол, это не чужая девка, а вроде уже как наша попутчица. Только вот беда, что слова «попутчик» в его языке не было. Там были только «люди» — свои, и «чужие» — весь остальной мир. После долгих разъяснений просто сказал, что девка теперь наша, в смысле тоже «люди», мол, — таково веское мнение духов. И этот дурень — ну просто как псина какая-то… Только-только рычал, зубы скалил и готов был в глотку вцепиться, а как сказали «Свои», так сразу хвостиком вилял и готов порвать любого, кто на своего полезет… Так что этот дурак, едва услышав, что девка «тоже люди», сразу снимает с себя какие-то висящие на шее цацки и надевает их на девчонку… Я сначала не врубился, а потом, приглядевшись, понял, что прежде эти цацки ее были. Потому как у приятеля раньше таких точно не было, больно уж качество цацек высокое. Просто до этого я как-то не обратил внимание, что в связке украшений моего приятеля завелась обнова… Тут надо объяснить, что бусики-браслетики и прочая блестящая дрянь у местных были не просто украшениями, а сплошь талисманами да оберегами (еще бы знать, чем одни от других отличаются). Только они да оружие и были в собственности у индивида, все остальное было собственностью племени. Брать чужое — это не просто не хорошо, — это большая обида духам, заключенным в цацках. С чужака можно, конечно, снимать все, что угодно, особенно если убил его собственноручно. Он сам добыча, и все, что на нем, такая же добыча. И присвоив вражью бирюльку, вроде как ставишь себе на вооружение его же духа. А вот стащить что-то у своего — дух талисмана-оберега шибко обидится и непременно отомстит. Так что Лга’нхи, уяснив, что эта Осакат не добыча, а своя, поспешил вернуть ей награбленное, после чего выжидательно уставился на меня. Расставаться с ножиком ужасно не хотелось. Пользоваться местным вариантом режущего инструмента а-ля осколок кремня было ужасно противно. Особенно бороду подрезать. А бороду тут все носили короткую, потому как длинная драться мешает, да и бегать в ней жарко. И потому местные презирающие боль воины стоически кромсали ее острыми обломками камней… Жуть!!! Да и вообще, металлический ножик — это все-таки цивилизованный инструмент, я бы с ним… Но ничего не поделаешь. Пришлось снимать с пояса и отдавать этой малявке.

А вот возвращались мы долго и нудно. Даже я отметил, что девчонка совсем не умеет бегать. Нет, не то что она там хилая какая-то или разжиревшая. Фигурка у нее была вполне себе крепенькая. Просто бегать не умела. Ходила уверенно и бойко, а вот бегать… Даже я вроде как напрягся от такой медлительности, а Лга’нхи, наверное, вообще казалось, что мы на месте стоим. Он так и перебирал ногами, словно застоявшийся коняшка… Была у меня мысль послать его за водой… Потому как возвращались мы к повозке, а там воды не было. А я уже сильно зажегся идеей поужинать сегодня кашей! Но послать Лга’нхи за водой, это то же самое, что в глаза назвать его самой младшей в нашей группе сявкой. Потому как таскать воду — это занятие для низших по званию или вообще убогих… вроде меня. Но, с другой стороны, двигаясь в «девчачьем темпе», мы до повозки еще только часа через полтора доберемся. Потом я пойду за водой, еще час-полтора… Кашу из этих зерен небось тоже с час варить… Так что лопать мы будем, когда уже луна взойдет. А все диетологи в обоих мирах (в этом мире я смело отнес к диетологам себя, ибо остальные небось и слова такого не знали) говорили, что так поздно есть вредно, а еще вреднее жечь костер, когда невдалеке вражье войско обитается… Можно сильно раздаться вширь, обожравшись, и стать короче на голову, спалившись из-за костерка… Гы-гы-гы… Кто бы шутку оценил… Ладно. Чегой-то я разнервничался. То ли из-за близости верблюжатников, сталкиваться с которыми мне как-то не очень хотелось, после того как я рассмотрел почти перерубленную шею того парня у повозки… А может, из-за приоткрывшегося окошка в мир людей куда более цивилизованных, чем мои друзья-троглодиты.

Кстати, о троглодитах.

— Лга’нхи, — с очень серьезным видом обратился я к своему спутнику. — Коли Осакат теперь «люди», — значит, ее враги — наши враги. Раз верблюжатники убили ее родича, значит, мы теперь с ними воюем. Потому ты можешь убивать их, не спрашивая разрешения… духов. (Поспешно уточнил я.) Но зря в бой тоже не бросайся, помни о нашей великой миссии… в смысле — о нашем деле. Мы должны выжить! Так духи говорят. (Хорошо, когда есть на кого всю ответственность свалить.)

А еще хочу спросить тебя как опытного воина — не следует ли одному из нас пойти на разведку и посмотреть, нет ли в округе еще этих верблюжатников? Давай я по-быстрому сбегаю, а ты пойдешь вместе с девчонкой… А я пока оббегу округу и посмотрю… Пожалуй, проверю возле реки. Им ведь надо где-то поить скотину. А заодно уж и воды принесу, чтобы пожрать приготовить…

Ну естественно, Лга’нхи чуть не лопнул от возмущения! Да как же так, я, сявка подзаборная, побегу на разведку, а он, великий воин, останется тут улиток (вернее одну улитку) пасти. В ответ я приниженно вякнул насчет воды. Но мой вяк был раздавлен сброшенным с высоты евоного величия: «Сам принесу!» «Ну чисто дите», — подумал я, глядя вслед стремительно удаляющемуся гордому воину. А потом, уловив направленный на меня взгляд, глянул на девчонку. Она смотрела на меня с большущим подозрением.

— Ешь, говорю тебе. Это тоже еда!

— Да какая же это еда… — брезгливо повел носом Лга’нхи, глядя в горшок с разваренными зернами чего-то, щедро сдобренные мясом и жиром притащенного Лга’нхи сурка. — Это гадость, на дерьмо похоже…

— А я говорю, ешь! — рявкнул я на него, необычайно довольный собой. — Дурень, привыкай к еде этих людей. Возможно, в их землях другой и не будет. А как мы найдем меч и оберег, если ты не сможешь есть и умрешь с голоду?

Последний аргумент подействовал. Еще бы, скажи я ему, что ради поисков этих волшебных предметов надо жрать грязь, он будет жрать! Надежда отыскать чудесные предметы — это единственное, что еще удерживало моего приятеля на этом свете. Так что он взял предложенную ему Осакат ложку, неловко зачерпнул из стоящего между нами котелка кашу и начал брезгливо пережевывать. Я веселился, глядя на этого неженку и брюзгу. Я вообще жутко веселился последние два часа. Да и как было не веселиться — жизнь, кажется, наконец-то повернулась ко мне лицом, а не задницей. По дороге я хорошенько расспросил Осакат, мучительно пробираясь сквозь лингвистические барьеры. В языке степняков практически не было слов, обозначающих какие-либо технические приспособления. Они даже слова «печь» не знали. Металлы называли «блестящий камень» и не особо разбирались, чем отличается железо от бронзы… Так что узнавать о техническом уровне народа Осакат было весьма и весьма не просто. В основном я показывал на то или иное изделие и спрашивал: делают ли они такое. И всегда слышал ответ: «Да». Я даже заподозрил, что она меня банально дурит, набивая цену, пока не услышал «Нет», после демонстрации лука. Да, похоже, луков не знали и горцы, зато они плавили металлы, строили дома и выращивали на своих полях и огородах разные корнеплоды и овощи, в том числе и это вот зерно, которое я почему-то назвал «рожью», хотя настоящую рожь никогда в глаза не видел. Так что это была цивилизация, и тут я вполне мог подняться по карьерной лестнице малость повыше должности водоноса и говновоза. Оставалось только до нее добраться. Ведь пока между нами и ею стояло немалое войско завоевателей.

Когда вернулся Лга’нхи с бурдюком воды, тушкой сурка и свежими новостями, у нас уже было все готово. Лагерь мы разбили в некотором отдалении от повозки (зачем смущать Осакат близостью трупа ее родича. Да и мне наличие этого трупа особого аппетита не прибавляло). Впрочем, к повозке пришлось все же сходить, чтобы забрать мешки с зерном и еще разную мелочь, вроде горшка, кисета с солью и еще какой-то дребедени, что девчонка нарыла в недрах этого колесного монстра. Я тем временем оттащил труп в сторону, замотав в кусок выданной мне шкуры… Оказалось, горцы, как и местные, захоронением трупов не занимаются. Просто оттаскивают тело в степь или на край дороги и позволяют природе сделать свое дело. (Запрятать многочисленных духов, обитающих в теле человека под землю? Какой ужас, они же потом отомстят!) На обратном пути я набрал сухой травы и отбил камнем от повозки несколько посаженных на деревянные нагели грубых досок (значит, у них есть как минимум коловороты, отметил я с радостью). Так что запас дров у нас был вполне достаточный. И вскоре маленький костерок затеплился в выкопанной (чтобы не заметил противник) яме. Принесенную воду мы налили в добытый из недр повозки глиняный горшок (их делают на гончарном круге, как я выяснил. Й-е-е-е-с!!!). Тушку покромсали ножом Осакат (это вам не с кремневым рубилом мучиться) и швырнули в горшок, насыпав сверху зерна, соли и каких-то травок, спасенных из повозки. А пока наш «цивилизованный» ужин готовился, мы с Лга’нхи (бабе не место на совете воинов) сели обсуждать новости. Новости, правда, были сплошь старыми. Войско все еще было между нами и горами. Хотя какие-то передвижения оно совершало, но то ли двигалось очень медленно, то ли это были сугубо внутренние передвижения, типа ротации частей или подвоза провианта… (Ай какие слова я знаю!) Но так или иначе, пока между нами и горами стояли эти ребята. И не то чтобы они стояли сплошной стеной. Нет, вражьи войска разбились на множество отрядов, и каждый поставил свой лагерь в некотором отдалении друг от друга. Что, видно, было логичным решением, учитывая, что вокруг каждого отряда паслось небольшое стадо верблюдов, овцебыков и еще каких-то животных, напоминающих коз. Тут мы с Лга’нхи, ясное дело, как обычно, поспорили. Он утверждал, что это разные рода и каждый идет хоть и вместе с другими, но сам по себе. Я же отстаивал концепцию единого войска, разбитого на множество отрядов, находящихся на самообеспечении. Спор, как обычно, кончился ничем, потому что я отчаялся вбить в голову этой дубине возможность существования иных форм социального объединения человеческих особей, кроме как маленькое племя, кочующее вслед за стадом овцебыков. А он устал спорить с Дебилом, который ни хрена не понимает в жизни и несет какую-то откровенную чушь. Но так или иначе, а если мы хотим попасть в горы, то нам надо пройти через это войско. Я, опять же, искренне считал, что это возможно… Мол, идем ночью. Осторожненько и неслышно. На день забиваемся в какие-нибудь овраги под корягу и тихонечко отсыпаемся… За пару-тройку дней (учитывая скорость передвижения Осакат) дойдем до гор, а там уж… Но убедить Лга’нхи, что подобное возможно, мне не удавалось. Для него даже стоящие в отдалении километров трех-пяти друг от дружки вражеские лагеря казались жуткой теснотой. И что вражеские воины не будут так же бдительны, как и стражи «людей», охраняющие одинокий лагерь на сотни километров пустоты, вслушиваясь в шорох тигриных лап или вражеских ног, он не верил. Сколько я ни убеждал его, что большое количество людей лишь сыграет нам на руку (никто не станет обращать внимание на три идущие по своим делам фигуры посреди многолюдного лагеря), в такую чушь он поверить не мог… Так мы ни к чему и не пришли, и спор плавно перешел в ругань на гастрономическую тему.

Каша и впрямь на вкус была своеобразная. Ни на гречку, ни на рис, ни на пшенку не похожа… Я раньше такой точно не пробовал… Какой-то своеобразный привкус, но по мне так вполне даже приятный. Ежели бы еще ее на молоке сварить, соли добавить, а может, еще и сахару, так и вообще объеденье будет. Так что я вовсю уминал ее выданной мне ложкой и радовался жизни. А вот Лга’нхи ел непривычное блюдо, кривя рожу и строя из себя принцессу на горошине, которой подали на обед дохлую крысу. Выковыривал, засранец этакий, из общего котелка куски мяса и корчил страдальческую рожу каждый раз, когда язык его величества соприкасался с прилипшим к мясу разваренным зерном… Смотреть на это было весьма ржачно. Так что спать я лег в очень благодушном настроении. А вот проснулся…

Проснулся я глубокой ночью от жутких резей в брюхе. Дабы не было конфузу, стремительно умчался в степь и, быстро скинув штаны, присел в гордой позе орла. Глянул в сторону — при свете луны, чуть в отдалении виднелся силуэт другого орла… Была его очередь сторожить… Вот он и сторожил… в весьма своеобразной манере. Судя по всему, у Лга’нхи были те же проблемы. Кажется, его желудок к кашам приспособлен не был. А мой давно отвык. Так что остаток ночи мы провели в забегах…

Утром Лга’нхи со мной не разговаривал. Я ведь не только заставил его жрать немыслимую гадость, так еще и отравить пытался. Как всякий человек, обладающий безупречным здоровьем, мой приятель был крайне мнителен в отношении малейших признаков возможного покушения на эту безупречность. Шарахни я его промеж глаз дубиной или копьем ткни, он бы, наверное, и то так на меня не обиделся. Хреново было только то, что подобная обида у местных могла затянуться чуть ли не на годы. Обычно они, обитающие в тесной коммуне, легко прощали друг другу разные мелочи либо быстро разрешали недоразумения свирепой дракой. Обида же, нанесенная мной Лга’нхи, была слишком сильная, чтобы не обращать на нее внимания, он ведь небось реально верит, что я это специально сделал. Тем более что раньше он, лопавший только свежую пищу, никогда не травился и потому наверняка был до смерти перепуган. А свой испуг «бесстрашные воины» никогда не признают и предпочитают вымещать его на других. Ан хренушки! Избавиться от страха и обиды, хорошенько отметелив меня, он тоже не мог, давал слово, и вообще, духам это не понравится. Так что у нас намечался серьезный кризис в отношениях.

Но если честно, сейчас, после бессонной ночи я как-то не был особо расположен переживать за чужие обиды или вести споры на гастрономические или стратегические темы. Мне вообще ничего не хотелось… Вернее, жутко хотелось жрать, но к каше я решил сегодня не притрагиваться, а мяса мне никто не предложил… Да еще с утра опять зарядил долгий унылый дождик, еще и со снегом, что, впрочем, было вполне нормально для этого времени года. Зима как-никак. Настоящих морозов тут не бывает. Прочного льда на озерах или сугробов снега, за все годы прожитые тут, я не видел ни разу. Может, и зря. Тогда бы местные научились тепло одеваться. А то эта промозглая слякоть достает почище любой стужи, когда из одежды на тебе лишь старые, уже изрядно потрепанные и затертые до дыр шерстяные штаны чуть ниже колен, не менее старая кожаная жилетка, доставшаяся мне уже изрядно ношенной, да кожаные тапки-обмотки. Скажи мне кто там, в Москве, что я в такой холод буду рассекать по дикой степи в столь убогом наряде, — заранее заказал бы себе вагон горчичников и гроб. А тут вон, ничего, ежусь, кутаюсь в обрывки шкуры и, к собственному удивлению, жив-здоров… Хотя костерок бы не мешало подкормить дровами. Я сходил к повозке, отломал еще несколько досок, раздул почти прогоревшие угли и сел рядом, изображая процесс мышления. Собственно говоря, чего тут думать? Надо пробираться в горы. Осакат говорила, что тут единственная приличная дорога в ее края… Конечно, горы тянулись от горизонта до горизонта, и при желании вполне можно было пробежаться на сотню-другую километров на север или юг и зайти в горы где-то там. Только это уже будут не земли народа Осакат, и шансов, что там нас примут с распростертыми объятьями, было куда как меньше. А пробираться тут можно, только следуя моему плану. А значит, придется убеждать в этом Лга’нхи…

Может, попробовать на слабо его взять? Нет. Опасно. Стоит только мне усомниться в его храбрости, и про всякую осторожность можно сразу забыть. Он попрется на врага с копьем наперевес, вращая кистенем и распевая боевые песни. Мне и так стоило немалых сил уговорить его не бросаться на врага, как бультерьер на кошку. Повторять не хочется.

Местные — чисто дети, полутонов не признают и полумер не принимают. Это там у нас «на слабо» нормальный прием в споре, тут это смертельное оскорбление, которое смывается только кровью. А он и так на меня нынче в большой обиде.

Может, ляпнуть ему что-то вроде — «Великий воин сможет проползти между врагами, подобно змее?». Это может сработать… В смысле, у него. Он-то проползет, а вот мы с Осакат нет. А ведь он, блин, реально заставит ползти…

И главное, хрен их знает, что представляют из себя эти верблюжатники. Может, они вообще жутко мирные ребята, сплошь вегетарианцы и бессребреники. А с оружием ходят, только чтобы отпугивать злых людей… И нас они встретят с распростертыми объятиями, накормят досыта и покатают на верблюде. Ага, скажите это тому парню, чей труп я перетаскивал вчера…

А кстати, да! Кто они такие? Что тут делают и надолго ли собираются задержаться? На эти вопросы лучше всего сможет ответить только кто-нибудь из верблюжатников. А мне ли, перечитавшему столько всяких приключенческих книжек, не знать слово «язык»? Нам нужно взять языка. Допросить его хорошенько про этих ребят и узнать наконец-то, с кем мы имеем дело. Конечно, перебраться на ту сторону нам это не поможет. Зато обогатит знаниями и позволит поближе познакомиться с этими верблюжатниками… Заодно и Лга’нхи, одержав очередную победу, перестанет их опасаться. (А он их реально боялся. Какую решительную и мужественную рожу не корчь, а меня-то не обманешь!) А поскольку я его буду сопровождать в этом квесте, мы вроде как станем боевыми соратниками, и обижаться на меня он уже не сможет. Значит, решено! Идем брать языка! Осталось только убедить Лга’нхи, что он сам это придумал. Потому что ни у меня, ни у моих духов нынче особого авторитета нету. Впрочем, думаю, тут проблемы не будет, потому что…

— Ты чего? — спросил я у Осакат, которая подошла ко мне, держа в руках вчерашний котелок, начисто оттертый изнутри мокрой травой, и мешок с крупой.

— Еда. Готовить… — и еще какие-то малопонятные ля-ля-ля… И глядит на меня удивленно-подозрительными глазами.

Ну, конечно. Увидела, что я костерок в неурочное время разжег. А какой же дебил в степи, где с топливом напряженка, будет костер разжигать, чтобы просто погреться? Я-то ответ знаю, а вот она, похоже, еще нет. (Тоже мне, моржиха. Сама вон сплошь в шерстяную ткань закутана, а я тут дырками сверкаю да в бороду пытаюсь укутаться.) Вот и приперлась очередную порцию слабительного готовить… Кстати, о пожрать. Я, конечно, до вечера, в принципе, могу потерпеть. А там наверняка и Лга’нхи с какой-нибудь добычей припрется… Но вот…

Наполовину словами, наполовину жестами стал намекать Осакат на блинчики-оладушки или хотя бы просто лепешки. Оно, конечно, лучше бы на молоке и яйцах тесто ставить, но слышал, будто его как-то и на воде делают. Не сразу, но она поняла, что я от нее хочу, и зыркнув взглядом так, будто я предложил ее первенца крокодилам скормить, утопала куда-то в степь. Я уж было решил, что опять сдуру какое-то ее табу нарушил. Ан нет, спустя минут двадцать приперлась обратно с двумя камнями. Один плоский, поздоровее, бросила на расстеленную шкуру и начала вторым, размером так с кулак, перетирать на нем зерна. Недолго полюбовавшись на ее работу, угадал причину столь неласковых взглядов, которые она время от времени продолжала бросать в мою сторону. Работенка-то явно была не из легких. Ну вот. Нажил еще одного врага в нашем отряде. Может, помочь? Не-е-е. Только хуже будет. Эта работа бабская, и, взявшись за нее, я себя опять под плинтус загоню. Кстати, о не престижной работе, вчера я, конечно, сумел из Лга’нхи водоноса сделать. Но сегодня уже этот финт ушами вряд ли получится. И на Осакат ее не перегрузишь… Бабы почему-то воду тут не таскали… Хотя ясно почему. Бабы вообще особо в степь далеко от стада не отходили. Да и в стойбище у них работы более чем хватало. Так что вода была на мальцах и рабах, а это, как ни крути, все равно я. Хрен его знает, как отнесется девчонка к тому, что я воду таскаю… урон авторитету, и все такое… но если я ее не притащу, Лга’нхи не просто обидится, а дико разозлится. А чего он в этой дикой злобе сделать способен, лучше не проверять. Так что я взял бурдюк и неторопливой рысцой поплелся в сторону ближайшего озерца.

Когда вернулся, горка муки на шкуре возле Осакат увеличилась ненамного. А судя по уставшему и злобному лицу нашей прекрасной мельничихи (скорее уж мельницы, гы), все эти полтора часа, что я бегал, она отнюдь не филонила. Стремная, похоже, работенка зерна эти тереть. Неудивительно, что она на меня зыркает так злобно. Хм… Придумать им, что ли, потом мельницу? С ходу обогатюсь! А уж все девки точно мои будут! Только бы знать еще, как эти мельницы устроены…

Пока думал, смотался до телеги и, оторвав от нее последние доски, приволок нашей милой поварихе топливо. В ответ получил еще более злобный взгляд. Кажется, она была не очень согласна с разрушением ее персонального экипажа.

Ладно. Как там приговаривал этот жлоб Борька, которому я всегда завидовал? Любую девушку можно уболтать, главное, болтать исключительно о ней.

— Эй, Осакат, — окликнул я ее. — А тот, — кивнул я в сторону телеги. — Мертвый. Он какой твой родич?

У моих степняков все в племени были родичами. И для определения разных степеней родства существовала целая куча определений. Я их всех так и не запомнил. Да и как все упомнить? — уверен, что и для троюродной бабки внучатой племянницы сестры старшей жены брата отца было какое-то свое персональное обозначение. Хотя подозреваю, что в случае, если таковую троюродную бабку и надо было как-то назвать, степняки с ходу придумывали новое слово, а поскольку старое никто не помнил, все делали вид, что это оно самое и есть… Впрочем, это я так, бурчу с голодухи. Можно даже не сомневаться, это числительные или слово «печка» местным в лом выдумывать. А уж для своих коровушек и родни они не поленятся персональных названий насочинять… Я, кстати, как приблудыш, всех называл одним и тем же словом, означающим что-то вроде пятнадцатиюродного брата или сестру. А понять, что обращаются ко мне, тоже было несложно, ибо обычно вслед за обозначением моего родства следовал пинок или подзатыльник. Так что ошибиться было трудно. Впрочем, похоже Борькина метода работает. Я вот о чем не начну думать, все на свою персону свожу… как девица какая-то…

Осакат ответила, назвав слово, означающее что-то вроде двоюродного дяди, только с какими-то прибавлениями, сути которых я не понял. Расспросил поподробнее, тем более что, похоже, девица сия по поводу гибели сродственника особо горючих слез проливать не собиралась. Из очередных объяснений понял, что она жила в его доме, потому что…

Что-то там такое страшно мутное. То ли родителей у девицы не было. То ли у ее народа было принято отдавать детей в чужую семью на воспитание… Но получалось, что слово, обозначающее родство, переводилось как «двоюродный дядя, воспитатель и кормилец».

Ну и о чем еще говорить с этой особой? Со степнячкой ее возраста я бы еще нашел приличные темы для беседы, а с этой? Она вон и так все время злобно в мою сторону зыркает, может, про родню говорить у них там не принято, или ее переполняют болезненные воспоминания о безвременно почивших родителях? Хрен ее поймешь. Со степнячками-девицами, например, тема месячных считалась вполне достойной для беседы. Поскольку это у них вроде как порог взросления, после которого девчонку отделяли от общего беспризорного стада под пригляд старших женщин, которые делились с ней «страшными женскими секретами» и покрывали физиономию узорчатыми шрамами. Так тянулось до ближайшего осеннего Перемирия, во время которого девицу старались спешно выдать замуж в другое племя. А вот о самом замужестве говорить было жутко неприлично. Вот как раз потому, что выдавали в другое племя. А это вроде как хуже смерти. Потому как после замужества она переставала быть «люди» и становилась вражиной. И теперь при встрече всякому уважающему себя и заветы пращуров «люди» полагалось ее убить. Потому и старались отдать как можно дальше, чтобы не грохнуть невзначай любимую дочурку-сестренку, когда пойдешь к соседям, с дружеским визитом, снимать скальпы… Думаю, основная идея во всем этом была — избежать близкородственных браков. Ну а стимул для этого был избран весьма впечатляющий.

Вот и начни теперь с этой Осакат болтать. Ляпнешь что-нибудь сдуру, и все, враг до конца жизни. Э-э-э, поговорим о кулинарии? Начал расспрашивать, как она собирается лепешки печь, не нужно ли достать каких-либо дополнительных ингредиентов и прочая-прочая. Я бы, например, мог пойти и где-нибудь в степи яиц поискать… Зима уже на исходе, и кое-какие птахи вроде как откладывают яйца, я уже в это время года гнезда с яйцами находил. Прямо в траве или густом кустарнике. Не надо? Опять же дрожжи… Я руками попытался изобразить дрожжи. Я и сам ни хрена не знал, что такое дрожжи. Знал только, что их кладут в тесто или бросают в нужники, но честно попытался изобразить… В ответ она посмотрела на меня с таким омерзением, будто это меня самого дрожжи только что со дна нужника вынесли. Короче, девица на контакт не идет ни в какую.

А тут вдруг раз!!! И недовольная гримаска с рожицы долой, улыбочка, приветственный взгляд… будто какой-то дерзкий солнечный лучик прорвался сквозь уныло моросящую мглу и осветил мордашку. Ну, конечно, заявился двухметровый блондин-атлет с длиннющим копьем в руке (ку-ку, дедушка Фрейд) и тушей косули на плече. Мало того, что красавчик, так еще и добытчик-кормилец. Этому темы для контакта из себя мучительно выдавливать не нужно. То, что вчера он ее трахнуть собирался, а потом убить, уже давно забыто. Теперь его тупой и плешивой с одного бока роже тут все жутко рады… Натертая горстка муки небрежно ссыпана в какую-то плошку. А бронзовый ножик в маленьких ручках уже, этак напоказ, быстро разделывает добычу воина. И пока суровый воин оттирает руки мокрой травой, от туши уже отрезаны лакомые кусочки, порезаны, наткнуты на прутики и натыканы возле костра. А суровый воин, слова не говоря, будто так надо, садится и жрет еще полусырое мясо, весь из себя гордый и неприступный… А и хрен с тобой… гордый и неприступный. Я-то помню, какой ты был месяца два-три назад… с рук у меня жрал, под себя ходил, блевал по пять раз на дню и самоубиваться порывался… Тогда небось рожу-то не кривил… Я схватил очередной прутик и так яростно впился зубами в кусок мяса, что сдуру обжегся. Мать всех вашу тут!!!

— Где моя лепешка!!! — рявкнул я на Осакат. И, видно, рожа моя была достаточно впечатляющая, потому как она начала лопотать что-то про рано, надо еще… А в довершение плюнула на камень, на котором растирала муку, почему-то оказавшийся лежащим посреди красных углей костра. Пока слюна неторопливо стекала с камня, я догадался, что никакой это теперь не камень, а сковородка, и что пока она не разогреется до шкворчания на ней слюны, ни хрена мне лепешек не обломится… Ага… Буду жрать лепешки с заплеванного камня. Секретный ингредиент местной кухни! На всякий случай рявкнул на девчонку еще разок (пусть баба свое место знает) и взялся за мясо. В молчании сожрал еще четыре прутика. По-хорошему, умял не меньше килограмма-полтора. Рядом столь же молчаливо работал зубами Лга’нхи… Потом Осакат слюнно-плевательным методом проверила температурный режим своего кухонного агрегата… Подсела к костру так, чтобы между мной и ею оказался Лга’нхи, и довольно ловко стала наливать на камень жиденькое тесто, которое она, оказывается, уже успела замешать, пока мы с Лга’нхи старательно молчали, гордо не глядя друг на друга. Вскоре появилась первая лепешка. Осакат сначала перевернула ее палочками, которые держала в чисто китайской манере. Потом, когда лепешка окончательно зарумянилась с обеих сторон, сняла и теми же палочками протянула мне через костер тонкую, размером примерно с донышко стакана круглую пластинку. Я с гордым и много чего понимающим видом взял ее, покидал из ладони в ладонь, чтобы остыла, и откусил маленький кусочек… Лепешка по вкусу напоминала картон с привкусом вчерашней каши, что, в общем-то, неудивительно, и была абсолютно пресной и сухой. «Нарекаю тебя чипсами», — торжественно окрестил я первый кусок хлеба, что достался мне тут, и доел остаток. Затем снизошел до почтительно замершей Осакат, милостливо изъявив свое высочайшее одобрение качеству ее продукции.

— Это правильно! — сказал я ей, стараясь обходиться как можно более простыми словами, которые и в ее и в нашем языке были довольно похожие. — Вчера мы ели неправильно. Дух живота (а надо отметить, что, по мнению местных, за каждую часть организма отвечал специальный дух), не привычный к такой пище, ее не принял. Но дух груди (а известное дело, каждый уважающий себя дикарь думает грудью, а потом дух сердца тамтамным методом передает ценные указания другим духам организма — потому как мозги-то у них с детства отбитые)… сказал мне есть новую пищу понемножку. Чтобы дух живота к ней привык. Потому, когда я пойду на восток, я смогу есть любую еду и буду сильным! А тот, кто не сможет, тот станет слабым…

Ух ты. Кажется, кое-кто уже научился понимать тонкие намеки! Белобрысо-плешивая образина изволила принять вторую испеченную лепешку, почтительно протянутую ему нашей поварихой, и сожрать… В его лапах, а потом пасти эта лепешка казалась таблеткой, кажется, он и в желудок ее вогнал, как таблетку, не жуя. Ну да и хрен с ним. Не буду обращать на дурня внимание.

— Много я думал сегодня, — продолжил я вещать, обращаясь исключительно к Осакат. — Глядел в костер… ходил по степи и смотрел на воду… слушал ветер и дождь… советовался с духами. — Я качался и подвывал на манер шамана, дабы мои спутники впечатлились теми подвигами, что я свершил, пока они бездельничали, занимаясь банальной охотой или готовкой. — Духи сказали мне, что я должен поговорить с одним из народа, что ездит на животных с длинными шеями (кажется, со стороны моего дылдообразного приятеля раздался какой-то хмыкающий звук?)… Духи сказали мне не идти ко всем этим людям сразу, потому что тогда они убьют меня (одобрительный кивок Лга’нхи, сдается мне, он готов держать меня, пока верблюжатники будут убивать)… Духи сказали дождаться, когда один из врагов останется в одиночестве, связать ему руки, чтобы он не полез в битву, утащить подальше в степь и заставить говорить с собой! (Ишь ты, удивленно-заинтересованное выражение Лга’нхи. Такой концепции охоты на врагов он еще не знал. Обычно ограничивался только убийством и сдиранием скальпа.)

— Я пойду и схвачу врага! — гордо провозгласил он с таким видом, будто назначает сам себя в Императоры Вселенной. — Я приведу его сюда, и ты будешь с ним говорить!!! — И еще так демонстративно кидает заговорщицкий взгляд на Осакат… Дескать, знаем мы, кто тут воин, а кто говорильщик!

— Нет! — не менее гордо ответил я. — Духи велели сделать это мне… (Чего-о-о??? Что за чушь я горожу?) Я пойду в степь и сделаю это сам!!! А ты будешь сидеть тут и охранять ее! (Ну я и ДЕБИЛ!!!)

Глава 4

— Мама-мама, что я буду делать?

Мама-мама, как я буду жить? Ку-у!!!

Вот же привязалось, гадство! Эти незамысловатые две строчки (остальные я благополучно забыл) я мысленно пою уже, наверное, третьи сутки. И есть подозрение, что буду петь до самой смерти. Потому как она наступит значительно раньше, чем мне бы хотелось. Ну это же надо так вляпаться!!!

Помню, Николай Федорович… — один из мастеров, что учил меня в далеком детстве работе на гончарном круге… Была у него любимая присказка-издевка. Стоило только одному из нас (мне, например) сильно напортачить или сделать что-то крайне неловкое или нелепое, он подходил и таким сочувственно-проникновенным голосом спрашивал: «А скажи-ка мне, Петя… Легко ли жить дебилу?»

— Ох нелегко, Николай Федорович… Ох как нелегко!!!

А ведь права морская примета: женщина на корабле к несчастью!

Столько лет сидел себе тише воды, ниже травы. За три последних месяца мы с Лга’нхи уж на что нелегкий путь преодолели, а хоть бы раз по-настоящему поругались. Ну да, споры были, но вот чтобы так… И на тебе… Только женская мордашка влилась в наш тесный коллектив, как он уже в страшной обиде со мной не разговаривает. А я, как дурак, распустил павлиний хвост и теперь сижу под промозглым дождем в совершенно идиотской засаде… А совершенно идиотской эту засаду делает то, что, если враг в нее попадет, я из нее убегу, визжа от ужаса!

А главное, перед кем выделываться начал? Девчонка… Было бы на что посмотреть… Кожа на роже обветренная, красная. Никакой косметики или узоров на лице, так что смотрится блекло… На пальцах заусенцы, ногти, как у всех тут, обгрызены, руки в мозолях… Фигурка… да ее толком-то и не разглядишь… Отнюдь не веточка-тростиночка манекенного типа. И не степная дылда-атлетка. Крепенькая такая, плотненькая… Не сказать, чтобы тумбочка, но…

Да какого хрена! Будто меня ее чары соплючие приманили… Ага. Да я ей по местным меркам в отцы гожусь! Просто обидно же!!! Опять как в школьные годы… Я внимание девчонок лопатой из глубокой шахты добываю. Неделю мужества набираюсь, чтобы с какой-нибудь Машей-Светой заговорить. А она в ответ два слова нейтрально-неопределенных… а сама глазки строит какому-нибудь тупому спортсмену или смазливенькому музыкантику самосборной группки «Убогие крендели», безбожно перевирающей на школьной дискотеке популярные шлягеры. Ну да, этим красавчикам жизнь и удачу, и женское внимание на блюдечке с голубой каемочкой подносит, а мне…

Вот и тут. Меня, как обычно, в упор не видят, ответы сквозь зубы цедят, а этого плешивого дикаря Лга’нхи, пожалуйста, и улыбочкой примечают и взглядиком таким радостным одаряют. Будто бы это не я ее от этого же самого дикаря всего-то сутки назад спасал… Тьфу на них… — одно слово — Бабы!!!

Но и эта дура пусть особо на Лга’нхи губешки-то свои не раскатывает. Она теперь для него табу. С тех пор как он ее в «люди» определил, она ему как сестра. А у местных с этим строго.

Потусовавшись тут, я начал понимать, почему арабы своих женщин под замком да в парандже держат. Может, конечно, я и ошибаюсь, и у арабов совсем не так было. Но слышал, что они тоже кочевниками были, вроде этих моих степняков.

Живут одним родом. А подростки, как известно, дело дурное. В организме гормоны бушуют, в башке ветер гуляет. Им волю дай, они, не успев Испытания пройти, уже сплошь друг дружку обрюхатят. Не пройдет и пары-тройки поколений, а вместо здоровых отморозков сплошь уроды с асимметрично вытянутыми рожами британских аристократов и кучей наследственных заболеваний.

Так что местным подросткам с малолетства внушают, что родич — это табу. А стоит девчонке пережить первые месячные, сразу норовят сбагрить с рук на Ярмарке Невест.

Парни, бывает, и мутят втихаря с вдовушками. Среди них молодок-то полно. И такие связи вроде как негласно разрешены. И парням наука, и разрядка, и вдовушкам не так тоскливо свой век доживать. Ну да они же тоже все из чужих племен перешли. Так что особой опасности нету. Это не с сестрами двоюродными шуры-муры крутить.

Так что, если у Осакат на дурилу Лга’нхи имеются какие-то планы, пусть обломится. Она свой шанс уже упустила. Да и мне она по большому счету на фиг не нужна. Просто, видать, от феромонов дурь взыграла.

Взыграла дурь, а доигрался я! Это же надо так лохануться и встать в позу! Дескать, я тут великий герой, а ты только баб охранять годишься… А теперь попробуй только назад без пленника вернуться. У местных с этим строго, как на зоне. Сказал — должен сделать. А иначе капец — от тебя даже суслики в степи отворачиваться начнут.

Я, помню, офигевал, видя слезы на глазах Нра’тху и прочих дюжих мужиков, когда у вечерних костров начинали петь былины. Одним из популярнейших сюжетов был, как я его называл, «Пацан сказал, пацан сделал». Наш великий предок с какого-то панталыку (причины этого панталыка зачастую даже не приводились) брал на себя повышенные обязательства, пойти в степь и принести руку скальпов врагов! Или руку шкур мохнатых тигров… Вот так, ни много ни мало. Ну и, естественно, шел… Была великая битва, а потом он, израненный вражьими копьями, клыками, и дубинами, приползает в племя, сжимая в отрубленных руках вражьи скальпы… или с отгрызенными тиграми конечностями и головой… со шкурам тигров, прицепленными… вот даже не буду говорить к какому месту, ползет… Ну и, ясно дело, приползает, выполнив клятву. А затем героически умирает под пристыженными взглядами злобных завистников и злопыхателей, омытый слезами юных дев и прочих сородичей… и тра-ля-ля… Вот. Чистый ведь бред! Я, героических смертей насмотревшийся по телевизору и в кино, еле сдерживал ржание, когда слышал такие бредни. А мои соплеменники, повидавшие немало смертей вживую, искренне пускали слезу по убиенному герою, который сказал и который сделал!

Да, незамысловатые ребята. Иногда это даже хорошо. А то у нас, там, стоит только упомянуть про двадцать восемь панфиловцев, как сразу найдется знаток, который объяснит, что ни фига-то панфиловцы и не воевали, а просто бухали в окопе. А вместо них дралась целая дивизия, и все подбитые танки стаскивала к этому панфиловскому окопу… Тут бы такому знатоку, посмевшему усомниться в доблести предков, мозги бы с ходу вправили… одним ударом дубины. Чтобы не подрывал суровой правдой моральный дух племени.

Но с другой стороны… Если я, объявив, что притащу пленника, этого не сделаю… вот даже не знаю, для Лга’нхи, наверное, сразу умру как человеческое существо. Тут в легендах даже коварные тигры и ничтожные суслики слово держат. А уж соплеменник, который сказал и не сделал… Это не по-пацански! И никакая отмазка тут уже не прокатит. Даже если внезапно разверзнется земля и поглотит все вражье войско, я обязан буду прыгнуть следом и добыть этого, больше на фиг никому не нужного пленника!

Так что все, что мне остается, это сидеть в кустах, дрожа от страха, и надеяться на какую-то немыслимую удачу.

Когда я осознал, что же ляпнул, застыл с открытым ртом… Надеюсь, мои соплеменники сочли это очередным разговором с духами, а не ступором из-за собственной тупости. Потом все же собрался… с духом. Потому как в остальном, нищему собраться… как известно недолгое дело. Тем более что тут, отправляясь на охоту за скальпами, берут только оружие. Все остальные мелочи, вроде еды, запасной одежды, палатки (гы-гы, я уже третий месяц только небом укрываюсь), считаются лишним грузом, который только мешает воину совершать подвиги.

Ну и двинул я на север, едва в брюхе улеглось слопанное мясо. Бежал неторопливой рысцой, стараясь запоминать приметы, хотя уже не шибко надеялся, что удастся возвратиться. Ночью дрожал от холода и страха, ведь пока я сплю, некому будет сторожить, отгоняя от моей аппетитной тушки тигров, гиен и вражьих воинов. А потом еще бежал целый день, отмахав не меньше сорока километров. По дороге сумел своим дротиком, кинув его на манер городошной биты, подбить кролика. По воинской традиции (за отсутствием огнива пришлось соблюдать традиции), сожрал его сырым. Наутро с тоской подумал, что уже достаточно далеко ушел от нашего лагеря и можно начинать охоту. Так что повернул к горам и бежал, пока не увидел вражеские лагеря… Еще несколько часов поползал в поисках подходящего места. Нашел небольшое озерцо, куда, судя по следам, вражины водили своих верблюдов на водопой. Залег недалече в кустах и стал наблюдать. План у меня был… Э-э-э, если честно, дождаться, когда прайд тигров задерет какой-нибудь верблюжий патруль, оставив мне одного, полуобгрызенного супостата. Подобрать его и оттащить к Лга’нхи. Но что-то мне подсказывало, что тигры скорее меня сожрут, чем патрульных… Да и армия, скорее всего, тигров распугала. Тигры ведь не такие дебилы, как я, чтобы среди тысячи хорошо вооруженных людей охотиться… Тоска!!! А возвратиться обратно с пустыми руками я не мог… Оставалось ждать и надеяться на чудо… Ближе к вечеру подъехал очередной разъезд. Ребята спешились, напоили своих верблюдов, умылись, запаслись водой, а парочка отморозков даже купаться полезла. Пусть они и недолго бултыхались в ледяной воде, но по всему выходило, что ребята тут отнюдь не тепличного разливу, а суровые и крутые мужики, с которыми мне не равняться… Правда, росточком верблюжатники были чуток помельче соплеменников Лга’нхи… ну вот, наверное, примерно с меня… Только не подумайте, что я недомерок какой-то. Раньше во мне метр семьдесят шесть с половиной было. Это просто степняки все были дылдами за два метра ростом, вот я среди них и казался себе мелковатым… А среди этих верблюжатников я вполне себе в норме… (Что-то, кстати, мне в них еще, помимо роста, знакомым показалось. А вот что?) Только один хрен — с этими «одноросточниками» мне на равных не сражаться. Эти вон, купальщики… даже отсюда было видно, какие у них мышцы — рельефные, но сухие. Сразу видно, что профессиональные вояки. А я что умею? У степняков меня пятнадцатилетние подростки били, и это кулаками. А с оружием я вообще толком обращаться не умею. Мне, чтобы кого-то из этих вояк завалить, надо, чтобы кто-то их предварительно связал… А единственного человека, который может это для меня сделать, я гордо оставил охранять какую-то сопливую девчонку…

Потом привели стадо… Небольшое. На сотню голов. Отвели чуток в сторону, где подход к воде поудобнее был, напоили… Вокруг стада сновало с десяток верблюжатников. Причем без доспехов и оружия… Будто у меня этих доспехов и оружия полные карманы! Зато их десять. Так что и думать о том, чтобы напасть на этих ребят, было нечего.

А может, мне дождаться, когда ночью кто-нибудь до ветра пойдет, шваркнуть его по башке дубинкой и утащить подальше? Только хрен его угадаешь, когда и куда конкретно кто-то до ветру пойдет… Тут ведь ночью-то не больно понаблюдаешь, с целью опознать, куда они срать ходят. Темень стоит.

Блин! А жрать-то как охота! Дух, ответственный за мое брюхо, уже видно давно забыл про вчерашнего кролика и требовал новых жертвоприношений… А без еды я точно ослабну… Так что я удрал подальше в степь и до темноты пытался изловить кукую-то живность… Только под вечер мне повезло добыть сурка… Хотя обычно эти твари настолько непуганые, что чуть ли не сами в руки лезут. А тут, стоит приблизиться, сразу в норку прячутся… Ладно. Так уж и быть, прощу им их паранойю за то, что они такие вкусные… А когда сутки не жрал, все на свете вкусным кажется… Вернулся на свою лежку и завалился спать… Посплю полночи, а как раз перед рассветом, когда у часовых глазки сами смыкаться будут, пойду бродить вокруг лагеря, подстерегая тех, кого разбудит «будильник Кашпировского».

Проснулся я, когда солнце уже поднялось довольно высоко. Вот ведь подлянка какая. То ворочаешься всю ночь, заснуть не можешь. А когда надо — дрыхнешь без задних ног… Что за шум-то меня разбудил? А-а, опять стадо на водопой пригнали… Спустя часок-другой опять проехал дозор на верблюдах… Я, конечно, в армии не служил… плоскостопие у меня… вернее, справка о плоскостопии, выданная одной знакомой врачихой моего батяни, только вот сдается мне, что коли у них тут даже разъезды эти верблюжьи налажены, то это точно армия, а не просто сброд. На этот раз купаться полезли аж трое… Может, и все бы полезли, но парочка явно осталась бдить за товарищами. Да, что называется, службу знают… Мне тут, ясное дело, ловить нечего… Дождусь, когда они подальше уедут, ломану в степь, харч себе ловить, а потом отосплюсь где-нибудь в холмах. А ночью попытаюсь на засранцев поохотиться…

И вот надо же такая подлость, только-только сотню шагов сделал, как вдали со стороны степи одинокий всадник показался… И двигается в мою сторону… Я, ясное дело, обратно в кусты ломанул. А там до меня вдруг дошло, что общего у меня с верблюжатниками было. И тут в голову мне пришло… А ведь это идея! Идиотская, конечно, и абсолютно безнадежная, но у меня-то только такие и срабатывают! Да и в моей унылой ситуации приходится рисковать… Один хрен я тут каждую секунду рискую, даже в кустах прячась. Меня и вороги могут заметить, или тигр вынюхать… Змея цапнуть… С голодухи могу подохнуть… От холода околеть… От страха, в конце концов, ласты склеить… Чем дольше сижу, тем больше опасностей на себя навлекаю. Так что надо рисковать! Спешно сдирая с себя одежу, побежал к берегу… Коли этот верблюжатник из степи едет, то можно не сомневаться, остановится тут верблюда своего напоить…

Он и остановился… Как раз метрах в двадцати от меня, там, где водопой подходящий был. Я его уже заждался, минут семь в ледяной воде дрызгаясь… Однако вида не подал и ручкой ему так помахал… как эти вчера махали, и клич попытался ихний же изобразить… Он мне тоже вроде ручкой маханул и что-то одобрительное вякнул. Ах да, забыл сказать самое главное, — наблюдая за ними с близкого расстояния, я увидел… но не сразу осознал, что верблюжатники тоже брунетами были, как и я! Это притом что я тут нормальных (а кто посмеет сказать, что мы, брунеты, не нормальные?), черноволосых людей пока вообще не встречал. Степняки были сплошь блондины да рыжие. Так что когда я это понял, да еще и про рост подумал, то в голове сверкнула мысль, что в бане… в смысле — голышом, я вполне сойду за верблюжатника. Так что, когда этот мне в ответ ручкой помахал, я к нему поплыл, пытаясь забыть привычный кроль и подражая верблюжачьему стилю плаванья «по-собачьи»… Доплыл, вылез на берег, дрожа от холода, страха и переизбытка адреналина. Этот улыбаясь что-то там мне такое сказал, веселое должно быть, потому как сам же хохотом залился… Я чего — я посмеяться всегда рад… Так что тоже посмеялся, пока к нему шел. Тут он вроде что-то такое, с вопросительными интонациями мне сказанул. Я указал ему рукой на тот участок берега, с которого в воду заходил. Он отвернулся посмотреть туда… А я, схватив с земли камень, прыгнул на него. Не успел… Реакция у этого, как у змеи, — в последнюю секунду умудрился как-то голову убрать, и мой удар пришелся в плечо, скользнув по коже доспеха. Он потянулся к кинжалу, а я, в отчаянии уже почувствовав, как эта железяка шурует у меня в брюхе, заорав что-то несуразное, бросился на него, и мы оба рухнули в воду. Начали бороться на мелководье… Только я-то голышом, скользкий от воды. А он в этих своих кожаных доспехах, ремнях, оружием увешан, есть за что ухватиться. Так что я его как-то этак сумел под себя подмять и камнем, который, оказывается, так из руки и не выпустил, пару раз по башке заехать. Он затих… Я тоже… Отвалил в сторону, не веря собственным глазам и ощущениям… Я таки победил! Этого быть не могло. Но я — Дебил, завалил этого вояку! Я реально крут, велик и ужасен! Только вот надо связать его побыстрее, пока он не очнулся и не навалял мне такому великому и ужасному. И из воды вытащить, пока не захлебнулся. Черт. Какой же он тяжелый!

Глава 5

Любой читатель детективов знает, что преступление — это не самое сложное. Самое сложное — это скрыть следы преступления и безболезненно воспользоваться его плодами.

Итак — ситуация. Я приплясываю голышом возле водоема, расположенного километрах в двух от ближайшего вражеского лагеря, у меня стучат зубы, трясутся руки и ватные от страха ноги. То ли это результат переизбытка адреналина в крови, то ли жуткий испуг, то ли результат переохлаждения. Все-таки не май месяц, а я минут двадцать в ледяной воде дрызгался… Передо мной стопроцентная, как дымящийся пистолет, улика — связанное по рукам и ногам тело с кляпом во рту (пришлось бежать в заветные кусты за захваченными еще из нашего последнего стойбища веревками и ремнями, с ужасом думая, что враг может очнуться в любую секунду). Рядом, забредя в воду, пока мы дрались, почти по брюхо, спокойно стоит свидетель преступления — верблюд. Он пока старательно делает вид, будто вся творящаяся возле него заваруха его нисколько не касается, и демонстративно дует воду из озера. Но по старательно-равнодушной роже и хитрым глазенкам видно — стоит только отвернуться, побежит сволочь такая, взбрыкивая ногами и подскакивая задом, и настучит в соответствующие Органы. Ну и как завершающий штрих композиции — в берег воткнуто здоровенное, метра три, копье с болтающимся возле наконечника мотком то ли волос, то ли еще какой-то дряни. Этот моток радостно трепещет на ветру, как бы призывая народ со всей степи — «Идите гляньте, как тут интересно!!!». Так что в любую минуту на этот призыв могут пожаловать приятели связанного и поинтересоваться: «А че это вы тут делаете?!» Причем поинтересоваться на своем языке, которого я не знаю, и потому даже соврать ничего не смогу.

Вывод — валить надо отсюда поскорее, пока местные ментяры меня не повязали и не учинили допрос с пристрастием. Вопрос только — как?

Я попытался было, ухватив за ноги, дотащить своего пленника волоком хотя бы до тех кустов, в которых прятался вчера. Гад оказался жутко тяжелым, да еще и цеплялся разными выступами доспехов и оружия за траву. А уж какой шикарный след оставляло это волочащееся тело… чтобы меня найти, не обязательно будет пускать собак. Даже слепой пройдет по нему на ощупь. Какого черта я не догадался сразу освободить его от оружия и доспехов? Так ведь страшно! Вдруг очнется и наваляет мне ответных люлей. А я свою норму достижений и славных побед уже выполнил на месяцы вперед и нарываться на новые приключения не стремлюсь.

Кое-как оттащил метров на тридцать-сорок в сторону, упрятав противника за верхушкой небольшого холмика. Серьезным укрытием это, конечно, не назовешь, но хоть от случайных глаз пока скрыл… Ага. Скрыл!!! Оглянувшись назад, увидел шикарную картину — купающийся верблюд, воткнутое в берег копье с бунчуком и пропаханная борозда, скромно намекающая, где нужно искать хозяина всего этого имущества.

Рванул назад по дороге сделав маленький крюк и подобрав собственные вещи. Изображать нудиста больше не было смысла, а в одежде появляется хотя бы видимость тепла. Оказалось, что с этим я сильно поторопился. Ни на «ути-ути-цып-цып-цып», ни на властное «ко мне», многообещающее «на-на-на» или загадочное «а что у меня е-е-есть…» верблюд не повелся и на берег выйти не соизволил. Кажется, его холод совершенно не беспокоил, и он готов был стоять и пить воду до тех пор, пока озеро не кончится. А вот меня холод беспокоил. И сильно. Потому я сдуру снял только штаны, надеясь, что в жилетке будет теплее, и опять полез в воду. В тот момент, когда я уже почти ухватился за веревку, тянущуюся куда-то к морде этой волосатой твари, он неторопливо сделал шажок в сторону. Я скаканул следом, он отодвинулся еще на один шажок, заинтересованно скосив на меня глаза. Я ринулся за ним, рухнул в какую-то яму, уйдя под воду с головой и измочив свою, некогда сухую жилетку, бултыхаясь вырвался на поверхность, предпринял еще одну тщетную попытку ухватиться за веревку и узрел перед собой огромную смрадную пасть с большущими желтыми зубами. При этом верблюд прорычал нечто предупреждающее, что мой мозг квалифицировал как «Отвали, парниша».

Признав поражение, опозоренный, выбрался на берег. Свежий бодрящий ветерок мгновенно забрался под мокрую жилетку, превратив ее в кусок льда. «Черт с этой скотиной, — подумал я, стуча зубами, теперь уже точно от холода. — Пусть торчит тут до тех пор, пока не околеет в этой ледяной воде. Мне гоняться за ним — только время терять. Лучше я его потрачу на то, чтобы подальше заныкать пленника… А верблюд… Да тут тыщи… ну пусть сотни верблюдов вокруг. Мало ли сбежал откуда-то. Госномера на нем нет, так что на то выяснение, какому отряду он принадлежит и не пропадал ли его всадник, уйдет небось не меньше нескольких дней… Если вообще будут искать, а не заныкают втихаря бесхозное транспортное средство. Жалко только — на верблюде тюки какие-то навьючены и щит этого вояки… Может, в тюках чего ценного лежит. А щит — все-таки оружие… Ну да не буду жадничать».

Кстати, о жадности. Подхватил копье пленника… затем сделал еще один крюк и забрал из кустов свое оружие. Рук удержать все это как-то стало резко не хватать. Но оставлять свои дротик, дубинку и лук с парой стрел все равно было жалко. Хотя я теперь без всякого зазрения совести ограблю пленника, забрав себе его оружие, но и своим барахлом разбрасываться не стоит… Вернулся к ложбинке — пленника не было!

Пока мы с верблюдом участвовали в любительской реконструкции Цусимы, пока я бегал по берегу, подбирая свое и чужое имущество, этот живчик успел очнуться и умудрился откатиться аж метров на двадцать в сторону. Именно откатиться, поскольку связал я его надежно, и даже ползти он толком не мог. Зато катился этот колобок долбаный весьма живо и старательно… Причем в сторону степи. Оно и правильно, уклон был как раз в ту сторону, катиться проще… Может, мне тоже его так катить до Лга’нхи?

Догнал, врезал копьем по спине и сел на него сверху… Блин. Надо собраться с мыслями. Иначе я тут себя до смерти загоняю, бегая от озера на холмы и обратно… И за что мне такие муки?

Тащить его на себе? Далеко не утащу. Да к тому же — мало того, что след остается, да еще и себя измотаю так, что через пару дней он меня даже связанный по рукам и ногам плевками пришибет… А что делать? Развязать ноги и запугать до полусмерти, чтобы сам шел. А ежели он бежать припустится? Может, они тут тоже бегуны не хуже Лга’нхи, и даже со связанными руками преспокойно удерет от меня? Внешне-то не больно похож, однако… А я его стреножу! Сделаю такую веревку, чтобы только шаги небольшие делать мог… И от оружия его освободить надо. Без оружия любой вояка себя сразу будто без портков ощущает. Небось гонору-то резко поубавится… Кстати, штаны на нем плотные, теплые… Мне в самый раз будут, а ему уже скоро станут без надобности. И сапоги… Вполне себе такие моднявые казаки с загнутыми вверх носами и тиснением по коже. Надо будет себе забрать. И накинутый поверх доспехов халат… Типичный такой среднеазиатский халатик, из верблюжьей шерсти сделан небось, а она теплющая. Заставить Осакат постирать и…

Стоп. Не до штанов с халатами сейчас… хоть и зуб на зуб не попадает после всех этих купаний. Так. На башке что-то вроде кожаного шлема с нашитыми металлическими бляшками, ремешок тянется под густую черную бороду… Где-то тут должна быть завязочка или застеж… Ах ты, сука, кусается! Как он кляп-то выплюнуть умудрился? Ну нет… Реально достал! На, получи, гад!!! Блин! Не пришиб? Ловить второго пленника мне как-то не хочется. Да нет, вроде схлопотав дубинкой по голове, затих, но дышит… Хороший, видно, шлем. А мы пока воспользуемся случаем. Снять пояс с парой кинжалов, снять перевязь с каким-то чехлом… Это че в чехле? Ледоруб? Колись, сука, ты Троцкого убил? А-а, нет. Помню, эту штуку клевцом называют. Еще какая-то сумка… чего в ней, смотреть сейчас некогда. Топорик на короткой ручке, но почему-то с очень узким, сантиметров 5–6 лезвием… во, оружием-то увешался, убивец злобный. А как с него этот панцирь снять? Похоже, только через голову… Э-э нет. Пусть пока на нем побудет, руки развязывать я ему не стану. Хотя… Потуже перемотал ноги, да еще и привязал к какому-то торчащему из земли кустику… Убрал все оружие подальше, размотал многочисленные узлы… поминутно проверяя, не очнулся ли пациент, быстро содрал изрядно пованивающий халат и натянул на себя… теплее не стало. Кажется, я успел проморозить все внутренности, и холод уже идет не снаружи, а изнутри… Стянул с супостата панцирь, отбросил в сторону, снова замотал руки за спиной. Теперь, пока он в отключке, надо стреножить… Замерил длину веревки, исходя из собственной ширины шага… Привязал к одной ноге, потом… отлетел метра на два, получив этими ногами в грудь. Хорошо хоть предыдущие годы нескончаемого града тумаков и пинков приучили меня либо уворачиваться, либо прикрываться от ударов, а то не дернись я в последний момент, удар пришелся бы по пузу, и хрен бы я тогда этого… а где, кстати, этот? Вот сволочь, припустил-то как… Бежит, конечно, похуже Лга’нхи, но тоже весьма проворно… В ставшей уже традиционной городошной манере швырнул дротик куда-то в ноги бегущему говнюку. Тот запутался в нем и рухнул, а пока поднимался на ноги, я уже успел подскочить и врезать ему пару раз дубинкой по корпусу. Бить по голове побоялся. Но дубинка и так свое дело сделала — пленник свалился на землю, где и схлопотал еще пару-тройку вразумляющих ударов и пинков. Потом я перевернул его на живот и все-таки довязал веревку ко второй ноге… Ух! Полдела сделано. Осталось еще отконвоировать его километров на 50–70 к месту стоянки, на что уйдет несколько дней и бессонных ночей, и предъявить Лга’нхи в качестве входного билета обратно в племя. Ничего больше уже не хочется. Ни допросов, ни информации, ни… Только сесть у горящего костра и набить утробу горячим, полусырым мясом…

Блин! Ну вот на хрена о еде вспомнил? Сидящий в брюхе Дух заверещал и начал царапать своими длинными острыми когтями мои внутренности. Господи! Как же мне надоело совершать подвиги! Как же хочется просто перестать трястись от холода, вздрагивать при каждом шорохе и мучительно раздумывать над следующим шагом, ожидая от жизни сплошных подлянок… Как же хочется просто лечь и несколько минуток полежать, ни о чем не думая… Ой. Вот только не это. Если я сейчас лягу, то уже больше не встану… В ближайшие часов пять-восемь. За это время мне эта сволочь точно глотку перегрызет. А не эта, так какая-нибудь другая сволочь. Так что мысленными пинками заставил себя подняться. Потом уже вполне материальными пинками поднял пленника и погнал его в степь.

Проклятье, проклятье и еще раз проклятье… Мясом я тогда обжегся… Были бы мозги, я бы не мясом, а горящими углями свой поганый рот набил. Гонор, понимаешь, сопливый взыграл… крутизна проклюнулась… перед девчонкой выпендриться захотелось…

— Стой, гнида… Привал… — Пленник рухнул как подкошенный, а я свалился рядом. Сил не было совершенно. Вторые сутки без еды, с диким жаром и невыносимой слабостью во всем теле… Все-таки купание не прошло даром — я простудился. Очень сильно простудился.

Мне, конечно, и раньше случалось тут болеть. Но в основном все обходилось соплями, кашлем и распухшим горлом. Подозреваю, что организм, зная, что, в случае чего, его будет лечить наркоша-шаман, с которым у нас была взаимная ненависть, просто отказывался болеть. Да и такого переохлаждения раньше я не получал. Всегда была возможность отогреться у костров, выпросить горячего молока или просто зарыться в какую-нибудь овцебычью шкуру и отлежаться. Сейчас же, после долгого купания и беганья на холодном ветру в мокрой одежде, да еще все это на голодный желудок… — мне реально было жутко хреново. Пару раз я даже терял сознание. Единственное, что меня спасало, это то, что моему пленнику было еще хреновей, чем мне.

Еще в первый же день, когда мы удирали строго на запад в степь, я заметил, что он как-то неуверенно наступает на правую ногу, но тогда не обратил на это внимания… Меня куда больше интересовало, что творится у меня за спиной и не предпримет ли пленный очередных попыток удрать, чем здоровье этого самого пленного. К вечеру я упал от усталости и уронил рядом с собой пленного. Дальше идти уже не было сил, а тут был небольшой овражек — хоть какая-то защита от пронизывающего ветра и чужих взглядов. Надо было подумать, как жить дальше. Ничего, к чему можно было бы примотать пленника, тут не нашлось. Долго думал, потом его собственным и своим ремнями примотал пленного к его же копью… В смысле руки и ноги. Он теперь даже согнуться не мог, а укатиться в степь в знакомой уже нам обоим манере не позволили бы крутые стены овражка. Вывалил содержимое его сумки на землю… Там было много странных вещей, но не было огнива или чего-то похожего на еду… Какой же идиот едет в степь без огнива? Ладно. Черт с ним. Напился воняющей мокрой кожей воды из небольшого бурдючка у себя на поясе. Вытянул кляп и дал напиться пленнику. Сначала он присосался с немалым энтузиазмом, потом начал материться. То, что это был отборнейший мат, я понял по выражению лица этого фрукта. С такой злобной гримасой можно только материться, проклинать и обещать страшную-страшную-страшную расплату. А и хрен с тобой. Врезал ему несильно по морде… Не за то, что ругался, а за то, что огнива не взял… Поискать, что ли, подходящие камни тут? Уже темно… Дебил, ведь полдня шел по степи… Высматривал что угодно — погоню, попытки побега, сусликов-кроликов, а додуматься поискать пару кусков кремня в голову не пришло. Почему-то был уверен, что обязательно найду огниво в сумке своей добычи. Обломился.

Спать лег на голодный желудок. Всю ночь бросало из жара в холод. Я то трясся от невыносимо холодного куска льда на месте своих внутренностей, то пытался скинуть с себя всю одежду, обливаясь потом и задыхаясь от недостатка кислорода… Заснул только под самое утро. Проснулся от дикого рева.

Уж на что я не был воином… уж на что был измучен болезнью и бессонной ночью, но этот рев заставил меня подскочить на ноги, сжимая в руках привычную дубинку. С ближайшего края овражка на меня смотрела глумливая морда верблюда, необычайно довольного тем эффектом, что произвело его утреннее пение. Дабы подкрепить эффект, он исполнил «на бис» еще пару серий трубных рычаний, переходящих в стоны и визг. Затем, скромно прикрыв глаза длиннющими ресницами, замер в ожидании заслуженных аплодисментов… Будут щас тебе аплодисменты. Басков хренов. Дай мне только до тебя добраться, я тебе по морде так нааплодирую, забудешь, как звали!

Но сил исполнить угрозу не было. Было только желание упасть обратно и больше уже в этом году не вставать. Прикрыл веки, но за ними меня уже ждал старый приятель Нра’тху. Он вылез откуда-то из-за глазного яблока и строго погрозил мне пальцем. Отвали, сволочь! Ты даже жеста такого не знаешь — пальчиком грозить это не в твоем стиле, ты привык кулаками шуровать да пендели отвешивать…

Однако старая мертвая сволочь был прав. Расслабляться нельзя… Мысленно на каждом шагу вопя и стеная о себе любимом, подошел к пленнику. От него воняло. Ну еще бы, вывести до ветру я его вчера не соизволил, вот ему и пришлось в штаны гадить. А у меня на эти штаны были такие планы!

— Встал! Пошел!!! — заорал я на бедолагу, после того как отвязал его от копья. — Я тут с тобой шутки шутить больше не буду… Еще раз дернешься бежать, заставлю все говно из штанов мельхиоровой ложечкой скушать. Понял?! Понял я тебя спрашиваю?

Насчет мельхиоровой ложечки не уверен, но интонацию, кажись, мужик уловил правильно и зыркнул на меня таким взглядом, что, не будь я сейчас полумертвым, перепугался бы до смерти. Но сейчас мне были по фигу и его взгляды, и читаемые за ними желания. Я пнул его ногой и отступил на пару шагов в сторону, как бы давая пространство для подъема, и сделал соответствующий жест. Он еще долго разгонял застоявшуюся кровь, прежде чем смог подняться на ноги. А потом я навьючил на него большую часть своего имущества и погнал на юг, туда, где меня ждал горячий костер и много-много еды. За спиной раздались шаги, — там топал верблюд, кажется, чрезвычайно довольный своим приключением. Несколько раз мне показалось, что он мне задорно подмигивает, кивая на барахло, которое я понавешал на его старого хозяина. Он явно сгорал от предвкушения, как будет рассказывать эту историю другим верблюдам. Это было единственное существо в нашей компании, довольное своей жизнью и текущим моментом.

Кролики встречались. Сурки тоже… Пару раз я даже кидал в них дротик. Но каждый раз мимо. Реакция у меня была замедленной, рука вялая, и дротик вылетал из руки обычно уже тогда, когда животина благополучно успевала удрать из зоны поражения. Несколько раз пытался разговорить пленника… но мозги вращали извилины с жутким скрипом, мысли путались, и ничего дельного из этого не вышло. Неудивительно, что я не сразу заметил, что ему не менее паршиво, чем мне. Догадался об этом я только после того, как он рухнул без сознания… Я рухнул рядом и только спустя какое-то время нашел в себе силы отвесить ему несколько пощечин, единственное известное мне средство по выведению из обморока. Сработало. Он очнулся и что-то начал бормотать… Вот только тут я почему-то обратил внимание, что его язык был абсолютно непохож ни на степной, ни на язык Осакат… Что-то такое очень певучее, с множеством сдвоенных гласных и с минимумом согласных. Кажется, сегодня он не ругался, не испепелял меня взглядом, а просто пытался что-то объяснить. Угадав, не столько по словам, сколько по постоянно скошенному вниз и направо взгляду, задрал на нем рубаху и глянул на тело. Там был огромный синяк, охватывающий почти всю правую сторону. И цвет этого синяка мне сильно не понравился. Я, конечно, в медицине ни бум-бум, но цвет у этого синяка был реально жуткий. А вот то, как ходили ребра во время дыхания, было мне вроде знакомо. У меня они так же ходили, когда шаман мне их сломал. Похоже, я вчера отделал мужика куда сильнее, чем рассчитывал. Ну что мне с ним делать? В смысле, как довести живым еще через полсотни километров?

Разобрал остатки нашего имущества. Ни хрена не нашел… Веревки и ремни кончились. Да и не сильно бы они тут помогли… Подумал. Взял сумку пленника, опять вытряхнул ее содержимое на землю, вызвав взрыв возмущения и воплей, потом разрезал ее по швам своим новеньким кинжалом… Даже толком порадоваться не смог тому, насколько он острый. Из кожи сумки сделал что-то вроде бандажа, охватывающего середину тела пленника, чтобы зафиксировать ребра… Примотал своим старым поясом, взамен которого давно уже нацепил крутой пояс вояки. Извиняй, браток, больше ничем помочь не могу! Разве что… Развязал веревки на руках и связал их уже не за спиной, а спереди. Пусть хоть будет возможность гасить удары при падении. Да и вообще, когда есть возможность держать руку на больном месте, вроде не так и болит… Скомандовал «Встать!». Он замотал головой, что-то истерично вереща и не отрывая взгляда от вываленного на землю барахла… Видать, что-то шибко ценное… Но что именно, выяснять не было сил, просто собрал все барахло и, сложив в узел, сделанный из моей старой жилетки, повесил его на поднявшегося пленника, и мы опять понуро побрели по степи…

Девяносто восемь… Девяносто девять… Тысяча. Стоп! Прошли тысячу шагов, можно делать привал. Чтобы не ошибиться, я загибал пальцы на руке после каждой сотни. Да… Докатился до загибания пальцев в математических расчетах… попаданец долбаный с могучим интеллектом жителя XXI века. М-да… Зато теперь будет повод вырезать на роже отметину о совершенном боевом походе! Ритуальным каменным ножом, который не столько режет, сколько пилит и раздирает кожу… Благодать! Великий Воин, свершивший небывалый до сей поры подвиг, захватил пленного и отконвоировал его в племя… Зачем? Никто не знает. Но в реале мне бы этот подвиг зачли. Судя по былинам, местные почему-то уважали безумную храбрость, переходящую в идиотизм. Может быть, после этого Нра’нху, отправляя меня на охоту за какашками, лупил бы только через раз. Вот же Щастье! Впрочем, ну ее в жопу, эту карьеру воина… Отныне я беру на себя роль политика и стратега, ставящего глобальные задачи, а мелкими вопросами их исполнения пусть занимается Лга’нхи… Я к окопной жизни не приспособлен. Мое место в Генеральном Штабе, на мягком диване, с чашечкой кофе в руках… Или стаканом чая… Стаканом обжигающе горячего чая с медом, который принесет мне мама. Закутает меня получше в одеяло, озабоченно пощупает лоб, возьмет мою маленькую ладошку в свою большую, но мягкую и ласковую, и начнет рассказывать что-то очень интересное и замечательное… Я толком не пойму, что она говорит, просто прижму к себе покрепче большого плюшевого медведя и буду слушать, как журчит ее голос… Такой знакомый и родной, согревающий лучше любого ватного одеяла, горячего чая и горчичников…

Ий-э-э-и-и-а-а-б-р-р-ы-ы-х-а-а-а-р. Очередной пронзительный вопль поганца верблюда… Глумливая тварь явно наслаждалась нашим тяжелым положением… В его сволочных глазках сверкали искры адского пламени, а из башки вырастали незримые рога… Нет. Это не верблюд, это демон из Преисподней, пришедший сюда, чтобы издеваться и мучить людей.

— Чего тебе надо от меня, тварь? Чего ты тут разлегся?

— Ииолиаик лоомоонуого оуоо соотууоув… (как-то так), — пропел мне пленник, тоже очнувшийся от воплей верблюда, кивая на эту тварь.

— Ага, — согласился я. — Редкостная сволочь.

— Ааороооик одооукееик оуоо уяпооо, — предложил мне он.

— Не сцы. Мы его обязательно убьем! — успокоил я его. — Очень-очень скоро убьем… Он, гад такой, за все нам ответит.

Он опять что-то пропел, старательно кивая на верблюда. Хрен его знает, чего ему надо. И зачем он мне руки свои показывает… Думает, поверю, что сможет задушить эту тварь голыми руками? А впрочем, хрен с ним. Развязал ремни на руках, предварительно продемонстрировав столь хорошо знакомую ему дубинку. Он, кажется, понял, потому что ринулся не на меня, а к верблюду. Обхватил за шею… Нет, душить не стал. Это у них, оказывается, сеанс обнимашек был. А вот он сейчас прыгнет во все еще торчащее на верблюде седло — и ищи ветра в поле. Поднялся, хотя вернее сказать, вполз на ноги и пошел к вражине, примериваясь, как ловчее врезать ему дубиной, чтобы не попасть по старой ране… Не понадобилось. К тому времени, когда я подошел, вражина, ласково напевая, уже снял седло и озабоченным взглядом разглядывал потертости и опрелости, которое это седло, не снимавшееся с верблюда уже несколько дней, оставило на его шкуре. Гринписовец долбаный! Верблюдофил. Сам на ногах еле стоит, а твари своей чуть ли не слезами собирается раны промывать. Хотя нет, не слезами, полез в тюки, достал оттуда какую-то коробочку с вонючей мазью и обильно смазал раны страждущего урода. Интересно, что у него там еще есть…

— Е-д-а?! — старательно выговаривая каждый звук, спросил я его, изображая, будто кладу себе в рот что-то ужасно вкусное и с наслаждением жую. Погладил пузо, а потом показал рукой на тючки, подвешенные к седлу. Он понял, но отрицательно мотнул головой, при этом на лице появилось выражение искреннего раскаяния за свою непредусмотрительность. Потом залез в другой тюк, достав оттуда чистые новые штаны, и так жалостливо-вопросительно заглянул мне в глаза. Это он, значит, хочет мои новые штаны на свой обосранный зад напялить? А вот хрен… А впрочем, ладно… Сил спорить и ругаться не было. Проведем эту потерю по статье представительских расходов и взяток. Ты мне — я тебе. Законы рынка. Я тебе чистые штаны, ты мне карты дислокации войск, тайные планы Командования, чертежи вундервафлей, бочку варенья и корзину печенья… Разрешающе махнул рукой, и он мгновенно сменил гардеробчик. Глазки весело заблестели. Слишком весело… Угрожающе помахивая дубиной, приказал ему лечь на землю и вновь связал руки. Он подчинился. А кто теперь снова всю эту трехомудию на верблюда навьючит? Похоже я… Дебил. И как тут вообще за что браться? Хреновина-то не маленькая… Небольших размеров диванчик напоминает, да еще эти тюки понавешаны. А верблюд, даже лежащий, — это оказывается громадная зверюга… Эй ты! Какой тут стороной на твою тварь сбрую надевать? Увидев, что я взялся за седло, он возмущенно заверещал, видимо, объясняя мне основы гуманного обращения с животными и необычайную ценность конкретно этого верблюда для всего человечества, галактики и мироздания. Я в ответ замахнулся на него дубиной и показал, что иначе навьючу седло на него самого. Он согласно кивнул. Все ясно, еще одна парочка старших-младших братьев. Мои степняки тоже о себе заботились только после того, как овцебыков своих обиходят. Но я-то парнишка московский… Мы там ваших старших братьев в тесных стойлах зооферм держим, костной мукой кормим и сотнями тысяч в день на бойнях забиваем. Мы звери, мы суровые и беспощадные, слово «жалость» нам не ведомо! Где же, блин, у этой хрени перед, а где зад? И как за нее сподручнее взяться, чтобы на спину этой твари зашвырнуть?

Пленник протявкал что-то, явно командное. Верблюд поднялся и ушел… Бунтовать, значит, надумали? Врезал мятежнику дубинкой по плечу… Левому, тому, что пока еще здоровое. Он стерпел и встал, набычившись в ожидании нового удара. Ну на, получи еще… еще… еще… Упал… вот тебе еще разок, и пока хватит. И так тут проторчали слишком долго. Могли бы за это время уже полтыщи шагов пройти. Седло??? А хрен с ним, пусть тут валяется…

Давай, вставай… Осталось еще тысячу пройти, и на сегодня уже точно все. Вон и солнышко уже за степь заходит. Как раз тыщу шагов пройдем и отоспимся… А если найдем что-нибудь горючее, сядем прямо возле него и устроим костерок… Жрать все равно нечего, зато костер — это тепло… А тепло, это, считай, та же еда. Чего мы расходуем, пока идем? — правильно, калории, а чего в костре выделяется — тоже калории. Так что посидел возле костерка, впитал в себя энергию, считай, уже сыт. Главное, чтобы этого бреда мой учитель физики не слышал, а себя в чем угодно убедить можно…

Вот так вот, шажок за шажком, шажок за шажком… так, глядишь, и до Лга’нхи с Осакат дотопаем… И Лга’нхи добудет много-много мяса… Осакат нажарит его на тонких гибких прутиках, и мы начнем жрать его, как настоящие дикари, обжигаясь обуглившимися краями и обливаясь кровью. А с мясом придут и силы, и здоровье. Вот увидишь — нажрешься мяса, и тебе тоже полегчает. И бок сразу пройдет, и ребра срастутся, и кровью кашлять перестанешь. Мясо — это сила! Тебя как, кстати, зовут-то? Я вот, — Дебил! А ты? Как-как? Иобиваасик? Эк тебя сподобило… Ну да ничего. Не переживай. Я так вообще Петр, сиречь Камень… Гы-гы! Шутку-юмора не понимаешь? — немчура безъязыкая. А я тебя буду звать Пивасиком. Очень почтенная и уважаемая кличка. Гордись…

А верблюда твоего, ты уж извиняй, Лга’нхи поймает и убьет из большой личной неприязни, которую я к нему, в смысле к верблюду, испытываю. Вот к тебе я ничего такого не испытываю, ты мне уже почти родной… Да и как можно не любить человека по имени Пивасик? А вот верблюд твой меня конкретно раздражает, потому что он симулянт. Какие-то сраные царапинки на спине, а крику-то поднял… Я тут вообще, можно сказать, подыхаю, а ничего, шажок за шажком, шажок за шажком… Главное, не останавливаться, пока норму не выполнил. Сказано тысяча, значит, тысяча. Не восемьсот пятьдесят, ни девятьсот сорок четыре, а ровно тысяча. Привет Лга’нхи, ты откуда выскочил? Надо идти ровно столько, сколько себе назначил… Это по-пацански. За базары надо отвечать. Потому что… Отвали дубина… Я сказал, надо идти ровно тысячу, а ты меня куда-то тянешь… А мне надо идти…

Глава 6

— Не ходи ты к нему… — пытался убедить меня Лга’нхи, торопливо выхватывая слегка запекшийся кусок печенки из костра. — Он все равно говорить толком не может. Я его спрашивал, а он вообще ничего не понимает… Не человек он.

— Это ты его не понимаешь, — возражал я, также отдавая дань печени свежеубитого оленя. — Потому что он иного племени, и язык у него свой.

— Осакат тоже раньше была «не люди», — резонно возразил на это Лга’нхи. — Но я ее понимал, а она меня. А этот вообще ничего — будто поет. Видно, евоный предок птицей был, а не быком, как у всех нормальных «люди».

Последнее, что я помнил, это как Лга’нхи без особого труда сбивает меня с ног и укладывает на какие-то шкуры. Потом было нескончаемое забытье, ныряние и выныривание из кошмаров, путешествий по закоулкам памяти, глюки, бредни и прочая атрибутика парка аттракционов под названием «Горячечный бред». Я смутно помню, как меня чем-то поили, во что-то закутывали, куда-то тащили… Но чем, во что и куда — не помню абсолютно.

Первый раз толком очнулся я где-то посреди ночи. Возле костра сидели Лга’нхи с Осакат и вели ученый спор о моем состоянии. Кажется, Лга’нхи придерживался версии, что я, начав общаться с духами, с непривычки не справился с нагрузкой, и духи меня одолели. Ведь известное дело — шаман должен быть самым великим воином племени, потому что битвы свои ведет не в мире людей или тигров, а в потустороннем мире. А Дебил, мол, хотя человек-то вроде и хороший, однако слабак и дрянь редкостная. Где уж ему с духами управиться. Осакат вроде как не возражала по поводу «слабак и дрянь», однако считала, что без «живого мертвеца» тут дело не обошлось. И злобные духи, одолевающие меня в данный момент, перескочили с него на меня вместе с блохами и вшами. В подтверждение своих теорий каждый приводил примеры из богатого на страшилки и сказки устного фольклора своих народов… «М-да», — засыпая вновь, я подумал, что на фоне таких интересных предположений банальная версия о последствиях длительного купания в ледяной воде и последующего воздействия холодного ветра тут не прокатит. Слишком скучно. Зато теперь имею все шансы войти в легенды. Уверен — «Сказ про то, как Дебил духам просрал» будет пользоваться немалой популярностью у костров нашего племени… Если оно когда-нибудь возродится, конечно.

Следующий выход на поверхность состоялся уже очень поздним утром. Солнышко торчало довольно высоко, а между ним и мною весело бежали белые облачка. Пели птички, воздух был наполнен влагой и первым весенним теплом, в связи с чем из своих норок повылезали разные там кузнечики-сверчки, начавшие потихонечку настраивать свои скрипелки и трещалки для долгого летнего концерта.

У местных первые кузнечиковые трели считались поводом для праздника. Всем членам племени, включая старших братьев, в графу «возраст» автоматически прибавлялся еще один год жизни. Шаман лепил из глины фигурку Старшего Брата. Почетную жертву — обычно матерого бычка, поработавшего натурщиком для сего шедевра, убивали со всем почтением и уважением. Его кровь пили все члены племени по старшинству, а остатками смазывали слепленную фигурку, которая до следующего праздника должна была храниться в чуме шамана, а мясо торжественно сжиралось на Большом Праздничном Банкете. Причем считалось, что сожрать его надо полностью и сразу, а если оставишь хоть кусочек мяса на недообгрызенной кости — быть беде. В связи с чем все ходили с раздувшимися от обилия в них мяса животами, страшно довольные. Шаман, вождь и самые крутые воины запирались в особом чуме и глушили там компот из грибов, дабы узреть сквозь пространство и время ближайшую судьбу племени. Потом долго пересказывали друг дружке свои глюки, пытаясь угадать, что они означают, а остальные почтительно слушали, набираясь мудрости… В общем, весело было.

Для меня, как и для остальных, это было время окончания долгих промозглых дождей и холода, время расцвета, возрождения и радости. Так что, несмотря на жуткую слабость во всем теле, унюхав первые признаки тепла и заслышав трели кузнечиков, я как-то резко воспрял духом и ожил. Это заметила Осакат и в срочном порядке притащила мне взвара каких-то травок. Вкус был довольно неплох, одновременно и освежающим, и согревающим… так что я предпочел не думать о том, что конкретно это лекарство делает — лечит простуду или изгоняет из организма духов с помощью обильного поноса. Неторопливо, как будто продираясь сквозь невидимую вату, присел, голова на несколько минут закружилась, а в глазах померкло. Однако я это преодолел. Огляделся, местность была незнакомая. Рядом шумела не то маленькая речка, не то большой ручей, с двух сторон возвышались холмы, скрывающие наше убежище от ветров, а горы снова превратились в едва заметную полоску на горизонте… Мы опять были в степи. От линии горизонта взгляд возвратился к костру, возле которого опять хлопотала Осакат, растирая зерна и кипятя очередной горшок с лечебным варевом. А чуть в стороне от костра стояло седло с подвешенными к нему тюками и щитом, моя старая жилетка, свернутая в узел, ледоруб-клевец, копье, пояс с кинжалами и топорик. — пленника не было…

Заметив отсутствие пленного, я, естественно, осведомился о его судьбе. Удивительное дело, но беспокоился я не только о себе, опасаясь, что потерял по дороге «обратный билет» и теперь мне «не зачтут подвиг», но и о пленном, чья судьба, оказывается, мне действительно не безразлична: все-таки мы прошли немалый путь вместе. Осакат, говоря полунамеками, дабы не навлечь на себя беду лишним упоминанием «нечистого», сообщила, что пленный остался где-то за холмами, во избежание, так сказать, дальнейшего распространения болезнетворных духов среди широких масс «люди». На мое возражение, что у нас с пленным абсолютно разные симптомы, а значит, никакой эпидемии опасаться не стоит… да и вообще, зачем тогда они притащили в стойбище меня и вещи? Осакат вполне резонно (с ее точки зрения) ответила, что, дескать, я свой, и бросать меня нельзя. А вещи — моя добыча, и распоряжаться ими могу только я, а симптомы — да мало ли как у кого враждебность духов проявляется. Известное дело, духи ведут битвы везде, а побеждают там, где оказываются сильнее… у кого ноги слабые — победят ноги, у кого поясница там али хребет — вдарят по хребту, ну а кто головушкой слаб, тому и без враждебных духов хреново живется.

— Так вы что, его убили? — с искренним огорчением спросил я.

— Нет, — ответила Осакат. — Лга’нхи сказал, что это добыча Дебила, и распоряжаться ею может только он… А то, мол, если его убьет Лга’нхи, то сила пленного перейдет к нему, и получится, что он, Лга’нхи, вроде как чужое взял. А это нехорошо. Но бояться не следует, — успокоила меня она. — Лга’нхи крепко связал супостата и примотал его к вбитым в землю колышкам, так что тот не убежит…

Да уж, с ужасом представил я положение пленного. Весь избитый, явно с поврежденными внутренними органами и сломанными ребрами, смотанный по рукам и ногам, да еще и закрепленный так, что не пошевелиться. Это мучительная пытка пострашнее смерти.

— Так он, наверное, умер? — спросил я у Осакат.

— Да ну, — махнула на меня рукой Осакат. — Он ведь уже мертвец. Только живой. Вчера Лга’нхи, возвращаясь с охоты, потыкал его копьем — он еще стонал.

Потом вернулся Лга’нхи, принес оленя и свежие новости о пленном — на копьетыкательный тест тот и сегодня прореагировал положительно. Однако ведущий специалист Лга’нхи настоятельно рекомендовал мне поберечь здоровье и дать супостату помереть самостоятельно, поскольку я явно только-только одолел в битве своих собственных духов и подселение в мой организм еще и духов вражеского воина может негативно сказаться на моем здоровье. Мое же настоятельное желание поговорить с ним, с его точки зрения, было не более чем пустой блажью Дебила. Впрочем, это ведь моя законная добыча, и кто он, Лга’нхи, такой, чтобы вставать между мной и им?

Так что после диетического обеда, состоящего из оленьей печени и пары чипсин, мы отправились в путь. Идти было не больше километра. Но путь мне этот стоил, наверное, десятка лет жизни. Однако я дошел. Дошел, потому что иначе все эти муки, страхи и лишения последнего времени потеряли бы всякий смысл. Я должен был закончить дело, за которое взялся, и выкачать из пленника хоть немного информации.

Однако то, что я увидел, напрочь убило эти надежды, — мой друг Пивасик лежал смотанный по рукам и ногам, и от него шла вонь испражнений и гниющего мяса… Он точно был не жилец. Удивительно, что он вообще протянул все это время. Все-таки местные — невероятно крепкие ребята. Лга’нхи равнодушно ткнул его тупой стороной копья, для него ведь Пивасик не был «люди», а значит, даже мысль о жалости к нему была смешна. Да и полноценным человеком он, как недавно выяснилось, тоже не был, выводя свою родословную от птиц.

Пивасик, почувствовав тычок, открыл глаза. Одного взгляда в эти глаза мне хватило, чтобы понять, что никакого допроса не будет. В этих глазах была сплошная мука и невероятная усталость. Кем бы ни был Пивасик при жизни, сколько бы людей ни грохнул своим ледорубом, но таких мук он не заслужил… Так что надо сказать Лга’нхи, чтобы тот… Нельзя такое сказать Лга’нхи! Нельзя ему позволять делать грязную работу за себя! Не потому, что это подло по отношению к моему товарищу, для него-то это как комара раздавить — одно удовольствие. Нельзя по отношению к самому себе и… Пивасику. Нас связала драка у озера, его попытки бежать и мои, не дать ему это сделать, и совместный мучительный поход, где его в конце пути ждала смерть, а меня жизнь. А значит, и завершающий штрих в этой истории должен поставить именно я… несмотря на весь ужас, что охватывал меня при мысли о том, что мне сейчас предстоит убить человека. Убить не в бою, не в объятиях ярости, страха и безумия, а вот так вот — больного, лежащего, связанного по рукам и ногам. И фигня, что я приношу ему облегчение, нельзя этим утешаться. Я заберу его жизнь, и это в меня перейдет его сила, если я, конечно, смогу вынести подобный груз… Если смогу — я воин и достоин права жить дальше. Нет — вечный дебил, о которого все будут только ноги вытирать. Таковы правила местной жизни. Да. Становится немного понятней презрение местных к тем, кто может убить на расстоянии. Они убивают лицом к лицу, беря себе вместе с добычей всю боль, страх и разочарование свой жертвы. И только тот, кто способен это пережить, достоин называться воином и мужчиной.

Я смог… Я опустился рядом с ним на колени, еле сдерживая рвотные позывы от невыносимой вони. Кажется, он узнал меня и понял, что сейчас произойдет. И клянусь, я правда увидел в них искорки радости и облегчения. Он что-то залопотал, кося глазами на свои руки. Ну да, конечно, наверное, не очень радостно умирать со связанными руками. Да и воин должен умирать с оружием в руках. Так, по крайней мере, считали викинги. Вот только из оружия у меня был лишь малый кинжал, всего-то раза в два больше ножичка Осакат. Я бы и его оставил в стойбище, ибо сейчас даже его вес казался мне невыносимой тяжестью, но воин без оружия не ходит даже поссать, не пойдет он безоружным и навстречу с врагом.

Я развязал веревки, связывающие руки и ноги пленника, быстро нашел подходящий камень и обвязал вокруг него ремни, сделав кистень, петлю которого и надел Пивасику на запястье правой руки. Тот это оценил и залопотал что-то благодарственное и еще… Несколько раз мелькнуло знакомое «оуоо», что, как я понял, означало верблюда. Хрен его знает, то ли он просил отправить это несносное животное с собой, то ли умолял о нем позаботиться… Скорее второе, по крайней мере, у степняков не было обычая брать с собой в загробный мир своих животных. (Кстати, где эта тварь?)

Теперь самое главное, как правильно убить? Резать горло? Так ведь я не душман какой-нибудь… Говорят, это долгая смерть, а я хочу избавить Пивасика от мучений, а не добавлять их ему… Еще читал, что можно ударить под нижнюю челюсть, чтобы нож сразу в мозг вошел. Я было примерился. Это вроде называют ударом римского легионера. Их короткие мечи очень даже позволяли наносить такие удары. А интересно, мой кинжал намного меньше легионерского меча? Достанет ли он до мозга? И как там в голове… В смысле, сплошная пустота или есть какие-то перегородки, которые придется пробивать? Наверное, есть, иначе мозг в брюхо провалится… Ай, хрен с ним, ударю в сердце.

Примерился, замахнулся и ударил в то место, где обычно на картинках рисуют человеческое сердце. Пивасик дернулся, выгнулся дугой, затрясся, изо рта пошла кровь и полились какие-то жуткие хрипы… Кажется, так быть не должно! Не без труда выдернул кинжал, примерился и ударил еще раз. Ух… На этот раз, кажется, получилось, Пивасик замер неподвижно, его широко раскрытые глаза начали стекленеть. Я смотрел, как стекленеют и мутнеют эти глаза, пока Лга’нхи пинком не сбил меня в сторону, разорвав зрительный контакт. Наверное, правильно, иначе я бы точно ушел за кромку вместе с первым человеком, которого убил. Потом меня долго рвало. Кажется, в желудке уже было чище, чем в операционной, но жуткие спазмы все еще продолжали сотрясать все тело. А потом я снял с Пивасика скальп.

Вот так я официально стал воином, хорошенько проблевавшись.

Обратно я уже не столько шел, сколько ехал на Лга’нхи. Наверное, ему и впрямь было бы проще посадить меня на закорки и бегом довезти до стойбища, чем тащить, подхватив за плечи, давая возможность делать вид, будто я самостоятельно перебираю ногами. Мне бы, наверное, тоже было это проще. Но я до сих пор очень благодарен своему приятелю, что он этого не сделал. Ведь это означало, что, убив своего врага и выполнив обещанное, я в его глазах стал «пацаном, который Сделал». А такие пацаны слабостей не испытывают и на ручки к боевым товарищам не лезут.

Потом опять были сутки горячки и бреда. То ли от преждевременных усилий, то ли от излишних переживаний, моя болячка вернулась. Соплеменники восприняли это как должное, поскольку рецидивы болезни полностью вписывались в обе их теории. Лга’нхи сам был воином и знал, что такое взять свою первую добычу, и знал, что духи жертвы всегда терзают победителя. Осакат понимала, что это не ее бабье дело, и, коли кое-кто такой дебил, что сам лезет в яму со змеями или общается с мертвяками, кто она такая, чтобы его от этого удерживать?

А потом я разбирал добычу. Оказалось, что взять добычу мало, ею еще надо грамотно распорядиться, иначе придется таскать ее на собственном горбе, а это тяжело. Проще всего оказалось распорядиться украшениями-амулетами, которых у Пивасика тоже было немало. Я просто оставил их на трупе. Мне все-таки хотелось обойтись со своей жертвой как-то достойней и благородней. У степняков тело воина оставляли лежать с его амулетами и оружием… Так пусть и Пивасику будет чем похвастаться на том свете. Лга’нхи, видно, счел, что таким образом я задабриваю духов врага, и не возражал. Да и не мог возражать, это моя добыча.

Затем оружие. При всем моем уважении к Пивасику, пулеметик-то я ему не отдам. В смысле, слишком уж большая это ценность, чтобы оставлять бронзовое оружие на трупе. Копье, конечно, отдал Лга’нхи. Он хоть и делал вид, что ему по фигу, но ходил вокруг него, как кот вокруг банки со сметаной. Если бы я соврал не про волшебный меч, а волшебное копье, он бы уже наверняка думал, что обрел искомое, ибо искренне считал его настоящим чудом. Я и сам поразился, когда выбрал время толком разглядеть сей человекоубийственный дивайс, — длиной хорошо за три метра, что неудивительно, верблюд — скотина довольно высокая, и чтобы с него достать противника, инструмент должен быть подходящего размера. Длинный, похожий на меч, наконечник, украшенный изображением каких-то хищных птиц, им можно было как колоть, так и рубить. А обратный конец снабжен подтоком-противовесом, сдвигающим центр тяжести на последнюю треть копья. В общем, оружие было весьма технологично и продуманно. Неудивительно, что Лга’нхи сразу в него влюбился. Так что я подарил бы ему его в любом случае, даже если бы думал, что сам смогу управиться с этакой хреновиной. В довесок к копью хотел еще сбагрить и небольшой круглый щит, сплетенный из прутьев и обтянутый кожей, поверх которой были нашиты бронзовые бляшки, но этот заносчивый сноб от него отказался. Особенно после того, как я сам взялся демонстрировать, как им пользоваться. Лга’нхи, обозначив удар острием в голову, подсек мне тупым концом ноги, после чего гордо заявил, что раз его дедушки обходились без этой дурацкой корзинки на руке, то и он как-нибудь обойдется, и вообще во вторую руку лучше уж взять дубину… и так демонстративно повел глазками в сторону клевца. Фигушки, обойдешься топориком. Клевец я уже себе присмотрел, он мне как раз по руке будет, да и чехол без проблем можно за спину подвесить, чтобы бегать не мешал. Еще я оставил себе пояс с кинжалами. Один покороче, с клинком сантиметров 20 длиной, а другой — раза в полтора длиннее, вообще мог сойти за небольшой меч… А главное, это оружие было достаточно легким, чтобы не мешать бегству от врага! Из старого оружия я оставил себе дротик, а дубинку на радостях подарил Осакат, которая через пару-тройку дней обменяла ее у Лга’нхи на топорик… Впрочем, это уже их дело. А вот со шлемом и панцирем вышли проблемы. Лга’нхи, только глянув на них, заявил, что бегать в этом невозможно и что напялить такое на себя может только глупец. М-да, пожалуй, отчасти придется с ним согласиться, плотный кожаный панцирь, обшитый бронзовыми пластинами, не слишком способствует марафонским забегам — и тело не дышит, и тяжесть мешает. В нем хорошо передвигаться, сидя на спине верблюда или лошади. Хотя, с другой стороны… Осакат объяснила, почему она зовет верблюжатников живыми мертвецами. Ее дядюшка, прежде чем умереть, умудрился ударить одного из налетчиков копьем. Да так ловко, что тот вылетел из седла… А потом, наблюдая из укрытия, Осакат видела, как враг поднялся и как ни в чем не бывало опять забрался на свою зверушку. (Кстати, о зверушках, где верблюд?) Это заставило ее вспомнить абсолютно достоверные истории своего племени о живых мертвецах, которых можно протыкать копьями, кинжалами и мечами хоть до бесконечности, единственная возможность их убить — это отрубить ноги, чтобы не могли убежать, а потом сжечь в костре.

Так что, судя по всему, панцири эти, штука в бою надежная, вот только, к сожалению, таскать его с собой, в отличие от шлема, нет никакой возможности, уж больно тяжелый. А выбросить — жаба давит. Вообще, в концепции передвижения налегке, при всех ее достоинствах, есть и один существенный недостаток — с собой можно взять только самое необходимое. Вот эти тюки, подвешенные к седлу… Даже заглядывать в них как-то расхотелось. Вдруг там что-то ценное, что все равно придется бросить?

Шмотки… Еще одни штаны и халат. Похоже, это парадная форма. Уж больно нарядно выглядят, расцветочка в стиле «пожар в джунглях». Рубаха, рубаха, рубаха… запасливым парнем был Пивасик, хотя, с другой стороны, — тащит-то все это верблюд. Ого!!! Шелковая рубаха, да еще такого пронзительно красного цвета. Значит, верблюжатники умеют производить шелк либо грабят тех, кто умеет. Ишь ты, как глазенки-то у моих соплеменников загорелись при виде такого чуда. Да я и сам прибалдел от насыщенного цвета, блеска и нереальной невесомости ткани. Однако если у Лга’нхи в глазах горит любопытство и не более, в глазенках Осакат пляшут раскаленные чертики и кричат: «Хочу! Хочу!! Хочу!!!» Значит, отдаю рубаху ей. Парочка толстых плотных одеял. Тоже хорошая штука, в них небось даже на морозе спать можно — но кто их потащит? А это что за ремешки, крючочки, бляшечки и прочая хренотень? Ага, тут же и верблюжья мазь для ран… Должно быть, ремнабор для сбруи и средства профилактического ремонта верблюда. Тут же и пара камней для заточки оружия. Все это тоже хорошие вещи, и, может быть, даже удастся кое-что из этого приспособить к делу… Вот, например, игла… Правда, размерами больше похожа на шило без ручки, но игла — это большая ценность. Отдать Осакат? Не, пока погожу… Пара бронзовых чаш, миска, ложка, котелок, кувшинчик какой-то, тоже бронзовый, малость помятый, правда, и закопченный… Охрененно дорогие, должно быть, вещи и вполне себе практичные, все, кроме кувшинчика, складывается одно в другое и умещается в котелке… вот только представляю, как будет греметь эта конструкция при беге. Так! А в этом тюке, похоже, добыча — семь штук разномастных чаш, парочка даже выточена из какого-то камня, похожего на нефрит. Куча всяческих украшений, по большей части бронзовых и медных, хотя, ну надо же, встречается и золото! Гребенка с отлитыми на ней фигурами идущих верблюдов… Вот не помню, изображали ли скифы-сарматы верблюдов, а в остальном типичный звериный стиль, про который нам рассказывали на уроках истории искусств. Еще котелки, несколько ложек, миски. Это че за фигня? — похожа на какой-то рог… в смысле сигнально-музыкальный инструмент. Тоже дорого отделан. О! Корона! Или диадема, я в них не очень-то разбираюсь. Но бронзовый обруч с приклепанной надо лбом пластиной с изображением сражающихся тигров явно может быть и средством защиты головы, и знаком власти… Похоже, Пивасик не только Троцкого грохнул, но по ходу дела еще и какого-то царя-батюшку уконтрапупил. Пара кусков ткани, сравнительно небольшие, но, думаю, еще на пару рубах и штаны Пивасику бы хватило. Так, еще два кинжала, причем не похожие на те, что были на поясе у Пивасика. Те прямые, а эти хитровато изогнутые на манер ятагана, только поменьше, ясное дело. Один оставил себе, а второй отдал Лга’нхи. Наконечник копья совсем непохож на тот, что на копье Лга’нхи, гораздо меньше длина и по форме как широкий листок, примерно с ладонь величиной, а вместо трубки — хвостовик, который, видимо, придется вбивать в древко. Судя по этому наконечнику и кинжалам, верблюжатники, двигаясь сюда, успели пограбить и какой-то вполне себе цивилизованный народ. Может, собратьев Осакат? Спросил у нее. Нет, таких кинжалов она у своих не видела… а наконечник похож… Ладно, пойдет на мой дротик. Была там и еще какая-то мелочовка вроде сломанного кинжала, всякого бронзового лома, который бывший хозяин небось собирался сдавать по весу, и тому подобного барахла. Но я это особо разглядывать не стал. Просто вывалил на середину к остальному барахлу, в котором уже давно с не меньшим интересом копались мои соплеменники. С точки зрения Лга’нхи, все это уже было общим имуществом, ведь ни оружия, ни украшений, которые я бы оставил себе, там не было. А покопаться в блестящих вещичках, что ж, пристрастие к блестящему свойственно не только сорокам и воронам. Не знаю, какими точками зрения руководствовалась Осакат, но от Лга’нхи она старалась не отставать. А я сидел рядом и думал о том, что же мне может сказать все это барахло о моем мертвом приятеле, чей скальп в данный момент лежит у меня в поясной сумке… Что ж, покойный Пивасик наверняка был не бедным малым. Верблюд, доспехи, оружие, да и богатая одежда — все это почему-то наводит на мысль о военной аристократии. А то, что всякие браслетики-бусики он таскал не на себе, а в тюках, — о существовании некоего подобия товарно-денежных отношений. Все это для него были не обереги-талисманы, как для моих диких приятелей, а некая валюта, которую можно обменять на другие блага жизни. Да, контраст с моими дикими соплеменниками очень высок. Впрочем, неудивительно, даже в моем космическо-компьютерном веке еще остались племена, живущие в веке каменном. Так что неудивительно, что на одном отрезке времени существуют племена из бронзового и каменного веков. Когда египтяне вовсю строили свои пирамиды, мои далекие предки еще небось в норах жили… А когда европейцы уже построили корабли и набрались достаточно знаний, чтобы пересечь океан, на противоположном берегу их встретили цивилизации уровня древнего Египта и каменновековые дикари. Мне просто не повезло попасть к дикарям, а не к более цивилизованным народам. А может, наоборот, повезло, подозреваю, рабство в племени Нра’нху нельзя сравнить с каким-нибудь римским вариантом рабства. Вопрос только, что теперь делать? Стремясь к цивилизации, я как-то забыл, что подчас цивилизация — это когда для убийства используют автомат или, вообще, сверхнавороченный самолет, а не дубину или каменный топор. Но убитому от этого не легче. Мои воинственные верблюжатники мне об этом напомнили. И если в мир Осакат у нас еще есть какое-то подобие входного билета, то в мир верблюжатников… А ведь я совсем забыл о свертке! В смысле, о том барахле, что лежало в той сумке Пивасика, которую я распотрошил и увидел там что-то очень похожее на… Я судорожно бросился к своей старой безрукавке, размотал ее и начал разглядывать новые сокровища. Да, эта бронзовая пластинка и правда была очень похожа на пайцзу, изображение которой я, кажется, видел в учебнике истории, размерами примерно восемь на шестнадцать-семнадцать сантиметров, на одной стороне изображена какая-то цапля, а на другой — нечто напоминающее иероглифы. Зуб даю, это не украшение, не защитная пластина для доспехов, а тугамент… У меня по жизни было немало разных документов, начиная от карточки в библиотеку и заканчивая социальной картой москвича, чтобы я не узнал еще один. Вот только бы знать, какие полномочия эта пайцза дает и дает ли их вообще?

Так, а это что за хрень? Какие-то палочки с привязанными к ним кучей тонкий веревочек, на каждой из которых навязана куча разных узлов. Узелковое письмо?! Как в джеклондоновском «Сердца четырех»? Очень похоже. Их тут штук двадцать мотков. Кстати, если присмотреться, можно предположить, что те иероглифы на пластине похожи на узлы. Пофантазируем? Пивасик — адъютант главнокомандующего. Разъезжает с донесениями и указаниями по войскам, имея пайцзу в качестве пропуска или для подтверждения своих полномочий. И это, кстати, объясняет то, что он оказался там на озере один и в неурочное время. И что так разорался, когда я все эти донесения и пайцзу вывалил на землю, для него это небось святотатством было. И, кстати, то, что вез он их в отдельной сумке, повешенной на собственных плечах, а не притороченной к седлу, тоже говорит о важности содержимого сумки. И что это нам дает? А дает это нам беспрепятственный проход через войско верблюжатников! Ага! Щазз!!! Не зная языка, не зная обычаев, одним размахиванием бронзовой пластинкой, чье истинное значение я толком не понимаю, откроет только один проход — кола в мою задницу… или как там принято у верблюжатников казнить особо наглых преступников? Так что стоит поумерить фантазии и быть более реалистичным. Или, может, как-то проверить, что дает мне обладание этой пластиной?

Глава 7

Начало весны, как всегда в этих краях, было бурным и стремительным. Казалось бы, только вчера еще с неба шел нескончаемо-унылый промозглый дождик, вбивающий пожелтевшую траву в раскисшую землю, а сегодня травка уже вовсю зеленеет, вспыхивая праздничными салютами появившихся за одну ночь цветов, а с того же самого неба льется ощутимый поток тепла…

Особенно ощутимый, если лежишь в плотном шерстяном халате, накинутом поверх кожаного доспеха из толстой кожи. А под ним еще и шерстяная рубаха. Лежишь, уныло поглядывая вдаль и томясь ожиданием. И тот факт, что Лга’нхи сейчас, пожалуй, еще поганей, чем мне, почему-то отнюдь не успокаивает. Его-то специально учили часами лежать в засадах, не выдавая себя ни единым движением, а я…

Да и мысли, роящиеся в голове, доставляли исключительно негативные ощущения. Это Лга’нхи хорошо, он инструкции получил, и дальше его уже ничего не беспокоит, он, как и все его соплеменники, — отмороженный фаталист. Живет по принципу — «Как будет, так будет, и нечего себе голову ломать». Тут иначе и не прожить, потому что опасности подстерегают на каждом шагу, и, если начать о них задумываться, за порог чума не вылезешь. Так и помрешь в нем с голодухи. Да. Ему хорошо. А ты тут сиди, вооруженный могучим интеллектом жителя XXI века, и переживай — все ли ты продумал, так ли все рассчитал… Что ни говори, а затея была той еще авантюрой. И если Лга’нхи хоть чуток оплошает, мне точно конец. Я задумчиво посмотрел на пятно песка, лежащее в сотне метров ниже по склону холма, почти у самой воды.

— Да не получится без этого! Это ты от обычного человека в траве спрячешься. А с верблюда тебя за милую душу заметят.

М-да, уговорить моего суперконсервативного приятеля Лга’нхи попробовать хоть какую-то новинку, «без которой его дедушки и так нормально жили», это как вагон угля разгрузить. Всего-то и делов, лечь в небольшую ложбинку и накрыться одеялом, поверх которого я накидаю травы и разного мусора… А воплей и крику до небес. И главное, основной аргумент не то, что будет жарко, неуютно или все тело сведет от долгого лежания. Нет. Все это опытный охотник и воин Лга’нхи принимал как должное. Просто дедушки ничего подобного не делали.

А я еще поначалу вообще сдуру предложил яму выкопать и сверху срезанным дерном прикрыться, как это показывают в фильмах про спецназовцев. Щаз-з! С таким же успехом я мог ему предложить построить батискаф или самолет. Лга’нхи всю жизнь учился сливаться с местностью и подстраиваться под окружающий ландшафт, так что сама идея просто изменить этот ландшафт под свои нужды и потребности казалась ему абсолютно нереальной. Да и землю копать!!! Это я, который с детства копал грядки на даче и вырыл пару траншей на добровольно-принудительных субботниках в школе и технаре, считаю копание земли чем-то само собой разумеющимся. А Лга’нхи, выросший в мире, где самой сложной технологией было присоединение камня к палке, был свято уверен, что если такое и возможно в принципе, то займет немыслимо долгое количество времени и трудозатрат. Да, племя Лга’нхи по земле ходило, а не копало ее… А Осакат, которая наверняка про копание земли должна была знать и слышать (как-то же они руду добывают), предпочла промолчать. То ли решила, что составление воинских стратегий не ее бабье дело, то ли обиделась, что мы ее тут оставляем, то ли просто решила не перечить своему любимчику, вставая на мою, столь ненавистную ей сторону. А скорее всего, от каждого варианта понемножку, но «обиделась» в первую очередь. Я, конечно, ее понимаю, одной в степи страшно. Но тигров в округе сейчас почти нету. Даже наш остроглазый друг-следопыт последнее время их следов не обнаруживал, видно, войско верблюжатников их изрядно распугало. Да и не должно их тут сейчас быть много, обычно тигры следуют за стадами овцебыков, а те сейчас по большей части на юг откочевали. Но на всякий случай мы ей оборудовали надежную лежку, такую, чтобы и верблюжатники не заметили, даже если проедут буквально над самой ее головой, да и тигры бы могли только с одной стороны подобраться. А на это счет я ей свой дротик оставил с новым наконечником.

Может, не предложи я вариант с копанием земли, Лга’нхи на «маскировочное одеяло» согласился бы без проблем. Но выиграв первый спор, он уперся рогом и сдвинуть его можно было только бульдозером. Такой бульдозер у меня был, но пускать его в ход я опасался, потому что назывался он — «А иначе я все сделаю сам». А делать все сам, после своей эпопеи с Пивасиком, я дико боялся. Так что пришлось долго и нудно уговаривать. Уговорил. А потом уговаривал еще раз, еще и еще… Пока мы вновь бежали в сторону гор и расположившейся перед ними вражеской армией.

Суть моей идеи была проста и основана на предположении, что перед нами именно армия. Еще прячась в засаде возле того озерка, я долго раздумывал и присматривался, пытаясь понять, с чем же мы имеем дело. Хреново, конечно, что я не специалист и про армию знаю только из фильмов. Но сдается мне, что управлять такой толпой народа, да еще и разбросанной на немалой территории небольшими отрядами, можно только при наличии дисциплины. Причем дисциплины, поддерживаемой весьма жесткими и суровыми методами. Вроде как у Чингисхана было: один проштрафился, казнят весь десяток, облажался десяток — сотню, и так далее. Но все это были предположения и догадки, проверкой которых и стала эта наша вылазка. Идея была проста: остановить небольшой патруль, человека три, показать им пайцзу и посмотреть, как они на нее прореагируют. Если положительно — хорошо, а если драться полезут — …ну, думаю, Лга’нхи, да еще и напавший из засады, с парочкой управится. А уж одного-то я небось тоже сделаю или хотя бы свяжу дракой достаточно долгое время, чтобы дать возможность своему товарищу прийти мне на помощь.

А как же язык, вы меня спрашиваете? Как я буду объясняться с патрульными, зная на верблюжачьем языке только одно слово, предположительно означающее верблюда? А вы что, никогда в кино не ходили и книжек не читали? Берем куски материи, мажем их в крови невинноубиенной зверушки и обматываем голову и челюсть, будто меня конкретно шарахнули по голове и говорить я не способен. Это же будет объяснять и отсутствие верблюда у столь важной особы. (Кстати, Лга’нхи сказал, что эта тварь крутится возле нашего стойбища, но в руки не дается.) Опять же, при виде окровавленного и израненного соплеменника супостаты наверняка расслабятся и потеряют бдительность. Тут-то Лга’нхи и выскочит из засады, и замочит их всех! А мочить по-любому придется, иначе они притащат из чисто дружеских побуждений меня к себе в лагерь, где обман быстро откроется. Конечно, поднимется переполох. Но и это учтено в моем плане. Мы отойдем на сотню километров в сторону, так что, пока нас будут искать там, мы спокойненько предпримем попытку пробраться по кратчайшему пути к горам. Кстати, это одна из главных причин, почему мы не берем с собой Осакат, — ей даже за мной не угнаться, не говоря уж о скоростях Лга’нхи. Впрочем, бежать-то мы будем все равно с моей скоростью. А значит, на сотню километров убежим где-то за полтора дня. Тут главное не строить из себя олимпийского чемпиона и не пытаться ставить рекорды. Пробежал с десяток километров, еще один пешочком прошел, потом еще десяток, потом… и так далее. Впрочем, для моего приятеля и это была абсолютно черепашья скорость. Он бы без труда пробежал сотню км часов за 5–6 (от Аффтыря — мировой рекорд в беге на 100 км — 6 часов 10 минут 20 секунд)… потому-то ему и нести все то барахло, что придется взять с собой. А именно — панцирь, шлем, щит, парадные штаны с халатом и, конечно же, одеяло.

Ну что сказать — получилось! Почти все, так как я и задумывал. Ошибочек было всего только две. Первая была сущей мелочью, а вот вторая… Из-за второй мы сейчас несемся по степи как угорелые, а за нами скачет десяток всадников, и шансов удрать от них у нас, прямо скажем, маловато. Оставалось уповать лишь на то, что расчет времени сыграет нам на пользу.

Собственно говоря, как и было решено заранее, полтора дня бежали, потом высматривали подходящее место для засады. Придумывать ничего нового не понадобилось — в степи есть только одно место, куда сходятся все дорожки, — водопой. Вот такой водопой, со следами неоднократного посещения, близ одного из лагерей мы и нашли. Осталось дождаться добычи. По моим расчетам, где-то на вечерней зорьке должны либо пригнать стадо, либо появится возвращающийся в лагерь патруль. Отряд, возле которого мы расположились, был сравнительно небольшим. Уж не знаю почему — может, в боях потрепан, может спецподразделение какое-то… А значит, и погонщиков, и всадников в патруле будет немного. Местечко для засады нашлось еще более идеальное, чем я надеялся, — речушка, близ которой мы устроили ловушку, была с высокими берегами, местами подмытыми водой, и сверкающей песчаными линзами в местах подмыва. В одну из таких линз, чуть в стороне от полого спуска, чтобы его не затоптало стадо, я и уложил Лга’нхи. И накрыв сверху одеялом, закидал сверху принесенным из-за холма песком. Сверху художественно разложил пучки травы, коряги и ветки, якобы принесенные сюда высокой водой, и даже, воспользовавшись старым опытом, подхватив несколько кучек говнеца, положил поверх одеяла. Все-таки не зря я в художественном технаре учился, — получилось весьма достоверно, тут главное тщательнее скрыть края одеяла, чтобы не было видно сплошной линии, и замаскировать возможные очертания тела. Пришлось потаскать песочек в щите Пивасика, но получилось отлично. Хреново было только, что Лга’нхи придется провести, возможно, несколько часов под этой «достоверностью», и можно только гадать, в какой он будет форме после этого долгого лежания. Сам же я отправился на вершину холма, высматривать противника… Высмотрел. Сюда гнали стадо, голов в тридцать, и сопровождали его лишь трое погонщиков и всадник на верблюде. Четверо врагов — это чуть больше, чем я рассчитывал. Но, с другой стороны, как я заметил, погонщики вооружены не столь хорошо и, видимо, принадлежат к другому классу бойцов.

Быстро спустился вниз. Воткнул копье перед захоронкой Лга’нхи, бросил рядом щит и халат, а сам отошел к воде, чтобы противники, желавшие поговорить со мной, вынуждены были встать к нему спиной. Я как раз делал вид, будто пью воду, когда сзади послышалось хорошо знакомое мне мычание овцебыков, вопли верблюдов и блеянье коз. А за ними и удивленно-вопросительные крики людей, заметивших некоего постороннего субъекта. Субъект еще некоторое время изображал глухоту, давая возможность всем супостатам подтянуться поближе. Затем медленно, словно бы каждое движение приносило ему немалые муки, распрямился. Голова его была плотно замотана окровавленными тряпками, левая рука висела на перевязи, а правая тяжело опиралась на упертый в землю клевец. Мне самого себя было жалко. Однако мои оппоненты что-то не торопились звонить в МЧС и оказывать первую помощь пострадавшему, а повели себя весьма настороженно. Даже погонщики наставили на меня свои копья, а подъехавший всадник что-то спросил властным тоном. Я полез за пазуху и, достав пайцзу, высоко поднял ее, показывая всем желающим. Эффект был потрясающим. Погонщикам словно ноги подрубили, так быстро они оказались на коленях. А всадник, коротко поклонившись, что-то снова спросил, причем тон его хоть и был полон собственного достоинства, однако в нем звучали и почтительные нотки. Наверное, именно так должен был обращаться один рыцарь к другому, исполняющему какую-то важную миссию или занимающему более высокую должность. В ответ я изобразил некое мычание. Он этим не удовлетворился, а скомандовал своему верблюду опуститься на колени, слез с него и подошел ко мне… Дальше разыгрывать спектакль уже не было смысла. Я рявкнул «Давай», верблюжатник невольно оглянулся на вздыбившийся у него за спиной песок, я маханул клевцом. Верблюжатник маханул левой рукой с закрепленным на ней щитом… Клевец отлетел далеко в сторону, а вражеский сапог пришел в соприкосновение с моими яйцами. Весьма болезненное соприкосновение, должен вам сказать, если бы я чуток не дернулся по привычке — петь бы мне фальцетом до конца жизни, а так… Последнее, что я увидел, валясь на землю, сквозь набежавшие от боли слезы, это неторопливо опускающийся на меня огромный, величиной с половину неба кинжал, и как стремительный ураган по имени Лга’нхи налетает на врагов.

Уж я не знаю, была ли это случайность, тонкий расчет, или Лга’нхи и правда пытался меня спасти, но первый удар пришелся точно в шею моего обидчика, стоявшего, кстати, от него дальше всех. Для степняков вообще удар в шею был очень характерным — пробить кожаную безрукавку на корпусе не так-то и просто. А вот шея, голова, ноги, как правило, были не защищенными. Обычно удар деревянного копья сзади, в основание позвоночника, просто ломал шейные позвонки, но сейчас «волшебное» копье Лга’нхи просто снесло голову напрочь, когда он, парой стремительных прыжков, посрамивших бы, наверное, даже кенгуру, пронесся через растерявшихся погонщиков и атаковал наиболее вооруженного, а значит, и опасного противника. Затем, мгновенно остановившись и развернувшись так, словно бы понятие «инерция» для него не существовало, он коротким круговым движением перерубил ногу одному из нападавших, только-только поднявшемуся с колен, прыгнул на другого, смахнув, как тростинку, выставленное им навстречу копье, и проткнул его, словно бабочку, затем маханул назад, ткнув подтоком в лицо последнему. Тот попятился и в следующую секунду оказался с распоротым животом. Полная победа Лга’нхи, неспешно занявшегося добиванием врагов и сдиранию скальпов. Мне оставалось только аплодировать, но руки и мысли были сфокусированы в одном конкретном месте…

Мы как раз собирали трофеи и думали, что делать с добычей, когда появились эти двое.

— Может, просто отодрать наконечник и противоположную часть? — предложил я Лга’нхи, который мучился немыслимой дилеммой, — что делать с копьем верблюжатника? Копье и впрямь было не хуже того, что подарил ему я. И он искренне собирался подарить его мне. Но мне трехметровая дура, весящая килограмма два-три, на фиг была не нужна. Я с ней даже бежать бы не смог, не говоря уж о том, чтобы драться. Но бросать такое великолепное оружие, с точки зрения моего рачительного друга Лга’нхи, было форменным святотатством. А учитывая, что тут валялось еще три копья, пусть качеством и похуже, но тоже с бронзовыми наконечниками. А еще кинжалы, пара клевцов, топорик. Это становилось настоящей проблемой. Забрать все себе — не так-то просто бежать с подобным грузом. Бросить тут — жестокая смерть от удушения жабой.

Увы, все решилось за нас, когда на холме, что прикрывал нас от лагеря, вдруг появилась парочка всадников на верблюдах. Нет, они не бросились на нас в атаку, опустив копья а-ля рыцари круглого стола. Видно, сообразив, что один-единственный дикарь угробил четверых их товарищей и явно взял в плен пятого (я ведь был все еще в доспехах верблюжатника), они не решились напасть на него всего лишь вдвоем. Так что, несмотря на вызывающие крики Лга’нхи и грозно наставленное им на врагов копье, один из всадников остался на месте наблюдать, а второй спешно скрылся из виду.

Куда он понесся, догадаться было нетрудно. И кто приедет вместе с ним — тоже. Надо было срочно делать ноги, о чем я и незамедлительно сообщил своему воинственному товарищу. Для него же заранее запланированный панический отход на специально подготовленные где-то за горизонтом позиции оказался абсолютно новым словом в тактике ведения боевых действий. Он по ошибке путал его с трусливым бегством и почитал делом позорным. Так что минут пять пришлось потратить на то, чтобы, заклиная всем святым и ссылаясь на авторитет духов, внушить ему правильность, изрядную героичность и воинственность подобной тактики. Он мне внял, прихватил по максимуму трофейного оружия, и мы припустили… Отбитые яйца не слишком способствовали установлению мировых рекордов, но мысль о толпе злобных быстроногих верблюдов, несущих на своих горбатых спинах еще более злобных драчливых всадников, как-то помогла правильно расставить приоритеты и превозмочь боль, но скорость у нас, один хрен, была не высокая. Оставалось надеяться только на то, что погоню за нами организуют не сразу и на сгущающиеся сумерки.

Собственно, я для того и запланировал всю операцию на вечер, чтобы иметь возможность скрыться во мраке ночи от возможного преследования. Но, честно говоря, как-то не ожидал, что оно начнется настолько быстро. А забежав на один из холмов и оглянувшись, я все-таки заметил несущуюся за нами толпу верблюдов.

«Что делать?» — паническая мысль заколотилась о стенки черепной коробки. Надо ведь что-то делать! Просто убежать не получится!! До темноты еще не менее получаса или того больше, а ног у верблюда в два раза больше, чем у меня, и они длиннее раза в три.

Что делать?! Спрятаться? Но как? Куда? Не знаю, как верблюжатники, но Лга’нхи способен найти по следам в степи любую тварь. Надеяться, что враг окажется менее умелым, — подвергать себя слишком большому риску. А что тогда?.. Могучий интеллект жителя XXI века, доверху загруженный образцами приключенческой литературы и шедеврами кинематографа, подсказывал почему-то лишь варианты, подсмотренные в «Один дома», что-то типа натяжения большой-большой веревки между холмами, которая свалит всадников с верблюдов, или скидывание на них рояля со сто первого этажа небоскреба. К сожалению, в зоне прямой видимости не было ни небоскреба, ни рояля, ни даже захудалой «большой-большой» веревки.

Зато рядом блестела извилистым полотном своего русла речка, возле которой мы совершили свой подвиг-преступление (что конкретно — зависит от того, удастся ли нам удрать) и вдоль которого удирали в данную минуту. Еще толком не понимая зачем, я окликнул Лга’нхи и свернул в сторону воды. В конце концов, чуть ли не половина всех беглецов путала свои следы именно с помощью рек и ручьев. Да и растительность возле текущей воды была погуще степной. Тут и заросли кустарника встречались, а порой и рощицы, да даже заросли тростника и камыша в воде — это уже немалое подспорье. Хотя одна только мысль о том, чтобы лезть в воду, вызывала у меня приступы нервического жара, кашля и слабости.

Уж не знаю, какие мысли двигали Лга’нхи. Возможно, он решил, что речка станет непреодолимой преградой для верблюдов, или еще по какой причине, но он коротко окликнул меня и изменил направление. Еще не понимая, что он там разглядел с высоты своих двух метров, я последовал за ним, и вскоре он вывел нас к пологому спуску к воде. Судя по тому, как расширилась река в этом месте, и следам копыт на пляжике возле воды, тут был водопой, а то и брод. Лга’нхи без промедления ринулся в воду, я со стоном за ним. Тут действительно был брод. В самом глубоком месте, вода дошла мне до груди, но речку мы пересекли, а на противоположной стороне был такой же пляжик, на песке которого наши следы будут видны даже с противоположного берега. Ну, конечно же — Следы!

Мой мозг наконец-то выбрался из хранилища фильмов производства киностудии имени Диснея и обратился к старым добрым черно-белым советским фильмам про пограничников и нарушителей границы.

Едва мы вылетели с пляжика на травку, я опять окликнул Лга’нхи, велев ему остановиться. Чудно! — но обычно мы спорили с ним по поводу каждой мелочи. А сейчас беспрекословно слушались друг дружку, доверяясь инстинктам и задумкам товарища. Он остановился и оглянулся. Я же тем временем осторожно шел спиной вперед обратно к реке, стараясь наступать на свои же следы. Тут уж Лга’нхи два раза объяснять не пришлось — опытный следопыт понял мою задумку. Потом мы двигались вниз по течению реки. Вдоль берега, где-то пешком, где-то вплавь. Про очередную ангину я старался не думать, зато в холодной водичке перестали ныть яйца. То ли отмерзли окончательно, то ли холодный компресс пошел им на пользу.

Спустя минут пятнадцать, когда мы уже миновали очередной поворот реки и спрятались в камышах, через наш брод пролетел отряд в десятка полтора всадников и, с легкостью перемахнув реку, ринулся дальше. Какое-то время у них уйдет на то, чтобы понять, что они потеряли след. Потом они его будут искать. Потом сообразят проверить вдоль реки, для этого, наверное, разобьются на четыре отряда, каждый из которых пойдет либо вверх, либо вниз по течению по каждой стороне реки. А солнышко-то уже нырнуло краешком за горизонт, и скоро скроется совсем. Наши шансы на спасение возросли многократно!

Глава 8

— Потерял? Да… Плохо… — Лга’нхи сочувственно, но абсолютно неискренне покачал головой. Глядя на его рожу, даже прилетевшему с Альфа-Центавры пришельцу, абсолютно не разбирающемуся в людской мимике, стало бы понятно, что эту дубинноголовую дылду нисколечко не волнуют проблемы Дебила, потерявшего блестящую цацку. Подумаешь, найдет еще такую же. Или камушек блестящий, или погремушку со свистулькой. «Чем бы ни тешилось…», как говорится.

— Да как ты не понимаешь?! — чуть не заорал я, пытаясь вывалить на него все раздражение и злобу, которые испытывал в отношении себя. — Это же был наш пропуск туда…

— Что такое «пропуск»? — (Ну да, откуда ему знать…)

— Ну ты же сам видел! Как только я показал им эту штуку, они все упали на колени.

— Не все.

— Да, но большая-то часть упала… Мы могли бы пройти через их армию ночью, и никто бы нас не остановил! Я так думаю… Вот это и называется «пропуск». А я взял и потерял его, пока мы барахтались в реке, и теперь получается, что все это было напрасно.

— Почему?

— Лга’нхи… Ну ты, блин, как большой брат… э-э-э, — такой же могучий и мудрый! (баран). Зачем, ты думаешь, мы туда ходили и дрались с этими верблюжатниками?

— Чтобы сразить врагов, снять с них скальпы и забрать себе их силу!

— Э-э-э??? — Я малость припух от подобной трактовки событий. Оказывается, мы с Лга’нхи, делая общее дело, занимались при этом абсолютно разными вещами… Хотя — что тут сказать? — мой приятель действовал в рамках собственного понимания мира. Мы не можем пройти сквозь войско врагов, потому что недостаточно сильны. А раз мы недостаточно сильны, надо побольше поубивать врагов и вобрать в себя их силу. Геймер, блин, доисторический. Собиратель маны и бонусов! Хотя где-то читал, что первыми собирать ману придумали именно новозеландские маори или какие-то другие тихоокеанские дикари… Они для этого вообще убитого врага кушать изволили. А Лга’нхи всего лишь сдирает скальпы, так что мне тут, можно сказать, повезло.

Вот только я геймерством как-то не увлекался даже в том мире, в котором проводил перед компом по нескольку часов в день. А уж играться, набирая очки, тут, вообще нет ни малейшего желания. Потому как тут окончание игры было действительно окончательным и при этом подчас весьма болезненным. (Яйца и все тело опять заныли, стоило только вспомнить последние два дня…)

А чего, собственно говоря, вспоминать? Когда посланный в погоню за нами отряд пересек реку, мы из нее вылезли и почесали напрямую в степь. Неслись почти всю ночь, пока я не рухнул в полном изнеможении. Я, правда, падал и до этого, спотыкаясь о кочки, пучки травы и корни, но, тем не менее, каждый раз вскакивал и несся дальше. Но упав последний раз, понял, что подняться уже не смогу, — ноги сводило судорогой, легкие лопались от напряжения, а боль в криво сросшихся ребрах держала меня на грани отключки. Кажется, даже Лга’нхи, глядя на меня, проникся столь несвойственным ему чувством жалости и сострадания. По крайней мере, он не стал поднимать меня пинками, а просто сел рядом.

Очнулся я уже ранним утром, с серого неба лил дождик, и это было прекрасно. Прекрасно, потому что это не был занудный затяжной зимний дождь, а сильный, но довольно короткий весенний ливень, который прибьет траву и скроет наши следы. Добренький божок, отвечающий за спасение дураков, опять был на моей стороне и бдительно присматривал за своим питомцем. Теперь найти нас могли только чудом. Думаю, за ночь мы удрали километров на тридцать, причем даже я не могу сказать, в какую сторону. Хотя уверен, Лга’нхи даже ночью и с закрытыми глазами не собьется с правильного направления. Это у него на уровне инстинктов. Скорее я ложку мимо рта пронесу, чем он в степи заблудится.

Все тело болело и просилось отдохнуть. Видно, вчера с перепугу я действительно нагрузил его сверх меры. Но как поступать с такими «просьбами», меня уже давно научили, так что, не ожидая пинков от Лга’нхи (а сегодня он имел на это право), мысленно наотвешивал пенделей себе сам и поднялся на ноги. Сначала постоял, потом пошел, потом побежал. Тело разогрелось, поняло, что жаловаться бессмысленно, и включилось в работу. Когда солнышко уже поднялось достаточно высоко и высушило последствия ночного ливня, Лга’нхи прикончил вылезшего погреться на солнышко сурка, и мы по-быстрому сожрали его сырым. Набивать пузо особо не стоило, так что ограничились только одной зверушкой — это примерно по полкилограмма чистого мяса на брата.

Ужинали мы уже вечером в обществе Осакат. Если не считать моего позорного поражения, операцию можно было считать успешной, о чем я гордо поведал своим соплеменникам. Потом изложил им свои гениальные догадки о структуре, составе и сословных разграничениях в войске противника и подробно описал собственные планы прохода сквозь вражеские земли с помощью трофейной пайцзы. А потом обнаружил, что у меня ее нету! Когда первый шок прошел, начал вспоминать, что, схлопотав по яйцам, выронил пайцзу на землю… потом подобрал ее и сунул за отворот халата… Потом, при виде всадников, я судорожно скидывал халат и панцирь, одновременно уговаривая своего приятеля удирать от врага, сунув пайцзу за отворот рубахи. А потом я про нее забыл. Вывалилась ли она во время бега или когда мы бултыхались по реке — этого мы уже не узнаем никогда. Я, правда, почему-то склонялся к версии реки… но какая разница? Сокровище уже утеряно. Столько трудов, волнений, страха и риска — и все это понапрасну. Весь план рушится из-за элементарного ротозейства.

Потом я немного попаниковал, поорал на Лга’нхи, попсиховал, поистерил. Наконец мне надоело всем этим заниматься, и я опять начал думать.

Торчать тут мне уже надоело. Нет, в принципе, это была вполне себе привычная жизнь, даже не лишенная некоторой приятности. Мы кочевали с места на место, иногда останавливались на пару денечков в одном месте, чтобы что-то починить, переделать или просто отдохнуть, но надолго нигде не задерживались. (Обычно, пардон, засирали одно место и шли в другое, почище. Так, впрочем, действовали все степняки. Степь огромная, места хватало.) Лга’нхи охотился, Осакат готовила харчи, я по большей части бездельничал, составляя очередные гениальные планы. Разве что пару раз в день притаскивал воды, и то, лишь в случае, если мы останавливались в отдалении от нее. Никакого тебе стада и сбора говна, никакого таскания воды на несколько десятков организмов каждый под тонну весом… никаких пинков и приказов от начальства.

С одной стороны — чем не жизнь? С другой — нас каждую минуту могли обнаружить супостаты, Лга’нхи томился по волшебному мечу и амулету и страдал без молока. Осакат хотела к родне, и ее запасы крупы подходили к концу, чему она скорее радовалась, так как была не в большом восторге от возложенной на нее функции зернодробилки. Ну а мне все-таки хотелось в цивилизацию. Но, независимо от личных причин, оба моих соплеменника смотрели на меня с ожиданием, почему-то веря, что именно я доставлю их к вожделенным местам и предметам. И это не потому, что я такой умный и крутой. Просто, раз духи говорят со мной, мне и выяснять у них, как жить дальше. Я у них вроде сисадмина на той фирме, где я когда-то работал курьером. Все, от высокого начальства и до самого мельчайшего рачка в офисном планктоне, считали его тормозом, придурком и задротом. Но именно на него возлагали все надежды на разрешение собственных непростых отношений с компьютерами, ожидая чудес и волшебства.

Впрочем, черт с ними, и с сисадминами, и с компьютерами. Что у нас есть и чего у нас нет? Нет у нас всего лишь пайцзы неясного предназначения, дающей малопонятные полномочия и привилегии, зато есть Лга’нхи, набравший «маны» и, кажется, вполне созревший для тайного просачивания через вражеское войско. В конце концов, я ему с самого начала предлагал план, как пробираться к горам, даже не зная тогда ни про какие пайцзы и прочие чудеса. Просто тогда он пребывал в неуверенности. А сейчас, содрав скальпы с четырех врагов, а главное — вкусив их крови и получше изучив порядки, наверняка уже готов к дальнейшим подвигам. А если это еще не так, то стоит ему это внушить. Еще у нас нет трех халатов, трех пар сапогов, трех шлемов и трех… В общем тройного комплекта вражеской одежды, которая очень бы не помешала нам для тайного просачивания сквозь вражьи заслоны. Хотя вру, старый халат Пивасика еще остался, если только за время нашего отсутствия Осакат не порезала его на ленточки и бантики.

Значит, так, — от той разбитой телеги Осакат до гор километров тридцать будет. В принципе, за одну ночь пройти вполне реально. Благо ночи пока еще по-зимнему длинные. Главная проблема — Осакат не умеет бегать, а Лга’нхи ходить. В том смысле, что для него преодоление больших пространств методом неторопливой ходьбы примерно то же самое, что для меня — ползком или на четвереньках. Глупо, неудобно и бессмысленно. Обычно, когда наша банда меняет место стоянки, мы с Осакат идем пешочком, а он нарезает круги вокруг нас, будто мы стадо овцебыков. Кстати, о стаде… Хотя…

Ну так о чем это я? Ага. Проблема в разности скоростей у всех членов нашего отряда. И в том, что, если Лга’нхи будет носиться кругами вокруг нас, вынюхивая опасности, боюсь, я могу заблудиться в темноте и уйти не туда, а если не будет — большой риск нарваться на часовых… Хотя, вспоминая расположение лагерей, я почти не сомневаюсь, что можно найти маршрут между ними, который позволит обогнуть каждый лагерь на достаточно большом расстоянии. Правда, это может увеличить наш путь вдвое, а то и второе. Но размышлять об этом сейчас бессмысленно. Надо подойти поближе и посмотреть. Может, не стоит рваться прямо к горной дороге, а обойти сначала стороной, а уж потом… Впрочем, надо смотреть на месте.

— Вон, опять отбились, Осакат, не зевай, гони их к стаду. Лга’нхи, ты уверен, что мы правильно идем?

— Конечно, — хладнокровно ответил Лга’нхи. — Сомневаешься во мне, спроси у духов, ты ведь шаман!

Ради того, чтобы окончательно стать шаманом, мне пришлось организовать празднества… Я, правда, при этом не преследовал цели стать шаманом, просто как-то так само получилось.

Идея-то была совсем в другом. Хорошенько отъесться перед решительным рывком, сбросить напряжение, набраться физических и моральных сил, а заодно получше объединить племя. А что лучше поднимает дух и объединяет, как не совместный корпоративчик? Да и повод у нас был самый подходящий, — праздник Весны! А то что же это делается? — сверчки уже с неделю трещат, а у нас еще ни в одном глазу!

Подбросил идею Лга’нхи, и тот, к моему удивлению, воспринял ее удивительно серьезно и как-то очень робко, но с большой надеждой в глазах, спросил: «Смогу ли я?!?!»

Я сначала даже как-то не врубился, о чем это он. Потом понял — это для меня Рождество, допустим, было праздником пришествия Деда Мороза, а праздник Весны — поводом обожраться мясом и, заразившись общим весельем, попялиться на воинские, а главное — женские пляски. Подражая старшим, поплясать самому в компании подростков, поучаствовать в играх, послушать былины и поучительные враки шамана и вождя… Для Лга’нхи же, как Рождество для убежденного христианина, праздник Весны был наполнен глубоким религиозным смыслом, если не сказать больше. К концу года весь мир умирал, и был мертвым до тех пор, пока люди и сверчки не разбудят его и не вернут к жизни, совершив обряд Перерождения. Невозможность отпраздновать означала, что дальше ему придется жить в мертвом мире… Мало того, что он сам, оставшись без племени, ощущает себя живым мертвецом. Так теперь он еще будет живым мертвецом, уныло бродящим по мертвому миру.

Жуть, да и только — называется захотел гульнуть и расслабиться, а приходится взгромождать на свои плечи миссию по Спасению Мира! Но если серьезно, если я сумею совершить обряд и вернуть мир к жизни, это сразу прибавит к уверенности моего приятеля тыщу очков первосортной маны, а уж планка моего авторитета в его глазах взлетит на сто первый уровень.

Ну казалось бы — какие проблемы? А что называется — попал! То, что я смогу совершить обряд, я практически не сомневался. Ведь знаком успешного проведения будет наступление весны, появление зеленой травки, массового цветения, начала брачных игр у разных зверушек и прочая-прочая-прочая… Интуиция мне подсказывала, что как бы я ни провел обряд — все это произойдет и без моих ценных указаний. Другое дело, убедить Лга’нхи, что процедура проводится правильно. Суть-то обряда в том, что душа убитого бычка переселяется в его изображение и продолжает жить, презрев смерть… или типа того. Его съеденная плоть наделяет людей особой силой. А выпитая всем племенем кровь создает связь между миром, людьми и их мистическим предком и покровителем.

Слепить бычка — это фигня! А вот можно ли обагрить глиняную фигурку бычка кровью суслика или оленя? Или надо лепить оленя, и тогда уже… Но олень в глазах местных отнюдь не сакральная зверушка. Отправить Лга’нхи украсть бычка у врагов? Даже если отбросить все риски, связанные с подобной акцией, есть существенная проблема — бычка придется сожрать полностью, обглодав каждую косточку. А в овцебыке под тонну веса. Из них центнеров семь-восемь чистого мяса. Даже если мы сожрем такую гору мяса за пару-тройку дней и не умрем от обжорства, то ни о каком прорыве через вражеские позиции даже думать будет нельзя еще как минимум пару недель. А если владельцы бычка придут за ним по следу, рядом с грудой костей они увидят три круглые тушки похитителей, способные только ползать и вяло отплевываться от врагов.

А впрочем, помимо овцебыка, есть другое сакральное животное — тигр… Может, отловить его? Съесть одного тигра втроем — это, пожалуй, нам под силу. Но нет! Во-первых, он сакрален со знаком минус, и это уже будет сатанизм чистой воды. А во-вторых, жрать кошатину???.. Я хоть и вырос на уличных беляшах и чебуреках, но там-то начинка из кошатины была частью городского фольклора и анекдотов типа — «новая акция, — купи десять чебуреков и собери себе кошку». А тут придется жрать тигрятину реально. А я где-то читал, что это не самое вкусное и полезное мясо. Сожрать кусочек ради приобщения к тигриной силе и кровожадности — это еще куда ни шло, но праздновать подобным образом совершенно не хотелось.

Да, тупик! Всегда ржал над вычислениями «сколько ангелов поме́стится на кончике иглы», пока сам не угодил в служители культа и не столкнулся с такими вот проблемами. Причем основная тупость в том, что оценивать правильность обрядов будет Лга’нхи, ибо на него мне надо произвести впечатление. И потому-то именно с ним я и не могу посоветоваться о том, как проводить обряд. Я шаман, значит, подобные проблемы исключительно в моей компетенции… Но попробуй только не угоди электорату!!!

«…Хм… А если, как говорится, перекрестить порося в карася?» — вдруг мелькнула у меня в голове спасительная мысль.

Обиднее всего, что у меня было так мало зрителей! Всегда так, стоит вляпаться и опростоволоситься, и, как всегда, вокруг тысячи глаз. А когда делаешь нечто замечательное…

На следующее утро я отправил Лга’нхи на охоту, дав ему весьма подробные инструкции. Изловить он должен был оленя определенной разновидности… По степи бегало штук шесть пород оленей. Но я сделал заказ на конкретного… Исходя в основном из чисто гастрономических соображений, ну и плюс еще одна мелочь. И, что самое сложное, доставить добычу в стойбище он должен был еще живой. В глазах Лга’нхи мелькнула искорка разочарования. Но я устыдил сего Фому неверующего, велев доверять мне и духам, которых я в данный момент представляю. Искра не то чтобы исчезала, но малость поугасла, и он ушел.

А я тем временем, уйдя в степь, начал вспоминать свои художественные навыки. И что называется — мастерство не пропьешь! (Особенно если восемь лет пьешь исключительно воду и молоко.) Навыки вернулись не сразу, но постепенно, с помощью парочки наскоро выструганных стеков, я вылепил весьма реалистичную статуэтку гривастого оленя. Перелепил и слепил снова… Потом опять и опять… Надо было добиться скорости и точности движений.

И вот — раннее утро, рождение дня, на востоке пылает алое зарево, предвещающее восход солнца… Я выхожу к почтительно замершим соплеменникам и показываю статуэтку оленя… На их лицах неподдельный восторг и изумление. Статуэтка действительно хороша! Я и сам доволен своей работой — олень получился как живой. Это не убогие поделки нашего шамана, мой олень словно бы замер в напряженном ожидании, готовый каждую секунду сорваться с места… Черт! Я действительно хорош!!! Но сейчас не до самолюбований. Подхожу к лежащему связанным оленю. Лга’нхи перебил ему заднюю ногу, и бедолага страдал всю ночь, оглашая наше стойбище тоскливыми стонами… Ладно, парень, считай, что уже отмучился. Еще немножко осталось. Перерезаю ему глотку. Скорее надрезаю. Кровь начинает неторопливо вытекать в подставленный горшок, а я быстро сажусь рядом и достаю инструменты… Гордо поднятая длинная шея вдавливается, превращаясь в мощные плечи и высокий горб, туда же идут наскоро обкусанные длинные рога, морда становится менее вытянутой и более массивной. Чем хорош гривастый олень, это обилием шерсти, делающей его немного похожим на овцебыка, так что остается осторожно, чтобы не повредить армирующие прутики, изменить форму ног… Потом быстрые движения специально подготовленным стеком с зубчиками там, где пальцы мяли глину, и фигурка обрастает шерстью. Вчера я совершал это «чудо» уже раза четыре, так что к тому времени, когда глаза оленя окончательно остекленели и кровь перестала литься, в моих руках появилась фигурка овцебыка. Пусть он и не был так же хорош, как олень, все-таки работа сделана наспех, но в глазах моих соплеменников читалась искренняя убежденность в сопричастности к Чуду! Я буквально на их глазах превратил оленя в овцебыка. Даже Осакат, которая, возможно, и не считала «старших братьев» своими предками (надо бы, кстати, поболтать о верованиях ее народа) и была представителем куда более продвинутой культуры, смотрела на меня с почтительным восторгом и некоторой опаской.

Ну а дальше, — распитие кровушки (первые глотки — Лга’нхи, как вождю нашего племени), обжираловка, пляски, песни и веселье. Праздник удался! Мир был спасен!

Поскольку обожрались мы вполне умеренно, то животами маялись всего денек-другой. И на третий уже готовы были к дальнейшим подвигам. Один день, очень медленно (со скоростью Осакат) добирались до разбитой повозки. Потом, двигаясь еще медленнее, подобрались поближе к вражьим позициям… Плохо, что степь тут была ровная и глянуть с возвышения на расположения лагерей было невозможно… Зато дорога, ведущая в горы, была хорошо заметна. Выглядела она как убогая грунтовка, не столько проложенная, сколько протоптанная подмосковными дачниками к ближайшему водоему. Но для данной местности это была почти трансконтинентальная магистраль. Тут обычно дорогу опознавали по редким кучкам овцебычьего говна, которые пропустило нерадивое пацанье, да еще более редким обломкам горшков и мисок, не выдержавших долгого пути. Что стало для меня лишним поводом задуматься о применении своих способностей после попадания в цивилизацию…

Впрочем, думать об этом буду потом, сейчас же надо думать про нашу экспедицию. Итак. Перед нами лагерь вражеского войска… И обходить его, пожалуй, лучше с правой стороны: там местность какая-то заболоченная. Видно, речушка заилилась или сменила русло. Там и скот пасти не будут, да и спрятаться в случае чего проще… Правда, мы при этом отдаляемся от дороги, но это того стоит, просто потом свернем…

Пока я размышлял, Лга’нхи ткнул пальцем в правую от лагеря сторону и почему-то пополз назад. Ну да. Вождь тут он. Вождь в прямом смысле слова. Потому что, если поведу я, даже бог, присматривающий за дураками, не сможет сказать, куда это нас приведет. Так что отползаю вслед за ним. Да, глаза у Лга’нхи не чета моим. Или мозги… Потому что, пока я разглядывал вражий лагерь, мой приятель успел углядеть и просчитать путь, по которому мы пойдем. И путь этот куда надежнее моего, хотя и длиннее на пяток километров… А что нам лишние пять километров, если бы не наличие среди нас Осакат? Впрочем, ладно. Отошли мы чуток назад, а потом вбок. Вот и русло старицы, которая огибает лагерь.

Солнышко еще вовсю светило, когда мы, пройдя по руслу реки, фактически обошли лагерь. Если бы путь прокладывал я, мы бы еще лежали на холмах, тупо разглядывая вражеские палатки. Еще одно пятно на мою репутацию шамана! И хотя пока никто этого пятна не замечает, я-то его вижу. Так что, когда мы, обогнув лагерь, вышли из полной коряг и кустов старицы, где приходилось тщательно продумывать каждый шаг, на ровные просторы степи, у меня появилась возможность хорошенько подумать над новыми неприятностями, в которые я себя втравил.

Собственно говоря, это было само собой разумеющимся. В смысле, то, что я стану шаманом. Потому как в племени без шамана нельзя, а Лга’нхи был склонен воспроизводить привычные ему формы организации общества. А поскольку, кроме племени, других форм он не знал, то наш маленький дуэт (теперь уже трио) строился по принципу оркестра, со всеми атрибутами, типа дирижера и солистов. Что характерно, и Осакат как-то уж очень быстро приняла эти порядки. Что, вероятно, означало, что и ее народ придерживается схожих обычаев. Живут небось родами или деревеньками, или еще как-то… Но о городской цивилизации, о которой я грезил, как стопроцентно коренной москвич, и речи не было.

Так что я теперь шаман… Что же из этого следует? У степняков вождь занимался делами мужчин — войной, охотой, охраной, воспитанием мальчишек, прокладыванием путей кочевий. У баб в племени был свой «женсовет» и свои вождихи. Было это не столь явно, как у мужчин, но чувствовалось, что бабья часть племени тоже управляется железной рукой. Споров о том, кто сегодня коров доит, кто еду готовит, горшки лепит или шьет одежду, не возникало. По крайней мере, мужики этих споров не видели.

А вот шаман… Помимо того что шаман время от времени был арбитром между двумя этими ветвями власти, еще на нем лежал огромный круг вопросов. В первую очередь это, конечно, касалось общения с духами и прочей мистики. Но если бы только это!

Только сам став шаманом и помозговав своей дебильной головой, я понял, как же я попал!!! Статуэтки шаман лепит один раз в год. А все остальное время, помимо прозревания будущего и болтовни с духами, предсказывает погоду, лечит болезни и раны, причем как у людей, так и у больших братьев, находит наиболее удобные направления для перекочевок стада, как-то умудряясь угадывать, где будет наиболее сочная трава, какие водоемы полны воды и где этим летом будет засуха или наводнение зимой… И тут, если не верить в вариант с подсказками от духов, стоит предположить, что для соответствия своей должности шаман должен знать сотни примет, повадки животных, птиц и насекомых, изучить звездное небо и свойства тысяч растений… А еще помнить все пути миграции племени, дороги и особенности ландшафта… В какие племена отдавали девок и из каких брали, чтобы не создавать близкородственных браков, поскольку ведущая роль в вопросах обмена невестами тоже лежит на нем. Решать споры, разрешать недоразумения, объяснять сны и приметы. Помнить родословную племени на пару сотен лет назад и держать в голове тысячи героических былин, а также уметь создавать новые. Весьма нехилый объем знаний, справочников по которым просто не существует.

И как несложно догадаться — все это теперь стало моей обязанностью. Прыгнув по карьерной лестнице с низшей ступеньки на верхнюю, я взвалил на себя такое бремя забот и ответственности, что запросто переломает мне хребет, если я оступлюсь или дам слабину. И пусть племя у нас крошечное, спрашивать теперь с меня будут по полной программе. Не как с Дебила, а как с Шамана! А отговориться незнанием или неумением больше не получится — положение обязывает все знать, суметь все объяснить и указать правильный путь. Обычно, прежде чем занять должность, будущий шаман долгие годы пребывает в статусе ученика шамана, постигая все тонкости ремесла. Я же был чудовищно некомпетентным пустым местом, узурпировавшим чужую должность. Но пути назад у меня, как всегда, не было.

Итак. Что я вообще знаю о шаманах? Кроме нашего, я видел еще с десяток. Естественно, во времена Большого Перемирия, когда племена сходились для обмена невестами. Узнать шамана было нетрудно, помимо того, что именно они и вели все переговоры, так и плюс к тому все поголовно отличались весьма эксцентричным поведением. Причем дурь у каждого была своя. Но весьма конкретная и бросающаяся в глаза.

Наш вечно ходил подвывая и бормоча про себя какую-то чушь. Еще одного я видел, тот постоянно пел, даже когда просто говорил. Еще один пританцовывал, кто-то прыгал на месте и дергался, кто-то… Короче, то ли это было действие грибов, на которых сидели шаманы, то ли просто некая традиция. Но все вели себя странно. Хотя одеждой от обычных мужиков племени отличались мало. Ну да и одежды той на мужиках, как правило, тоже было не много. А кочевая жизнь на своих двоих особых вариантов для возможности выделиться не предоставляла. Штаны, безрукавка, амулеты, оружие… Даже в амулетах особой возможности выделиться нет, ибо попробуйте побегать с излишне большим мотком звенящих висюлек на шее или подвешенной пудовой гирей.

Итак. Коли знания шамана мне недоступны, придется брать оригинальностью поведения. Благо в свое время навидался я и панков, и хиппи, и всяких там эмо, готов и хипстеров… Так что надо составить себе наборчик идиотских закидонов. И сделать их частью свой натуры… Но лучше не сразу… Вот поднимемся в горы, встретимся с родней Осакат, тогда и можно будет позволить себе перейти в неформалы. А сейчас надо быть паинькой и следовать шаг в шаг за Великим Вождем Лга’нхи, который ведет нас верной дорогой к светлому будущему…

Так мы и шли всю ночь. Впереди Лга’нхи, за ним Осакат и я замыкающим. Иногда он делал нам знак оставаться на месте, а сам исчезал в ночи. Потом возвращался, и мы опять куда-то топали, подчас резко меняя направление. Какие кругаля мы выписывали по ночной степи… — этого я не знал, да и сейчас не знаю. Тогда спрашивать было некогда, а потом уже не имело смысла. Важно, что, когда начало светать, мы оказались возле какой-то кучки кустов, притулившихся вокруг то ли большой лужи, то ли маленького пруда, а совсем рядом, буквально нависая над макушками, стояли горы…

Странное было ощущение. За долгие годы в степи я как-то отвык чувствовать над своей головой что-то столь громоздкое и величественное. В степи даже купол чума, под который я забирался в зимние дождливые ночи, казалось, не отделяет тебя от неба и от окружающего бесконечного пространства. И вот теперь горы. С одной стороны, привычно, а с другой, появляются признаки совершенно несвойственной мне клаустрофобии… Судя по взгляду Лга’нхи, ему тоже было неуютно от нависших над головой вершин. Хотя до них было еще, наверное, не меньше десятка с лишним километров.

Но все это навалилось на нас потом. А поначалу мы были слишком обессилены ночным переходом, хотя и прошли-то, казалось бы, всего ничего. Но одно дело — бежать по степи, а другое, красться между лагерей неприятеля, огибая пасущиеся стада, прячась от ночных патрулей и караульных. Пару раз мы даже столкнулись с ними почти нос к носу. Но, видно, пара невысоких пеших фигур с тюками на плечах не привлекла к себе их внимания. А Лга’нхи, который сильно выделялся своим огромным ростом, как-то умудрялся растворяться в траве быстрее, чем супостаты успевали его заметить.

Но так или иначе, а нервов в эту ночь было потрачено немало, и, несмотря на крохотное расстояние, что мы преодолели почти за десять часов ходьбы, вымотался я так, словно бы весь день таскал воду на целое стадо больших братьев. Однако выспаться сразу мне не удалось. По каким-то известным только ему причинам Лга’нхи назначил меня бдить в первую смену. То ли он вымотался еще больше нас. То ли решил, что время перед рассветом наиболее безопасное и верблюжатникам будет не до прогулок по округе.

В общем-то, он оказался прав. Единственный враг, с которым мне пришлось бороться в эту вахту, был только наваливающийся беспрерывным приступом сон. Я боролся с ним столь отчаянно, что, думаю, пройдись мимо нашего убежища хоть все войско Чингисхана, дудящее в вавузелы, бьющее в литавры и пускающее фейерверки, я бы его не заметил. Потом Лга’нхи меня сменил, и я вырубился раньше, чем смог толком заползти подальше в кусты.

Проснулся уже ближе к вечеру. Неплохо, должен вам сказать, поспал! А пожалуй, стоило бы поспать еще столько же. Наше убежище было зарослями хилых кустиков, шагов в десять шириной и пятнадцать длиной, высотой примерно мне по плечи. Делать тут было абсолютно нечего, да и нельзя. Любое лишнее движение выдало бы наше убежище качанием веток. Но Осакат растолкала меня, как всегда с недовольным видом сунула мне в руки кусок холодного зажаренного мяса, что мы взяли с собой в дорогу, и полезла в глубь кустарника отсыпаться… Вредина! Она там еще несколько часов только и делала, что ворочалась да тяжко вздыхала. Все то же самое она могла делать и не изображая из себя помесь спящей красавицы с принцессой на горошине, а бдительно оберегая наш покой, как пограничная овчарка. А я бы пока с удовольствием еще поспал!

Ну и ладно. Очень скоро мы от этой злюки избавимся. И я скучать по ней не буду нисколечко… Разве что по картонным чипсам ее изготовления… Хотя не исключено, что в горах нам удастся познакомиться с работами куда более выдающихся кулинаров, не подающих свои блюда в густой подливе из желчи, злобы и ненависти…

Помечтал малость о пышках, блинчиках, оладушках, булочках, кексиках, пирожинках, тортиках… но на этом фоне кусок зажаренной вчера несоленой крольчатины показался особенно унылым, и я поспешил найти себе новое развлечение… Так, нету хлеба, заменим его зрелищами и оглядимся по сторонам! Вид спящих соплеменников показался мне сильно уступающим по зрелищности даже выступлению уездного детского любительского кружка пантомимы, не говоря уж о лучших шедеврах Голливуда. Так что я переключился на окрестности. С двух сторон показывали степь. Шоу было проверенным временем и привычным, как «Ирония судьбы» в новогоднюю ночь в прошлой жизни. В смысле, посмотреть, конечно, можно, но лучше быть при этом в стадии пьяного Лукашина, иначе быстро надоест. С другой стороны были горы. Зрелище новое, не лишенное экспрессии и оригинальности. Один недостаток, слишком статичное. Ну и наконец — дорога в горы, завершающая список зрелищ и достопримечательностей. Вот это уже что-то. Как раз сейчас по ней в сторону степи двигался какой-то караван… А спустя часа два, уже в сторону гор, проехал всадник… потом промаршировал отряд… В обратную сторону проехала пара повозок… Потом в сторону гор прогнали отару не то коз, не то овец… Потом…

По всему выходило, что дорога-то пользуется немалой популярностью. И тут меня наконец-то озарила запоздалая догадка, и я в очередной раз мысленно хлопнул себя по лбу, обозвав дебилом. До меня только что доперло то, что даже Осакат, кажется, поняла давным-давно. Почему вражья армия торчала тут уже больше месяца, практически не двигаясь с места!

Стратег, блин, плюшевый! Воздействие пайцзы на сознание туземцев он тут, видишь ли, изучал, особенности структуры и сословные ограничения исследовал. Уперся взглядом в стоящее войско, и все мысли сосредоточились на том, как пройти через него… А задуматься, с какой стати целая армия мирно пасется в пустой степи, вместо того чтобы идти воевать или рвануть домой, как-то в голову не пришло.

А ведь и правда — ну с какой стати армии в несколько тысяч человек болтаться фактически на одном и том же месте, выедая траву и засирая пространство? Что их тут так привлекает? Да то же самое, что и меня, — дорога в горы! Новая цивилизация, обладающая бронзовыми технологиями, запасами руды и хрен его знает еще какими богатствами. То-то у Осакат последнее время рожа такая была злобная и недовольная, она-то небось сразу сообразила, что верблюжатники сюда не сусликов исследовать приперлись, а по их, повозочников, душу.

И получается, что мы приперлись в самое пекло! Вот ведь жопа!

Благодушное настроение сразу куда-то исчезло. Я-то был уверен, что все мои горести и тревоги фактически позади и теперь меня ждет заслуженный отдых и благоденствие. А получается, все, что было раньше, только разминка, а настоящие проблемы начинаются сейчас. Потому как одно дело прятаться от врагов в бесконечной степи, в которой я уже фактически был как дома (ну, по крайней мере, Лга’нхи был там как дома), и совсем другое — в малопонятных и мне, и моему приятелю горах, по которым шастает вражеская армия.

И что самое обидное — обратно-то уже не повернешь! Потому как, во-первых, соплеменникам подобного изменения в планах не объяснишь, потому как раньше я врал, что духи зовут нас на восток, а духи свое мнение так быстро не меняют. А самое главное, и Лга’нхи, и Осакат, да и я, — все хотим на восток, в горы. Можно отговорить человека от того, к чему он и сам не больно стремится. Но отговорить его от того, к чему рвется душа… А во-вторых, учитывая, что с весной в нашу северную прохладу перекочуют с юга спасающиеся от жары и засух племена со стадами и сопровождающими их тиграми, то боюсь, что тут станет довольно тесно. Рано или поздно нас схарчат либо степняки, либо верблюжатники… Так что остается только продолжать двигаться вперед… В пекло!

Ну мы и двинулись. Аккурат, как солнышко подвалило к горизонту. Я-то хотел дождаться темноты, но у Лга’нхи были свои резоны. И даже мой с ним разговор про то, что с достижением гор наши проблемы не кончатся, этих резонов не изменил. Очередное известие о предстоящих проблемах он воспринял абсолютно спокойно — вот что значит жить, не возлагая больших надежд на будущее. Так что мы пошли и… встали.

Лга’нхи опять оказался абсолютно прав. Пойди мы в темноте, не в жизнь бы заранее не увидали вражеский лагерь, что стоял как раз там, где дорога начинала огибать первую гору, втягиваясь в довольно просторное ущелье. Увы, обойти этот лагерь стороной никак не получалось, слишком узкое ущелье. Только через него либо никак… А через него тоже никак — с ходу рассекретят и прибьют… Надо что-то делать… А может, это знак, что надо сматываться или хотя бы поискать другую дорогу… или…

Пока я психовал, Лга’нхи огляделся, ткнул меня пальцем и показал куда-то назад. Что конкретно он там увидел, мне в сумерках было не разглядеть. Но блеянье овцекоз и характерный запашок, которые я вскоре услышал и учуял, быстро дали подсказку.

А Лга’нхи уже вовсю распоряжался, как заправский вождь. Осакат он отправил куда-то назад, мне указал точку за кочкой на противоположной стороне дороги, а сам залег на месте… С его точки зрения, план был предельно ясен и даже не нуждался в объяснениях — мочим всех, воруем стадо, прогоняем его мимо врагов. Нагло, дерзко и с присущим ему пофигизмом смертника. Что нам терять? Не сможем возродить племя с помощью волшебства, так хоть присоединимся к нему поскорее. И будем пасти овцебыков в загробном мире, где хорошо, всегда зеленая трава, отличная охота и большой почет достойным воинам.

Однако я туда не торопился. А мысли об очередной драке как-то не внушали оптимизма. Один-единственный пинок по яйцам быстро прочистил мне мозги, которые после победы над Пивасиком заполнились разным пафосным хламом и ощущением собственной крутизны. С Пивасиком мне дико повезло. Во второй раз меня спас Лга’нхи, что тоже можно списать на мою везучесть. Но в третий раз?.. Боюсь, мои лимиты везучести уже исчерпаны и халява больше не пройдет. Проблема лишь в том, что нашему воинственному вождю на это плевать, он уже указал мне место в строю, и, если я сейчас начну дискуссию о мире и гуманизме, будет только хуже…

Черт с ним… Залег за кочку… В одной руке дротик с бронзовым наконечником, теперь он хоть на оружие похож и летает куда уверенней… В другой руке зажат клевец-ледоруб, который, как показала практика, из моих рук тоже вылетает весьма уверенно, только не туда, куда надо. Ну почему я вечно попадаю в разное дерьмо?!?!

А стадо тем временем уже проходило мимо меня. Сопровождало его человек пять. Все пешком. Один шел впереди, по одному — по бокам. И двое подгоняли сзади… Палки у них в руках были, кажется, не столько оружием, сколько погонялками для скота. Да и сами они грозными воинами не выглядели, мы с Лга’нхи легко их сделаем… — мысленно уговаривал я сам себя, прижимаясь потеснее к земле, чтобы заглушить барабанный грохот сердца, пытающегося проломить ребра, вырваться из грудной клетки и убежать, забиться в кроличью нору. Почему-то ни с Пивасиком, ни с теми верблюжатниками на пляже такого страха у меня не было. Наверное, тогда я еще толком не понимал, что мне предстоит. Считал это больше игрой или приключением. А сейчас, пролив чужую кровь и едва не лишившись жизни, осознаю, насколько все может плохо кончиться, если я или Лга’нхи оплошаем. Слышал, что при прыжках с парашютом третий прыжок самый страшный, потому как…

Терять такой момент было нельзя. Шедший сбоку погонщик оказался буквально в шаге от меня. Я вскочил и с размаху воткнул ему клевец прямо в грудь, с омерзительным хрустом круша грудную клетку… Лучше, наверное, было бы в спину, дождавшись, когда он пройдет… но сейчас действовал уже не я, а какая-то запуганная до состояния безумной храбрости крыса, внезапно ухватившая рычаги управления моим телом. Попытался выдернуть клевец. Фигушки, он надежно застрял, расклинив ребра. Так что пришлось его бросить и помчаться на врагов лишь с дротиком в руках… Мчаться было недалеко — метров пятнадцать. Ну уже с десяти дротик сам вылетел из руки и воткнулся в брюхо второму погонщику, идущему сзади. Третий был дальше всех от меня. И я полетел прямо на него сквозь шарахнувшихся в стороны овцекоз. Какой у меня был план? Вообще никакого. Я уже окончательно потерял человеческий облик, превратившись в нечто животное, повинующееся не разуму, а инстинктам. Потому и бежал, распихивая ногами шарахнувшихся в стороны овец и выставив вперед руки со скрюченными пальцами. Наверное, вид мой был реально жуток. Потому как погонщик даже не попытался воспользоваться своим копьем, а просто замер, с ужасом глядя на меня… Так что я добежал, сшиб врага с ног и начал душить. Душил, душил, а он не душился. Пальцы свело судорогой от напряжения, и даже попытайся я прекратить это зверство, не смог бы разжать захват… А мой противник все хрипел и дергался…

В чувство меня привел Лга’нхи, милосердно пнув по ребрам и скинув с противника. Еще пару секунд я продолжал хрипеть, дергаться и душить кого-то невидимого. Потом боль в ребрах прочистила мозги, и я встал… Трясущимися руками зачем-то попытался привести одежду в порядок и наткнулся на пояс с висящими на нем аж тремя кинжалами… Почему-то жутко воняло дерьмом… Проверил. Слава богу, это не я. Должно быть, обделался мой противник, пока я его душил… Стало как-то особенно мерзко. После дикого нервного взрыва пошел отходняк и навалилась апатия. Эйфории от победы никакой, только желание убраться отсюда как можно дальше, лечь и полежать пару дней… Но в нашей компании разве полежишь, приводя психику в порядок? Лга’нхи всем своим видом показывает, что я должен что-то сделать… А!!! Ну, конечно. У него на поясе пара новых скальпов. Загубить человека понапрасну, не взяв себе его силу, — это противоречило законам местного гуманизма. Тут уж коли замочил зверушку — используй ее полностью, от костей до шкуры. А коли человека грохнул, пополни свою ману, сняв скальп, и обдери труп, как липку, чтобы имущество зря не пропало. Пришлось возвращаться к удушенному и сдирать скальп… Проверять пояс или брать одежду было противно… Поднял копье. Убогая палка с обожженным наконечником. Это точно не воин. Пошел к тому, что лежал рядом, с дротиком в брюхе… Он валялся на боку, а кровь из раны образовала лужу, в которой лежало древко дротика… Вырывать его из брюха и очищать от крови и содержимого кишок — это как раз то, что необходимо каждому для восстановления мира и спокойствия в душе. Вспомнил, что с этого хоть скальп можно не сдирать… Я же его «нечестно» убил. Проверил оружие — палка с роговым наконечником и источенная полоска бронзы в качестве ножа. Третий труп… Вырывать клевец из груди было тяжело физически, но психика уже сказала: «Мне по фигу», и отправилась отсыпаться. Так что одежку я с него снял в полном спокойствии. Благо клевец заткнул рану, и она почти не измазалась в крови. Потом мы обдирали другие трупы и утаскивали их в сторону от дороги. На все про все ушло полчаса. К счастью, в это время по дороге никто не прошел, а тень от гор прикрыла наше злодеяние от глаз возможных свидетелей.

Потом мы гнали овец… Гнали мимо лагеря, по хорошо протоптанной дорожке. И на нас никто даже не обратил внимания. Судя по следам, тут такие стада гнали каждый день и не по одному разу.

Я, в принципе, уже успокоился. Руки больше не тряслись, приступы тошноты прекратились, и на место паники, пришла пофигистическая меланхолия и равнодушие ко всему, кроме направления нашего пути. Я почему-то зациклился на идее, что мы заплутаем и выйдем куда-нибудь не туда, и доставал Лга’нхи вопросами типа: «…Лга’нхи, ты уверен, что мы правильно идем?» Пока это ему не надоело, и он не предложил мне спросить у духов, коли уж я не доверяю ему. Что в переводе со степняцкого на человеческий означало: «Пошел к черту!» Вот ведь хренов отморозок! Ему что суслика, что человека угробить — одно и то же. Человека небось даже приятней — мана увеличивается… Герой, блин!

Да. Удивительное дело, но вот в книжках, которые я обычно любил читать, герои никогда не терзались подобными проблемами. Простой студент, офисно-планктонный менеджер или инженер, попадая в иной мир, с ходу начинали крошить врагов направо и налево десятками, ничуточки не переживая по этому поводу.

А отрывки про душевные волнения героев после убийства я и сам считал фальшивой заумью и убогим морализаторством, норовя перелистать их быстрее, торопясь к новой сцене экшена. Мол, хочет автор показать, что и его Вася-рембо тоже человек с чуткой душой и нежным сердцем. Замочил полсотни человек, пролил пару слезинок, типа как отметился в списке гуманистов и хороших людей, значит, можно замочить еще сотню.

И как все просто получалось — врубается сэр Гуманист или витязь Добролюб в ряды врагов, катятся головы, отлетают обрубки рук и ног, а все остается чистенько и пристойненько. Максимум, после драки оботрет герой меч от крови, и все дела. А то, что враг перед смертью истекает кровью, обделывается, визжит от боли и ужаса, глядя на бьющий фонтаном крови обрубок или вывалившиеся из брюха кишки… Такого в книжках про героев не пишут. Не пишут про вонь от вывалившихся внутренностей и луж крови. Не пишут, как погано и тоскливо бывает на душе после совершенного убийства… А ведь то, что я сегодня сделал, было банальным убийством. Не битвой, не сражением, ведь никто из убитых даже не попытался защищаться. Да, наверное, они и не умели. Простые работяги, взятые, возможно, насильно, чтобы выполнять грязную работу, которой «благородные воины» брезгуют. Наверное, испытывай я к ним хотя бы какую-то ненависть или злобу, было бы легче. Но даже к верблюжьим всадникам я ничего такого не испытывал. Просто люди, стоящие у меня на дороге… Просто смахнул их с пути… Просто понадобилось то, что было у них… Все просто. Но тогда почему же на душе так погано?

Может, Лга’нхи прав? Забирая себе силу убитого врага, он совершает некое священнодействие. Подтверждает, что убил не зря и противник не сгинул бесследно, а оставил частицу себя в победителе? Не из прихоти и ради куража было совершено убийство, а ради эволюции человеческого рода. Ради права сильного жить и продолжить род, а слабого…

Да что за бред!!! Убивает он просто, и все. Потому что во всем мире для него «люди» — только мы трое, а весь остальной мир — охотничьи угодья и толпы конкурентов в них…

Утро застало нас в ущелье. Осакат знала эти места и уверенно шла по дороге. Мы за ней, все еще гоня перед собой стадо… Но вот она свернула на какую-то тропинку, отходящую под углом от главной тропы, и, пройдя по ней еще с километр, мы завернули за какую-то гору и наконец остановились возле ручейка. Это остановка стоила одной из овцекоз жизни, а нам позволила плотно позавтракать и поспать часика четыре.

Потом доели то, что осталось от завтрака, и двинулись дальше. Осакат уверяла, что до ее поселка отсюда день пути. Только вот радость от возвращения в родные пенаты на ее лице отсутствовала. И неудивительно, даже я увидал верблюжьи следы на тропе, ведущей к поселку. И предчувствия, как поется в одной арии, ее не обманули… Когда к следующему полудню мы перебрались через небольшой перевал и заглянули в долину, пред нами предстало зрелище разоренного и сожженного поселка…

Сначала я пытался удерживать девчонку и не позволить ей броситься к родной деревеньке. Думаю, вряд ли вид разоренного родового гнезда способствовал бы умиротворению и крепости духа… А мне меньше всего хотелось, ко всем моим бедам, еще и с зареванной соплячкой возиться… Но разве ее удержишь… в смысле, не применяя радикальных мер воздействия, вроде дубиной по голове и связывания? Так что пришлось бежать за ней. Не зря, можно сказать, сходил. После того что я увидел в поселке повозочников, в который наведался отряд верблюжатников, я как-то значительно меньше стал переживать из-за недавнего участия в убийстве троих из них… Внутренне, конечно, понимал, что все это лишь отговорки и попытки умаслить свою совесть… Что массовое убийство мужиков, баб и детей для этого мира норма. И тот же мой приятель Лга’нхи, напав на вражеское стойбище, там отнюдь не гуманитарную помощь раздавал. Но одно дело — отстраненная теория, и совсем другое — твои собственные глаза и чувства, и неловкие попытки утешить девчонку лет четырнадцати-пятнадцати, ревущую над уже начавшимися разлагаться трупами своей родни, валяющимися посреди пепелища. Когда такое видишь своими глазами да еще принимаешь сторону одной из жертв, — сердце как-то так само собой наполняется гневом, кулаки сжимаются и чужие разборки с верблюжатниками становятся для тебя личным делом. Наверное, так проще, чем придерживаться какой-то абстрактной справедливости. Проще встать на сторону одной из конфликтующих сторон, чем пытаться быть посредником или арбитром… На сердце сразу становится легко и просто. Мы хорошие, они плохие. Мы друзья. Они враги… Врага надо убить, и это хорошо. Хорошо, легко и просто.

Глава 9

— Я знаю! — рявкнула Осакат. — Нам надо идти в крепость… (Она, правда, сказала какой-то другое слово, что-то вроде «защищенное место», которое ни Лга’нхи, ни я не знали. Но по смыслу больше всего подходило «крепость».)

Мы тогда как раз сели обсудить свои дальнейшие планы, и я как единственный тут представитель русской интеллигенции не мог не задать сакраментального вопроса — «Что делать?».

— И где эта твоя крепость? — скептически спросил я ее. — И такая ли она «защищенная», чтобы сдержать Этих?

— Наша крепость неприступна, — опять рявкнула Осакат, глядя с ненавистью… на кого бы вы думаете? Ну, конечно же, на меня! Который последние сутки только и делал, что утирал ей слезки, уговаривал успокоиться и заверял, что все будет хорошо… — Там живет Царь Царей. Там много воинов и высокие стены. Враг никогда не сможет сокрушить ее!

Во. У них еще и Царь Царей, оказывается, есть… Там, правда, опять другие слова были, но смысл перевода, думаю, верный. Да и, в любом случае, крепость — это хорошо. Я, конечно, не ждал, что там будет нечто, соответствующее хотя бы московскому Кремлю (который, откровенно говоря, на фоне окружающих его больших зданий, тоже никогда не казался мне серьезным оборонительным сооружением…). Но ведь это же горы. Тут достаточно оборудовать площадку на вершине крутой горы, натаскать туда запас харчей и побольше каменюг для бросания сверху вниз, и хрен уже кто сможет захватить ее, не положив под стенами войско, раза в три-четыре превышающее численность обороняющегося гарнизона.

Тут, правда, все приходится делить на пять, а то и на десять… В смысле, по сравнению с моими представлениями о том, как должно быть. Например, сожженная деревенька Осакат, которая, по ее словам, была «большим и богатым селищем», состояла всего из полутора десятков жилых домов и такого же количества амбаров и всяких прочих подсобных помещений. И жило тут, наверное, полсотни-сотня человек. И это она называла большим селищем. Так что заранее стоит подготовиться к тому, что «крепость» окажется всего лишь поселком чуть большего размера, обнесенного плетнем или невысокой каменной стеночкой… Но идти-то все равно куда-то надо… Почему бы и не в крепость, благо Осакат утверждала, что знает, как пройти туда напрямик, минуя «главную дорогу».

Ох уж мне эти короткие пути! Особенно через горы. Кажется, даже Лга’нхи к окончанию третьего дня пути казался вымотанным до предела. Вверх-вниз, вверх-вниз… тропиночка идущая по гребню гряды, когда и справа и слева от тебя пропасть. Карабканье по каким-то стенкам и кручам, километр за километром перепрыгивания с валуна на валун по дну «ровной долины». Где ты, моя родная плоская степь?.. Где ты мой родной московский асфальт? Прости, что когда-то, поддавшись злобе и пустым наговорам злопыхателей, я хаял и ругал твои трещинки, выбоины и неровности…

Ноги дрожали от усталости, все тело ныло, руки были ободраны до крови от цепляния за скалы и использования их в качестве амортизаторов при падениях… Да еще и обувка мгновенно изорвалась. Мои бото-портянки, неплохо бегавшие по мягонькой травке степи, к горным условиям оказались неприспособленными и отказались мне служить, демонстративно превратившись в лохмотья.

У Лга’нхи дела, похоже, обстояли не лучше. По крайней мере, с обувью точно. А как с остальным? Выносливости-то у него, конечно, побольше моего будет. Только он ведь все время пытается вырываться вперед и «пасти» нас, будто мы все еще по степи ходим. Так что за день он набегает раза в два побольше моего. А ноги у него к местным условиям тоже не больно приспособлены. Марафонский бег и альпинизм — это две абсолютно разные спортивные дисциплины.

Зато кому тут по кайфу, так это нашим овцекозам. Я так до сих пор и не разобрался, кто они больше — овцы или козы… да хоть ламы с рогами, какая разница? Зато эти твари, которых, как я думал, придется бросить на первом же крутом перевале, совершенно спокойно перли вперед по любой круче, даже по стенкам как-то лазать умудрялись… Ну и, конечно, Осакат, от овцекоз тоже не отставала. Уж не знаю, всегда ли она так ходит, или это у нее нервное, но перла девица, словно вездеход какой-то. Что вверх, что вниз, не сбавляя темпа. Мгновенно залезала на любую стенку, а уж как по камушкам прыгала…

Но через три дня мы вроде дошли. Я не понял куда, но Осакат сказала, что «…уже… почти!». И на следующий день, пройдя еще с десяток километров и перевалив через очередной перевал, мы и правда пришли… Понять, что пришли, было несложно. Старая добрая картинка очередного лагеря верблюжатников; знакомые крики и вонь не давали в этом усомниться. Сложнее было понять, куда мы пришли.

Перед нами была приличных размеров долина, весьма обжитая на первый взгляд. То и дело глаз цеплялся за какие-то постройки, огороженные участки, и даже отсюда можно было заметить обработанную землю в разных частях долины. Что это было — огородики, пашни или еще чего-то… (вроде еще какие-то бахчи существуют?), отсюда сказать было сложно. А подойти поближе затруднительно — посреди всего этого стоял лагерь верблюжатников.

На противоположной стороне долины поднималось… то ли гора с плоской вершиной, то ли какое-то плато… я, честно говоря, в географии не слишком силен, и отличие одного от другого понимаю плохо. Вот на этой вот горе-плато, по словам Осакат, и располагалась эта самая крепость, добраться до которой можно было только по узкому, многократно петляющему вдоль склона подъему. Что и говорить, в условиях, когда местные не используют стрел, не говоря уж о разных там камнеметах и прочих баллистах, десяток воинов посреди этого прохода может сдерживать многотысячное войско, пока они не умрут от старости… если, конечно, им будет чем питаться. А еще, по словам той же Осакат, эта крепость перекрывала проход куда-то еще, где вроде как добывают что-то очень редкое и ценное. Я так понял, что руду какую-то, хотя не исключу, что драгоценные камни или нефть пополам с кока-колой… Тут, к сожалению, расхождение в словарном запасе у степного и горного уходило настолько далеко, что о смысле речей нашей спутницы можно было только догадываться. И если на общебытовые темы мы уже могли с ней болтать без видимых затруднений, в подобных узкоспецифических областях разговор опять начинал барахтаться и тонуть в море непонимания.

Но все это лирика. Вопрос-то был в том, как нам в очередной раз пробраться через вражеское войско и залезть по крутому склону к крепости. Прежняя тактика незаметного просачивания тут, боюсь, уже вряд ли бы сработала. Через лагерь-то мы, допустим, при большой удаче и невероятной наглости пройдем. Но вот пока полезем по склону… На нем мы будем заметны, как мухи на стекле. И так же беспомощны. Нас прикончат либо осаждающие, либо защитники. Спросил у Осакат про «обходной путь». Естественно, такой нашелся, и мое сердце сжалось от горьких и тоскливых предчувствий.

Бац… Бли-и-ин!!! Ну сколько можно? Столько шишек я, кажется, не набивал за всю свою жизнь в племени степняков, хотя пинали меня там регулярно. Я вообще это ненавижу… В Москве, если мне ночью приспичивало сходить отлить, я зажигал по пути все лампочки, потому что ненавижу ходить в темноте, долбясь об каждый угол. Ну не приспособлен я для хождения в темноте по замкнутому пространству…

Простившись со ставшим уже почти родным стадом овцекоз, до нужного места мы добрались уже к вечеру следующего дня. Пришлось обходить всю долину по краешку, и заняло это отнюдь не пару часов… Затем Осакат зачем-то заставила нас подняться на одну из небольших вершин рядом с крепостью. Я долго не мог понять, зачем это нам, а у нее не было нужных слов, чтобы объяснить… А всего-то и надо было сказать «подать сигнал». Но об этом я узнал только под вечер следующего дня, а до этого мы снова карабкались в гору, собирая по пути какие-то дровишки. Зажгли костер, накидав поверху сырой травы, и Осакат, то накрывая его трофейным халатом, то выпуская дым вверх, «отбила» какую-то «морзянку» своим. Что она означала, я не понял, да особо и не интересовался, лазанье по горам меня уже изрядно достало, и эта девчонка могла там хоть «Войну и мир» дымом по небу печатать, мне все было по фигу, я хотел только лечь и не вставать следующие лет пять, пока не утихнет боль в ногах да не заживут раны и синяки, полученные при ударах о камни… Но мои желания, как обычно, никто не брал в расчет. Поколдовав над костром четверть часа, эта Великая Хранительница Шила в Заднице потребовала срочно спускаться вниз.

Ага! Щас!! Бегом!!! По почти отвесному склону и без всяких веревок и страховок. Даже мой стальной приятель выглядел выжатым как лимон, когда ко времени наступления сумерек мы оказались внизу. А ведь мне, наверное, было даже легче, чем ему. Я-то хоть в детстве по деревьям лазил. По канату в школе, по шведским стенкам, а Лга’нхи в жизни ни на что не взбирался. Для него тут вообще абсолютно инородная среда. И, судя по малость затравленному взгляду, все эти возвышающиеся вокруг нас горы изрядно давят ему на психику. Но он, подлюка такой, держится с независимым видом, словно это все для него дело привычно и ничуточки не пугающе… Ладно. Я тоже расклеиваться не буду… Не сейчас, по крайней мере. Если верить Осакат, то утро следующего дня мы будем встречать уже в крепости. Только я сильно сомневаюсь, что сумею залезть на вершину горы, ночью в темноте по практически отвесному склону… Но сил спорить с закусившей удила Осакат у меня уже не было. И я покорно последовал за ней.

Следовал, следовал, ползя по склону горы вверх, ориентируясь лишь по звездам да мелькающей впереди заднице нашей проводницы… Но вдруг и она пропала. В смысле, задница. Осакат отодвинула какой-то куст и исчезла… Пошел искать — какая-то щель между камней, а в ней сидит эта метрополитеновка и зазывно машет ручкой… Протиснулся между камней, ободрав плечо. Прополз чуток вперед, стало чуть посвободнее. В спину мне дышит Лга’нхи, а спереди Осакат начинает инструкцию.

Суть инструкции сводилась к тому, что надо идти все время точно за ней, а иначе «потеряешься и умрешь». Спасибо, родная, утешила! Какого черта эта безмозглая дура не взяла с собой факелы? Вот тайна, достойная подробнейших исследований ученых будущих веков! Но попробовали бы вы идти по абсолютно темной пещере босиком, попеременно ударяясь то о низкий потолок, то о валяющиеся на полу камни, то о выступающие из стен обломки скал. Да еще и копье Лга’нхи, вечно путающееся у меня под ногами… Как он умудрился протащить по этой узенькой пещере свой трехметровый дрын, для меня до сих пор осталось загадкой. То ли пещера была не такой узкой, как мне показалось с перепугу, то ли это было неким чудом, порожденным жадностью и привычкой… А надо еще учитывать, что шедший позади меня Лга’нхи так вцепился в мое плечо, что я думал: он мне все кости переломает.

Вот кому-кому, а Лга’нхи наверняка было действительно жутко. Он ведь до этого даже под деревянной крышей не бывал. И тут сразу очутиться в пещере и ощущать над головой миллиарды тонн камня. От такого реально можно крышей сдвинуться. Иногда я слышал за спиной подозрительные скрипы. Возможно, конечно, это скрипело копье, протискивающееся сквозь узкие повороты пещеры, или камни под его пятками. Но я почему-то больше склоняюсь к версии скрежета зубовного… Но так или иначе, а этим путешествием сквозь гору мой дружбан Лга’нхи подсократил свою жизнь на десяток-другой лет… Мне-то было проще. Я так вымотался, что готов был проползти даже сквозь адское пекло, если в конце пути передо мной будет маячить кроватка со свежим бельем или хотя бы пучок сена, чтобы подложить под голову.

А потом нас встретили они…

Сегодня утром я опять встал неприлично поздно, чувствуя себя этаким сибаритом и прожигателем жизни. Вероятно, этому способствовало наличие потолка над головой. Настоящего качественного потолка из плотных связок соломы, ставшего непреодолимой преградой для солнечных лучей, обычно всегда будивших меня спозаранку, вне зависимости от моих собственных этико-философских воззрений на то, когда нужно вставать культурному человеку. А сегодня — потолок… какой-то тюфяк, накрытый парой шерстяных одеял… да еще и чувство плотно набитого желудка, последние несколько лет всегда вызывающее у меня ощущение праздника… — ну как тут не посибаритствовать и не поспать до полудня? Учитывая, в каком странном положении мы очутились теперь.

Ах да! Я же еще не сказал… Осакат-то наша оказалась чем-то вроде тутошней принцессы!

Встретили нас аккурат на выходе из пещеры. Наверное, хорошо, что Лга’нхи шел последним. Потому как сложно было бы предугадать его реакцию, когда на нас наставили десяток копий, едва мы вылезли на свежий воздух. Но Осакат успела первой, затараторив что-то на своем, вдруг снова ставшем малопонятным языке. После чего копья опустились, и нас с большим почетом отконвоировали к жилым строениям… Только напрасно вы думаете, что это было типа выхода из метро в спальном районе. Пещера, лаз, или что-то еще, оканчивались едва на трети горы. А дальше моему измученному организму пришлось карабкаться по почти отвесной круче… Ну, может, и не такой отвесной, но, думаю, не меньше половины дороги пришлось пройти, цепляясь за скалу всеми четырьмя конечностями. И хоть бы одна сволочь помогла! Нет. Я, конечно, понимаю, что мне таким образом свое уважение показывали. Мол, «как можно навязывать свою помощь мужчине, охотнику, воину, с ног до головы обвешанному оружием и воинскими знаками доблести на шее и поясе?». Вот если бы я, допустим, ногу сломал, валялся бы весь в крови или хотя бы лишился чувств в результате падения на голову скалы… тут да, можно еще поддержать или, вежливо положив на носилки, пронести часть пути… Но раз на ногах держится, значит, помощь предлагать не вежливо…

Так что неудивительно, что, когда мы дошли до поселка, я уже был в состоянии близком к обмороку и все происходящее воспринимал смутно. Помню встречающую делегацию. Помню, как какие-то важные с виду мужики и бабы со слезами на глазах обнимали нашу соплячку при мерцающем свете факелов. Тараторили нам что-то радостно-уважительное, вежливо похлопывая по плечам. Помню даже, как пытался говорить ответные речи — благодарил высокую комиссию за номинацию моей скромной персоны, «спасибкал» папе, маме и родной школе, воспитавшим меня истинным патриотом и спайдерменом, обещал поделиться Нобелевской премией с тем, кто покажет мне ближайшую кровать и споет колыбельную, даже начал напевать эту колыбельную сам, дабы дать примерное направление для развития творчества масс… Короче, я бредил от усталости и изнеможения. К счастью, как выяснилось позже, бредил в основном на русском. Так что местные не очень поняли, о чем это я. А Лга’нхи уже был привычный.

Потом был этот сарай, тюфяк, одеяла и сон!

Следующий день был какой-то сумбурный и бестолковый. Ну, для начала мы проснулись уже далеко за полдень. Пока туда, пока сюда… А там нас уже и на пир позвали во дворец!

Дворец показался мне похожим на колхозный коровник. К такому, в далеком детстве, отдыхая на даче, мы ходили купить свежего молока. В общем, очень длинное одноэтажное здание, сложенное из камня и глины (как и все дома тут) и обнесенное забором. Во дворе этого дворца торчало еще несколько сараюшек поменьше, гуляли овцекозы, какие-то птички на манер гусей и пара мелких собачонок вполне себе дворняжьей наружности. А перед дворцом, под большим навесом, кажется, в обычное время использующемся для подсобных работ, накрывали невысокие, примерно так до колена, столы. Столы, без всяких там изысков и букв «П» или «Т» в конструкции, просто тянулись от главного крыльца и до ворот. Вернее, сами столы шли только первые метров десять, а потом уже их просто обозначала положенная на землю ткань. У крыльца, на почетном месте, естественно, сидел сам Царь Царей — мужичок среднего роста, с расчесанной и заплетенной мелкими косичками рыжей бородой, с серьгами в ушах, кучей висюлек на шее и, как мне кажется, в ужасно неудобной одежде. В том плане, что вот лично я ходить бы в некоем подобии ночной рубашки длиной до пяток, расшитой несколькими килограммами украшений в жизни бы не стал. Особенно если поверх нее меня заставят надеть несколько халатов. А на голове у него (уржаться можно) был надет цилиндр, на манер того, в каком рисуют дядю Сэма… Такой, знаете, расширяющийся кверху. Только этот был сделан из ярко начищенной меди, обвешан разными цепочками и кисточками-висюльками, а вместо полей была какая-то меховая хрень. Судя по пафосу, с которым Царь Царей носил сие кузнечно-галантерейное изделие, это был либо последний писк моды, изданный в приступе белой горячки, либо реально корона — знак Власти и Величия.

Выглядело это все, конечно, весьма своеобразно, а местами даже сюрреалистично. Но мужичку, видать, в этом наряде было вполне комфортно. По крайней мере, сидел он с выпрямленной спиной и такой самодовольной рожей, что поневоле даже я малость проникся к нему почтением. И даже отсутствие половины зубов у Царя Царей не слишком снижало планку его Великолепия.

На пир, как мне кажется, пригласили все селение. По крайней мере, думаю, человек триста там точно было. Естественно, поближе к Царю Царей сидели люди уважаемые и почтенные, а ближе к воротам — всякий быдло-пролетариат и люмпен-крестьянство. Многие гости, как я заметил, приходили со своими харчами. И тем, кому не хватало места за столами, сиречь скатертью, отходили в сторонку, садились прямо на землю и лопали принесенное с собой. Видимо, весь пафос был в том, чтобы побывать на Пиру. А то, что жрешь там то же, что и дома, это уже дело двенадцатое.

От царских щедрот одаривали только тех, кто сидел под навесом, за настоящими столами. В эту категорию попали и мы с Лга’нхи. На этом пиру мы вообще были этакими свадебными генералами-болванчиками. Нас посадили хоть и не бок о бок с Царем Царей, но где-то рядом, и куски нам подносили вполне себе почетные, а не кости какие-нибудь скидывали. Проблемы была только в том, что, кроме почета, мы, так сказать, ни черта не получили… В смысле информации, я имею в виду. Подарков-то нам надарили… Не сказать, что шибко щедро, но вполне так себе неплохо. Специально обученные люди выносили их из закромов дворца и, прежде чем отдать нам, демонстрировали публике, вызывая у нее стоны зависти и буйного восторга.

Так нам обломилось по очередному кинжалу (качество, скажу прямо, похуже трофейных), топорику с дополнительной функцией ледоруба (клюв на месте обуха) и новому воинскому поясу с кучей декоративных бляшек и функциональных колечек. По «цепке» на шею, «чиста как» у новых русских, только из меди. Ну и еще всякой всячины. Выбор подарков иногда ставил в тупик своей туземной логикой… но как говорится, дают — бери… Гребешки и расчески — это еще ладно, вещь в хозяйстве не лишняя будет, красоту навести и вшей погонять. Кусок крашеной материи, ну тоже на что-нибудь да сгодится… Моток веревки, примерно в палец толщиной?.. Ну в горах это, наверное, вещь нужная, благо окружающие отреагировали на нее столь буйным восторгом, будто она из волос местного Майкла Джексона была сплетена. (Впрочем, они на все так реагировали.) …Но вот на фига нам выдали по паре мешочков зерна, а к ним какие-то деревянные штуки, вроде мотыг с окованными бронзой наконечниками? Они что, всерьез предлагают нам тут начать крестьянствовать? Или просто почетными землепашцами назначают? Еще были какие-то связанные по четыре резные, украшенные перьями палочки, наглухо поставившие меня в тупик. Что это было? — местная валюта… документ, позволяющий требовать право первой брачной ночи от местных девиц… или сверхсильные амулеты, призванные отгонять натовские бомбардировщики от запасов нефти и крокодилов от эскимосских иглу? Увы, это так и осталось для меня тайной. Поскольку в объяснения тут никто особо не вдавался. Все восхищались щедростью Царя Царей, славили ее в ряду других, несомненно безграничных добродетелей этого отца нации, великого кормчего и лучшего друга советс… в смысле — горских детей, не особо интересуясь мнением тупых дикарей, на которых эта щедрость обрушилась.

В этих восхвалениях я, конечно, понимал с пятого на десятое, но, тем не менее, быстро понял, что грубая лесть и приторные славословия были тут в большом почете, и даже фразы типа «…один из Величайших…» воспринимались почти как оскорбление. Только «Величайший из Величайших» и никак иначе…

Что пришлось действительно кстати… мне. Так это набор одежки, включающий новые штаны и тапочко-ботинки с довольно толстой подметкой из нескольких склеенных между собой слоев кожи. Ходить в них по местным каменюкам будет одно удовольствие. А сношу эти, заберу те, что подарили Лга’нхи. Потому как выданная ему пара на его лапищу явно не налезет. Впрочем, как и комплект одежды.

В начале пира пару раз мелькнула Осакат… в подаренной мною красной шелковой рубахе. Царь Царей, видимо, подробно поведал своим соплеменникам историю ее возвращения и, судя по восторженному гулу и взглядам окружающих, сумел каким-то удивительным образом приписать себе все наши заслуги по спасению сей юной девицы из лап дракона и от полчищ орков. Потом ее отослали… надеюсь, на кухню, чтоб нос не задирала. Ибо негоже бабе сидеть на пиру настоящих мужиков!

Кстати, с этой самой кухни нам таскали по большей части мясные и молочные блюда, причем разнообразие явно заменялось количеством. Так что лопали мы, судя по вкусу, все тех же овцекоз в жаренном, тушеном и вареном видах. А также сыры, твороги и прочие кефиры-простокваши, так что Лга’нхи тут оторвался. Столь страстно желаемых мною пирожков-булочек-пироженок и вообще хлебных изделий, к сожалению, было маловато… Даже кашей нас порадовали не дюже обильно. Впрочем, ничего удивительного — весна на дворе, старые запасы небось подчищены, а новых ждать до осени. То же самое и с овощами-корнеплодами. Кой-какие намеки на то, что горские ребята это лопают, были, но вдоволь натрескаться местной картошки мне так и не удалось.

Ах да! Самое главное!! Местная цивилизация уже дошла до производства пива!!! Пива!!! ПИ-И-ИВА!!! Осталось только изобрести Интернет и ватерклозеты, и тут можно жить…

Пиво, правда, было дрянненькое. Кисловатое, со странным привкусом все той же каши и крепостью, наверно, градуса два-три… Но попейте десяток лет подряд одну только воду и молоко, и я посмотрю, как вы начнете выкобениваться при виде не того сорта пива…

Кстати, Лга’нхи пива не оценил. И даже высказался весьма нелицеприятно о сем напитке, но, правда, когда мы остались вдвоем. Дикарская вежливость и дипломатия не позволили ему дурно высказываться о поднесенной хозяевами пище… Зато надо было видеть, как этот молокосос налегал на молоко… козье, кстати. Вонючее. Но ему был по фигу запах, он его не замечал так же, как я — недостатки пива.

Спать мы ушли довольно поздно, с раздувшимися от еды брюхами, волоча на себе груды подарков.

На следующее утро опять встал поздно. Встал, лениво потягиваясь, пошел к стоящему возле дома бочонку с водой и умыл рожу. Затем с понтом дела надел новые порты и новые боты, опоясался новым поясом… Долго примеривался, как прицепить к нему новое оружие, пока не сообразил, что щедрость Царя Царей не распространилась на ножны и чехол для топора… По фигу, это настроение мне не испортит, нацепил старое оружие и остался вполне собой довольным. Жаль только нет зеркала, чтобы полюбоваться своей крутизной.

Потом весь из себя важный и крутой вышел на улицу… А идти-то, собственно говоря, и некуда. Постоял, поглядел по сторонам… Шляться без дела по чужому поселку показалось как-то несолидно… Если уж идти, то идти по делу, а у меня дел… Есть!

Есть у меня дело! Искать Лга’нхи, который к моему пробуждению уже успел куда-то слинять. Так что я состроил озабоченную рожу лица и… Тут сбоку послышался знакомый скрип, и из нужника вылез Лга’нхи с такой рожей… Впрочем, это выражение брезгливости не сходило с его благородного лика еще со вчерашнего дня, с того момента, как его познакомили со следующей ступенью цивилизации, под названием «сортир». Ему тут, видишь ли, воняло и, вообще, хранить полную яму дерьмища рядом с домом, в котором живешь, не соответствовало эстетическим порывам его поэтической души.

То ли дело в степи. Отошел от стойбища, присел… птички поют, кузнечики трещат, цветочки пахнут — поэзия, идиллия и чистая экология. А как засрешь одну идиллию, перемещаешься на другую, и все по-новому. Вот еще одна грань, которая разделит две ветви, некогда единого (судя по языку) народа. Одни будут считать других грязнулями за то, что те срут где придется, а другие — за то, что копят свое дерьмище…

Размышляя на эти философские темы, кивнул приятелю и, подождав, пока он не подойдет поближе (сортир реально вонял), поинтересовался его самочувствием и планами на будущее. Самочувствие было вполне себе бодрое, а в планах стояло далекое путешествие на восток и поиски таинственных артефактов. Похоже, Лга’нхи не терпелось покинуть цивилизацию… Индиана Джонс, блин, двужильный. Не успел толком даже отъесться и отлежаться, а опять уже на подвиги тянет…

Ладно. Хрен с ним. Настроения он мне все равно не испортит. Солнышко сияет, птички поют, брюхо еще полно едой после вчерашней гулянки.

— Не торопись, друг мой Лга’нхи, бежать на восток, — глядя мудрым взором седобородого старца на этого торопливого вьюношу, глубокомысленно заметил я. — Чудо, как суслик в траве, может поджидать тебя на каждом шагу, но если твой взгляд будет устремлен за горизонт, ты его просто не заметишь! Чудо не терпит торопливости. Оно, как пугливый и осторожный зверек, достается тому, кто способен увидеть его в банальной суете повседневности. Надо остановиться, замереть и оглядеться по сторонам, может, то, что мы ищем, ожидает нас прямо у нас под ногами. Ну, например, в этом поселке…

У дурилы лицо сразу воссияло радостью и надеждой. Мое живописное иносказание он воспринял не как повод задуматься о бренности бытия, а как руководство к действию, и если его ни придержать, он сейчас в поисках чудес перевернет весь поселок с ног на голову. После чего нас выгонят отсюда взашей, отобрав новые боты, мотыги с веревками из волос Майкла Джексона и таинственные палочки… А я так до сих пор и не узнал, что они такое. Так что я поспешно потопал вслед за приятелем, готовясь сдерживать порывы его творческих поисков.

Топали мы, топали… улиц в поселке не было. Ну то есть не было вообще. Каждый двор стоял сам по себе, без всякой системы и порядка. Поэтому сообразить, куда конкретно мы идем, было очень не просто. В конце концов, мы вышли. И кажется, туда, куда надо. В смысле, все это очень было похоже на ремесленную слободу. Слышны были стуки молотков, шуршания и скрипы, воняло чем-то специфическим, а из какой-то штуковины с трубой валили клубы черного дыма. Во, сюда-то я и стремился. Надо поглядеть на местный уровень цивилизации, если только не прогонят и по шее не надают. Лично меня всегда подмывало дать по шее тому, кто глазеет на мою работу, сам при этом ничего не делая… Но тогда, в Москве, я драться боялся, а тут народ суровый, может и… «Хм, — мысленно окинул себя взглядом, — да я и сам нонче суровый, и сам всем могу…»

Впрочем, пыжился я напрасно. Народ был занят своими делами и на нас особого внимания не обращал. Ну то есть посматривали, конечно, и не без любопытства. Все-таки люди мы тут были новые и необычные. Но поскольку вели себя мирно, пальцы в горн и на наковальню не совали и с советами не лезли, — отрываться от дел ради наших персон никто не счел нужным. Потому мы ходили от одной мастерской к другой, располагавшихся по большей части на свежем воздухе либо под навесами, и откровенно пялились на то, как другие вкалывают. Настроение было по-прежнему превосходными, и я любовался на чужой труд, весело напевая: «Не кочегары мы, не плотники».

Местные и правда были ни то ни се. Из нормальных профессий я опознал только гончара. Хотел было попроситься пустить за кругом посидеть, но потом, как представил, что заляпаю свои новые штаны глиной, решил с этим погодить. Еще пяток ребят были, видимо, кузнецами или, вернее, литейщиками. По крайней мере, хрестоматийных мужиков-атлетов, лупящих по наковальням большими тяжеленными молотами, я не заметил. Все они делали что-то странное и малопонятное, но явно с металлом. Кажется, в том, с чем возился один из них, я опознал формы. Но на те формы, что мы делали для фарфора, эти походили мало, так что я не уверен.

Местные плотники, прямо скажем, впечатления тоже не произвели. Кажется, из всех доступных им инструментов у них были только топорики, киянки и долота-стамески. Однако ребята с помощью этих штук вроде даже колеса телег делают… а в отведенном нам домишке стоит здоровенный сундук-ларь, пустой, правда. Так что видно, что даже с этим нехитрым арсеналом местные мастера что-то, да умудряются сотворить.

Так мы и шлялись по местной фабричной зоне, поглядывая по сторонам и в разговоры особо не вступая. Наконец я уткнулся взглядом в дедка, который делал что-то подозрительное. В смысле, подозрительно знакомое. Подошел… нахально заглянул через плечо. Ага! На чем-то вроде неглубокого поддона, забитого глиной, дедок острой палочкой разрабатывал узор. Экспериментировал со спиралями, пытаясь на их основе составить какой-то ленточный орнамент. Во, блин. Я в своем технаре пару лет только тем и занимался, что различные узоры перерисовывал, а потом на основе их составлял новые. И надо же, попав за тридевять земель, черт знает куда, наткнулся на бедолагу, занимающегося тем же самым… Ну-кося я…

Подошел к деду и уселся напротив. Рядом с ним лежали еще несколько подобных поддонов, и я нагло завладел одним. Дедок забеспокоился. Зыркнул на меня недобрым взглядом, но в его обращенном на меня зрачке отразился заросший волосами дикарь, увешанный оружием и с ритуальными шрамами на морде, за спиной у которого маячило свирепое двухметровое чудовище, еще более волосатое, шрамированное и обвешанное оружием. Так что дедок предпочел пока не возникать, сделал вид, что все это ему только мерещится, и снова уткнулся в свою доску. Я подобрал палочку, похожую та ту, что была в руках дедка, и попробовал провести несколько линий. Во-первых, чтобы рука вспомнила старые навыки, а во-вторых, чтобы почувствовать материал. Это ведь только кажется, что художник творит все, что захочет. Фигушки, он страшно зависим от того, чем он рисует и на чем… Одно дело, когда у тебя в руках кисточка, совсем другое — перо, мелок или карандаш; все имеет свои особенности и нюансы… Сила нажатия, наклон инструмента, даже то, как ты отрываешь карандаш или кисть от бумаги после того, как сделал штрих, тоже имеет немалое значение… Во, пока размышлял, быстренько вывел несколько последовательных спиралей, именуемых по-научному близким сердцу каждого человека словом «волюта», изящно соединил их выходящими и пересекающимися линиями, поиграл с толщинами, выкрутил несколько дополнительных веточек… Ага, а боковую сторону палочки-писалочки, видимо, используют как ластик, стирая неправильный узор… Еще лучше. Быстренько стер, набросал контуры трех сегментов узора, палочкой отмеряя равные расстояния, а потом напевая: «Художник, что рисует дождь», изобразил что-то вроде римского орнамента, добавив к лентам стилизованные цветы, листья и бутоны. Потом показал дедку, который, забросив собственную работу, пялился на странные манипуляции дикаря с его инвентарем. Дедок посмотрел… Дедок вгляделся… Дедок был реально впечатлен, сражен и обезоружен. Он что-то быстро залопотал о своем, о девичьем, но я понимал только каждое десятое слово. О чем и сообщил ему, заодно попросив говорить попроще. Дедок попытался и сообщил мне, что я великий шаман. Что я Великий, а местами даже и шаман, я знал и без него, но как об этом догадался дедок — осталось для меня тайной. А тем временем этот престарелый живчик вскочил и потянул меня куда-то в глубь сарая, рядом с которым стоял его навес. В сарае была выставка достижений первобытного хозяйства, и меня начали с этими достижениями подробно знакомить. В общем-то, ребята делали нехилые вещи, малость примитивные, конечно, сами чуть-чуть грубоватые, но такое даже у нас где-нибудь на вернисаже можно было бы продать… Всякие блюда, чаши и горшки, покрытые узорами. Причем узоры и чеканились, и отливались. Разные статуэтки животных, примитивных, но узнаваемых. Всевозможные бляшки-крючки-пряжки и прочая-прочая-прочая… О назначении большинства из них можно было только догадываться. Хитро украшенное оружие. Правда, дедка больше интересовала хитрая украска, а влезшего вслед за нами Лга’нхи — оружие. Он проинспектировал каждую вещь, но чудо-меча не нашел, грустно вздохнул и на время успокоился. А дедок тем временем показывал мне различные узоры, тыкая пальцем в некоторые из них и с гордостью говоря: «Мой». Хе-хе… А узоров-то у них не так уж и много. В смысле, различных. В основном было три-четыре разновидности, которые копировались из изделия в изделие с небольшими изменениями. Кстати, спиралевидных тоже практически не было. Так что получается, что дедок тут революцию творил, а я вроде как ему помог… Блин! — да я же тут обогащусь!!! Надо только узнать, в какой валюте гонорары брать и как тут авторские права защищают. Впрочем, с последним все ясно — защищают очень просто, копьями, дубинами и топорами. Так что для отстаивания своих авторских прав придется посылать Лга’нхи на большую дорогу, пусть собирает налог со всех, кто имеет, собирается иметь или, возможно, когда-нибудь захочет поиметь изделие, украшенное моим узором… Короче, пусть грабит всех подряд!

Груды сокровищ самоскладывались к моим ногам, на их запах слетались толпы принцесс, одна красивше другой… а брюхо обиженно забурчало… А ведь и правда. Солнышко-то уже ощутимо к горизонту сползать начало, а я со вчерашнего еще ни разу не ел. Это непорядок… Особенно учитывая, что никто не сообщил, где мы тут столоваться будем… Пренебрегают, сволочи! Так что я особо чиниться и разводить дипломатию не стал, а просто спросил у своего нового приятеля: «А скажи-ка, Ундай, где тут усталому путнику и дорогому гостю пожрать дадут?»

Дедок что-то радостно залепетал и потащил нас куда-то на противоположную сторону слободы. Там стоял очередной навес, из-под которого пахло весьма и весьма аппетитно. Тут было что-то вроде печи, почему-то вырытой в земле, и горели костры, над которыми висели весело булькающие котелки. Хм. А мне тут явно нравится! Жратвы много, и пахнет приятно. Да и заправляет тут весьма аппетитная бабенка… Не красотка, конечно, слегка толстоватая на мой вкус, но вся такая ядрененькая и крепенькая… и горластая. По крайней мере, ценное указание дедка немедленно нас накормить она встретила тирадой, преисполненной гнева и негодования, смысл которой заключался в «…ходют тут всякие» и «…на всех вас, проглотов, на напасесси». В ответ дедок сурово на нее рявкнул и произнес зажигательную речь, постоянно тыкая в меня пальцем. Судя по тому, что я понял, я был реально Крут, Велик и Ужасен и свою похлебку на сегодня худо-бедно заслужил.

Кажись, бабец прониклась и выдала нам с Лга’нхи по здоровой глиняной миске, в которой бултыхалась старая добрая каша пополам с мясом и молоком. Потом вышла заминка с ложками. Тут, оказывается, у всех столующихся свои приборы должны были быть. На эту тему опять последовала зажигательная дискуссия между дедком и стряпухой, из которой дедок снова вышел победителем, после чего пара ложек была извлечена из секретных стратегических заначек и выдана нам. Ложки у них тут, кстати, тоже керамические. Но когда лопаешь с треском за ушами, на такие дела особого внимания не обращаешь. А готовила тетка реально вкусно. О чем я и не преминул ей сообщить, используя простые слова и богатый язык мимики и жеста, заодно отдав дань ее красоте, уму, обаянию, тонкому вкусу в выборе одежды, огромным запасам душевной теплоты и чувству гармонии в вопросах добавления соли и специй… а также прочим многочисленным талантам. Я ведь полжизни в столовках питался: сначала в школе, потом в технаре… так что о важности налаживания теплых и дружеских отношений с персоналом знал не понаслышке.

Как всякий хороший человек (а стряпуха, которая Так готовит, плохим быть не может), тетка оказалась падкой на лесть, незлопамятной и добродушной. Ее внешняя суровость была лишь панцирем, оберегающим ее нежную ранимую душу от толп оглоедов, вьющихся вокруг кухни и выпрашивающих добавку. Но для по-настоящему грубой и искренней лести какие-то там панцири не помеха. Так что к каше нам еще обомилось по лепешке и были поданы кружки (на сей раз без крика, что с собой таскать надо) с каким-то травяным напитком… Вполне себе приятным на вкус.

Пока мы лопали вдвоем, начали подтягиваться и другие работяги. Котел сняли с очага, и каждому налили такую же здоровенную миску (что означало — дикарям недоваренного харча отсыпали… Запомним!!!). К нам вновь прибывшие отнеслись с почтением и опаской, как к забредшим в город медведям… — поглядеть любопытно, но подойти погладить боязно. На мои попытки их разговорить, они отвечали вежливо, односложно и коротко, а все больше кивали головами и радостно улыбались, не произнося ни слова. Стряпуха по имени Улоскат была вся в делах и заботах, пытаясь прокормить с полсотни голодных мужиков. Дед Ундай (так звали моего нового знакомца) почему-то с нами обедать не остался, а удрал, причем, как я понял, вообще за территорию слободы. Мой приятель Лга’нхи был томен и грустен: то ли переживал из-за не нахождения артефакта, то ли просто обожрался — так что оставаться здесь у нас не было никакого смысла. Да и в сон, откровенно говоря, меня чегой-то потянуло… Потому мы предпочли откланяться и удалиться из столь приятного общества. По дороге домой я непременно заблудился бы в лабиринте хаотичных построек, но мой дорогой друг со встроенной функцией внутреннего компаса Лга’нхи, будучи вождем и по совместительству штатным штурманом племени, уверенно вывел нас к нашему домику-двору-сараю.

«…Кстати, чудной домишко, — вяло подумал я, переступая порог. — В нем ни хозяев, ни даже прислуги, похоже, нету, сразу видно, что тут никто не живет. Хотя и следов явной заброшенности тоже не видно. Что это — местная гостиница? Апартаменты для почетных гостей крепости? Или Царь Царей тут с бабами втихаря от жены встречается? Благо расположен домик очень удобно, позади ограды Дворца… Ежели прорубить вон ту дальнюю стену за хозяйственными пристройками, то в гости к Царю Царей можно будет ходить напрямую… Надо бы посмотреть, нету ли там какого-нибудь прохода или лазейки. Только сейчас лениво. Лучше вздремнуть пару часиков, а вот потом уж…»

Но чуток вздремнуть после плотного обеда, с целью улучшения пищеварения и цвета лица, мне опять не дали. И даже не надо пытаться угадывать, кто именно тот безжалостный злодей, ставший помехой моему здоровому сну. Естественно, прынцесса, экс-соплеменница и заноза в заднице, Ее Высочество Осакат! Оне изволили-с самолично попрать-с, так сказать, своим высокородным тапком-с жалкие полы хижины бедняков-с. Изъявив невообразимую милость, так-с сказать, озарением сих невзрачных чертогов божественным светом-с своего Величия и Великолепия-с!!!

Я не замедлил пасть к ее ногам (правда, на свой тюфяк и брюхом кверху) и светски осведомился, какого лешего она сюда приперлась.

Она глянула на меня, как на говорящего таракана в своей тарелке, и коротко ответила:

— Мой дядя, Царь Царей Мордуй, зовет вас к себе. (Фига себе, мало потешного цилиндра и отсутствия половины зубов, так его еще и «Мордуй» зовут.)

— А зачем? — лениво спросил я. — Опять, что ли, на пир?

— Дядя говорить с вами будет. — Кажется, их Высочества были крайне недовольны-с своим вынужденным общением с плебсом в нашем лице.

— Хм… Говорить — это хорошо. А о чем?

— Я не знаю мыслей Царя Царей, — последовал уклончивый ответ. А бегающие глазки так и заорали: «Врет!»

— Ладно. И когда явиться полагается? Прям щас или можно чуток подремать?

— Когда Царь Царей зовет, люди бегут! — рявкнула Осакат, выказывая свой благородный гонор.

— Не-е… — глубокомысленно ответил я, пытаясь дурацким спором оттянуть время расставания с нежными объятьями тюфяка. — Нам бегать по стойбищу обычаи не позволяют. По стойбищу надо ходить неторопливо, медленно и с достоинством. Впрочем, мы можем выйти из поселка, обежать его стороной, только ведь дворец твоего дяди все равно в центре поселка находится, и, даже если мы обежим поселок два раза, к самому дворцу придется пешочком идти… Не оскорбит ли это твоего дядю?

— Не оскорбит! — Кажись, Осакат разгадала мою тактику и решила не поддаваться на провокации.

— А как там вообще?.. — светским тоном спросил я. — В смысле, этикета придворного? Как там полагается с Царем Царей разговаривать? Надо ли нам надевать парадные тапочки цветов бразильского флага и покрасить лица в торжественный фиолетовый цвет? Должен ли Лга’нхи сделать книксен, а я «Ку»? С какой ноги вступать в Приемный Зал? Какова точная величина градуса поклона, который надо отдать столь высокой персоне? Кто кому будет первый лобызать пальцы ног и вручать вымпел передовика производства?

Кажется, моя ахинея все-таки основательно заклинила ее мозговые извилины, тем более что многие слова я говорил по-русски, за неимением подходящих аналогов в местном языке. (Или вернее… «книксен» — это вроде тоже не совсем по-русски?) Так что минуты три-четыре я блаженствовал на своем лежбище и даже вроде как начал задремывать, но меня опять прервали.

— С Царем Царей нужно говорить почтительно! — резюмировала она итог своего мозгового штурма. — Царь Царей Мордуй — великий и мудрый правитель. Все жители нашего царства восхваляют его в своих словах, а враги трепещут, слыша его имя!

— Кстати, о царстве! — подхватил я тему, продолжая заговаривать гостье зубы, потому как вставать было реально лень. Да и лишняя информация о мире, в который я попал, мне череп не расколет и помехой в достижении Щастья не станет. — Насколько велико царство Царя Царей Мордуя? Сколько живет в нем народу? Чем заняты трудящиеся массы в свободное от отдыха время? Величина ВВП? Международный банковский рейтинг? Каков курс валюты по отношению к монгольскому тугрику? Каков опорос свиней в центнерах с гектара в солнечную погоду?

Подруга опять зависла, потом начала вещать… Интересно так вещала, и вполне информативно, хотя, судя по запевно-завывающим интонациям, излагала официальную версию, изложенную в былинах и сказаниях. Заслушавшись, я даже поднялся из горизонтального положения в сидячее и начал по ходу повествования задавать наводящие вопросы.

В общем, расклады были таковы. Царством тут назывался каждый отдельный поселок, человек на сто и больше. Естественно, в каждом поселке была своя власть и свой староста, скромно именуемый «царь». Давным-давно, еще при дедушке дедушки папы Осакат, пара десятков «царств» объединилась под мудрым руководством некоего Варздая, пра-пра-пра-и прочее-дедушки Осакат, заключив что-то вроде союза. Причины заключения союза так и остались неизвестными, сколько я ни выспрашивал. Подмял ли тупо дедушка Варздай соседние племена, или объединение было против общего врага по экономически-хозяйственным причинам, или ввиду географической близости? Осакат этого не знала. Зато она знала, что где-то дальше к востоку существуют еще несколько подобных мегацарств. Она это точно знала, поскольку ее мать была родом из одного такого. (Оказывается, династические браки — изобретение очень далекого прошлого.)

Ну уж коли разговор пошел о родословных, навел разговор на ее персону, благо понимали мы теперь друг дружку лучше, чем в первые дни после встречи. Таким образом, я и узнал, что родители нашей принцессы когда-то жили в «крепости», вот в этом самом доме (нас с Лга’нхи, оказывается, тут поселили в качестве гостей августейшей особы). Но они умерли, когда Осакат была совсем маленькой, из-за болезни, скосившей половину поселка. Осакат взял на воспитание ближайший родственник, которым, по каким-то сложно-запутанным туземным понятиям, оказался не родной брат отца — Царь Царей Мордуй, а двоюродный брат ее отца по материнской линии, который был Большим Боссом в том поселке, развалины которого мы видели… Собственно говоря, и самого Большого Босса мы тоже видели… уже мертвым, возле той повозки. Как я понял из туманных пояснений, поселок, в котором паханствовал ББ, был крайне важным для царства, поскольку через него осуществлялась торговля с дружественными степными племенами. Забавно, оказывается, местные степняки, безжалостно вырезающие себе подобных, как конкурентов по жизненному пространству, к жителям гор относились вполне терпимо и даже дружественно. За «люди» их, конечно, не считали. Скорее экзотическими, но полезными существами, отдаленно похожими на людей. Горцы ведь не претендовали на их скот и землю. Не пасли, как подобает настоящим «люди», стада овцебыков, зато умели делать острые ножи и наконечники копий, блестящие бляшки, цепочки и бусики, более качественные ткани и еще много всякой полезной фигни, которую они выменивали на шерсть, шарики сушеного творога, шкуры, вяленое мясо и нагулявших жирок на вольных степных пастбищах овцекоз. Обмен (как думали степняки) был выгоден всем. Бедолаги не подозревали, как их надувают, выменивая один-два ножа на десяток повозок забитых шерстью или огромную отару овцекоз… (Это Осакат не удержалась, чтобы не похвастаться.) Так что, по негласному уговору, их не трогали.

— Нет! Конечно, невестами они не обменивались! — возмутилась моему предположению Осакат. — Кому в горах нужна жена, не умеющая печь хлеб и варить кашу, следить за домом, работать в поле и на огороде, ткать полотно?.. (Так же, как и в степи не нужна жена, не способная с одного взгляда отличить корову, рожавшую один раз, от коровы, рожавшей дважды, за десять минут поставить чум и догнать бегущего кролика, — сообразил я.) — Дядя взял ее с собой в караван, торговать со степняками, чтобы познакомить с семейным бизнесом или в качестве представительницы Царя Царей… (Тут как-то все осталось малость мутным, я не очень понял смысл половины произнесенных по этому поводу фраз.) Они объехали несколько родов, выменяли кучу товаров. Потом караван ушел, а дядя вместе с ней напоследок заехал еще в один род, для ведения переговоров. Обратно они возвращались только вдвоем, поскольку не опасались степняков. Зато нарвались на верблюжатников. А вообще, хватит болтать, августейший дядюшка, должно быть, уже заждался!

— Ладно, — благодушно согласился я. — Только ответь на последний вопрос. На фига нужны эти вот палочки?

— Чтобы обозначить место, Дебил! (Уверен, последнее слово было не столько моим именем, сколько ее мнением о моих умственных способностях.)

— Какое еще место?

— Чтобы пахать землю… Находишь свободное место и втыкаешь по углам Знаки. Между двумя соседними знаками должно быть расстояние, равное длине веревки, обмотанной вокруг колышков.

— Твой дядя что? И правда решил, что мы будем тут землю пахать? — недоуменно спросил я.

— Ну ведь вы же взяли в свое племя меня, — последовал не менее недоуменный ответ. — Значит, мы теперь родня, а значит, и для рода Царя Царей вы теперь тоже «люди». А всем нашим «люди» положен свой кусок земли. Таков Обычай и Закон!

Во, блин. Нежданно-негаданно обзавелся родней! Я еще понимаю Лга’нхи с его доисторическими понятиями. Он как ракета, оснащенная системой «свой-чужой». Чужого мочи, своего не трогай, других вариантов в жизни быть не может… Но то, что и Осакат, и ее почтенный дядюшка относятся к этому столь серьезно, было для меня новостью. А по собственному опыту знаю, что подобное «родство» сулит как выгоду, так и немалый жизненный геморрой. Особенно в то время, когда в земли этих новых родственников вторглась вражеская армия. В одно племя меня уже «усыновили»… С одной стороны, это позволило мне выжить, а с другой — обрекло на годы рабского труда, оплеух и пинков. И что-то мне подсказывает, что тут будет примерно то же самое. И не успокаивайте меня моим неимоверно выросшим по сравнению с «дебилом» статусом шамана… Тут чем выше у человека статус, тем больше обязанностей и риска ему достается. Это не то что у нас, там, уселся на должность и сиди, получай зарплату да бюджет попиливай. Тут коли ты воин, так не в штабе сиди, жирок на попу наедая да бренча значками «почетного героя», а копье наперевес, и в атаку на врага… Благо врагов всегда хватает. А коли ты вождь, так веди. И изволь первым лезть в каждое подозрительное место, на собственной шкуре проверяя уровень его опасности для других, да ломай голову над каждым шагом. А уж коли шаман… тут вообще сплошной геморрой. На тебе общение с духами, и вся удача племени зависит от твоей компетенции в этом «общении». Холод, засуха, болезни, нашествие мух или неудачная охота… — за любое бедствие ты в ответе. И отбрехаться чужими грехами не получится, племя, как экипаж подводной лодки, — ко дну идут все вместе… Не верите мне, спросите у моего предшественника.

Что-то от всех этих мыслей послеобеденная нега покинула меня и пропало желание валять дурака. Да и Лга’нхи во время всего этого разговора нетерпеливо топтался возле входа, кидая на меня удивленные взгляды. Как же так? Старшо́й позвал на стрелку, а мы вместо того, чтобы бегом бежать, сидим и болтаем… Ладно. Пойдем поговорим с Царем Царей Мордуем.

Всю дорогу до дворца Осакат кидала на нас какие-то странные взгляды. Словно бы пыталась что-то сказать, да не решалась. Прорвало ее уже перед самыми воротами. Старательно глядя в сторону и непроизвольно сглатывая, она фальшиво-нейтральным голосом попросила не говорить никому, что она зерна в муку крошила… Думаю, с таким же выражением лица какая-нибудь «приехавшая, но не поступившая» провинциалка просила бы подружек не сообщать на родине, чем она зарабатывала в Москве весь следующий, до новых экзаменов, год.

— Хм… — Я, честно говоря, припух малость и, даже не пытаясь шутить и глумиться, спросил, в чем, собственно говоря, дело и где тут криминал?

— Это работа для низших, — коротко ответила она.

Слово, конечно, было малость другое… Сложно объяснить, не такое выразительное по смыслу, но с более эмоциональным окрасом, что ли… Недочеловеки? Полулюди? Нет, подходящим аналогом будет разве что «быдло» или «холопы»… хотя тоже не то.

Ну я-то сразу смекнул, в чем тут дело. Слава богу, вырос при демократии и про сословные различия знаю не понаслышке. А вот для Лга’нхи подобный подход был новостью. Степняки до такого высокого уровня общественно-политической культуры еще не доросли. Все племя было семьей. В ней были старшие, которые и тянули на себе большую часть груза забот о выживании племени, и соответственно получали больше почета и уважения. И младшие, которым еще только предстоит научиться заботиться о соплеменниках. Так что мой приятель сразу полез с расспросами про то, кто эти «низшие» и как их отличить от «нормальных». Мне самому было это интересно. В конце концов, надо понимать все тонкости взаимоотношений в том обществе, куда мы надеемся влиться. Но сейчас вдаваться в подробности было некогда. Мы уже топали по двору дворца. А во дворцах, как известно каждому читателю авантюрных романов, даже у стен есть уши, и даже пасущиеся у нас под ногами гуси могут быть чьими-то шпионами. Так что я порекомендовал Лга’нхи отложить этот разговор до более подходящего времени, а Осакат коротко сказал: «Могла бы тогда и не молоть, раз уж тебе западло», чем ввел ее уже в третий за сегодняшний день ступор. Такого ей и в голову не приходило.

Впрочем, одернул я себя, девчонку можно понять. Соплячка, только что на глазах убили приемного отца, едва убежала от одних врагов, как попала в плен к страшным дикарям… Это я тут, понимаешь, горжусь, что перепуганную девчонку в ступор ввел своей добротой. А сам-то после первого хорошего пинка встал на карачки и начал говнецо собирать… Так что не фиг строить из себя тут… Лучше настроиться на разговор с Царем Царей.

— …и спасли любезную моему сердцу дочь моего младшего брата, красавицу Осакат! — подытожил Мордуй свой рассказ и, хлебнув пива из чаши, устало прислонился к стене своеобразной веранды, на которой, сидя на покрытом циновками земляном полу, за традиционно низкими столиками, заседало высокое собрание из семи человек плюс Осакат в сторонке, в качестве переводчика. На столе стояли кувшины с пивом и какая-то закусь, создавая теплую и непринужденную атмосферу, наиболее подходящую для втыкания ножа в спину расслабившейся жертве.

Все это, конечно, было замечательно. Непонятно было только, зачем этот Мордуй рассказывал нам же о том, как мы спасали его племянницу? Или это он тем дяденькам рассказывает, что сидят возле нас? Так все они были вчера на пиру и наверняка рассказ этот уже слышали. И вообще я сильно сомневаюсь, что в поселке найдется хоть один человек, который бы не слышал уже этот эпос в трех-четырех интерпретациях. Так что это? Словесный понос или просто хитрый Мордуй выгадывает время, присматриваясь к нам? Судя по хитрой роже, скорее второе.

Вообще, не нравится мне этот Мордуй. И смотрит вроде по-доброму, и подарки дарит при каждой встрече, вон и сейчас по какой-то висюльке на шею обломилось, и слова-то он говорит хорошие да ласковые… Но есть у него в роже что-то этакое… гнидское, как у политика в предвыборную кампанию. Мол, «Я щас тут перед вами пораспинаюсь, поуговариваю плебс за себя проголосовать, а уж потом оторвусь на славу, всех как липку обдеру и раком поставлю!» А глазки его прям так тебя всего и общупывают-обшаривают, ничего не упуская, будто по тебе стадо липких помоешных тараканов ползает. Давить начал с ходу, стоило только нам зайти на веранду. Мордуй, приметив, что мы с Лга’нхи не взяли с собой новое оружие, сразу после официального представления и здравстований попытался ошарашить вопросиком: «Неужто нам его подарки не понравились?» А глазки так и смотрят, что мы ответим… Типа проверки на вшивость. Скажем правду, что к оружию ножен и чехлов нету, — деревенское дурачье, можно вокруг пальца обвести. Начнем врать и изворачиваться — слабаки, которых под себя подмять не проблема…

Тока ты, дядечка Мордуй, не на тех напал. Лга’нхи пофигист и отморозок, он еще малолеткой под себя целую банду таких же малолетних отморозков подмял, и его коварными вопросами не смутишь и не запугаешь. Да и я начиная с детского сада и до технаря таких проверок тыщи прошел… Да в Москве и в метро не проедешься без того, чтобы с кем-нибудь глаза в глаза не помериться и за место возле поручня не повоевать… Я, конечно, героем никогда не был, но и в говно себя втаптывать не давал… (В смысле, пока сюда не попал.) И если в реальной драке я, может, не так и хорош, но уж в словесных поединках лапки кверху поднимать точно не стану.

Взбодрив себя таким внушением и слегка притронувшись локтем к локтю Лга’нхи, чтобы поднабраться мужества, а заодно удержать его от преждевременных ответов, со всей возможной наглостью глянул в глаза Царю Царей Мордую и ответил, что мы бережем его оружие для особо важных битв с полчищами врагов, которых мы несомненно сокрушим и уничтожим, потому что Лга’нхи — Великий Вождь, а я, соответственно, не менее Великий Шаман. И коли мы протолкались через целую армию злобных врагов-демонов, оставив за собой выжженные города и села, океаны крови и груды дымящихся трупов, то разве найдется в этом мире хоть одна преграда, которую мы не сможем преодолеть?!

М-да, что и говорить. В этом мире скромность в качестве украшения ценилась крайне низко. Не дороже прилепленной к волосам жвачки или записки: «Пни меня», прицепленной на спину. О себе и своих подвигах было принято говорить лишь в превосходной форме, умножая их в десятки раз. Учитывая, что слушатели тоже сразу мысленно делили сказанное на десять, получалось, что говоришь чистую правду. А попробуешь сказать правду, ее поделят на десять, и ты окажешься лохом.

Мордуй мой ответ оценил. Не в том плане, конечно, что поверил про океаны крови и горы трупов, а в том, что, с одной стороны, я вроде бы показал свою светскую изворотливость, не обидев хозяина правдой, а с другой — показал, насколько высоко ценю самого себя… Ну а взглядом я ему постарался дать понять, что всеми этими фокусами с проверкой на вшивость меня не удивишь.

— Да, — согласно склонил голову Мордуй. — Сила и бесстрашие великого вождя Лга’нхи написана на его лице. А наш шаман Ундай, — Царь Царей коротко кивнул моему сегодняшнему приятелю, — сказал, что ты очень великий шаман, глубоко проникший в мир духов… Я рад, что такие великие люди, как вождь Лга’нхи и шаман… Дебил, стали нашими друзьями и родственниками.

Мое имечко говнюк Мордуй выделил особо, как бы намекая, что ситуация не проста и требует подробного разъяснения. Хренушки тебе, убогий. Оставайся в неведении и дальше, пытаясь догадаться, с какой это стати такого великого шамана назвали таким уничижительным именем. Если полезу с объяснениями на незаданный прямо вопрос, потеряю очки.

— Мы тоже рады, что Царь Царей Мордуй стал нашим другом, — дипломатично ответил я, игнорируя вопросительные интонации. — А Осакат — нашей сестрой.

Мордуй, похоже, уловил тонкий намек на то, что он-то всего лишь друг, а Осакат — родня. Тем самым я, во-первых, удалил нас с Лга’нхи из списка его подданных, а во-вторых, намекнул, что мы ездить на себе не позволим.

— А как так получилось, что два столь великих человека… — попытался Мордуй пнуть нас с другой стороны, — путешествуют в одиночестве? Разве такое в обычае людей Степи?

— Дело у нас есть! — буркнул недовольно Лга’нхи. Похоже, мой приятель пусть и мало чего понимает в дипломатических интригах, но зато гниду чует надежно… А может, просто недоволен, что молока на столе нету.

— Великое видение было у меня! — заунывно-напевным голосом начал я. — Был я один в степи и говорил с духами три дня и четыре ночи… И видел я в первую ночь, как две звезды взошли на востоке… И видел я во вторую ночь, как две луны поднялись со стороны зари. И видел я в третью ночь, как два солнца, встав после заката, проследовали по своему дневному пути… И явился мне в четвертую ночь Предок всех людей степи — самый большой и мудрый Старший Брат. И сказал он мне — «Идти навстречу солнцу и найти два великих сокровища, два сильных амулета, два чуда из чудес… Оружие, что дает силу неодолимую врагами, и знак, показывающий путь за Кромку и обратно…». И вернулся я в племя, и сказал я людям, что уйду на восток искать сокровища из сокровищ, чудо из чудес. Но великий вождь Лга’нхи сказал мне: «Нет!» — «Нет! — сказал он мне. — Не отпущу я тебя одного в дальний путь, а пойду с тобой». И понял я, что это мудро, если два сокровища пойдут искать два человека. И сказал я великому вождю Лга’нхи: «Пусть будет так!»… И пошли мы. И шли по степи, трижды видя, как родится и умирает луна. Тигры охотились на нас, как на кроликов. Полчища врагов вставали на нашем пути. Но никто не смог остановить нас. Великий воин Лга’нхи убивал тигров, накалывая их на свое копье, словно сусликов. А я — шаман Дебил наводил порчу на глаза врагов наших, и шли мы мимо огромных полчищ, словно невидимые… И дошли мы до места, где земля перестает быть ровной, а растет вверх, подобно деревьям… И встретили там Осакат, и стало нас трое. И пошли мы дальше на восток, туда, где земля устремляется к небу, и встретили тут Царя Царей Мордуя!

Байка незамысловатая, сочиненная наспех и без особого таланта. У нас заинтересовать ею можно было разве что трехлетнего ребенка… Но тут она была воспринята на ура. Здесь и про набег на соседнее племя, из которого приносят пару скальпов да пригоняют пяток телят, сочиняют отдельную былину… А уж что говорить про эпическое путешествие на Восток, в поисках эпически бессмысленных предметов? Такая грандиозная задача не может не заслужить отдельной «Одиссеи-Илиады». Да еще магические числа «два», «три», «четыре»… Не может же это быть просто так, что солнце, луна и звезды виделись в двойном экземпляре, а потом два человека отправились вдвоем за двумя сокровищами?!?! Уж верно должен быть тут какой-то особый мистический смысл! Опять же — «три дня» и «четыре ночи»… А потом появилась Осакат, и двое стали троими, а потом еще и этот Мордуй приперся… И как ведь все складно… Было двое. А стало трое и, возможно, четверо… Прям как дней и ночей… Чудо, оно и есть чудо!

Вам смешно? А у моего отца приятель был. Человек с двумя, между прочим, высшими образованиями. Так вот он с помощью таких же несложных вычислений доказывал что угодно, — от написания первоначального варианта Библии на русском языке до вычисления убийцы Кеннеди, путем сложения и вычитания числовых значений букв в словах «Кеннеди», «Освальд», «Жаклин», «Даллас» и прочая-прочая…

А если еще учитывать, что местные ребята и так были помешаны на разных духах, магии, видениях и прочей дряни и искренне верили в любую чушь, байка была воспринята на «ура».

Некоторое время общество сидело под впечатлением моего вранья. Кое-кто даже шевелил губами, видимо, мысленно повторяя сию поэму, дабы со всей возможной точностью пересказать родным и близким, попутно наврав с три короба отсебятины. Потом старина Ундай пустился в размышления о сущности духов и технологии общения с ними. Видать, решил, что сейчас самое подходящее время приподнять свой авторитет духовной особы, примазавшись к чужой славе. Некоторое время мы обсуждали высокодуховные темы, делясь опытом. Старина Ундай тонко намекал на рецептуры «секретных снадобий», видимо, желая узнать состав той дряни, с которой меня так конкретно торкнуло, что не отпускало аж три дня и четыре ночи. Я же упирал на глубокие медитации, с техниками которых ознакомился, прочтя в бытность увлечения карате тоненькую брошюрку «Дзен для чайников». Поскольку помнил не так много, то к забитой когда-то в мозг мантре «Ом мани, падме хум», исполняемой в позе лотоса, добавил еще пару асан из йоги, поз из «Камасутры» в сольном исполнении и мудр[1], подсмотренных в фильмах про ниндзей. Главное было не заржать в полный голос, когда старикан Ундай, лежа с попой, устремленной к звездам в асане «плуг» и оттопырив мизинчики, как манерная девица, вдруг начал вещать «страшным» голосом из мистического боевика категории «В», что видит потусторонний мир и может говорить с духами. Тут уж народ конкретно проперся от моей невероятной духовной крутизны и вероятной святости. А кое-кто даже попытался так же, скрючившись буквой «зю», заглянуть хоть одним глазком в потусторонний мир экстрасенсорики и астральных хвостов. Тут уж мы с Ундаем, даже не сговариваясь, с ходу проявили корпоративную солидарность и снисходительно заявили, что заглянуть в потусторонний мир дано не каждому. А заодно предрекли этим самозваным «сталкерам за Кромку» многие беды и огорчения, если они продолжат свои попытки влезть на территорию, крышуемую исключительно лицами духовного звания и великого благочестия. Я так прямо и сказал: «Братцы! Я, конечно, все понимаю. Вам интересно. Но Москва не резиновая! Каждая сволочь, полезшая за МКАД без социальной карточки москвича, будет навечно забанена на всех порносайтах, раздавлена между трамваем и троллейбусом и приговорена к пожизненной поездке на метро в час пик». (Мордуй, сука… Вчера общественность какой-то слабенькой дрянью поил, а хорошее пивко-то, видно, для узкого круга приберегает. Или это он специально споить нас пытается?) От моих слов людям стало особенно страшно… хотя и непонятно, чего конкретно бояться. И меня попросили пояснить подробно про описанные мною ужасы и вообще… — рассказать, каково там, в потустороннем мире.

Вы хочете сказок? Их есть у меня! Благодарная публика млела и ужасалась, когда я рассказывал о людях, живущих в огромных каменных муравейниках, о страшных металлических чудовищах, таскающих в своих брюхах толпы измученных людей… Про ядовитые облака, зависшие над селениями… Про, опять же, металлических змей, набивающих свои утробы неосторожно заглянувшими в подземный мир людьми и таскающих их в своих жутких чревах по черным мрачным норам подземного царства… О несчастных бедолагах, которые не могут найти нормальную еду и поэтому вынуждены жрать всякое генно-модифицированное говно… и о кошмарных упырях-гопниках, что ютятся по окраинам селений, поджидая во мраке ночи свои жертвы, дабы отобрать мобилу, и о злобных вурдалаках-мажорах, рассекающих по селениям на своих тачках и давящих людей в кровавые лепешки…

В общем, поностальгировал по родному городу, а заодно и народ развлек… Старик Ундай слушал с умным видом, кивал в знак согласия, иногда также вставляя некоторые подробности, которые я в Москве, возможно, и не видел, но в потустороннем мире наверняка обязательно встречу… Так что можно смело сказать, что шоу удалось. Зрители млели и требовали проды. Жалко только, что бедолаги не знают письменности и мои «пророчества» не станут основой для очередного Апокалипсиса… Хм… хотя стоит задуматься, а не был ли Босх попаданцем откуда-нибудь оттуда? Но в любом случае, думаю я, существенно обогатил местный фольклор. И если следующие поколения горцев, наслушавшись «сказок на ночь», вырастут заиками и будут ссатца в кровать лет до тридцати — это будет целиком моя заслуга!

Почивая на лаврах, потянулся за очередной кружкой пива и горделиво обвел глазами веранду… Где-то в уголке, видимо, улизнув туда, пока я грузил общественность разучиванием асан и поз, сидели Мордуй и Лга’нхи и о чем-то неторопливо беседовали, изредка прибегая к помощи переводчицы Осакат.

Глава 10

— Ну а если мне, допустим, надо будет сделать что-то для себя? Мне что, тоже к Мордую идти?

— Ты его гость. Никто не откажет тебе в помощи…

— Но плата-то все равно Мордую пойдет?

— Конечно, он ведь заботится обо всем царстве…

Вчерашнее пивко Мордуя оказалось изрядно забористым. Уж не знаю, благодаря ли каким-то особым ингредиентам, или просто отвык я от алкоголя, но сегодня у меня было жуткое похмелье. Жуткое похмелье, совмещенное с изжогой. Даже, наверное, похлеще того, с каким я попал в этот мир.

И надо ли говорить, что именно сегодняшнее утро Осакат выбрала, чтобы перебраться в родные пенаты! Чего, спрашивается, ей у Мордуя во дворце, на всем готовеньком, не сиделось? Неужто она предпочла все неудобства жизни в заброшенном доме лишь ради того, чтобы поиздеваться надо мной в минуту моей слабости? Злыдня!

Так что представьте себе картину: вас мучает жесточайшее похмелье, обусловленное потреблением кустарных, плохо очищенных напитков, а вокруг вас, как слоны, топают какие-то тетки, скрепят дверями, таскают тюки и узлы, поднимают в воздух столбы мирно лежащей годами пыли… Всех бы поубивал, если бы не было так противно шевелиться!

Но, в конце концов, они меня все-таки достали, старательно шоркая вениками вокруг моего тюфяка, так что я встал, схватил уже ставшим привычным движением руки пояс с оружием и гордо удалился из сих негостеприимных стен, укрывшись от этого злого и недоброжелательного мира в надежном убежище всех обиженных и оскорбленных — в сортире. Уж не знаю, чего эти сволочи в свое пиво добавляют для большей забористости, но… считайте, что в этом мире первым изобретателем реактивного двигателя был я!

Потом напился… а вернее, нахлебался воды… Вообще местную воду некипяченой пить стремно. Это не наша степная хрустально-прозрачная водица, фиг его знают, откуда они ее берут, и не сообщается ли где-нибудь во глубине грунтовых вод местный колодец с нашим нужником? Очень подходящая мысль. Стремглав пробежал обратно и старательно проблевался… Вернулся к колодцу, прополоскал рот и вылил кожаное ведерко воды себе на башку… Вроде стало полегче… Блин, угольку бы еще пожрать… Но в доме эти тетки со своими вениками и пылью… Да и огня мы там пока еще не разжигали. Благо кормили нас при дворце, а ночи уже были вполне теплыми… по местным меркам.

Ладно. Фиг с ними со всеми. Отошел в дальний угол двора и уселся на землю, подставив лицо и тело утреннему ласковому солнышку. Пусть окружающие думают, что я занят серьезным делом, получая благородный загар, а сам тем временем малость покемарю…

Но опять, не тут-то было. Чья-то злая тень упала на меня, закрыв доступ живительных солнечных лучей к моему измученному организму… Пришлось открыть глаза… Оно. Исчадье ада, именуемое Осакат. Что тебе надобно, чудище? Пошто ты вновь пришло терзать мою исстрадавшуюся душу?

— На, Дебил. Выпей! — Она протянула мне крынку с простоквашей. Очень актуально, кстати говоря… Кисленькое, холодненькое, отлично утоляет жажду, снимает похмелье и восстанавливает кислотно-щелочной баланс…

— Спасибо… Не рассол, конечно… А кстати, вы тут овощи… ну в смысле — корешки растений, не засаливаете?

— Не знаю, о чем ты говоришь! — помолчав некоторое время, ответила она. Явно сдерживая пожелание «не лезть на бабью территорию и держаться подальше от кулинарии».

— Надо будет как-нибудь научить… — проигнорировал я ее гендерные предрассудки, потому что мысленно представил себе стеклянную баночку ароматной живительной влаги, в которой плавают какие-то листочки и зубчики чеснока… — Я, правда, и сам не знаю, как это делается… — с грустью продолжил я, ибо никогда в жизни даже не присутствовал во время соления. — Там, кажись, соль нужна, ага… вода кипяченая и банки стеклянные. Хотя вроде и в бочках тоже можно…

— Ты много знаешь, — вежливо ответила она мне, сдерживая плевок.

Что-то она сегодня подозрительно вежливая, какая-то… Ох, не к добру это… Снова прислонился к ограде, закрыв глаза. Но мой тонкий намек был нагло проигнорирован.

— Пиво — сильный напиток! — с видом эксперта произнес этот местный аналог Венечки Ерофеева, знатока, ценителя, практика и теоретика алкоголизма. — Только сильные мужчины могут пить его в большом количестве! (Глумится, сволочь. Намекает, что я баба. Вот построю самогонный аппарат, нагоню первача и заставлю ее выпить поллитру, тогда посмотрим…)

— Ты вчера много выпил. Все гости Царя Царей попадали под столы, а ты потом еще и шел домой своими ногами!

(Хм… Оказывается это был комплимент. Самогонку выпью сам, когда мысль об алкоголе перестанет быть настолько омерзительной.) …Я и правда вчера что-то на пивко приналег. Особенно после того, как Мордуй хитрым маневром уединился с Лга’нхи для приватного разговора. Втиснуться в их компанию было как-то не с руки. Не влезешь же ты в разговор двух Великих Вождей, не отпихнешь одного из них в сторону, учинив второму допрос, о чем это он за твоей спиной с твоим паханом шепчется? Да и компания моих новых приятелей и поклонников шаманческого таланта плотно обсела меня со всех сторон, усердно подливая пивко и требуя новых историй о потустороннем мире. В общем, надул меня Мордуй, сумев разделить нас с Лга’нхи по разным компаниям. Вот оно, классическое — «Разделяй и Властвуй». Все-таки не зря эта сволочь столько лет Царем Царей работает, знает, гад, хитрые политические приемчики.

От волнения, чего этот простак Лга’нхи выбалтывает сейчас хитрожопой бестии Мордую, я как-то слишком налег на пивко… ну и перебрал… Так что и за сегодняшнее мое похмелье он также несет полную ответственность… Ну и Лга’нхи тоже — частичную. Надо было думать, что болтаешь… И о чем… И с кем! И, кстати, что он все-таки конкретно выболтал?

— Осакат, — обратился я к ближайшему источнику информации. — А где Лга’нхи? Чего-то я его сегодня еще не видел?

— А он еще до рассвета встал, — ответила мне она. — Пошел с воинами знакомиться.

— Хм… С какими такими воинами?

— С нашими, которые охраняют тропу в долину… Царь Царей Мордуй сказал ему, что он сам может выбрать спутников для вашего похода.

— Какого еще похода?

— На восток. В Улот — царство моего дедушки.

— Зачем?

— Мы пойдем просить помощи против тех, которых ты зовешь «верблюжатники».

Во, блин… Так и знал, что Мордуй за моей спиной подписал Лга’нхи на выполнение каких-то подвигов.

— А почему мне об этом никто вчера не сказал??? — недовольно осведомился я у Осакат. Но, увидев ее взгляд, быстро продолжил: — Не отвечай. Это был риторический вопрос… Слушай, а ваше царство как называется? — вдруг пришла мне в голову интересная мысль.

— Олидика.

— Олидика… — Я покатал слово на языке… — Это что выходит — «Черный… камень»… или… (некоторые непонятные прибавки к корню «ди» говорили о том, что это не просто камень, а что-то большее) что там за камень-то такой?

Осакат беспомощно развела руками, потом пыталась что-то изобразить пальцами, нарисовать на земле… Потом просто объяснила, что это какой-то особый камень, которого очень много в недрах этой горы и в царстве вообще. И те пещеры, по которым мы пробирались сюда четыре ночи назад (о, опять четыре ночи!), появились в результате разработок этого самого камня, который шаманы племени умеют превращать в металл, но это есть великая тайна, о которой ей рассуждать не положено, дабы не гневить духов.

Ну, блин, таинственные вы наши. Несложно было догадаться, что это она про руду говорит. А местные шаманы, однако, неплохо устроились, припахав духов к охране своих «ноу-хау» в области металлургии и защите авторских прав! И, кстати, шаманы, выходит, старина Ундай тут не единственный мой коллега? Ладно, об этом позже, а пока надо выяснить, на что задница Мордуй развел моего наивного приятеля…

— Так что там с походом-то? Ты ведь вчера вроде с Лга’нхи и Мордуем сидела… О чем они там болтали?

— Царь Царей Мордуй не болтает! — строго рявкнула она на меня, покосившись в сторону теток, шурующих возле хижины. — Он и Вождь Лга’нхи обсуждали поход в дальние земли… Царь Царей сказал, что он пошлет людей к моему дедушке со стороны матери предложить им поучаствовать в победе над верблюжатниками. Потому что они нам родня через кровь моей матери и тоже заслуживают доли в добыче. И меня он тоже пошлет туда, чтобы я заодно уж могла навестить свою родню, потому что это будет правильно и хорошо… А раз ты и Лга’нхи мне как братья, то и вы должны пойти вместе со мной, потому что это тоже будет хорошо и правильно!

Ай да Мордуй! Его бы в Думу. Родственников он свою племянницу посылает навестить, а заодно предложить им поучаствовать в разделе шкуры неубитого динозавра. А мы… Ну, наверное, для начала хочет убрать стремных личностей из поселка, чтобы не болтались тут, смущая умы граждан… Мало того, что мы как бельмо на глазу, рассекаем по поселку без всякого толка, жрем на пирах в три горла, подарки получаем регулярно без всякой отдачи… И статус наш непонятный — «гости и родня прынцессы Осакат», что означает, что мы вроде как и Мордую родня… типа, приехала седьмая вода на киселе из Зажопинска в Москву пожить полгодика на халяву… Да еще и ждать от дикарей можно любой подлянки или безумства… Вон, тот же Лга’нхи, которому все местные мужики в пупок дышат. Начни он буйствовать, то пока такого угомонишь, пару-тройку своих вояк положишь. И это как минимум, а то ведь и десяток искалечит за милую душу, если хотя бы половина рассказанных мною баек о нем правда. А тут еще и война с какими-то непонятными верблюжатниками… Которые, кстати, мастью такие же черноволосые, как и шаман со странной кличкой «Дебил»… который всюду шляется и сует свой нос в чужие секреты… Чего от него ждать можно? Нет, лучше уж сбагрить их куда подальше! А заодно уж обратить геморрой в большую пользу, отправив чужаков с дальним посольством. Что даст Мордую возможность похвастаться перед потенциальным союзником, какие люди ему служат, Посольство-то его. А значит, и этот огромный дикарь, и его, конечно, чуть меньших размеров, но зато весьма хитрожопый спутник, тоже вроде как под Мордуем ходят… А раз воины Степи заодно с Мордуем, значит, может, и впрямь стоит ему помочь в обмен на добычу.

А в общем, Мордуй, конечно, молодец. Умеет говнецо в красивый фантик завернуть и в качестве конфетки лохам сбагрить. Не сомневаюсь, что он Лга’нхи такой лапши на уши навешал, что тот еще и доплатить был бы рад, лишь бы его в эту экспедицию отправили.

А мне-то какая выгода от всего этого? Может быть, еще возможно все это дело как-то завернуть? Ну там видение увидеть?.. С духами посоветоваться? Но тогда местный пахан и Царь Царей по совместительству станет моим злейшим врагом. А одно дело, на пирах перед ним гоношиться и гонор свой показывать, а совсем другое — находиться в состоянии реальной конфронтации. Тогда уж в этой Олидике мне точно жизни не будет и по-любому придется убираться куда подальше. Так может, логичнее убраться подальше сразу, сохранив хотя бы формально хорошие отношения с Царем Царей Мордуем?

Опять же, верблюжатники эти. Хотя за последние денечки я про них почти и не вспоминал, благо с высоты горы, на которой расположена крепость, они кажутся жалкими муравьишками… Но ведь ребятки-то никуда не пропали. Лагерь их по-прежнему стоит посереди долины. И не надо забывать еще о войске, гуляющем по степи…

Я в том смысле, что, если бы у местных работала товарная биржа, харчи бы уже резко подскочили в цене. Потому как весна в самом разгаре, а никто особо не пашет, не сеет. В «крепости» я особых угодий не заметил, так, с десяток небольших огородиков где-то за поселком. Судя по всему, серьезно земледелием занимались в долине, а тут была производственная база. А когда пришли враги, земледельцы побросали свои участки и сбежали под защиту крепости, и земля там стоит необработанная… Так что вполне вероятно, что к следующей зиме жрать тут будет нечего. И нам с Лга’нхи лучше бы слинять отсюда куда подальше, в сытые края. Только бы он не подписал с Мордуем военный союз до полного разгрома врага и его безоговорочной капитуляции… У Мордуя хватит наглости навязать ему такой, на правах «родственника». Нет. Надо срочно искать нашего мудрого, хоть и лопоухого Вождя и уточнять, в какое гадство он нас втравил, пока я развлекал публику «ужастиками» из своего мира…

Встал, тяжело опираясь на ограду… В голове опять разорвались бутылки с вонючей смесью, под черепной коробкой что-то мучительно затрещало-заскрипело, и захотелось хорошенько проблеваться. Нет, шляться по поселку в таком виде, ища своего не в меру ретивого приятеля, что-то неохота. Сел обратно.

— Слушай, Осакат. А в твоем поселке, как я понимаю, много шаманов? — поднял я близкую себе тему.

— Да! — с готовностью кивнула она. И начала тарахтеть, как из пулемета, выстреливая в меня потоками информации. Нет. Определенно она чего-то сегодня слишком добрая со мной. По опыту знаю, когда девчонки начинают сильно тобой интересоваться, то либо втравят тебя в какие-то неприятности, то ли завалят нудной и противной работой… Так что надо быть настороже.

В общем, как я и догадывался. Почти все, кто занимался производством, числились по шаманскому ведомству. Настоящих шаманов, конечно, среди них было человека два-три, зато учеников примерно с полсотни. И ничего удивительного, «превращение» камня в металл — это не то занятие, которое можно доверить простому смертному. Да и учитывая, что лепка «больших братьев» в степи доверялась только «лицам духовного звания», составление узоров и прочие художества тоже должны были быть привилегией духовных особ. Все-таки «уловить дух» живого существа или предмета и воплотить его в неодушевленном объекте — это занятие не простое. И не всякому смертному по силам. Этому надо долго учиться, постигая тайные знания и совершенствуя тело и дух, бегая за пивом для сэнсэев.

Так что этот вопрос я для себя уяснил. Осталось только прояснить другой, не менее животрепещущий вопрос: «Как обстоят дела с гонорарами?» В смысле, как распределяются доходы, и вообще, в какой валюте тут рассчитываются в кабаках и борделях?

Доходы распределялись очень своеобразно и максимально справедливо, по мнению Осакат. Все они шли Мордую, а уж он башлял премии наиболее отличившимся. Он же отвечал за кормежку шаманов, работяг и воинов, которые помогали собирать доходы и охранять закрома родины, распределял закупленное сырье в виде шкур и шерсти, вел торговлю с соседями, вершил суд и расправу… — в общем, был загружен заботами по самую макушку… Зато каждому «соплеменнику» выдавался во владение участок земли, достаточный для пропитания семейства. Вернее, выдавались те самые колышки-палочки, которыми каждый мог отметить себе незанятый участок земли. Если участок истощался, достаточно было вырвать колышки, разыскать новый участок и застолбить уже его.

Охота и выпас овцекоз пока никак не регламентировались. Все земля, свободная от «колышков», считалась общественным достоянием, и каждый мог использовать ее в меру своих талантов и потребностей.

Земледельцы отдавали где-то четверть выращенного в казну, остальное съедали сами. Зато их бесплатно снабжали инструментами… Правда, были какие-то правила… типа — одна мотыга на десять лет или что-то похожее (Осакат, видно, тоже в этом не очень-то разбиралась). Еще землепашцам перепадала доля от торговли со степью… Как правило — шерсть для ткачества, шкуры, кой-какие харчи… но это в случае неурожая.

У работяг на пашнях-огородах, как правило, пахали члены семьи, зато они имели еще неплохой доход от «премий за ударный труд». Ну и почет, уважение и кое-какие политические привилегии в качестве бонуса.

Зато этого почета и уважения были лишены те, кто в силу каких-то обстоятельств лишался своих наделов или не мог с них прокормиться… Они-то и были теми самыми «низшими», вынужденными толочь зерно и выполнять прочие тяжелые и унизительные работы. Большая часть, как я понял, этих «низших» состояла из вдов, не успевших родить или потерявших сыновей. (Заветные колышки передавались исключительно по мужской линии.) Если эта вдова вдруг рожала ребенка, пусть даже и мужского пола, которого вероятный отец не признавал за своего (а такое частенько случалось), тот, скорее всего, тоже был обречен до конца жизни оставаться в «низших». Хотя, конечно, если парень был очень силен и крепок, он мог попасть в личную дружину Царя Царей. Да и красивую девчонку пристраивали без проблем. А вот остальные — чаще всего становились потомственными «низшими»… Еще низшими становились те, кто в силу каких-то причин не мог себя прокормить: лодыри, неудачники, больные и калеки, оставшиеся без детей старики… Как и в случае со мной, о тех, кто не мог содержать себя сам, заботились другие… примерно так же, как и обо мне… Иногда «низшими» становились на время… Например, если был неурожай или еще какое-то стихийное бедствие. Участок смыло водой, завалило лавиной… Короче, если семейство не рассчитывало дожить до следующего урожая на своих запасах, шли на поклон к Мордую, и тот находил им работу в шахте или на подсобных работах. На следующий год, разбив новый участок и дождавшись урожая, семейство восстанавливало себя в правах.

Впрочем, как я понял, Мордую (а все низшие вроде как числились на его содержании) не было особой выгоды закабалять слишком много своих соплеменников. Все-таки их труд был недостаточно производительным, чтобы поиметь с этого хороший барыш. А кормить их приходилось из казенных припасов. Скорее наоборот, чем больше соплеменников будут стоять на своих ногах и платить налоги, вместо того чтобы «сидеть на пособии», тем проще Мордую жить. Потому даже детей «потомственных низших», если они оказывались способными к самостоятельной жизни, он по возможности «восстанавливал» в правах гражданства.

Института индивидуального предпринимательства еще не сложилось, жили коммуной-колхозом, а Мордуй, выходит, был главным коммунаром.

Кабаков, как торгового предприятия, тут тоже пока не существовало. Земледельцы питались трудами рук своих, и продавать что-то на сторону не имело смысла, особых излишков не было. Излишки должны были быть у работяг, которые на работе лопали от щедрот Царя Царей. Плюс имели харчи со своего участка и премии «за ударный труд» от государства. Куда они этот излишек девали — это я не выяснил, поскольку Осакат была не в курсе… Ее это почему-то мало волновало. Думаю, тут наиболее привлекательной стороной была стабильность, если прогоришь на сельском хозяйстве, всегда можно прожить на «трудовые» доходы.

Из всего этого выходило, что Чужак, попавший в эту систему, мог ходить обедать «в гости», живя фактически милостью своих хозяев, либо получать корм от государства в лице Мордуя, фактически признав себя «низшим», либо сдохнуть с голоду. В общем, как я понял, и в мире Гор, как и в мире Степи — чужаку места не было… он был только для своих. Так что это вполне удачно получилось, что мы «породнились» с Осакат.

Впрочем, меня сейчас интересовали не столько структура и общественно-политические устои Олидики, а возможность сделать местным кое-какой индивидуальный заказ. Ну и провести маленький обмен.

В первую очередь надо было позаботиться об одежде Лга’нхи, пока ее состояние не станет совсем уж катастрофическим. Я-то имел новый комплект одежды… даже два, включая тот, что подарили моему приятелю. А вот наш Великий Вождь и Искатель Приключений на Задницу пока ходил форменным оборванцем. А этот крендель абсолютно не способен позаботиться о себе в этом плане — нет подходящих рефлексов. Раньше-то забота об одежде целиком лежала на женщинах племени, и такому вояке, как Лга’нхи, даже задумываться не приходилось о своей одежде, — мать, жена, сестра или, на крайней случай, любая особа, симпатизирующая данной голубоглазой блондинистой образине, подумала бы об этом раньше, чем ветер начал задувать в прорехи его штанов. И именно потому сейчас он гуляет в обносках со столь независимым видом — показать свою беспомощность ему не позволит… даже не гордость, а инстинкт самосохранения. Вождь не может показывать слабость. Так что мне придется заботиться об этом самому, как младшему члену племени… забравшему штаны Вождя. Пусть даже подаренные штаны сгодились бы ему только при эротической съемке для гей-журнала… если бы вообще налезли. Так что на мне долг справить Лга’нхи нормальный комплект одежды, и желательно более приближенный к нашим степным стандартам. А вот обувку лучше заказать местную, она для бега по камешкам подходит лучше. Расплатиться за труды я готов был частью добычи. У нас, помимо драгоценностей и барахлишка, стыренного у Пивасика, была еще добыча, взятая на берегу речки. Да у меня одних кинжалов уже накопилось шесть штук. Носиться со всей этой амуницией по горам не имело ни малейшего смысла… Опять же, к трофейному ледорубу теперь прибавился подаренный топор, а это тоже лишний груз. Вы скажете — запас карман не тянет? Набейте карман свинцовыми грузилами и пробегите марафон! Барахлишко хорошо копить, когда есть место, куда его прятать. А когда все свое достояние приходится таскать на своих же плечах, поневоле задумаешься о том, что излишнее накопительство есть Зло!

В общем, от добычи надо было избавляться. Но при этом не быть задушенным жабой. В идеале, надо бы перевести все лишнее в звонкую монету, еще лучше — драгоценные камни, пачку купюр, кредитные карты. Или, на худой конец, акции «МММ», все ж лучше, чем таскать на себе. Но сколько я ни намекал Осакат, такого универсального средства платежа она мне не подсказала. Конечно, натуральный обмен тут присутствовал. Даже в племени Лга’нхи, живущего в условиях пещерного коммунизма, и то случалось одному воину поменять лишнее копье на сделанную приятелем дубинку или особо ценный амулет. Но там это было больше игрой, чем насущной необходимостью. В племени почти все было общим. А больший вклад в благосостояние племени отдельного индивидуума отмечался лишь почетом и уважением со стороны соплеменников.

Народ Осакат эту стадию уже перерос. Но не сильно. Кой-какая личная собственность у них начала появляться, да и жизнь на одном месте куда больше способствует накоплению ценного барахла, чем бесконечное движение по степи. И хоть основные ресурсы тоже вроде как считались общими (которыми от лица «общественности» распоряжался Мордуй), обменом тут уже вовсю занимались. Например, кто-то, сломав выданную на пять-десять лет мотыгу, мог пойти и выменять у соседа его старый инструмент либо заказать Мордую изготовление нового. У кого-то были лишние овцекозы, которых можно было обменять на неуродившееся на его участке зерно… В общем, для Осакат идея внутриплеменной торговли, в отличие от моего приятеля, откровением не стала. Но вот посоветовать вид «валюты», в которую стоило бы вложить свои сбережения, она не смогла… «…Так ведь, Дебил… Одному в обмен надо будет зерно дать, другому овцу, третьему ткани… Как же можно угадать, что кому нужнее будет?» Но выход из моих затруднений «добрая девочка» все-таки нашла, просто наивно предложив оставить все лишнее барахло на хранении у Мордуя. Мол, за ним не заржавеет. ЩАЗ!!!! Уж лучше я акциями «МММ» возьму.

Первая проблема, по ее словам, решалась проще — надо было сделать заказ в канцелярию Мордуя, и вон те самые тетки, что сейчас активно выметают пыль из родовых апартаментов Осакат, сошьют комплект одежи за пару дней. На мой вопрос: «Нельзя ли миновать посредника и сделать заказ напрямую?» — она высказалась, что, во-первых, тетки над своим временем не властны, так как «едят со стола Царя Царей», а во-вторых, мне еще придется искать где-то подходящую ткань, договариваться об обмене, так же «подносить дар» портнихам… Короче, выйдет дороже, а главное, дольше. На мое возражение, что какой-то кусок ткани нам подарил Царь Царей, она только рассмеялась и сказал, что такая дорогая крашеная ткань не для повседневной жизни и уж тем более дальних походов.

…Собственно говоря, кто я такой, чтобы спорить? Тем более что на вопрос: «Во сколько мне обойдется комплект одежки для Лга’нхи?» — она ответила: «Немного», и даже взялась участвовать в переговорах. И правильно. На то она и баба.

…Но была у меня и еще одна мыслишка… Раньше-то, правда, она витала где-то в списке «теоретических хорошо бы», но раз Вождь подписал нас на очередной поход, скоренько перебралась в папку срочных дел. Я решил обзавестись подходящим оружием.

Как я понял на практике, мой клевец был оружием практически одноразовым. Воткнул разок во врага, и можно смело забыть про него: пока его выдерешь из ребер или черепушки, тебя сто раз убьют. Правда, проблема эта была решаема… я так думал. Суть в том, что «клюв» моего клевца был в форме круглого металлического штырька, который легко застревал в щите, доспехе или теле. Собственно ответ на это затруднение знает любой оружевед-теоретик — трехгранный русский штык! Три грани обеспечивают жесткость конструкции и гарантируют нанесение болезненных, плохо заживающих ран, а сильно сужающееся от рукоятки к острию жало — легкое проникновение и такое же легкое извлечение. Так что поначалу я хотел просто слегка модернизировать свой клевец. Но потом подумал, что раз уж пошла такая пьянка, почему бы не изготовить себе подходящее оружие? Вот только какое?

Хорошо бы, конечно, саблю… нет — шпагу… или еще лучше автомат! Тока хренушки, из бронзы ничего этого не сделаешь. Прочность не та, и твердости стали не хватает… А чего же мне тогда надо? Ну, во-первых, что-то достаточно легкое, на тот случай, если будет возможность предпочесть бегство бою, — такую возможность не упустить. Да и вообще, таскать с собой тяжеленную хрень, вроде копья Лга’нхи, мне как-то не светит. Мне бы что-то полегче и покомпактнее. Но, скорее всего, тоже на достаточно длинном древке… Потому как даже с супернавороченными саблями, шпагой или катаной выходить против копейщика — дело тухлое. Тот же Лга’нхи простым деревянным колом отхреначит любого фехтовальщика задолго до того, как тот успеет приблизиться к нему со своим коротким оружием. Мне, правда, против Лга’нхи не светит, даже если я буду с копьем, а он с тонким прутиком — эта дылда отлупит меня за пару секунд. На бережку той памятной речки, сквозь выступившие от боли после удара по яйцам слезы, я увидел своего приятеля в деле, и, если до этого у меня и были какие-то иллюзии в отношении своей крутизны, то после увиденного они окончательно издохли. Но, к сожалению, это не тот мир, в котором можно объявить себя пацифистом и «отправиться на альтернативную службу». Тут убивают, не спрашивая твоих философских воззрений и моральных предпочтений. Впрочем, как и в нашем мире. Просто тут честнее, тебе дают хотя бы видимость возможности обороняться, а не швыряют на голову бомбу с высоты нескольких километров. И у тебя нет возможности откупиться от войны, отправив на нее кого-то другого. Отсюда вывод, протазан!

Почему протазан, а не алебарда, бердыш, глефа или еще десяток крутых названий, перечислением которых можно пугать врага, пока он тебя убивает? А вот не знаю. Просто почему-то, пока я размышлял о подходящем для себя оружии, в глазах встал именно он. Мне было нужно что-то, чем можно и колоть, и рубить, и обороняться. И что можно сделать из бронзы. Я в свое время сподобился поучаствовать в паре интернет-срачей, где компьютерные бойцы-теоретики, за свое бесстрашие и непримиримость прозванные «задротами», обсуждали разные достоинства средневекового холодного оружия. Так что по праву считал себя крупным специалистом, разбирающимся в данном вопросе. Алебарда и бердыш были явно тяжеловаты, их и таскать в лом, и металла на изготовление куча уйдет. Да и глефа, что по сути есть меч или сабля, насаженные на длинную рукоятку… не уверен, что бронза позволит сделать нечто подобное, что не будет весить, как «мечи» степняков. Копье — простовато… на мой взгляд. Конечно, в руках мастера — это страшное оружие. Но мне, далеко не мастеру, хотелось бы иметь что-то понавороченнее. «Навороченность» хотя бы даст наивную надежду на возможность отбиться. Станет не так страшно жить.

Так что, подумав, я решил, что протазан мне сейчас подойдет больше всего… И металла на него надо поменьше, и отлить такую штуку будет полегче, и тонких соединений в нем нету. Вот только насколько в местных условиях будет возможно сделать нечто подобное? Сколько на это уйдет времени, материала, какие тут вообще технологии-то?

…Так что выходит, делать нечего, надо идти в «промышленную слободу» и говорить с Ундаем. Мучительно встал… Грустно и тоскливо поглядел по сторонам и, отказавшись от помощи Осакат, побрел… Видно, оттого, что шел на автомате, не заблудился и пришел куда надо. Ундая не было. Как мне сказали, сегодня у Ундая внеочередной сеанс общения с духами… Еще бы, после вчерашнего-то только и оставалось, как пить рассол и говорить с духами.

М-да. Зато надо было видеть, какими глазами после вчерашнего стали смотреть на меня окружающие! Судя по всему, слухи о моих необычайных талантах и знаниях уже разошлись по широким массам. Потому что такого почтительного уважения и фактически почитания мне испытывать еще не доводилось ни в этой, ни в Той жизни. И если бы я и сам не был в состоянии жуткого похмелья, наверное, с непривычки бы смутился и удрал отсюда восвояси.

Да. Это вчера я тут шлялся, и ни одна тварь не удосужилась оторваться от работы, чтобы лишний раз поглядеть на меня. Сегодня, стоило мне только подойти к мастеру, он бросал свои дела и максимально подробно отвечал на все мои вопросы… Жаль только, что я плохо понимал ответы из-за языкового барьера. Но, тем не менее, кое-что для себя выяснил. И самое главное, отливали изделия тут в формах из смеси сухой глины, песка и зачем-то пепла. Модель делали из дерева или воска. Это как раз была сфера деятельности Ундая, как шамана, говорящего с духами форм и узоров. Другой великий шаман, Одой, который отвечал за тайны превращения камней в металл, сейчас отсутствовал, поехав, как я понял, инспектировать дальние рудники. Но зато оставались его ученики, которые без проблем могли переплавить несколько моих бронзовых безделушек в нужную мне форму.

В принципе, некоторые навыки модельного дела я знал. Нам преподавали основы, в том числе и про литье что-то было. Но мы в основном делали изразцы, посуду и умели снять форму со статуи любой сложности… теоретически. Правда, работали мы с гипсом… Но хрен с ним, моя задача сделать модель, а там уж пусть форматоры сами головы ломают. А с чего начинается любая работа? Правильно, с эскиза, потом чертежа… Тем более что солнышко поднялось уже высоко, развеяв утреннюю прохладу. Так что самое время было залезть под навес старины Ундая и малость поцарапать его глиняные поддоны… Потом будет о чем поговорить конкретно.

По пути встретил стряпуху Улоскат и, отпустив несколько комплиментов ее талантам, красоте и обаянию, тонко намекнул на попить чего-нибудь кисленького. Тетка растаяла и вся прям расцвела, пообещав расстараться… Видно, комплиментами ее тут не баловали.

Сел… Набросал на поддоне что-то вроде длинного прямого кинжала, в нижней части изобразил два своеобразных крылышка-топорика, какими, насколько я помнил, снабжали протазаны. Подумал… Эти крылышки, с одной стороны, не позволяли оружию воткнуться слишком глубоко. Образованными между «кинжалом» и «топориками» рогульками можно было ловить вражеские клинки или древки, а обратной стороной работать как багром, цепляя и стаскивая всадника. Боковые лезвия использовались для рубки и резки… Значит, делать их надо полукруглыми и с четко выступающими углами. Нарисовал… Достал свой длинный кинжал, приложил к рисунку, чтобы соотнести с размерами… Перерисовал заново, уменьшив всю конструкцию сантиметров на пять… Стер, подкорректировал одну половинку, задумался… Тут приковылял Ундай. Дедку после вчерашней пьянки явно приходилось куда хуже, чем мне, но, видно, верные ученики донесли ему про мое вторжение в его юрисдикцию, и он не смог остаться в стороне. Следующую пару часов мы с ним обсуждали, спорили, ругались, мирились и начинали все по новой. Попутно выдув два здоровенных кувшина с каким-то кисленьким морсом, который усердно поставляла нам Улоскат. Я на пальцах объяснял ему, что хочу и почему это лучше того, что привык делать он. Ундай сомневался, уточнял, плевался, предлагал свое… В процессе обсуждения я сбегал к гончару за глиной и начал лепить наглядное пособие. Хитрый Ундай достал две какие-то одинаковых размеров керамические досочки и протянул мне. Думал, я ничего не соображу. Но я поглядел на досочки и проникся. Во-первых, они были идеально одинаковые, а во-вторых, идеально ровные. Слепить, а главное, обжечь такие можно, только имея очень ровную поверхность в печи.

Так что предназначение досочек не стало для меня загадкой, я бодро изобразил руками требуемое и получил пару шкурок каких-то зверьков. Скорее даже листов пергамента, поскольку шерсть с них была удалена, а сами шкурки были довольно жесткими. Угольком отрисовал на одной из шкурок левую половину своего изделия, долго корректировал, добиваясь совершенства и изящества линий. Потом одним из своих кинжалов, который использовал для подрезания бороды и потому держал особо острым, вырезал шаблон. Второй лист пергамента сначала четко обрезал по краям одной из досок, потом отметил середину и, перевертывая шаблон с одной сторону на другую, начертил наконечник протазана. Опять вырезал, перенес изображение на досочки. Глянул на Ундая — похоже, он был мной полностью доволен, хотя и изрядно удивлен. Дикарь знал страшную тайну симметрии и копирования. Потом я начал лепить…

Работали мы с ним до самого вечера. Пару раз Улоскат приходила звать нас на обед, но мы только отмахивались. Ундай открывал мне тайны изготовления втулки, которую насаживают на древко, а я познакомил его с духами ребер жесткости и объяснил, как невысокий гребень, идущий посреди кинжала, будет способствовать его извлечению из вражьих костей. Он одолжил мне свои инструменты, а я нарисовал ему скульптурные петли, циркуль, рейсмус и объяснил, как ими пользоваться…

Потом мы снова долго ругались из-за правильного узора, который, по мнению Ундая, несомненно должен быть нанесен на это благородное оружие. Он склонялся к какому-то достаточно абстрактному, растительному орнаменту, я же хотел изображение большого брата и местного подобия хорька, бывшего тотемным животным нашего племени. Подобно двуглавому орлу, они сидели бы спина к спине, глядя каждый в свою сторону, из завитков шерсти составлялся красивый плетеный узор. Ундай меня долго отговаривал, намекая на возможные проблемы с духами. И на некую опасность, которая возникнет в случае попадания оружия в руки врагов. Они, мол, тогда получат возможность заколдовать меня и даже наслать порчу на все племя… Настоять на своем я смог, только открыв ему «страшный секрет» особого узора, который сделает невозможным любое колдовство над сделанным оружием. В результате чего будущую тулею протазана украсил волшебный узор «хрен вам, суки», который Ундай немедленно скопировал на отдельную шкурку, тщательно вырисовывая каждую завитушку моего почерка.

Остановились мы, когда подкравшиеся сумерки сделали дальнейшую работу невозможной.

Но наши приключения на этом не закончились. Глаза у обоих горели азартом, и мы пошли в наш домишко, оценивать запасы имеющегося у меня для переливки лома цветных металлов. И явились аккурат к новому пиршеству. На сей раз, уже в нашем дворике, был накрыт стол, во главе которого сидел Лга’нхи с десятком каких-то дюжих мужиков бандитского вида. Вокруг бегали утрешние тетки, поднося куски свежезажаренного мяса, сыра, плошки с кашей и кувшины с пивом и молоком. Осакат дирижировала тетками, скромно сидя в сторонке.

Я, признаться, увидев мужиков, малость заробел. Уж больно они мне напоминали моих степных соплеменников своими широченными плечами и кровожадным выражением глаз. Задница просто-таки заныла в ожидании очередного пенделя. Однако мужики явно сами заробели при виде меня и дедка Ундая и быстро очистили нам «парадные» места возле Лга’нхи.

Познакомились, выпили, пожрали… Запахи горячей пищи вдруг как-то резко разбудили во мне зверский голод, что и говорить, последний раз я ел сутки назад. Так что некоторое время работали исключительно мои челюсти… а мужики почтительно смотрели, как я изничтожаю козлятину. Напротив меня Ундай, видимо, не уверенный в крепости своих зубов, налегал на кашу и сыр, запивая все это молоком… Он налопался первым, и пока я еще обгладывал кость, уже успел поведать отобранным в поход воинам про страшную вундервафлю, которую мы с ним (!) сегодня придумали. Скромностью Ундай не злоупотреблял, потому мой скромный протазан в его описании выглядел чуть ли не «звездой смерти». Один отблеск нашего будущего оружия должен был уничтожать врагов десятками, а от замаха — целые армии обращались в бегство, седея от ужаса и умирая от разрывов сердца. Напоследок он порадовал их новостью о великом волшебстве, которое, в случае попадания оружия в руки врагов, заставит его обратиться против них самих. Короче, вечер опять удался. Мой дутый авторитет раздулся уже до неприлично опасных размеров, и я с ужасом прикидывал, как буду «соответствовать» тому образу «великого и ужасного», что сложился в глазах моих будущих спутников благодаря хвастовству Ундая. И потому опять нервно налегал на пиво…

Глава 11

…Опять пришлось просыпаться, едва выглянуло солнышко. А так хотелось еще покемарить чуток, по-хозяйски облапив теплое тело подружки, с которой через пару часов придется расстаться, и увы, — похоже, навсегда…

Но подруга, блин, тоже подвела. Вместо того чтобы продлить радость воина, отправляющегося в дальний поход своим мягким тельцем, она вскочила еще до зари и возилась где-то у очага, колдуя возле котла и доисторических сковородок.

Да. Халява кончилась! Мое проживание среди «цивилизованных людей», способных оценить таланты и проникнуться крутизной знаний столь неординарной личности, как я, подошло к концу. Впереди снова дальние походы, снова ощущение собственного «дебилизма» и беспомощности. Сон на траве и камнях, приготовленная наспех еда, холод, голод и тысячи лишений, присущих телу. Уснуть, и видеть сны!

Ага! Дадут тут тебе сны посмотреть. Во дворе уже раздаются какие-то голоса. Судя по всему, за мной пришли… Труба зовет! Снова в поход! Блин!!! Ну за что мне все это?

Предыдущие дней десять прошли в каких-то судорожных хлопотах и сутолоке. Мы готовились к эпическому посольству в гости к родне Осакат, потому я все дни проводил в мастерских, а вечера — на пирах.

В мастерских мы с Ундаем доводили до ума «наше изобретение». Попутно я осваивал навыки первобытной металлургии, изобретал, учился, поучал, давал бессмысленные советы и получал не менее идиотские объяснения, как с помощью духов камни превращаются в металл или воск становится то жидким, то твердым, в общем, отдыхал душою.

На пирах же приходилось скрипеть извилинами, пытаясь проникнуться хитрыми стратегиями Мордуя, разглядеть все его козни, не попасть впросак, а наоборот, поиметь со всего этого какую-нибудь выгоду.

В мастерских кипел энтузиазм. Творчество тут было во многом делом коллективным, и магии смешивались, перемешивались и совмещали друг дружку. В процессе совместной работы я как-то очень быстро перестал быть чужаком, выучил специфический сленг и научился болтать на местном не хуже любого другого работяги. Мы лопали из одного котла, орали друг на дружку в процессе обсуждения деталей и радостно делились тайнами секретных технологий.

На пирах я чувствовал себя Штирлицем в ставке Гитлера. Мордуй откровенно норовил использовать нас с Лга’нхи в своих целях, объегорить, надуть и обвести вокруг пальца. Он постоянно пытался внушать нам, что мы должны говорить во время Великого Посольства, как себя вести и какие мысли «подсказывать» «дорогим родственникам», наивно надеясь обставить все так, будто это целиком наши идеи и слова.

Я поначалу этому сопротивлялся и сокрушал козни супостата. Но потом задумался, какого хрена? Чего я реально хочу добиться, кроме как объегорить жучилу Мордуя? И все более-менее встало на свои места, когда я просто взглянул на происходящее с его точки зрения. Мордуй не был злобным гадом и свинским тираном. Просто его племя попало действительно в колоссальную задницу, и он хватался за любую соломинку, чтобы вытащить его на поверхность. Потому-то, следуя его ценным указаниям, мы и должны были говорить, что все было прекрасно и замечательно. Войска у врага было совсем немного. Зато они были страшно богаты, имели много классных вещиц, удивительных животных и еще много всего ценного. Так что надо было быть редкостным лентяем и самому-себе-врагом, чтобы не прийти и не ограбить их. (Тут он обычно намекал на то, что мы должны показать кое-что из взятой у Пивасика добычи. Особенно кувшинчики и чаши. И я не сомневаюсь, что Осакат будет щеголять по дворцу дедушки в супермоднявой шелковой рубахе, давая всем встречным и поперечным точный адрес склада, «где таких еще много».)

Напрямую врать нам не предлагалось. Хотя арсенал хитростей был не столь уж изыскан и коварен, как казалось самому Мордую. Например, в ответ на вопрос: «Сколько врагов?» — поучал он нас, надо было отвечать: «Мы видели…» «Мы видели один вражеский лагерь в долине». «Мы видели руку верблюжьих всадников в степи». «Мы видели храброе войско Мордуя и его непобедимых воинов с волшебным оружием»…

М-да, волшебное оружие. Ундай, как натура творческая, все эти дни буквально бредил «орлиным копьем», как он прозвал мой протазан за наличие «крылышек». Он говорил о нем много, часто и запойно. Как человек, весьма далекий от использования оружия в реальном деле, но натура увлекающаяся и фанат абстрактных теорий, Ундай слабо представлял себе реальные плюсы и минусы нашего изобретения. А я… — я старательно подставлял старикана, помалкивая на публике и поддакивая втихаря. Поскольку Ундай говорил об «орлином копье» куда чаще, чем я, думаю, большинство племени уже поверило, что это было целиком его изобретение, а я всего лишь шестерил у него на подхвате. И меня это вполне устраивало. После того ажиотажа и истерии, что закрутилась вокруг нашего протазана благодаря болтовне старика, мне меньше всего хотелось оказаться крайним, после того как напуганные появлением огромной вражеской армии люди наконец поймут, что протазан не является панацеей от всех бед и не сокрушает полчища врагов одним своим видом.

Зато я активно пользовался поднятой вокруг «волшебного копья» шумихой, «вне очереди» пропуская его по всем этапам производства и нахальным образом заставив Мордуя спонсировать его изготовление.

С Мордуем мы тоже наконец нашли общий язык. Два прохиндея и хитрована всегда смогут договориться, если перестанут втирать друг другу очки разговорами «о высоком», а еще лучше, найдут лоха для совместного развода. Оно конечно, местная цивилизация и культура еще не дошли до такого уровня, когда уже можно сказать — «ло́жил я на вашу дружбу и любовь, — дайте денег!». Однако даже в красивых и возвышенных выражениях, ни разу не упомянув низкий бренный налик, я сумел дать понять Мордую, что мое лоббирование его интересов имеет свою цену, а пахать задарма на дядю Мордуя я не стану. Он не обиделся, а даже, наоборот, облегченно выдохнул, перестал хитрить и юлить и начал резать правду-матку, объясняя чего хочет и как я могу ему в этом помочь.

Только вот меня все время угнетала мысль, что я безнадежно продешевил. Мордую моя лояльность обошлась всего лишь в несколько килограммов высококачественной бронзы, несколько метров грубой ткани, несколько кусков кожи и пахоты всех его «научных сотрудников» на нас с Лга’нхи. «…Где золото? Где брильянты? Где полкоролевства в придачу к руке принцессы?» — кричала жаба в моей душе, стискивая мне глотку своими склизкими холодными лапами. Но, увы, придумать, что еще можно взять с этих ребят, я так и не смог, так что пришлось довольствоваться малым. Хотя я все же поизвращался и, помимо протазана, сподобился «изобрести» и изготовить для нас по паре массивных перчаток-кастетов. Не то чтобы они действительно были столь уж актуальны для нас. Просто грех было не воспользоваться возможностью и не воплотить в жизнь несколько бредовых идей.

Перчатка шилась из хорошо обработанной кожи, толстой и грубой снаружи и тонкой и гибкой со стороны ладони. И напоминала она скорее чулок с пятью дырками, поскольку четыре пальца фактически прикрывались только до нижней фаланги, а большой так и вообще был полностью свободен. Зато это позволяло плотно держать древко копья рукой с надетой на нее перчаткой.

Появлению этого девайса предшествовала моя попытка чему-то научиться в плане отмахивания дрыном от супостатов. С этой целью я отозвал как-то Лга’нхи в сторону и попросил «показать пару фишек». Он мне показал… Лга’нхи был умным малым, потому многого от меня не ждал. Основной прием, которому он меня обучил, долбануть палкой по рукам противника, держащего копье. А уж после, обезоружив врага, добивать его со всей возможной жестокостью и сдирать скальп. Получив раз пять-десять по пальцам, я задумался о какой-нибудь защите своих тонких нежных ручек, а потом мысль моя внезапно рванула дальше…

Перчатка тянулась почти до самого локтя. Ее бронзовая часть состояла из трех деталей-пластин. Первая, самая большая, обхватывала предплечье. Сверху тыльную сторону кисти закрывала вторая бронзовая пластина-щиток, а нижнюю фалангу пальцев — третья, с почти пятисантиметровыми шипами. Увидев меня первый раз с этим изобретением, Лга’нхи лишь посмеялся… потом задумался, когда я со всей дури врезал перчаткой по какой-то деревяшке. Врезал и пожалел, почувствовав силу отдачи. Но мой приятель впечатлился и попробовал напялить мою перчатку на свою кувалду… Через пару дней он получил собственную пару, назвал ее «лапой тигра» и стал реально опасен для окружающих, поскольку ему не терпелось на ком-нибудь ее испытать. По крайней мере, я, видя дурной огонек в глазах приятеля, предпочел держаться от него подальше. Лга’нхи мог убить меня и голым кулаком. Подставляться еще и под пятисантиметровые шипы, даже ради «попробовать», не было ни малейшего желания.

Воинов Мордуя перчатка тоже заинтересовала. Воины вообще как дети — их любая новая игрушка интересует. По крайней мере, на первое испытание моего протазана пришла целая толпа здоровенных накачанных парней со шрамами на теле и оружием в руках.

Протазан был готов только на восьмой день. Ведь просто отлить наконечник было мало. Надо было еще изготовить древко, отлить подток и собрать все это вместе.

Технические характеристики я подгонял под себя. Потому длина древка была чуть меньше двух метров. Даже мои слабые руки вполне управлялись с таким размерчиком, не путаясь в длинном древке, зато могли нанести сокрушающий удар тяжелым наконечником, который уравновешивал не менее массивный, заостренный подток. В общем, штука получилась тяжеловатой, и подчас появлялось ощущение, что я махаю лопатой, а не строго технологичной вундервафлей. Но восторженные глаза почитателей моего «волшебного копья», чьи хозяева по большей части сами приняли немалое участие в его изготовлении, не позволили обрушиться на свежеиспеченное оружие с сокрушающей критикой. Вместо этого я вылил на толпу поток восхвалений и благодарности.

Протазан сразу пошел по воинским рукам и был принят в целом положительно. Ребята с ходу оценили некоторые новшества в тактике и стратегии, которые я как воин-теоретик им поведал. Так что возможность зацепить противника багром или поймать оружие врага в перекрестье «крыльев» была воспринята очень положительно и немедленно опробована на практике. Эти гады точно бы сломали мне инструмент в процессе испытаний, но, к счастью, я вовремя подсуетился подсунуть им второй экземпляр.

Первый вариант отливки забраковал Миотой, Великий Шаман, умеющий превращать камни в металл. Уж не знаю, что там ему не понравилось, но он долго орал на своих учеников и даже врезал по морде старшему. Я тоже чуть не получил по морде, когда попытался воспрепятствовать его попытке немедленно расплавить бракованную поделку. Но, да здравствует прогрессивное разделение человеческого труда! В отличие от нашего племенного шамана-обдолбыша-на-все-руки-мастера, Миотой уже не был воином, и я успел увернуться от его кулака. И даже зарычать в ответ.

Миотой как-то быстро остыл и вроде даже попытался извиниться. Видно, моя шрамированная рожа и увешанный оружием пояс, со свеженашитыми скальпами (тетки Осакат постарались), пробудили в нем все хорошее, что было в его душе, в том числе и вежливость. Он быстро залопотал, объясняя, что не так и почему это нехорошо. Что «не так и не хорошо», я толком не понял. Зато, побеседовав с коллегой-шаманом, вдруг совершенно случайно узнал главную тайну черных камней в частности и царства Олидики в целом. Из черных камней выплавляли олово — необходимую добавку для производства бронзы. Во всех других краях этой руды либо не было вообще, либо она была плохого качества или залегала слишком глубоко.

И тут, честно говоря, я опять понял, что вляпался. Как назло, как раз предыдущим вечером, на очередном банкете, я поведал Мордую свое видение событий с точки зрения моих личных агентов в мире духов. Без тени сомнения, я сообщил Царю Царей, что вражеское войско тут надолго не задержится.

Говорил уверенно и с апломбом. Поскольку даже самому тупому духу было понятно, что такая масса людей и животных, как войско верблюжатников, быстро сожрет все запасы травы и харчей в округе и, чтобы не дохнуть с голоду, будет вынуждена двигаться дальше. Увы, раньше-то я был уверен, что ничего особо привлекательного тут для вражеской армии нет. Так что мои приятели, верблюжатники, пограбят вволю доступные деревеньки, приберут к рукам все, до чего смогут дотянуться, и двинутся дальше.

А вот теперь я в этом уже не был так уверен. Ибо знание, что такое война за ресурсы во имя гуманизма и справедливости (ведь это так несправедливо, когда у кого-то есть, а у тебя нет), я принес из своего мира как единственно достойный повод для войны.

Что бывает с синоптиками, выдавшими неправильный прогноз? — их все привычно ненавидят и проклинают. Что бывает с шаманами, облажавшимися в своих предсказаниях? Узнавать этого не хотелось, но на пряники и халявное пиво я не рассчитывал.

И хотя, с одной стороны, да и хрен бы с этим прогнозом, к тому времени, когда он не сбудется, я уже, наверное, буду далеко. Но с другой — за это время в Олидике у меня появилось много приятелей, и подставлять их не хотелось. Да и с Мордуем лучше было поддерживать хорошие отношения, поскольку путь мой лежал на восток, земля, как известно, круглая, волшебных амулетов не бывает, а энтузиазм моего спутника Лга’нхи не знает границ… так что вполне возможно мы еще придем сюда же, обогнув земной шарик.

Пришлось снова идти к Мордую и менять показания. Но сначала придумать, как преподнести это известие без потерь в репутации и с максимальной выгодой для себя.

Увы, в благодарность за «богатые подарки» пришлось предложить дорогому другу и покровителю Мордую особо продвинутое гадание на внутренностях овцекозы. Самой крупной и жирной в стаде Мордуя. А иначе никак — духи, прозревающие столь глубоко в будущее, прошлое и настоящее, какой-нибудь курицей или сусликом удовольствоваться не могли.

Кто сказал — «легкие деньги»? Да я за эти несчастные полсотни килограммов мяса и костей пахал как раб на галерах! Думаете, достаточно просто брезгливо потыкать палочкой в вываленные кишки и озвучить диагноз? Я и сам так думал… Пока не увидел лица высокого собрания, собравшегося присутствовать на допросе кишок. Помимо Мордуя, тут были и Ундай с Миотоем, и их коллега по медицинской части, чье имя я не запомнил, и еще трое сановников, облеченных высоким доверием, вроде главного казначея и министров сельского хозяйства и обороны, а на заднем плане толпилась еще какая-то абсолютно незнакомая мне публика, пришедшая, видимо, тупо поглазеть. Так что пришлось импровизировать, и прежде чем я вспорол брюхо овце, не меньше полчаса радовать «изумленную публику» всеми, наспех вспомненными шлягерами от «Катюши» до «Джага-джага». Половина слов безвозвратно покинула мою память, унесенная ветром времени в моей голове. Но я смело заполнял лакуны сакральным «ля-ля-ля», как всем известно, повергающим в ужас злых духов. Впрочем, злых духов в округе и так, думаю, было немного, поскольку недостатки музыкального слуха и ущербность вокальной техники я заменял громкостью и пронзительностью воплей, от которых бы даже сатану или продюсера поп-звезд стошнило, что там говорить о каких-то почти безвредных злых духах?

Собственно говоря, пение с недавних пор стало моей главной шаманской фишкой. И я даже не сам это придумал. Просто привычно напевал во время работы. Ну, люблю я напевать во время работы. Привычка у меня такая. И вот во время одного мозгового штурма по поводу формы подтока кто-то из подмастерьев и предложил мне попеть. Я сначала решил, издевается, гад! И попытался испепелить его гневным взглядом. Но в ответ гад и прочие товарищи посмотрели на меня со всей возможной серьезностью. Они искренне верили, что это поможет. И я вдруг прозрел — это фишка!

Так что я орал и блажил дурным голосом, пока не охрип. Думаю, после этого несчастная овцекоза, подвергнутая пытке пением, и сама была готова броситься на нож, не спутай я ей предварительно ноги. Клянусь, когда я резал ей глотку, в ее глазах сияли искорки облегчения и благодарности. Впрочем, долго заглядывать в очи зверушке времени не было; я вскрыл ей брюхо, вывалил кишки на землю и передал тушку Осакат для дальнейшей утилизации. Дабы отвлечь внимание публики от умыкания тушки, я, громко завывая хриплым голосом «Ах, облака — белогривые лошадки», изобразил вокруг кучи воняющих кишок несколько па брейк-данса, которые когда-то освоил, в надежде блеснуть на школьной дискотеке.

Да… Там я не блеснул, а вот ту-у-ут!!! Клянусь, я видел, как в задних рядах кто-то перекрестился, видя корчи и судороги, сопровождающие мое глубокое проникновение в мир духов. Ну а потом я вещал… Вещал по принципу, может быть, да, а может быть, нет. Может, супостаты и уйдут. А может быть, и нет. Если знают про олово, то нет, а не знают, то да. Вспоминая старого шамана-обдолбыша, Нра’тху и его рассуждения по поводу своих глючных видений, я понял, что любая простейшая мысль может показаться пророческой и невероятной, если ее обставить соответствующим антуражем и заплести в немыслимые кружева, сделав абсолютно непонятной. Потому про эти свои «нет-да» вещал не менее получаса, пока сам не запутался окончательно. Тогда я просто свалился на землю и прикинулся ветошью… Народ еще некоторое время с почтением смотрел на мою валяющуюся тушку, изможденную битвой с духами, после чего поспешно разошелся по домам. Я повалялся еще минут пятнадцать, после чего слабым голосом потребовал еды.

Что может быть лучше, чем нежная, еще теплая козья печень, слегка обугленная снаружи и истекающая кровью изнутри? Соль, кетчуп, майонез? Не надо. Ничто не заменит приправу под названием «чувство глубокого удовлетворения от удачно проведенного мошенничества»!

Но в любом раю есть свой дьявол. Нашего зовут Осакат.

— Так ты думаешь, Дебил, что верблюжатники не уйдут отсюда, пока на захватят нашу Гору?

— Если… ням-ням, знают про ваши черные, хрум-хрум… камни. То тогда, чавк-чавк, могут и не уйти…

— Но что же нам тогда делать?

Сволочь. Редкостная сволочь эта Осакат. Вылупила на меня эти свои глазенки и ручки так сложила умоляюще… Весь аппетит отбила…

— Царь Царей Мордуй — великий Царь Царей! — привычно свалил я ответственность на начальство. — Он придумает, как победить врагов!

Но глазенки недоверчиво смотрят на меня и чего-то требуют, отбивая аппетит и убивая радость… Да. Это я тут странник, пришел, наврал с три короба и слинял куда подальше. А для Осакат тут родина. И пока я развлекаюсь в мастерских, она, как и все племя, мучительно думает, чего они будут жрать следующей зимой, если их всех не убьют этим летом.

— Ладно. Я поговорю с духами и что-нибудь придумаю, — пришлось пообещать своей мучительнице, тяжко вздохнув.

— Надо взять их человека и спросить… — раздался голос из помойки, когда туда влетел кирпич… В смысле, произнес Лга’нхи, проглотив очередной кусок козлятины. К моему, надо сказать, немалому изумлению, поскольку обычно он в подобные рассуждения не вдавался и хитрых планов не строил.

— Спросили уже один раз… — ответил я на это, передернувшись при воспоминании о своей эпопее с Пивасиком.

— Я возьму их человека, а ты спросишь, — спокойно так предлагает Лга’нхи, всем своим видом показывая, кто тут вояка, а кто болтун.

Ага. Не хватало еще эту дылдину опасности подвергать. Будто тут своих вояк мало. Их племя — им и головы подставлять. Только попробуй этой универсальной затычке на все бочки такое сказать. Как же это можно — его подвиг кому-то другому отдать!

— Надо поговорить с Царем Царей, — нашелся я. — А то он может обидеться. Такие вещи должны делать его воины!

— Да. Ты прав. Надо пойти к Царю Царей и сказать ему.

— Завтра с утра и сходим. А то сейчас он уже спит небось…

— Он еще не спит.

— Откуда ты знаешь?

— Слышно.

Да. Даже я слышал, что на заднем дворе Царя Царей, на ставшей уже очень хорошо знакомой веранде идет очередной совет-пьянка. Или пьянка-совет. В первом случае «политическая элита» Олидики советовалась, делая вид, что пьет. А во втором — бухала, делая вид, что советуется. И подчас отличить один вариант от другого можно было только на следующее утро, измерив степень похмелья. А мне, честно сказать, состояние утреннего отвращения к жизни уже порядком осточертело. Но отказаться от выпивки на пирах, означало обидеть хозяина. Мне на это сразу прозрачно намекнули, едва я попытался пропустить очередной круг. И даже отобрав чашу, выдали здоровенный рог, который пришлось осушать полностью с одного раза… Все это было, конечно, преподнесено как шутка и застольная традиция, но я тонкий намек уловил… Короче, решение о том, в каком виде от него уползут гости, полностью оставалось за Мордуем. Захочет, подаст жиденький морсик, а захочет, какую-то суровую хрень, в которую, как мне кажется, они еще и какую-то наркоту пихают, судя по глючным сновидениям.

Собственно говоря, поэтому я последние дни старался приходить к Мордую по утрам и решать вопросы в деловой обстановке, а не в суровых условиях дружеской пьянки. Но Лга’нхи приспичило идти прямо сейчас.

Пришли… Мы тут уже были завсегдатаями и особого приглашения могли не ждать. Да тут, как я понял, пока все еще было достаточно демократичным, и даже последний крестьянин мог завалиться во дворец Царя Царей, чтобы решить вопрос о новой мотыге или покупке стада овцекоз, не ожидая приемных дней и даже не испрашивая аудиенции за месяц.

Судя по рожам присутствующих, сегодня все-таки был совет-пьянка. Поскольку особого веселья не наблюдалось. Мое пророчество обломало немало надежд и создало множество проблем, поэтому Мордуй попридержал свою забористую дрянь, и аксакалы бухали слабенький «пивной напиток».

Я скромненько прикидывался ветошью, пока Лга’нхи озвучивал свою идею. Концепция взятия языка и допроса пленных показалась присутствующим довольно новой и оригинальной. Что, в общем-то, странно. Мне-то казалось, что местная производственная культура уже вполне созрела для рабского труда. Но, видно, пока еще избыток урожая, выращенного и собранного одним человеком, был недостаточно большим и стабильным, что делало рабство нерентабельным. А на «производстве» трудились сплошь шаманы и уважаемые люди, полные знаний и удивительных секретов, к которым раба подпускать нельзя.

Тут я уже не выдержал, влез в разговор и поспрашивал о банальных вещах, после чего в глазах многих появилась тень догадки, откуда взялось мое прозвище «Дебил». А расспрашивал я своих собеседников о том, как тут они воюют и как живут мирной жизнью.

М-да, как мне объяснили, пленных тут брали. За пленного вояку можно было получить немалый выкуп. Поскольку вояки и сами были люди не бедные, да и их босс, сиречь Царь Царей, обязан был выкупать своих ребят за казенный счет. В ожидании выкупа пленного сажали за свой стол, брали с собой на охоту, поили пивом на пирах, похваляясь друг перед дружкой своей силой и храбростью. А тот, в качестве ответной услуги, вместе с хозяином пахал на полях или пас овец.

В общем, как я понял, местные царства уже давно поделили все, что можно было поделить. Войны с целью захвата чужих ресурсов также нерентабельны, как и рабство. Противнику достаточно было запереться в крепостях, куда свозились все припасы и ценные вещи, и они становились неуязвимы, поскольку штурм крепости, пусть даже такой убогой, как наша, приводил к слишком большим потерям нападающей стороны, которые царство позволить себе не могло. А в случае серьезной угрозы падения крепости запасы харчей уничтожались и враг оставался ни с чем.

Да и долгая осада вражеской крепости была невозможна по экономическим причинам. Ведь вояки тоже были землепашцами и тоже обеспечивали пропитание себе и своим семьям пахотой на участках, получая за службу лишь дополнительный паек, а главное — более высокий статус. Так что, когда захватчики не давали работать на полях другим, они не работали на них и сами, и голод им был обеспечен так же, как и обороняющимся.

Поэтому воевали тут больше ради куража и поддержки спортивной формы, ну и чтобы показать соседям, что зубы у нас еще имеются, и с нами проще дружить, чем воевать. Потому, как дай Мордуй повод своим друзьям-соседям заподозрить себя в слабости, такой лакомый кусочек, как гора, полная оловянной руды, быстро перейдет в чужие руки. Вообще, как я понял, залог мира и стабильности Олидики заключался в дополнительном гешефте от торговли со степью и оловом — с соседними племенами-царствами, позволяющей Царю Царей Мордую содержать более мощную, а главное, тренированную армию, чем у соседей. Но приход верблюжатников серьезно повлиял на эти политические расклады, и что будет после того как… и если Мордуй отобьется от нашествия, можно было только догадываться.

А пока еще соседние племена жили достаточно мирно. Обменивались товарами и невестами на осенних ярмарках. Захаживали друг к дружке в гости. Потому как у каждого гражданина Олидики «в забугорье» была родня, приятели и торговые партнеры. Что оказывало существенное влияние на характер местных боевых действий.

Со степняками войн уже не вели черт знает сколько времени. И горским, и степным племенам торговать друг с дружкой было выгоднее, чем драться. Конечно, можно было бы вырезать и обворовать какое-нибудь стойбище в степи или поселок в горах. Но это надолго бы прекратило поставки бронзы в степь или шерсти и мяса в горы… Так что смысла в подобных разборках не было никакого. Степные воины никогда надолго не отлучались от стада, они должны были охранять источник благополучия племени. А чтобы ограбить поселок горских ребят, пришлось бы бросать своих кормильцев на произвол судьбы. Да и мужиков в одном поселке жило обычно побольше, чем воинов в роду, и сидели они за оградами, так что риск нарваться на неприятности был больше, чем возможная добыча. А объединяться с другим племенем ради совместного грабежа?.. Проще напасть на соседей, заработав Славу и почистив жизненное пространство от конкурентов.

Горцам также не было смысла связываться со степняками. Много в их убогих стойбищах не возьмешь. А шерсть, шкуры и прочие товары проще обменять, чем отвоевывать. Тем более что славы в битвах со степняками особой не сыщешь. Ведь степняки не умеют биться «по правилам».

Я вообще прибалдел, когда узнал про эти Правила! Короче, если у двух Царств возникал конфликт, Цари Царей посылали к противнику переговорщиков, которые и договаривались о месте и времени… Пришедшие на стрелку армии выстраивались в боевой порядок, любезно дожидались, когда противники сделают то же самое, и начинали махач, по результатам которого и разрешались территориальные споры, политические разногласия и религиозные конфликты. Зачастую вся драка ограничивалась серией поединков. Но даже в случае, если разборка переходила в стадию всеобщего мордобоя, он также шел по четким правилам. Что-то вроде стенки на стенку, только с применением копий, кинжалов, топоров и чеканов. Прорвать вражеский строй — дело благородное и почетное, но вот засадные полки, обходы с флангов, концентрация сил на определенном участке, щипки, плевки и щекотка — это все для трусов и слабаков! Мужчины дерутся морда к морде, без всяких там бабьих хитростей и уловок. Короче, первобытная наивная честность и рыцарское Средневековье. Ни тебе ударов в спину, ни засад, ни секретных ловушек в стиле Рембы. Все чинно и благородно, едва ли не реверансы друг дружке отвешивают, перед тем как проломить голову… Так что захватывать пленного, дабы вызнать планы вражеского командования, нет никакого смысла, ибо вражеское командование и так сообщает их заранее. Позорище сплошное. Было бы времени побольше, отлил бы им из бронзы футбольный мяч, и пусть детишки резвятся, не позоря светлое имя рейнджеров-спецназовцев.

Да. Первобытное время тянется долго… Такой порядок может поддерживаться столетиями. Столетиями все будут носить одинаковую одежду, воевать тем же оружием по тем же правилам. Пока в один прекрасный, или, скорее, ужасный, миг не появятся те, кто живет по правилам другим. Верблюжатники обрушивались на врага всей мощью, без предварительного звонка и куртуазного приглашения повоевать. Они резали и грабили, не думая о последующих отношениях и о том, как они выглядят в глазах соседей. У них не было родни в разграбляемом царстве, и они не выращивали хлеб сами. В глазах местных они были демоны, нечеловеческие существа, не знающие обычаев и не умеющие говорить. Как таких допрашивать?

Ну ясен хрень, — я тут главный лингвист-теоретик. Помимо горского, знающий еще и степной, русский и с полсотни английских слов, которые мои разнесчастные учителя все-таки смогли вбить в мою голову. А еще я большой специалист по общению с духами и демонами. Так что вскоре все взоры устремились на меня. Фигушки вам. Я через пару дней ухожу в дальний поход. Вы же сами, братцы, оторвали башку гусю, разбрызгав его кровь на гадальные камни, и определили самое подходящее время похода. Так неужто кровь этой благородной птицы прольется понапрасну? Потому вся моя вам насущная помощь сведется к озвучиванию народной мудрости — срать захочешь — штаны снимешь! — произнесенной наспех, без раздумий о последствиях. Вернее, раздумья были, но лишь о том, чем грозит мне очередная кружка пива.

Однако мудрость была принята без обиды и подвергнута мозговому штурму и подробному анализу силами местных аналитиков и величайших умов современности. Что дало неожиданный результат. Оказалось, что таки да! Если захочешь, действительно снимешь, потому как иначе обосрешься! Потому как ежели уж очень приспичит, то никакие штаны не смогут стать преградой для… короче, не смогут. Так что скрытая в этом изречении мудрость была извлечена наружу и сделан вывод — ежели пленного действительно надо разговорить, его разговорят.

Я посоветовал начать с языка жестов, подбадривающих пинков и освоения простейших слов. А когда словарный запас будет достаточно велик, прибегнуть к дыбе, кнуту и раскаленному железу. По крайней мере, в таком порядке. Потому что прибегать к пыткам до того, как пленный будет в состоянии объясниться, явно преждевременно.

Со мной согласились. Только сначала, по их мнению, надо бы… И тут пошло долгое обсуждение мер, которые надо предпринять к пленнику, дабы уберечься от дурного глаза, колдовства, демонов-паразитов, порчи продуктов и падежа скотины. Так что, чувствую, бедолага, если выдержит все эти процедуры, не то что на горском, на латыни и древнегреческом будет шпарить лучше, чем на родном, и к помощи дыбы и раскаленного железа прибегать не придется.

В общем, зерно мудрости я вбросил. А когда разговор начал колыхаться и тянуться, как проросший колосок на степном ветру, обмусоливая давным-давно понятные истины, поспешил извиниться перед Царем Царей и честной компанией и откланяться, дабы живительным сном восстановить утраченные во время гадания в битве с духами силы. А взамен себя оставил мудрого и крутого Вождя Вождей Лга’нхи, который, сволочь такая, притащил меня на эту пьянку. Вот пусть и отдувается за двоих.

«…Все-таки надо прорубить какую-то калиточку между нашим двором и дворцом Царя Царей, — думал я, идя вдоль дворцовой стены-плетня. — Потому как каждый раз шастать в обход уже изрядно достало. Особенно когда сильно пьян или хочется как следует выспаться».

Бабах!!! Словно разорвавшаяся бомба, как гром среди ясного неба, вышедшая из моря Годзилла или обрушившиеся на мирный город цунами… на подходе к воротам нашего двора на меня свалилась Она!

Стряпуха Улоскат собственной персоной предстала передо мной и плеснула мне в лицо ушатом накипевших обид, не оправдавшихся надежд и разочарования. Растерянно съежившись, я вслушивался в этот поток обвинения, пытаясь понять, чем обидел такую замечательную и во всех отношениях полезную тетеньку… Вроде слов плохих ей не говорил, скорее даже наоборот. Всегда нахваливал и ее еду, и ее саму. Всегда встречал и провожал ее любезной и искренней улыбочкой.

Да. Знать бы, где упасть! Доулыбался. Докомплиментничал! Разбудил в тетеньке, не привыкшей к подобной изысканной любезности, горячую страсть и пылкую любофф. Разжег, понимаешь, пожар страстей, и-и-и… все… Ни дубиной по голове ни разу не вмазал, ни за волосы в пещеру не утащил. Даже по жопе от всех души не хлопнул… Как такую обиду можно дальше-то терпе-е-еть???

Я поначалу опешил и начал мямлить что-то вроде: «Да вы меня, гражданка, не так поняли, да я вовсе не то имел в виду…» А потом подумал. Глянул на нее, мысленно на себя… Да, тетенька не принцесса. Очень далеко не принцесса. Не фрейлина принцессы. И даже на горничную принцессы не тянет. Кухарка при дворце, в лучшем случае. Однако и не баба-яга какая-нибудь, и не древняя старуха. Крепенькая такая тетенька типажа «…ягодка опять», а что пары зубов нет и фигурой далеко не манекенщица. Но так ведь и я, прямо скажем, по местным меркам, мужчинка не первой свежести! И как бы тоже не принц на белом коне… И даже на принцева коня не тяну, поскольку по сравнению с тем же торчком-шаманом или почетным дедушкой Нра’тху, успевшим перед смертью повидать внуков своих старших сыновей, существо хилое, ветхое и слабое. Так что в почетные жеребцы соваться мне нечего. Так, потрепанный жизнью ослик на конюшне, на котором навоз из-под жеребцов вывозят. И коли уж мне, ослу этакому, пучок морковки сам тычется в зубы, а не висит обманкой перед носом, нехрен упираться копытами и отбрыкиваться… Вон, дубина Лга’нхи уже которую ночь в доме не ночует. Нашел тут себе какую-то вдовушку, а по разговорам, что я слышал в мастерских, даже не одну.

Так что я теряться тоже не стал, раскинул пошире руки и обхватил пышные телеса Улоскат… сколько сумел. Подруга в ответ тоже не растерялась… Хватка у нее, надо признать, ого-го… Некоторое время мы стояли, обхватив друг дружку, как два сумоиста на помосте… Черт! И куда ее тащить-то теперь? В наш… а вернее дом Осакат?.. Как-то неудобно, там, по сути, одна комната, разделенная загородками из занавесок… У степняков я вроде как уже малость отвык от стеснения. Там в малом роду, хошь не хошь, а все делается на глазах у всего племени. Никто особо не таится. Хотя и подглядывать не принято… У горских тоже вроде как особо стеснительных я не замечал. А судя по архитектуре домишек, весь интим ограничивался все теми же занавесками… Но мне все равно было как-то неуютно… Все-таки немалый перерыв… И лучше бы возвращаться в «большой спорт» без лишних болельщиков на трибунах, мешающих сосредоточиться на процессе…

Тут Улоскат провела какой-то хитрый прием и, зафиксировав мою руку не то болевым, не то, совсем даже наоборот, приятным захватом, потащила меня куда-то. Причем, думаю, со стороны наверняка казалось, что это я ее толкаю. Оказалось, что ее хибара находится тут, буквально рядышком… Что, по сути, неудивительно. Судя по должности, Улоскат тоже «ест со стола Царя Царей», а значит, и жить должна где-то возле Дворца.

Впрочем, обо всем этом я поразмышлял позднее… Не так чтобы гораздо позднее, поскольку с непривычки-то… Но партнерша моя вроде ярко выраженных «фи» не выразила. То ли не была особо избалована, то ли привыкла брать, что дают… Впрочем, после первого раунда я меньше всего размышлял о социальном статусе внезапно свалившейся на меня любовницы… Я тогда думал что-то вроде: «…Да ну их на фиг, этих городских манекенщиц-заморышей, настоящей бабы должно быть много!», и «…достоинства эпиляции явно переоценивают. Тыщи лет без нее жили, и как жили!!!». Потом был второй раунд и третий… Да, Улоскат девочкой не была. И знала, чего делает. Я знал больше. Но знания мои были скорее теоретическими. Теория и Практика — два слагаемых успеха.

И судя по тому, как меня накормили утром, и сияющим глазам подруги, — успех был. А судя по одобрительным подмигиваниям «сослуживцев» по мастерской, Улоскат не стала делать из моего (да и своего тоже) успеха тайну. Что неудивительно, то, что она смогла заманить в свою кровать такого видного и загадочного мужичка, как я, существенно поднимало ее статус в племени. Так что не удивлюсь, если она подругам лютым еще и с три короба наврала про мои сексуальные таланты и рекорды. Как это, однако, удачно получилось, что социальный статус женщины, даже в моем времени, почти всегда зависит от социального статуса ее мужчины. Поэтому мы можем беззастенчиво врать про себя в кругу друзей, почти наверняка зная, что наши подружки не станут опровергать нашу ложь.

Увы, но завтра нам отправляться в поход. Так что следующая ночь будет прощальной. Чего я, спрашивается, раньше ушами хлопал?

Сбор был назначен возле двора Осакат. Ведь она вроде как была одной из главных персон в нашей дружной компании. Или скорее ее знаменем. Поскольку не бабье это дело вякать в присутствии крутых мужиков-воинов и не менее мудрых, чем те, крутые, мужиков-советников Царя Царей. С командованием у нас вообще был полный швах. Отряд воинов из семи человек возглавлял некий Мсой — дюжий детина, выше меня почти на полголовы, со шрамами и злобным выражением лица на морде. Я ему приветливо кивнул, а он в ответ злобно оскалился… Если бы я не знал Мсоя раньше, решил бы, что он мне не рад. Но выхлебав на пару с этим воякой не меньше десятка кувшинов пива, я уже научился распознавать его гримасы и знал, что получил ответную приветливую улыбку… А вот начальник нашей дипломатической части шаман-предсказатель Ортай улыбался мне так сладко и радостно, что сразу захотелось проверить карманы и пересчитать наличность. Ортай был сукой редкостной. Мне он не нравился, и это было взаимно. Под началом у Ортая была еще парочка учеников шамана и десяток носильщиков, чьей обязанностью была доставка подарков от Мордуя своим коллегам в соседних державах и хозяйственная поддержка экспедиции.

Еще была Осакат со служанкой, соплюшкой лет двенадцати. И мы с Лга’нхи, ни к одной группе не принадлежавшие. Нами никто командовать не мог. Мы были вроде как сами по себе. Но жрать мы в походе будем «со стола Царя Царей», на что нам прозрачно намекнули, еще когда эта миссия была в стадии обсуждения. В общем, все были в сборе. Но с места почему-то не трогались. Ждали, оказывается, Царя Царей с добрым напутствием… Ждали. Пели птички, блеяли козы, за спиной жалостливо вздыхала Улоскат, взявшаяся проводить меня на нелегкую миссию… Черт… Как-то я не по-людски с теткой обошелся — поматросил и бросил… Эх, блин! Ухватил первое попавшееся, что было на шее, и презентовал ей на долгую, так сказать, память. Первым попавшимся оказалась медная цепь, подарок Царя Царей. Надо было видеть рожу… пардон, личико Улоскат, когда она увидала, что ей обломилось. Глаза сначала вылезли наружу на полметра, а потом засияли, как два прожектора. Она вся побледнела, покраснела, побледнела снова… Рот разевается в попытках что-то выговорить, но выдает только придавленные писки Щастья, ноги аж подкашиваются… Народ вокруг тоже че-то засуетился, заинтересовался, озаботился… Меня вдруг начали терзать смутные подозрения, что я опять недооценил стоимость на халяву полученной цацки. Думал отделаться поздравительной открыткой и милой безделушкой, а сдается — одарил тетку, с которой провел две ночи, новым «Мерседесом» и особняком на Рублевке.

«Дурак!» — квакнула жаба в моей душе.

«Молчи, сволочь! — рявкнул я в ответ. — Мне, как потомственному русскому интеллигенту, западло таскать на шее новорусскую быдлячью цепь… тем более из меди… Да и не брать же теперь подарок обратно».

«Ага! — съехидничала эта тварь, злобно лыбясь всей своей жабьей мордой. — Фраер ты околотошный, а не русский интеллигент. Допустили разок до тела, так теперь последние штаны с себя снять готов… Фуфлыжник срамной!»

«Цыц, животное!.. Без тебя разберусь!.. И не разок, а целых два!» — Однако цепь, которая последнее время только раздражала своим звоном и тяжестью, внезапно стало как-то очень жалко.

— Чего тебе?!?!? — рявкнул я на внезапно подкравшуюся с тыла Осакат.

— Ты это… Дебил. Отдай Улоскат межевые столбы!

Хм… А вот это дельный совет. Мне эти штуки так и так без надобности. Потому как подаваться в пахари не собираюсь. Так что обменять по-быстрому столбы на цепь. У Улоскат сразу появляется статус и средства для пропитания, а я возвращаю себе движимое имущество… Только вспомнить бы, куда я их засунул… Вроде под койкой были, или может… Оп! А хитрая названая сестренка, сдается, уже и служанку свою послала за столбиками. Интересно, как служанка знает, где «документ» на мою недвижимость лежит, а я нет… На вот тебе, Улоскат, столбики, а ты мне…

И как всегда, в самый неподходящий момент заявился Мордуй и начал толкать свою речь. Потом все быстро собрались и пошли… Так я, как полный лох, остался и без цепочки, и без столбиков.

Глава 12

Я, как обычно, лопухнулся. Мы с Ортаем еще вовсю обсуждали теорию Дарвина, которой я попытался обрушить его хрупкий, но очень самодовольный первобытный мозг, а ребята Мсоя и примкнувший к ним Лга’нхи уже занимали боевую позицию. Я еще наслаждался доводами Ортая, доказывавшего мне абсурдность дарвинизма, аргументируя это, во-первых, невозможностью существования обезьян, поскольку лично он никаких обезьян никогда не видел. А во-вторых, само собой разумеющимся фактом происхождения человека от протокозы, зачавшей от небесного грома. А враги уже пошли в атаку.

Произошло это на четвертый день нашего путешествия. Первые пару дней наш отряд шел как-то ни шатко ни валко. Мы притирались друг к дружке и привыкали к суровым будням походной жизни, привыкая к ежедневным дальним переходам и осваиваясь с ночевками у костра под открытым небом. В отличие от степняков, для которых вечное путешествие было нормой жизни, горцы все-таки были больше домоседами. Больше, чем степняки, но явно тоже не новички в деле перемещения с места на место. Как я понял, набранные носильщики вообще были в этом деле профи. Они знали дороги, умели быстро забраться по, казалось бы, неподъемной круче и затащить туда свои тюки. Другое дело, что шли они достаточно неторопливо, явно распределяя силы на все путешествие. Так что нашим нетерпеливым воякам пришлось подстраиваться под темп движения нагруженных подарками носильщиков, старика Ортая и Осакат с подружкой. А нам с Лга’нхи (особенно ему) снова приспосабливаться к горам и скоростям горских ребят… Так что поначалу было довольно много ругани, суеты и толкотни.

Потом как-то все пообтесалось, притерлось, все усвоили свои роли и начали играть их безупречно. Мсой больше не пытался подгонять носильщиков, Ортай — командовать Мсоем или Лга’нхи, а мой приятель перестал изображать из себя пастушью собаку при стаде овец. Потому-то мы с Ортаем на четвертом дне путешествия и смогли позволить себе вести неспешную беседу о возвышенном, вместо того чтобы, высунув языки, бегать из головы в хвост нашей колонны, отдавая ненужные распоряжения и выкрикивая бессмысленные советы.

И тут появились они. Отряд верблюжатников. Как они забрались в эту долину? Вопрос, который навсегда останется тайной. Может, это были разведчики, может, фуражиры, может, просто заблудились ребята… Но кто-то из наших (кто именно, так и не выяснилось) услышал непривычную поступь верблюда по камням и дал сигнал опасности. Мы как раз шли вдоль неширокой долины, и место для «кавалеристской» атаки было почти идеальным. Ровное место, ни укрытий, ни защиты в виде кустов или груд камней… К счастью, всадников в том отряде было всего трое, а с ними еще десяток вояк, выглядящих не столь круто, как одетые в броню и сидящие на здоровенных тварях всадники, но тоже вполне воинственно.

Наши успели выстроиться в цепь. И даже издать несколько воинственных воплей. Верблюжатники тоже пропели что-то воинственное, пришпорили (или как там у верблюдов) своих зверюг и ринулись в бой. За ними, побросав поклажу, рванули пехотинцы.

Что и говорить, с всадниками горцы воевать не умели. Да и степняки тоже. Никто тут не знал, как противостоять возвышающемуся над тобой метра на три воину, несущемуся на тебя на быстроногом животном. Ни тебе плотного строя, ни выставленной вперед расчески копий… Горские вояки и кое-кто из пришедших им на помощь носильщиков встали довольно широкой линией, явно ожидая от врагов свершения каких-то ритуалов, вызовов на поединки и прочее. Вместо этого верблюжатники просто промчались сквозь эту хилую шеренгу, смяв ее в трех местах и расшвыряв противников, словно кегли. Потом двое на флангах развернулись для того, чтобы помочь своей пехоте добивать врага с тыла, а тот, что двигался по центру, ломанул к одиноко стоящей группе женщин, стариков и дебилов.

Наверное бы, горским ребятам точно бы сегодня не поздоровилось, если бы не Лга’нхи и опытный вояка Мсой. Лга’нхи было не привыкать иметь дело с крупными животными, и напугать его каким-то там верблюдом было невозможно. Да и высокими скоростями удивить того, кто охотился на диких лошадей с одним копьем, тоже было непросто. Зато громадный рост, сила, скорость и боевые навыки давали ему огромное преимущество перед пехотой верблюжатников. Стоял он где-то с самого края шеренги. Так что первая верблюжья атака проскочила мимо него. Да он особенно и не ждал подхода врага, а сам, выскочив вперед, набросился на подбежавшую пехоту. Его яростная атака сбила вражеский напор, позволив ребятам Мсоя очухаться и приготовиться к драке. Лично мне, стоящему в отдалении и судорожно натягивающему боевую перчатку, показалось, что он чуть ли не с ходу уполовинил вражескую пехоту. А если я и ошибался, то не намного.

На другом фланге орудовал Мсой. Он единственный, кто не растерялся во время «кавалерийского прорыва» сквозь свое войско. И, насколько я успел заметить, связал одного из верблюжьих всадников поединком, не позволяя ему давить свое войско с фланга.

Я еще затягивал ремешки на перчатке, воткнув протазан перед собой подтоком в землю, когда страшная тварюга сшибла стоявших впереди воинов Мсоя и, перепрыгнув (как мне показалось) два десятка метров, что были между нами, одним прыжком внезапно очутилась возле меня. На мое счастье, таранного копейного удара тут пока не использовали. Да и как я понял позднее, верблюд к такому приспособлен не был, потому как всадник сидел в седле, как на табуреточке, закинув ноги на шею своей зверюге. Какого хрена этот придурок напал на меня? Черт его знает. Может, решил, что я тут, позади строя, единственный стоящий воин, благодаря протазану в руке и поясу с оружием? Может, я просто стоял у него на пути к добыче? Но так или иначе, этот гад попытался меня заколоть. С перепугу я отбил удар перчаткой. Поставил, можно сказать, классический каратешный блок… при этом задев протазан и смахнув его на землю. Так что следующим естественным движением было присесть и подобрать оружие, благодаря чему резкий удар сверху вниз, которого я даже не заметил, не пришпилил меня к земле, а лишь вскользь ободрал спину.

Затем как-то так получилось, что верблюд оказался у меня за спиной… Я плохо помню, то ли это я прыгнул, как лягушка, вперед, то ли это он проскочил мимо меня на своих длинных ногах. Но так или иначе, к тому времени, когда верблюжатник развернул свою скотину и снова попер на меня, я уже стоял в почти полной боеготовности, выставив свое оружие ему навстречу и бесстрашно дрожа… будем думать, от ярости. И у нас началось фехтование… Сволочь тыкал в меня своим трехметровым копьем, рубил и пытался теснить верблюдом. Верблюд, на удивление, оказался очень маневренной скотиной, ловко двигаясь не только вперед, но и в бок, и назад, подчиняясь командам и едва заметным касаниям чего-то вроде хлыста.

Вся моя стратегия… все, что я помнил, надо ударить по руке, держащей вражеское оружие. Попасть по руке не получалось, поскольку оружие мое было явно коротковато. Но направленные на меня удары я как-то пока отбивал. Зато вот верблюд меня сильно доставал. Ему хватало сделать вроде бы небольшой шажок, чтобы преодолеть дистанцию в метр-полтора, подставив меня под удар копья, либо норовя сшибить своей вонючей тушей… Раз-два я это стерпел… поскольку успевал отпрыгнуть. А в третий раз, понимая, что не успеваю, сдуру влепил ему кулаком в бок. Ему, конечно, мой удар был что слону дробина… если бы на моей руке не было перчатки с пятисантиметровыми шипами. Так что скотина взбрыкнула. Вечно угрожающее мне копье взмыло куда-то в сторону, а я, умудрившись зацепить крюком своего протазана отворот халата противника, сдернул его на землю. Упал мой враг неудачно. Кажется, у него даже что-то хрустнуло. Впрочем, в следующий миг хрустнули позвонки на его шее в том самом месте, по которому я рубанул своим «крылатым копьем».

Черт! Меня всего трясло от переполнившего кровь адреналина, ноги подкашивались, и, кажется, за весь бой я ни разу не вздохнул, не выдохнул… Но особо истошный вопль, раздавшийся в стороне, принес весть о том, что битва-то еще не кончилась. Впереди, там, где когда-то стояла шеренга наших бойцов, все еще дрались. Пришлось бежать на помощь…

Они бы меня еще драконоборцем обозвали! Хренушки. Я бежал под защиту своего приятеля. Рядом с Лга’нхи было не так страшно. А верблюд этот мне просто на пути встретился… Да еще и стоял спиной ко мне, пока его всадник воевал с Мсоем. Все, что я сделал, широко замахнувшись — рубанул верблюда по ноге. И так удачно попал, что тот сразу оступился и опрокинулся, прихватив с собой и своего всадника… Дальше я задерживаться не стал и помчался поближе к огромной дылде, который, орудуя своим гигантским копьем, словно соломинкой, как раз сейчас убивал третьего всадника. Собственно, это он и был героем сегодняшнего дня. По крайней мере, шесть свежих скальпов в его коллекции ясно давали понять всем желающим, кто тут самый результативный участник.

Но все почему-то восхваляли меня, «заполучившего» в коллекцию лишь один скальп. И все за то, что я убил страшного демона, на котором ездят враги. А, собственно, да. Раненого верблюда пришлось добить, а остальных отогнали тычками копий и воинственными воплями… от греха подальше, потому как связываться с мертвыми демонами себе дороже. Воевать с демонами — дело шаманов, а не простых работников копья и секиры.

Почему-то добивать верблюда для меня оказалось тяжелее, чем прикончить вражеского воина в пылу битвы. Столько в глазах этой скотины было укора и обиды… Но раненое животное, с почти перерубленной задней ногой, по-любому было не жилец. Уж не знаю почему, но он даже встать на три ноги не пытался, а лежал на брюхе, время от времени не то орал, не то повизгивал от боли, и словно бы сам подставлял свою лебединую шею под удар. Я и ударил.

Позже мы наскоро поели «демонского» мяса… Увы, не все. Из семи бойцов Мсоя в живых осталось только четверо. И из них трое, в том числе и сам Мсой, получили ранения. Еще верблюжатники умудрились прикончить парочку носильщиков, тоже ринувшихся в битву, и еще троих поранить. Я тоже был раненым. Оказалось, что копье супостата оставило изрядную борозду у меня на спине. И если в пылу битвы я этого почти не почувствовал, то, после того как моя кровь очистилась от адреналина, рана начала жутко болеть. Так что особой радости от восхвалений и победы я не чувствовал.

Но сама битва казалась мелкой неприятностью по сравнению с тем, что началось после нее. Меня назначили главным доктором. Меня!

Ортай с учениками, оттащив в сторону тела наших убитых, совершал над ними какие-то погребальные обряды. Как и степняки, горцы тела не закапывали. Их оттаскивали на скалы и сажали лицом на запад, снарядив в последний путь. Как и у нас, мертвец оставлял на себе все свои украшения, поскольку амулеты и талисманы в стране духов принесут ему куда больше пользы, чем оружие или мотыга… Впрочем, и земное оружие, и инструменты в загробном мире были не лишними — воинам оставили по кинжалу и копью, а носильщики остались со своими ножами и дубинками… Как мне объяснил Мсой, которому я как раз сейчас пытался дрожащими руками заштопать жуткую рану на плече, когда хоронят знатного воина (такого, как он, например), с ним оставляют все его оружие, но простым, еще ничем особенно не проявившим себя воякам, как те, что были в его отряде (все крутые воины остались охранять рубежи родины), достаточно было бы и имитации оружия вроде палки вместо копья и деревянного колышка вместо кинжала. Просто сейчас некогда было заниматься изготовлением подделок.

Так что сволочь Ортай опять меня провел. Пока он составлял икебаны из покойников, я, с трудом понимая, что делаю, выпучив от ужаса глаза и пытаясь не сблевать в открытые раны, изображал из себя военно-полевого хирурга.

И уж можете мне поверить — я на это не сам подписался. Скорее даже наоборот. Но сколько я не отнекивался отсутствием подходящих препаратов и неблагоприятным расположением звезд, больше этим заниматься было некому. На Ортае — исполнение погребальных церемоний, а больше шаманов рядом нету.

Вздохнул я чуть свободнее, когда узнал, что, в принципе, вояки и сами могут позаботиться о своих ранах. Это вроде даже входило в программу их обучения. На мне же лежала комплексная противодуховая защита. Потому как, известное дело, стоит духам только увидеть доступ в человеческое тело сквозь порванную кожу и прорезанное мясо, они так и норовят забраться в человечье нутро и всячески там набедокурить.

Мои приемы борьбы с духами изрядно удивили Мсоя и товарищей. Я потребовал промывать раны только кипяченой водой (остывшей, естественно), а также предварительно прокипятить бронзовую иглу и нитки, которыми они взялись зашивать свои раны, и ошпарить кипятком полотно, пошедшее на перевязку. В качестве утешения я спел им «Восьмиклассницу», «Ты ж менэ пидманула» и «Вот пуля просвистела…» над кипящим котелком, а завязывая раны, использовал особо мощное магическое средство, мурлыкая «ля-ля-ля» на мотивы «Йелло субмарин» и «Йестедей».

Вот только одна беда. Прикидываться шаманом это одно, а вот реально заботиться о раненых — уже совсем другое. Поэтому на робкие вопросы о прогнозах на ближайшее будущее приходилось лишь разводить руками и честно врать, что все теперь зависит от самих больных и их защитных амулетов. Поскольку духи верблюжатников, разъезжающих на демонах, очень сильны и опасны и справиться с ними дано только очень мощному шаманству. На мое счастье, раны были не такие уж серьезные. Парочку вояк, получивших копье в брюхо и топором по голове, Мсой добил сразу, кажется, это входило в его обязанности командующего, — добивать безнадежных раненых.

Остальные раны были в основном резано-колотые, причем в мягкие ткани, ни кости, ни сухожилия не пострадали. (Насколько я вообще мог судить.)

Вот чем хорошо острое металлическое оружие — раны остаются относительно чистые и аккуратные по сравнению с теми, что наносятся каменными или деревянными аналогами. Конечно, тоже не сахар. Но, насколько я помнил, обожженный наконечник деревянного кола не столько прокалывал, сколько прорывал кожу и плоть. А про жуткие раны, которые наносили каменный топор или дубина, крушащие черепа или вырывающие куски мяса из тела и дробящие кости, даже говорить было жутко.

Еще одной большой удачей было то, что у вояк имелся набор «травок первой необходимости». Одну из которых я с ходу опознал по запаху. Та самая, которой меня лечил шаман, а потом я — Лга’нхи. Еще один корешок, если его пожевать, давал легкий наркотический эффект и использовался в качестве обезболивающего. Я сам испытал его, когда Мсой зашивал мне спину. Не сказать, что не было больно. Просто боль чувствовалась как-то более тупо и отстраненно… Сквозь эту тупость я подумал, что все-таки придется, наверное, всерьез заняться изучением местной фармакологии и фитотерапии. Поскольку пребывая на должности шамана, трудно отнекаться от подобных обязанностей.

Следующие дни мы сидели на месте, зализывая раны и думая, как жить дальше. Лга’нхи с одним из носильщиков пошел по свежему следу вражеского отряда в надежде узнать, откуда они взялись и ждут ли нас впереди аналогичные неприятности. Второго носильщика отправили назад с донесением о печальном начале нашей экспедиции. Мсой строжил своих вояк, объясняя, что они делали не так и почему это плохо. Я поддакивал ему в свободное от забот время, заодно рекламируя достоинства своего протазана и хвастаясь, как стащил своего противника, зацепив крючком. А заодно подкидывая идеи о встрече врага в плотном строю на выставленные длинные копья, и даже изобразил ему палочкой на земле, что такое каре (опять же в моем понимании). Подбросил идею о первом ряде, стоящем на колене, втором… третьем… На что Мсой логично спросил — где ему взять столько воинов? Мне осталось только развести руками.

Так же, как я разводил руками при «лечении» раненых. Собственно, все лечение сводилось к жеванию горькой травки, с последующим выплевыванием приготовленного препарата на свежую рану, перевязками и вокальными упражнениями. Хорошо, хоть тут никто не ждал от меня ни безупречного вокала, ни стопроцентного выздоровления. Благо насчет последнего народ знал, что умереть можно даже от простой царапины, и даже опытный шаман тут бывает бессилен. А в первом случае, кажется, даже радовались, когда мой голос звучал особенно противно и мерзко, уверенные, что это-то и отпугивает духов.

Почти все время во рту у меня стояла непроходимая горечь. Уверен, горечь была от жевания травки, а не от своей бесполезности и происходящего из этого факта отчаяния. Впервые чьи-то жизни зависели от моих умений и знаний. Впервые мои ошибки или успехи имели такую высокую цену. Плохо написать картину, выкрутить горшок или слепить модель — это удар по самолюбию, ну или по кошельку, не более… А вот не справиться с лечением — это чья-то смерть. Нет, не «чья-то», а конкретного парня, которого ты знаешь уже несколько дней, а то и недель, с кем делил пищу у костра и тяготы пути, перебрасывался шуточками, переругивался и обменивался байками… Угнетает одна только мысль о том, что не справишься. Но надо делать довольную и беззаботную рожу, чтобы пациент не умер от страха при виде безнадеги на лице «доктора». Да. Надо срочно учиться.

Я попробовал втянуть Ортая в медицинские беседы. Но, как я понял, он с медициной тоже не дружил. Его уделом были гадания, звезды и амулеты. Он мог предсказать идеальное время для посевов, вызнать у духов время поворота светового дня с зимы на лето и обратно, сотворить особо мощные защитные амулеты и даже предсказать погоду на завтра… С таким кругом забот ему было не до какого-то там банального лечения, бывшего суть прерогативой простых и незамысловатых шаманов вроде меня.

Пришлось просить Осакат и ее служанку поискать лечебно-плевательную травку, мол, «Надо обновить запас». Они довольно быстро натаскали мне целый ворох. Травка оказалась довольно известной и распространенной. Вроде подорожника или ромашки в средней полосе России. Забросил удочку еще и насчет обезболивающих корешков. Тоже притащили. Причем ободранные от «вершков». Ан фигушки. Так я никогда не узнаю, как выглядит растение. Пришлось делать заказ на полный гербарий, мотивируя это темными шаманскими надобностями… Потом попробовал сделать заказ на валерьянку, первое, что пришло мне в голову. Вы когда-нибудь пытались объяснить на пальцах, как пахнет валерьянка? И не пробуйте. Я-то уже Дебил, мне можно. А вам надо беречь свою репутацию.

Пришлось просто велеть девчонкам и свободным от забот воинам и носильщикам тащить ко мне все известные им полезные травки, мол, я сам выберу нужные. А получив образцы, осторожненько выспрашивать, что это и от чего помогает… Образцы завертывал в куски материи, на которые наносил волшебные руны, разведенной в перетопленном жиру из верблюжьего горба цветной глиной. Что вызывало особенно большое почтение у окружающих и тайную зависть Ортая.

Так началось мое обучение первобытной медицине.

Может, благодаря дезинфекции, может — травкам, а может — просто крепкому здоровью пациентов, но все мои больные шли на поправку. Ни одного случая заражения и гангрены, которой я так опасался. Так что последние пару дней я пребывал в более чем превосходном расположении духа. Естественно, это не могло остаться безнаказанным. Особенно когда рядом моя дорогая названая сестренка и исчадье ада по совместительству — Осакат.

Я как раз сидел и разбирал свою добычу, которой у меня оказалось больше всех. Поскольку, по логике моих сотоварищей, доспехи и оружие всадника принадлежали убившему его Мсою, а вот седло и притороченные к нему тючки с барахлом — мне, суровому победителю верблюда. Поначалу я особо не интересовался этой своей добычей — был слишком занят лечением. Но сейчас, когда больные шли на поправку, было сложно удержаться и не покопаться в награбленном. Естественно, рядом паслась Осакат с подружкой, буквально выхватывающие у меня из рук каждую вещь, которую я не прятал от них за спину. Что может быть интереснее для двух девчонок, чем покопаться в награбленной добыче? Только милый щебет, болтовня и ценные указания по ее распределению.

Вояка, которого завалил Мсой, явно был не из бедных. В его седельных тюках чего только не было. Не было самого важного — запасного верблюда, который бы мог тащить все это вместо меня, поскольку барахла на нем было навешано центнера полтора, а то и два. Пивасик по сравнению с этим воякой явно двигался налегке.

Больше половины всего груза была еда — какая-то крупа, напоминающая пшенку, и сушенное до каменного состояния мясо. Ни девчонки, ни Ортай, тоже ошивавшийся рядом, крупу не опознали. А на мое предложение попробовать сварить из нее кашу, ответили опасениями, что подобная пища может кишеть враждебными духами… и потому — ну ее на фиг.

На фиг вас, опасливые вы мои! Как подаренные бронзулетки на шею вешать да халаты мерить, так никакие духи не страшны. А как кашу мне варить, так сразу бдительность проснулась! Вот вам, засранки малолетние, новый фирменный котелок, живо за водой, и чтобы через десять минут вода кипела! А боитесь духов — вот вам в нагрузку волшебно-профилактическое «ля-ля-ля» на мотив «В траве сидел кузнечик». О!!! Как вы завываете, таким пением глистов выводить можно, где уж тут духам устоять!

А мы пока углубимся в следующий тюк… Опять какие-то тряпки… Вывалим в сторону, пусть Осакат, царственным движением отправившая служанку-подружку варить кашу, в них копается… Прынцесса фигова!

— Чего ты сказала?!?! — От слов Осакат появилось ощущение, что меня вдруг верблюд лягнул.

— Говорю, эта рубаха как раз твоей жене подойдет. Смотри, какая большая!

— Какой жене?

— Ты что, Дебил? Улоскат, конечно… Ты же ей сам межевые столбы отдал… Забыл, что ли?

— Так это же ты мне сказала столбы отдать… (Вот ведь, гадина, — так меня подставила.)

— Ну конечно! Ты ведь уезжаешь… А раз ей при всех цепь свою надел, вот пусть она столбы поставит и начнет поле пахать, я еще велела твою мотыгу и семена ей передать… А ты приедешь и урожай уберешь. Вам на всю зиму еды хватит. И не придется эти вон, — она ткнула пальцем в мешки с крупой, — в Крепость тащить… Улоскат ведь много есть придется, раз она ребеночка ждет. Так что ты не переживай, будет у вас еда. Всем троим хватит. А это непонятное зерно лучше высыпи.

(…Вас когда-нибудь били пыльным мешком по голове? А два раза подряд??)

— Ребеночка???

— Конечно. А иначе, чего тебе эту старуху в жены брать? — уставилась она на меня, демонстративно наивным взором. — Ты же такой большой человек. Шаман! Ты бы любую мог посватать… Вон Линсат, — указала она мне на свою стройную миловидную подружку, возящуюся возле котелка. — Она и рода хорошего, племянница Ортая. И в возраст как раз входит, этой осенью ее замуж отдавать будут. Ортай ей в приданое мотыгу, топор, два котла, семь бронзовых чаш и стадо коз дает. Она бы за тебя с радостью пошла, хоть ты и странный. — Линсат оторвала свой взор от котелка, зазывно так стрельнула глазками и согласно кивнула мордочкой, мол… — «А как же, с радостью, только свистни… Ой, извините, уже поздно, — занятый вы дяденька. Обломитесь, не видать вам ни топора, ни мотыги, ни стада коз, ни маво юнаго телу».

— А у Улоскат даже платья своего нету, — продолжала эта моя названая сестра-мучительница. — Она со стола Царя Царей ест. Так что раз ты ее за себя берешь, значит, непраздна она…

М-да… Судя по разработанности версии, девчонки уже неоднократно перетерли эту тему, обсудили мой странный выбор и сделали выводы.

— А ведь мы-то думали, что она бесплодная, — продолжала рвать мне душу Осакат. — С ней муж два года жил, и ничего… Потом хотел родне обратно в деревню отдать, а те не приняли… Видать, знали, что она порченая. Так потом она со всеми мужиками в крепости пробовала… и в мастерской, и с воинами… и из деревень кто приезжал, она им ложе грела… Все забеременеть мечтала. Да никак. А ты всего-то два раза с ней… И вот!! Она уже ждет ребеночка… Сразу видно, что ты — Великий Шаман…

Я — Великий Шаман??? — Мамочка дорогая… За что?! За что мне это?!?! Еще десять минут назад я был холостым веселым парнем в полном расцвете сил, перед которым открыты все пути мира. И вот, я уже женат на старой толстой шлюхе и обязан вернуться, чтобы убрать урожай!

Вас когда-нибудь били пыльным мешком по голове? А три раза подряд?

Да ладно, — продолжал я утешать сам себя. — Мало ли что эти туземцы там себе навоображали. И вообще, у нас, у степняков, совсем другие обычаи. У нас, кому на ком жениться, Вожди и Шаманы решают. Строго на научной основе. А то, что это за дикость такая? — цепочку на шею надел, — считай, женился! Вот ведь бред-то какой! Так ведь народу волю дай, все друг на дружке переженятся!

И вообще, у меня миссия, я иду на восход, ищу великие и ужасные предметы. Вот когда найду Амулет, открывающий путь в загробный мир, вот тогда (гы-гы) можно будет и к этой толстухе вернуться… Урожай собирать.

На душе немного полегчало. В стотысячный раз за последнюю неделю. Сто тысяч раз я уже логически доказывал себе, что не стоит делать из этой якобы женитьбы трагедии, и все равно знал, что в сто тысяча первый раз в мою голову забредет очередная тоскливая мысль, и все начнется по новому кругу. «…Ну, во всем этом есть и положительные моменты», — подбодрил я себя. Во-первых, не такая уж эта Улоскат и старая… По местным меркам, конечно, она дама весьма солидная… В ее годы тутошние дамы уже внуков нянчат. Но по меркам моего (где это оно, «мое» время), Улоскат только самая пора пришла о замужестве думать. Ей ведь небось еще и сорока нет… Или есть? Да нет, наверняка тридцатник, ну, может, тридцать пять… Но вряд ли сорок… Просто тут замуж очень молодыми выдают. Вон та же Линсат, да ей небось еще и четырнадцати нет. А туда же, в жены ко мне собралась… Я же не педофил какой-нибудь. (…Она что, специально так попой вилять стала? Или я просто раньше внимания не обращал?) Надо, блин, обогнать эту парочку, а то так до вечера идти, стараясь на задницу эту не пялиться, косоглазие заработать можно. Но нет, нельзя! У нас с Ортаем типа как почетные места в строю — замыкающими идем. Вроде пастухами при стаде. Впереди вояки путь прокладывают… Ну на то они и вояки. Всяких там носильщиков и баб — в центр колонны. Потом мы, потом еще парочка вояк… Но они это так, для престижу больше. А так, все равно мы стадо гоним. Правда, последнее время позади нас еще и Лга’нхи с верблюдом прется. Но это уже другая история.

Будто у меня других забот не было. Мало раненых, так еще и с женитьбой этой сплошная головная боль. Шли бы вон к Ортаю. Он ведь тоже шаман, вдовец к тому же… Тоже мне, нашли главного эксперта по верблюдам. Будто я знаю, что с этой бесхозной животиной делать…

Однако пришли именно ко мне. Два верблюда, понимаешь ли, бродили, как призраки отца Гамлета, вокруг нашего стойбища, пугая всех своим жутким ревом. Потому давай-ка, Дебил, реши проблему.

— Тоже мне проблема, — буркнул я в ответ. — Это же не ваша жена с тещей там бродят. Поймайте и убейте.

— Убить… Демонов??? Хм…

— Боитесь убивать? — внезапно разозлился я. — Так женитесь на них.

— ???? Жениться? На демонах???? Как это????

— Как-как… Будто не знаете! Цепочку на шею повесил, и вперед!

— ?????? — Немая сцена. Кое-кто из носильщиков задумчиво посмотрел в сторону пасущихся в стороне верблюдов… — А что — морды у женушек, конечно, жуткие, зато ножки вон какие длиннющие, любая манекенщица обзавидуется. Даже не от ушей потенциальных мужей будут, а выше. Шеи лебединые, глазищи большие с поволокой, ресницы — густые длинные, лепота! И в хозяйстве такая жена обузой не станет. Страшна, зато сильна и вынослива… Любое поле вмиг вспашет. А уж как согреет холодной ночью своей теплой шкурой…

Никакого чувства юмора у народа. И после этого я тут Дебил, а они Васи-Пети… Смотрят на меня, глазами хлопают… Почему я один должен за всех думать и решать? Я вон и за себя, как выяснилось, ничего решить не могу, женят меня на ком попало. А тут еще и верблюды эти. Ладно, плеснем на пожар в нашем дурдоме, живительной кружкой здравомыслия.

— Лга’нхи. А ты к ним подобраться пробовал? Вон там у них веревка от носа до земли тянется… Попробуй ухватиться за нее и сюда зверюг привести… А эти, пусть их стороной обойдут и на тебя гонят.

Стоят, блин. Жмутся. Страшно вам? Духов боитесь? Ладно. Так уж и быть. Один раз прокатило, и второй прокатит… Значит, запоминаем слова — «В тр’аве, сид’ел, куз’н’еч’ик»… «Куз’н’еч’ик», — я сказал, а не «Гуен’здчик». Будешь коверкать слова, изойдешь поносом до смерти. Не боись — сработает! Заклинание надежно, как штамп в паспорте. От него любые враждебные духи, как тараканы от дихлофоса, дохнут. Оно бы еще так на жен действовало.

Я даже забыл на какое-то время о своих бедах, глядя, как толпа мужиков, завывая «Кузнечика», ловит верблюдов. Подействовало ли мое заклинание, или верблюды, будучи домашней скотиной, сами тянулись к человеку, но поймать их удалось без особого труда. Первым делом, вспомнив Пивасика, велел снять с животин седла. Считайте меня гринписовцем, но не хрен скотину мучить. Добыча опять же. Кормить??? Да тут им и так полно еды вокруг, чай, не пустыня, — и травка и кустики, и листики на кустиках, — жри не хочу. Но сунул на всякий случай каждой морде по горсти зерна… Чисто познакомиться… Сожрали!

Все! Скотина приручена! Можно забирать. Чего еще вы от меня хотите? А-а-а. Понял. Вы хочете песен? Их есть у меня! Настроения петь нету, а песен выше крыши… Что там у нас? «Разлука, ты-ы-ы разлука…», «Когда-а-а мне было восемь ле-е-ет. Я со шпаной тогда связа-а-ался…» и контрольный (на мотив похоронного марша) — «ля-ля, ля-ля-ля, ля, ля-ля, ля-ля, ля-ля»… Все готово! Противодуховая обработка. Гарантия пятьсот лет. Можно хоть щас зарезать и съесть… Только жалко. Рожи, конечно, страшные, но вроде как даже улыбаются… В общем, делайте что хотите! Я концерт закончил. У меня глотка не луженая. (На хрен. Поймал себя на мысли, что начал сочувствовать популярным звездам эстрады. От них небось тоже постоянно пения требуют… Где бы взять фанеру?)

Не. Верблюдов не зарезали. Лга’нхи не дал. Сдается мне — дружбан мой тоскует по здоровенным мохнатым тушам. (Все-таки любовь к большим братьям у него должна быть намертво в ДНК вбита.) Он с ними возился, как маленькое дитятко с свежекупленной собачкой. И что удивительно, кажется, они быстро начали понимать друг друга. Не прошло и трех дней, как верблюды уже ложились и вставали по его указанию. Подбегали на зов. Останавливались. Шли… Лга’нхи был необычайно горд этими успехами своих подопечных и проводил с ними почти все свое время.

Я же из-за этих тварей вынужден был в спешке сортировать свое новое имущество. Поскольку, по какой-то странной и удивительной логике местных, все имущество верблюдов тоже должно было перейти в мою собственность. Дескать, «Это целиком твоя заслуга, что демоны подчинились. Это ты их духов укротил». (А сами-то небось думали, — ну его на фиг, пусть лучше демоны чужака сожрут, чем нас.)

Вот из-за этой внезапной логики барахла у меня скопилось центнера четыре-пять. Примерно половиной всего имущества было зерно и мясо, видать, ребята все-таки были разведкой и запаслись в дальний путь. Остальное богатство составляли разные тряпки — одежда, одеяла и даже одна палатка. А также походное барахло вроде котелков, треножников, чаш. Отдельно шло оружие и украшения. В общем, я был фантастически богат! А что должен делать богатый человек? Правильно — делиться! Ибо живу я в те прекрасные времена, когда личные качества человека пока еще ценятся куда выше, чем его накопленное за жизнь презренное барахло. Плохо только, что к положительным «личным качествам» относится способность долбануть ближнего дубиной по голове, в случае, если избытки материальных благ не позволят жертве быстро убежать от «сосредоточения личных душевных качеств».

Потому-то я в срочном порядке устроил большую традиционную раздачу слонов. Традиционную, в смысле, для степняков. У нас это было нормой жизни. Как только у кого-то вдруг накапливалось слишком много имущества, он раздавал его соплеменникам, в обмен получая уважение и почет. А собственно, что еще ему оставалось делать? На себе лишнее барахло не потаскаешь. Хвастаться достатком в маленьком роду как-то особо не было принято. Тут хвастались подвигами и удачей. А барахлом только посмешить можно было. Таскается, мол, дурак, всякой хренью увешавшись, — гы-гы, — двое штанов имеет — ха-ха-ха. На куда он вторые-то надевать будет? Ржака!!! Так что обмен материальных ценностей на… пусть не духовные, но рейтинговые преимущества был даже не столько аттракционом щедрости, сколько вынужденной необходимостью. Да и если в результате удачного набега на соседей у тебя появилось два хороших копья вместо одного, логичнее отдать второе другу, который в бою прикроет тебе спину, чем таскать с собой оба. Судя по всему, у горских ребят тоже было что-то похожее. Потому как, когда я сказал слово «пот’лач», они ни капельки не удивились, хотя и обрадовались. (Слово «потлач» нагло сперто из языка племени чинуков. Где оно, по какому-то странному совпадению, обозначало абсолютно такой же праздник. (Автор подозревает плагиат. Вороватые индейцы не вызывают у него никакого доверия.)

Если вы думаете что «Взять и поделить» — это так просто, то вы Шариков! Даже когда делишь собственное имущество, это настоящая головная боль.

К сожалению, я это понял только после того, как взялся за сей нелегкий труд. Едва окинув взором все груды барахла, что оказались в моем владении и которые мне надо было честно и по справедливости разделить между двумя десятками человек, я быстро впал в легкую панику и понял, что пора звать подмогу. Первым делом оторвал от возни с верблюдами своего мудрого Вождя и Руководителя Лга’нхи… поскольку, черт побери, насколько я помнил, это было его прямой обязанностью. Когда устраивали большой пот’лач в нашем племени, вождь и шаман всегда оказывались в организационном комитете.

Правда, от Лга’нхи требовалось немного — указать пальцем на приглянувшиеся конкретно ему вещи. Это оказались седла, сбруя и всяческие наборы по ремонту сбруи и самого верблюда, типо того, что был у Пивасика и до сих пор валяется где-то в степи. Больше моему пофигистическому приятелю не было нужно ничего. Копье, кинжалы, топор, амулеты да одежка — что еще нужно воину в походе? Тем не менее Лга’нхи, будучи существом ответственным, рьяно взялся помогать советами… Правда, советы Осакат показались мне куда более правильными и логичными. Уж она-то, как истинная женщина, лучше всех знала, что нужно мужикам для Щастья и почему они это от нее никогда не получат. Так что пусть берут вещами…

Хотя самый мудрый ее совет был привлечь к процессу Ортая и Мсоя. Дальше стало проще. Мой главный вклад в обсуждение был о выделении доли Царю Царей. Поскольку-де его негласное присутствие всегда вдохновляет нас на подвиги, ведет к свершениям, победам и перевыполнению плана на 300 процентов. Ортай злобно стрельнул в меня глазками. Кажется, он собирался предложить это первым, но я обскакал его в лизоблюдстве.

Ладно, уймитесь, коллега. Я не столько хотел потрафить Царю Царей, сколько избавиться от лишнего барахла. Потому старался выделить в его долю наиболее громоздкие и тяжелые вещи… А уж как доставить их Царю Царей, пусть голова болит у его подданных!

Заседали мы целый день. Я вел протокол… мысленно. Ортай, Мсой и Осакат с детской непосредственностью копались в барахле, распределяя имущество по кучкам. Очень быстро я понял, что понять логику этих ребят, почему та или иная вещь должна принадлежать конкретному человеку, мне понять не дано. По мне, все просто — воинам оружие, носильщикам всякое походное барахло. Главный кусок — Царю Царей, амулеты и парадная одежка — Ортаю и его ребятам… бабам — цветы. (Они уже и так выпросили у меня кучу барахла. Так что пусть обходятся цветами.) Но местные такую простоту, видать, презирали похлеще воровства. На чаши весов бросались не только личные заслуги или неудачи того или иного кандидата во владельцы, допустим, котелка. Но и заслуги его предков, происхождение… и, что самое удивительное для меня, — потребности. Ортай с Мсоем, оказывается, реально знали, какое имущество имеется или отсутствует у их подчиненных. И распределяли богатства, соотнося потребность в том самом пресловутом котелке с подвигами дедушки кандидата, происхождением его матери из хорошего рода воинов, имевшего немалые заслуги перед Олидикой, тем фактом, что папаша кандидата когда-то там в молодости просрал мотыгу и целый год ел со стола Царя Царей, тем, что у кандидата трое сыновей, а его брат служит в войске… и еще множеством-множеством факторов… Как это все умещалось в их головах, так и осталось для меня загадкой. Видно, все-таки телевизор убил в современном мне человеке любопытство. Мы подчас не знаем, как зовут наших соседей по лестничной клетке, не говоря уж о количестве мотыг в его хозяйстве, заслуг дедушки и семейном положении.

Оставив распределение богатств более могучим интеллектам, чем у меня, я лишь пытался, опять же, мысленно, запомнить, кому какая кучка предназначается, но потом понял, насколько это бесполезно. Зато вдруг внезапно вспомнил о том, что я все-таки человек грамотный и у меня еще осталась примитивная краска, которой я подписывал свой гербарий… Так что в нагрузку ко всем подаркам каждый одариваемый получил от меня особый амулет. Страшно таинственный и загадочный кусочек шкуры со страшными и таинственно-загадочными рунами.

Самым хитрым оказался Лга’нхи. Он тупо сбежал на охоту, поскольку праздник требовал свежего мяса, а верблюжья туша, которую мы обгрызали в эти дни, уже начала изрядно попахивать!

Хорошо, что я по профессии не организатор праздников! И не баба!

Потому как честь наготовить харчей на двадцать без малого рыл… да так, чтобы они могли набивать пузо до самого вечера, была оказана принцессе Осакат и ее верной фрейлине Линсат… Какой замечательный век! Даже царственное происхождение не избавляет августейших дам от кухни, а их мужиков — от работы на полях. (Да-да. Сам видал разок Мордуя на делянке с мотыгой в руках.) …А так этим двум и надо! Не фиг настроение мне портить разговорами о женитьбах и прочих ужасах.

Но и без того пришлось побегать. Вроде все и так знали, что делать. Кто-то дрова таскал, кто-то места обустраивал, кто-то сидел с мудрым видом, ни хрена не делая, а только строя из себя шамана-прорицателя… (Впрочем, не буду портить себе праздник злобой на Ортая.) А я бегал, как дурак, между всеми, путаясь под ногами и давая дурацкие советы. Что поделать — это был первый в моей жизни настоящий праздник, который я устраивал в честь себя, любимого, и нервишки малость шалили.

Потом все как-то улеглось. И праздник, по моему мнению, вполне удался. Конечно, не было ни пива (о чем грустили почти все), ни молока (о котором тосковал Лга’нхи). Зато новая каша была уже пару дней как распробована и признана вполне безопасной. А главное, ее было много! Еще было много разваренного сушеного мяса… Свежего было чуть меньше, поскольку Лга’нхи вчера успел добыть только парочку косуль, ростом чуток побольше зайца (или просто мне так показалось?).

Впрочем, гвоздем праздника была не еда, а раздача подарков! Все-таки зря я злился на Ортая. Уж не знаю, какой там из него предсказатель… вот тамада, конферансье и шоумен из него вышел бы гениальный.

Да. Это ведь немалый талант. Возьмись я раздавать подарки, ткнул бы каждого мордой в его кучу и скромно попытался бы спрятаться от благодарности… Ортай дарил подарки от моего имени (что входило в обычай) попредметно. Весь день он, пренебрегая возможностью набить пузо, вытанцовывал между разложенными кучками, вынимал из них разные предметы, описывал их окружающим, будто у них не было собственных глаз, затем описывал подвиги и достоинства человека, которому они предназначались, возносил хвалу моей щедрости, храбрости и мудрости, не забывая, между делом, похвалить и себя. И только после этого вручал новому владельцу.

Думаете, такое шоу надоест всем за полчаса? Да! Если заниматься подобным будем мы с вами. Ортай же умудрялся держать публику в постоянном напряжении до конца праздника. Ценность подарков возрастала. К описанию подвигов конкретных лиц начали прибавляться рассказы и легенды о подвигах и деяниях их пращуров и родственников. Что такое жалкий котелок по сравнению с тем, что подвиги твоих предков публично воспоют перед твоими товарищами? Что такое халявный топорик или кинжал рядом с публичным восхвалением твоих личных подвигов и достоинств? Люди уже не столько радовались моим подаркам, сколько добрым словам о себе из уст Ортая.

Несколько раз я сам ловил себя на мысли, что, заслушавшись, забываю жевать. Это ли не лучший комплимент таланту Ортая?! Из его рассказов я вдруг усвоил для себя много по истории, законам и обычаям Олидики и окрестных царств.

Кажется, я начал смутно догадываться, почему именно его Мордуй назначил главным послом и переговорщиком. Если сила Ундая была в узоре и форме, Миотоя — в превращении камней в металл, то сила Ортая была в болтовне. И он действительно был в этом силен! Это вам не «ля-ля-ля».

Но праздник, как все хорошее, быстро кончился. Через день пришел отряд из шести человек от Мордуя. Мало конечно — но это все, что смогли нам выделить. Одного раненого носильщика и одного воина, на чье близкое выздоровление мы не рассчитывали, отправили с подарками в Крепость… А подарки нагрузили на того верблюда, с которым Лга’нхи согласился скрепя сердце расстаться. Опять было множество вздохов, жалостливо отведенных глаз и набежавших слез… Причем как со стороны Лга’нхи, так и со стороны… нет, не верблюда, отправляющегося в Крепость, а новоявленных погонщиков, уполномоченных его туда доставить. Лично я их понимаю. Я бы тоже не обрадовался перспективе тащить через горы здоровенную зверюгу, имеющую репутацию демона. (Все-таки, что ни говори, а внешность у этих животин вполне себе инфернальная). Ребята согласились только при условии получения от меня гарантий, что ничего плохого не случится… Я обещал подумать…

С одной стороны, вроде дело пустяковое. Пропел песенку, сплясал брейк-данс. Нарисовал какую-нибудь фигню. Дело сделано, распишитесь в получении. Легко дурить публику, когда сам не веришь в духов, а окружающие до жути их боятся и верят, что ты можешь защитить их от потусторонней нечисти.

Но тут есть и другая сторона медали — легко заиграться. Я прекрасно знал, что не дай бог с этими ребятами что-то случится в пути (а на то он и путь, чтобы что-нибудь да случалось), и пусть даже верблюд будет в десятке километров от этой парочки, во всем обвинят его, а я пойду прицепом! Все-таки непросто быть шаманом в наш суеверный век… хуже, чем синоптиком в век просвещенный.

Пришлось много думать и тщательно подбирать слова! Для начала отправил обоих к Лга’нхи, прослушать инструкцию по пользованию. Заодно послушал и сам… На основе услышанного придумал некий ритуал, типа каждодневного снимания тюка с грузом и седла и смазывания болячек верблюда специальной мазью. А также осмотр ног и копыт… все-таки корабли пустыни, для гор, наверное, не очень приспособлены.

Данный ритуал, сказал я этим наивным простачкам, убережет их от злых духов. А не будете соблюдать…

Пришлось придумывать черт знает чего лишь ради того, чтобы люди по-человечески обращались со скотиной. Но что поделать, наблюдая за жизнью в Олидике, я пришел к выводу, что с крупной скотиной горцы дел не имеют, а мелкая, пребывая в полудиком состоянии, особых забот о себе не требует. Но если они будут обращаться с верблюдом кое-как, черт его знает, как он на это прореагирует? Вдруг взбесится и загрызет обоих погонщиков? Ну или потопчет. А отвечать за все мне.

Так что я поторопился обезопасить и себя, и верблюда от людского разгильдяйства. Заодно, если случится какая-то беда — оступятся и ногу сломают, со скалы сверзятся, понос прошибет, — у меня будет отмазка — плохо исполняли ритуал!

Но на всякий случай (все-таки день обучения пользованию верблюдом, это маловато будет) напомнил им петь про кузнечика, и даже написал слова на отдельном куске шкуры. Прочесть это, конечно, никто, кроме меня, не мог, но талисман получился грозный и внушающий почтение своей непонятностью.

На следующий день они ушли. Верблюд тащил на своей спине подарки Мордую, немалый запас зерна и мою строгую инструкцию выбрать из него целые зернышки для последующего посева. Каша из этого зерна была куда вкуснее той дряни, что жрали в Олидике.

А мы двинулись в противоположную сторону, сгибаясь под грузом подарков Мордуя сопредельным правителям. Даже несмотря на верблюда, который тащил на себе большую часть груза, каждому из нас достался свой тючок. Один-единственный бой уменьшил наш караван почти на треть. А пройдена была едва ли десятая часть пути.

Глава 13

Следующие дни прошли хоть и тяжко, но без приключений. Мы упорно топали день напролет, сгибаясь под грузом собственного барахла, еды и подарков… Тючок, легко взваливаемый на плечи в начале дня, к концу давил неподъемным грузом невыплаченной ипотеки. Однако никто не жаловался. Даже раненые и девчонки тащили свой груз. Даже Ортай не бурчал под нос, выполняя столь не достойную его ученых степеней работу. Так что и мне приходилось помалкивать.

Наконец Мсой и старший носильщик Битай сообщили, что мы подходим к рубежам Олидики. Увы, сопредельным государством был не Улот — конечный пункт нашего путешествия, а некое царство Иратуг, с которым у Олидики, оказывается, особой дружбы последнее время не было. Какая-то застарелая ссора между Мордуем и местным паханом.

Но ребята. Недружба недружбой, но на фига проявлять такую агрессию? Я и сам Мордуя малость недолюбливаю и всегда готов за глаза назвать его сукой. Но пять десятков злобного вида мужиков в кожаных доспехах, сурово смотрящих на нас исподлобья и гневно сжимающих в мозолистых лапах копья и топоры, — это явно излишек. И давайте-ка не будем нервировать друг дружку боевыми кличами. А то ведь я и «Белые розы» спеть могу — мало никому не покажется! Хм. Ортай выходит вперед… ща он заболтает их до смерти, и мы пойдем дальше… По трупам!!! Тычет зачем-то пальцем в меня… Я тут ни при чем. Меня тут даже и не было. Я просто мимо проходил. И вообще, показывать пальцем невежливо… Вот. Вот в Лга’нхи пальцем тыкать можно сколько угодно. Ну в смысле, «сколько угодно», пока он копьем в ответ не тыкнет… Терпения у него на пару-другую тыков, пожалуй, хватит, а уже потом… Ортай жестами нас подзывает… Ох, чую я, не к добру это!

— Это и есть Великий Вождь Лга’нхи, пришедший из Степи. Он убил шестерых воинов врага в одном бою и захватил двух зверей-демонов. А с ним Великий Шаман Дебил, обуздавший этих демонов! Великий Шаман Дебил сразил одного из сидящих на демонах воинов, а потом убил другого демона своим волшебным копьем, способным разить духов и демонов благодаря магическим знакам, которые начертали на его оружие в мастерских Великого Царя Царей Мордуя! А еще двух зверей-демонов он укротил своей магией и волшебством. Одного мы отправили в дом Царя Царей Мордуя с большой добычей. А второго Великий Вождь Лга’нхи взял с собой как пленника, дабы подчеркнуть свое Величие.

(…Да уж, силен заливать Ортай. Столько «величия» я уже давненько не слышал.)

Они идут на зарю, к тому месту, где солнце поднимает свой лик над краем земли, дабы исполнить Великое Пророчество, ибо там спрятан Великий Амулет, благодаря которому все люди станут бессмертны! (Ага, только вы все, ребятки, для нас не «люди»… да и амулета такого не существует.) …Когда Царь Царей Мордуй узнал об этом, он послал к ним своего брата и племянницу, чтобы пригласить в свое царство, принял как дорогих гостей, хотя брат Царя Царей Мордуя и погиб в пути. Но, даже несмотря на смерть дорогого родственника, Царь Царей Мордуй одарил Ищущих Великими Подарками. «Я, — сказал Царь Царей Мордуй, — помогу Вам на Вашем Пути. Пусть мне и не дано сразить Смерть, как это сделаете Вы, но пусть я стану калом червя, если не сделаю все возможное, чтобы помочь Вам достигнуть Цели!» Он породнился с пришельцами из Степи, отдав им в сестры свою любимую племянницу (интересный способ породниться). И послал нас сопровождать их, чтобы скрасить тяготы хотя бы части их Великого Пути! Мы доведем наших гостей до Улота. Где Осакат — племянница Мордуя, будет просить Леокая, правителя Улота и своего дедушку, дать им сопровождение до границ его царства!

Вау! Я сам почти поверил этой брехне!

Спустя примерно сутки после тщательного допроса Ортая, я узнал, что верблюжатники, которых мы переняли, похоже, заходили в Иратуг и успели тут малость набедокурить. Потому-то нас и приняли без особой любезности, увидав в нашем караване зверя-демона и загадочных незнакомцев. А факт присутствия граждан Олидики в компании злобного верблюда и пары чужеземцев лишь разжег подозрения местных, что это Мордуй и навел на них лиходеев и душегубов.

Хитрый Ортай лихо перевел стрелки на нас — простодушных обитателей Степи, к тому же обеспечив себе беспроблемный проход через данную территорию. Ибо не таков, видно, местный пахан, чтобы позволить какому-то там Мордую перещеголять его в деле помощи дуракам, Ищущим Великие Амулеты. Ничего хорошего я от всего этого не ждал!

Следующие дней пять мы шли в столицу Иратуга, которая, по удивительному совпадению, тоже называлась Крепость и даже располагалась на такой же высокой и крутой горе, как и крепость Мордуя… Это царство мало чем отличалось от предыдущего. Разве что заселено было, кажется, погуще… или это просто мы шли по дороге, где располагалось больше поселков??? Сложно сказать, а спрашивать опасно. Если в чем и была разница между Иратугом и Олидикой, так это в реакции населения на нас с Лга’нхи.

Там народ, живший на границе со степью, все-таки более спокойно и лояльно относился к представителям иных культур и цивилизаций. (Гы! — цивилизация, каменновековая.)

Тут же публика явно была не избалована видом отличных от себя людей, и при виде нас (а особенно Лга’нхи) впадала в ступор и вела себя, мягко говоря, неприлично. Пусть бы они просто пялились на нас, как на диковинных зверушек. Это, конечно, раздражает, но потерпеть можно. Но когда в каждое встречное селение посредством специально посланного человека передается приказ прятать от пришельцев женщин и детей — это уже перебор. Мы не питаемся ни теми, ни другими и сглаз с порчей не наводим.

А еще этот постоянный конвой из шестерых мужиков с копьями, сопровождающий нас повсюду… Ребята, мы ведь пришли как гости! Так и относитесь к нам как к гостям, а не как к диким зверям… Иначе, их-то в нас и разбудите.

Особенно доставалось Лга’нхи. С его огромным ростом, мускулатурой и шрамами на морде он наверняка представлялся местным неким жутким чудовищем, вроде огра или тролля. И если меня, достаточно невзрачного, еще и могли оставить в покое, его даже до ветру вели под конвоем. И я начал замечать признаки того, что мой мягкий и пушистый приятель Лга’нхи все больше склоняется к идее выбрать стезю массового человекоубийцы и маньяка-живодера. С этим надо было что-то делать. В отличие от меня, Лга’нхи всегда был вольной птицей, и подобный тотальный контроль легко мог сорвать клапаны в его и так не слишком здоровой, после столкновения с дубинами врагов и кулаками друзей, головушке. И тогда самые жуткие кошмары наших конвоиров вполне могли бы стать реальностью.

Увы. Единственным способом избавить моего друга от тотального контроля было перевести стрелки на себя. Что означало, что под конвоем в нужник буду ходить уже я. Некоторое время я держался, надеясь, что «само пройдет». Хотя я, кажется, придумал способ…

Полдня раздумывал, взвешивая все «за» и «против». Откровенно говоря, побаивался переборщить и стать невинной жертвой охоты на ведьм. Но тут как-то гнида Накай, начальник нашего конвоя, очень хамски мне нагрубил. Спускать такое было нельзя.

Петь и плясать мне надоело… К тому же простыл я малость, в горле и так сплошные хрипы, а тут еще и петь? Так можно и голос сорвать. Да и правду сказать, надоело уже вопить истошным голосом «Кузнечика» или «Яблоки на снегу». В конце концов, и публике это приестся и перестанет действовать на нее столь же убойно.

Идея пришла, когда рука вдруг дотронулась до привычного туеска-кошелька на поясе… Там у меня хранилось не абы что, а заветный амулет нашего племени — тот самый глиняный «большой брат», чудесным образом превращенный из оленя… Пока вновь по весне не застрекочут кузнечики, он — наша главная защита и опора от всех неприятностей, что только может подкинуть судьба или злобные духи.

Так что на ближайшей стоянке, поковырявшись в земле, нарыл подходящий комок глины… Получилось не сразу, все-таки за столько лет навыки утратились. Но к тому времени, когда солнце ушло за горизонт, а угли костра окончательно прогорели, у меня в руках появилась фигурка. Довольно узнаваемая, надо сказать, фигурка Накая. Внешность у него была весьма подходящая к его сволочному характеру — резкие рубленые черты лица, густо заросшего растительностью, глубоко посаженные маленькие глазки и здоровенный крючковатый нос. Слепить такое было несложно.

Тайны из своего рукоделия я делать не стал. Более того, постарался показать всем. Ясное дело, Накаю это сильно не понравилось. И он даже осмелился требовать у меня — Меня! — Великого Шамана, объяснения, на фига мне понадобилось ворожить на него. Судя по его роже, он готов был прямо сейчас грохнуть злобного пришельца… только боялся. Мертвые шаманы, как известно, еще опаснее живых.

Ясное дело, я ответил, что — ничего страшного, просто хочу, мол, сделать ему в подарок сильный амулет, в благодарность за всю его ласку и доброту. Никакого вреда ему это, естественно, не причинит. Потому как даже подумать противно о том, чтобы причинить хоть малейший вред моему дорогому другу и приятелю Накаю. При этом говорил тоном типа «Собака съела мою домашнюю работу».

В ответ Накай снова обтявкал меня. Злобно, но уже гораздо более вежливо. Все-таки, когда твое изображение хранится в руках у Великого Шамана, повелевающего духами и демонами, это сильно помогает вспомнить давно забытые уроки этикета и вежливости.

Ладно, сволочь… Это еще только начало. На обеденной стоянке наковырял еще глины и, тихонько напевая «Потому что нельзя быть красивой такой», увеличил фигурке нос примерно вдвое. Показал всем, типа посмеяться! Гы-гы!!!

До конца дня я не упускал случая бросить взгляд на Накая, осторожно щупающего свой урыльник… И если бы я один. Все наши спутники, видевшие гипертрофированный нос на фигурке и знающие про наш конфликт, с интересом посматривали на его носяру.

И вот ситуация. Вы по какой-то причине подозреваете, что с вашей внешностью что-то не так. Да еще и замечаете преувеличенное внимание к вашей роже со стороны окружающих. Естественно, вы занервничаете. Проснется мнительность, подозрительность и паранойя. Думаю, к вечеру Накай уже был уверен, что его нос раза в два больше нормальных размеров. И судя по действиям Накая, чесался со страшной силой, будто и впрямь с ним происходят некие процессы. А я еще, сволочь такая, не стесняясь добавил глиняному носу еще длины и объема, а заодно уж (чего мелочиться?) вылепил фигурке отвратительный горб…

Утром Накай был невыспавшийся и несчастный. Уверен, он за всю ночь и глаз не сомкнул, обуреваемый очень плохими мыслями. Ворочался, вздыхал… Естественно, видок утром у него был еще тот. Глазки воспаленно сияют безумием, весь перекошенный, трясется… Кажется, его еще и перекособочило. Любо-дорого посмотреть.

В этот день охрана старалась держаться от нас с Лга’нхи подальше. Когда парочка вояк поперлась за моим приятелем в кусты, я просто поманил их пальчиком, и они послушно оставили его в покое. К вечеру Накай сломался окончательно, прилюдно просил у меня прощения и со слезами на глазах обещал, что больше никогда-никогда-никогда…

Ладно. Я хоть и сволочь, но сволочь отходчивая — я простил! Удалил фигурке излишки носа и горб и даже был настолько великодушен, что втер глину в бицепсы, ставшие после этого особенно рельефными. Но фигурку Накаю не отдал, а запрятал в мешочек и подвесил к поясу. Так. На всякий случай.

Больше Накай старался не попадаться мне на глаза, и охрана тоже предпочитала держаться в отдалении. Вот только не уверен, что Лга’нхи вообще понял, что это я ради него старался. Дылда неблагодарная!

И вот мы пришли в очередную Крепость. На мордуйскую она походила не только названием, но и размерами, и особенностями архитектуры. Те же самые унылые каменно-саманные домики, покрытые соломой. Такие же плетни из лозы и сложенные из камней невысокие заборчики… И такой же дворец-сарай, что и у Мордуя.

Принимали нас вполне себе хорошо. Без особой ласки и дружелюбия, но с уважительной предупредительностью. Благо Ортай всю дорогу расписывал крутизну Лга’нхи, мои шаманские достижения на поприще войн в потустороннем мире и ту великую помощь, которую оказал нам Мордуй. Кажется, я даже слышал, что мое волшебное копье будет охотиться за моими врагами даже после моей смерти, благодаря символам, начертанным на нем, естественно, именно в мастерских Олидики. Последнее подчеркивалось неоднократно.

Вот даже не знаю — говорить ему за это спасибо или нет. Неуверен, что он пекся о моем благе, рассказывая эту ложь.

Впрочем, и моя невинная шалость с носом Накая сыграла свою роль, вылив немало водицы на мельницу авторитета простых ребят из Олидики. Только вот после этого от меня все, даже наши, не говоря уж о иратугцах, старались держаться подальше и общались с опаской, словно с ядовитой змеей. Кажется, я все-таки перестарался.

Естественно, местный пахан по имени Виксай дал пир в нашу честь и одарил подарками.

В качестве подарков шла та самая цветная ткань, одежду из которой я отметил на Осакат еще в самую первую нашу встречу (как же давно, кажется, это было). Как мне пояснили, тайна окраски этой ткани была страшным военным секретом местных шаманов, и больше никто в окрестных царствах ничего подобного сделать не мог. Так что подарки нам были сделаны действительно царские.

Мы вроде тоже отдарились неплохо. Ортай преподносил Виксаю и его лучшим воинам оружие и бронзовые висюльки. А я выделил из добычи несколько чаш и котелков, особенно подчеркнув, к большому удовольствию Ортая, происхождение данной посуды, и вполне себе тонко намекнул, что у верблюжатников такой еще много. Всего-то и делов, сходить, убить и взять. Кажется, Виксай серьезно заинтересовался…

Виксай, кстати, понравился мне куда больше Мордуя. Честное, открытое лицо и повадки гуляки-воина импонировали куда больше хитрожопости политика Мордуя. И пивко у него было вполне себе забористым, и угощение славное. Только, боюсь, из-за этого самого пивка мы и вляпались в очередные проблемы.

Все начиналось чинно и благородно. Приветственные речи, ответные речи благодарности, обмен подарками, жареный барашек, каша, пиво, похвальбы, пиво, пение былин, пиво, воинские игры, пиво, «ты меня уважаешь?», пиво, «да кто ты такой?», пиво…

Как я понял, на пирах Викса — это было нормальным явлением. Если у Мордуя в особой чести были шаманы и мудрецы, Викса более уважал вояк и охотников. Так что едва только пир перешел рубикон между чинной благопристойностью и искренним весельем, сидящие за столами дюжие вояки пошли мериться пиписьками. Все без удержу хвастались своими подвигами и свершениями. Кто-то там завалил горного козла, забравшись на какую-то местную Джомолунгму, а кто-то изловил оленя голыми руками, бегая за ним по просторной долине. А я! А я-я-я!!! Я дрался с воинами соседнего царства и, завалив их вождя, добыл вот этот доспех! Вот! А этот кинжал видишь? Вот этим вот кинжалом я лично зарезал… Хвастались, как малые дети новыми игрушками. Потом пошли показывать удаль молодецкую — армрестлинг, борьба, кто дальше кинет камень, дальше прыгнет, кто поднимет бочку с пивом… Детский сад, короче. Я сидел и взирал на это с благодушием старого и мудрого Акеллы, наблюдающего щенячьи бои со скалы Совета, даже не подозревая, какая беда подкрадывается ко мне с фланга. И вот — начали петь былины. Причем не абы какие, а воспевающие подвиги каждого конкретного бойца за столом… И тут я почувствовал, как кто-то тихонечко попихивает меня локтем. Вернее, это Лга’нхи казалось, что он тихонечко попихивает. Я-то был уверен, что мне снова пытаются переломать ребра.

Чего тебе надобно, старче? Так… глаза пылают, рожа хмуро-недовольная… Чего-то он от меня хочет… Чего??? А! Ну, конечно же, в мои обязанности шамана входит воспевание подвигов лучших воинов нашего племени. И мне еще повезло, что лучший воин нашего племени попутно является еще и единственным. Одна только беда — не умею я петь!

В смысле, былины эти ихние. Нет, не подумайте, что там требуется какой-то сверхсложный вокал. Обычно былина занудно поется на одной-двух нотах. Но вот местная поэзия отличается какой-то особенной выкрученностью и, не побоюсь этого слова, извращенностью. Каждое слово должно сопровождаться разными украшающими завитушками и завирушками. По-человечески ничего сказать нельзя, а надо выкрутить да извратиться, подобрав немыслимые эпитеты к банальнейшим вещам. И излагается все это длинными, наподобие гомеровских, строфами.

Мой мозг, честно говоря, не был способен запомнить ни одну балладу, даже хрестоматийную «про Ска’гтаху, убийцу тигров» — наиболее популярный шлягер, исполнявшийся в нашем племени по каждому случаю и даже без такового. Видно, к такому изложению надо привыкать с самого детства, находя особую прелесть в разгадывании шарад и загадок, таящихся за каждым эпитетом. Лично я вечно путался в «длинноразящих стремительнобыстрых и кровавоалчущих древесного брата рогах» и «гибельнесущих, громоубойных, смертьнавлекающих братств веревки и камня». Блин! Ну скажи ты просто — «ткнул копьем» или «хрякнул кистенем», фигли извращаться? Но местные простоту не ценили, а жаждали словесных красивостей. И в данный момент жаждали их от меня.

Встал…

— Дело в следующем, граждане… — начал я предварительное вступление, раздумывая, чего же дальше делать. Публика недовольно заерзала — она не торжественного доклада желала, а концерта. — Петь я вам не буду! — честно предупредил я публику. — Ибо через пение осуществляется моя магия, и пускать ее в ход без серьезной причины — это как подпалить дом, чтобы погреться. Тыщи мильенов убитых и покалеченных духов и демонов вам это подтвердят! (Похоже, публика заинтересовалась, по крайней мере, я смог ее заинтриговать.)

Чего же им, блин, соврать? Про последнюю битву с верблюжатниками уже спел Ортай. Правда, сволочь такая, особо выделил героизм своих вояк. Но это и понятно — рекламировать своих его прямая обязанность как шамана племени. Про нас с Лга’нхи он упомянул вкратце между делом, мол, «тоже присутствовали и даже, кажется, подрались… может с врагами, может, между собой по пьяни… теперь уже и не вспомнишь». Короче, все, как у нас, пока союзники дрались, эти русские тоже что-то делали… Впрочем, ладно. На то он и язык, чтобы перебалтывать конкурентов.

Одно хреново, мне с Ортаем в болтовне… в смысле — в пении былин, не сравниться. И если я начну описывать ту же историю, получится блекло и невыразительно. Репутации Лга’нхи будет нанесен урон. А он, вон, и так сидит с рожей каменного истукана и ревниво так на всех посматривает. Его можно понять, репутация и слава тут, пожалуй, единственные богатства, которые можно накопить. Так что, если рядом восхваляют другого и обходят стороной тебя, это хуже, чем если бы другой за тебя зарплату получил. Это не просто потеря — это позор!

— Поэтому я вам просто расскажу, — продолжил я, нащупав нить и начало повествования. — И все сказанное мной будет чистая правда, ибо ни одного слова красивых преувеличений вы от меня не услышите. Значит, дело было так. Вышел, значитца, Великий Вождь Лга’нхи во чисто поле звать подлых верблюжатников на битву жестокую. Но устрашились вороги злобные, попрятались по кустам, разбежались по норкам и оврагам, ибо страшен Великий Вождь Лга’нхи во гневе…

Дальше последовал «максимально честный» рассказ о том, как Лга’нхи гонялся по всей степи за армиями верблюжатников, а они, в страхе и ужасе, удирали от него, избегая честной битвы. И обиделся он на них за это, и попросил совета… естественно, у мудрого меня. Мудрый я, между делом, сбегал до вражеского лагеря, разделся и голышом залез в озеро, сделав вид, что купаюсь, дабы толпы местных отморозков не слишком-то пугались моего грозного и воинственного вида и приняли за своего. Потом я голыми руками замочил верблюжьего всадника, наивно купившегося на мою хитрость, надел его одежду и сел на речном бережку, подманивая врага. (…И не фиг так радоваться. Подумаешь, какого-то там верблюжатника замочил, — мелочь какая… Не обо мне сказка, а о Великом Вожде Лга’нхи. Вот слушайте, что дальше-то было.) Ведь Великого и Ужасного Вождя Лга’нхи мудрый я закопал рядом в землю, дабы робкие враги, не видя в пределах горизонта сие воплощение Ужаса и Своих Ночных Кошмаров, осмелели и выползли из уютных захоронок на свет божий. (Что именно привлекло полчища агрессоров именно к моей скромной персоне, я уточнять не стал. Их былины были переполнены еще не такими роялями и несуразностями.) Ну, короче, подступили полчища супостатов ко мне, а тут Лга’нхи как выскочит, как выпрыгнет, полетели клочки по закоулочкам… Этому он, значит, с ходу — хрясь!!. Тому — бац. Тем пятнадцати, что справа стояли, — хрясь-хрясь-хрясь… Слева ваще океан трупов и гора крови. А когда еще несчетное количество врагов набежало, он, значит, хватает свое копье, и тада-а-ах!!! Тут бы верблюжатникам и конец пришел, он бы их всех поголовно убил бы и съел, да злобные вороги предательским путем (а как же иначе) уязвили меня прям по яй… в ногу. Ясно дело, что Великий и Ужасный по такому случаю свернул банкет, разделавшись по-быстрому только с застрявшими в пределах действия его копья супостатами, подхватил меня и скрылся в Степи… Ну а я, ни много ни мало, нашаманил ночь, под покровом которой мы и ушли от врагов, утащив с собой безразмерную добычу. Вот так все оно и было! Честно-честно. Не верите мне, спросите у Лга’нхи, он тоже там был, мед-пиво… в смысле, кровь вражью лил, аж по рукам текло… а по яйцам попало почему-то мне. Занавес!

Вот врать не буду, особых восторгов я не вызвал. Увы, новаторские формы искусства весьма неохотно принимаются косной по своей натуре публикой. Это сейчас за картины импрессионистов сумасшедшие деньги платят, а по-первоначалу их создателей считали придурками и бездарностями. Увы, Мы — великие революционеры в искусстве, всегда подвергаемся нападкам и гонениям…

Хотя, думаю, мне определенно удалось стать некой сенсацией вечера благодаря своей оригинальной и неповторимой манере подачи информации. Не пытаясь соревноваться в «красивостях», я попытался взять закрученностью сюжета.

Потому как большинство местных былин излагало историю типа «пошел, дал по роже, обчистил карманы, вернулся». А чтобы скрыть примитивность истории, вероятно, и вставляли все это «пышнонадутое поносословесное языказамотание в узел». У меня же повествование проходило через множество поворотов и коленцев, имело кучу интриг и хитрых уловок, типа купания в озере, закапывания в землю и нашаманивание ночи, под покровом которой… По сравнению с местными историями оно тянуло на «Войну и мир».

В общем, все это вызвало бурное обсуждение. И тут, ясное дело, не обошлось без злопыхателей, которые в своих комментах изругали данные приемы как недостойные, позорящие светлое звание воина или, наоборот, утратившие связь с логикой и реальностью. Нашелся чересчур умный реалист-заклепочник, бросивший предъяву, что если бы я и впрямь закопал своего приятеля, он бы там и помер, потому как песком дышать нельзя! А он через трубочку дышал! Сразу нашелся я. Не веришь мне, возьми камышинку, пробей в ней перегородки… так не то что под землей — под водой дышать можно!

А то, что он прятался… — так ведь не потому, что он врагов боялся. А потому, что они его боялись. Кто из вас может похвастаться, что враги настолько его боятся, что от них в землю зарываться приходится? Вот сидите и не вякайте.

Короче, завязался спор. Воины взялись обсуждать новую тактику и стратегию. Про дальнейшее пение былин забыли. Пиво текло рекой похлеще, чем потоки крови в моем рассказе. Страсти накалялись. Я уже был не рад, что выступил со своей новацией.

Мужики как с цепи сорвались. Видно, все-таки есть во внешности моего приятеля что-то такое, что заставляет других крутых мужиков мысленно прикидывать свои шансы в поединке с ним. И результаты прикидок радости мыслителю не доставляют, а пропустившее подобный удар самолюбие толкает на необдуманные поступки.

Первым не выдержал какой-то местный чемпион по армрестлингу и предложил помериться силами. Естественно, продул. Лга’нхи как минимум головы на полторы был выше его. А детские игры, типа «Ухвати овцебыка за рога и свали его на землю», упражненьице похлеще таскания камней, которым баловался, по его словам, армрестлер.

Потом силы попытались другие… Нашелся даже один идиот, предложивший соревноваться в беге. Но, к моему удивлению, не нашлось ни одного умника, придумавшего что-то вроде лазанья по скалам или «кто быстрее выкопает шурф». Соревнования были на примитивную силу, скорость и реакцию. И везде молодой и шустрый Лга’нхи, даже среди своих соплеменников отличавшийся ростом, силой и скоростью, вышел победителем.

Рожа его сияла немыслимым самодовольством и Щастьем. Потому как у себя в племени он привык быть вечным победителем и вожаком. Привык купаться в Славе и подсачивающейся из глаз окружающих зависти к себе — такому крутому и великолепному. А в паре со мной или в компании с Осакат — соревноваться ему было не с кем. Не знаю, что там было у него с вояками Мсоя. Как-то я упустил этот момент, увлекшись работой в мастерских. Но, кажется, они там неплохо спелись и выяснили уровень крутизны друг у дружки без особо кровавых разборок и драк. Да и задирать личного гостя, и даже вроде как новоявленного родственника Мордуя, — отнюдь не лучшая политика для того, кто пусть частично, но «ест со стола Царя Царей».

Но вот тут все было по-другому. Если в племени Лга’нхи был свой, и даже самый злобный завистник понимал, что завтра этот ненавистный и самодовольный дылда будет биться рядом с ним плечом к плечу и вся его сила, скорость и умения сольются с его силами в борьбе с общим врагом… то тут он был Чужак. Чужак, не связанный с окружающими ни родственными узами, ни дружбой, ни даже торговыми отношениями… Даже уз совместной вражды-соперничества не было между моим приятелем и вояками Иратуга… Одно дело, если бы он уже был заслуженным ветераном местных разборок, поучаствовавший не в одной драке с местными. Вон, Мсой ведь наверняка не раз бился с этими иратугцами, однако относятся они к нему подчеркнуто любезно, как к проверенному и уважаемому врагу. А Лга’нхи был пришелец из далекой и абсолютно чужеродной Степи. К тому же играючи уделавший самых лучших воинов племени. Обидно и нехорошо.

— …какой-то воин, не удостоенный даже приличной баллады… — послышалось со стороны Царя Царей Виксая.

Я быстро глянул в его сторону. К счастью, говорил не сам Виксай, а какой-то молодой вояка, сидевший рядом с ним. В спорах он как-то особо не участвовал, то ли похвастаться было нечем, то ли считал это ниже своего достоинства, то ли само собой подразумевалось, что слава данного молодца не нуждается в подтверждении. И судя по месту, которое он занимал, последнее было вполне вероятным.

— …и сила не делает настоящего воина… Какой-нибудь пахарь, вечно таскающий землю и камни на террасы, может вырастить в себе немалую силу… А трус бежит всегда быстрее храбреца…

Рассуждал этот молодчик вроде бы и негромко и обращался будто бы исключительно к Царю Царей, но лично у меня не возникло даже тени сомнения, что этот разговор предназначался для ушей Лга’нхи… ну или, по крайней мере, сидящих за столом вояк. Судя по всему, предпринималась классическая попытка вывести моего первобытного приятеля из себя, после чего посмеяться над ним, опозорив на глазах у всех воинов племени. И, кажется, он своего почти достиг. Лга’нхи выглядит немного взволнованным… как перед охотой на тигра или перед серьезной дракой.

— Так что же делает воина настоящим воином, — обратился я к говоруну, отвлекая на себя его внимание. — Уважаемый… прости, забыл, как твое имя? (Помнил я его имя — Анаксай. Просто пытался разозлить его первым.)

— Это известно всем… воинам. — Он демонстративно пожал плечами и возвысил голос, привлекая всеобщее внимание на случай, если в негромком гуле притихшего зала кто-то его еще не услышал. — Да что там воинам — даже землепашцы знают про Пять Добродетелей. Верность, Бесстрашие, Милость, Щедрость и Великодушие.

Верность — вождю и товарищам.

Бесстрашие — в бою и на совете.

Милость — к врагу, стоящему напротив или уже побежденному.

Щедрость — для друзей и женщин.

Великодушие — к тем, кто ниже его.

Заявление Анаксая публика встретила восторженным гулом. Судя по тому, как он продекламировал правила, это было чем-то вроде неписаного кодекса. А значит, обсуждению не подлежало. И чему удивляться, судя по тому, как тут воевали, у них должны были выработаться некие рыцарские правила. Когда заранее объявляешь свои планы врагу или сажаешь пленного за свой стол, некие стандарты благородства обязательно должны появиться.

Ладно, вспомним-ка молодость и то, чему научили меня интернет-срачи. Я, конечно, не могу похвастаться, что был матерым троллем… со своей усредненностью, я и в виртуальном пространстве особо не блистал. Но уж этого говоруна, думаю, я переболтать сумею, потому как…

— И как все это тебе поможет в бою?

Очень умный и логичный вопрос. Жаль только, что задал его не я. И особенно жаль, что задан он не к месту. Мой приятель Лга’нхи, изрядно преуспев на поприще соревнования мышц, решил отметиться и в битве умов… Очень самонадеянно, на мой взгляд.

— Похоже, что ты… воин (ах, с каким презрительным ехидством было выплюнуто это слово), даже и слыхом не слыхивал о пяти добродетелях. Неужели у вас в степи не учат кодексу воина?

Да… — какой тонкий укол. Только, боюсь, Анаксай с ним пролетел. Тонкими уколами шкуру Лга’нхи не проколешь. Чтобы он что-то почувствовал, в него надо вбить здоровенный ржавый костыль, какими рельсы к шпалам прибивают, и желательно шляпкой вперед.

— Нет, нас не учат быть храбрыми или верными… Зачем? Среди «людей» не рождается трусов и предателей. Поэтому нас учат только биться. Биться оружием, а не словами. Словами не проломишь голову врагу и не проткнешь тигра. Словами даже жука с травинки не сшибешь, тут от пердежа и то больше пользы. Слова для женщин — дела для мужчин!

Смотри-ка. А мой дурилка, оказывается, и языком жалить умеет. Впрочем, авторитета среди банды пацанья только одними мышцами не заработаешь, тут еще и мозги нужны, и хорошо подвешенный язык. Просто я как-то успел подзабыть, что у моего приятеля, кроме груды мышц, еще и мозги имеются… И сдается мне, на провокацию он точно не поддастся, ибо понимает, на что его пытаются развести. Ай да Лга’нхи, ай да Нра’тхуков сын! — у меня малость отлегло от сердца… Только вот зря он попер на общий рыцарско-воинский кодекс. Его-то, по-хорошему, надо чтить и всячески подчеркнуто уважать, а гнобить надо конкретно Анаксая, и желательно опираясь на положения кодекса. А сейчас мой приятель явно прет против общепринятых правил, и ничем хорошим это не кончится.

— Мои дела известны всем! — этаким барственно-снисходительным тоном ответил Анаксай. — Про тебя же мы пока слышали лишь слова! А они, как ты сам сказал, не стоят даже пердежа, в котором ты, наверное, особенно силен.

— Всем??? — насмешливо переспросил Лга’нхи. — Я про тебя даже слов не слышал. (И это было правдой, поскольку про Анаксая былин еще не пели… Что, впрочем, говорило скорее о крутизне последнего, ибо былины тут пели, можно сказать, по нарастающей.) А если бы и услышал, не поверил — ты слишком много говоришь… как женщина.

Бу-у-у… Это уже перебор. По нормам степняков — это уже было жестокое оскорбление. И похоже, что по меркам горцев тоже. Народ за столами зашевелился и зашептался. Радость в моей душе как-то резко потухла. Все-таки Лга’нхи отморозок-убийца, а не ушлый интернет-троль, и ждать, что он будет обмениваться со своим противником словесными ударами, было наивно. Одна надежда, что сейчас вмешаются старшие товарищи и разведут драчунов по разные стороны ринга.

Но, глянув на Виксая, я заметил, что он и не думает охлаждать горячие головы и препятствовать нарождающейся ссоре. Более того, судя по его роже, он просто-таки наслаждается происходящим. Похоже, то, что двое гостей на его пиру сейчас подерутся, нисколечко его не волновало. А вот Мсой с Ортаем, наоборот, выглядели встревоженно.

— Для настоящего воина есть только один способ ответить на такие слова, — громогласно заявил Анаксай. (Мне очень не понравилось, что он тоже выглядит довольным и безмятежным. И непохоже, что это была лишь маска.) — Завтра, когда поднимется солнце, мы скрестим свое оружие, и пусть оно само споет былину победителю!

Зал отметил эти слова бурными восторженными криками. Когда они замолкли, все выжидательно посмотрели на Лга’нхи. Видимо, ему надо было выступить с ответной речью, но этот увалень спокойненько сидел, обгрызая кость. Наконец он соизволил заметить всеобщее внимание, оторвался от кости и ляпнул что-то вроде — «Опять слишком много слов… Завтра так завтра…»

Дубина был абсолютно спокоен и самоуверен. Ну еще бы — вокруг него сплошь недомерки, живущие не под небом Степи, а под крышами домишек — слабые, изнеженные и жалкие. В то время как он — велик и ужасен… Только я вот видел этого великого и ужасного израненным и слабым. Неспособным даже ползать без посторонней помощи… И видеть его таким снова мне очень сильно не хотелось. А в поединке с оружием мастерство играет куда большую роль, чем сила. И судя по самодовольной роже Анаксая, он действительно считал себя мастером.

Естественно, я не стал капать Лга’нхи на психику рассказами, какой крутой воин его противник. Незачем это. Но желая разжиться информацией, подсел поближе к Мсою и завел с ним разговор об этом Анаксае. Все оказалось еще хуже, чем я ожидал. Анаксай был не просто мегакрутым воякой, он еще являлся и младшим братом Царя Царей Виксая. Но на мой вопрос: «Не помешает ли убийство Анаксая дипломатическим отношениям между Олидикой и Иратугом?» — Мсой лишь невесело усмехнулся и начал длинное перечисление подвигов и достижений нашего противника.

Список был довольно удручающим. Тут были и многочисленные прорывы строя, и охотничьи победы над разными чудовищами, вроде горного льва или барана, но самое главное, Анаксай специализировался на поединках. Мсой рассказал мне некую историю, как перед какой-то битвой Анаксай начал вызывать врагов на поединок, выиграл аж одиннадцать схваток подряд, после чего вражеское войско в страхе отступило. И это настолько прославило его имя, что длительное время все окрестные царства смиренно терпели наезды Иратуга, на чем Виксай поимел немало ништяков. Собственно, где-то в это время и произошла крупная размолвка между ним и Мордуем. Как я понял, Виксай начал претендовать на некий рудник, в котором добывали олово, что нарушило бы монополию Олидики на добычу этого металла. И Мордуй поступил как мудрец, а не как воин. Он двинул на стрелку с Виксаем войско, в три раза превосходящее иратугских воинов. Для чего ему пришлось поставить в строй всех землепашцев и пастухов. А дальше, пренебрегая обычаями, он не стал затевать перед боем длительный обмен оскорблениями и вызовами. Не позволил иратугцам навязать себе соревнование поединщиков, а с ходу, едва вражеское войско выстроилось для битвы, двинул своих бойцов в атаку. И тут, можно сказать, случилось чудо. Иратугцы, привыкшие за последнее время, что им никто не осмеливается противостоять, видно, не настроились на битву и при виде двинувшегося на них леса копий дрогнули и побежали. Это был Великий Позор, который любитель подраться и мечтающий войти в легенды как царь-воитель Виксай до сих пор не может простить Мордую. И пусть элементарная экономика заставляет его жить с Олидикой в мире — ибо иначе его царство лишится лучших в окрестностях оружия и инструментов, а главное, поставок шерсти, без которой загнется «фирменное» производство тканей Иратуга. Тем не менее раз в два-три года Виксай предпринимает попытки отквитаться за свой позор. Ну а сейчас Лга’нхи сам дал ему возможность подгадить Мордую, фактически бросив вызов Анаксаю. Ибо ни один воин не стерпит оскорбления словом «женщина».

…Да, короче, влипли! Можно сколько угодно ломать голову над поисками выхода из этой задницы. Но все эти выходы, какими бы хитроумными они ни были, не смогут преодолеть одной преграды — гордости самого Лга’нхи. Уж я своего приятеля знал. Если попытаться запугать его рассказами о крутизне врага, он еще, того гляди, выйдет драться с рукой, привязанной к телу. Дабы весь мир мог убедиться, что нет никого круче «люди» в целом и Лга’нхи в частности. И что «люди» могут победить любого врага, даже находясь в столь невыгодном положении.

А с другой стороны, не стоит заранее хоронить Лга’нхи. Во-первых, он действительно «люди». А значит, удивительно силен, быстр и ловок. В наших степях слабаки не выживают… если только не попадут в них из другого мира в уже достаточно зрелом возрасте и не будут приняты в племя. Во-вторых, даже среди степняков Лга’нхи всегда выделялся своей крутизной. Я видел его в деле — это настоящая машина для убийства. И завтра он порвет этого самодовольного Анаксая как тузик грелку.

Кстати, не мешало бы получше разузнать правила, по которым местные ведут свои разборки. Чтобы нас не дисквалифицировали, придравшись к какой-нибудь мелочи… типа не сданного вовремя анализа мочи или выколотого во время игры в шахматы глаза противника. А скажи-ка мне, Мсой???..

Утро оказалось на редкость туманным, так что нормального солнышка мы дождались только ближе к полудню… А драться в тумане было невозможно. Невозможно по той простой причине, что зрители не смогли бы в полной мере насладиться зрелищем.

А зрителей набилось… ну очень много. Хотя вроде как о драке договорились всего несколько часов назад, у меня появилось стойкое ощущение, что в этой «Крепости» собрались жители всех окрестных сел. Сразу было видно, что иратугцы к гладиаторским боям относятся более чем положительно. У них тут даже свой цирк был. Реально цирк. Что-то вроде небольшой впадины, на дне которой была площадка, чуть, может, побольше стандартной цирковой арены. Вот на склонах этой долины и расселись зрители, благоразумно запасшиеся попкорном и напитками… В смысле, лепешками, вяленым мясом и пивом вместо кока-колы. С таким набором долгое ожидание начала поединка их явно не пугало. Видно, все-таки бои такой звезды, как Анаксай, были достаточно редким зрелищем, ради которого можно даже забросить работы на полях.

Ладно, правила простые: двое заходят на арену — один уходит, второго уносят. Никаких запрещенных приемов или неприличного поведения. Можно кусаться, щипаться, пинать противника по яйцам, выдавливать глаза. Единственное, чего нельзя, — покинуть арену, оставив на ней живого противника. Так мне любезно объяснил сам Виксай.

…Ага. На противоположной стороне завыл ихний шаман. Приплясывает и курит какой-то гадостью. Типа призывает дружеских духов и изгоняет злобных. Ща погоди, сволочь, настроение у меня подходящее. Вот тебе «Вихри враждебные веют над нами», вот тебе «Варяг», вот тебе контрольный — тема из «Рамштайн». Черт, кажется, все-таки сорвал глотку… Плохо у меня эти рычащие звуки получаются. Зато акустика тут шикарная. Публика даже, вон, жевать перестала, припухнув от моих воплей. Как хорошо, когда недостатки вокала можно компенсировать громкостью исполнения. Так, а пока выходит Лга’нхи, — несколько па из брейк-данса. Что смотришь на меня, рожа конкурирующая? Ты так не умеешь! Завидно? Вон, всмотрись в песок арены, он усыпан трупами дружественных тебе духов. Твой чемпион будет о них спотыкаться и скользить, как пьяненькая первоклассница.

М-да, сдается, конкурент и впрямь поверил моим словам, потому как осторожно улепетнул с арены. А нет, это просто заявился Анаксай, и всем посторонним пора очистить место для битвы.

Я вчера погадал Лга’нхи на камешках. Подбрасывал их в воздух и разгадывал значение сложившихся узоров. Гадание получилось неоднозначным. С одной стороны, полная уверенность в победе Лга’нхи. С другой — строгое предупреждение, чтобы он был осторожен и внимателен, как при охоте на тигра или в рейде на вражеское племя… «Противник крут и опасен, но ты его победишь, если будешь бдителен и приложишь все силы», — эту мысль я внушал ему в разных вариациях, пока не получил по шее. Словесно. Лга’нхи сказал, что он, конечно, понимает мое беспокойство, но, мол, не мое это дело — лезть в воинские дела. Когда говорят копья и дубины, камешки отступают… Так что он лучше уляжется и поспит, чем будет слушать мое бормотание, глядя, как я играюсь в бирюльки. «Туше», — сказал бы я, если бы не имел дело с Лга’нхи. Так что пришлось сказать: «Дубиной по маковке».

Вот ведь гадство! Несмотря на его непрошибаемую физиономию и отвратительно-самодовольный вид, я чувствую, что он тоже волнуется. Я, помнится, еще в школе попал в полуфинал внутришкольного чемпионата по пинг-понгу, так всю ночь ворочался, не мог заснуть. Из-за чего и продул игру. А ему все-таки предстоит поединок не на жизнь, а на смерть. Тут, как бы ты ни был самоуверен, а психовать будешь…

…На, братан, пожуй корешок. Он волшебный, почти. Для чего? Основное действие — подманивает кошек… ну и нервишки людям успокаивает. Сам нашел. Оцени! В смысле, в той груде корешков нашел, что мне Осакат с Линсат натаскали. Что такое «нервишки»? Это такие мелкие пакостные духи, мешающие людям спать.

Вчера, за столом, этого было не заметно. Но сегодня, когда поединщики встали рядом, я вдруг обратил внимание, что Анаксай не так уж сильно уступает в росте моему приятелю. Ну, может, на голову, а то и меньше. А фигура у него — какая-то абсолютно квадратная. Лга’нхи, классический атлет. Широкие плечи, узкие бедра. А Анаксай, такое ощущение, что плечи, что бедра, абсолютно одной ширины… Или, может, это так из-за панциря кажется? — на Анаксае был надет кожаный панцирь, густо обшитый бронзовыми бляхами, смотрелось — почти рыбья чешуя. Каждая бляшка была начищена и сверкала на солнце. И медный шлем. И поножи с наручнями. Нехило экипировался, сволочь. Но правила это допускали. Каждый вояка приходит со своим оружием и доспехами.

Лга’нхи же был голым по пояс. Воинский пояс с висящими на нем четырьмя кинжалами и топором. И своим здоровенным копьем в руках… Руках, упрятанных в «лапы тигра» моего изготовления. Смотрелся он, конечно, шикарно. Небось не одно девичье сердечко, глядя на него, сейчас невольно пропустило удар. Только вот я бы предпочел, чтобы на нем были доспехи, а не этот голливудский антураж. А кинжалы его мелкие какие-то. Надо было все-таки отдать ему тот большущий, что я забрал у Пивасика… Мне-то он все равно без надобности. Вояка у нас Лга’нхи. У Анаксая длинный кинжал имеется, а у Лга’нхи нет. В жизни не прощу себе, если из-за моей жадности парнишка погибнет.

Сошлись. Быстрый обмен ударами, и на плече у Лга’нхи выступает кровь. Он тоже рубанул противника куда-то в бок, но панцирь выдержал, только выбило несколько чешуек. Вон они лежат, блестя на солнышке.

Разошлись, снова короткая схватка. Еще царапина у Лга’нхи, но и он, кажется, задел противника по ноге. Правда, не острием копья, а подтоком. Но синяк, я уверен, будет изрядный.

Еще схватка… Разошлись… На сей раз, кажется, оба обошлись без ран…

Еще серия коротких схваток. Никакого, на фиг, театрального фехтования. До римских гладиаторских боев, если они и появятся в этой реальности, еще сотни, а может быть, и тысячи лет. А сейчас противники вооружены примерно одинаково, придерживаются схожей тактики, потому-то бой не слишком зрелищен. Мгновенный сход, короткая серия ударов-отбивов и отскок. Противники быстро научились уважать друг друга. Лга’нхи выше, сильнее, более длиннорукий, и даже копье его длиннее сантиметров на тридцать… Но доспехи Анаксая компенсируют эти преимущества. Чтобы их пробить, надо нанести сильный пробивающий удар. Для которого нужно подготовиться, крепко встать на ноги и ударить всем телом. Но при ударе создается сильный момент инерции, во время которого твое тело становится фактически неуправляемым. Если промахнешься, противник использует это в своих целях. Поэтому бить надо наверняка, либо выведя соперника из равновесия, либо обездвижив его.

А вот Анаксаю достаточно чиркнуть острием своего копья по обнаженному телу Лга’нхи, чтобы появилась кровь. Царапина, неглубокий порез… но все это кровоточит и забирает силы. И каким бы могучим ни был этот степной оболтус, рано или поздно кровопотеря приведет его к смерти.

Однако пока усталости не заметно, хотя со стороны кажется, что мой приятель весь залит кровью. Но и его соперник не торопится, он уже нащупал свою линию боя и не собирается ее менять.

Все кончилось на удивление буднично. Лга’нхи пошел в атаку. Длинная серия ударов…

Это уже потом, жуя горькую травку и плюясь на раны своего приятеля, я понял, что, по сути, это была атака отчаяния. Он вложил в нее все свои силы… и достиг успеха.

Хотел бы я сказать, что победил он благодаря придуманной мной перчатке. Но хоть она и сыграла важную роль — прижать ею наконечник вражеского копья к древку своего, отражая стремительный контратакующий удар копья Анаксая, мог только мой приятель Лга’нхи, привыкший накалывать на копье бросившегося из засады тигра или прячущегося в траве кролика.

Затем последовал короткий, но мощный рывок, выводящий из равновесия, и сильнейший, с разворота, удар подтоком по шлему. На долю мгновения Анаксай оказался оглушенным, и этого хватило для таранного удара. Копье вошло куда-то под бороду и быстро выскочило обратно. Анаксай еще стоял на ногах, когда Лга’нхи повернулся к нему спиной и довольно твердой походкой пошел к нам.

Публика встретила его победу тягостным молчанием.

Глава 14

Проклятье. Тащиться по солнцепеку, с грузом барахла, и дозируя каждый глоток прогорклой, воняющей кожей воды из бурдючка, было совсем не весело. А идти таким образом оставалось еще не меньше недели. Иратуг оказался довольно крупным царством.

Сука Виксай… Нет, правильно его Мордуй не любит. Хоть Мордуй и сам изрядная сука. Но Виксай — сука редкостная.

Ведь вроде бы и удивляться нечему. Особенно мне, пожившему в моем мире и знающему про существование всех несправедливых и гнусных пакостей на свете. Но Виксай — конкретная сука. И я буду не я, если не отомщу уроду страшной мстей. Надо только добраться до Улота, а уж дальше я развернусь на полную. А пока — идти.

Да. Окончание боя не было похоже на окончание спортивных матчей. Хотя, кто знает, я особым спортсменом не был. Но тем не менее мне всегда казалось, что в раздевалке победителей должна царить радость и восторг. Увы, в нашей раздевалке царили лишь тревоги и опасения.

И сбываться они начали куда быстрее, чем можно было ожидать. К нам никто не подошел. Это бы и ладно. Но до самого вечера никто не принес к нашему домишку ни плошки каши, ни кувшина пива. А так не поступали даже с пленными.

Посовещавшись ночью, мы приняли решение: утром валить отсюда побыстрее. Проблема была лишь в том, что Лга’нхи был очень плох. На его теле было не меньше четырех серьезных порезов и еще с десяток царапин, которые, я уверен, в моем мире потребовали бы хирургического вмешательства и серьезного врачебного ухода. Тут же мы обошлись котелком кипяченой воды, бронзовой иглой, нитками, тряпками и горькой травкой.

Я с самого начала требовал, чтобы он сел на верблюда и ехал бы на нем. Но эта дубина уперся и вышел из поселка на своих ногах, гордо взирая на окружающих. Лишь когда поселок скрылся из глаз, он перестал кобениться и проквакал что-то верблюду, уговорив его улечься. Неловко вскарабкался на это чудовище… а потом чуть не слетел с него, когда верблюд поднялся. Оказалось, что он это делает весьма неравномерно, вскидывая зад, так что с непривычки можно отправиться в полет.

Вот только не знаю, был ли нанесен удар гордости Лга’нхи, когда Мсой коротко поведал нам, что нас преследует отряд воинов Иратуга… а следовательно, они видят, что грозный победитель их чемпиона едва держится на ногах.

Впрочем, легко понять, что нам было не до гордости Лга’нхи. С одной стороны, и Мсой, и Ортай уверяли, что даже такая скотина, как Виксай, не осмелится нарушить законы гостеприимства и напасть на гостей. А с другой стороны, Виксай лишился не только брата, но и своего самого мощного аргумента в разборках с соседями. Теперь, узнав, что Анаксая больше нет, очень многие соседи захотят поквитаться с ним за прошлые грешки. А нехорошие предчувствия в виду таких перспектив могут заставить забыть о правилах приличия даже более благоразумного человека, чем Виксай.

В полдень мы подошли к колодцу. Мсой сказал, что тут всегда устраиваются передохнуть, поскольку до следующего колодца топать до самого вечера. В колодце плавали трупы овцекоз. Судя по виду, их сбросили туда еще ночью.

Так-так… А вот и делегация по встрече. Десяток вояк, и при них еще десятка полтора ополченцев… А нас меньше двух десятков, а воинов, так и вообще, всего шестеро, плюс старик Ортай да две девчонки… не самые лучшие расклады, учитывая, что где-то за спиной у нас еще как минимум десятка три вояк пасутся. И Лга’нхи раненый… В битву он, конечно, полезет, но что толку? Так что, похоже, опять пришло время «Варяг» петь — «Наверх вы, товарищи, все по местам, в руках протазаны сжима-а-я…». Хотя нет, похоже, чуточку рановато. Что это за делегация?

От отряда, что заступил нам дорогу, отделилось трое человек — переговорщики, как я понял. Прошли так с сотню шажков и остановились нас поджидать. Ну мы тоже вышли. Ортай, Мсой и я. Надежда была на Ортая, может, он опять сумеет их заговорить, но надежда весьма хилая.

— Царь Царей Виксай послал нас сопроводить вас до границ своего царства, — заявил нагломордый ублюдок, возглавлявший делегацию. Я его рожу помню. На пиру недалеко от Виксая сидел и все время что-то ему на ушко подхрюкивал… — Вы можете идти по этой дороге, и мы вас не тронем. Но, если вы и это чудовище (судя по кивку, «чудовищем» он называет либо верблюда, либо сидящего на нем Лга’нхи) свернете в сторону, мы будем считать вас врагами. Потому как такие вот чудовища уже нападали на нашу землю!

Ну да, придумали отмазку. Типа чудовища они боятся. Суки клепаные. Сами заварили кашу с этим поединком, а когда каша поперек горла встала, решили на нас отыграться.

— Колодец опоганен, — спокойным тоном говорит Ортай, словно бы не подозревая, кто именно опоганил колодец. — Если в Иратуге знают, что такое гостеприимство, вы принесете нам воды.

— Нет у нас воды, — злобно буркнул нагломордый ублюдок.

— Тогда мы всем расскажем, чего стоит гостеприимство в Иратуге. Имя Виксая будет опозорено в веках.

— Говорите. Мы этого не боимся!

Ну еще бы они боялись. Если все встречные колодцы также будут отравлены, до Улота мы просто не дойдем. Суки…

А что это за взглядики время от времени пробегают по моей тушке… Ба! Да это старина Накай собственной персоной. Похоже, командовать десятком приставлен… Ну кого же еще на такое свинское дело послать, кроме этой гниды. Рад небось отыграться за шутки с носом… Жалко, что я тогда с тобой так по-доброму обошелся. Надо было тебя до кондрашки довести… Надо было тебе нос, как тому слоненку, в хобот вытянуть, надо было тебе третью ягодицу вылепить… поперек двух первых, член на лоб переставить, чтобы мошонка обзор закрывала, надо было тебе, гнида…

Хм… А чего это он так вздрагивает? Или это от злобы и жажды взгляд у меня стал особенно выразительным, и он прочитал в нем все то, что я хотел бы с ним сделать? А ведь если присмотреться, то его глазенки, которыми он время от времени невольно утыкается в меня, — не столько злорадные, сколько испуганные… Так-так, а это уже интересно…

Накай стоял крайним в делегации, и я, повернувшись бочком, так, чтобы только он мог видеть, что я делаю, неторопливо залез в кисет и достал фигурку… Да-да, ту самую фигурку, с помощью которой я малость поучил его вежливости… А теперь мы ее ХОП! Не надо вздрагивать, старина Накай. Пока не надо! Это была лишь милая шутка, обычная среди друзей… Не свернул я еще шею твоему образу… Пока не свернул. А вот глянь-ка, куда я пальчиком показываю… Да-да, это называется бурдюк… Надеюсь, мы друг друга поняли?

Ортай некоторое время еще поругался с нагломордым ублюдком. Но, естественно, безрезультатно. Ортай даже апеллировал к родству Осакат с Царем Царей Улота, но в ответ лишь получил предложение передать девчонку на попечение Виксая. Ага! Щас!!

Потом переговорщики разошлись по своим отрядам. Мсой был категоричен — нечего сидеть, надо идти. Чем быстрее мы покинем пределы Иратуга, тем меньше будем мучиться от жажды. Так что мы пошли.

Правда, я отозвал Мсоя в сторону и намекнул на то, чтобы он и несколько его наиболее глазастых ребят внимательно глядели по сторонам, — вдруг случится такое чудо, и где-нибудь на обочине обнаружится бурдючок с водой.

Мсой посмотрел на меня, как… ну короче, соответственно моему имени. Но пообещал сделать. И-и-и!!! Узрите маловеры! Чудо таки свершилось! Не прошли мы и пары тысяч шагов, как на обочине внезапно обнаружился бурдючок с водой, старательно запиханный под кустик. Увы, не особо большой, литров так на пятнадцать. Пятнадцать литров на почти два десятка человек. Надеюсь, до вечера получится продержаться. Только вот не надо этих ликующих криков… А особенно не надо смотреть на меня, как на волшебника… Не надо смотреть, я сказал… Без толку, все равно смотрят.

— Да нет, не наколдовывал я воду… Слишком опасное это колдовство, сам должен понимать… Дело-то куда проще, помните эту штуку?

…Дело было поздним вечером. Воды вроде хватило, тяжестей не прибавилось, но идти было куда тяжелее, чем обычно, — ощущение опасности и неопределенности давило сильнее любого тюка. Есть вяленое мясо я запретил на правах главного санитарного врача, — от него слишком хотелось пить, так что наскоро сварили кашу на остатках воды из бурдюка Накая, благо, порыскав в окрестностях очередного изгаженного колодца, нашли второй. Отправив основной состав спать, набираться сил, мы трое опять уселись думать думу о том, как жить дальше. Лга’нхи тоже пришел на совет, но мгновенно вырубился. Словно бы это не он ехал на верблюде, а верблюд на нем. Ох, что-то не нравится мне его вид…

— Так ты заколдовал Накая?! — первым догадался Ортай, едва завидев в моих руках глиняную статуэтку. — И теперь он будет оставлять нам воду?

Ох… какие же все-таки милые и добросердечные тут люди! Им проще поверить в колдовство, чем в подлый шантаж. Вот только что мне ответить, глядя в простодушные глаза Ортая, считающего самого себя прожженной сволочью? Я ведь пока и сам толком не продумал, что будет дальше, руководствуясь больше злобой, чем разумом… Но в одном я теперь твердо уверен — Накай сломался. Сломался еще тогда, когда, упав на колени, начал просить у меня прощение. Так что крутить им теперь я могу так же свободно, как и комкать, и увечить его глиняное изображение… Только ведь и глина имеет свои пределы гибкости, и если сильно перекрутить — рвется.

— Может, и будет, а может, и нет… — глубокомысленно ответил я Ортаю. — Против воли этого… ну тот с самодовольной рожей, как у оттраханной овцы… Ну да, Кифсай… Если этот Кифсай заметит, что Накай оставляет воду, он просто прикажет убить его. Да и бурдюков у Накая, прямо скажем, не полные руки. Этот свой он оставил сегодня. Вот второй — его небось украл у кого-то из своих. А что будет завтра…

— Завтра будет плохо, — задумчиво сказал Мсой. — До самого вечера никакой воды. Очень плохое место.

Ну, слава богу, про это я в книжках читал… и даже вроде в каком-то кино видел. У нас же полно полотна! — «Вдруг» пришла мне в голову мысль. — И своего, и того, что Виксай надарил. — Надо расстелить их по камням и траве, если утром выпадет роса, они намокнут. Отожмем воду в бурдюки… пусть немного, но это лучше, чем ничего.

— Ха! — На радостях Мсой чуть не заорал в полный голос. — Как ты это здорово придумал… Только вот… Этот. — Он показал на пасущегося невдалеке верблюда. — Если демона не поить, он не взбесится?

— Демон — не твоя забота, — веско ответил я, вовремя сообразив, что выпала возможность малость укрепить свой авторитет за счет выносливости верблюда. — Я позабочусь о нем.

— А может, проще отпустить его… — предложил Ортай. — Давай натравим демона на воинов Виксая? Через три дня пути мы пойдем по долинам и, если за нами не будут присматривать, будет возможность отлучиться в сторону и набрать воды.

— А кто потащит весь груз, что на нем навьючен, и Лга’нхи? Если бы не демон, нам бы понадобилось еще десяток носильщиков, они у тебя есть?

— Да, — вынужден был согласиться со мной Ортай, который, как мне показалось, малость недолюбливал нашего верблюда. — Пусть идет.

И мы шли… Как назло, на небе ни одного облачка, не говоря уж о тучке… Желательно дождевой, чтобы прям ливень, чтобы с неба падали миллионы литров воды… Свежей прохладной воды…

Увы, кажется, из всего нашего каравана хреновей всех себя чувствуют Лга’нхи и я. У Лга’нхи воспалилась рана на ноге и начался жар. Я ведь говорил этому придурку, что не фиг выеживаться и маршировать по крепости. Надо было сразу садиться на верблюда… Такая дылда на этакой громадине — да все иратугцы бы в штаны наложили при виде его. Но нет — надо было показать понт. В результате разбередил рану, и теперь черт знает что ждать от всего этого.

А я… А я жевал горькую травку и плевал на его раны… по три раза в день. Обычно нужно было несколько бурдюков воды… а лучше пива, чтобы смыть эту жуткую горечь во рту. Мы же сейчас получали лишь по маленькой плошке за полдня. И это лишь благодаря моей придумке с полотном и росой, давшей, правда, куда меньше влаги, чем я рассчитывал (неужели Голливуд может соврать?). Потому как нового бурдючка мы так нигде и не нашли. Хотя все наши двигались, словно стая идущих по следу собак, — не отрывая носов от земли и обнюхивая каждый подозрительный холмик или куст.

«…Нужна, блин, какая-то диверсия, — соображал я, топча бесконечный камень и стараясь не думать о воде. — Нужно что-то, что напугает тех, кто прется сзади. Тогда послезавтра, если верить Ортаю и Мсою, мы сможем разжиться водой. Холодной, живительной… Не думать!»

Надо изобразить какое-то жуткое колдовство, чтобы идущие за нами предпочли скорее нарушить волю Виксая, чем связываться с такой социально-опасной личностью, как я. И тут уже одними песенками не обойдешься. Как бы ни был ужасен мой вокал, в этих условиях напугать он может только какого-то чересчур чувствительного преподавателя консерватории. А я сомневаюсь, что среди тех, кто топает за нами, таковые имеются.

Порох! Надо изобрести порох… Ага… Я ведь даже знаю все необходимые компоненты — уголь, сера, и, кажись, селитра. Угля полно в кострище, серу наковыряю в ушах, а селитра? Кажется, ее из говна добывают? Знать бы еще как…

(Предваряя беспокойство заклепочников, спешу сообщить, что Аффтырь знает, что это не Та сера.)

Или с огнем что-то… Тут нигде в окрестностях нефти не видать? Устроить огненные реки, сопровождая это пением чего-то вроде «Гори-гори ясно», и все в округе до усрачки напугаются.

Химическая атака? Где взять горох?

Или опять старый добрый «Один дома» с падением на голову роялей, вздергивающими веревочками, и колесиками под ногами? Ну будь это кино, возможно бы, все и получилось. А так…

(Увы, Аффтырь так и не удосужился посмотреть этот фильм, так что имеет представление о нем исключительно из рекламных роликов.)

Вдруг идущая впереди Линсат начала хныкать, громко подвывая. Нервы у девчонки не выдержали. Осакат пытается ее утешать, но толку мало. Местные продолжают топать вперед, им самодовольство не позволяет обращать внимание на вопли какой-то там девчонки. Разве что Ортай злобно пошипел на нее, — позорит род. А мне ее хныканье на нервы действует и уверен, не одному только мне.

— Стой! — крикнул я Мсою. — Привал будем делать.

— Зачем? — злобно поглядывая на Линсат, говорит он, будто бы не понимая.

Ну да, мне ли не знать методы местной педагогики, пнуть, двинуть, отвесить оплеуху. Помнится, когда я только сюда попал… Хрень собачья, как же раньше я про это не вспомнил, пороходел нефтеносный?!?! Так, девонька, на-ка, пожуй корешок… Он волшебный. Не так страшно станет и пить будет меньше хотеться…

— Надо, Мсоюшка, надо мне тут одно колдовство подготовить… Вон там палочки волшебные растут, чем орать, лучше помоги срезать.

И вот следующим утром…

Правду сказать, не знаю, как там в точности дело было, поскольку сам рядом не присутствовал. Один из вояк Мсоя, которого он, по моей просьбе, послал на подходящую вершину поглядеть, что происходит, вскоре догнал нас и сообщил, что, видать, колдовство сработало, потому как следовавший за нами отряд перестал двигаться и в его рядах началась какая-то суета.

Но мое воображение позволяет мне, пронзив пространство и время, в точности сказать, как все и было. И вот, следующим утром.

Только злобные вороги собрались преследовать нас… Только прошли пару сотен шагов после места нашей ночной стоянки, как вдруг перед ними предстало нечто ужасное…

Действительно ужасное. Потому что рисовал я черт знает чем — остатками глиняных красок, после очень долгого перерыва, да еще и при свете факела. Так что верблюд получился реально ужасный… Правда, я постарался добавить ему ужасностей — красные охряные глаза, огромные игольчатые зубы, как у Чужого, когти вместо копыт, короче, редкостный урод. Наш верблюд, как мне показалось, посмотрел на меня с осуждением, когда утром мы проходили мимо.

Ну да извини, верблюдик, — это не на тебя пасквиль, это врагам в устрашенье… Ну, думаю, они и устрашились, и постарались обойти камень, на котором я изобразил сие уродство, как можно дальше. Для чего им пришлось максимально прижаться к противоположной стороне тропы и даже сойти на обочину. И кто-то, да наступил на рычаг. Ловушка сработала…

Надо сказать, ловушка была на редкость убогой. Ну да извините, нормальный капкан за полдня и одну ночь не сделаешь. Особенно если работать приходится на ходу и во время редких привалов.

И особенно если поначалу вообще собирался самострел делать, внезапно вспомнив свои ранние потуги с изготовлением лука. Я даже специальную палку с рогулькой приготовил на ложе и сухое деревце срубил на лук, и даже начал приматывать лук к ложу, уперев в рогульку… А дальше понял, насколько это все бессмысленно. Так что переигрывать пришлось на ходу…

Старые запчасти были выкинуты. А двум новым деревцам пришлось пожертвовать своей жизнью во имя прогресса и кровопролития. Две палки, метра по два длиной, связаны по концам, а середка разжата, и в нее вставлен упор длиной примерно метр. Несчастная жертва моей хитрости наступает на упор, выбивает его, и с жутких хрустом челюсти капкана смыкаются, калеча ногу жертве примотанными к ним зубьями.

В теории просто? А попробуйте воплотить все это на практике, с ходу придумайте, как закрепить рычаг, чтобы, с одной стороны, он не сработал сам по себе, а с другой — сработал, когда надо. Закрепите зубья из шипов какого-то местного саксаула… Придумайте, как все это разместить на местности и замаскировать, чтобы враг попал в ловушку, а не обошел ее стороной… А сопутствующий антураж по наведению ужаса и кошмаров?

Мало того, что на капкане был вырезан магический узор «получите суки», я еще и не поскупился на один амулет из коллекции Пивасика, который подложил под капкан. Ребятки наверняка потом будут обследовать местность, найдут его и поймут, что все это не случайность, а жуткое колдовство… Думаю, это напугает их до усрачки.

Жуткий верблюд тоже понадобился для наведения страха и чтобы заставить супостатов сойти с тропы. (И еще для одной задумки.) Потому как ставить ловушку на открытом месте было бессмысленно, я сунул ее в траву возле дороги и накидал рядом веток, песка и травы, среди которых мое сооружение было не столь заметно. Тут, кстати, мне пришла в голову мысль — положить одну палочку поперек упора… Чтобы дать больше шансов нашим преследователям попасть в капкан.

Если честно, на мой взгляд, все это было шито белыми нитками. И в «Один дома», может, и сработало бы, но в реальной жизни… Правда, утешало то, что местные ничем подобным не пользовались, потому просто не обратят внимание на странные палки, тем более что жуткий верблюд будет отвлекать их внимание. По крайней мере, на Мсоя, с которым я консультировался при выборе места для капкана, и Ортая, ревниво сунувшего нос в чужое «колдовство», мое изобретение произвело весьма пугающий и, я бы даже сказал, гнетущий эффект. Вид схлопывающихся древесных челюстей заставлял их каждый раз вздрагивать и хвататься за свои амулеты. И кажется, хотя я и «заряжал» капкан с их помощью (мне было не осилить одному разжать челюсти и вставить упор), — они оба пребывали в уверенности, что срабатывает капкан благодаря волшебному узору и подложенному амулету… (Я заметил, как Ортай втихаря скопировал узор, когда думал, что я его не вижу. Плагиатор хренов.)

Все-таки чудно, как один-единственный предрассудок против убийства на расстоянии может приостановить прогресс в отдельно взятом мире. Впрочем, я где-то читал, что многие полинезийские народы, и даже такой воинственный, как маори, не знали луков. Видать, они им были без надобности — толком охотиться было не на кого. Вот и мои степняки большую часть пищи получали от скота, а охота была скорее подспорьем и развлечением… А горцы?.. — фиг их знает. Видать, как-то сразу перешли на земледелие.

Впрочем, это я отвлекся. Была у меня идея смазать «зубья» капкана каким-нибудь ядом. Чтобы сразу — Хлоп!!! А потом Брык — язык набок, и страшные конвульсии. Но, увы, самое ядовитое, что я знал в округе, был язык Осакат, вечно доставлявший мне проблемы. Еще я вспомнил версию, что средневековые лучники специально втыкали стрелы в землю, чтобы заразить врагов ботулизмом. Я, правда, в это не верил и тогда, сомневаюсь и сейчас.

Да и по фиг, не буду слишком злобствовать. Поранит ногу, уже удача и предупреждение. В случае чего, всегда можно будет сказать, что не хотел убивать. (Я еще помню кулаки Нра’тху, объяснившие мне принципы «правильного» убийства.)

Хотя, как ни странно, но ни Мсой, ни Ортай против моей ловушки не возражали. Наверное, потому, что это было колдовство. Объяви я капкан оружием — подвергся бы осуждению и порицанию. Но раз я сказал, что это колдовство, местные как должное приняли факт, что разить это колдовство будет на расстоянии. На то оно и колдовство!

Благо, я на всякий случай заранее объявил, что своим поведением Виксай нарушил Гаагскую конвенцию и Кодекс пяти добродетелей, а значит, теперь против него все средства хороши, включая массовый геноцид и выселение за сто первый километр.

День явно был удачным. Моя ловушка, кажется, сработала, по крайней мере, «замыкающий» отряд сильно от нас отстал. Во-вторых, нашелся очередной бурдючок с водой. Так что до вечера мы худо-бедно протянули.

…А дальше… В общем, мне чуть морду не набили. И наверняка бы набили, если бы я не наводил на окружающих жуть своим невероятным колдовством. А всего-то и делов — забрал у помирающих от жажды людей несколько последних плошек воды.

Но я же ее не выпил. И даже раны Лга’нхи, про которые мне, честно говоря, даже думать было страшно, насколько они воспалились, не стал промывать. (На это мы с Осакат пустили по четвертинке собственных порций.) А честно вылил в глину.

Потому как единственная найденная мной глина была слишком сухой и крошилась при попытке что-либо с ней сделать.

Я уж изгалялся, как мог. И разного мусора в нее добавлял, и болван из веток сплел. Но обмазав болван глиной, получил статуэтку верблюда не более чем сантиметров тридцать высотой. Выскребя последние крошки «краски» и разбавив ее последними каплями слюны, придал своему верблюду особо устрашающий «вампирский» вид. Вроде как не только глаза у него кровью налиты, но и морда ею обмазана.

А утром мы окончательно покинули перевал и спустились в долины. Напоследок я поставил свое жуткое творение на видном месте. Идея была в том, что даже если преследователи не испугаются его настолько, чтобы убежать, то потратят кучу времени на поиски ловушки. А поскольку ее нет, то искать они будут очень долго. А колдовство — штука такая, достаточно амулет величиной с ноготь в землю под тропой зарыть, и кранты любому, кто сверху наступит. Рванет похлеще мины, хотя эффект, может, и не сразу почувствуется. Я, по крайней мере, очень надеялся, что у горцев тоже есть подобные предрассудки.

По мере спуска воздух становился посвежее, травка зеленее, солнышко… солнышко жалило по-прежнему без всякой жалости. Но к обеду Мсой куда-то отлучился, собрав все наши бурдюки. Если бы за нами плотно шел отряд преследования, его, скорее всего, бы завернули. Но, видно, мой замысел сработал — в пределах видимости, за спиной врагов не было. Отряд Накая виднелся где-то впереди. Но их задачей было предупреждать встречные селения о нашем прибытии, портить источники воды и информировать случайных путников о том, что с нами надо обращаться как с прокаженными. Да и сложновато контролировать ситуацию затылками, на которых, как многим изучавшим анатомию людям известно, глаз нету. Так что спустя час Мсой вернулся с полными бурдюками воды.

Это было Щастье с большой буквы ЩА! Да я бы, наверное, так не радовался, даже если бы вдруг снова очутился в Москве, запертый в подсобке магазина, наедине с полными холодильниками запотевших бутылок пива. Холодная вода! Свежая! Пусть и слегка пованивающая кожей бурдюка, зато ее много! Ну пусть не так много, чтобы можно было умыться. Но вполне достаточно, чтобы напиться вволю.

А еще вволю напоить Лга’нхи, который уже перешел в стадию горячечного бреда. Рана на его ноге сильно воспалилась и начала пованивать гниющим мясом. И хотя другие раны вроде бы пока были в порядке, но при отсутствии антибиотиков вполне хватит и одного очага заражения, чтобы убить весь организм. Гангрена была смертельно опасной даже в мое время, чего уж говорить о местных, доисторических условиях?

Я жевал, как сумасшедший, и плевался почище верблюда, меняя повязку каждые два часа. А может, и чаще, солнце не слишком точный хронометр. Я допросил Ортая, Мсоя, Осакат и вообще всех на предмет их знаний по части полезных травок, наплевав на осторожность и необходимость поддерживать репутацию. Тоже без особых результатов.

В их представлении во всем были виноваты духи, а против духов травки не канают. Так что Ортай предложил устроить большое камлание с принесением в жертву верблюда… после того как мы пересечем границы Иратуга, а Мсой утешил меня словами, что «такое со всяким бывает, видно, уж ничего не поделаешь, — духи оказались сильнее», и порекомендовал надеяться на лучшее. Впрочем, пообещав подержать верблюда, когда я буду перерезать ему глотку во время жертвоприношения.

В отчаянье я даже пару раз спел «Если хочешь быть здоров» и про «Доктора Айболита» над раной. А потом, понимая, какой же это идиотизм, со стыда поперся по лугам параллельно дороге, в надежде найти какую-нибудь суперисцеляющую травку, которую я опознаю… ну, наверное, инстинктивно. Говорят, собаки и кошки во время болезни жрут траву, которая идет им на пользу, находя ее неким волшебным чутьем. Хрен их знает, я готов был на все.

Даже на… Вонял труп суслика ужасно. Было странно, почему его до сих пор никто не сожрал, зазывный аромат падальщики должны были учуять с противоположной стороны долины. И тем не менее труп валялся в траве, а под лопнувшей кожей копошились отвратительные белые черви.

А ведь еще там, в Москве, я слышал байку про то, что черви в ранах даже очень полезны, поскольку выедают гниющее мясо, оставляя здоровое… Вот только бы еще знать — те ли это черви? И можно ли их вытащить из этой мерзости и засунуть в рану Лга’нхи, не перетащив заодно и миллиарды жутких микробов?

На всякий случай выковырял несколько штук и осторожно пересадил в кожаный кисет, где раньше хранил «золото Пивасика», — те немногие золотые и серебряные вещицы, что нашлись в его «закромах». (Только не надо думать, что я выкинул свои богатства, не настолько я был в отчаянии, просто пересыпал его в кошель из-под красок.) (Блин. Теперь понятно, почему наш шаман был весь обвешан разными кисетами, туесками и сумочками, а я-то раньше думал — это часть униформы Шамана, для большей понтовитости.)

Вечером я увидел, что мой приятель совсем плох. Лоб пылал, бред почти не прекращался, его то трясло от холода, то бросало в жар. Сволочь, — он и раньше-то был не слишком хорош. Но старательно делал вид, что все в порядке. Еще бы, разве эта скотина дубовая позволит себе хотя бы тень жалобы, пока находится в сознании? Нет, она будет из себя хрен знает чего изображать, терминатора, блин, жидкокристаллического, на котором раны сами собой затягиваются, а батарейки пердячим паром заряжаются… А вот потом, потеряв сознание, начнет стонать и скрипеть зубами. У, тварь, — ненавижу!

Так что, изрядно помучившись, я решился. За время пребывания в этом мире я уже успел насмотреться на мучительные смерти от заражения, так что понимал, что просто надеяться на чудо — бессмысленно. Надо предпринимать любые, пусть даже и самые безнадежные, попытки.

Поначалу, попав сюда, я долго не мог поверить, насколько же хрупка человеческая жизнь. Знал, но поверить и смириться не мог очень долго. Ни йода, ни зеленки, ни даже просто спирта. Да тут даже мыла не было, не говоря уж про антибиотики.

Потому иногда даже сильный и крепкий воин загибался от, казалось бы, пустяковой раны, а то и царапины, в которую попадала грязь. Чуть ли треть родов заканчивалась смертью роженицы, а уж когда раны принимали такой вид, как сейчас у Лга’нхи, — это почти всегда означало смерть. Неудивительно, что все так боялись духов, проникающих через «лишние» отверстия в теле, — смерть от гангрены была мучительна, а возможности лечения не существовало. Разве что ампутация, к которой прибегали чуть ли не в ста процентах случаев, даже в двадцатом веке.

Но ампутация, даже если представить, что я смогу ее сделать (а я точно не смогу), в данном случае делу не поможет. Жить калекой Лга’нхи не станет — гордость и воспитание не позволят. Оставалось только надеяться на чудо и червей.

Хорошенько наточив нож и подготовив бинты и травки, велел накипятить воды. Кто-то пискнул, но я глянул на него таким взглядом, что он сразу заткнулся… — надеюсь не навеки, но в случае чего, готов разработать для него и других местных глухонемых язык жестов.

Что было потом, лучше вспоминать не буду. Вскрыть раздувшуюся рану, осторожно подрезав почти скрывшиеся в воспаленном мясе швы, вытащить остатки ниток, выдавить и убрать из раны хлынувший гной вперемежку с кровью, отмывать в теплой воде червяков и запихивать их в рану… Бр-р-р… Если учитывать, что все это делалось при мерцающем свете факелов, под сдерживаемые стоны и скрежет зубовный Лга’нхи и под ненужные комментарии Ортая, Мсоя и еще пары воинов, держащих пациента за руки, за ноги. Хорошо хоть, что воспитание наших девчонок, также ассистировавших при операции, заставляло их сдерживать языки в присутствии взрослых уважаемых мужиков… Иначе бы у меня точно крыша съехала.

Потом долго думал — зашивать снова рану или нет. В конце концов решил пока оставить открытой, — ведь мне еще червяков убирать, так что я запихал в рану тампон из прокипяченной в отваре целебной травки ткани и плотно замотал все это безобразие… Вся операция, не считая подготовки, заняла от силы минут сорок, но ощущения были такие, будто сутки без остановки разгружал вагоны с гнилым мясом. И тяжко, и мерзко, и беспокойно…

Никогда не чувствовал в себе пристрастия к медицине! И если бы не отчаяние, ни в жизнь бы на что-то подобное не решился. И во второй раз, даже если от этого будет зависеть моя собственная жизнь, я таким делом точно заниматься не стану. Попеть песенки, поприкидываться шаманом — вот это по мне. Слепить там чего-нибудь, нарисовать — этому я учился. А вот болячки и раны — извините, нет. Впредь, ребятушки, я исключительно шаман промышленного типа. А по части лечения и прочих там дел — ищите себе настоящего специалиста.

Утром я опять устроил бучу. «Ехать на верблюде Лга’нхи больше не может, — категорично заявил я Ортаю с Мсоем. — Потому как он лежит без сознания и свалится с этакой громадины. Да и кровь в сидячем положении будет сильнее притекать к ране, а она даже не зашита. Так что мы его понесем. Быстро делайте носилки, и чтобы без возражений». Груз? Верблюд свободен… Вместо Лга’нхи на него центнера полтора повесить можно… Что такое «центнер»? Вот только и забот у меня, что вас таким премудростям учить. Ну-ка живо за работу!

Я был на взводе и, наплевав на все условности и авторитеты, командовал и распоряжался окружающими, словно своими рабами. И пофиг. Извиняться и наводить дипломатию буду позже, сейчас главное — вытащить Лга’нхи, и если ради этого мне надо будет набить морду самому Мордую, набью без сожалений и благоговения перед авторитетом Царя Царей. А когда Лга’нхи, внезапно выйдя из небытия, заявил, что он, видите ли, не позволит себя нести, а пойдет своими ногами… — я обложил его такими словами, за которые мне, при других условиях, лучше было бы убиться самому. Не дожидаясь страшной, но справедливой мести лучшего друга.

Но нервы мои были воспалены почище, чем раны Лга’нхи, и сейчас меня несло так, как Остапу Ибрагимовичу даже не снилось, и смертным было лучше не вставать мне поперек пути, когда я в таком состоянии.

Потому идею убрать моего приятеля подальше от демона Ортай с Мсоем одобрили. Дураку (и даже дебилу) должно быть понятно, что ездить раненому человеку на демоне — не лучший выбор, проще уж в муравейник закопаться. Количество муравьев и духов будет примерно одинаковым, а вот опасность муравьи представляют меньшую — максимум обглодают тело до косточек, в то время как духи…

А вот идея тащить носилки со здоровенной тушей Лга’нхи почему-то была воспринята без всякого энтузиазма. Пришлось закачивать энтузиазм вручную, обещаниями дождя из жаб, нашествия саранчи, превращения всей окрестной воды в кровь и исполнения моих личных трактовок репертуара группы «Руки вверх». Я даже наорал-навыл что-то типа «Ай-яй-яй девчонка…», в результате чего на солнышко набежала какая-то тучка, в траве примолкли кузнечики, и в возникшей тишине стало слышно, как где-то далеко в горах предвестником ужасной смерти тоскливо завыл шакал. Публика сочла мои доводы убедительными и больше не осмеливалась возражать. Носилки сделали, и мы наконец-то снова двинулись в путь.

Ух… Дошли! Всего-то пара дней топанья по долинам, и вот за этим ручьем начинаются земли Улота. Воды хватало благодаря вылазкам Мсоя. Хватало настолько, что последний бурдючок, что оставил Накай, я отдал верблюду. Хлебай, парень, заслужил! Да и Лга’нхи ты нравишься. А поскольку он (тьфу-тьфу-тьфу), кажется, идет на поправку (ну, по крайней мере, ему точно не стало хуже за последние пару дней), ты будешь его верным скакуном до окончательного заживления ноги. Потому как тащить себя дальше эта сволочь не позволит. Как только у него появится достаточно сил, чтобы слезть с носилок, будет пытаться ползти сам. Увы, такое тут воспитание, что загнанные лошади пристреливают себя сами.

— Значит, говоришь, Мсой, вон за тем ручьем эти сучьи потрохи напасть на нас не посмеют?.. Уверен?.. Пролить кровь на чужой земле — дать повод к войне с Улотом, а на это Виксай не решится?.. Тогда давай те бурдюки, что подобрали по дороге… Как это зачем? Вернем хозяевам. А то будут потом врать, что мы их у них украли.

Мсой в некотором недоумении собрал чужие бурдюки и передал мне. В краже у врага он ничего дурного не видел, скорее уж это доблесть. А то, что Иратуг после всего произошедшего точно враг на многие-многие годы, можно было не сомневаться. Нарушение законов гостеприимства — это не то, что можно простить. В данном обществе гостеприимство — один из краеугольных столпов взаимоотношения между людьми, коли уж ты кого принял в гости, но хоть сам подохни, а гостя защити от опасности. А уж напасть на гостя самому… Даже степняки во время осенних ярмарок свято соблюдали этот принцип. Что уж говорить о горцах, активно торгующих друг с другом.

Законов тут не так много. Особенно, так сказать, международных. И создает их не кучка вороватых политиков, а сама жизнь, столетиями прописывая каждую букву, каждую запятую, — кровью, потом и человеческими жизнями. Пренебречь законом означало погрузить мир в хаос… В первую очередь свой мир. И расплата за это пренебрежение будет неотвратима и ужасна.

И понимание этого ясно написано на рожах провожающих нас вояк. Они небось надеялись, что мы сдохнем в пути, ан, хренушки. Теперь терзаются мыслями о том, что мы расскажем в Большом Мире про их делишки.

Ну так я вам терзаний добавлю.

— Здравствуй, дорогой дружище Кифсай. — Дождавшись, когда все наши люди окажутся уже в Улоте, я, радостно улыбаясь, пошел навстречу предводителю столпившегося возле дороги перед пограничным ручьем отряда.

Кифсай растерянно посмотрел на меня. Он ждал от меня чего угодно — проклятий, угроз, оскорблений, только не такого искреннего расположения. (Какой же все-таки юный и неиспорченный еще тут мир.)

— Вот. Хочу вернуть вам ваши бурдюки. Больше они нам не понадобятся.

Он удивленно уставился на связку пустых бурдюков у меня в руках. Наверняка они уже давно заметили, что стала пропадать тара. Но вот объяснить, как она оказались у меня…

— Как? Почему? — залопотал Кифсай, испуганно и подозрительно оглядывая своих людей, видимо, ища предателя. К счастью, я подгадал момент, когда Накай оказался прямо у него за спиной, и тот не смог прочесть на его физиономии все те, проявившиеся при виде бурдюков чувства. Кажется, Накай решил, что я собираюсь его заложить.

— «Не ссы», — сказал мой выразительный взгляд. И я продолжил: — …Ты про что? Про это? — Я невинно ткнул пальчиком в связку бурдюков.

— Да! — рявкнул Кифсай. — Кто из моих людей оставлял вам воду?

— Глупый сын хромой козы… — ласково пропел я в ответ. — Или ты забыл, с кем разговариваешь? Я Великий и Ужасный Шаман Дебил — Гроза и Повелитель Духов и Демонов. Неужели ты думаешь, что мне нужен кто-то из твоих людей, чтобы добыть воду? Я просто посылал своего приятеля. — Тут я осторожно похлопал стоящего рядом верблюда по боку, и он уставился на наших врагов своими пофигистическими глазами, насмешливо кривя пасть.

А я, чувствуя его моральную поддержку и распирающую себя злобу, продолжал радостно вещать:

— Каждую ночь я превращал верблюда в мышь и посылал в ваш лагерь, чтобы он приносил нам вашу воду… А потом мы пили ее и смеялись над тобой и Виксаем.

— А теперь слушайте меня все! — Голос мой, натренированный за последние месяцы постоянным пением и закаленный горечью лечебной травы, резко возвысился и загремел. — Виксай нарушил законы Гостеприимства. Виксай нарушил кодекс Пяти Добродетелей, которым хвастался перед нами. И теперь… — Тут я счел нужным прекратить орать и перешел на драматический, шипящий шепот. — Теперь помни ты, Кифсай, и передай своему царю Виксаю и тому, кто вел задний отряд. Не сегодня, но, может быть, уже завтра. Может быть, в следующую большую луну… или зимой… хотя, возможно, и следующим летом, или через два лета… Но в любой из дней года, начиная с послезавтрашнего, в какую-то ночь, из-под вашего тюфяка вылезет мышь… Маленькая незаметная мышь, какие во множестве бегают по полям и живут в домах. Только эта мышь, что вылезет из-под вашего тюфяка, будет непростая, она превратится в демона-верблюда и перегрызет вам горло, пока вы спите. Перегрызет горло и утащит в преисподнюю, где вы станете рабами этого и других демонов.

И пока все достойные воины, не нарушавшие кодекса, будут пировать и охотиться, вы будете в холоде и голоде таскать навоз за демонами и ткать шерсть вместе с женщинами… А потом демоны будут употреблять вас, как женщин, — добавил я, глядя на испуганно вытянувшуюся рожу Кифсая. (Мстить так мстить.)

А теперь проваливайте отсюда все! — снова внезапно рявкнул я, и матерые воины вздрогнули. — Проваливайте, но помните доброту шамана Дебила, Великого Вождя Лга’нхи и Царя Царей Мордуя. Я бы мог послать своего верблюда к каждому воину и каждому жителю Иратуга. Я бы мог послать его сожрать ваших жен и детей, вытоптать поля и загадить воду. Но я вас прощаю. На первый раз. Вы выполняли приказ своего Царя Царей, и это хорошо, потому что это долг воина и подданного.

Но вы выполняли плохой приказ, и это плохо. Очень плохо. Потому как нарушая Законы, вы навлекаете на свою землю многие беды.

Даже духи и демоны повинуются Законам. Но только до тех пор, пока сами люди не начинают их нарушать. Нарушил Закон — снял оковы с демона, которые не позволяли ему вцепиться тебе в глотку. Помните это!

Но вам повезло. Очень повезло! Среди тех, против кого вы ополчились, был Великий Шаман Дебил. Я не позволил случиться страшному. Никто в нашем отряде не умер на вашей земле. Так что пока вы прощены.

Но чтобы подобного не случалось впредь, я освобождаю вас и всех других иратугцев от обязанности подчиняться приказам Виксая. Так что, если он снова велит вам делать что-то против Законов и Кодекса, лучше убейте его… или себя.

Вот так вот, дорогие детишки. Если бы деньги были тут в ходу, я бы все свои сбережения вложил в производство мышеловок. Потому как что-то подсказывает мне, что вскоре этот товар будет сильно востребован. А еще можно наладить фармакологический бизнес, в смысле — снотворное продавать. Ведь я сильно надеюсь, что отныне Кифсай, Виксай и та, неизвестная мне сволочь, что вела второй отряд, забудут, что такое сон. Когда каждый раз, ложась на тюфяк и закрывая глазки, ожидаешь прибытие страшного демона, который утащит тебя в преисподнюю… — тут уж не до сладких снов.

…Ну и напоследок, маленькая политическая бомбочка под Виксая и его спокойный сон. Я «разрешил» воинам и остальным жителям больше не повиноваться его приказам. Прислушаются ли воины к «разрешению» или нет, не так и важно. Важно, что Кифсай обязательно донесет об этом своему патрону. А это значит… — тук-тук… Кто там? Это я, твоя подружка паранойя, пришла нашептать тебе приятные мыслишки и рассказать про страшные заговоры.

Если все пойдет по плану, Виксаю кранты. Он сам доведет своих людей до того, что они его прикончат раньше посланного мной верблюдомыша. Так что мне остается только проводить притихший и испуганный отряд доброй улыбочкой и нежным взглядом. Хотя… Ах да, Накай. Не ушел со всеми, а стоит и смотрит на меня глазами побитой собаки.

— Ты все сделал правильно, Накай, — обратился я к нему негромко, чтобы никто другой нас не услышал. — Ты спас Иратуг от моей мести и нашествия демонов. И пусть об этом никто никогда не узнает, ты настоящий герой, который спас свое царство. На вот, забери. — Я достал из туеска его изображение и вложил в дрожащие ладони. — Во время полной луны, положи его левой… запомни — левой рукой в бегущую воду. А когда будешь идти назад, держи большой палец правой руки засунутым в левую ноздрю… только не перепутай, — правый палец — левая ноздря. А левый указательный палец засунь в правое ухо. Внимательно считай шаги, на каждый двадцать первый шаг приседай и говори: «Ку». Когда вода размоет фигурку, колдовство закончится!

Нет, я над ним не издевался. Ну почти не издевался. Просто передай я ему статуэтку и скажи: «Делай что хочешь», он с ума сойдет, думая, что с ней делать, чтобы не навредить себе еще больше. А так, преодолев множество трудностей и тщательно выполнив колдовские инструкции, мужик будет жить в полной уверенности, что ничья злая воля более над ним не властна. Да еще и сознавая себя героем!

Но… Блин! (Проклятый Голливуд.) Я не удержался и, благожелательно похлопав Накая по плечу, сделал вид, что снял волосок с его рубахи. Спрятал его в кисет и сказал:

— Я рад Накай, что мы с тобой такие большие друзья. И помни, если мне понадобится что-то в Иратуге, ты будешь первым, к кому я приду за помощью… или пришлю человека узнать новости. Если кто-то придет в твой дом и скажет: «Это вы продае… в смысле, обмениваете славянс… славный сундук?» — знай, что это от меня. Прими его, как принял бы меня, и расскажи все, что он захочет узнать.

Глава 15

— Так кто же ты такой, шаман Дебил?

Вопросики, блин… Душа, истерично визжа, устремилась к пяткам, комок подскочил к горлу и отвесил смачный пинок чуток пониже кадыка, а желудок вдруг захотел поиграть в ежика и свернулся в клубок… иголками внутрь.

Дедушка Леокай, любимый дедушка нашей боевой подруги и названой сестры Осакат. Почему-то каждый раз, когда я слышал про этого «дедушку», мне представлялся этакий рекламный Санта-Клаус. Не Дед Мороз, который все-таки в молодости был грозным языческим божеством, а этакое рафинированное исчадие рекламной доброты и благодушия, порожденное неистребимой любовью к денежным знакам, вырученным за жидкость для чистки унитазов. (Ежели кто не догадывается, это я в кока-колкин огород камешком швырнулся.) Суровая реальность раздавила этот образ, как многотонный асфальтовый каток хрустальную рюмочку.

Очень скоро я понял, почему нас послали сюда за помощью, а Виксай ни за что не стал бы связываться с Улотом. Да, думаю, вообще мало кто стал бы связываться с этим царством. Потому как это реально было царство, а то и вообще, — доисторическая империя.

Крепости-«столицы» Олидики и Иратуга были не больше самого захудалого поселка, что встретился на нашем пути, пока мы топали до места жительства «доброго дедушки». А поселков этих тут было множество. Улот, в отличие от двух других царств, располагался в плодородных долинах, и все они были либо вспаханы и засеяны, либо служили выпасами для бесконечных стад овцекоз и даже чего-то вроде коров. А людей… — в кои-то веки я вспомнил слово «толпа», а разок даже и «пробка», когда нам пришлось ждать своей очереди для пересечения реки по мосту.

Мои важные и крутые «дипломаты» как-то сразу резко притихли, своим поведением напоминая безнадежных провинциалов, впервые оказавшихся в Столице. В присутствии местных они вроде как становились даже меньше ростом, зато потом, оставшись наедине, бахвалились перед друг дружкой, корча этаких знатоков и корифеев.

Да что и говорить, даже я — коренной москвич, с кровью предков впитавший в себя чувство превосходства над всей остальной, существующей за — МКАДом Вселенной, и то подчас путался и робел при виде многолюдности и «цивилизованности» Улота. Хотя даже это нисколько не портило моего веселого расположения духа, вызванного расставанием с Иратугом, восторгом от удачно подложенной врагам свиньи и тем, что Лга’нхи начал поправляться.

Наверное, все-таки черви сработали… или мое хирургическое вмешательство. Или иммунитет самого больного, сумевшего перебороть даже мое хирургическое вмешательство… Но рана перестала выделять гной и пусть медленно, зато верно начала затягиваться, а сам больной — набираться сил.

И как я и предсказывал, стоило ему прожить день, ни разу не потеряв сознание, он потребовал, чтобы ему позволили идти самому. А вернее, очередным утром отказался ложиться на носилки. Я забрызгал ему все ухо ядовитой от ненависти слюной, предвещая жуткие последствия подобного идиотства и страшные кары, которые постигнут самодовольного барана на том и этом свете, если он посмеет испортить мое гениальное лечение. (А то что оно было гениальным, признали даже Ортай и Мсой. На их памяти, с такими воспалившимися ранами никто еще не выживал.) Но дубина уперся и ни в какую не соглашался хоть немного побыть беспомощным. (Наверное, боялся, что я подсижу его на кресле Вождя, тупица.) Так что наш верблюд снова обрел всадника, на радость и потеху местной публике, с любопытством, к которому, однако, примешивалась и некоторая доля опаски, разглядывавшей эту двухголовую самодвижущуюся гору мяса, шерсти и костей.

И нам пришлось привыкать к этому разглядыванию, потому как «в гости к дедушке» мы шли довольно долго. Не потому, что медленно, а потому, что Улот был большим царством. За это время мы перевалили через три горных перевала, переправились через парочку полноводных рек и бесчисленное количество ручьев и речушек. Почти четверо суток шли по лесу, к немалому беспокойству Лга’нхи, привыкшему за свою жизнь обозревать пространство вокруг себя от горизонта до горизонта. И наконец пришли.

К озеру, не маленькому, прямо скажем — противоположного берега не было видно. Зато где-то метрах в ста от берега виднелся остров, а к нему вела система отсыпанных дамб и мостов. А на острове раскинулся город. Повторяю — Город! Настоящий! С улицами, центральной площадью, а кое-где даже с двухэтажными домами. Вот это я вам скажу была настоящая круть — не чета лачугам и сараеобразным «дворцам». Цивилизация!

Внучку любящий дедушка принял только на третий день после нашего прибытия во дворец. До этого мы «вылеживались» в каком-то вполне себе комфортабельном сарае, размерами, наверное, только самую малость поменьше, чем дворец Мордуя. Тут даже что-то вроде купальни было, не говоря уж о множестве помещений под склады и прочую чепуху… В общем, расположились вполне себе неплохо… после того, как сумели убедить гостеприимных хозяев, что мы не «понаехавшее» из провинции жулье, а реально дипломаты и даже отчасти родственники.

Судя по ухмылкам местного дворецкого, мама Осакат явно не была самой любимой доченькой Царя Царей Леокая, а скорее уж — едва узнаваемое в лицо шестнадцатое порождение двадцать седьмой наложницы, отданное за брата варварского царька с целью укрепления дипломатических связей.

Впрочем, сам Царь Царей ничем эти мои подозрения не подкрепил, приняв Осакат подчеркнуто ласково и любезно, как и подобает доброму дедушке. Так же ласково и любезно он обошелся и с ее сопровождающими. Вот только…

Санта-Клаус? Дедушка Мороз? А Чингисхана, Тамерлана и товарища Сталина в одном лице не хотите? Одно отличие от всех трех персонажей — блондин. А в остальном…

Как глянул на меня этот «добрый дедушка» первый раз, так будто лучом лазерного прицела по глазам полоснуло, а сердце сразу в пятки ушло. Если Мордуй был мудрец, торгаш и политик, а Виксай — воин, охотник и дурак, то дедушка Леокай был… статистиком… Ну таким, знаете ли, деятелем, что размышлять над допустимостью слезы ребенка не станет, а спокойно взвесит все «за» и «против», сведет дебет с кредитом… и пустит в расход эшелон с младенцами, если посчитает, что это существенно увеличит яйценоскость кур в его царстве. Что, в свою очередь, позволит совершить прорыв в экономике и облагодетельствовать всех оставшихся младенцев на сотни лет вперед. И личные пристрастия, чувства и сомнения в принятии решения никакой роли играть не будут. Если для родины надо послать своего сына на смерть — пошлет. Дочкой поторговать — поторгует, любимую кошку живьем через мясорубки пропустить? — пропустит и даже не поморщится от ее воплей. А вы мне тут про Санта-Клауса твердите.

После официального представления собственно и началась дипломатическая работа. То нас зазывали на общее пиршество, то удостаивали Ортая и Осакат отдельной беседы, то подсылали сановников для «дружеской» болтовни.

На нас с Лга’нхи пока вроде особого внимания не обращали. Даже несмотря на верблюда и наш экзотический вид. Да, приняли во дворце, сажали на пирах на почетные места, подарками, ясное дело, одарили, и весьма неплохими. Но в остальном — вроде как к конюхам или даже лошадям важной персоны относились. Прилагательное к послу. Надо оказать видимость уважения, но пусть знают свое место…

Только вот я в это пренебрежение не очень-то верил. Потому как и взгляды на пирах да приемах на себе ловил заинтересованные. И из расспросов Осакат выходило, что дедушка Леокай сильно нами интересуется. И даже Мсоя как-то раз удалось навести на правильный разговор, в котором он признался, что его новые друзья (а он, выполнив свои обязанности «доставщика» дипломатической миссии, активно зависал с местными вояками, среди которых, оказывается, у него было немало приятелей) частенько выспрашивали его про подвиги Степного Вождя и его подозрительного Шамана.

Ну а последняя капелька капнула, когда во время одной пирушки меня старательно «укушали» вусмерть, а потом я услышал речь на знакомом языке… Таком знакомом, но абсолютно непонятном языке верблюжатников… Сначала она звучала где-то в отдалении, потом какой-то тип обратился непосредственно ко мне. Хорошо, что «по-верблюжачьи» я знал только «ололо» (или как-то так), что означало верблюда. Так что сделать глубокомысленно тупые глаза и изобразить непонимание проблемы не возникло. Надеюсь, мне поверили.

И вот наконец-то я удостоился личной аудиенции. Лга’нхи, сволочь такая, все еще считался больным, хотя уже вовсю ковылял на пораненной ноге по нашему сараю и неловко скакал во дворе, упражняясь с копьем.

Может, потому, а может, и по каким-то другим соображениям, но на ковер первым вызвали меня.

— Так кто же ты такой, шаман Дебил? — спросил меня дедушка, глядя… ну, наверное, так аппарат для уничтожения бумаги смотрел бы на очередной робко трепещущий на офисном сквозняке листочек бумаги, случайно забытый рассеянным клерком на столе…

Вопросики, блин… Душа, истерично визжа, устремилась к пяткам, комок подскочил к горлу и отвесил смачный пинок чуток пониже кадыка, а желудок вдруг захотел поиграть в ежика и свернулся в клубок… иголками вовнутрь. И ничего умнее, чем ответить: «Шаман я», в голову мне не пришло. Дедушка понимающе усмехнулся.

Да уж, до сей поры я уже почти привык чувствовать себя этаким Остапом Бендером, путешествующим по провинции и впаривающим наивным лопухам истории про «Союз Меча и Орала», «Всемирный Шахматный Конгресс» и «детей лейтенанта Шмидта». А тут — будто притащили на конференцию в Тегеран, поставили пред очи тройки ведущих политических лидеров современности и спросили так ласково: «Что? Правда турецкоподданный?» Тут, думаю, даже сам товарищ Бендер в штаны бы навалил, а уж чего про меня говорить?

Оказалось, что дедушке есть что говорить… про меня. Он кратко и внятно изложил все странности и необычности моей личности. Начиная от неясного происхождения (болтушка Осакат небось все у Лга’нхи выспросила и деду настучала), непрестижного имени, преступно черных, как у верблюжатника, волос, и заканчивая моей удивительной Миссией и необычайными познаниями в колдовстве. После чего потянулась вопросительная пауза, а в глазах моего собеседника закачались весы, на чашах которых было написано: «Использовать и убить» и «Убить сразу». Веселенькая ситуация!

Но ты, дедушка Леокай, не того… Не улетай в сладкие мечты о том, что размазал меня в кисель. — Мысленно бодрился я, накачивая себя мужеством и дерзостью. — Я ведь больше не тот сопливый, дрожащий от страха горожанин, внезапно оказавшийся черт знает где и готовый на что угодно, лишь бы выжить. Я за эти годы прошел немалый путь. Я был полным убожеством, но смог завоевать уважение и вес в глазах сильных мира сего. Даже сам Царь Царей Улота удостаивает меня личной беседы… — Набрав подобными уговорами достаточный уровень наглости и зачем-то потрогав пришитые к моему воинскому поясу скальпы, я глянул в глаза Крутому Дедушке и, нагло цыкнув зубом, спросил: «И че?»

— Какие, блин, проблемы-то, гражданин начальник? Имя вам мое не нравится? Происхождение неясно? Цвет волос отталкивает? Познания смущают? В миссию не верите? Так это все ваши проблемы! Если есть че конкретно предъявить — дымящийся ствол, отпечатки пальцев, показания свидетелей, зовите прокурора, судью и палача. А ежели нет… то, как говорится, и суда нет. Презумпцию невиновности, которую вы небось еще даже и не выдумали, пока никто не отменял! — говорили мои глаза. (…Как мне хотелось бы думать.)

…Дедушка усмехнулся снова. Хлопнул в ладоши и велел тащить пиво и закусь, намекая, что беседа будет долгой.

— Убить тебя не проблема… — ласково сказал мне дедушка Леокай, глядя, как сытый лев на подброшенного в его клетку кролика. — И то, что Осакат вам названая родня, ни даже Закон, мне нисколечки не помешают. Убить ведь можно не только явно. Человек ведь может в воду упасть и утонуть. Съесть что-нибудь не то… В жизни-то всякое бывает. Никто даже и не подумает, что это по моему приказу… — Дедушка опять пальнул в меня из своей глазной двустволки, видимо, оценивая, насколько его чудовищный цинизм потряс воображение примитивного дикаря. Обломись, старче, такой фигней меня не проймешь, я об этом уже в том возрасте знал, когда ты еще в дедморозов и добрых фей верил.

Однако дедушка, убедившись, что я не впал в ступор и не поседел от ужаса от этакого попрания Основ, разочарования не показал и даже вроде как довольно кивнул.

— В то, что ты из Этих, я не верю, — продолжил он. — …Больше не верю. Даже то, что вы привели это животное, и то, что ты на Них похож, меня не убедило. И тут важно даже не то, что ты их языка не знаешь… — ты другой. Сидишь по-другому, ходишь, руками двигаешь. (Ишь ты, наблюдательный какой старикан.) Можно назваться другим именем, можно даже начать говорить на другом языке, но некоторые привычки поменять нельзя!

Вполне может быть, что ты и родился в Том народе, — продолжил Леокай после недолгой паузы, во время которой он сверлил меня своим взглядом, оценивая реакцию на свои слова, — а вдруг у меня нервы не выдержат, и я как та, рожающая радистка, на верблюжачьем заверещу, а потом каменным зубилом, прямо тут, на стене покоев Царя Царей, начну выдалбливать признательные показания. — …Но, скорее всего, был потерян еще мальчишкой, — как ни в чем не бывало продолжил дедушка Леокай, не услышав моего верещания и стука зубила. — Тебя вырастили степные племена. И хотя душа твоя темна и закрыта, измены в тебе я не чувствую. Мне ты не друг, но своего Вождя и мою внучку, никогда не предашь! Это уже хорошо…

— И чем же это так хорошо, о мудрейший Царь Царей Леокай? (После того как мне сказали, что убивать меня не будут, я позволил себе расслабиться и даже подпустить в голос немного насмешки.)

— Это хорошо тем, что, если бы в твоей душе было место измене, я бы убил тебя сразу! — еще ласковее ответил мне Леокай и глянул так, что я, даже сидя на полу, умудрился вытянуться по стойке «смирно».

— Но ты продолжаешь быть странным, — продолжил добрый дедушка, с удовольствием пронаблюдав мою реакцию. — Странным и непонятным. Многие вещи ты делаешь и понимаешь не как степняк или житель горных царств… И не как простой человек… — то ли ты очень мудр, то ли…

А еще, говорят, ты умеешь творить настоящие чудеса. Многие шаманы говорят, что могут творить чудеса. Многие глупые шаманы… Умные шаманы предпочитают жить по возможности тихо, потому как от болтунов люди начинают требовать чуда и обижаются, когда не получают его. После чего шаманам приходится плохо.

Леокай опять стрельнул в меня глазом, дабы удостовериться, что я постиг все глубины его мудрости. Расслабься, дедушка. Все твои мудрости в моем мире называют банальностями… Что, впрочем, не мешает нам идти тропинками глупости.

— Я много думал над тем, что мне рассказали о твоих делах, — хитро поглядывая на меня, подошел к завершению своих рассуждений Царь Царей. — Но так и не смог понять, то ли ты и впрямь великий Шаман, повелевающий духами и демонами, то ли до безумия дерзкий плут, то ли и впрямь дебил!

Вот так вот… А вы, дедушка, сами-то не из попаданцев будете? Уж больно высокий у вас уровень политической культуры — сиречь цинизма и хитрожопости.

Я бы мог сказать — запустили козла в огород… Вернее, двух козлов и козу.

Но, ясное дело, не скажу, хотя среди горских ребят козел — животное весьма почтенное и сравнением с ним обидеть нельзя. Местные овцекозлы — животины крупные, ловкие и отчаянно смелые. Лазят по таким скалам, куда не всякий современный мне альпинист с кучей «космического» оборудования посмеет сунуться, и, по рассказам очевидцев, в одиночку отгоняют шакалов от своих самок с козлятами и вроде даже не боятся противостоять мохнатым тиграм, якобы тоже забредающим время от времени в горы. (Хотя насчет тигров я сомневаюсь — они овцебыков на раз-два рвут, где уж тут козлам…) Потому-то козлы тут пользуются вполне заслуженным уважением, и обидеть сравнением с ними нельзя, особенно учитывая легенды о сексуальной мощи этих зверушек.

Впрочем, я-то парнишка московский. И слова «козел» и «коза», даже произнесенные на ином языке и обозначающие не совсем то животное, один хрен вызывают те еще ассоциации.

Так что никаких козлов и никакого огорода. Да и сравнивать сокровищницу Царя Царей Леокая с каким-то там огородом — это просто оскорбительно.

Лга’нхи было хорошо — он сразу поковылял к оружию. Осакат, ведомая каким-то чисто женским инстинктом, ломанула к украшениям и тканям, а я застыл в растерянности — глаза разбегались, хотелось запустить руки в каждый сундучок, обшарить каждую полочку и исследовать любую непонятную вещицу. Увы, на это ушел бы ни один день, а время было довольно ограниченно.

К счастью, с нами был и сам Леокай. Добрый дедушка спас меня от разрыва в клочья, под воздействием жадности, вступившей в реакцию с любопытством, одним лишь своим присутствием. Но опять же, не сразу. Видно, это было еще одним тестом из арсенала его хитрожопости — понаблюдать за реакцией человека, попавшего в эту реально сокровищницу.

Полагаю, даже в современном мне мире она сошла бы за таковую, и не только в качестве чулана музейных экспонатов. Ну да, — сотни копий, кинжалов, мечей, топоров, панцирей, шлемов и прочего оружия, — были бы не более чем экзотическим приветом из прошлого. Но вот золото и драгоценные камни — это универсальная валюта на все времена. И тут этого добра хватало и в качестве украшения застольной утвари, одежды и того же оружия, и самого по себе. В одном сундучке я заметил хранящиеся там слитки золота. Хотя в другом, правда, гораздо большем, складировались слитки бронзы, тоже представлявшей в местных условиях немалую (а может, и большую, чем золото) ценность. Тут же хранились и слитки меди и олова. А одну из чаш, этак полуведерного объема, в которую Леокай услужливо посветил факелом, заполняли чарующе сияющие в отблесках огня камушки. Я в камнях не особо разбираюсь, но то, что это были не булыжники, определил без труда. Думаю, в моем мире эти полведерка потянули бы на многие годы более чем беспечной жизни. Так что даже грабителю из современного мне мира было бы чего тут пограбить, а для местных — это вообще пещера Али-Бабы, Форт-Нокс и Алмазный фонд в одном флаконе. Даже у меня, при виде всех этих богатств, все мысли мгновенно вылетели из головы и полезли шариться по полкам, сундукам и кувшинам. Что уж говорить о местных ребятах, которые таких сокровищниц не видели даже по телевизору? Да, тут душа обнажается сразу, и все тайные мыслишки выползают на стеклышко микроскопа, в который пялится хитромудрый глаз дедушки Леокая.

Тем удивительнее мне было, что вход в эту пещеру Али-Бабы охранялся лишь единственным стражником, стоящим перед дверью без всякого замка (похоже, их тут еще не придумали), «запечатанный» печаткой-перстнем Леокая. Шо называется, приходи кто хочешь, бери что хочешь… По мне, так каждый, побывавший здесь хоть раз, обязательно захочет вернуться и втихаря набить карманы, и ни страж, ни веревочка, пропущенная между скобок на двери и косяке и скрепленная комком воска, преградой жадности не станут. Может, я чего-то не понимал в менталитете местных, а может, Леокай был не так прост, и сокровищница была набита тайными ловушками… Кто знает?

Дав нам поглазеть и потискать сокровища минут десять-пятнадцать, дедушка Леокай наконец соблаговолил вернуть нас из волшебного сна в суровую реальность и велел следовать за собой.

Оценить, насколько крута вещь, ради которой мы пришли сюда, можно было хотя бы по тому, что, в отличие от сундуков с золотом, бронзой и каменьями, она хранилась в отдельной запечатанной еще одной печатью Царя Царей комнатушке, где-то в самом дальнем углу сокровищницы.

Судя по слою пыли, открывали сей «спецфонд» нечасто. Стоило нам войти, как огромные клубы ее взмыли в воздух, заставив нас всех расчихаться. Но когда в тусклом свете факела мелькнул знакомый блеск, я понял, что оно того стоило. Потому что это было… Впрочем, лучше не забегать вперед, а вернуться на пару дней назад, к тому времени, когда принесенное нам с Леокаем пиво еще не было допито…

Вот так вот… А вы, дедушка, сами-то не из попаданцев будете? Уж больно высокий у вас уровень политической культуры, сиречь цинизма и хитрожопости, — мелькнуло у меня в голове. Захотелось даже рявкнуть: «Колись, сука», на родном русском, или что-то похожее, на почти повсеместно известном в моем мире английском, которого я, впрочем, все равно не знал.

Но вот не тянул Леокай на попаданца. Чуть раскосые, такие же, как у Лга’нхи, но чем-то неуловимо отличающиеся от моих, глаза и светлосоломенная шевелюра. Достаточно редкое сочетание в моем мире, и почти норма у местных. Можно сменить имя, научиться говорить на другом языке… даже привычки тела можно изменить, чтобы там не думал себе Леокай. Но вот такие глаза не подделаешь. Так что никаких выкриков с места на иностранных языках, потом замучаюсь объясняться, что это было.

— Ну тут ведь это… в смысле. Я ведь не того… — не вынеся пристального взгляда дедушки, я начал бормотать первое попавшееся, что пришло мне на ум. — Я ведь так — иду себе, никого не трогаю. Прохожий я!

Шо называется — «Упс», кажется, сказал что-то умное. Дедушка не стал задавать новых вопросов, а о чем-то задумался, и очень надолго. А я прильнул к пиву, не желая прерывать его глубокомысленного молчания, заодно пытаясь сообразить, чего же я сказал? Собственно говоря, я тут и правда чужак-странник, абсолютно новая концепция для этого мира. Пришел, набедокурил и слинял до того, как начали бить. Не нужно поддерживать репутацию, не нужно заботиться о долгах и обязанностях. Слово «проходимец» — не мое изобретение. Им мудрый народ отметил таких вот, как я.

— Вот, значит, как… — прервал свое мудрое молчание дедушка этими, не менее мудрыми словами. — Прохожий… «прохожий». — Он покатал это слово на языке. — Наверное, ты всегда был прохожим. Даже у степняков. Иначе бы не выжил, когда погибло все племя.

(…М-да, умеет дедушка сказать обидное. Но ведь подметил точно.)

— Ты интересный человек, — хитро глянул на меня, словно бы я был алмазом в руках дикаря, готового обменять его на связку стеклянных бус… или этаким экзотическим павлином, которого велено подать к царскому столу, решив предварительно вопрос, в каком виде он наиболее вкусен. И, ясное дело, мне это очень не понравилось. — Расскажи-ка мне про Иратуг, — продолжил он, вдруг резко меняя тему.

Я рассказал. Чай, не в первый раз. Мы тут на каждом углу кричали, какая кака этот Иратуг, и особенно его убогое поросячество царек царьков Виксай. Как они там, извращенцы этакие, публично срут на Законы Гостеприимства и Кодексом пяти Добродетелей подтираются. Варят к тому же поганое пиво, а женщины у них сплошь усатые и плоскогрудые. А еще… В подобных рассказах я достиг такого совершенства, что как-то раз, на пиру, чуть не собрал армию добровольцев, готовых немедленно идти бить морды всем иратугцам, начиная с Виксая и заканчивая последним пастухом. Правда, наутро, когда был намечен сбор войск, под мои знамена никто не встал… включая меня, валявшегося в тот момент с жутким похмельем.

Леокай терпеливо выслушал мою официально-художественную версию, потом начал задавать вопросы, да такие правильные и точные, что как я ни изворачивался, а как-то вот вдруг взял, да и рассказал ему правду… ну ясное дело, малость приврав. Потому как признаваться, что я такое убожество, что не могу даже какого-то там Накая заколдовать, имея в руках его подробное изображение, было совсем уж не с руки.

Не знаю, поверил ли Царь Царей в последние бастионы моего шаманского авторитета или нет, но вот насчет моей угрозы верблюдомышем и особенно «разрешения» не повиноваться приказам Виксая, — допрашивал на удивление подробно. Я даже, устав отвечать, осмелился гневно возопить: «Откуда ему вообще про это известно?» Дедушка Леокай не стал возить меня мордой по столу, с целью поддержания своего авторитета, а просто равнодушно сослался на Ортая, который, по словам дедушки, «…Сам ничего не понял». — «А ты хоть понял, что сказал?» — Опять стрельнул в меня дедушка своими лазерными очами.

И тут я вдруг понял. Вот оно! Вот то мгновение, когда решается моя судьба. Ни когда я в одиночку бродил по степи, попав сюда. Ни когда дрался с Пивасиком или, схлопотав по яйцам, наблюдал приближение кинжала к своей шее, ни в любые другие моменты битв, драк и опасностей, я не был так близко к смерти, как сейчас, мирно болтая с добрым дедушкой за кружкой пива. А еще я понял, что соврать не удастся. Я тут ему весь вечер пытаюсь лапши на уши навешать, а она слетает с них, как с тефлоновой сковородки, и падает раскаленная мне же за шиворот. Так что, недолго подумав, я честно рассказал, какими соображениями руководствовался, болтая про верблюдомыша, демонов и страшные мсти.

— Да у тебя ум мудреца! — довольно усмехнулся Леокай. (Уф… кажется, и на этот раз безносая прошла стороной, лишь слегка задев краем черного балахона да слегка обдав могильным смрадом и смертным холодом.) — Хотя, конечно, ты дебил. Только ребенок может так дерзко врать, не задумываясь о последствиях. Наверное, в этом и состоит твоя Сила! Даже Духи и Демоны верят твоему вранью и подчиняются тебе! Но вот когда они поймут Истину… — я не завидую твоей судьбе!

(Интересно, дедушка впрямь верит в месть облапошенных духов, или это только такое предупреждающее иносказание?)

— А почему ты предан своему Вождю? — Опять резкая смена темы разговора.

— Он мой друг! — На сей раз говорить правду было легко и приятно, ответ сам слетел с моих губ.

— А почему Осакат?

— Хм… — Тут ответить было малость сложнее, я почему-то не был так уж сильно уверен в своей преданности этой довольно-таки вредной и раздражающей девчонке. А соврать Леокаю сейчас, когда он многочасовой беседой выпотрошил всю мою душу и смотрит на нее, как опытный часовщик на разобранный механизм очередного хронометра… — это слишком стремно, да и безнадежно. — Потому что Лга’нхи мой друг! — осторожно ответил я. — А он не простит мне предательства того, кого мы приняли в свое племя, назвав сестрой.

— А если его не станет? Ты предашь мою внучку?

Вот тут я снова задумался, и надолго. И даже не потому, что боялся не угадать с ответом. Просто я не знал его. С одной стороны, эта девчонка реально раздражает, вечно путается под ногами, к тому же в путешествиях она обуза, от которой хочется поскорее избавиться. А с другой. Я помню, как она выхаживала меня после разборки с Пивасиком. Помню, как мы, изнывая от жажды, сливали недопитые капли из наших чаш, чтобы промыть раны Лга’нхи. Помню… — да много чего я помню! Вроде путешествуем мы втроем не так давно, но она уже по-настоящему стала частью нашего пусть крошечного, но племени. Предам ли я ее, если моя двухметровая накачанная Совесть в лице Лга’нхи вдруг сыграет в ящик, оставив нас сиротами?.. Ответить «да» или «нет» просто. А вот воплотить ответ в жизнь…

К тому же у меня никогда не было сестры. Но кто сказал, что сестры не должны раздражать и казаться обузой? Из общения со своими приятелями я понял, что это чаще всего бывает именно так. И тем не менее… (Что за жизнь? — Сплошные неконкретные многоточия.)

— Хорошо, что ты не торопишься с ответом, — как-то внезапно расслабившись и пригасив луч своего лазерного прицела, сказал Царь Царей Леокай, вдруг и впрямь на какое-то очень короткое мгновение став добрым дедушкой. — Это говорит о том, что ты не совсем пропащий человек и с тобой можно иметь дело… Но расскажи-ка мне о своем Вожде. Он и впрямь так силен, как про него говорят? Убить Анаксая… Об этом еще долго будут говорить и петь былины…

Верблюда пришлось оставить Леокаю. Не то чтобы он особо на этом настаивал или даже радовался такому подарку… Просто верблюд стал бы обузой.

Зато нам, как обычно, предложили «все, что угодно», и как обычно, пришлось довольствоваться какой-то ничтожной мелочью. Потому как самосвалов, в которых бы можно было увезти сокровищницу Улота, тут пока еще не существовало. Тут даже нормальных возков, в которых можно было бы преодолеть по горным и степным тропам многие километры, пока еще не существовало. В тех безрессорных убожествах, со сплошными колесами без спиц, далеко не уедешь. Да и зачем нам эти сокровища?

Оружие, одежда, чуток харчей… Что еще надо бесстрашным воинам, отправляющимся на секретное задание? Ну разве что немного идей о том, как его выполнить.

— Это наши горы, — сказал дедушка Леокай, высыпав из блюда стопку лепешек и раскладывая их вытянутой кучкой. — Тут, со стороны заходящего солнца, Олидика и Иратуг. Дальше к северу, Дарика, Тиабаг, Оглика, Спата… За ней еще кучка мелких царств, не имеющих значения, ибо там почти нет долин, способных прокормить много людей, как нет и руды, которую можно превратить в металл. Люди там живут в пещерах и одеваются в шкуры, потому что их женщины не умет ткать. А дальше и вовсе край света, где живут люди с головами, как у шакалов, огромные муравьи величиной с козу, и птицы, которые плавают, как рыбы… Так говорят… Но я не верю — птицы не могут плавать, как рыбы.

А вот к югу от гор и дальше на восток лежит море. Это как озеро, но только намного, намного больше… огромное, как степь, — не видно ни конца ни края. И вода в нем соленая… Нет. Правда соленая. Пить нельзя — умрешь! Я каждый год посылаю караваны торговать с людьми, живущими рядом с ним. А они возят эти товары на лодках в дальние-дальние земли, привозя обратно удивительные ткани, похожие на те, из которых сшита новая рубаха Осакат, оружие и зеркала (я покажу тебе, что это такое) из особой бронзы и приправы, делающие вкус еды восхитительным. За одни только эти приправы я вымениваю в Дарике или Тиабаге бронзы больше, чем мне нужно на все мое царство.

Нет, говорят, по земле не пройдешь, надо на лодке плыть. Очень долго. Однажды, когда я еще был совсем мальчишка, мой отец послал человека с этими товарами. Тот рассказал, что они плыли много-много дней… почти все лето, а море все не кончалось… Это удивительное чудо… Но это правда. Впрочем, я не об этом. Те, кого ты называешь «верблюжатники», пришли с юга, вдоль берегов этого моря. Я не знаю, кто они. Но они совсем чужие. Они не говорят на нашем языке или даже языке, похожем на наш. Не соблюдают никаких обычаев и не чтут законов. Я бы назвал их дикарями, вроде тех северных жителей пещер, но верблюжатники делают хорошее оружие, умеют подчинять себе этих животных-демонов… и они разбили мою армию!

Когда они пришли сюда и стали нападать на прибрежных жителей, с которыми у меня был уговор о дружбе, я послал своих лучших людей сокрушить врагов. Но мало кто вернулся с той битвы. Против этих людей-демонов, сидящих на демонах-животных, не может выстоять ни один строй. Мои воины просто рассыпаются в стороны, как воткнутые в землю палочки, попавшие под телегу. А следом идут пешие враги и добивают тех, кто остался. В горах нам удалось остановить этих твоих верблюжатников (они не умеют брать крепости), но на равнине мы против них бессильны. А если я не пошлю свои товары по морю и не получу в обмен пряности, ткани и оружие, — люди в дальних царствах перестанут нуждаться в нас. Они перестанут с нами торговать, а то и полезут биться… Многие беды ожидают Улот, если верблюжатники не уберутся отсюда.

Вот я и хочу предложить тебе пойти в степи и найти слабое место этого племени. Как ты нашел его у Иратуга и Виксая. Почему ты? Ты похож на них. К тому же у тебя есть дар Великого Шамана. А у меня есть то, что вы ищете!

Глава 16

…Я почему-то думал, что время у меня еще есть. В смысле, от границ Иратуга до этого озерного города мы шли больше трех недель, и я почему-то был уверен, что и до границ со степью мы будем идти не меньше. Ошибся. Дошли за неделю. И это несмотря на то, что караван, в котором мы топали, насчитывал больше сотни человек, согнувшихся под тяжелыми тюками. Царь Царей Леокай посылал караван.

Правда, в караване том больше половины состава были воинами, а количество товаров по сравнению с обычным было чисто символическим. Но совсем уж не послать ничего он не мог, торговля — дело безжалостное.

Ну и, ясное дело, помимо носильщиков, воинов и нескольких «приказчиков», с караваном шли мы. Трое.

Я был против. Даже чисто из гуманных соображений тащить с собой девчонку на подобное задание было полным бредом. О чем я и не преминул сообщить всем, желающим данное сообщение выслушать.

Лга’нхи лишь пожал плечами — если член племени желает кочевать с племенем (а наше опасное предприятие он воспринимал именно как обычное кочевье, пусть и по абсолютно новым местам), то как можно ему это запретить? Опасно? Ты какой-то странный — вся жизнь опасна. Тут Осакат тигр может съесть… Нету тигров? Но тогда еще какая-нибудь беда приключится. Лучше пусть уж под нашим присмотром будет, потому как доверять Своего человека этим горским… Да нет, нормальные, конечно, люди… и ей родня. Но ведь не степняки же! Вон в прошлый раз — кабы не мы — сгинула бы девчонка. Так что лучше пусть уж с нами кочует, чем живет в этом вот отвратительном скоплении домов и людей, где каждый день видишь одни и те же пейзажи. Неудивительно, что все они тут какие-то малость сумасшедшие.

Дедушка Леокай лишь многозначительно промолчал и сказал мне что-то утешительное. Статистик, как обычно, взял верх над добрым дедушкой. Некий арифмометр в его голове прокрутил своими колесиками и выдал результат, что, если Осакат уже третий день устраивает истерики, требуя взять ее с собой, проще уступить, чем затевать скандал. Тем более что подобных внучек у него не меньше десятка — одной больше, одной меньше. А одно только присутствие члена царского рода (и не одного рода) на переговорах с вождями прибрежных племен придаст им куда более солидный и весомый вид. Так что грех не воспользоваться такой возможностью, тем более что Мордуй и так у него на крючке, поскольку без посланных ему воинов против верблюжатников не выстоит. А даже если верблюжатники уйдут, будет по гроб жизни обязан Улоту за оказанную помощь. Опять же еда. Дело-то уже скоро к осени! А вместе с армией Леокай посылает Мордую и еду. Мордуй будет есть со стола Царя Царей Леокая. Это ж такие политические и торговые перспективы!.. А?.. Что?.. Кто? Осакат? А, ну да. Осакат. Да пусть делает что хочет, не до нее сейчас.

Ортай? Если Царь Царей Улота доволен и даже обещает послать своих людей на помощь, то пусть делает со своей внучкой все, что угодно, — хоть в яму со змеями бросает, хоть рыбам скармливает. Его долг посла перед Мордуем и Олидикой выполнен. А Осакат? Он оставляет ее в надежных руках приемных братьев и дедушки.

Сама Осакат? Ты помнишь, как тяжело было в степи? Ты помнишь, как страшно было, когда мы дрались с верблюжатниками? А жажду? Многодневную жажду под раскаленными лучами солнца ты помнишь? Оставайся с дедушкой. Тут хорошо. Тут много еды, много воды и веселья. У тебя будут служанки, подруги и… Вот только не ныть! Не ныть, я сказал!!! Лучше уж ори, как вчера, и посудой кидайся… А вот этих слез не надо… Да и хрен с тобой — делай что хочешь!

…Увы, у девчонки оказалось слишком много родственников, которыми она крутила как хотела, а значит, и возможностей для маневра. Она могла быть племянницей Мордуя, могла — внучкой Леокая или нашей сестрой. Конечно, случись такая необходимость, все три рода сели бы на совет и за пару-тройку дней, ссылаясь на обычаи и учитывая взятые из легенд прецеденты и «количество штыков» в армиях, выяснили бы ее «гражданство». Но кто станет тратить пару-тройку дней ради Щастья взвалить на себя заботу о взбалмошной девчонке? Правильно, никто. Так что к кому прибьется, те пусть с ней и таскаются. Эти двое? Ну и ладно!

В местных условиях, с почти военной дисциплиной внутри каждого рода, когда даже «прынцессы» не вылезают с кухонь и из-за ткацких станков, а многие бабы за жизнь ничего, кроме собственной деревни, не видят, соплячка почувствовала невероятную свободу и возжелала приключений. И единственной возможностью нам от нее избавиться было выдать замуж, тем более что и возраст был подходящий. Но стоило мне об этом заикнуться, Осакат устроила такую истерику, что я позорно бежал, предпочтя смириться с ее неизбежным наличием в нашей компании.

Но Осакат не была главной проблемой насущного момента. Ею были верблюжатники и заданная Леокаем задачка. Потому почти все свое время я проводил с Вит’оки.

Забавный, надо сказать, парнишка был этот Вит’оки, которого я быстро переименовал в Витька. Сам он, по его словам, был родом из одного из прибрежных племен. Судя по роже, блондинистости и языку, прибрежные тоже были народом похожего корня, что и степняки с горцами. По крайней мере, когда я велел ему поговорить со мной «на своем», услышал вполне узнаваемую речь, хоть и загруженную кучей непонятных слов. Что и неудивительно — иной быт, иные слова. Разделившиеся по образу хозяйствования народы создают свою речь.

Когда пришли верблюжатники, прибрежным ребятам снова пришлось разделиться. На тот раз — на пугливых, но умных и смелых, но по большей части мертвых. Пугливые и умные при приближении врагов тупо сели на лодки и удрали куда подальше. Ну а смелые полезли в битву и, естественно, были биты.

Витька подвело его малолетство — он не послушался умных родителей и рванул с храбрыми дураками. Малолетство же его и спасло. Всех более-менее серьезных противников верблюжатники пустили под нож. А малолеток, вроде него, выживших, но попавших в плен, пристроили вкалывать по хозяйственной части.

Вкалывал Витек где-то около года, таская грузы, выполняя всякую грязную и непрестижную работу, в том числе и ухаживая за скотиной, например перегоняя скот (а ведь попадись он мне месяца четыре назад, когда мы порубили тех пастухов… вдруг подумалось мне…). За это время и успел малость наблатыкаться говорить по-верблюжачьи. А когда его хозяева поперлись в горы, удачно сделал от них ноги, ведомый семейными байками о какой-то бабушке, удачно сбагренной замуж куда-то в горы. Подозревать, что Витек врет про бабку, не приходилось, для местных — неважно, степняков, горцев или тех же прибрежных — родня дело святое, о таком не врут. Другое дело, что искать эту бабку (даже если предположить, что она жива) можно было всю оставшуюся жизнь. Витек, прямо скажем, не был настолько важного рода, чтобы память о данном замужестве вошла в анналы истории. Но мудрый Леокай, сразу (в отличие от многих других) оценивший ценность данного кадра, признал Витька своим и пристроил жить поближе к своему двору, или уж скорее к озеру и озерному флоту. Время от времени вызывая для частных бесед, с целью выудить побольше информации о врагах или уточнить какие-то моменты из его рассказов.

…Кстати, именно Витек на том самом пиру пытался разговорить меня, для начала (как он мне рассказал) поливая издали самыми отъявленными ругательствами, которые вызубрил, находясь в плену. А затем уж обратившись напрямую… Тест я сдал. И вспомнил про него, когда Леокай, сделав мне свое предложение, пообещал и всю возможную помощь — материальную и интеллектуальную. Я спросил про человека, говорящего на верблюжачьем, и получил Витька.

Леокая, кажется, это не очень порадовало — данный кадр был нужен ему самому. А вот сам Витек был в полном восторге, похоже, год плена так и не смог выбить из него дурь и тягу к приключениям и возможность попутешествовать со степным Вождем, завалившим самого Анаксая, его шаманом и сестрой-принцессой-красавицей. (Видел я, какие он на нее взгляды кидает. И хотя она, похоже, старше его на пару лет, сдается мне, Витек ее пожилой тетенькой отнюдь не считает. Вот мне заботы, теперь и за этими доглядывать!)

Ну а пока я учился у Витька верблюжачьему, заодно вызнавая особенности быта и обычаи этого племени. Вот только одна беда — верблюжачий он знал на уровне «принеси-подай, пшел вон, рыбья морда, верблюжачий кал». Попытайся я выдать себя за верблюжатника с таким багажом знаний, уподобился бы крутому голливудскому шпиону, который, говоря с диким акцентом по-рюськи, выдает себя за местного, стоя летом на Красной площади в треухе и валенках, к тому же будучи по рождению негром. То же самое и с обычаями, и бытом. Все они постигались мной, переломленные, как об колено, через линзу восприятия Витька. Хотя какая линза? Это слово подразумевает нечто прозрачное и аккуратное. В голове же Витька была сплошная каша, и каждое его утверждение приходилось, старательно «почикав» бритвой Оккама, долго процеживать сквозь фильтр здравого смысла и собственных наблюдений.

Так что пока, со слов специалиста по верблюжатникам, я знал, что они были народом «неправильным и дурным». Особенно их дурь, по наблюдению Витька, выражалась в готовности резать друг дружку из-за каждого пустяка, вроде сна на посту, украденной овцы и прочих мелочей. Об этом он мне поведал первым делом, как о самой баснословной «неправильности» в обычаях верблюжатников. Его можно понять. Степняки могли убить друг дружку в приступе ярости, хотя, как правило, такое случалось крайне редко, ибо слепая ярость — удел слабаков, а слабаки вымирали до совершеннолетия, зачастую как раз из-за приступов слепой ярости. Так же естественный отбор убирал до совершеннолетия тех, кто мог бы серьезно проштрафиться. Коли ты не научился не спать на посту, тебя же первого тигр и сожрет. Вороватого подростка его же сотоварищи будут лупить до тех пор, пока либо не выбьют из него эту склонность, либо саму жизнь. Так что взрослых воров не было. Трусость — а что это такое? Трусы умирали еще во младенчестве… от страха.

Жизнь степняков была проста, незамысловата, а врагов вокруг было достаточно, чтобы еще и пакостить тем, кто живет рядом с тобой. Внутри рода — убиваешь и крадешь у себя. А весь мир снаружи — твои охотничьи угодья, там можно делать что угодно, никто не осудит.

…Так что казней за проступок или нарушение обычаев… такого у них практически не было. Ну а на самый крайний случай — серьезно проштрафившихся просто изгоняли из племени, и это было горше смерти.

У горских ребят, насколько я мог понять, тоже были схожие обычаи. Или скорее уж роль играло небольшое количество серьезных запретов и их разумность, проверенная временем. Убил? — Ну если убил в честной драке, тебе только почет за возрастание маны и обязанность заботиться о семье убитого… Стащили овцу? — Не фиг было клювом щелкать… впрочем, если докажешь, что твоя, получишь обратно, да еще и с вирой. Залез на чужой участок? — Так есть куча видоков и старейшин, которые вовремя «поправят» зарвавшегося кадра. Не заплатил налоги? — Спи спокойно, потому что есть теперь будешь со стола Царя Царей.

Войны у горских были скорее мужской забавой и экстремальным видом спорта, так что железной дисциплины не требовали, — никто под покровом ночи не подкрадется. А если кинул строй и побежал — этот позор будет тебе худшим наказанием, чем сама смерть.

А вот у верблюжатников, и это я заметил еще тогда, в степи, с дисциплиной все было в порядке. Регулярные патрули, четкая охрана, налаженная служба снабжения — все это говорило об опытной Армии, не один год (а в местных условиях, может, и не один десяток лет) проведшей в бесконечных походах и сражениях. А тот факт, что про эту армию и эти сражения до недавних пор никто не слышал, говорил о том, что пришли они откуда-то очень издалека. И если верить утверждениям Витька, что верблюжатники неплохо умеют пользоваться плавсредствами, — возможно, и приплыли. Вроде как европейцы, в один безрадостный для местных аборигенов миг, — приплыли к берегам Америки… Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Это, кстати, был почти идеальный вариант, объясняющий практически все загадки… Кроме одной, — где сейчас те огромные корабли, на которых можно было бы перевезти столько верблюдов?

И вот на нас снова пахнуло степью. Вкус ветра был не очень привычным. Даже я явственно чувствовал привкус соленой влаги и запахи йода, приносимые южным ветром. Зато это была степь, и мой приятель Лга’нхи просто-таки расцвел, будто подснежник в марте. На радостях он даже припустился нарезать круги вокруг нашего каравана, будто бы мы были старшими братьями, а он — нашим пастухом. Я орал на него и требовал поберечь ногу, а это двухметровое дитяти вызывало меня и всех остальных играть с ним в салочки и носиться наперегонки. — …Иди ты на хрен, — я за тобой, даже за хромым, не угонюсь. Хотя… — внезапно почувствовал, что собственные ноги желают припуститься по степи ровной рысью… — вот оно, тлетворное влияние дикарской жизни.

Впрочем, очень скоро ногам нашлась работа. Мы с Лга’нхи вызвались идти на разведку. Поскольку возле основных путей еще могли стоять верблюжатники, отряд наш прошел какими-то обходными тропами, и теперь нам придется переть по целине, без всяких троп и дорог. Что для нас с Лга’нхи было делом привычным, потому мы (он) и вызвались идти на северо-восток, туда, где лежали привычные дороги, чтобы посмотреть, что там нонче верблюжатники вытворяют. С нами вызвался идти заместитель командира отряда воинов — еще довольно молодой парень по имени Ревмал, и жертва шила в заднице — Витек. Я, конечно, согласился. Во-первых, они будут задавать скорость, так что мне не придется выбиваться из сил, гонясь за своим быстроногим, но туповатым Вождем, а во-вторых, в случае чего, как говорится, «Мне не обязательно бежать быстрее медведя, достаточно бежать быстрее тебя». — (Шутка)… (почти)… (Все равно Лга’нхи в драку полезет, а я за ним…) (А жаль.)

Увы, к моему сожалению, Ревмал тоже оказался неплохим бегуном. Нет, конечно, со степняком ему было не сравниться. Но вот со мной он бежал вполне на равных. Витек тоже от нас сильно не отставал. Недостаток навыков в беге компенсировался у него молодостью и «пришпоривающим» эффектом, которое оказывало шило в заднице. Так что уже через пару дней мы вышли к дороге… А уже к обеду нашли очередной лагерь верблюжатников. Для Ревмала это был повод вернуться назад — все пропало, путь закрыт! Но я настоял на более детальном обследовании местности. Мы разделились и обошли лагерь по большому кругу… Как я и подозревал — других лагерей в округе не было. А язык Лга’нхи оказался таким же быстрым, как и его ноги, так что насчет пленника первым высказался он. Видать, ему не терпелось влипнуть в очередные неприятности. Вот только мои планы были несколько иными.

Не в том смысле, что я пытался как-то радикально избежать неприятностей. В конце концов, в чем-то Лга’нхи прав — жизнь штука опасная, и схлопотать от нее перо в бок или камнем по маковке можно было в любом месте.

Скорее даже то, что задумал я, в случае неудачи сулило куда большие неприятности. Зато, если моя задумка сработает, можно будет довольно быстро вернуться к Леокаю с отчетом о проделанной работе и пачкой счетов, требующих немедленной оплаты. И для этого не придется ходить за тридевять земель, каждую секунду рискуя схлопотать копьем в брюхо или ледорубом в темечко.

…Впрочем, пленник-«язык» моему плану не мешал. Скорее даже помогал, учитывая наличие переводчика в лице Витька. Только вот в выборе этого пленника надо было действовать крайне осторожно, чтобы не спугнуть верблюжатников раньше времени. Так же осторожно, как и убеждать членов своей разведгруппы послушаться моих ценных рекомендаций, без того, чтобы сразу огласить весь план. Потому как есть веские подозрения, что его, мягко говоря не примут.

С пленником вышел голимый цирк. Брали-то мы его той же ночью.

Причем все мое участие фактически ограничилось тем, чтобы ткнуть пальцем в отходящую от лагеря четверку пеших вояк. Судя по направлению, это была фуражная команда, посланная к дальним выпасам (мы уже знали, где они) за очередной отарой овец. Как я понял, стояли тут верблюжатники уже с начала лета, и их скот подожрал всю зелень вокруг лагеря с трех сторон. Четвертая, видимо, предназначалась для «дежурных» верблюдов (даже в этом у верблюжатников был полный порядок). Потому отары овец и стада овцебыков паслись уже почти в дневном переходе от лагеря.

Мы проследили наших жертв до отар, дождались, когда они сформируют стадо и отгонят его в сторону от основной массы, дабы не париться с этим поутру. Дальше уже работали Лга’нхи с Ревмалом. Или скорее уж Лга’нхи, который, используя старые степные навыки по выслеживанию тигров и вражеских дозорных, незаметно подкрался к костру и грохнул трех дремавших возле него вояк. А вскочившего и изготовившегося к бою четвертого, которого мы условно посчитали главным в этой компании, отвлек на себя Ревмал, которому, видите ли, западло было воевать под покровом ночи, да и еще напав внезапно… (И как тут с такими чистюлями полноценную партизанскую войну вести? Его и на эту операцию удалось уговорить лишь доводами о том, что верблюжатники не настоящие люди, а захват пленного — это не настоящая война.)

…Так что пока Ревмал выплясывал перед растерявшимся верблюжатником танец вызова на смертный бой, Лга’нхи умудрился выбить у того из рук копье и свалить на землю, подбив древком копья ноги. Затем мы быстренько повязали супостата и увели на несколько километров в сторону, для экспресс-допроса.

…Допрашивали долго. Нет, не потому, что нам попался особо «идейный фашист», из которого даже стоны пришлось бы клещами вытаскивать. Говорил пленный охотно. Но я и даже Витек его почему-то не понимали. Ну то есть Витек еще что-то понимал, но только частично и, кажется, не совсем правильно. В общем, сильно упал Витек в моих глазах в качестве переводчика. Пока не выглянуло солнышко и не осветило светлорыжие лохмы пленного и его типично степняцкую физиономию с характерными ритуальными шрамами. И тогда я снова включился в беседу, заговорив с пленным на степном диалекте. Взаимопонимание пришло очень быстро. Конечно, были некоторые неясности, но не более чем при разговоре москвича с каким-нибудь архангелогородцем, некоторые специфические слова и говор, а в остальном — полное понимание.

…Звали его Мнау’гхо. И был он когда-то вольным кочевником, откуда-то из далеких-далеких южных степей. Конкретнее он не мог сказать, названий, которые он называл, мы не знали, а длина пути, которым он сюда шел, характеризовалась числительным «много».

…И наехали на эти далекие земли верблюжатники… И побили многие племена… А оставшихся поставили перед выбором — либо служить им, либо отправляться в преисподнюю вслед за проигравшими.

…Племя Мнау’гхо выбрало покорность. И началась у нашего героя и его соплеменников совсем иная жизнь. Поначалу их даже особо и не строжили. В принципе, они делали то же, что и раньше, — кочевали куда скажут (только вот поперек обычных маршрутов) и сражались с встречными племенами. Вот только старших братьев приходилось по одному, по два отдавать на прокорм новым хозяевам (Лга’нхи скорчил презрительную мину), да и племя становилось все меньше и меньше, тая в постоянных схватках. А когда от старших братьев остались всего один бычок да три коровы, а от племени — пяток воинов и куча баб, их окружил отряд аиотееков (так называли себя сами верблюжатники), верхом на оуоо (сиречь верблюдах) — старших братьев забрали в котел, воинов — в солдаты, а баб… которых помоложе, оттрахали, а остальных прогнали в степь, где они, вероятно, и сдохли от голода.

Ну а Мнау’гхо начал постигать искусство быть пехотинцем-верблюжатником. Воевать в строю и работать, драться, спать, есть и срать по указке командира… Тех, кто не выдерживал подобной нагрузки на психику, убивали без всякой жалости. Зато оставшиеся научились бояться своих командиров сильнее, чем врагов, и подчиняться беспрекословно любому их приказу.

— …А что мы могли? — жалостливо бормотал Мнау’гхо в ответ на презрительные взгляды Лга’нхи. — Они же демоны! Сражаться с ними невозможно. Даже если убьешь одного-двух, на их место придет десяток и вырежет всех, кто был в то время рядом. Силе демонов можно только покориться. (…М-да, вот еще один случай естественного отбора — «человек покорный».)

— А если бы был кто-то другой, сильнее демонов, — ты бы покорился ему? — спросил я невзначай у бедолаги.

— Никого нет сильнее демонов, — обреченно ответил Мнау’гхо. — Многие племена вставали на их пути, и все они были либо уничтожены, или покорились.

— Улот не покорился вам и не покорится никогда, — запальчиво возразил чистюля Ревмал.

— Они сказали, что покорится, — по-прежнему уныло возразил пленник. — Они побили вас в степи. Побьют и в горах. Просто на это уйдет больше времени.

Прервав Ревмала, пытавшегося устроить кулачную дискуссию по поводу непобедимости бесстрашных воинов Улота, я спросил:

— А зачем тут стоит лагерь? — И увидев недоумение на лице Мнау’гхо, уточнил: — Какие такие задачи выполняете…

…Вот уж правда, если дебил, то это надолго, не мог сформулировать вопрос поточнее. Пленник начал подробно объяснять, чем он тут занимается в составе ограниченного контингента оккупационных войск. Тут было и конвоирование овец в лагерь, и копание нужников, и стояние на посту… Перечислена еще куча разных видов работ и обязанностей. А с какой целью тут вообще стоит лагерь? — бедолага, похоже, даже не задумывался. Это не его война и не его дело, с какой стати начальство пожелало, чтобы он находился тут, а не где-нибудь в другом месте. А разным там тактикам да стратегиям бедный дикарь был не обучен, так что догадаться о целях начальства не мог.

(…Офигеть, как опустились ребята, — вдруг подумалось мне. — Ведь это же были степняки, привыкшие чутко сторожить свои стада и стойбища по ночам. Но видно, когда служишь из-под палки, даже собственную шкуру начинаешь охранять спустя рукава, раз начальство не видит. Повод задуматься…)

— …А сколько вас тут?.. Понимаю, что «много»… А… а вот, допустим, в твоем отряде… ну в смысле… (я употребил горское слово «отряд», которое степняк не знал, у племен отрядов не было, все дрались вместе. После долгих выяснений мы сошлись на «оикия», что и означало отряд на языке аиотееки). Так сколько в твоем оикия человек?

— Во… — Мнау’гхо ткнул мне под нос две растопыренные ладони, потом отдельно два пальца. Что означало «двенадцать».

— А в других столько же?

Долгий задумчивый взгляд в пустоту, потом утвердительный кивок.

— И сколько у вас в лагере таких оикия?

Мнау’гхо опять надолго задумался… Бедолага. Я так-таки просто видел, как непривычные к такой работе мозговые извилины проворачиваются в его голове со скрежетом и скрипом, поднимая клубы годами слежавшейся пыли… Но в результате он поднял пятерню с одним поджатым пальцем. Есть контакт… однако я что-то заподозрил, сравнив данную информацию с размерами лагеря, и уточнил: «Они все такие же, как ты, или есть и аоитееки?», «А если есть и аоитееки, то сколько из них ходит пешком, а сколько ездит на демонах-оуоо?».

Бедолага, кажется, напрочь завис, Ревмал даже попытался оплеухой разогнать его мыслительный процесс, но я не позволил, боясь повредить столь хрупкий разум.

Наконец поднялись заветные два пальца на одной руке и один на второй… После недолгой уточняющей расшифровки получилось, что помимо четырех дюжин набранных вояк было две дюжины пехотинцев из коренных аоитееки и одна дюжина верблюдоездов.

На Мнау’гхо было больно смотреть — после такой умственной работы он явно чувствовал себя выжатым и глубоко несчастным… Но убивать я его не дал, не потому, что пожалел, — просто он мне еще был нужен.

— Зато, подумай, какая будет великая слава? Все горы будут говорить о тебе как о победителе демонов!

— Все горы будут говорить, что я победил нечестно!

Вот и как работать с подобными кадрами? А ведь Леокай отрекомендовал мне этого Кстоя как одного из самых толковых своих командиров. Но, похоже, этот «толковый» ничего более толкового, чем построить своих вояк в шеренгу, и заранее объявив врагу о намеченном «внезапном» нападении, с песнями и плясками идти в атаку, придумать был не способен.

…А ведь план был так хорош. Уводим ночью верблюдов… Лга’нхи и я наверняка с этим справимся. А потом на рассвете нападаем на полусонный лагерь и громим вражеские оикия.

…Но все уперлось в тупую приверженность традициям Кстоя и других горских вояк. С таким же успехом я мог предложить современным мне футболистам прихватить на матч бейсбольные биты или одолженные у команды биатлонистов винтовки… Выгоду от уничтожения вражеской команды, преграждающей им путь к воротам, они, конечно, оценят, но все равно не согласятся, ибо есть правила, и их надо соблюдать.

…Девять, десять, — Аут! Налетев лбом на каменноголовых поборников воинских традиций, я нокаутировал сам себя! Как и уговаривались с Леокаем, нашел слабое место. Только вот не у верблюжатников, а у его собственных вояк.

…И им по фигу было, что «родина в опасности», что «верблюжатники не настоящие люди, а скорее демоны», к тому же «сами не соблюдают Кодекс Пяти Добродетелей и Правильные традиции»… Для этих снобов главное было не опозориться в собственных глазах и глазах собратьев. Как все «спортсмены», они были весьма ревнивы к славе, болезненно реагируя на то, «что люди скажут». И скорее готовы были героически тупо помереть, находясь в невыгодном положении, лишь бы про них не спели «позорящую» былину. (А я таких тут наслушался.) Лучше уж «героическо-трагическую», в конце которой прекрасные девы оплакивают смерть павших в неравной битве героев. И после этого я тут дебил!

Короче, полный облом!

…А драться в «честном» бою было бессмысленно — семь дюжин вояк, из которых одна будет на верблюдах, расколотит нашу сотню, из которой половина носильщики, в пух и прах. И даже если мы с Лга’нхи уведем верблюдов, все равно силы слишком неравные.

Но уходить просто так не хотелось. Даже помимо того, что опасно оставлять за спиной вражье войско, — ведь тут идеальный испытательный полигон, на котором можно относительно безопасно отработать методику войны с верблюжатниками.

Пробежав пару десятков километров и отдохнув душой, Мнау’гхо, после долгих наводящих вопросов и десятка тычков, «вспомнил», что ближайший лагерь верблюжатников находится где-то «много» дней пути отсюда. Мол, «ушло остальное войско. А их тут оставили… Зачем? — Он не знает». — Так что по всему выходило, что войско верблюжатников, наткнувшись на сильное сопротивление в одном месте, прошло по степи вдоль горного хребта на северо-восток. Именно их мы с Лга’нхи и видели ранней весной. А тут оставлен небольшой лагерь, дабы обозначить присутствие и приглядывать за непокорными горцами… А значит, если мы начнем этот лагерь громить, — на помощь этим воякам никто не придет.

… Вопрос только, как их громить при таких унылых раскладах? Как я понял, воинов у Леокая осталось не так уж и много. Учитывая тех, что он послал в Олидику и эту полусотню, остается еще сотня-другая, необходимые для охраны крепостей на границах государства. Можно, конечно, еще и ополчение поднять. В конце концов, тут каждый мужик военнообязанный и хранит дома набор из копья, щита и топорика либо клевца. Только кто тогда будет убирать урожай, пасти овцекоз и вкалывать в мастерских? Так что помощи от Леокая мне ждать не приходится. И исходя из этих соображений, разгромить верблюжатников надо собственными силами… Слишком неравными, как оказалось, силами.

А как же их уравнять? По старому-доброму «разделяй и властвуй». А значит, надо каким-то образом воздействовать на те четыре дюжины насильно забритых в пехоту степняков, убедив их, что мы сильнее, чем нагнавшие на них ужас верблюжатники. А для этого нам как минимум надо разбить их на глазах у широких масс общественности. (Ага, и былину потом об этом спеть.) И не «по очкам», а чистым и сокрушительным нокаутом.

— …Думай, Голова, думай… Блин, — визжит в ответ Голова! — Чего ты от меня хочешь? Я, знаешь ли, Академий Генштаба не заканчивала и всякие там тактики-стратегии знаю исключительно по схемам в учебнике истории да по голливудским фильмам, которым, как известно любому уважающему себя профану, верить нельзя!

— А я вообще не военнообязанный. У меня плоскостопие и-и-и… справка о плоскостопии! — мысленно орал я ей в ответ. — Однако воюю… Вон, весь скальпами, как Киркоров блестками, увешан…

Кино, говоришь?

Глава 17

Если вы думаете, что мне сейчас было страшно. Так вот, скажу я вам — «Уже нет».

Скорее уж я испытывал облегчение, что все наконец-то кончилось или вот-вот кончится.

Потому что первый раз в жизни стоять в строю других вояк, судорожно пытаясь утереть плечом капающий со лба пот, чтобы не отрывать рук от сжатого в них протазана, и глядеть на несущихся на тебя верблюдов, — было фигней по сравнению с тем, что мне пришлось пережить за последние дней девять.

А верблюды были реально жуткими. Даже когда на тебя прет толпа людей — это уже страшно. А когда на тебя несется стадо животных, под три метра ростом, да еще и с сидящими на них всадниками… — тут уже реально душа мгновенно уходит в пятки. И единственное спасение, даже не столько от верблюдов, сколько от паники, — строй из нескольких шеренг. Первой шеренге вроде как некуда бежать — сзади их подпирают товарищи. А второй и третьей — не так страшно, потому что между ними и врагом стоит первая шеренга. Вот только так — сбившись в плотный строй, из которого не выскочишь, и выставив перед собой длинные копья — и можно отразить атаку кавалерии, хоть на верблюдах, хоть на слонах. (Последнее утверждение — не столько руководство по противослоновой обороне, сколько попытка Дебила подбодрить себя. Автор не рекомендует читателю использовать подобную тактику против слонов.)

Увы. Во всем этом есть слабое место — фланги.

Когда до несущегося на нас строя верблюдов осталось меньше двадцати метров, я краем глаза заметил, как наши фланги потекли, сначала тоненьким ручейком, затем разрушительным потоком. Удерживать я их даже не пытался. И когда почувствовал, что по бокам стало как-то неуютно свободно, — и сам припустил что есть мочи, удирая от несущейся на нас Смерти.

Все, что я мог теперь, это молиться, чтобы сработало.

…Раньше считал всяких там продюсеров откровенными паразитами и бездельниками. Ну вроде артист поет или пляшет, а этот только бабло гребет, ни фига не делая. Поучаствовав в «организации» всего лишь одного сражения, я свое мнение резко поменял.

…Это ж сколько народу надо уговорить. Сколько разных мелочей учесть и подготовить.

Те же Кстой с Ревмалом вели себя как распоследние зазвездившиеся звездуны, выкатив мне «райдер» из кучи пунктов, а иначе категорически отказываясь «выступать в моем шоу». И битва-то должна начаться при свете дня. И формальный вызов должен быть послан. И драться нужно «честно». И… — Спасибо, что хоть искать в степи ароматизированную трехслойную туалетную бумагу эти задницы для себя не потребовали.

Конечно, сложнее всего было с последним пунктом — в смысле, не про бумагу, а про «честно». Я долго выяснял, что по их представлениям «честно», а потом еще дольше уговаривал малость расширить рамки этой «честности», подогнав их к суровым условиям реальности. На уговоры ушло почти два дня, и наконец они согласились, но смотрели на меня так, будто за траханьем овцы застали.

…Зато за эти два дня я получил подходящий заряд злобы. Который почти весь достался бедолаге Мнау’гхо. (Если этот парень выживет, клянусь, сделаю все возможное, чтобы выбить ему тепленькое местечко где-нибудь при дворе Леокая. Парень явно не заслужил столько бед на свою пустую головушку. Мало ему верблюжатников, так еще и я тут.)

…Правда, часть работы сделали Осакат (особенно Осакат — наконец-то ее болтливый язык был задействован в мирных целях подготовки массового человекоубийства), Витек и Лга’нхи, которые все эти два дня объясняли пленному, какой я Великий и Ужасный Шаман, развешивая на его ушах «кошмарные» истории про мои «подвиги» (особенно про «исход» из Иратуга). Так что к тому времени, когда подошла его очередь, клиент уже был полностью дозревшим.

Запугивать его не пришлось. Я даже постарался как-то сгладить эффект своих действий, объяснив ему, что сделал его изображение исключительно для того, чтобы помочь в трудную минуту. Однако, учитывая запрет на изготовление «подобий», глиняная фигурка бородато-лохматого раздолбая в узнаваемом драном халате и кожаном шлеме в моих руках оказала на бедного дикаря воистину сногсшибательный эффект. Свое изображение в зеркале он, конечно, в жизни не видел. Но вот халат и шлем узнал! А узнав, отшатнулся с такой силой, что не смог удержаться на ногах, а потом, наверное, с полчаса пребывал в ступоре, мелко дрожа и испуская странные звуки. А затем, на нервной почве, его пробило на жор, и мне пришлось скормить ему почти целую овцекозу, чтобы он успокоился… Только ближе к вечеру удалось нормально поговорить с ним, дав подробную инструкцию на все случаи жизни. На все, которые я смог предусмотреть.

С тем и отпустил восвояси. Но единственное, в чем я был уверен, это что меня он боится теперь сильнее верблюжатников. А вот насколько успешным может быть его миссия, оставалось только догадываться.

…Ух… Самое время вздохнуть и расслабиться — вроде самые главные дела утряс. Хренушки. Пришлось еще разок сбегать в сопровождении Лга’нхи к лагерю верблюжатников, посмотреть местность и выбрать позиции. Потом незадача — нигде нет подходящих материалов. Пришлось самостоятельно организовывать поиски какой-нибудь рощи или перелеска. Потом репетиции… снова уговоры, что «так тоже честно». Снова репетиции, отработка ночных переходов… решение вопроса: как незаметно подойти к вражеским позициям, оставшись при этом «честной девушкой». Провиант и барахлишко. Уговоры не тащить с собой все доверенные им Царем Царей товары, а заныкать их в укромном месте, выставив минимальную охрану под предводительством доблестной Осакат. (А то она, видишь ли, тоже возжелала поучаствовать в битве, воительница хренова. Еще и ее уговаривать пришлось. Совсем девка от рук отбилась!)

Как я успел все это сделать за какие-то девять дней — это просто чудо. Хорошо хоть Леокай дал своим воякам инструкцию подчиняться моим «рекомендациям». Иначе бы вообще ничего не вышло. Они и так пытались саботировать меня на каждом шагу, пытаясь доказывать, что «рекомендации» и «приказ» — суть разные вещи. Только какому-то там сраному полупервобытному вояке не переговорить мощный интеллект XXI века! Хотя пару раз пришлось тупо продавливать свои ценные указания под угрозой пения и танцев. И главное, ребята ведь были совсем не против идти в неравный бой с врагом и героически в нем погибнуть. Если бы не их желание подраться с верблюжатниками, вся эта затея провалилась бы на стадии задумки. Просто они считали, что должны драться по своим правилам и обычаям, а не согласно моим дикарским бредовым фантазиям. — «Зачем все усложнять? — спрашивали они меня. — Настоящему воину нужно только встретиться с врагом и сразить его в честной схватке, или самому пасть в битве!» …Этих бы идиотов в Олидику, на экскурсию по «местам боевой славы» верблюжатников. Думаю, увидев сожженную деревню, заваленную трупами женщин и детей, они сильно изменили бы свое мнение о рамках «честной» войны. Но, увы…

…Так что неудивительно, что к тому времени, когда мы вышли на позиции, я уже воспринимал предстоящий бой как долгожданный конец моим мукам, независимо от результатов его окончания.

Накануне послали вызов… А как же без этого?.. Иначе идиоты пропустят войну! А не знаю, как у врагов, у нас, кажется, все войско только из идиотов и состояло. Так что пришлось уступить требованиям улотских стратегов-консерваторов, послав Витька, как единственного знающего язык.

Конечно, отправлять парнишку мне было страшно — пропадет ни за грош. Но дурачина, явно рисуясь перед принцессой, сам неоднократно требовал послать его на подвиг, и на предложенную миссию согласился не раздумывая.

Вот только я, провожая его на этот «подвиг», какую-то часть пути до вражьего лагеря, оставшись наедине, малость подкорректировал инструкции. Пошли вы на фиг, дорогие радетели воинских традиций. Никакой вам Витек не посол! Витек обычный перебежчик, который попал в плен во время горской экспедиции верблюжатников, сбежал от засранцев, заставивших его махать кайлом в шахте, и вернулся к добрым дядечкам-аоитееки, принеся им весть о подходящем с юга войске горских «партизанен». Все. Сообщение «идем на вы» передано, формальности соблюдены, а кто захочет проверить, насколько буквально они соблюдены, — пусть учит верблюжачий и поднимает архивы.

…А нам пришлось идти почти всю ночь, огибая лагерь по дуге, чтобы подойти с востока… Там складки местности были подходящие, да и…

…Ну в общем, к утру верблюжатники обратили свои взоры на юг, выгнав туда свои войска, благо битвы с Улотом и другими горными витязями убедили их, что врагу в подобных делах можно доверять. А когда мы появились с запада… Верблюжьи всадники увидели горстку вояк, человек в сорок, как полные дебилы стоявших на холме и испускавшх воинственные вопли. Видно, они углядели в этом какую-то угрозу своему лагерю, фактически оставшемуся без присмотра, а может, просто разозлились на обман или не сочли нас достаточно опасным врагом. Но так или иначе, они, быстро развернув своих скакунов, бросились в атаку на новую цель. За всадниками, постепенно отставая, двинулась пехота… Первая часть моего плана — разделить войска противника — сработала.

Когда до несущегося на нас строя верблюдов осталось меньше двадцати метров, я краем глаза заметил, как наши фланги потекли, сначала тоненьким ручейком, затем разрушительным потоком. Удерживать я их даже не пытался. И когда почувствовал, что по бокам стало как-то неуютно свободно, — и сам припустил что есть мочи, удирая от несущейся на нас Смерти, еле успев вывернуться из-под копья крайнего всадника…

Все, что мне оставалось теперь, это надеяться на то, что сработает моя уловка. Банальная и нагло стыренная у проклятого Голливуда из фильма «Горец» — очень длинные копья. Пока мы — носильщики, маячили на холме, изображая из себя грозное войско идиотов под предводительством Дебила, сзади, прячась в складках местности, подошло остальное войско и выстроилось позади нас метрах в десяти-пятнадцати, выставив перед собой дрыны метров шесть-семь длиной с заточенными и обожженными концами. Для того чтобы держать, а главное, направлять, упертый пяткой в землю дрын, требовалось два человека. Так что дрынов было аж целых тридцать на двенадцать верблюдов… Но самым главным оружием был колдовской антидемонический узор «как же вы меня, козлы, достали», нанесенный на каждое орудие. Что, по уверениям специалиста (то есть меня), позволяло закалывать любого демона так же, как если бы он был обычным животным. С этакой вундервафлей победа нам была гарантирована!

Когда разогнавшиеся верблюды налетели на дрыны… Когда раздались их жуткие вопли, смешавшиеся с хрустом ломающегося дерева, воинственными кличами и бряцаньем оружия, я, честно говоря, малость подрастерялся. Почему-то не ждал, что будет так громко. И даже застыл на пару мгновений — не столько от страха, сколько от неожиданности. Но кто-то из разбежавшихся носильщиков задел меня плечом, когда несся обратно громить врага. Так что я тоже ожил, и вовремя. Потому как битва только начиналась.

Большая часть верблюдов действительно не смогла остановиться и налетела на колья. Но не все. И не все налетевшие пали замертво. И никто из их всадников не был настолько солидарен со своей животиной, чтобы умереть с ним за компанию. Я успел разглядеть, что как минимум четыре верблюда еще оставались на ногах. А сколько всадников смогло соскочить со своих скотинок без последствий, в этой неразберихе сосчитать было сложно. А главное, некогда… Один из носильщиков, временно мобилизованных в воины, наверное, тот самый, что задел меня плечом, несся, выставив свое копье на все еще стоявшего на ногах верблюда, видимо, целя скотине в бок. Вот только он не учел сидящего на нем всадника, а может, считал «демона» более опасным. Ошибся. Сверху прилетело копье и мгновенно проткнуло бедолагу. Это послужило мне предупреждением, так что я атаковал ту же цель с куда большей осторожностью. И отбив копье, попытался зацепить всадника крюком, чтобы стащить его на землю. Но первый раз это не удалось — крюк сорвался, зато я сумел полоснуть супостата по ноге, а потом со всей дури засадил свое оружие ему в бок. Лезвие ткнулось в медную бляшку на доспехе и ушло в сторону, зато за нее же зацепился топорик и наконец-то выбил супостата из седла. Правда, упал он по другую сторону верблюда. И хотя мужик был ранен, да еще и грохнулся с немалой высоты, он, пока я оббегал евоную скотиняку, все еще стоящую с меланхолическим видом посреди поля боя, умудрился достать топорик и отмахивался от меня пару минут, лежа на спине или сидя на заднице. И хоть бы одна сволочь помогла! Но как можно? Это же моя Добыча, Честь и Слава!

Это оказалось еще одной проблемой, которую я не учел. Местные предпочитали драться один на один, не вмешиваясь в схватки друг дружки… Это долбаное спортсменство уже начало реально доставать!

Но так или иначе, а наша сотня довольно быстро расправилась с оторвавшейся от основных сил дюжиной всадников. Что ни говори, а в личном единоборстве горские «спортсмены» были хороши. Мы даже успели немного перевести дух, прежде чем подоспела пехота.

…Отличить коренных аоитееки от «забритых в солдаты» было несложно. И даже не по черным бородам или более качественным доспехам и оружию, а по выражениям лиц. Глядя на эти лица, появилось ощущение, что гибель конной элиты не только не ошеломила их, а скорее разозлила. И строй, который они сбили, мало походил на тот строй, что изобразили улотцы. У последних это было что-то вроде футболистской стенки или выстраиванием на старте участников забега. Пока они стоят вместе, но по сигналу бросятся вперед, торопясь вырвать у друг дружки свой кусочек Славы… И нарвутся.

У верблюжатников — не ниточка вояк, а два плотных крепких монстра-близнеца, закрывшихся щитами со всех сторон и ощетинившихся копьями. Нечто крепкое и сплоченное, вроде римских центурий или хирда викингов… И тут мне как-то стало не по себе. Я понял, что эти не будут изображать вежливость, давать своим товарищам в одиночку добыть славу, а пойдут этакими механическими строедробилками, пробив, как два кулака, шеренгу улотцев, потом прикончат распавшихся врагов поодиночке… а потом поделят добычу… поровну. Не считаясь славой и не хвалясь подвигами… А ведь чуть сзади еще выстроились и четыре оикия «забритых», и если в ближайшие минуты мы не покажем им, что сильнее…

Все и шло к тому, чтобы воплотить в жизнь мой пессимистический сценарий. Улотцы храбро, но бестолково напали на бронзовотелых монстров. И самые шустрые уже успели пасть под их ударами. Остальные неловко толпились рядом, тщетно выгадывая возможность напасть… Наши к подобной тактике не привыкли. К счастью, на противоположном фланге был Лга’нхи. С его огромным ростом и огромным копьем он мог действовать из-за пределов досягаемости копейщиков аоитееки. А скорость и сила позволяли бить за эту сплоченную стену щитов безжалостно, находя малейшую щель, или подрубать ноги.

…Но с моей стороны никого подобного не было. К счастью, носильщики в этом бою формально подчинялись мне. Я гаркнул-рявкнул, собирая их поближе к себе, и раздал ценные указания. Подобрав несколько длинных дрынов, что пережили столкновения с тушами верблюдов, мы, зайдя врагу во фланг, изобразили этакий таран, вдарив по вражьему строю. Нас попробовали принять на щиты, но с каждым дрыном управлялось человека три, и их масса, помноженная на скорость разбега, не оставляла противнику шансов. Впрочем, после первого же удара строй на долю секунды распался, выдавив из своих рядов трех воинов, которые мгновенно атаковали неповоротливых дрыноносцев.

…Эх, мне бы догадаться об этом и выставить впереди ребят, задачей которых было бы отражение именно подобной атаки… Увы, не догадался. Моя недогадливость стоила жизни как минимум шести моим воякам. И чуть не стоила жизни мне, поскольку один из аиотееки атаковал как раз тот дрын, возле которого я стоял. Я, естественно, попытался этому помешать… и как-то быстро лишился протазана, вылетевшего у меня из рук. Меня опять спасли «тигриные лапы», которыми я отмахивался от ударов вражеского копья, мысленно благодаря Лга’нхи, который почти все время, с тех пор как мы выступили в этот поход, заставлял меня носить их на руках. Все-таки по килограмму бронзы на каждом кулаке — это только кажется мало. А походишь так полдня, и руки становятся неподъемными. Наконец мне удалось схватиться за вражеское копье. Я его дернул на себя… и чуть не грохнулся на спину. Коварный враг не стал за него бороться, а просто отпустил, схватившись за клевец. Когда получаешь обитой бронзой палкой по руке, пусть даже и защищенной бронзовым щитком, ощущения те еще. Но к тому времени в моих венах и артериях уже плескался голимый адреналин, и боли как таковой я не чувствовал. Вместо того чтобы отскочить назад, нежно баюкая занемевшую руку, я пнул врага ногой, изображая старое доброе мае-гери. Попал куда-то в бедро, предотвратив следующий удар, и ударил кулаком в ответ. Металлические зубы, проскребясь по пластине шлема-колпака, прикрывающей уши и щеки противника, врубились в его лицо, пропахав жуткие борозды в живой плоти и кроша зубы. Все-таки килограммовый кастет — это не шутка. Врага аж развернуло от этого удара, и он упал на живот, подставив мне спину и затылок… Вот туда-то я и опустил свой топорик…

Можно сказать, что на этом мое участие в бою закончилось. В качестве воина.

Зато всплыли обязанности продюсера, что в данном случае означало дипломата. Увидев, что плотный вражеский строй разбит усилиями Лга’нхи и моих дрыноносцев, а вся битва перешла в стадию отдельных поединков, где мастерство горских витязей-индивидуалистов, помноженное на их количество, по-любому должно принести победу, — я поспешил к четырем оставшимся оикия, выкрикивая клич «Мнау’гхо». Со мной устремилась и пара десятков моих доблестных разгоряченных битвой дрыноносцев, видимо, желающих «продолжения банкета». Так что первым делом мне пришлось встать между ними и потенциальными союзниками, предотвращая вероятный конфликт. (А ведь я почти неделю объяснял каждому улотскому придурку политические и тактические расклады предстоящего сражения. Но, видно, в их головах мало что удержалось от моих разъяснений.) Хорошо хоть Мнау’гхо справился с возложенной на него миссией саботажника и подрывника боевого духа. Уж не знаю, чего он там говорил своим приятелям, но те в битву не полезли, даже увидев недвусмысленные приготовления моих вояк. К счастью!

Так что я кое-как, оря и матерясь, разогнал аника-воинов по разным углам ринга и приступил к мирным переговорам. От каждой оикия ко мне вышло по паре переговорщиков, а также примкнувшие к ним Мнау’гхо и Витек, собственной персоной. Витька я на радостях, что живой, даже обнял, а потом надавал подзатыльников, потому как этот придурок порывался бежать в битву, дабы урвать свой кусочек славы. В одетых на него пусть и плохеньких, но доспехах верблюжатников, его бы там убили или враги, или наши. Так что обломись, придурок, — похвастаться перед принцессой Осакат своими подвигами тебе не светит. (Надо бы ему порчей пригрозить, чтобы губы на сестренку не раскатывал… А то знаю я таких «витьков»…)

Ну, слава богу, что хоть вышедшие на переговоры мужики оказались жизнью битые, а потому вполне разумные. Излишней верблюдофилией они не страдали и героически помирать за своих прежних хозяев не рвались. Я же в ответ пообещал им всяческие ништяки, Щастье и возможность проваливать куда глаза глядят, лишь бы они в драку не лезли. В общем договорились, но я успел почувствовать, как очередная скала под названием «ответственность» рухнула мне на плечи. Потому как…

…А потом, главная радость шамана. Израненные и покалеченные, которых стаскивали ко мне со всех сторон поля, в смутной надежде, что я смогу их починить. И я чинил, неловко орудуя левой, превратившейся в сплошной синяк рукой, плюясь горькой травкой и вопя матерные частушки, чтобы заглушить стоны и крики зашиваемых без всякого наркоза… Очень скоро весь запас «волшебных» травок, что я выклянчил в Улоте и запасся по дороге, практически иссяк. Стерильные бинты кончились еще раньше, и я заматывал раны чем попало, то же самое — с нитками и иглой… Когда у тебя почти три десятка раненых, медикаменты заканчиваются с удивительной быстротой.

А тем временем наши вояки, гордые своей победой, уже приступили к пьянке и жрачке, без устали рассказывая друг другу о своих подвигах… а я все еще кипятил, чистил и зашивал, как распоследний доктор-айболит. По локти и брови в крови, уже не морщась от запаха крови и испражнений.

Ну вас в жопу всех! Отныне я пацифист и сражаюсь только с голодом до обеда и со сном после…

Обработав последнего страждущего, я едва нашел в себе силы отмыть руки от крови и мечтал только сожрать кусок мяса и завалиться спать. Но тут подошел Лга’нхи и сурово спросил, почему я не ободрал скальпы с собственноручно убитых… Пришлось вставать, искать среди раскиданных на полстепи трупов того вояку, что чуть не завалил меня. А потом еще и верблюжьего наездника… Всех их благородные улотские рыцари благородно оставили мне, благородно побрезговав чужой добычей. Впрочем, когда зашьешь несколько десятков ран на пока еще живых людях, содрать пару кусков кожи с мертвяков уже не проблема. Но и радости особой тоже не доставляет. Нет, точно, с сегодняшнего дня — и пацифист и вегетарианец… Только, надеюсь, что эти сволочи оставили мне хотя бы несколько необглоданных костей от тех овечек, что они зарезали в ознаменование своей победы… Вот щас набью брюхо мясом последний раз, а потом ни-ни! Однозначно подамся в вегетарианцы и хиппи.

Глава 18

Раньше я на парадах уважал только проход техники. Вот едет танк, и сразу видно, что это грозно и опасно, а когда солдатики вышагивают, старательно выпячивая грудь, вытягивая носочки и дружно бухая каблучками по брусчатке… — что-то в этом есть оперо-балетно-постановочное.

Но вот когда перед тобой вышагивает тройка оикия, демонстрируя всяческие перестроения и манипуляции с оружием, то иной раз появляется ощущение, что смотришь на те самые танки, и морозец бежит по коже, а волосяной покров на затылке поднимается дыбом. Вроде бы «забритые» и служат не так долго, по году-полтора, и учатся из-под палки, но когда они вот так вот вышагивают перед тобой, синхронно гремя металлом доспехов и одновременно втыкая в мягкую землю свои, обутые в портянко-тапки ступни, вдруг начинаешь чувствовать, как под тобой в такт их шагам вибрирует земля.

…Стоящие рядом улотские витязи могут сколько угодно презрительно морщить носики и гордо задирать подбородки, но я-то вижу, что и их вид этих отлаженных механизмов приводит в трепет и смущение. Так им козлам и надо!

…Следующие три дня после битвы наши доблестные вояки только и делали, что отмечали Победу. Таковы тут были принципы войны — подрался, напился и ходи, задрав нос, до следующей драки. Ибо спортсмены… и этим все сказано. Длительные войны тут устраивать было не принято, торопиться воспользоваться плодами победы тоже. Никаких захватов стратегических объектов или массированных атак по направлению главного удара. Тупо договорились подраться, подрались, разошлись. Две трети войн вообще велись не ради захвата каких-то территорий, материальных выгод или установления единственно правильной религии — социального строя. Потому как все уже давно поделено, места для жизни хватало, а захваченными территориями невозможно было воспользоваться, если местное население начнет партизанить… Ну а вера была слишком простой, чтобы не быть одинаковой. Нет, войны тут велись ради демонстрации молодецкой удали и выплеска агрессивно-пассионарной дури за пределы сообщества. Пусть уж лучше буйные идиоты соседей мочат, чем на своих бросаются.

Хорошо хоть запасы пива у верблюжатников были более чем умеренные и закончились в первый же день. Зато жратвы, в виде стад овцебыков и овцекоз, было еще достаточно, и, кажется, наши бравые вояки вознамерились уничтожить ее так же беспощадно, как и уничтожили вражьи полчища. Ведь, что ни говори, а битва была Великой и обязательно войдет в анналы истории в виде былин и легенд. И подвиг каждого дурошлепа, махавшего тут дубиной, будет воспет стократно в назидание потомкам и в посрамление неверующим!

…Ах да, победили в битве, оказывается, исключительно улотцы. Мы с Лга’нхи, конечно, тоже принимали некоторое участие. Но благодаря мужеству, храбрости и искусству доблестных горских «лытцарей», даже мои бессмысленные затеи не смогли испортить битву. А степень заслуг в победе легко оценить по количеству скальпов. — Скока там у этого?.. — Всего два?! — Даже у парочки носильщиков по три есть. А то, что этот здоровый завалил девятерых… так его истинным спортсменом считать нельзя, и вообще, он огр из степей, а не человек. (Кстати, видал я тут полно «профи», «блиставших» всего одним свежим скальпом. Что, впрочем, не мешало им воспевать свои подвиги.)

…Короче, они бухали, а мне вновь пришлось все брать в свои руки. Гонца к Леокаю, Ревмал, ставший после гибели Кстоя главнокомандующим, послать соизволил, дабы известить весь мир о своей грандиозной победе. (Кстой, кстати, схлопотал копьем в брюхо, когда как «истинный вождь» первым полез на оикия и потом почти двое суток помирал у меня на руках.) Но вот послать гонца к Осакат и охранникам товаров, чтобы известить их об исходе битвы и сказать, чтобы не волновались, даже и не подумал. Так же он не подумал о «забритых». Четыре дюжины (не считая вырезанных командиров из коренных) вооруженных солдат стояли у нас под боком, но гордые витязи предпочитали упорно их не замечать. А ведь только вчера всего лишь две таких же оикия уполовинили состав нашего войска. Может, именно поэтому не замечают, гордо поднимая глаза и отводя их в сторону, когда взгляд вдруг натыкается на этих, как будто даже малость пришибленных жизнью мужичков, неторопливо ковыряющихся в обломках лагеря, выискивая что-то, что может пригодиться им для дальнейшего существования?

К счастью для «лыцарей» — Лга’нхи почти все время находился на дальних выпасах, выбирая для нас стадо. А то как же — тут в загонах (какая дикость) паслось аж четыре полноценных стада больших братьев. Без должного ухода и выпаса они, конечно, представляли собой довольно жалкое зрелище, но в представлении моего друга и мудрого руководителя — человек без скотины, это даже не воин без оружия, это бегун без ног. Так, не человек, а жалкая пародия на такового. И что-то мне подсказывало, что уговорить его оставить этих животин в покое будет очень и очень непросто.

Но пусть уж лучше овцебыкам хвосты крутит, чем связывается со «спортсменами», которые после битвы чересчур возгордились и стали жутко заносчивыми. Сейчас они настолько возомнили о себе, что, пожалуй, не побоятся хвост задирать даже на победителя Анаксая. А если Лга’нхи завалит десяток этих уродов на поединках — вряд ли это поспособствует нашим дружеским отношениям с Улотом. А если бы эти сволочи поранили моего приятеля… мне тут Гит’евек — один из командиров «забритых», показал хорошую травку, отвар из корешков которой помогает безболезненно избавить смертельно раненного от мук. Котелок такого варева в котел с кашей для этих уродов… Впрочем, не стоит нагнетать. Просто тупо достали!

Я тоже предпочитал держаться подальше от горских вояк и больше общался с «забритыми». Тут был настоящий первобытный интернационал, который, кажется, даже собственным языком начал обзаводиться, составленным из языков всех собранных тут народов, круто разбавленных языком аиотееки. Тут были и степняки, и прибрежные, и даже парочка каких-то лесных. Один даже вроде был помесью аиотееки и прибрежного, но, как я заметил, все остальные относились к нему вполне по-дружески.

И сейчас вся эта братия решала, как жить дальше. А главной проблемой было (а я заподозрил появление этой проблемы, когда еще только допрашивал Мнау’гхо) то, что возвращаться-то ребятам некуда. Их родных племен, как правило, уже не существовало. Земли были захвачены верблюжатниками и… в общем, все было кисло.

Кое-кто все же решил уйти… Почти сразу ушло четверо прибрежных, узнавших о находящемся рядом море… Впрочем, через два дня двое из них вернулись. Один решил пока остаться, а другой…

В общем, трое степняков, оказавшихся соплеменниками, тоже решили двинуться на вольные хлеба. А к ним (воистину чудо! — сказал бы я месяц назад) присоединилась парочка других степняков из каких-то абсолютно иных племен, и вот этот вот вернувшийся прибрежный! Несмотря на разные узоры на мордах, они решили дальше двигать по жизни вместе, забрав (с моего позволения) одно небольшое стадо (которое скрепя сердце смог выделить им Лга’нхи). Что ни говори, а это была настоящая революция для людей, раньше считавших все остальное человечество за рамками своей маленькой группки смертельными врагами. Впрочем, кажется, наше племя уничтожили похожие «интернационалисты». И хотел бы я знать, были ли они на стороне верблюжатников или тоже удирали от них?

А те, кто остался, пока пребывали в растерянности. Для них мир второй раз за последний год-два встал с ног на голову. Непобедимые и ужасные оказались биты. Несвобода, с которой уже смирились, вдруг исчезла (вроде бы). Но и прежние времена, естественно, не вернулись. Как жить? Увы, все, чем я мог им помочь, это посоветовать держаться вместе и сформировать три полноценных оикия… да не забывать навыков, полученных на службе у верблюжатников…

А тут как раз пожаловал Леокай. Сам. Лично. И так быстро. Хотя неудивительно, он то шел по прямой дороге, а не обходными путями…

— …Добрый дедушка Леокай. Они меня оби-и-идели-и-и! — Вот краткая формулировка моего длительного и подробного доклада Царю Царей.

Господи, кто бы мог подумать, что будет так приятно встретить этого хладнокровного и жестокого тирана и выплакать ему в жилетку все свои обиды и огорчения. Уж добрый дедушка Леокай, не какой-то там тупица и солдафон Ревмал. Он поймет… он оценит… он похвалит, погладит по голове и даст конфетку. А самое главное, снимет с моих плеч груз ответственности и взвалит их на свои, широкие и могучие…

Дедушка понял. Дедушка оценил… Дедушка даже похвалить изволил. Но в остальном…

В общем, никакой ты дедушка ни фига не тиран! Ты, в натуре, демократ, если не сказать грубее. Вместо того чтобы рявкнуть и милостиво повелеть соизволить благоговейно внимающим подданным поменять менталитет и жизненные ориентиры, он начал объяснять мне особенности восприятия электората и про необходимость считаться с общественным мнением. И доболтался до того, что, по сути, должность его выборная, и хотя отчасти и передается по наследству, однако…

Короче, не надо мне рассказывать. Про дворцовые перевороты я, дедушка, читал побольше тебя. И про гвардию, «охраняющую» трон от лиц, ее не устраивающих, тоже.

Я даже догадываюсь, что приказ — «к завтрашнему дню всем стать умными», не может отдать даже самый абсолютный из абсолютнейших монархов. Так что облом! А что же делать?

— Ты уже показал, что врагов можно победить, — утешил меня добрый дедушка. — И показал как! А они не дураки. Не настолько дураки, чтобы не воспользоваться твоей подсказкой, когда их действительно сильно прижмет. К тому же путь к морю теперь открыт. Вот только остались ли «прибрежные» племена, которые отвезут мои товары? Но это и неважно, ты уже сделал больше, чем я рассчитывал, не только указав на слабое место наших врагов, но и показав, как их можно разбить… Наверное, ты и впрямь Великий Шаман, раз тебе под силу такое… Значит, очень длинные копья?

— Ну да, — уныло подтвердил я. — Копья, можно еще колья перед собой в землю вбивать, веревки вешать, рогатки всякие делать. Да хоть плетень сплести… Можно колючки кидать, ямы рыть… В общем все, что может остановить большого зверя. Только ведь не звери, пусть они даже отчасти и демоны, самое страшное, — ты просто не видел их бойцов… — Накопившееся раздражение прорвалось, и я уже почти орал. — От тех, кто ехал на верблюдах, погибло лишь пара-тройка твоих воинов. А еще три десятка завалила пехота.

Двадцать четыре человека. Я даже продемонстрировал, сколько это на пальцах, хотя счет у горцев, занимающихся торговлей и ремесленничеством, был развит куда лучше. Завалили три десятка твоих крутых вояк и столько же поранили. И вполне может быть, что из тех раненых, еще человек пять помрет. И если бы не Лга’нхи и наши колья, завалили бы еще больше! Они… Просто они умеют драться по-другому. Они не… В общем, тебе это надо увидеть! В моей голове вспыхнул маленький огонечек надежды.

— Завтра утром, — предложил я Леокаю, — выходи на север от лагеря. Я попрошу «забритых» показать тебе, как воюют аиотееки.

— А почему ты называешь их забритыми?..

Долго ждать Леокая не пришлось. Он явился с самого утра, да не один, а в сопровождении вояк, и участвовавших в битве, и уже после пришедших вместе с ним. Этакая приемная комиссия. Ну так даже и лучше. Я махнул рукой, Гит’евек пропел приказ, и началась демонстрация.

…Все-таки мудрые люди были эти древние шумеры, когда вводили свою двенадцатеричную систему. И аиотееки, похоже, в этом ненамного от них отстали. Отряд из двенадцати человек, в отличие от десятка, может прекрасно выстроиться в одну, две и три шеренги. Может двигаться атакующим прямоугольником три на четыре. Или, соединив несколько оикия, мгновенно собрать из этих «кирпичиков» сплошную стену. А можно встать уступами или в шахматном порядке… Короче, я и сам не ожидал, что это будет так… зрелищно? Опасно? Отработано до малейших мелочей? Наверное, все вместе и ничего общего. Это даже не было похоже на парады моего времени, когда солдаты специально репетируют, чтобы пройтись красиво, синхронно и зрелищно. Нет. Тут все было реально, и каждое движение отшлифовано, даже не людьми, а опытом многих лет и множества боев. Ничего лишнего или надуманного, интервалы и дистанции — промеренный до миллиметров компромисс между плотностью строя и возможностью маневрировать и сражаться. Соударения щитов в конце маневра — не зрелищный «брямс» на публику, а страховка от щелей в строю. Синхронная ходьба в ногу и повороты через левое плечо — гарантия не запутаться и не развалить строй во время передвижения. Как командир оказывался всегда в первом ряду на правом фланге, для меня так и осталось загадкой…

…Все это было абсолютно по-другому. По сравнению с горцами, не говоря уж о степняках, это была новая ступенька в развитии военного дела. И особенно важно было даже не то, что аиотееки умели это сами, а то, что у них была Школа и методики, как обучить этому никогда раньше не видевших строя и толком не говорящих на их языке дикарей. Это как переход от камня к бронзе, а потом железу, — абсолютно другой тип цивилизации.

Драться с аиотееки прежними методами — это как выходить с копьем против ружья! Вот только понимают ли это собравшиеся вокруг меня гордые воители? Я поглядел на ближайших соседей. Увы, нет! Чувствовалось, что все это производит на них впечатление. Отчасти даже пугает и заставляет задуматься… Вот только в глазах у них не желание научиться так же, а в лучшем случае — желание понять, как с этим можно бороться, а в худшем — сделать вид, что ничего этого нет. Потому что для того, чтобы научиться Так, надо отбросить самомнение, неуемную гордость и пафос мегакрутых вояк, перекинувшись из «крутых лыцарей» в серенькую пехоту. А такое спортсменам не дано. Отказаться от желания выделиться и почемпионствовать можно только ради защиты своей земли, родных, может быть, религии. А эти ребята забыли, что это такое, сотни лет участвуя в спартакиадах и чемпионатах… Увы!

Даже и не знаю, откуда они появились… Оба. И так вовремя.

Полдня мы смотрели на маневры… потом много говорили улотские вояки, в основном про свои традиции и зафигительную храбрость. Потом Леокай много говорил со мной наедине… А потом я словно бы выпал из реальности.

Даже не знаю, как я там очутился и откуда у меня оказался этот кувшин с пивом. Забористое, надо сказать, было пивко. Явно из Леокаевых закромов, так что, видно, либо он мне его презентовал, либо я его у него упер. Да и по фигу!

Я сидел на пригорочке и тупо напивался. У меня вдруг начался отходняк! По-хорошему-то он должен был начаться еще три дня назад, сразу после сражения. Но тогда — сначала дипломатическая работа, а потом раненые… Да еще разные, лезущие в голову мысли… Как-то было не до этого. Не до того, чтобы расслабиться, запоздало подрожать от страха. Вспомнить — «как я его» и «как он чуть меня не…». Сказать лишний раз «спасибо» тому безымянному божку, что присматривает за дураками. Чуток погордиться и малость потосковать. Все какая-то суета, какие-то заботы, и люди, которым от меня что-то надо.

А тут вдруг резко оказался никому не нужен, со своими передовыми идеями и экстрамодерновыми взглядами на жизнь.

Глаза как-то неожиданно зацепились за луну во время очередного мощного глотка из кувшина, да там и остались. А из глотки вдруг само собой полилось — «Черный во-о-рон… Да что ты вье-е-ешься… А над мое-е-ю голово-о-ой». Потом «Ой то не вечер». Потом почему-то цоевская «Пачка сигарет»… Хрен его знает, что там было с вокалом и попаданием в ноты. Это даже не было пением, а скорее уж волчьим воем на луну, бесприютным и тоскливым. И этот вой разносился над степью и над внезапно замолчавшим лагерем. А может, насчет молчания мне только показалось, просто я заглушал своим воем все остальные звуки?

А потом подошли они. Как ни странно, оба. Хотя почему странно? Я же сам еще вчера послал человека за Лга’нхи, да и Осакат давно уже должна была тут появиться.

— О чем ты камлал… так? — спросил меня мой мудрый вождь и предводитель, подсаживаясь рядом, и как-то слишком уж заботливо заглядывая в глаза.

— Говорил с духами прошлого и грядущего… — ответил я ему, вливая очередной глоток в пересохшую глотку и передавая кувшин. — Наших навестил… ТАМ. Тебе от Нра’тху привет. Велел передавать, что он тобой очень доволен. А шаман меня ругал. И лечу я плохо, и с духами разговариваю, как дебил… — не так, да не о том. А впрочем, он вечно ко мне придирался.

— А… моих? — с надеждой и страхом спросила Осакат.

— Нет. Извини, — ответил я, потому что врать сегодня не хотелось. — Как-то не встретились.

— Они же не степняки… — счел нужным пояснить Лга’нхи, передавая кувшин сестренке. — Но, может, в другой раз. А что духи говорят?

— Говорят, «жопа» (это слово я сказал по-русски). Говорят, много нового происходит в мире. И он больше никогда не станет прежним, хотя ничего-то в нем не изменится. Люди по-прежнему будут убивать друг друга из-за разной хрени. И неважно чем — дубинами или термоядерными бомбами. И по-прежнему будут помирать из-за собственной глупости.

— Ты из-за этого грустишь?

— Нет. Потому что все насмарку, а я Дебил! Сколько народа понапрасну загубил. Захотел, видишь ли, изменить людей… Стать героем, спасти Улот. А на фига мне это нужно, если они сами этого не хотят? Три десятка трупов у нас, и еще неизвестно, сколько помрет, а четверо калеками останутся. И ради чего?

(…Осакат, передавай кувшин-то… — Длинный глоток.) …Вот ты мне говоришь, шумеры! — запальчиво заявил я, обличительно ткнув пальцем в Лга’нхи. — Год на двенадцать месяцев поделили. Сутки — на двадцать четыре часа. Окружность — на триста шестьдесят градусов… А где они, твои сраные шумеры? А нету твоих шумеров! (На вот, выпей за упокой их шумерских душ и дальше кувшин передавай.) — …Пришли те, кто пошустрее, подисциплинированнее и злее, и схарчили твоих гребаных шумеров вместе с их клинописью и двенадцатеричной системой! А хрен ли я тогда перед этими балбесами распинаюсь? Хотят жить, как прапрапрадедушки завещали, — вот пусть и валят к своим прадедушкам в преисподнюю. На их место придут другие. Более продвинутые и цивилизованные. Как сказали классики — «Железный конь идет на смену крестьянской лошадке». А народ? А что народ? Вон тот же Мнау’гхо… Ноет и скулит, что обидели. А дети его будут себя уже аиотееки считать. А внуки еще и хвалиться, как их дедушка громил диких варваров, что пачкали собой эти равнины и горы до появления тут нормальных людей. Потому как нормальная империя подразумевает некое равенство граждан, независимо от национальности. (…Кто опять кувшин зажал?) Так вот, коли эти аиотееки не совсем дебилы, то вырежут только самых тупых и наглых… Вон тех, что из себя крутых вояк корчат. А простой крестьянин помыкается поколение-другое, а потом привыкнет и еще радоваться будет, что в Империю попал. А если эти верблюжатники такие идиоты, что начнут народ резать, ни хрена у них империи не получится. Либо исчезнут в бесконечных войнах, либо придет кто поцивилизованнее, и — «кранты тебе, крестьянская лошадка». И вот хрен ли я, спрашивается, себе тут душу рву и пытаюсь чего-то доказать? Да пошли они все на фиг! Возьмем «больших братьев», Осакат, Витька… может, тоже возьмем — хороший парень. Вот, короче, и ломанем на восток в поисках приключений и более разумных народов. А эти пусть живут, как знают… Где кувшин-то? — Допили… Вот так всегда!

Утром, как ни странно, проснулся достаточно бодрым. Правда, и утро-то было отнюдь не ранним — солнышко жарило уже почти из-под самого зенита. Зато хоть башка после вчерашнего, конечно, болела, но на душе было легко и светло. Одно-единственное решение — пустить все на самотек, и ничем, кроме себя любимого, не интересоваться — восстановило гармонию и порядок в моей душе.

Не торопясь, встал. Не торопясь, умылся, пожрал остатки вчерашней козлятины и улегся на ближайшем пригорке, подставив и без того черное пузо еще теплым лучам осеннего солнца.

Офигеть — скоро уже год будет, как мы с Лга’нхи одни остались. Трудно поверить, что еще год назад я бродил вместе с племенем в качестве раба и дебила, смирившегося со своей судьбой. Научился находить мелкие радости в чувстве сытости, тепла, от получения «новых» обносков или «авторитета» среди малышни, но обреченный терпеть пинки и унижения, просто в силу того, что не смог убедить окружающих в своей разумности и полезности.

А сегодня я… — хрен его знает, кто я. — Скиталец? Скорее всего. Жулик? — Наверное, да. Великий Шаман? — Отчасти верно.

Могу ли я гордиться собой? — Наверное, могу. Должен ли? — …Лучше не стоит. В этом мире приобретенная репутация это все. Но «это все» не защищает от реальности и способно принести куда больше вреда, чем пользы.

Люди могут верить, что ты умеешь летать. Или что вражеское копье отскочит от твоей шкуры. И потому столкнут тебя со скалы или ткнут копьем, просто из чисто детского любопытства…

Утрирую, конечно. Но смысл верен. Надо помнить, что летать я могу только сверху вниз. А не то что копье, даже щепка, при случае, превратит мою шкуру в заготовку для дуршлага.

Леокай прав, если слишком много врать людям, можно запросто сыграть в ящик. Мое вранье они еще простят. А вот собственное разочарование в чуде — никогда!

Скорее уж мою неспособность сотворить очередное чудо они отнесут на счет нежелания, обусловленного общей подлючестью и гнусноватостью моей личности, чем невозможности чуда в принципе. А к подобными типами разговор тут, да и везде, короткий.

Так что мне надо, исходя из всего вышеперечисленного, научиться наконец-то следить за базаром и умерить свои амбиции. Тем более что мы отправляемся в края, где нас никто не знает. А значит, можно заняться созданием подходящей репутации…

— Царь Царей Леокай на пир зовет, — вторглась в мои раздумья Осакат. — Надо идти.

— Да ну их, — лениво ответил я. — Без меня обойдутся. Опять слушать, какие они герои и храбрецы? Да еще с самого утра? Увольте! Если бы эти вояки так сражались, как жрут, в округе уже давно бы не осталось ни одного верблюжатника.

— Царь Царей Леокай велел тебе быть…

Ну раз велел, придется идти. Добрый дедушка Леокай не та персона, с кем допустимо «манкировать контрвизитом». Да и кто знает, может, на сегодняшнем пиру он соблаговолит огласить какие-то выводы из вчерашней демонстрации и долгих нудных разговоров и объяснений. (Гоголь. «Мертвые души», ежели кто не знает.)

Собрался, нацепил воинский пояс, на который чья-то заботливая рука (Осакат, конечно, кому же еще) уже нашила два новых скальпа, подхватил протазан и пошел. И вдруг снова удивился, насколько легко и естественно это у меня получилось. Увешался оружием — будто ширинку застегнул. А еще год назад предпочитал держаться поближе к бабам и детям, потому как считал, что в степи для такого, как я, слишком опасно…

На пиру нас с Лга’нхи опять усадили на почетные места. Даже на самые почетные. Как раз сразу по правую руку от Царя Царей, хотя обычно сажали где-то пятыми-шестыми, а то и вовсе по левую руку… Приятно, конечно. Но почему-то настораживает.

Сначала, ясное дело, выпили за Царя Царей и храбрых улотских «лыцарей». Но все это было пока только разминкой. Поскольку часов ни у кого не было, то время определялось с точностью «до обеда, и после обеда». Потому позванные на пир могли подтягиваться на него в течение часа, а то и двух, из-за чего традиционно все сколько-нибудь значительные события приурочивались к его середине. Так что искусство не набухаться в самом начале — тоже было своеобразным достоинством местного Политика и Царедворца.

…Ну в общем, когда подошло время, Леокай толкнул речь, в которой облизал нас с Лга’нхи с ног до головы. Обычно столько хороших слов о себе простой человек, от которого власть имущему ничего не надо, может услышать разве что на собственных похоронах. А с другой стороны — что-то в этой неприкрытой лести все-таки есть. Вроде и заставляет насторожиться, а приятно-о-о…

Впрочем, мои главные подвиги и достижения в организации сражения и победе были как-то упомянуты вскользь. Видно, все-таки Леокай не хотел лишний раз конфликтовать со своими гвардейцами. А вот зато Лга’нхи был отмечен особо и в лучших традициях «спортсменства». У него-то и самые высокие показатели по скальпам были. И безупречная техника выпускания кишок… И художественное исполнение проламывания голов на самом высоком уровне… Короче, все судья ставят 10:10, и Лга’нхи торжественно провозглашается чемпионом.

…Гы-ы!!! — Леокай уел своих выпендрежников их же оружием. Сами хвастались, у кого больше скальпов, кто первый на кого напал да как красиво супостата сделал… — вот и получите. — До результатов Лга’нхи вам, как участникам «специальной олимпиады» до олимпийского чемпиона! (Специальная олимпиада — олимпиада для «особенных людей». Про участников подобных олимпиад говорят: «Даже если ты выиграл — ты все равно дебил!»)

В общем, я слушал и наслаждался, даже не особо пытаясь понять, к чему вообще все эти славословия. Просто тащился от козьей морды, которую Леокай сотворил своим воякам. Но тут вдруг речь резко пошла о том, что, дескать, и Лга’нхи, и бегающий за ним придурошный шаман — суть чужаки в Улоте. И тот факт, что они полезли за этот самый Улот биться, это, с одной стороны, конечно, прекрасно и замечательно, а вот с другой — чуть ли не плевок в морду всему улотскому воинству. И, мол, единственная возможность восстановить свою честь — это отблагодарить великого Вождя Лга’нхи так, чтобы слава о подобном подарке своим громом заглушила бы даже славу от столь великой победы.

Оно, конечно, сказано было не так — голая суть была глубоко запрятана под кружева славословий, рюшечек и оборочек. Но я вдруг как-то резко насторожился и, даже не соприкасаясь с приятелем локтями, вдруг почувствовал, как он закаменел в недоверчивой надежде… А Леокай тем временем заливался, рассказывая историю, приключившуюся во времена его прадедушки.

В тусклом свете факела, освещавшего густые клубы пыли на полу и стенах «суперсекретного отделения» сокровищницы Царя Царей Улота, мелькнул знакомый блеск. Настолько знакомый, что я даже не сразу врубился в то, что вижу. Ну подумаешь — железяка какая-то… Железяка?!?!

— Я знаю, что ты Его не заслужил… — ответил мне Царь Царей Леокай спустя пару-тройку часов после Дарения. — Но что мне оставалось делать?

После торжественной части пир быстро перешел в терминальную стадию. Все по-черному бухали и обжирались, забыв всяческие приличия. Все-таки не каждый день Величайшее Сокровище царства на твоих глазах переходит из рук в руки. Так что все приглашенные, за исключением разве что Лга’нхи, пьяного без посредства всякого пива, меня да Леокая, к тому времени убухались в полную зюзю. Потому-то я и воспользовался моментом, чтобы подкрасться к Царю Царей и задать наконец мучающий меня вопрос: «Какого хрена?» Ибо без ответа на него мне и пиво в рот не лезло.

— Это произошло еще при моем прадедушке, — начал толкать свою речь Леокай. — От Неба отвалился кусок и упал прямо ему под ноги… Он был так горяч, что даже светился, и шаман Огстай, схвативший его, обжег руку так сильно, что больше не смог ею пользоваться. Но небо приняло эту жертву, и отвалившийся от него кусок постепенно остыл и стал крепким и твердым…

Огстай прожил еще полтора десятка лет. Но кусок неба выпил из него его душу, потому что ничем другим он больше в жизни не интересовался. Он то камлал, пытаясь в видениях постигнуть суть произошедшего… то пытался обрабатывать кусок неба, надеясь придать ему те формы, что духи подсказывали в его видениях… После того как Огстай умер, за дело взялся его ученик. Он тоже всю жизнь положил на постижения куска неба. И наконец смог Постигнуть и Увидеть, и тогда создал Это!

Да. Железяка. Такая банальная в моем мире и такая удивительная тут. Но мало того, что Железяка. То, что передо мной лежало, на любом оружейном форуме назвали бы «банальный шестопер». Собственно железным, а может, даже и стальным, была только верхняя ударная часть, а метровая рукоять — обычное «железное» дерево, из которого степняки делали копья, сверху оббитая бронзой. Зато эта ударная часть была хороша. Если бы не некоторые ненужные хохоряшки и украшульки на бронзовой трубке, прикрывающей рукоять, — оружие вполне можно было бы признать плодом творчества современных XXI веку дизайнеров. Длинные, сантиметров по двадцать пять лезвия-перья, сантиметра по три-четыре шириной возле рукояти, они по серповидной дуге расширяются почти у самой вершины до семи-восьми сантиметров, образуя «ударный угол», а потом опять уходят, уже по обратной дуге, изображая этакий набалдашник. Если врезать этим «углом», он прорубит любой доспех, а если потом еще и на себя потянуть — появятся жуткие раны-разрезы. Но если даже лезвия не прорубят доспеха, сила удара переломает противнику все кости. Весу в шестопере было этак килограмма два-три. А рычаг, в виде метровой рукояти, придавал этим килограммам высокую скорость и разрушительную силу.

По мне, так штука была тяжеловата, учитывая длинную рукоять. Этакой штукой быстро умахаешься, а то и улетишь вслед за ней, промахнувшись мимо цели. Но в руках Лга’нхи шестопер казался игрушкой… смертельно опасной, впрочем, игрушкой. Этот дылда будет махать им, как дите погремушкой, круша вражьи черепа.

Но самое главное было в Легенде. Может, бронзовый шестопер был бы ненамного хуже. А в опытных руках даже «мечи» степняков были бы не менее убойным и опасным оружием. (Кстати, мне тут раскрыли тайну — эти «мечи», бывшие сутью бронзовыми прутками, использовали в горах как своеобразную валюту. Ну а степнякам продавали по сговору Царей горских царств, втридорога, вместо куда более легких и рациональных кинжалов, топоров и прочего оружия, которое выгоднее было продавать вдоль побережья или вообще отсылать за тридевять земель. Чистый Джексонов веник.).

— Но Легенда!

Что ни говори, а вещь волшебная, сделанная из куска самого Неба. И хрен с ним, что на этом вся «волшебность» заканчивается. Вот он. Тот самый волшебный «меч», что я когда-то обещал — Лга’нхи.

Правда, как я сам размышлял сегодня утром, волшебство редко выдерживает столкновение с реальностью. Видно, потому его столько лет и хранили в тайной кладовой, вместо того чтобы вручить какому-нибудь крутому вояке для сокрушения «врагов отечества». Но Лга’нхи как раз тот парень, что сможет «поддерживать репутацию» этого оружия на должной высоте. Уж в его-то руках оно просто обязано стать непобедимым кошмаром для всех врагов, сомневающихся и просто «косо посмотревших».

Но почему? Я-то, честно говоря, был уверен, что Леокай, когда пообещал нам эту штуку в уплату за труды, лишь подвесил морковку перед нашим носом. И теперь мы будем бежать за этой морковкой что есть сил. И сколько бы мы ни сделали для «спасения Улота и победы на верблюжатниками», все это окажется недостойным «Волшебного оружия». А тут — всего лишь одна битва. Не самая удачная и по сути своей ничего не решающая. И вдруг сразу Главный Приз… Почему?

— …но что мне оставалось делать? — грустно развел руками Леокай. — Мои воины сильно недовольны… Они потому и задирают так носы, что знают, без вас у них бы ничего не получилось. Ты придумал про колья, наколдовал, чтобы половина врагов не пошла в битву и чтобы враги выстроились не там, где должна была быть битва, а потом разделились и напали по раздельности. А твой Вождь показал, что он может биться лучше любого моего воина. Но все это они бы еще стерпели.

Но ты на этом не успокоился и начал тыкать их носом в умение наших врагов драться по-иному. И даже показал. И вечно напоминал про цену, которую они заплатили за свою победу, — за каждого убитого верблюжатника — один наш убитый и один раненый. Ты их сильно задел. Они это знают, но никогда не признаются в этом даже сами себе. Воин, признавая свою слабость, и впрямь делается слабее.

Потому вам сейчас лучше уйти. Пройдет немного времени, и они забудут или сделают вид, что забыли про вас… Тогда они сами «придумают» длинные копья. И эти твои рогатки, колючки и ямы, про которые ты мне рассказывал. Начнут пробовать двигаться так же, как Те… Может, еще что-то придумают. А я помогу.

Но пока здесь вы, они из чистого упрямства не захотят принимать новшества, показывая, что признали свою слабость и твою правоту, даже если я буду на этом настаивать. Потому-то вам лучше уйти. Мне будет проще, и вам спокойнее.

— А Осакат?

— Пусть девочка сама решает, — махнул рукой Царь Царей. — Если захочет пойти с вами, препятствовать я не стану.

— А как насчет тех ребят, что я сманил у верблюжатников? Ты не заберешь их себе? Они могут многому научить вас.

— Могут. Но мои их не примут.

— Пошли их к Мордую, — посоветовал я. — Мордуй сейчас не в том положении, чтобы особо выбирать, от кого получить помощь.

— Верблюжатники ушли из Олидики, — как-то устало ответил Леокай. — Не все. Оставили такой же лагерь в степи, а сами отошли на запад. Как ты думаешь, почему?

— Их верблюды и скот съели всю траву, — предположил я. — Вот им и пришлось идти туда, где она еще осталась. Но, думаю, они еще вернутся.

— Это тебе духи сказали.

— Ага… Страшный дух Вячеслав Семеныч, он там у духов носит титул «препод по истории» и любит изводить людей домашними заданиями, проверочными работами и внезапными опросами.

— Да. Наверное, и правда страшный, — согласился со мной Леокай, кажется, из всей этой лабуды понявший только «страшный» и «дух».

— Так куда же нам идти?

— Вам решать, — ответил мне Царь Царей Улота Леокай. — Я не могу вам приказывать.

Эпилог

Утром ко мне подошел Лга’нхи, и, не сводя влюбленного взгляда с новой цацки и даже как-то нежно ее поглаживая, немного смущаясь сказал:

— Тут Царь Царей Леокай попросил одну вещь для него сделать… Я подумал, что надо согласиться. Он ведь все-таки нам Такой Дар сделал…

«Сука ты, Леокай, — захотелось вдруг крикнуть мне. — Все-таки отловил ты нас за жабры и усадил на кукан. Теперь мы будем вечно тебе должны».

Но почему-то почувствовал, что злость эта не настоящая, — все равно надо куда-то идти. Так почему бы и не туда, куда пошлет добрый дедушка?

Примечания

1

Мудра — хитро скрюченные и переплетенные пальцы и замысловато изогнутые кисти рук с целью познать Абсолютную истину и произвести впечатление на наивного западного зрителя каратешных боевиков. (Подробнее в Вике.)

Content

Егор Чекрыгин
ХРОНИКИ ДЕБИЛА
Свиток 1. Волшебный Меч

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эпилог

Примечания