Фредрик Браун

Арена, Кукольный театр и Добро пожаловать в сумасшедший дом!

Вместо пролога

Просто смешно!

Мистер Везеруокс допил вторую чашку кофе. В его голосе, когда он заговорил, чувствовалась твердая решимость.

— Моя дорогая, — сказал он, — обрати, наконец, самое серьезное внимание на то, чтобы в нашем доме больше не появлялось подобных небылиц.

— Хорошо, Джесон. Я просто не заметила…

— Разумеется, не заметила. Но ведь за то, что читает твой сын, отвечаешь, в конце концов, ты.

— Постараюсь быть более внимательной, Джесон. Я не видела, как он принес этот журнал, действительно не имела никакого представления, что…

— И я, конечно, пребывал бы в таком же блаженном неведении, если бы вчера вечером случайно не заглянул к нему под подушку. «Утопические истории»!

Кончики усов мистера Везеруокса задрожали от негодования.

— Такая абсурдная, безответственная писанина! — сказал он. — Путешествия в другие галактики через гиперпространство! Одному богу известно, что это должно означать. Машины времени, телепортация, телекинез! Дичь какая-то. Просто смешно. Вместо того чтобы разумно употребить время на…

— Успокойся, мой дорогой, — сказала жена с легким оттенком нетерпения, — отныне я еще строже буду следить за тем, что читает Джеральд. Я с тобой совершенно согласна.

— Спасибо, моя дорогая, — удовлетворенно сказал мистер Везеруокс. — Мы не должны допускать, чтобы наши дети засоряли себе голову подобным вздором.

Он взглянул на часы, поспешно поднялся и, поцеловав жену, отправился на службу.

Выйдя из квартиры, он шагнул в антигравитационную шахту и медленно спустился с высоты двухсот этажей на улицу, где к нему тут же подкатило одно из дежуривших здесь атомных такси.

— К Лунному порту! — приказал он роботу-водителю.

Откинувшись на мягкую спинку сиденья, мистер Везеруокс закрыл глаза и сосредоточился на телепатическом выпуске последних известий. Он надеялся услышать что-нибудь новое о Четвертой экспедиции на Марс, но это была всего лишь обычная передача из Центрального института бессмертия.

Часть 1

Арена

Игроки[1]

I

Ты лежишь, замерзая и потея одновременно. Тебя то и дело выворачивает наизнанку, отчего болят внутренности и сожжено горло. Но ты игрок, и это твоя игра: остаться в живых до возвращения космического корабля, называющегося так символично — «Освободитель».

Тебе осталось еще… сколько? Ты не знаешь, потому что потерял счет времени, перестал следить за сменой дня и ночи. Тридцать девять дней — земных дней — должно пройти между отлетом и возвращением корабля, когда он подберет тебя. Но ты не знаешь, сколько дней прошло и сколько еще осталось. Как ты мог забыть заводить часы? Почему ты каждый день не делал пометки на стене, как поступает пленник в своей темнице, считая дни до освобождения?

Ты лишен возможности читать, чтобы время текло быстрее, — даже если бы не чувствовал себя так скверно и мог получать удовольствие от чтения, — потому что Чужаки забрали все твои книги. Ты с радостью отдал бы жизнь за возможность писать, но это немыслимо из-за психического запрета, который они наложили на тебя в состоянии гипноза. Ты не можешь вспомнить, как выглядят отдельные буквы, каким звукам они соответствуют, не говоря уж о том, чтобы написать целое слово.

Тебе придется заново учиться писать, если только вид написанного или напечатанного текста не оживит твою память, когда ты получишь возможность увидеть его снова. Они обшарили тут все, пока не убедились, что в этом крошечном куполе не найдешь ни одной печатной буквы. Не осталось даже серийного номера на баке с кислородом или этикетки на тюбике зубной пасты.

Естественно, они забрали предметы, необходимые для письма, включая бумагу. Можно, конечно, царапать чем-нибудь на стене, если б только знать, как писать. Ты пытался… Вертел в голове слово кошка, понимал, как оно звучит и что это понятие означает. Однако даже ради спасения собственной жизни ты не смог бы вообразить, как это слово пишется и сколько в нем букв, две или десять. Сама концепция того, что такое буква, почти ускользает от тебя. Ты понятия не имеешь, как звук можно изобразить на бумаге. Нет никакой надежды самостоятельно уничтожить блок, внедренный в твое сознание. Нечего и биться над этим.

Но, по крайней мере, ты сможешь рассказать обо всем, если сумеешь дожить до возвращения корабля. А ты должен дожить, чтобы иметь возможность рассказать. Не то чтобы тебе так уж хочется остаться живым, при нынешнем твоем самочувствии. Но ты должен. Если придется сражаться за каждый вдох, значит, будешь сражаться. Твоя собственная жизнь тут меньше всего имеет значение.

Снова подкатывает тошнота. Ну, просто не думай об этом. Думай о чем-нибудь другом. Вспомни дорогу сюда с Земли, доброй старушки Земли. Думай о чем угодно, только забудь, что творится у тебя внутри.

Вспомни взлет. Как ты был напуган и в то же время восхищен происходящим вокруг тебя. Открываются клапаны, начинают работать насосы, перегоняя жидкий водород и озон от стартовых ускорителей к основному двигателю. Судя по вибрации, он включился. «Освободитель» слегка задрожал на взлетной площадке.

Затем рев стартовых ускорителей оглашает окрестность на много миль вокруг. Внутри корабля этот звук превращается в пронизывающий все грохот. И потом возникает инфразвуковая вибрация, порождая ощущение непонятного, не поддающегося анализу ужаса. Шум на всех уровнях — и тех, которые человеческое ухо может слышать, и тех, которые недоступны его восприятию. Никакие ушные затычки не в состоянии блокировать ультра- и инфразвук. Ты слышишь эти звуки не ушами, а всем телом.

Да, взлет был самым сильным переживанием за всю твою жизнь, каким бы рутинным он ни казался капитану и трем другим членам экипажа «Освободителя». Для тебя он был первым, для них двадцатым или тридцатым. Впрочем, тебе предстоит пережить еще один, при возвращении на Землю, — если доживешь до того, как «Освободитель» прилетит за тобой. И на этот раз ты вынесешь испытание с ощущением счастья, потому что впереди тебя ждет возвращение к нормальной работе в обсерватории.

Полет туда плюс полет обратно, и между ними тридцать девять дней на Луне — для человека, который не космонавт и становиться космонавтом не собирается, приключение более чем достаточное. А тех неприятностей, которые ты переживаешь сейчас, любому хватит на всю оставшуюся жизнь. Вот только знать бы, как долго она продлится — эта твоя оставшаяся жизнь? Минуты? Часы? Если Чужаки ошиблись в расчетах или если ты ошибся в расчетах…

Не думай об этом. Ты должен выжить. Ты перехитрил их — во всяком случае, ты так считаешь. И беспокоиться сейчас — только зря трепать себе нервы. Ты делаешь все, что можешь, а можешь ты лишь лежать и не дергаться, чтобы как можно меньше расходовать кислород. Они оставили тебе в обрез и воды, и пищи, но главное для тебя — кислород. Если не будешь лежать спокойно, его вряд ли хватит.

Нужно свести расход кислорода к минимуму, а значит, как можно меньше двигаться. Самое лучшее — спать, тогда кислорода потребляется меньше всего. Но все время спать невозможно. Фактически, ты вообще не можешь много спать, учитывая, насколько ты болен и измучен.

Все, на что ты способен, — это спокойно лежать и думать. Думать о чем угодно. К примеру, о том, почему ты здесь.

Ты здесь потому, что, как и множество других специалистов обсерватории, откликнулся на объявление в «Астрономическом журнале», которое чрезвычайно взволновало тебя.

«Требуется специалист, молодой человек, с хорошим состоянием здоровья, психологически устойчивый, которому предстоит провести от одного до двух месяцев в маленькой обсерватории на Луне. В его задачу входит сделать серию снимков Земли для метеорологических исследований. Необходимо уметь работать со звездной камерой Огдена, применять фильтры, самостоятельно обрабатывать фотопластинки».

Там ничего не говорилось об умении обучать покеру представителей иной формы жизни. Однако винить за это Американское метеорологическое общество нельзя. Какие могут быть на Луне формы жизни — даже люди здесь не живут постоянно. Тут вообще нет ничего сколько-нибудь ценного, кроме маленьких обсерваторий вроде этой. Через два года или через двадцать лет, когда будут созданы ракеты, способные долететь до Марса и до Венеры, на Луне, конечно, выстроят базы, но, как и эта, они обеспечат только одно — возможность наблюдать.

Сейчас ты, пожалуй, единственный человек на Луне. Если и есть другие, то они в тысячах миль отсюда, потому что базы строились в кратерах на периферии видимой половины. А этот маленький купол, где ты находишься, размещен чуть ли не в самом центре обращенной к Земле стороны.

Нельзя сказать, что ты многое успел сделать. Во всяком случае, с камерой Огдена поработать так и не удалось. Не твоя, конечно, в этом вина — Чужаки увезли ее, а без камеры как будешь фотографировать?

Тридцать девять дней — почти два месяца, включая время полета и обучения, — а ты не сможешь продемонстрировать ни одного снимка. Однако если ты умрешь, никто не станет тебя в этом винить. Прекрати! Ты не должен умереть — не посмеешь.

Не думай о смерти. Думай о чем угодно. О том, например, как ты оказался здесь. Как капитан «Освободителя» Торкелсен высадил тебя… сколько дней назад? Три? Или тридцать? Больше трех, наверняка больше. Если бы светонепроницаемая сдвигающаяся панель наверху купола была открыта, можно было бы видеть через стекло, день сейчас на Луне или ночь.

Можно было бы видеть Землю, следить за ее вращением. Один оборот — один земной день, и ты знал бы тогда, сколько дней прошло и сколько осталось. Ты видел бы Землю независимо от того, что сейчас на Луне — день или ночь, — потому что Земля прямо над головой. Но тогда терялось бы тепло, потому как только через стекло его уходит больше, чем через стекло плюс изолирующую панель, а на такой риск ты пойти не мог.

Чужаки оставили тебе треть от имевшегося комплекта батарей — ровно столько, чтобы минимально поддерживать твою жизнь. Они полагали, что не дают тебе ни малейшего шанса с помощью неизвестной им химии получить каким-то образом кислород, которого у тебя в обрез.

Конечно, можно открывать панель ненадолго, только чтобы взглянуть наружу, и тут же закрывать ее снова, тогда много тепла не утечет. Но это потребует энергии, и физической, и психической, и увеличит расход кислорода. Нельзя позволить себе шевельнуть хотя бы пальцем без крайней необходимости.

Капитан Торкелсен сказал, качая головой:

— Ну, мистер Тайер — или лучше называть тебя Боб, раз полет окончен и больше нет необходимости соблюдать формальности? — отныне ты сам себе хозяин. Мы вернемся за тобой через тридцать девять дней, час в час. И к этому времени ты вполне созреешь для полета обратно, уж поверь мне.

Торкелсен и представить себе не мог, до какой степени он, Боб, созрел для полета обратно!

Ты тогда усмехнулся и сказал:

— Я кое-что провез контрабандой, капитан. Пинту отличного бурбона — надо же отпраздновать мою высадку на Луну. Как насчет того, чтобы пойти со мной в купол и пропустить по стаканчику?

Капитан покачал головой.

— Сожалею, Боб, но приказ есть приказ. Мы должны взлететь ровно через час с момента приземления. А этого времени тебе едва хватит, чтобы надеть скафандр и добраться до купола. Мы будем следить отсюда, чтобы убедиться, что ты вошел внутрь. Но этого времени уж точно не хватит, чтобы все мы влезли в скафандры, вошли в купол, вернулись, сняли скафандры и успели взлететь в срок. Тебе известно, как много в нашем деле значит точный расчет времени.

Да, ты понимал, как важен в космическом пилотировании точный расчет времени. И, значит, понимал также, что «Освободитель» не прибудет и на пятнадцать минут раньше, чтобы забрать тебя отсюда; но и не опоздает даже на пятнадцать минут. Тридцать девять дней означает тридцать девять дней — не тридцать восемь и не сорок.

Поэтому ты кивнул в знак согласия и понимания, а потом спросил:

— В таком случае, почему бы нам не открыть пинту здесь и не пустить ее по кругу?

Торкелсен засмеялся и сказал:

— В самом деле, почему нет? Никакие правила не запрещают пить на борту — только перевозить спиртное нельзя. Ну, а раз ты уже нарушил этот запрет…

Пинта на пятерых — это по два глотка на брата, и пока ты допивал свою долю, они помогли тебе надеть громоздкий скафандр. После трех дней тесного контакта они уже не были для тебя безымянными космическими бродягами. Они стали Диком, Томми, Эвом и Коротышкой. Однако Дика ты называл по имени только про себя, а вслух по-прежнему капитаном, хотя он теперь и называл тебя Бобом. Почему-то Торкелсену «капитан» подходило лучше. Ну, как бы то ни было, все они замечательные ребята. Хотелось бы знать, увидишь ли ты их снова.

II

Нет, нет, ты не будешь думать о том, что происходит сейчас. Лучше мысленно вернуться в прошлое, хотя бы недалекое, всего на несколько дней назад. Итак, ты входишь в шлюзовую камеру со своим багажом — двумя огромными сумками, которые на Земле и поднять бы не смог, а здесь несешь как пушинку, несмотря на неуклюжий скафандр. Молча машешь на прощание рукой — ты в скафандре и разговаривать с ними не можешь. Они машут тебе в ответ и закрывают дверь шлюзовой камеры. Воздух с шипением выходит — хотя до твоих ушей не долетает ни звука, — и открывается внешняя дверь.

И — вот она, Луна. До твердой скальной поверхности не меньше пяти футов, но никакой лестницы нет. На Луне гравитация пустяковая. Ты сбрасываешь вниз сумки и видишь, как они мягко падают. Это придает тебе мужества спрыгнуть следом. Твое приземление оказывается настолько легким, что от неожиданности ты не удерживаешься на ногах и падаешь, зная, что они не сводят с тебя глаз и наверняка смеются. Но это дружеский смех, и ты ничего не имеешь против.

Ты встаешь, делаешь кораблю «нос», подхватываешь сумки и идешь к куполу, до которого всего сорок ярдов. И радуешься, что тяжелые сумки увеличивают твой вес. Даже вместе с ними ты весишь меньше, чем на Земле, и потому, идя по гладкой скальной поверхности вулканического происхождения, ставишь ноги очень осторожно.

Оказавшись у внешнего шлюза купола — это выступающая часть, похожая на тамбур иглу у эскимосов, — ты открываешь дверь, оборачиваешься, машешь рукой и видишь, как они машут в ответ.

Ты не тратишь времени даром, потому что тебе хочется оказаться внутри, пока они еще здесь. Вдруг дверь шлюза заело — хотя ты твердо знаешь, что такого практически не случается, — или еще что-то пойдет не так. Тогда у тебя будет время снова выбраться наружу и знаком привлечь внимание экипажа корабля. Один из них будет дежурить возле иллюминатора, пока они не взлетят, а до этого еще десять минут.

Ты бросаешь беглый взгляд на купол снаружи. Это полусфера двадцати футов высотой и сорока футов в поперечнике у основания. Она кажется большой, но, освоившись внутри, ты поймешь, что это не так. Шкафы с припасами и гидропонный «огород» занимают чересчур много места, а оставшееся пространство поделено поровну между жилым помещением и мастерской.

Ты входишь в шлюзовую камеру и закрываешь за собой внешнюю дверь. Маленькая лампочка автоматически вспыхивает над рукояткой, которую нужно повернуть, чтобы дверь закрылась герметически. Ты оттягиваешь рычаг, и воздух с шипением начинает поступать в камеру. Ты следишь за показаниями измерительного прибора и, когда давление становится нормальным, открываешь внутреннюю дверь, ведущую в сам купол.

Здесь все готово для тебя. Во время предыдущего полета сюда завезли, установили и тщательно проверили камеру и прочее оборудование, которое может тебе понадобиться. На этот раз корабль привез только тебя и твои личные вещи.

Ты входишь внутрь. И в течение нескольких мгновений испытываешь ощущение, будто сошел с ума.

Они там, все трое. И, едва осознав, что они тебе не чудятся, ты сразу же понимаешь, что это Чужаки с прописной буквы. Потому что, хоть они и выглядят гуманоидами, они не люди. У них ровно столько рук и ног, сколько нужно, есть глаза и уши, но пропорции совершенно другие. Ростом они около пяти футов, с жесткой на вид, смуглой кожей и безо всякой одежды. И все они мужчины; сходство с людьми достаточно велико, чтобы не ошибиться в этом.

Выронив сумки, ты поворачиваешься, чтобы выскочить обратно в шлюзовую камеру. Может, ты еще успеешь дать знак кораблю. Великий боже, не мог же он улететь так скоро! Вот они — первые инопланетяне, и такого еще никогда не бывало. Необходимо сообщить новость Земле.

Это важнее, чем первая высадка на Луну десять лет назад, важнее, чем атомная бомба двадцатилетней давности, важнее всего на свете. Интересно, они разумны? Наверняка да, иначе как бы они проникли сквозь шлюзовую камеру? Ты хочешь вступить с ними в контакт, ты хочешь делать все сразу, но через минуту-другую «Освободитель» взлетит, и это сейчас самое главное.

Ты круто разворачиваешься и протискиваешься наполовину в дверь, когда голос в твоем мозгу произносит:

«Стоять!»

Телепатия… Они телепаты! Слово это звучит как приказ, но, если ты подчинишься или хотя бы задержишься для объяснений, «Освободитель» улетит. Ты идешь дальше, мысленно пытаясь дать им понять, что нужно торопиться, что ты вернешься, что ты рад этой встрече, что ты дружественно настроен, просто поезд вот-вот уйдет. Ты надеешься, что они смогут прочесть твои мысли и расшифровать их. Или если не смогут, то хотя бы не станут тебя задерживать.

Ты почти проходишь через внутреннюю дверь, как вдруг что-то останавливает тебя. Ты не можешь двигаться, тебя охватывает слабость. Затем пол под ногами сотрясается — это взлетел корабль. Все, опоздал.

Ты пытаешься повернуться, но все еще не способен двигаться. Тебе становится хуже. В глазах темнеет, ты падаешь, не чувствуя удара о пол.

Ты приходишь в себя и обнаруживаешь, что лежишь на полу, уже без скафандра. Ты поднимаешь взгляд на нечеловеческое лицо. Может, вовсе не злое, но нечеловеческое.

В сознании звучит:

«С тобой все в порядке?»

Это не твоя мысль.

Ты пытаешься разобраться, все ли с тобой в порядке. Вроде бы да, разве что немного трудно дышать — как будто в воздухе не хватает кислорода.

Новая мысль:

«Мы понизили содержание кислорода в соответствии с особенностями нашего обмена веществ. Я чувствую, это для тебя неприятно, но знаю, что не смертельно. Я чувствую, что в остальном ты не пострадал — голова поворачивается, и хотя следующая мысль предназначена не тебе, ты воспринимаешь ее. Камелон, ты проспорил мне сорок единиц. Это уменьшает мой долг до семидесяти единиц».

«Проспорил?» — думаешь ты.

«Я утверждал, что тебе требуется больше кислорода, чем нам. Мы заключили пари, и я выиграл. Можешь встать, если хочешь. Мы обыскали тебя и это сооружение на предмет оружия».

Ты садишься… Голова слегка кружится.

— Кто вы? Откуда?

«Не обязательно говорить вслух, — возникает мысль. — Мы можем читать в твоем сознании, а ты в нашем, хотя с некоторыми ограничениями и только если мы позволим… вот как сейчас. Меня зовут Борл, а моих товарищей — Камелон и Дэвид. Я чувствую, что имя Дэвид распространено и у вас тоже. Это, конечно, просто случайное совпадение. Наша раса называется тарны. Мы с планеты из очень далекой от вас системы. Из соображений безопасности я не стану сообщать тебе, где это и на каком расстоянии от вашей системы. Тебя зовут Бобтайер. Ты с планеты Земля, а этот планетоид — ее спутник».

Ты киваешь — ненужный жест. Слегка пошатываясь, ты встаешь и оглядываешься. Твое внимание привлекает самый крупный из трех Чужаков. Приходит мысль:

«Меня зовут Камелон. Я здесь главный».

Ты думаешь:

«Приятно познакомиться, дружище, — смотришь на второго и мысленно продолжаешь: — И с тобой тоже, Дэвид».

Выясняется, что ты уже в состоянии отличить их друг от друга. Камелон на несколько дюймов выше остальных. У Дэвида кривой… по-видимому, это у него нос. У Борла — того, кто наклонился над тобой, когда ты пришел в сознание, — лицо симпатичнее, чем у двух других. Кожа у него темнее и кажется более старой.

«Да, я здесь самый старший», — возникает в сознании.

Это пугает тебя. От них ничего не скроешь — хуже, чем в турецкой бане.

«Десять единиц, Дэвид. Ты должен мне десять единиц».

Это мысль Камелона. Ты различаешь их мысли, хотя понятия не имеешь как. Интересно, за что Дэвид должен Камелону десять единиц?

«Я поспорил с ним, что ты отнесешься к нам по-дружески. Так и случилось. Тебя немного отталкивает наш физический облик, Бобтайер, но и нас твой — тоже. Тем не менее никаких мыслей о насилии у тебя не возникает».

«Почему они должны возникать?» — спрашиваешь ты.

«Потому что, прежде чем улететь, мы должны убить тебя. Однако ты кажешься настолько безвредным, что мы с радостью сохраним тебе жизнь, пока можем изучать тебя».

— Очень мило, — говоришь ты вслух.

«Как странно, Камелон, — думает Борл. — Он говорит одно, а думает другое. Это нужно запомнить на случай, если однажды нам придется разговаривать с кем-нибудь из этих людей с помощью средств коммуникации на расстоянии. Они лгут, как дикари с четвертой планеты Кентавра».

«Вы не лжете, — думаешь ты, — но вы убийцы».

«Убийство — это когда убивают тарна, а не кого-то из низших существ. Вселенная создана для тарнов. Низшие расы служат нам. Ты должен мне еще десять единиц, Дэвид. Он боится смерти больше, чем мы, хотя мы живем в тысячу раз дольше».

«И это странно. Повсюду во вселенной страх смерти пропорционален сроку жизни. Ну, значит, нам будет легче завоевать Землю, раз они так боятся смерти. Впрочем, не так уж легко… учитывая, о чем он подумал сейчас. Они будут сражаться».

Внезапно возникает мысль: пусть уж лучше они поскорее убьют тебя, чем будут рыться в твоем сознании. А может, все же есть способ убить их?

«Даже не пытайся, — думает Камелон. — Ты безоружен, а мы, хотя телосложением и мельче тебя, примерно такой же силы. Кроме того, любой из нас усилием мысли может парализовать тебя — или лишить сознания. Фактически мы вообще не используем материального оружия. Сама эта идея кажется нам отвратительной. Мы сражаемся только силой мысли, и только друг с другом, и еще когда захватываем низшие расы. Да, я понял. Ты думаешь, твоей расе нужно непременно узнать обо всем этом. К несчастью, ты умрешь раньше, чем успеешь предостеречь их».

«Камелон, — думает Борл, — спорю на двадцать единиц, что физически мы сильнее его».

«Принято. Как проверить? A-а, он с легкостью нес эти две сумки, по одной в каждой руке. Подними их».

Борл предпринимает попытку поднять сумки. Ему это удается, хотя не без труда.

«Ты выиграл, Камелон».

У тебя мелькает мысль, как часто эти… ну, допустим, люди в каком-то смысле… спорят друг с другом. Такое впечатление, что предметом их спора может стать все что угодно.

«Да, спорим, — думает Борл. — Азарт — величайшее из доступных нам удовольствий. Азарт во всех своих проявлениях и формах — наша страсть, наш способ расслабиться. Во всем остальном мы очень целеустремленная раса. Да, я ощущаю, что у вас есть и другие удовольствия — бегство от действительности с помощью спиртных напитков, наркотиков, чтения. А также акт воспроизводства, соревнования в скорости и выносливости, причем в качестве как участников, так и зрителей, и процесс поглощения пищи, в то время как для нас еда — всего лишь необходимое зло. Самое нелепое в вас то, что вы получаете удовольствие от игры, даже если не заключаете никаких ставок».

Тебе все эти радости известны и без него. Однако сможешь ли ты когда-нибудь испытать их снова?

«Нет, нам очень жаль, но не сможешь».

Им жаль? А что, если застать их врасплох…

Куда там! Внезапно тебя парализует. Ты не можешь двинуть ни рукой, ни ногой. Ясное дело — всякому действию предшествует мысль о нем. Как только мелькнула эта мысль, паралич исчез.

Ты снова можешь двигаться, но ощущаешь себя беспомощным, как никогда в жизни. Если бы ты мог поднять руку и хорошенько врезать…

Да можешь ты, можешь — но какой теперь в этом толк? Уже слишком поздно. Чужаки улетели, и ты здесь один, умираешь и, возможно, бредишь, и ты здесь сейчас, а не тогда. Все кончено, осталось только медленно умирать — и надеяться, что ты не умрешь и выиграешь эту игру. Ты тоже знаешь, что такое азарт.

Тебе трудно дышать, все внутри ссохлось, ты страдаешь от холода, голода и жажды, потому что они оставили тебе всего ровно столько, чтобы ты до срока не протянул ноги. А потом, решив, что у тебя нет никаких шансов выдержать тридцать девять дней ада — и, может, они были правы, — бросили тебя умирать одного, без единой книги. Но ты должен сохранить ясный ум на случай, если вдруг произойдет чудо и ты выживешь.

Внезапно ты понимаешь, как можно выяснить, сколько времени прошло и сколько осталось. Ты ведь сам, пока твой разум был еще достаточно ясен, решил разделить пищу и воду на тридцать девять порций и поглощать по одной порции того и другого в день.

Это была неплохая идея, и она срабатывала — первые два дня. Но потом ты забыл завести часы, и они встали, и, заводя их, ты нервничал и злился на себя, и тебе было так плохо, что ты уже почти не мог этого выносить, и ты завел их слишком сильно и сломал пружину.

И теперь у тебя нет возможности узнать время, и ты решил придерживаться системы, при которой будешь есть и пить только тогда, когда больше не сможешь выносить голода — но и в этом случае не больше половины дневной нормы.

И ты думаешь — надеешься, — что не отошел от этого решения даже в те периоды, когда впадал в бредовое состояние и не отдавал себе отчета в том, где ты и что происходит. И, значит, количество оставшейся еды и воды все-таки может дать хотя бы примерное представление о том, сколько времени прошло.

Ты соскальзываешь с койки и ползешь — ходьба забирает слишком много энергии, даже если бы у тебя хватало сил ходить, — туда, где хранятся запасы продовольствия. Там осталось двадцать порций и еды, и воды — значит, прошла примерно половина времени. И это хороший знак — что того и другого осталось одинаковое количество. Если бы, пребывая в бреду, ты ел и пил, сколько хочется, вряд ли у тебя получилось бы употребить поровну того и другого.

Посмотрев на оставшиеся порции, ты решаешь, что можно потерпеть еще немного, и уползаешь обратно на койку. И лежишь, стараясь не шевелиться. Удастся ли протянуть еще двадцать дней? Ты должен.

Сразу после того, как тебя парализовали, чтобы показать, насколько ты беспомощен, а потом освободили, в сознании Камелона что-то мелькнуло. Это, конечно, была чистая случайность, просто на мгновение растаяли барьеры, и ты не только понял поверхностные мысли, но и заглянул в глубину. Как долго это продолжалось? Спустя, может, секунду Борл послал Камелону мысленное предостережение, барьер снова оказался на месте, и тебе стали доступны лишь мысли, лежавшие на поверхности. В этих мыслях ощущались гнев и досада Камелона на самого себя за допущенную неосторожность.

III

Тебе хватило этой секунды. Тарны прибыли с единственной планеты системы со звездой класса Солнца, расположенной на расстоянии около девятнадцати световых лет от нашего светила и почти точно на север от него — где-то около Полярной звезды. Яркость их солнца была гораздо слабее нашего.

Сопоставив эти приблизительные величины — расстояние, направление и яркость — и проведя небольшое исследование, можно будет вычислить, как эта звезда называется у нас. Они же называют ее Тарнджел. И тарны, в чьем распоряжении одна-единственная планета, для расширения своего жизненного пространства ищут другие.

Кое-что они уже нашли, но немного. Наше Солнце для них настоящая находка, поскольку тут две подходящие планеты — Марс с чуть более разреженной атмосферой, чем им нужно, и Земля с чуть более плотной. Однако оба отклонения легко устранимы. Такие планеты — с кислородной атмосферой — вообще большая редкость. И уж тем более со звездой класса Солнца, а ведь тарны могут существовать только при излучении звезд именно этого класса.

Итак, они отправились к себе обратно, чтобы сообщить о находке и снарядить флот. Однако он прибудет не раньше чем через сорок лет. Их двигатели развивают скорость чуть меньше скорости света, и им не удается найти способ перейти за эту границу. Значит, двадцать лет туда, двадцать лет обратно, и только тогда их флот окажется здесь.

Они не солгали, что их единственное оружие психического типа. Ни на кораблях, ни у них самих нет никакого оружия в физическом смысле этого слова. Они убивают мыслью. Каждый сам по себе способен убивать лишь на небольшом расстоянии, но большими группами, объединяя разумы и создавая коллективную смертоносную мысль, они могут убивать на расстоянии многих миль.

В сознании Камелона ты увидел и другие вещи. Все, о чем они говорили, — правда, потому что они не умели лгать и даже едва ли понимали концепцию лжи. Азарт — действительно их единственное удовольствие, единственная слабость и единственная страсть; исключительно с этой сферой связан их единственный кодекс чести. Во всем остальном они такие же безликие, как машины.

Ты даже получил некоторое представление — очень смутное — о том, как создается эта их смертоносная мысль. Конечно, полученного представления было недостаточно, чтобы сделать самому нечто подобное, хотя, если бы ты располагал временем и под рукой имелись специалисты…

Собрать, скажем, психологов, психиатров, анатомов — и на Земле за сорок лет могла бы развиться новая наука. Учитывая твои подсказки и, главное, ясное понимание того, что Земля просто должна разработать способы защиты и контрнападения — в особенности защиты. Если, конечно, Земля не желает превратиться в колонию тарнов. Лучшие умы человечества сумели бы, пожалуй, сделать это за сорок лет.

«Да, смогли бы, — звучит в твоем сознании мысль Камелона, — но ты не дашь им этих подсказок и не расскажешь, что их ждет и когда».

«Они поймут, что случилось нечто сверхординарное, если обнаружат меня здесь мертвым», — думаешь ты.

«Конечно. И поскольку мы заберем с собой для изучения все твои книги и аппаратуру, они поймут, что сюда проник кто-то не из вашего мира. Однако им не будут известны ни наши планы, ни наши возможности, ни откуда мы появимся. И потому они не разовьют тех способов защиты, о которых ты подумал».

«Лучше с ним не рисковать», — эта мысль Борла предназначалась Камелону.

«Согласен. Посмотри на меня, Бобтайер», — подумал Камелон.

Ты так и сделал.

Внезапно глаза у него начали как бы надвигаться на тебя, увеличиваясь в размерах, и ты снова утратил способность двигаться, хотя это был не тот паралич, что прежде. Ты понял, что тебя гипнотизируют.

«Ты не сможешь больше причинить нам никакого физического вреда».

И ты вправду не мог. Не мог — и все. Даже если бы они легли на пол и уснули, а у тебя в руке был бы пистолет, ты ни за что не нажал бы на спусковой крючок.

Камелон передал мысль Борлу:

«Сейчас, после моей обработки, он не представляет для нас никакой опасности. Можно попытаться вытянуть из него что-нибудь ценное».

«А не лучше ли до возвращения Дарла с кораблем отобрать, что из вещей мы возьмем с собой?»

Ага, понял ты, этот Дарл тоже из Чужаков, и он улетел куда-то на их корабле. Это объясняет тот факт, что, когда «Освободитель» сел на Луну, поблизости не было никаких признаков другого корабля. Интересно, подумал ты, куда и зачем отправился этот Дарл. Скорее всего, ознакомиться с ситуацией на Марсе, пока остальные изучают содержимое твоего купола. Подтверждением этой догадки стала случайно промелькнувшая у Дэвида мысль.

Камелон «сказал» Борлу:

«Нечего спешить. Дарла не будет еще несколько часов, и это не займет много времени. Мы возьмем все книги, всю аппаратуру — и больше ничего».

В глубине твоего сознания мелькает мысль, и ты стараешься удержать ее там, не дать всплыть на поверхность. Это на самом деле не мысль, а мысль о возможности мысли, которая оформилась бы, если бы ты мог позволить себе углубиться в нее. Но ты знаешь, что углубляться в нее нельзя, поскольку они поймают тебя на этом и поймут твою мысль одновременно с тобой. Ты умышленно гонишь ее от себя, в надежде, что над ней поработает твое подсознание и на поверхность не всплывет ничего.

Твоя мысль имеет какое-то отношение к их страсти к азартным спорам, к тому факту, что это единственная сфера, в которой у них действует кодекс чести. Немедленно прекрати думать об этом. Никто из них даже не взглянул на тебя — мысль слишком смутная, чтобы они могли ее уловить. И в ней нет никакой угрозы для них, да ты теперь и не можешь представлять для них никакой угрозы.

Ты сидишь и скучаешь. Думаешь о том, как тебе скучно, — на всякий случай, чтобы, заглянув в твое сознание, они прочли там только это. И тебе в самом деле скучно, вот что забавнее всего. Ты ждешь, пока они убьют тебя, но до этого еще несколько часов, и изменить тут ты ничего не можешь — не можешь даже обдумывать это конструктивно.

Хотелось бы хоть чем-то заполнить время. Эти типы обожают азарт, так ведь? Покер, к примеру, очень азартная игра. Добрый старомодный покер. Интересно, насколько они оказались бы сильны в нем?

Хотя как можно играть в покер с людьми, читающими твои мысли? В сознании вспыхивает:

«Что такое покер?»

Ты отвечаешь, просто думая о правилах игры в покер, о комбинациях на «руке»,[2] о необыкновенной увлекательности этой игры и о прелести блефа. И потом, с грустью, о том, что из-за своих телепатических способностей они не могут играть в покер.

«Судя по его мыслям, Камелон, — думает Борл, — это что-то исключительное. Почему бы не попробовать? Привезти на Тарнджел новую азартную игру — это было бы замечательно. Если игра будет иметь успех, она произведет почти такую же сенсацию, что и новость о двух пригодных для обитания планетах».

Камелон:

«Играть с чужеземцем рискованно».

«Мы знаем его возможности, и они невелики. Ты наложил на него запрет, и теперь он не может причинить нам вреда. Малейшее движение с его стороны, и мы тут же снимем барьеры».

Камелон пристально разглядывает тебя. Ты пытаешься очистить свое сознание, но нельзя не думать вообще ни о чем, и поэтому ты сосредоточиваешься на мысли о коробке с играми в центральном отделении шкафа, где, среди прочего, есть карты и фишки. Они положены туда просто на тот случай, если бы исследовательский проект потребовал присутствия в куполе двух или трех человек.

«Какие ставки? — спрашивает мысленно Камелон. — Между собой мы можем рассчитываться нашими деньгами. Твои же деньги… ну, думаю, у тебя их нет, да и какой в них здесь прок? Как бы то ни было, твои деньги не имеют ценности для нас, а наши для тебя».

Ты смеешься.

«Вы хотите увезти мои книги и аппаратуру. Так выиграйте их, если вы такие умные».

Ты «подслаиваешь» под эту мысль другую — что, скорее всего, они слишком тупы для хорошей игры в покер и, скорее всего, попытаются смошенничать, если сядут играть. Ты ощущаешь волны гнева, непереводимые, но и не нуждающиеся в переводе: гнев одинаков на всех языках. Уж не зашел ли ты слишком далеко?

— Доставай карты, — говорит Камелон.

И до тебя доходит, что произнес он это вслух, на английском. Ты мысленно спрашиваешь, почему, — и потом понимаешь, что до сих пор получал ответы на все мысленные свои вопросы, и только этот остался без ответа.

— Вы говорите по-английски? — спрашиваешь ты.

— Не будь тупицей, Бобтайер. Конечно, мы можем говорить по-английски — после того, как покопались в твоем мозгу. Речь для нас такой же способ общения, что и у вас, просто он неудобный, и мы пользуемся им лишь в особых случаях, таких как сейчас. Барьеры установлены — мы не можем больше читать твои мысли, как и ты наши.

Большой стол сгодится. Борл отсчитывает фишки. Камелон велит ему выдать тебе за книги и аппаратуру фишек на тысячу единиц. Ты задаешься вопросом, какова ценность одной единицы и не обманывают ли тебя Чужаки, но на не произнесенные вслух вопросы больше никто не отвечает.

Может, они не валяют дурака и на самом деле установили мозговые барьеры и оставят их на протяжении всей игры? Скорее всего, так и будет, иначе удовольствия от покера не получишь. И все же не позволяй себе думать о чем-то по-настоящему важном — например, о подсознательной причине, породившей твое желание сыграть в эту игру. Возможно, сейчас они тебя проверяют, даже если собираются поддерживать барьеры после того, как фишки будут розданы.

Ты начинаешь игру. Сдаешь, чтобы показать им, как это делается. Валеты не выпадают никому, сдавать выпадает Борлу. Тебе приходится ответить на несколько вопросов, объяснить нюансы; все это вслух. Борл неуклюже раздает карты — и ты спрашиваешь себя, как случилось, что эта помешанная на азарте раса не придумала игральных карт.

Никто не объясняет. Борл сдает, тебе приходят дамы. Ты открываешься. Борл и Камелон остаются в игре. Дамы ничего тебе не дают, кроме возможности сделать ставку в двадцать единиц. Камелон берет из колоды три карты, Борл открывается, и Камелон объявляет, сколько у него на руках. Он вытащил третью тройку к тем двум, что у него были, и выиграл.

Они ухватили идею правильно — тебе следует сосредоточиться, игра предстоит нешуточная. Ты так и делаешь. А куда деваться? Все за то, что они на уровне, играют наравне с тобой. В какой-то момент, имея на руке флеш[3] очень невысокого достоинства, ты блефуешь, повышая ставку на пятьдесят единиц, и не объявляешь своего счета, хотя Дэвид показывает, что готов открыться.

В другой раз, когда у тебя туз и два короля, ты прикупаешь туза, еще одного короля и получаешь таким образом «полный дом».[4] Ты ставишь сотню, и Борл объявляет счет — ты выиграл один к десяти. Этот результат практически вырубает Борла. Он прикупает фишки — и вынужден прикупать их у тебя, потому что фишек в «банке» уже не осталось.

То, на что он их покупает, похоже на двухдюймовые квадратные кусочки чего-то вроде целлофана, правда — непрозрачного и с какими-то знаками на нем. Эти знаки настолько далеки от английских, что ты не в состоянии оценить их достоинство, но веришь ему на слово; все, конечно, произносится вслух.

У тебя начинается полоса неудач. Ты теряешь все фишки и вынужден использовать валюту, полученную от Борла, чтобы купить добавочные у Камелона, у которого сейчас их больше всех. Некоторое время ты играешь осторожно, чтобы изучить стиль соперников — у них у каждого уже появился свой стиль. Они «подсели» на покер, как кошки на валерьянку.

Борл склонен блефовать — он всегда ставит больше, если ставит вообще, когда не имеет ничего, а не когда у него хорошая «рука». Камелон отчаянно рискует примерно каждую четвертую или пятую партию — последние две он выиграл, вот почему фишки сейчас у него. Дэвид осторожничает.

Так продолжается некоторое время. Потом удача снова поворачивается к тебе, и ты раз за разом обыгрываешь их. Около тебя начинает скапливаться сначала груда фишек, потом целлофановых денежных единиц. Возвращается Дарл — тот, который летал куда-то. Барьеры на мгновение опускаются, происходит молниеносный «сеанс связи» — и ты, объясняя Дарлу правила игры, из осторожности стараешься не думать ни о чем, кроме прелести покера. Объясняешь телепатически — так быстрее, а парни между тем рвутся играть дальше. Дарл присоединяется к нам.

После первого выигрыша он тоже «подсаживается». Никого не волнует, сколько времени это продолжается и не пора ли заняться другими делами.

Сейчас единовременный выигрыш приближается к тысяче единиц — ровно столько ты получил за все свои книги и аппаратуру. Но это не имеет значения, потому что перед тобой лежит сорок или пятьдесят тысяч. Дарл выходит из игры первым, за ним Борл — после того, как занял у Камелона все, что тот готов был ссудить ему. Рисковый Камелон и осторожный Дэвид ухитряются держаться и остаются в игре.

Но в конце концов ты «делаешь» и их. Ты выигрываешь все деньги и в придачу космический корабль тарнов. Игра закончена. Ты победил.

Победил ли? Камелон встает. Ты смотришь на него и вспоминаешь — впервые за много часов, — что он Чужак.

«Мы благодарим тебя, Бобтайер, — думает он; барьеры снова упали. — И сожалеем, что должны убить тебя, поскольку ты познакомил нас с самой замечательной игрой на свете».

«На чем вы собираетесь улетать? — думаешь ты в ответ. — Космический корабль мой».

«Пока ты жив, да. Потом мы унаследуем его у тебя».

Ты забываешь, что можно просто думать, и говоришь вслух:

— Я думал, вы игроки и у вас есть понятие о чести, когда речь идет об игре и только о ней.

— Да, есть, но… — забывшись, Борл тоже говорит вслух.

«Он прав, Камелон. Мы не можем просто отобрать у него корабль. Он выиграл честно. Мы не можем…»

«Мы должны, — перебивает его Камелон. — Жизнь любого индивидуума не стоит ничего по сравнению с процессом завоевания тарнами жизненного пространства. Мы обесчестим себя, но вернемся. Необходимо сообщить об этих планетах. А потом, как обесчещенные тарны, мы покончим с собой».

Ты удивленно глядишь на него, он на тебя, и внезапно он явно умышленно убирает барьер в своем сознании. И ты понимаешь, что он имеет в виду именно то, что сказал. Они игроки, они играли и проиграли, и они понесут ответственность за последствия такого исхода. Они действительно будут считать себе обесчещенными и сведут счеты с жизнью — после того, как сообщат о своем открытии.

Тебе от этого мало толку. Ты будешь уже двадцать лет как мертв к тому времени, когда они вернутся домой. И у тебя не будет шанса рассказать Земле то, что она должна знать, — чтобы успеть за сорок лет подготовиться. Это тупик, из которого нет выхода ни для тебя, ни для Земли.

IV

Ты отчаянно думаешь, ища выход. Ты выиграл, они проиграли. Однако ты проиграл тоже — как и Земля. Тебя не волнует, читают они в твоем сознании или нет. Ты пытаешься отыскать хоть какую-то возможность. Может, удастся заключить с ними сделку?

«Нет, — мыслью отвечает тебе Камелон. — Если ты добровольно отдашь нам корабль, деньги, книги и аппаратуру в обмен на твою жизнь — которая сейчас в полном нашем распоряжении, — мы сможем вернуться домой с честью. Но тогда ты сумеешь предупредить Землю. И, как ты рассуждал несколько часов назад, возможно, ваши ученые сумеют разработать какие-то способы защиты. Заключив эту сделку с тобой ради спасения своей личной чести, мы предадим собственный народ».

Ты смотришь на всех сразу — и глазами, физически, и отчасти заглядывая в их разумы, — и видишь, что да, они согласны со своим предводителем, и так и будет.

Дарл думает:

«Камелон, мы должны лететь. Это путь к смерти, но мы должны лететь. Убьем его быстро, и пусть наше бесчестие свершится».

Камелон смотрит на тебя.

— Постойте! — в отчаянии говоришь ты вслух. — Я думаю, вы действительно игроки. И если вы игроки, то дайте мне шанс выжить, пусть даже совсем ничтожный. Скажем, один к десяти. А в обмен на этот шанс я по доброй воле отдам вам и свои вещи, и то, что выиграл. Тогда не получится, что вы все это украли, и, значит, ваша честь не пострадает. Вам не придется кончать жизнь самоубийством после того, как вы доставите свое сообщение.

Это новая идея. Они во все глаза глядят на тебя. Потом, один за другим, склоняются к отрицательному решению.

— Один шанс к ста, — говоришь ты.

Реакция та же самая.

— Один шанс к тысяче! Я думал, вы игроки.

«Соблазнительно, если не считать следующего, — думает Камелон. — Если мы оставим тебя здесь живым, ты можешь написать сообщение для тех, кто вернется за тобой через тридцать девять дней, даже если ты до этого и не доживешь».

Ты на это и рассчитывал, но они же читают в твоем сознании. Проклятые существа, способные рыться в чужих головах! И все же любой шанс лучше, чем ничего.

— Заберите с собой все, что необходимо для письма, — говоришь ты.

Борл думает Камелону:

«Можно сделать кое-что получше — поставить психический блок на его способность писать. Один к тысяче — это очень мало, Камелон, и может спасти нашу честь. Он говорит, мы — игроки. Можем мы позволить себе такую игру?»

Камелон глядит на Дэвида, на Дарла. Поворачивается к тебе и поднимает руку. Ты теряешь сознание.

Пробуждаешься внезапно и полностью. Свет еле горит. Внутри купола все выглядит иначе, чем прежде. Ты оглядываешься и осознаешь, что они забрали большую часть находившихся здесь вещей. И с тобой лишь один тарн — Камелон. Ты садишься на койке и смотришь на него.

Он говорит тебе мысленно:

«Мы даем тебе один шанс из тысячи, Бобтайер. Мы все рассчитали тщательно, все организовали. Я объясню тебе подробности».

— Валяй, — говоришь ты.

«Мы оставили тебе пищи и воды только-только чтобы выжить, и ты не умрешь от голода или жажды, если будешь тратить все это очень бережно. Мы с особым тщанием изучили особенности твоего организма, пределы твоей выносливости. Мы, как предлагал Борл, заблокировали твою способность писать, чтобы ты не смог оставить сообщения. Но не это, конечно, ограничит твои шансы, сведя их к одному из тысячи».

— В чем соль, если вы оставляете мне достаточно воды и еды? Кислород?

— Правильно. Мы забрали твою кислородную систему и заменили ее своей. Она гораздо проще. Видишь эти тринадцать пластиковых контейнеров на столе? Каждый содержит достаточно жидкого кислорода, чтобы его хватало — по самым тщательным расчетам — ровно на три дня, если ты будешь как можно меньше двигаться. Кислород растворен в связующей жидкости, которая сохраняет его в жидком виде, давая возможность испаряться все время в одном и том же точно рассчитанном объеме. Связующая жидкость также абсорбирует продукты дыхания. Ты должен открывать один бак раз в три дня — или если почувствуешь, что тебе не хватает кислорода. Это ощущение может возникать на протяжении нескольких минут раз в три дня.

Но все равно, в чем суть такого решения, недоумеваешь ты. Тринадцать контейнеров, каждый рассчитан на три дня, если расходовать кислород с осторожностью. Вместе получается тридцать девять.

Тебе не приходится задавать вопрос вслух.

«Один из контейнеров отравлен, — думает Камелон. — Это не имеющий запаха газ, который будет испаряться вместе с кислородом. Его хватит, чтобы убить десять человек твоего веса и сопротивляемости с характерным для вас обменом веществ в организме. Без специального оборудования и аналогичных нашим знаний химии найти именно этот бак возможности не существует. Ты умрешь в тот день, когда откроешь его».

— Прекрасно, — говоришь ты. — Но какой же это шанс, если я должен использовать все тринадцать контейнеров, чтобы дотянуть до конца срока?

«Есть очень небольшая возможность — и мы рассчитали ее чрезвычайно тщательно, — что ты сможешь выжить и с двенадцатью контейнерами кислорода. Если выдержишь такой режим и если выберешь правильно, а это один шанс из тринадцати. Сочетание двух этих шансов и дает тебе один шанс из тысячи. Мы улетаем. Мои товарищи ждут меня на корабле».

Он не прощается, ты тоже. Ты провожаешь его взглядом и видишь, как закрывается внутренняя дверь.

Ты подходишь к столу и смотришь на контейнеры с кислородом. Все они выглядят одинаково. Воздуха мало, дышать трудно. Вскоре тебе придется открыть первый. Отравленный? Тот, яда в котором хватит, чтобы убить десять человек?

Может, так будет лучше — если ты сразу же ошибешься и все будет кончено. Яд не имеет запаха; возможно, смерть будет безболезненной. Ты жалеешь, что не спросил об этом; он наверняка ответил бы тебе. Скорее всего, да, безболезненной, — или ты принимаешь желаемое за действительное?

Ты оглядываешься по сторонам. Они не оставили ничего ценного, за исключением тринадцати контейнеров, пищи и еды. На вид пищи и еды не так уж много, учитывая, сколько дней впереди. Но, скорее всего, достаточно — пусть и только-только, — если тратить продукты бережно. Наверное, они боялись, что если оставят тебе излишек воды, ты сможешь найти способ получить из нее кислород. Они ошибались на этот счет, но решили не рисковать — если не считать риска один к тысяче, который они тебе все же дали.

Ты задыхаешься, словно астматик, и протягиваешь руку к контейнеру, чтобы открыть его. Один шанс из тринадцати, что уже через несколько часов, а может, и минут ты будешь мертв. Они не сказали, как быстро действует яд.

Ты отдергиваешь руку. Не хочешь рисковать даже при соотношении один к тринадцати, не обдумав все очень тщательно. Ты возвращаешься на койку и ложишься, помня, что каждое движение увеличивает потребление кислорода.

Могли ли они хоть чего-то не учесть, пусть даже самую малость? Резервуар с кислородом на спине твоего скафандра. Ты резко садишься, оглядываешься и убеждаешься, что скафандр исчез. От шлюзовой камеры тоже никакого толку — когда ты оттягиваешь рычаг, в нее входит воздух из комнаты. И сама камера сейчас пуста, поскольку последний раз через нее выходили, а не входили.

Гидропонного «огорода» тоже нет. Как и аварийных резервуаров с кислородом, хранившихся на складе на случай, если с растениями что-то случится. Заметив, что бродишь, снова и снова заглядывая во все щели, ты поспешно садишься. Каждый шаг уменьшает твои шансы.

Один шанс из тысячи, если ты сумеешь продержаться на двенадцати контейнерах — ты производишь подсчеты в уме, — дает примерно один к семидесяти семи, что ты выживешь. Так они, наверно, считали. Один шанс из семидесяти семи в сочетании с одним из тринадцати — это и будет тысяча.

Но если бы ты мог использовать все тринадцать контейнеров, твои шансы были бы выше. Не слишком, конечно, поскольку всегда существует возможность, что что-то пойдет не так. Ну, если, скажем, тебе не хватит силы воли есть и пить понемногу, ты умрешь от голода и жажды, не дотянув до срока день или два.

Ты оглядываешься в поисках чего-нибудь, пригодного для письма. Хочешь проверить, сработает ли установленный ими гипнотический блок. Ничего не находишь, но быстро понимаешь, что в этом нет нужды. Пальцы-то у тебя остались, не так ли? Ты пытаешься пальцем написать на стене свое имя. И не можешь. Ты знаешь, как оно звучит — Боб Тайер, все правильно. Однако понятия не имеешь, как его писать.

Будь у тебя звукозаписывающее устройство или что-то, из чего, напрягши воображение, его можно соорудить, ты бы наговорил сообщение. Однако у тебя нет ничего, кроме собственных мозгов. И ты сидишь и используешь их на полную катушку.

Ты забываешь завести часы, а потом из-за скверного состояния заводишь их слишком туго и ломаешь пружину. Ты теряешь счет времени и в какой-то момент обнаруживаешь, что половина припасов съедена. Остается лишь надеяться, что прошла половина срока.

Тебя снова и снова выворачивает наизнанку, и в бреду временами кажется, что ты на Земле и тебе только что приснился кошмар про каких-то пришельцев с планеты Тарнджел. И будто бы в этом сне ты играл на Луне в покер и выиграл.

Боль, жажда, голод, удушье, кошмары. Наконец наступает день, когда ты съедаешь последний кусок, выпиваешь последний глоток и спрашиваешь себя, какой сейчас день — тридцать девятый или же тридцать первый? Ты снова ложишься и ждешь.

Засыпаешь и во сне слышишь, как сотрясается земля. Это вполне мог быть «Освободитель», если бы ты не осознавал, что спишь. Однако во сне дышать вдруг становится совсем нечем — это воздух втягивается из комнаты в шлюзовую камеру. Дверь шлюзовой камеры открывается, и рядом с тобой оказывается капитан Торкелсен.

— Эй, капитан! — слабым голосом говоришь ты и, внезапно пробудившись, осознаешь, что это вовсе не сон.

И теряешь сознание.

А когда ты снова приходишь в себя, в куполе нормальный, пригодный для дыхания воздух, пища и вода ждут, чтобы ты поел и напился. Все четверо с «Освободителя» стоят вокруг и с тревогой наблюдают за тобой.

Торкелсен ухмыляется.

— Что ты тут натворил, а? Где все книги и оборудование? Что случилось?

— Игра в покер случилась, вот что, — отвечаешь ты.

Горло пересохло, и говорить трудно, но ты пьешь воду — понемногу, по глотку.

И рассказываешь им обо всем, тоже понемногу, а в промежутках ешь, пьешь и вскоре начинаешь чувствовать себя почти человеком.

И по тому, как они смотрят на тебя и как слушают, ты понимаешь, что они тебе верят — и поверили бы, даже если бы вокруг не было доказательств случившегося. И что Земля поверит тоже, и что все будет в порядке, что сорок лет — достаточно долгий срок, чтобы разработать новую науку, если бросить на это все силы Земли. Да и ты дашь им подсказки, от которых можно будет отталкиваться. И значит, все было не зря. Что ни говори, ты действительно выиграл в покер.

Почувствовав усталость, ты замолкаешь. Торкелсен смотрит на тебя, и в глазах его вопрос.

— Но, святой боже, объясни, парень, как ты сделал это? — спрашивает он. — Все эти контейнеры, если в них и вправду был кислород, абсолютно пусты. А ты сказал, что в одном из них яда хватило бы, чтобы убить десятерых. Ты выглядишь как человек, потерявший тридцать фунтов веса и нуждающийся, по крайней мере, в месячном отдыхе, но ты жив. Они обсчитались или как?

Глаза просто закрываются, ты вот-вот уснешь. Но, может, все же успеешь объяснить.

— Все просто, кэп. Каждый контейнер содержал кислород, которого хватало на три дня, а в одном, кроме того, был яд, способный убить десятерых. Но всего контейнеров было тринадцать. Тогда я открыл их все, смешал содержимое, снова наполнил каждый и открывал по одному примерно раз в три дня. Получилось, что каждую минуту, начиная с момента, как я открыл первый, в воздухе было десять тринадцатых той дозы яда, которая способна убить человека. За тридцать девять дней я вдохнул столько яда, что он едва не убил меня. Конечно, эффект мог оказаться кумулятивным, и тогда я умер бы, но, с другой стороны, мой организм мог выработать иммунитет к этому яду. Так или иначе, я выдержал, просто с самого начала чувствовал себя очень скверно. И все равно это было лучше, чем один шанс из тысячи, который, по их расчетам, они мне оставили. Ну, я решил попытаться. И сработало.

Уже совсем смутно ты осознаешь, что Торкелсен отвечает что-то, но не понимаешь, что именно. Тебя это, впрочем, не волнует, поскольку практически ты уже спишь, спишь так крепко и сладко, как можно спать, вдыхая насыщенный кислородом, ничем не отравленный воздух. Ты готов проспать всю обратную дорогу на Землю и знаешь, что никогда, никогда больше не покинешь ее.

Богам на смех

Думаю, вам не надо рассказывать, что такое работа на астероидах в составе изыскательской команды. Вы подписываете контракт, обязывающий вас торчать там, допустим, в течение месяца, летите туда вместе с четырьмя такими же парнями и почти все время занимаетесь трепотней. Изыскательский корабль, где вам приходится жить этот месяц, — не лайнер первого класса. Здесь на пространстве так поэкономили, что о книгах, журналах или играх и мечтать не приходится. Да и радио особо не послушаешь. Обычные станции здесь не ловятся; только специальные выпуски новостей, которые транслируются на всю Солнечную систему. А они выходят один раз в земные сутки.

Поэтому разговоры — ваше единственное развлечение в свободное от работы время. Или сам говоришь, или напарников слушаешь. Свободного времени у вас навалом. Рабочий день в скафандрах длится всего четыре часа. Час поработал — возвращаешься на корабль для пятнадцатиминутного отдыха. Таково правило.

Вот и получается: разговоры, болтовня, треп — самое дешевое и доступное развлечение для изыскательских команд. Кстати, правдивые истории, нечто вроде хроники минувших дней, здесь не в цене. Поэтому большую часть времени мы слушаем откровенную завираловку, в сравнении с которой Клуб лжецов,[5] когда-то существовавший на Земле, — просто воскресная школа для пай-мальчиков. А если и у вас котелок неплохо варит по части сочинительства, на борту изыскательского корабля вы сможете придумывать великолепные завиральные истории с любым количеством подробностей. Повторяю: времени тут предостаточно.

В нашей команде был Чарли Дин — настоящий мастер рассказывать всякие завиральные штуки. Ему довелось поработать на Марсе в те давние времена, когда там было полно хлопот с болиями и жизнь землян здорово походила на жизнь американских переселенцев эпохи покорения Дикого Запада. Если помните, нашим предкам пришлось крепко повоевать с индейцами. Самое забавное, что болии мыслили и сражались почти как индейцы, хотя передвигались они на четырех ногах и внешне напоминали крокодилов на ходулях, если вы, конечно, способны вообразить себе крокодила на ходулях. Вместо луков и стрел болии лупили по землянам из духовых ружей. Запамятовал: а не из арбалетов ли индейцы били по переселенцам?

Впрочем, я отвлекся. Так вот, Чарли рассказывал свою завираловку. Для начала, пока мы не вошли во вкус, его завираловка была просто шикарной. Мы только что прилетели на этот астероид и отдыхали с дороги. Поначалу байки всегда бывают незатейливыми, их легко рассказывают и охотно слушают. Это уже потом, к четвертой неделе, когда всем здесь осточертеет и скука сделает нас придирчивыми и раздражительными, наступит черед изощренного межпланетного вранья.

— И тогда мы поймали их вождя, — заканчивал свою завираловку Чарли. — А у болиев, скажу я вам, ушки маленькие и обвислые. Прицепили мы ему на каждое ухо по серьге с вкраплением циркония и отпустили назад, к сородичам. Вы бы слышали, как он верещал!

Не стану пересказывать конец завираловки Чарли. Я заговорил о ней лишь потому, что он первым упомянул о серьгах.

Блейк, еще один парень из команды, угрюмо покачал головой, потом обернулся ко мне.

— Хенк, а что там стряслось на Ганимеде? Ты же летал туда несколько месяцев назад? Ваш корабль, насколько знаю, впервые совершил посадку на Ганимед. Но почему-то про ваш полет — почти ни гу-гу.

— Я бы тоже не прочь послушать, — сказал Чарли. — Помню, прочитал где-то коротенькую заметочку, что туземцы Ганимеда оказались гуманоидными существами ростом около четырех футов. Писали, что они ходят голыми и у всех в ушах болтаются сережки. У них, наверное, и чувства стыда нет? А, Хенк?

В ответ я усмехнулся.

— Если бы вы увидели туземцев, так поняли бы, что им нечего стыдиться. У них просто нет такого понятия. Кстати, и сережек в ушах у них не было.

— Ты специально дуришь нам мозги? — спросил Чарли. — Понимаю: сейчас ты скажешь, что летал туда, а я — нет. Но все равно ты несешь какую-то чушь. Я мельком видел парочку снимков с Ганимеда и могу утверждать, что туземцы носят серьги.

— Нет, — возразил я. — Это серьги их носят.

Блейк глубоко вздохнул.

— Ведь знал я, что так и будет, — сказал он. — И вообще этот полет начинался как-то криво. По-моему, Чарли подкинул нам вполне подходящую историю. Уверен, он рассказал далеко не все подробности. А теперь ты влез с этой своей фразой. Я что, ослышался? Или я совсем не понимаю в серьгах, раз они не болтаются у меня в ушах?

Я усмехнулся.

— Ничего ты в них не понимаешь, — ответил я пилоту нашего корабля.

Тут влез Чарли.

— Я слышал, что люди кусают собак, но чтобы серьги носили людей — это ты хватил. Не хочу тебя обижать, Хенк, но сам подумай.

В любом случае, я завладел их вниманием. Именно это было мне и нужно.

— Если вы оба читали о полете на Ганимед, то знаете, что мы стартовали с Земли около восьми месяцев назад. Весь полет, с высадкой и возвращением, должен был занять у нас где-то полгода. Экспедиция получила номер М-94. Всего на борту нас было шестеро: трое членов экипажа — я и еще двое ребят — и трое ученых. Не ахти какие светила науки. Экспедиция считалась опасной, а потому классными учеными решили не рисковать. Это была третья попытка достичь Ганимеда. Два первых корабля разбились, столкнувшись с какой-то астероидной мелочью из внешних спутников Юпитера. Знаете, наверное. В тех краях полно разной дребедени, которая с Земли не видна ни в какие телескопы. О них обычно узнаёшь, когда такая крошка врежется под пузо твоему кораблю.

Вокруг Юпитера крутится целый пояс астероидов. Многие из них принадлежат к классу абсолютно черных тел. То есть никакого тебе отражения света. Потому их обычно и не видят, пока не столкнутся нос к носу. Но большинство из них…

— Плевать на астероиды, — перебил меня Блейк, — если, конечно, они не носят сережек.

— Или сережки их не носят, — съязвил Чарли.

— Нет, ребята, — успокоил я их. — С астероидами такого не случается. Слушайте дальше… Нам повезло, и мы благополучно миновали этот пояс. Я уже говорил, нас было шестеро. Биолог Лекки, потом Хейнс — геолог-минеролог. И еще — Хильда Рейс, обожавшая разные травки-цветочки, поскольку она была ботаником. Думаю, вам бы очень понравилась Хильда. На расстоянии. Скорее всего, она кого-то крупно допекла, вот ее и отправили с Земли подальше. Сентиментальная и жутко болтливая дамочка. Да что говорить, сами таких встречали.

А из экипажа, кроме меня, туда полетели Арт Уиллис и Дик Карни. Дик неплохо волокет в астронавигации, и его сделали пилотом, штурманом и все такое в одном лице. Мы с Артом были у него на подхвате и вдобавок являлись охраной во время вылазок на Ганимеде. Куда бы ни пожелали отправиться наши исследователи, мы тащились вместе с ними и были обязаны защищать их от любых мыслимых и немыслимых опасностей.

— И было от чего защищать? — нетерпеливо спросил Чарли.

— Сейчас узнаете, — пообещал я ему и Блейку. — Оказалось, что Ганимед — не такая уж дыра, как можно было ожидать. Гравитация там пониже, чем на Земле, но через день-другой к ней привыкаешь и вполне можешь ходить, не взлетая и не падая. Вот с воздухом было похуже. Подышав им пару часов, мы начинали обливаться потом и ходили с высунутыми языками, как псы. На Ганимеде полно разного забавного зверья, которое достаточно безобидно. Пресмыкающиеся отсутствуют полностью. Вся фауна — млекопитающие, но весьма странные млекопитающие, если вам понятно, что я имею в виду.

— Мне все равно, что ты там имеешь в виду, — ответил Блейк. — Давай про туземцев и их серьги.

— Не торопись, будут тебе и туземцы. А что касается тамошней фауны, вы не узнаете, опасен какой-нибудь зверь или нет, пока не потретесь около них. Внешность и размеры обманчивы. Так, наверное, везде. Если вы никогда не видели змей, то вряд ли догадаетесь, что коралловая змейка может быть смертельно опасной. На первый взгляд и марсианская зизи кажется просто крупной морской свинкой. Но без бластера… да и с бластером тоже… я бы предпочел встретиться с гризли или с…

— Серьги, — напомнил мне Блейк. — Ты, кажется, говорил о серьгах.

— Да, о серьгах. Туземцы, которые нам встретились, были при серьгах. Правда, у каждого почему-то висело только по одной серьге, хотя они, как и мы, тоже двуухие. Очень изящные сережки — обручи из чистого золота, дюйма два или три в диаметре. Но местным гуманоидам было тяжеловато их таскать. Поэтому у всех туземцев головы кренились набок.

Я, конечно, не знаю, носят ли серьги в других племенах. В этом носили. Мы опустились неподалеку от их селения. Хижины, кое-как слепленные из глины. Их и жилищем-то не назовешь. Но раз есть цивилизация, надо было выходить с нею на контакт. Мы устроили нечто вроде военного совета и решили: трое останутся на корабле, а другая троица пойдет в селение. Из спецов туда отправился Лекки. Мы с Артом Уиллисом должны были его охранять. Хоть цивилизация и примитивная, но кто знает, какие неожиданности подстерегают нас за глинобитными стенами? Лекки выбрали еще и потому, что у него потрясающая способность к языкам. Прирожденный лингвист. Любой новый язык схватывал на лету.

Мы садились не бесшумно. Туземцы явно видели и слышали нас и потому выслали нам навстречу примерно сорок своих воинов. Я сказал «воинов», но на самом деле оружия у них не было и выглядели они вполне дружелюбно. Забавный народец. Спокойные, с чувством собственного достоинства. Нас они встретили так, как любые дикари встречают прилетевших с небес. Тут вариантов только два: либо они готовы поклоняться пришельцам, либо они считают это дурным знамением и пытаются убить незваных гостей. Туземцы сразу поняли, что Лекки — главный, и залопотали с ним на языке, больше напоминавшем хрюканье, чем человеческую речь. Не прошло и десяти минут, как Лекки уже что-то прохрюкал им в ответ.

Можно было только радоваться: мирное племя, никакой угрозы. Мы с Артом туземцев особо не интересовали. Лекки в нашей защите не нуждался, и потому мы решили прогуляться по селению и окрестностям. Познакомиться, так сказать, с растительным и животным миром. Особенно с животным, чтобы потом не было разных сюрпризов. Зверья нам не попалось, зато встретился еще один туземец. И вот он-то повел себя по второму варианту: метнул в нас копье и дал деру. Арт успел заметить, что серьги в ухе этого туземца не было.

Потом нам стало трудновато дышать — мы уже больше часа дышали ганимедским воздухом. Мы двинулись в селение, чтобы забрать Лекки и возвращаться на корабль. Лекки был точно мальчишка, которого в самый разгар игры взрослые решили загнать домой. Он отбрыкивался руками и ногами. Но атмосфера Ганимеда все же доконала и его: он изрядно взмок. В конце концов мы уломали его. Тут-то мы с Артом и увидели у него в ухе золотую серьгу. Лекки с гордостью объявил, что это подарок туземцев. В ответ он подарил им свою карманную логарифмическую линейку, которую всегда носил с собой.

«Зачем же дарить им линейку? — удивился я. — Такие штучки стоят хороших денег. У нас на корабле полно барахла поярче и подешевле. Они были бы вне себя от счастья».

«Ты рассуждаешь как наши далекие предки, — возразил мне Лекки. — Представляешь, едва я им объяснил, что такое умножение и деление на линейке, они тут же поняли. Я успел им показать извлечение квадратных корней и начал рассказывать про кубические, когда вы вернулись».

Я только присвистнул и внимательно поглядел на него: вдруг парень решил надо мной подшутить? Ничего подобного. На обратном пути я заметил, что Лекки немного странно шел. И вообще, что-то изменилось в его поведении. Он вел себя чуть-чуть не так, как всегда. Тогда я не стал особо ломать голову и решил, что Лекки просто перевозбудился от встречи с другой цивилизацией. Тем более это было его первое космическое путешествие. Все мы когда-то впадали в такой же восторг.

Надо сказать, что последняя сотня ярдов до корабля нас доконала. Нам с Артом и говорить не хотелось. А Лекки, едва очухался, сразу же принялся рассказывать Хейнсу и Хильде Рейс про туземцев. Большинство его ученых словечек я не понял. В целом же Лекки поразили странные контрасты ганимедской цивилизации. По уровню жизни, говорил он, эти туземцы стоят еще ниже австралийских бушменов. Но они обладают высокоразвитым интеллектом, которому доступно знание философии, математики и вообще теоретической стороны науки. Оказывается, туземцы рассказали ему такие штучки насчет строения атома, что у него чуть глаза на лоб не полезли. Лекки не терпелось вернуться на Землю, чтобы экспериментально проверить туземные теории.

Дальше Лекки рассказал, что серьга в его ухе — не просто подарок, а знак принадлежности к племени. Туземцы признали его своим другом и сородичем. Вот как!

— Его серьга действительно была золотой? — спросил Блейк.

— Не опережай события, — ответил я ему.

От долгого сидения у меня затекли ноги, и я встал, чтобы размяться. На изыскательском корабле не слишком-то разомнешься. Когда я протянул руку, она уперлась в револьвер, прикрепленный держалками к стене.

— Блейк, а зачем здесь револьвер?

Он пожал плечами.

— Правила. На каждом космическом корабле должно быть ручное стрелковое оружие. Непонятно только, зачем оно на изыскательском корабле? Может, в совете боятся, что какой-нибудь астероид взбесится, когда мы возьмем его на буксир и начнем стаскивать с орбиты? Был у меня случай. Зацепили мы двадцатитонную крошку и…

— Да помолчи ты со своей крошкой, — оборвал его Чарли. — Хенк дошел до этих треклятых серег.

— Почти дошел, — подтвердил я.

Я снял револьвер со стены и рассмотрел его. Старомодное огнестрельное оружие, стреляющее металлическими пулями. Обойма на двадцать пуль. Такие револьверы выпускали на стыке двадцатого и двадцать первого веков. Револьвер оказался заряженным и вполне работоспособным, но грязным внутри. А я, надо сказать, ненавижу, когда оружие грязное.

Продолжая рассказывать им про Ганимед, я снова уселся на койку, достал из личного рюкзака старый носовой платок и начал очищать внутренности револьвера от грязи.

— Лекки так и не позволил нам снять его серьгу. Когда Хейнс захотел сделать пробу металла, Лекки уперся, как ребенок. Хотите знать, что он сказал Хейнсу? А сказал он ему примерно так: «Если племя окажет тебе честь и подарит серьгу, можешь исследовать ее вдоль и поперек». И тут же снова начал превозносить уникальные знания ганимедских туземцев.

На следующий день вся научная шайка захотела отправиться в селение. Спасибо Дику, урезонил. Сказал, что без охраны их не пустит, и напомнил правило: на корабле должно находиться не менее половины всех участников экспедиции. Лекки так и так пришлось идти, чтобы переводить с хрюкающего языка на человеческий. С ним отправилась Хильда, а в качестве охранника — Арт. Поскольку племя было настроено к нам дружественно, мы решили и дальше сохранять такой расклад: два исследователя и один охранник. Туземца, швырнувшего в нас с Артом копье, мы всерьез не приняли. Наверное, и у этого племени были свои свихнутые. К тому же копьеметатель он оказался неважный: промахнулся на целых двадцать футов. Мы даже не стали стрелять по нему.

Не прошло и двух часов, как они вернулись назад. Глаза у Хильды сияли, а в левом ухе болталась сережка. Она была настолько горда и счастлива, будто ее избрали марсианской королевой. Хильда щебетала про туземцев почище Лекки. Мы не знали куда спрятаться от ее болтовни.

На третий день в селение пошли Лекки с Хейнсом. Я их сопровождал. Хейнс всю дорогу сердито бубнил, что не позволит всунуть себе в ухо серьгу, даже если его и интересует химический состав металла. Могут просто отдать ему в руки.

Когда мы пришли, туземцы снова не обратили на меня никакого внимания. Я немного побродил между хижинами, потом решил прогуляться по окрестностям. И тут я услышал вопль. Я сразу же со всех ног бросился назад. Мне показалось, что кричал Хейнс.

В центре селения собралась толпа туземцев. Мне понадобилось не меньше минуты, чтобы протиснуться сквозь них. Наконец я увидел Хейнса. Он медленно поднимался на ноги. На его белоснежном комбинезоне расплывалось большое красное пятно. Я схватил Хейнса под руки, помог встать. Спрашиваю: «Хейнс, что с тобой? Они тебя покалечили?» Он медленно, как в полусне, покачал головой. «Ты не волнуйся, Хенк. Я вполне нормально себя чувствую. Просто оступился и упал». Так он мне это объяснил. Заметив, что я вперился в его красное пятно, он улыбнулся. Точнее, попытался изобразить улыбку, но она вышла совсем неестественной. «Это не кровь, Хенк, — сказал он мне. — Меня во время ритуала угостили туземным вином, а я, сам видишь, пролил».

Понятное дело, я начал расспрашивать его про ритуал и вдруг заметил у него в ухе серьгу. Вот те на! — подумал я. Сейчас спрошу, как он дошел до жизни такой. Однако Хейнс заговорил с Лекки. Разговор у него был вполне нормальный. Да и выглядел он тоже вполне нормально. Лекки объяснял ему значение каких-то хрюкающих фраз, и Хейнс слушал с преувеличенным интересом. Это избавляло его от моих расспросов. Мне показалось, что он только прикидывается заинтересованным, а сам о чем-то крепко раздумывает. Скорее всего, Хейнс лихорадочно сооружал в мозгу более убедительную историю, чтобы объяснить и пятно на комбинезоне, и свое неожиданное согласие нацепить серьгу.

До меня начало доходить: не такое уж благословенное место этот Ганимед. Есть тут что-то поганое и мерзкое, только тогда я еще не знал, что именно. И я решил: пока не дороюсь до истины, буду держать пасть накрепко закрытой, а глаза — широко открытыми.

Вы, наверное, подумали, что я стал тайно наблюдать за Хейнсом. Ошибаетесь. Я рассудил так: это я еще успею. Несмотря на случившееся, ни Хейнс, ни Лекки возвращаться на корабль пока не собирались. Обо мне снова забыли, и я вторично отправился прогуляться, но теперь у меня появилась цель. Если туземцам есть что от нас скрывать, лучше следить за ними тайно, не привлекая к себе внимания. Вокруг были заросли кустов. Я выбрал подходящий куст и спрятался за ним. По тому, как мне дышалось, я прикинул, что где-то полчаса у меня есть. Но прошло гораздо меньше времени, и я увидел такое, что явно не предназначалось для глаз землян.

Я сделал паузу и посмотрел ствол револьвера на просвет. Внутренности ствола стали почти чистыми, если не считать двух пятен, оставшихся с другого конца, у дула.

— И ты, поди, увидел марсианского траага, который стоял на собственном хвосте и пел «Энни-Лори»,[6] — предположил Блейк.

— Представь себе, я увидел нечто похуже, — сказал я ему. — Я увидел, как одному ганимедскому туземцу откусили ноги, и это его разозлило.

— Такое кого хочешь разозлит, — ответил Блейк. — Даже меня, уж на что я парень уравновешенный. Кстати, а кто ему откусил ноги?

— Этого я не знаю. Какая-то речная тварь. Невдалеке от их селения протекала речка. Скорее всего, в ней жила какая-нибудь мерзость вроде наших крокодилов. Я видел, как двое туземцев решили перейти речку вброд. И вдруг на середине один из них завопил и скрылся под водой. Другой успел его подхватить и выволок на берег. Тогда-то я и увидел, что у бедолаги обе ноги оттяпаны выше колена.

Если бы все этим и кончилось. Пострадавший туземец встал на свои культяшки и завел беседу с соплеменником. Причем он говорил, точнее, хрюкал довольно сердито, но, опять-таки, я не почувствовал, чтобы он был убит горем. Потом он попробовал идти на культяшках и понял, что ковыляет на них еле-еле. Тогда он сделал какой-то жест, мне показалось — пожал плечами. После этого увечный туземец вытащил из уха серьгу и отдал соплеменнику. Вот здесь-то и произошло самое странное.

Второй туземец взял серьгу и… едва она оказалась у него в руках, как туземец с откусанными ногами рухнул замертво. Соплеменник поднял труп, швырнул в воду и пошел себе как ни в чем не бывало. Я подождал, пока он уйдет, вернулся в селение, забрал Лекки и Хейнса, и мы пошли к кораблю.

На обратном пути меня поджидал новый сюрприз. Поначалу я не обратил на это внимания. Уж слишком меня поразило то, что случилось на берегу. А когда мы втроем пошли назад, я сразу же заметил, что пятно на комбинезоне Хейнса исчезло. Вино или что бы там ни было — туземцы вывели пятно. Или отстирали. Затрудняюсь сказать, поскольку комбинезон Хейнса не был даже влажным. Зато ткань была разорвана, словно ее чем-то продырявили. В первый раз я этого не увидел. Хейнса как будто ткнули копьем. Сначала Хейнс шел позади меня. Затем я пропустил его вперед и увидел, что… комбинезон прорван и сзади! Я даже знал, когда это случилось. Когда Хейнс закричал.

Сами понимаете: если человека проткнуть копьем насквозь, он уже не жилец. А Хейнс меж тем шагал впереди меня к кораблю, и в левом ухе у него болталась серьга. Я сразу же вспомнил туземца с откушенными ногами. Как будто ему было очень важно отдать серьгу, и пока он ее не отдал, он не мог умереть.

В тот вечер у меня было более чем достаточно пищи для размышлений. Я внимательно наблюдал за всеми, и их поведение показалось мне странным. В особенности поведение Хильды. Представьте бегемота, вообразившего себя котенком, и тогда вы поймете, что я хочу сказать. Хейнс и Лекки, наоборот, были молчаливыми и задумчивыми. Возможно, они что-то затеяли.

Но сильнее всего по мне вдарило, когда на следующий день Арт вернулся из селения с серьгой в ухе. Получалось, что из шестерых нормальными оставались только мы с Диком. Я понимал: мне надо срочно переговорить с ним и узнать, что он думает про все про это. Дик был занят — писал отчет об экспедиции. Но я знал: перед сном он обязательно отправится проверять все отсеки корабля. Так требовали правила внутреннего распорядка. Я решил перехватить его в каком-нибудь укромном углу и расспросить начистоту.

Время тянулось еле-еле. Я наблюдал за четверкой с серьгами в ушах, и их поведение начинало пугать меня все сильнее и сильнее. Они лезли из кожи вон, пытаясь вести себя как обычные люди, но кто-то из них постоянно допускал какой-нибудь ляп. Прежде всего, они забывали разговаривать. То есть один из них поворачивался к другому, как будто хотел что-то сказать. И не говорил. Потом, где-то посреди фразы, спохватывался. Но я понял, что речь им больше не нужна. Они общались телепатически.

Наконец Дик отправился в обход. Я — следом за ним. Он зашел в боковой отсек. Я — туда же. Плотно закрыл дверь и спрашиваю: «Дик, ты ничего не замечаешь?»

Он удивленно посмотрел на меня. Разве что только глазами не заморгал. Тогда я сказал ему: «Неужели ты не почувствовал, что эти четверо — совсем не те люди, с какими мы отправлялись в полет? Ты можешь мне ответить, что случилось с Артом, Хильдой, Лекки и Хейнсом? Куда мы вляпались с этими туземцами? Дик, ну не настолько ты занят своими делами, чтобы ничего не замечать!»

В ответ Дик только вздохнул: «Значит, у нас есть промахи в работе. Нужно больше практиковаться. Пошли, мы тебе обо всем расскажем».

Он положил мне руку на плечо и открыл дверь. И когда он открывал дверь, рукав рубашки немного задрался, и я увидел у Дика на запястье… короче говоря, вместо золотой сережки у него был надет золотой браслет.

Я вконец оторопел и стоял, не в силах сказать ни слова. Я осторожно убрал его руку и пошел с ним в кают-компанию. Там Лекки — похоже, он был у них главным — взял меня на мушку бластера, и они рассказали мне, кто они такие.

Если вы когда-нибудь видели эти древние фильмы ужасов, так они — просто детские сказочки по сравнению с тем, что я узнал. У них не было имен, поскольку не было языка. Никакого: ни устного, ни письменного. Они общались телепатически, а для этого язык не требуется. Самое подходящее слово, чтобы попробовать передать то, как они себя называют, — это «мы». Да, ребята, личное местоимение первого лица, множественного числа. Повторяю, индивидуальных имен у них не было. Только индивидуальные номера.

У них отсутствовали не только имена и язык. Фактически, у них не было ни своих тел, ни своего разума. С точки зрения землян, их можно назвать паразитическими сущностями. Мне это трудно объяснить… они, понимаете, могут существовать, только прицепившись к чьему-либо телу и пользуясь чьим-то разумом, чтобы мыслить. Ганимедские туземцы называли эти сущности «богами серьги». И как обычная серьга будет тупо лежать, пока ее не прицепят к чьему-нибудь уху, так и эти сущности. Можно сказать, они впадают в спячку, но это опять-таки приблизительное объяснение.

У Чарли с Блейком, что называется, шары на лоб полезли.

— Это что ж получается, Хенк, — сказал Чарли, — когда такая… сущность к кому-нибудь прицепляется, она расцветает пышным цветом, так? Подчиняет себе этого человека… или туземца, управляет его поступками и мыслями, но не смешивается с ним? Я правильно понял? А что происходит с тем, к кому она прицепилась?

— Внешне — ничего, — ответил я, — но что человек, что ганимедский туземец становятся управляемыми. У них сохраняется и память, они по-прежнему понимают, кто они, однако из кресла пилота их вышибли. Человек становится вроде робота. Причем этим «богам серьги» все равно: жив хозяин тела или нет. Главное, чтобы тело годилось для их собственных целей. Думаете, Хейнс послушно дал всунуть себе в ухо серьгу? Нет, конечно. Им пришлось его убить. Если хотите, он стал живым мертвецом. Стоило вытащить у него серьгу, и он тут же превратился бы в бесчувственный труп. И лежал бы так, пока ее не прицепили снова.

Теперь вам понятно, что случилось с туземцем, которому оттяпали ноги? Управлявшая им сущность сразу сообразила, что увечное тело ей ни к чему. Поэтому она отдала себя другому туземцу. Тот подыщет новое тело, и она туда переселится.

Так вот, я сидел под дулом бластера и слушал их рассказы. Они не сказали мне, откуда они родом. Мол, не из вашей Солнечной системы, и все. И про то, как попали на Ганимед, — тоже ни звука. Разумеется, не сами прилетели. Я уже говорил, что самостоятельного существования у них нет. Должно быть, их притащила на Ганимед какая-нибудь разумная раса, которая там высаживалась. Когда? А черт его знает. Может, миллионы лет назад. И им было никуда не свалить с Ганимеда, пока не появились мы. Туземцы, сами понимаете, еще не скоро додумались бы до космических полетов.

— Если они такие умники, чего ж они не нашли иной способ перемещаться в межпланетном пространстве? — перебил меня Чарли.

— Да пойми ты: не могли. Их умственные способности всегда ограничены умственными способностями мозгов, которыми они управляют. Нет, их умственные способности несколько выше, поскольку они умеют выжимать из чужих мозгов все, чего не скажешь ни о людях, ни о ганимедских туземцах. Но мозгов туземцев, даже запущенных на полную мощность, было недостаточно для постройки космического корабля.

С нашим появлением положение круто изменилось. Они заполучили нас… я хотел сказать, они заполучили Лекки, Хейнса, Хильду, Арта и Дика, а в придачу — и космический корабль. Они решили отправиться на Землю. Они быстро выудили из наших мозгов, что это за планета, какие там условия и все прочее. Они, не скрывая, заявили, что собираются захватить Землю и подчинить ее себе. Правда, они не объяснили, каким способом они размножаются, но я так понял, что на Земле хватает серег, в которые они могут внедриться. Серег, браслетов и еще чего-нибудь.

Думаю, они рассчитывали обойтись браслетами или какими-нибудь повязками для рук и ног. Серьги все-таки вызовут подозрение, особенно в мужских ушах. Они сказали, что на первых порах придется действовать втайне. Подчинять своему влиянию небольшие группы людей, но так, чтобы окружающие не догадывались.

Лекки… ну, та сущность, которая им управляла… объявил мне, что меня они оставили в качестве подопытного кролика. Они запросто могли бы в любое время силой повесить мне в ухо серьгу. Но им требовалось, чтобы кто-то проверял их действия и говорил бы им, насколько «по-человечески» они себя ведут. Они хотели знать, как скоро я догадаюсь и заподозрю неладное. Потому Дик… конечно, не Дик, а управлявшая им сущность… это я по привычке говорю так… в общем, он старался не вызывать у меня подозрений. И если бы не задрался рукав, я бы ни о чем не догадался. Моя подозрительность подсказала им, что нужно еще серьезно упражняться, пока их поведение станет неотличимым от поведения обычных людей. Только тогда можно будет лететь на Землю и начинать завоевание планеты.

Их интересовало, как нормальный человек отнесется к их рассказу, почему они и разоткровенничались со мной. А затем… Лекки вытащил из кармана серьгу и протянул мне. Его бластер был по-прежнему направлен на меня. Он сказал, что для меня же лучше надеть ее добровольно. Если я этого не сделаю, он меня убьет и все равно прицепит ее к моему мертвому уху. Но они нуждались в живых телах. Такие тела ценятся выше, чем оживленные мертвецы. Лекки добавил, что и для меня будет лучше, если мое тело останется живым.

Разумеется, мне было плевать на их «лучше» и «хуже». Я сделал вид, что раздумываю, потом протянул руку — якобы за серьгой. Но вместо этого я выбил у Лекки бластер и тут же нырнул вниз, чтобы успеть его перехватить. Я успел вовремя — они как раз бросились на меня. Я выстрелил три раза подряд, однако им мои выстрелы причинили не больше вреда, чем комариный укус. Единственный способ расправиться с этими сущностями — лишить подвижности тело, которым они владеют. Скажем, отрезать ноги. Бластерные заряды их не брали.

Я был вынужден отступить к внешнему люку. Распахнув его, я выскочил во тьму ганимедской ночи. Одеться потеплее я не догадался, а ночи на Ганимеде промораживают до костей. Но холод был еще полбеды. Хуже всего, что идти мне было некуда. Только возвращаться на корабль, чего я делать не собирался. Они даже не погнались за мной. Знали, что незачем. К чему понапрасну тратить силы, если через каких-то три-четыре часа я и так потеряю сознание из-за нехватки кислорода? Если раньше меня не доконает холод или еще что-нибудь.

Может, из моего положения и был какой-то выход, но я его не видел. Я отошел всего на сто ярдов от корабля, сел на камень и попытался что-нибудь придумать. Но…

Я прервал рассказ. Установилась гнетущая тишина.

— Ну и дальше? — спросил Чарли.

— Что ты сделал? — спросил Блейк.

— Ничего, — ответил я. — Мне в голову не приходило ни одной стоящей мысли. Так я и сидел.

— До утра?

— Нет. До утра я не дотянул. Потерял сознание. Очнулся уже на корабле. Помню только, что за иллюминаторами по-прежнему было темно.

Блейк исподлобья глядел на меня.

— Черт тебя подери. Так ты что же…

Он не успел договорить. Чарли завопил, вскочил с койки и выхватил у меня из рук револьвер. Я только что закончил чистить это почтенное оружие и едва успел вставить обойму.

Чарли стоял, держа в руке револьвер, и тупо смотрел на меня так, как будто видел впервые.

— Поостынь, Чарли, — сказал ему Блейк. — Ты что, шутки понимать разучился? Но… погоди, не убирай револьвер.

Чарли не убрал револьвер и повернул его в мою сторону.

— Хенк, пусть я окажусь последним идиотом, но прошу тебя — закатай рукава.

Я усмехнулся и встал.

— Не забудь про мои лодыжки, — сказал я ему.

На парня было жалко смотреть, и я не решился подтрунивать над ним дальше.

— Он мог спрятать эту штучку где-нибудь в другом месте — сказал Блейк. — Взял и прилепил лейкопластырем. Я начинаю подозревать, что весь его рассказ — никакая не завираловка.

Чарли, не поворачиваясь к нему, кивнул. Мне он сказал:

— Мне неудобно тебя просить, Хенк, но…

Я вздохнул, потом усмехнулся.

— А почему бы нет? Я все равно собирался в душ.

В нашей клетке стояла такая духота, что на мне не было ничего, кроме летного комбинезона и тапок. Не обращая внимания на Чарли и Блейка, я скинул одежду, направился в крохотную душевую кабинку, задернул пластиковую занавеску и пустил воду.

Сквозь шум воды я слышал, как Блейк смеется, а Чарли вполголоса бормочет проклятия.

Когда я вылез из душа и вытерся, даже Чарли улыбался.

— А я-то думал, что Чарли просто толкнул нам завираловку насчет Марса, — сказал Блейк. — И в самом деле, как-то криво началась наша экспедиция. Глядишь, кончим тем, что начнем рассказывать друг другу правду.

В это время со стороны переходного шлюза послышалась барабанная дробь. Чарли пошел впускать ребят. Мне он прорычал:

— Если только ты расскажешь Зебу и Рэю, как поймал нас на свою шуточку, я намну твои уши так, что будет жарко и тебе, и твоим «богам серьги»…

Из телепатического сообщения, переданного номером 67843 с астероида J-864A и адресованного номеру 5463 на Земле:

Осуществляя намеченный план, я проверил степень доверчивости разума земных людей, рассказав им правду о событиях на Ганимеде.

Их разум обладает достаточной восприимчивостью. Это лишний раз подтверждает, что наша идея внедрения себя в их тела является стратегически правильной и существенно необходимой для успеха нашего главного замысла. Не стану скрывать, подчинить землян нашей воле сложнее, чем обитателей Ганимеда, однако мы не должны оставлять усилий до тех пор, пока не подчиним себе каждого землянина. Необходимо принять во внимание, что браслеты и аналогичные предметы вызывают у землян подозрение.

Я считаю нецелесообразным оставаться здесь в течение месяца. Я намерен взять командование кораблем на себя и объявить, что мы возвращаемся на Землю. В отчете будет указано, что предполагаемых залежей руды на астероиде не обнаружено. Четверо из нас, успевшие внедриться в земные тела команды изыскателей, войдут с тобой в контакт уже на Земле…

Колесо кошмаров

Поначалу все смахивало на дело об убийстве, а это уже было довольно скверным событием. За пять лет, что Род Кейкер служил на Каллисто лейтенантом полиции, это было первое убийство, произошедшее в его Третьем секторе.

До сегодняшнего дня Третий сектор очень гордился своими показателями. Теперь всю эту прекраснодушную статистику было впору выкидывать в мусорную корзину.

Но потом события посыпались как из рога изобилия, и вскоре Род Кейкер уже искренне сожалел, что случившееся — не просто убийство, поскольку такие события могли запросто всколыхнуть всю Солнечную систему.

Началось с обычного вызова по видеофону. Звонил Бэрр Максон, инспектор полиции Третьего сектора.

— Доброе утро, инспектор, — вежливо поздоровался Кейкер. — Вы замечательно выступали вчера по…

Максон прервал его комплимент.

— Благодарю, Род. Я по другому поводу. Вы знаете Виллема Дима?

— Владельца магазина книг и микрофильмов? Да, немного знаю.

— Он мертв, — сообщил Максон. — Скорее всего, убит. Отправляйтесь туда и выясните, что к чему.

Кейкер хотел выяснить подробности, однако Максон отключился. Ладно, вопросы обождут. Лейтенант полиции встал и торопливо пристегнул к поясу кинжал.

Убийство на Каллисто? Это не укладывалось в голове Кейкера, но раз оно совершено, нужно поторапливаться. И хорошенько поторапливаться, поскольку в любую минуту убитого могут увезти на станцию кремации, а ему обязательно нужно осмотреть труп.

На Каллисто существовал непреложный закон: любой умерший должен быть кремирован в течение часа. Причиной столь сжатых сроков являлись споры хилры, которые в небольших количествах всегда присутствовали в разреженной атмосфере планетки. Совершенно безвредные для живых организмов, они стремительно ускоряли разложение мертвых тел.

Когда лейтенант Кейкер подошел к магазину книги микрофильмов, оттуда выходил доктор Скиддер, главный врач Третьего сектора. По его лицу было видно, что он не меньше Кейкера ошарашен случившимся.

Скиддер махнул в сторону двери.

— Давайте быстрее, лейтенант. Его как раз уносят через заднюю дверь.

Кейкер рванулся в дом. Утилизаторов в их белых комбинезонах он настиг уже на пороге.

— Постойте, ребята, мне нужно на него взглянуть, — крикнул он утилизаторам.

Подбежав к носилкам, он быстро отвернул край покрывала.

Зрелище было несколько тошнотворным. На носилках действительно лежал мертвый Виллем Дим, которого действительно убили. Идя сюда, Кейкер отчаянно надеялся, что смерть Дима — все-таки не убийство, а несчастный случай. Но чтобы несчастный случай раскроил человеку череп по самые брови? Нет, Диму нанесли сильнейший удар каким-то тяжелым холодным оружием.

— Не задерживайте нас, лейтенант. По срокам — мы почти на пределе.

Кейкер молча кивнул и опустил покрывало. Утилизаторы чуть ли не бегом понесли тело Дима к своему блестящему белому грузовику, что стоял рядом с задней дверью.

Кейкер вернулся в магазин и внимательно осмотрел помещение. Вроде все в порядке. По одну сторону тянулись длинные полки с упакованными в целлофан товарами, по другую находились просмотровые кабинки. Некоторые из них предназначались для покупателей книг и были оборудованы специальными увеличителями. В остальных стояли проекторы, позволявшие тут же просмотреть купленный микрофильм. Сейчас все кабинки были пусты. И здесь Кейкер не увидел никаких внешних повреждений.

К этому времени у дверей магазина успела собраться толпа любопытных горожан, но полицейский Брэгер держал их на расстоянии, не позволяя подходить слишком близко.

— Привет, Брэгер, — сказал Кейкер.

Полицейский вошел в магазин и тщательно закрыл за собой дверь.

— Доброе утро, лейтенант, — сказал Брэгер.

— Вам что-нибудь известно насчет этого… убийства? То есть кто обнаружил, когда и все прочее?

— Я и обнаружил, почти час назад. Я совершал обход и вдруг услышал выстрел.

Кейкер очумело посмотрел на полицейского.

— Выстрел? — переспросил он.

— Угу. Я бросился внутрь. Дим лежит мертвый. Вокруг — никого. Я видел, что передо мной в магазин никто не входил, поэтому я сразу же кинулся к задней двери. Но и там было пусто. Тогда я вернулся в магазин и стал звонить.

— Кому, Брэгер? Почему не мне первому?

— Прошу прощения, лейтенант, но я сильно разволновался, ткнул не ту кнопку и попал на инспектора. Я сообщил ему об убийстве Дима. Он велел мне оставаться здесь и вызвать главного врача, утилизаторов и вас.

В таком вот порядке? — подумал Кейкер. Скорее всего, да, ибо он оказался в этом списке последним.

Впрочем, сейчас у лейтенанта были вопросы поважнее. Значит, Брэгер утверждает, что слышал выстрел. Все это показалось ему какой-то бессмыслицей, полным абсурдом. Если Виллема Дима застрелили, тогда с какой стати главный врач делал вскрытие и располосовал ему череп?

— Как понимать это ваше слово — «выстрел»? — спросил Кейкер. — Вы утверждаете, что Дима убили из старомодного огнестрельного оружия?

— Вот-вот, — подтвердил Брэгер. — Разве вы не успели осмотреть тело? Успели? Значит, видели у него над самым сердцем дырку? След от пули. Мне так показалось, поскольку я никогда не видел дырок от пуль. Я даже не знал, что на Каллисто у кого-то есть огнестрельное оружие. Ведь его объявили вне закона еще раньше, чем бластеры.

Кейкер медленно кивнул.

— А других ран на его теле вы не заметили? — допытывался он у Брэгера.

— Клянусь Землей, нет. Да их и не могло быть. Если человеку продырявить сердце, это же верная смерть. Разве не так?

— Куда после магазина отправился доктор Скиддер? — спросил Кейкер. — Он что-нибудь говорил?

— Да. Сказал, что вам понадобится его заключение, поэтому он идет прямо к себе и будет дожидаться вашего звонка. А чем теперь заниматься мне, лейтенант?

Кейкер задумался.

— Видеофон Дима нужен мне самому, поэтому пойдите в соседний дом и оттуда позвоните в управление. Пусть пришлют вам в помощь еще троих человек. Вчетвером прочешете этот квартал и внимательно расспросите всех. Не пренебрегайте никакой мелочью.

— Я правильно понял, что нужно спросить у них, не видел ли кто выбегавшего из задней двери человека, не слышали ли они выстрелов и все такое?

— Да. И пусть расскажут все, что знают про Дима. Возможно, кто-то сильно его ненавидел, и это могло послужить причиной убийства.

Брэгер отсалютовал и ушел.

Кейкер немедленно связался с доктором Скиддером.

— Слушаю вас, доктор. Давайте ваше заключение.

— Что видел сам, о том и свидетельствую, Род. Разумеется, бластер. Стреляли с близкого расстояния.

Лейтенант Род Кейкер усилием воли заставил себя успокоиться.

— Я не ослышался, доктор?

— А в чем дело? — удивился Скиддер. — Вам что, не приходилось видеть убитых из бластера? Ах да, вы же слишком молоды, Род. Но лет пятьдесят назад, когда я сам был студентом, такие убийства время от времени совершались.

— Но как именно убили Дима?

С экрана на Кейкера смотрела недоумевающая физиономия главного врача.

— Понимаю, вам не удалось перехватить утилизаторов. Я-то думал, что вы видели труп. На левом плече все мясо сожжено до кости. Даже кость обуглилась. Но выстрел не повредил жизненно важных органов. Дим умер от шока. Сам по себе ожог не был фатальным. Вероятность крайне мала. Но шок все усугубил, и смерть наступила мгновенно.

Может, он задремал, и Скиддер только ему снится? — подумал Кейкер. Ведь сны часто бывают полны бессвязных и бессмысленных событий.

Однако он не спал. Он стоял перед видеофоном в магазине убитого Виллема Дима и вел разговор с доктором Скиддером.

— На теле были другие раны или какие-нибудь следы? — медленно спросил Кейкер.

— Нет. Мне думается, Род, вам стоит сосредоточиться на поисках этого злосчастного бластера. Если понадобится, перетряхните весь Третий сектор. Вы же знаете, как выглядит бластер? Или не знаете?

— По картинкам, — ответил Кейкер. — Скажите, док, они громко стреляют? Если честно, я не видел их в действии.

Доктор Скиддер недоверчиво покачал головой.

— Вспышка, негромкий шипящий звук и никакой отдачи, как от револьвера.

— Иными словами, с огнестрельным ранением не перепутаешь?

Скиддер догадался не сразу.

— Вы имеете в виду огнестрельное оружие? Разумеется, нет. Только тихое «с-с-с-с». Дальше десяти футов звук уже не слышен.

Окончив разговор с доктором, лейтенант Кейкер выключил видеофон, плюхнулся на стул, закрыл глаза и попытался сконцентрироваться. Хочешь не хочешь, а ему придется сводить воедино три совершенно противоречащих друг другу показания: его собственное, полицейского Брэгера и доктора Скиддера.

Брэгер был первым, кто увидел тело Дима. По его версии, торговца книгами и микрофильмами убили выстрелом в сердце. Одна-единственная дырочка, и больше никаких ран. Брэгер утверждал, что слышал звук выстрела.

Допустим, Брэгер солгал, — подумал Кейкер. Все равно получается какая-то чертовщина. Скиддер утверждает, что ранение на теле Дима было не огнестрельным, а бластерным. Доктор осматривал убитого уже после Брэгера.

Теоретически допустимо, что в промежутке некто успел выстрелить в мертвого Дима из бластера. Но… но это никак не объясняло ни жуткую рану на голове, ни то, почему главный врач не заметил дырки в груди.

Опять-таки теоретически, некто мог в другом промежутке — между уходом Скиддера и появлением Рода Кейкера — раскроить изуродованному бластером мертвецу еще и череп. Однако…

Однако почему же тогда он, Род Кейкер, не увидел обожженного плеча Дима, когда склонился над носилками и отвернул покрывало? Хорошо, он еще мог просмотреть небольшое отверстие от пули. Но не увидеть сожженное до кости плечо, о котором только что говорил доктор Скиддер?..

Лейтенант полиции гонял эту загадку у себя в мозгу до тех пор, пока перед ним не замаячило единственно возможное объяснение. Солгал не Брэгер, а главный врач. Причины — сейчас не главный вопрос. Причины могут быть любыми — вплоть до внезапного помешательства. Тогда получается, что он, Род Кейкер, проглядел след от пулевого ранения, замеченный Брэгером. Такое вполне возможно.

Но Скиддер ему солгал. Во время вскрытия главный врач сам нанес мертвому Диму удар по голове. Он вполне мог выдумать насчет бластерного ранения. Зачем он сделал то и другое? У Кейкера не хватало воображения, чтобы ответить себе на этот вопрос. Допустим, главный врач действительно спятил. Только так Кейкеру еще удавалось выстроить факты в логическую цепочку.

Ну как же он забыл? Двое утилизаторов! Уж они-то наверняка хорошо рассмотрели труп, пока укладывали его на носилки.

Кейкер вскочил со стула, подошел к видеофону и набрал номер службы утилизации.

— Меня интересуют двое ваших утилизаторов. Те, что менее часа назад вывозили тело из магазина 9364. Они еще в здании?

— Минуточку, лейтенант… У одного закончилось суточное дежурство, и он отправился домой. Другой здесь.

— Позовите его к видеофону.

Род Кейкер узнал появившегося на экране человека. Это был один из двоих утилизаторов. Он-то и просил Рода поторопиться.

— Слушаю вас, лейтенант.

— Вы вместе с напарником укладывали тело на носилки?

— А кто же еще? — вопросом ответил утилизатор.

— Какова, по-вашему, причина смерти Виллема Дима?

— Вы решили пошутить, лейтенант? — усмехнулся утилизатор. — Тут и последнему дебилу ясно.

Кейкер нахмурился.

— На этот счет есть противоречивые высказывания. Я хочу знать ваше мнение.

— Мнение? Если человеку оттяпали голову, какие тут еще могут быть мнения, лейтенант?

Кейкер заставил себя говорить спокойно.

— Ваш напарник это подтвердит?

— Непременно, клянусь океанами Земли! Разве такое забудешь? Вначале нам пришлось уложить на носилки туловище, а потом Уолтер поднял голову и приставил ее к шее трупа. Голову Диму отрезали лучом дезинтегратора, больше нечем.

— Вы говорили об этом с напарником? — спросил Кейкер. — У вас не возникло расхождение во мнениях относительно… деталей?

— Было чего скрывать. Почему я и хочу спросить у вас: это точно дезинтегратор? Когда мы уже кремировали тело, Уолтер стал меня уверять, что разрез был с рваными краями, как от удара топором или чем-то похожим. Но я-то помню: разрез был аккуратненький.

— А вы заметили у убитого раскроенный череп?

— Н-нет. Послушайте, лейтенант, на вас просто лица нет. Вам нездоровится?

Четвертое показание окончательно добило Рода Кейкера. Теперь лейтенант уже не досадовал на полетевшую к чертям образцовую «нулевую» статистику убийств на Каллисто. Теперь он мечтал, чтобы это дело об убийстве было заурядным и понятным. Однако оно не было ни заурядным, ни понятным. Более того, с каждым часом оно грозило стать все более запутанным.

Часы показывали уже восемь вечера, а Кейкер по-прежнему сидел у себя в кабинете. На дюрапластовой поверхности стола перед ним лежал лист бумаги. Формуляр номер восемьсот двенадцать. Небольшая анкета с вполне простыми вопросами.

Имя покойного: Виллем Дим

Профессия: Владелец магазина книг и микрофильмов

Домашний адрес: Квартира 8250, Третий сектор, Каллисто

Служебный адрес: Магазин 9364, Третий сектор, Каллисто

Время наступления смерти: Примерно 10 часов утра[7]; общепланетное время Каллисто

Причина смерти: …

С первыми пятью вопросами он разделался меньше чем за пять минут. Но шестой… Кейкер уже битый час пялил на него глаза. Хотя час на Каллисто короче земного, он может показаться достаточно длинным, когда пытаешься найти ответ на такой вопрос.

А отвечать на него все равно придется.

Вместо дальнейшего изобретения ответа Кейкер набрал номер, и вскоре на экране появилась Джейн Гордон. Она улыбнулась усталому лейтенанту, и Кейкер улыбнулся ей в ответ. Он не мог не улыбнуться Джейн.

— Привет, Ледышка, — сказал Род. — Боюсь, что сегодня я так и не выберусь к вам. Прощаешь?

— О чем речь, Род? Какие-то неприятности? История с Димом?

Он мрачно кивнул.

— Полицейская канцелярщина. Я должен успеть заполнить кучу бланков и формуляров да еще подготовить отчет для координатора Третьего сектора.

— Слушай, Род, а как его убили?

Кейкер улыбнулся.

— Правило шестьдесят пятое Полицейского регламента запрещает сообщать частным лицам детали нераскрытых преступлений.

— Плюнь ты на шестьдесят пятое правило. Отец хорошо знал Виллема Дима. Тот частенько к нам захаживал. Можно сказать, был другом дома.

— Другом дома? — удивился Кейкер. — Тогда, Ледышка, ты его явно не переваривала. Угадал?

— Ну… не совсем так. Слушать его было интересно, но в остальном, Род, это был маленький язвительный хищник. По-моему, он обладал каким-то извращенным чувством юмора. И все-таки, как его убили?

— Если я скажу, обещаешь больше не задавать вопросов?

Ее глаза радостно вспыхнули.

— Честное слово.

— Так вот его одновременно застрелили из огнестрельного оружия и из бластера. Потом кто-то тяжелым мечом раскроил ему череп и отсек голову лучом дезинтегратора и для верности еще топором. Голову успели приставить к туловищу, поскольку, когда он лежал на носилках утилизатора и я осматривал его, голова была на месте. Более того, успели заделать и дырку от выстрела, а еще…

— Род, хватит паясничать, — оборвала его девушка. — Если не хочешь мне говорить, я не настаиваю.

Род невесело усмехнулся.

— Не хочу, потому что едва не помешался от этого убийства. Лучше скажи, как твой отец?

— Намного лучше. Сейчас он спит. Чувствуется, идет на поправку. Думаю, на следующей неделе он вернется в университет. Я смотрю, ты порядком устал, Род. Сколько времени тебе дали на всю эту канцелярщину?

— Сутки, считая с момента убийства. Но у меня…

— Не откручивайся. Приходи к нам прямо сейчас. Со своей писаниной разделаешься утром, на свежую голову.

— Спасибо за приглашение, Джейн. Но я отправил четырех полицейских прочесывать квартал, где убили Дима. Мне нужно узнать, что они накопали.

Результаты «раскопок» были далеко не обнадеживающими. Полицейские добросовестно прочесали квартал, однако не узнали ничего существенного. Жители близлежащих домов не видели, чтобы до появления Брэгера кто-то входил или выходил из дверей магазина. Выстрела также никто не слышал. Не знали соседи и о возможных врагах Дима.

Род Кейкер недовольно буркнул и запихнул листки отчета в карман. Шагая к дому, где жили Гордоны, он пытался ответить себе на вопрос: с чего, собственно говоря, должно начинаться расследование? Как стал бы действовать на его месте настоящий детектив?

Еще на Земле, учась в колледже, Род зачитывался детективными романами. В романах сыщики уличали потенциальных преступников, находя несоответствия в их показаниях. Обычно это происходило при весьма драматичных обстоятельствах.

Любимым героем Рода был Уилдер Уильямс — гениальнейший из всех литературных сыщиков. Тому достаточно было взглянуть на покрой одежды или форму рук человека, чтобы воссоздать его характер и историю жизни. Но сколько лейтенант помнил, мистеру Уильямсу не приходилось расследовать дел об убийстве, где показания свидетелей столь разнились между собой.

Род Кейкер провел довольно приятный, однако бесплодный вечер в обществе Джейн Гордон. Он в очередной раз сделал ей предложение и в очередной раз получил отказ. К отказам Род уже привык. Сегодня Джейн держалась холоднее обычного; вероятно, ее бесило нежелание Кейкера говорить о Виллеме Диме.

Вернувшись домой, он лег спать.

Род уснул не сразу. Некоторое время он лежал в темноте. За окном, в темно-зеленом полночном небе, совсем низко висел гигантский шар Юпитера. Кейкер так долго смотрел на него, что потом, закрыв глаза, некоторое время не мог отделаться от этого зрелища.

Итак, Виллем Дим убит. Где найти ту ниточку, которая размотает весь клубок? Кейкер задавал себе этот вопрос до тех пор, пока из хаоса совершенно дурацких мыслей не выскочила одна здравая.

Завтра утром он снова поговорит с главным врачом. Не упоминая раскроенного черепа, спросит Скиддера о пулевом отверстии, которое якобы видел Брэгер над самым сердцем убитого. Если Скиддер и дальше станет гнуть насчет бластерной раны, тогда Род вызовет Брэгера и устроит им нечто вроде очной ставки.

А потом… ладно, сначала нужно выполнить намеченное. Если он будет думать еще и про «потом», бессонная ночь ему гарантирована.

Род стал думать о Джейн и незаметно заснул.

Ему снился сон. Или то был не сон? Если все-таки сон, то весьма странный: Род лежал в постели, еще не совсем проснувшись, а из всех углов комнаты слышался шепот голосов. Голоса шептали во тьме, поскольку громадный шар Юпитера успел переместиться. Род смутно различал прямоугольник окна. В комнате было почти совсем темно.

Шепчущие голоса!

— …убейте их!

— Вы ненавидите их, ненавидите их, ненавидите их…

— …убейте, убейте, убейте.

— Третий сектор тащит на себе всю работу, а Второй лишь снимает сливки. Весь доход от наших плантаций корлы утекает к ним. Они — зло. Убейте их, и наше добро будет принадлежать нам…

— Вы ненавидите их, ненавидите их, ненавидите их…

— Во Втором секторе засели слабаки, которые ворочают деньгами. В их жилах течет марсианская кровь. Пролейте ее, нечего жалеть марсианскую кровь. Третий сектор должен править всей Каллисто. Три — мистическое число. Мы избраны судьбой, чтобы править Каллисто…

— Вы ненавидите их, ненавидите их…

— …убейте, убейте, убейте.

— Вы ненавидите их, этих жалких менял с марсианской кровью. Вы ненавидите их, ненавидите их, ненавидите их…

Шепчущие голоса.

— Пора… пора… пора…

— Убейте их, убейте их…

— До них — совсем близко. Сто девяносто миль по равнинам. Час езды на монокаре. Внезапное нападение. Пора. Пора. Пора.

Род Кейкер выбрался из постели и начал торопливо одеваться. Света он не зажигал, поскольку это был сон, а сны снятся в темноте.

Его кинжал находился в прицепленных к поясу ножнах. Род вытащил его и ощупал кромку лезвия. Она была острой и готовой пролить кровь врагов, которых он собирался убивать.

Теперь его кинжал окрасится кровью. Его кинжал, совершеннейший анахронизм, превратившийся из оружия в знак власти. Род никогда не пускал его в ход, никогда гневно не выхватывал из ножен. Но тем не менее это лезвие длиной менее восемнадцати дюймов… такой длины хватит, чтобы добраться до сердца врага. До сердца — всего четыре дюйма.

Голоса продолжали шептать.

— Вы ненавидите их, ненавидите их, ненавидите их…

— Пролейте кровь врагов. Убейте их, убейте их, убейте их…

— Пора, пора, пора…

Сжимая в руке кинжал, Род Кейкер выскользнул из двери своей квартиры и стал тихо пробираться по коридору мимо дверей соседних квартир, направляясь к лестнице. Он заметил, что часть дверей открыта и вместе с ним в полумраке движутся и другие жильцы.

Открыв входную дверь, Род очутился в прохладе ночной улицы. Обступившая его темнота была еще одним подтверждением, что это сон. От заката до рассвета яркое уличное освещение в городе никогда не выключалось.

Впрочем, висевший над горизонтом Юпитер давал достаточно света. Сейчас он казался круглым небесным драконом, большим красным пятном, напоминающим злобный красный глаз.

Шепот продолжался и на улице. Голоса звучали отовсюду.

— Убейте… убейте… убейте…

— Вы ненавидите их, ненавидите их, ненавидите их…

Эти голоса принадлежали не людям; те молча шли вперед. Род тоже молча шел вперед. Голоса звучали из пространства. Они исходили из самой ночи. Их тон начал меняться.

— Обождите, не сегодня, не сегодня, не сегодня, — повторяли голоса.

— Назад, назад, назад.

— Всем по домам, всем лечь спать, всем заснуть.

Люди, окружавшие Рода, застыли в нерешительности. Потом все как один повиновались шепоту ночных голосов. Люди молча повернулись и бесшумно двинулись обратно…

Род Кейкер проснулся с легкой головной болью и неприятным чувством. Яркое, хотя и не по-земному маленькое солнце уже довольно высоко стояло в небе.

Если верить часам, он немного проспал. Но Кейкер не вскочил с постели, а пролежал еще несколько минут, вспоминая подробности своего диковинного сна. Такие сны надо успеть вспомнить сразу, пока еще толком не проснулся, иначе потом они начисто забываются.

Глупейший, надо сказать, сон. Более того — идиотский и совершенно бессмысленный. Может, картины далекого прошлого? Бросок в те времена, когда у людей не было более важных занятий, чем резать друг другу глотки? Воспоминания о временах, полных ненависти, войн и борьбы за главенство?

Все это было еще до возникновения Совета Солнечной системы. Да и Совет появился не сразу. До него были встречи на необитаемой планете (Род не помнил, на какой именно), где удалось уладить сначала один, казалось бы, неразрешимый конфликт, затем другой. Нынче вся населенная часть Солнечной системы: Земля, Венера, Марс и две луны Юпитера — имела единое правительство.

А тогда, в трагическом и кровавом прошлом, люди, должно быть, испытывали те же чувства, какие испытал Род в своем атавистическом сне. Земля, объединенная идеей межпланетных путешествий, ставших реальностью, подчинила себе Марс — вторую планету Солнечной системы, где существовала разумная жизнь. После этого началась стремительная колонизация космоса. Потом некоторые колонии захотели независимости и даже стали претендовать на роль верховных правителей. В истории этот период получил название «кровавых веков».

Род встал и собрался одеться. Что такое? Ложась спать, он, как всегда, аккуратно повесил одежду на спинку стула. Но сейчас его одежда почему-то валялась на полу, словно он был последним неряхой и вдобавок раздевался впотьмах.

«Земля благословенная! — подумал Род Кейкер. — Неужели этой ночью я ходил во сне? Или то был не сон и я действительно вставал, одевался и выходил на улицу? Получается, я выполнял приказы шепчущих голосов?»

«Нет, — твердо сказал себе Род. — Я никогда не страдал лунатизмом, и никаких хождений во сне прошлой ночью у меня не было. Должно быть, я раздевался машинально, не глядя, куда кладу одежду. Неудивительно, ведь я продолжал раздумывать об убийстве Дима. Скорее всего, я просто кинул одежду куда попало».

Он быстро надел форму и поспешил к себе в кабинет. И в самом деле, на свежую голову он быстро покончил со всеми бланками и формулярами. В графе «Причина смерти» Кейкер написал: «По заявлению главного врача, производившего осмотр и вскрытие тела, смерть наступила в результате шока, вызванного бластерным ранением».

Род считал, что ловко выпутался; он не называл причину смерти, а лишь приводил свидетельство Скиддера.

Запечатав всю свою писанину в конверт, Кейкер вызвал курьера и велел ему поторапливаться, чтобы успеть к отлету почтового корабля. После этого он позвонил Бэрру Максону.

— Я насчет дела об убийстве Дима, инспектор. Как ни жаль, но мы пока не имеем никаких зацепок. До Брэгера в магазин никто не входил и оттуда не выходил. Полицейские расспросили всех соседей Дима. Сегодня я займусь расспросом его друзей.

Инспектор Максон недовольно покачал головой.

— Используйте все возможности, лейтенант, — сказал он. — Сами понимаете: время очень дорого. Мы обязательно должны раскрыть дело Дима. Чтобы в наши дни совершались убийства? И чтобы мы не нашли преступника? Это уже просто немыслимо. И недопустимо, поскольку может спровоцировать новые преступления.

Лейтенант Кейкер мрачно кивал. Его одолевали схожие мысли. Он тоже думал о социальных последствиях нераскрытого убийства. И потом, раскрытие этого преступления было его прямой служебной обязанностью. Лейтенант полиции, позволивший убийце скрыться, мог навсегда распрощаться со своей карьерой.

Экран видеофона погас. Кейкер достал из ящика стола список друзей Виллема Дима и принялся изучать его, прикидывая «на глазок» очередность визитов.

Напротив Перри Питерса карандаш Кейкера поставил единицу. На то у лейтенанта имелось две причины. Во-первых, мастерская Питерса находилась почти рядом с магазином Дима. А во-вторых — этого человека Кейкер знал лучше, чем остальных, не считая, пожалуй, профессора Айена Гордона. Но к Гордону он пойдет после всех. К тому времени болеющий профессор, наверное, уже проснется, а его дочь Джейн окажется дома.

Перри Питерс был рад видеть Кейкера и сразу же догадался о цели его прихода.

— Привет, Шейлок, — сказал он.

— Как ты меня назвал? — спросил Род.

— Шейлок — великий сыщик седой древности. Итак, первая загадка за всю твою карьеру полицейского. Или ты пришел рассказать мне о разгадке?

— Между прочим, великого сыщика, к которому ты меня примазал, звали Шерлок. Шерлок Холмс. А разгадки у меня пока что нет, Перри. Поэтому расскажи-ка мне все, что тебе известно о Диме. Если не ошибаюсь, вы с ним были почти в приятельских отношениях.

Перри Питерс задумчиво поскреб подбородок и уселся на верстак. Он был настолько долговязым, что ему даже не понадобилось вспрыгивать туда. Просто сел, и все.

— Забавный коротышка был этот Виллем Дим, — сказал Питерс. — Многие не любили его за язвительность и за безумные высказывания насчет политики. Что касается меня… по-моему, в чем-то он, возможно, был прав. Политика — вещь запутанная. Но в шахматы он играл превосходно.

— Шахматы были единственным его увлечением?

— Нет. Он любил мастерить всякие штучки — в основном, технические безделушки. Некоторые ему здорово удавались, хотя занимался он ими для собственного развлечения и даже не пытался их запатентовать или сделать на них деньги.

— Так он что, был изобретателем вроде тебя, Перри?

— Я бы не сказал. Повторяю: он любил мастерить разные пустячки. В основном совсем маленькие. Его привлекали не столько оригинальные идеи, сколько филигранная работа. В этом он был действительно силен. Я уже говорил тебе, что эти игрушки служили ему развлечением.

— А он когда-нибудь помогал тебе с твоими изобретениями? — спросил Кейкер.

— Случалось, и не раз. Но опять-таки, его мало интересовали мои замыслы. Зато сделать какую-нибудь трудную, заковыристую деталь — другое дело.

Перри Питерс обвел рукой мастерскую.

— Мои инструменты годятся для грубой работы. Больше тысячной доли микрона они не дают. А у Виллема есть станочек — просто сказка. На нем можно было резать что угодно с точностью до пятидесятитысячной доли.

— Перри, у него были враги?

— Я о таких не слыхал. Честно, Род. Его многие, очень многие недолюбливали, но это была вполне обычная неприязнь. То есть из неприязни к нему люди предпочитали покупать книги и микрофильмы в других магазинах. Но из неприязни к Виллему убивать его? Они же не психи.

— Как ты думаешь, была ли смерть Дима кому-нибудь на руку?

— Хм… пожалуй, нет, — после недолгого размышления ответил Питерс. — У него остался наследник. Племянник на Венере. Я его однажды видел: приятный парень. Но наследство не ахти какое. Думаю, не более нескольких тысяч кредиток.

— Перри, вот список друзей и знакомых Дима, — сказал Кейкер, подавая ему лист. — Посмотри, может, припомнишь и другие фамилии. Или у тебя возникнут какие-нибудь соображения.

Долговязый изобретатель внимательно просмотрел фамилии в списке и вернул его Кейкеру.

— Похоже, здесь перечислены все, — сказал Питерс. — Пара фамилий меня немного удивила. Не думал, что Дим хорошо их знал. Только вряд ли у него были друзья. Знакомые — еще туда-сюда. Но в основном — постоянные покупатели.

Кейкер убрал список в карман.

— Над чем сейчас колдуешь? — спросил он Питерса.

— Да, боюсь, завис я на одной штуке, — ответил изобретатель. — Мне сейчас позарез была бы нужна помощь Дима. Или, по крайней мере, его чудо-станок. Без этого я не смогу продолжать работу.

Перри взял с верстака защитные очки. Таких причудливых очков Род Кейкер еще не встречал. Вместо круглых стекол там были две стеклянные дуги, вделанные в эластичный синтетический материал. Судя по всему, эти очки должны были плотно прилегать к лицу. Чуть выше, примерно на уровне лба, находился цилиндрик диаметром не более полутора дюймов.

— Новая разновидность очков для подводного плавания? — спросил Кейкер.

— Нет. Это очки для работы в радитовых шахтах. Излучение от радитового сырья мгновенно разрушает любую прозрачную поверхность. И искусственные материалы, и природные. Даже кварц. К тому же излучение губительно для глаз. Поэтому добытчикам радита до сих пор приходится работать с плотными повязками на глазах и собирать сырье ощупью.

Род Кейкер с любопытством смотрел на очки.

— Я только не пойму, как такая конструкция стекол может защитить глаза?

— Видишь цилиндрик? Это моторчик. Он приводит в действие специальные стеклоочистители, отсюда и такая странная конструкция стекол. Представь себе: эти старинные «дворники» оказались наилучшим решением.

— Понимаю, — сказал Кейкер. — «Дворники» непрерывно размазывают по стеклам какую-нибудь защитную жидкость. Так?

— Да, только это не стекла, а пластинки кварца. Обычно радит уже через доли секунды уничтожает защитные свойства кварца. «Дворники» мотаются туда-сюда с бешеной скоростью. Настолько быстро, что, когда ты наденешь очки, ты этого просто не заметишь. Длина «дворников» равна половине длины кварцевых дуг, поэтому в каждую долю секунды надевший очки видит только крошечную часть пространства. В целом же он видит так, как в густых сумерках, но даже это несравненно лучше, чем работать вслепую.

— Замечательно, Перри. Наверное, с тьмой легче справиться, чем с радитовым излучением. Можно будет осветить шахты каким-нибудь сверхъярким светом. Ты уже испытывал эти очки?

— Да, и они работают. Но тут есть одна сложность. Стержни «дворников» от трения быстро нагреваются, расширяются и примерно через минуту работы начинают заедать. Мне приходится подгонять их под нужный стандарт, а для этого требуется такой станок, как у Дима. Ты бы мог устроить так, чтобы мне на пару дней дали его станочек? Хотя бы на день?

— А почему бы нет? — ответил Кейкер. — Я поговорю с тем, кого инспектор назначит судебным исполнителем. Думаю, потом ты просто выкупишь станок у наследника Дима. Или его племянник тоже любит мастерить?

Перри Питерс замотал головой.

— Нет. Этот малый вряд ли отличит станок своего дяди от обычной сверлилки. Я буду чертовски признателен тебе, Род, если ты поможешь мне с покупкой этой малютки.

Кейкер уже собирался уйти, когда Питерс его остановил.

— Погоди.

Вид у изобретателя был несколько растерянный.

— Наверное, я должен сказать тебе это, Род, — наконец произнес он. — Я знаю кое-что еще относительно увлечений Дима. Возможно, тут есть какая-то связь с убийством. Не берусь судить. Я бы вообще не стал об этом говорить, но теперь Дим мертв, и мои слова никак ему не повредят.

— И чем же еще увлекался Дим?

— Запрещенными политическими книгами. Он втихомолку приторговывал ими. Книги из списка. Думаю, тебе не надо объяснять, что это такое.

Кейкер присвистнул.

— Я и не подозревал, что эти книги до сих пор издаются. Невзирая на строгие наказания, установленные Советом? Неужели кому-то хочется рисковать?

— Человеческое любопытство не запретишь никакими законами. Людям по-прежнему хочется знать то, чего им знать нельзя. Если не для преступных целей, то хотя бы для того, чтобы разобраться — почему им этого нельзя знать.

— Книги из «серого» и «черного» списков, Перри?

Изобретатель недоумевающе глядел на него.

— Впервые слышу. Неужели они еще и подразделяются?

— Официальный список запрещенных книг разделен на две группы, — пояснил Кейкер. — По-настоящему опасные книги входят в «черный» список. Хранение таких книг у себя дома влечет суровое наказание, а за их написание или печатание полагается смертная казнь. Менее опасные книги — это «серый» список.

— Я не знаю, какими именно торговал Виллем. Только не для протокола: он давал мне почитать парочку таких книг. Скучища страшная. Сплошные неофициальные политические теории.

— Значит, ты читал книги из «серого» списка, — с явным облегчением заключил лейтенант Кейкер. — Вся теория относится к «серому» списку. В «черный» включены книги с опасными практическими сведениями.

— Например? — изобретатель с нескрываемым любопытством смотрел на Кейкера.

— Там рассказывается, как делать разные противозаконные вещи, — объяснил Кейкер. — Например, «смертоносец». Это невероятно ядовитый газ. Нескольких фунтов достаточно, чтобы отравить население большого города. Неудивительно, что Совет запретил его производство. Любая книга, где описывается изготовление «смертоносца», автоматически попадает в «черный» список. Иначе какой-нибудь кретин, того и гляди, спровадит в преисподнюю всех своих сограждан.

— Ради чего?

— Представь себе психа, который затаил на кого-нибудь злобу, — сказал Кейкер. — Или не психа, а человека с преступными намерениями. Или еще хуже: главу какого-нибудь местного правительства, которому вздумалось подчинить себе соседние территории. Такие знания запросто способны нарушить мир и порядок во всей Солнечной системе.

Перри Питерс с понимающим видом кивал.

— Я согласен с тобой. Правда, я и сейчас не уверен, имело ли это какое-то отношение к убийству Дима. Но лучше, чтобы ты знал об этой стороне его бизнеса. Вам стоит проверить содержимое его магазина, пока там не появился новый владелец.

— Мы обязательно проверим. Огромное тебе спасибо, Перри. Если не возражаешь, я позвоню от тебя и распоряжусь, чтобы немедленно начали осмотр. Не хотелось бы обнаружить там книги из «черного» списка. Но уж если найдутся, мы позаботимся, чтобы они попали куда следует.

С экрана видеофона на Кейкера глянуло испуганное лицо его секретарши. Увидев Рода, она облегченно вздохнула.

— Мистер Кейкер, я уж и не знала, где вас искать, — выдохнула она. — Тут такое случилось, просто жуть. Еще одна смерть.

— Опять убийство? — спросил Кейкер, у которого внутри все похолодело.

— Этого никто не знает. Человек десять или даже больше видели, как он выпрыгнул из окна. Высота была не такой уж большой — двадцать футов. При здешней гравитации он не должен был расшибиться насмерть. Но когда они подбежали, он был мертв. Четверо человек узнали его. Это был…

— Ну, скорее, кто это был?

— Лейтенант Кейкер, я говорю с их слов. Все четверо утверждали, что это был Виллем Дим!

Реальность была продолжением кошмарного сна. Главный врач осматривал лежащее на носилках тело, а лейтенант Род Кейкер пытался сделать то же самое, заглядывая через плечо Скиддера. Утилизаторы нетерпеливо переминались с ноги на ногу.

— Поторопитесь, док, — сказал один из них. — Он вот-вот начнет разлагаться, а нам еще целых пять минут ехать до крематория.

Доктор Скиддер лишь кивнул и продолжал осмотр.

— Ни пятнышка, Род, — сказал он лейтенанту. — Ни малейших следов яда. Вообще никаких следов. Просто мертв, и все тут.

— Но если он не разбился, что тогда вызвало смерть?

— Какое там разбился, если на теле — ни царапинки? Единственное заключение, которое я могу сделать, — сердечный приступ. Все, ребята, можете уносить.

— Лейтенант, вы тоже закончили осмотр? — спросил утилизатор.

— Да, — ответил Кейкер. — А теперь попробуем разобраться, Скиддер. Кто из них был настоящим Виллемом Димом?

Главный врач провожал глазами носилки. Все как вчера, когда другие утилизаторы вот так же несли к грузовику тело под белым покрывалом. Скиддер беспомощно пожал плечами.

— Думаю, это уже по вашей части, лейтенант. В моих силах лишь удостоверить причину смерти.

— Но вы согласны, что получается какая-то бессмыслица? Третий сектор не так уж велик, чтобы мы ничего не знали о двойнике Дима, если бы он существовал. Но кто-то из них и впрямь является двойником. Между нами, кого из двоих вы считаете настоящим Димом?

Доктор Скиддер мрачно покачал головой.

— У Виллема Дима была весьма приметная бородавка на носу, — сказал он. — Так вот, Род, эту бородавку я видел у обоих трупов. Причем обе были настоящими: никаких подделок. Здесь я могу поклясться своей профессиональной репутацией. Пойдемте-ка ко мне, и я вам отвечу, кто из мертвецов — настоящий Виллем Дим.

— Это как?

— Очень просто. В налоговом управлении есть отпечатки пальцев всех жителей Каллисто, включая и Виллема Дима. Существует также обязательное правило: брать отпечатки пальцев умерших.

— И у вас есть отпечатки пальцев обоих трупов? — спросил Кейкер.

— Разумеется. И оба раза я снимал их до вашего появления. Первые лежат у меня в кабинете. Давайте сделаем так. Вы свяжетесь с налоговым управлением и затребуете у них отпечатки пальцев Дима. Потом мы встретимся у меня в кабинете и сличим их.

Кейкер облегченно вздохнул и сразу же согласился. По крайне мере, хоть здесь появится ясность.

В этом сравнительно блаженном состоянии лейтенант находился и полчаса спустя, когда принес из налогового управления отпечатки пальцев Виллема Дима и вместе со Скиддером занялся их сличением с отпечатками пальцев, взятых у обоих трупов.

На всех трех листках отпечатки были… совершенно одинаковыми.

— Ну и ну, — растерянно протянул Кейкер. — Скиддер, вы уверены, что не перепутали отпечатки?

— Каким образом, Род? У каждого покойника я снимал отпечатки только один раз. Если бы даже я перемешал листки сейчас, пока мы их рассматривали, результат все равно был бы тот же. Отпечатки на всех трех листках одинаковы.

— Но такого не может быть.

Скиддер пожал плечами.

— Думаю, нам нужно поставить в известность инспектора, — сказал он. — Я сейчас его вызову, и мы послушаем, что скажет он. Согласны?

Спустя еще полчаса Кейкер докладывал о случившемся инспектору Бэрру Максону. Доктор Скиддер подкреплял основные пункты его доклада. Глядя, каким становится лицо инспектора, лейтенант искренне радовался присутствию Скиддера и его поддержке.

— Думаю, вы не станете возражать, что нужно немедленно поставить в известность координатора сектора и просить его прислать сюда следователя по особо важным делам?

Вопрос инспектора адресовался Кейкеру. Лейтенант кивнул, хотя и не слишком охотно.

— Мне неприятно признаваться в своей некомпетентности, инспектор, но, похоже, так оно и есть, — сказал Род. — Это преступление никак не отнесешь к числу обычных. Происходящее становится чересчур сложным, чтобы я мог разбираться в нем самостоятельно. Мне думается, что у этого убийства может быть куда более серьезная и зловещая подоплека.

— Вы правы, лейтенант. Я позабочусь, чтобы следователь прибыл к нам уже сегодня и немедленно встретился с вами.

— Скажите, инспектор, существуют ли такие устройства или процессы, которые позволяли бы копировать человеческое тело? — спросил Кейкер. — И может ли такое копирование отмечаться разумом копируемого или происходить неосознанно?

Вопросы явно озадачили Максона.

— Вы считаете, Дим мог оказаться жертвой каких-нибудь дилетантских опытов? Насколько мне известно, копировальных устройств для человеческого тела еще не изобрели. Никому не удалось точно воспроизвести даже объекты неживой природы. Серийное производство — не в счет. А вы, Скиддер, слышали о чем-нибудь подобном?

— Нет, — ответил главный врач. — Полагаю, Род, такие штучки не по зубам даже вашему другу Перри Питерсу.

Из кабинета Максона Кейкер направился в магазин Дима. Брэгер нес там вахту, и они вдвоем тщательнейшим образом осмотрели весь товар. Это было долгим и нудным занятием, поскольку каждой книге и микрофильму требовалось уделить хотя бы несколько минут.

Кейкер знал: изготовители запрещенных книг отличались изобретательностью и умело маскировали их. Нередко они брали обложку какого-нибудь популярного романа и даже вставляли несколько начальных глав оттуда. Аналогичным образом поступали они и с микрофильмами.

Когда осмотр подошел к концу, за окнами уже сгущались сумерки, подцвеченные Юпитером. Но Род Кейкер был доволен: они с Брэгером проделали колоссальную работу. Однако ни запрещенных книг, ни запрещенных микрофильмов в магазине не оказалось.

Кейкер решил проверить и квартиру Дима. Отправленные туда полицейские тщательно пересмотрели все. Безрезультатно.

— Единственное, нашли какой-то венерианский памфлет, — сказал ему по видеофону один из полицейских, и в его голосе Кейкер уловил оттенок сожаления.

— А вам не попадался небольшой станок для тонкой и высокоточной работы? — спросил Род.

— Станок? Нет, ничего такого нам не встретилось. Одну комнату Дим целиком превратил в мастерскую, но и там мы не видели никакого станка. А это важно?

В ответ Кейкер лишь уклончиво хмыкнул. Когда в деле полно больших загадок, что изменится, если к ним добавится еще одна, маленькая?

— Чем займемся дальше, лейтенант? — спросил Брэгер, когда экран видеофона погас.

Кейкер вздохнул.

— Вам пора отдыхать, Брэгер, — сказал он. — Но вначале пришлите людей для охраны магазина и квартиры Дима. Я пока останусь здесь и дождусь смены.

Когда Брэгер ушел, Кейкер устало опустился на ближайший стул. Чувствовал он себя прескверно, да и мозг работал кое-как. Глаза лейтенанта бесцельно скользили по аккуратным полкам, и эта аккуратность почему-то действовала на него угнетающе.

Найти бы хоть какую-нибудь зацепку! Уилдеру Уильямсу никогда не приходилось расследовать дело с двумя идентичными жертвами, одна из которых была убита пятью различными способами, а другая скончалась без видимых следов насилия. Чертовщина какая-то, да и только. Но все равно надо действовать дальше. И куда теперь?

Он так и не успел сегодня повидаться с другими людьми из списка друзей Дима. Уже вечер. Времени хватит лишь на кого-то одного? Кого?

Может, снова заглянуть к Перри Питерсу, рассказать ему об исчезновении станка? Вдруг у долговязого изобретателя появятся мысли на этот счет? Впрочем, какое отношение имеет станок ко всей этой сумятице? Ведь точную копию трупа на станке не выточишь!

Или пойти к профессору Гордону? Кейкер выбрал второй вариант.

Он позвонил Гордонам. На экране появилось лицо Джейн.

— Как твой отец, Джейн? — спросил Кейкер. — Он в силах немного поговорить со мной сегодня?

— Конечно, Род, — ответила девушка. — Ему стало значительно лучше. Он даже подумывает, не отправиться ли завтра в университет. Приходи к нам, не задерживаясь. Род, ты жутко выглядишь. Что с тобой?

— Ничего. Просто чувствую себя немного одураченным. А в остальном, Джейн, все нормально.

— У тебя даже лицо вытянулось от голода, и взгляд соответствующий. Когда ты в последний раз ел?

У Кейкера округлились глаза.

— Земля благословенная! Я вообще забыл про еду. Я сегодня проспал и даже не позавтракал.

Джейн Гордон засмеялась.

— Брось прикидываться! Давай, поторапливайся. К твоему приходу я успею что-нибудь приготовить.

— Но…

— Никаких «но». Когда появишься?

Едва успев закончить разговор с Джейн, лейтенант Кейкер услышал стук в дверь магазина. Он поднял жалюзи и открыл дверь.

— Привет, Риз. Вас прислал Брэгер?

Полицейский кивнул.

— Он сказал, чтобы я оставался здесь на всякий случай. Можно уточнить, на какой случай?

— Обычный: вы просто будете здесь дежурить, — пояснил Кейкер. — Мне пришлось проторчать в этом магазине весь день. Надеюсь, за это время никаких ошеломляющих событий не случилось?

— Да так, мелочи. Сегодня только и делали, что арестовывали уличных ораторов. Шизики, как на подбор. Просто эпидемия какая-то.

— Вы еще накликаете! И о чем они болтали?

— Да всё про Второй сектор. Не пойму, что он им так дался? Пытались разжигать у слушателей ненависть ко Второму сектору. Наверное, чтобы люди обозлились и двинулись туда наводить порядки. Аргументы у них — как у завзятых психов.

В памяти Рода Кейкера что-то тревожно шевельнулось, но он так и не мог вспомнить, с чем это связано. Второй сектор? А ведь кто-то совсем недавно говорил ему нечто похожее про Второй сектор. Тоже полнейшую чушь: что-то насчет наживы и обмана… про марсианскую кровь. Глупость, какую только во сне и увидишь. Хотя у многих здешних жителей предки были с Марса, и в их жилах есть марсианская кровь.

— И сколько ораторов вы арестовали? — спросил он полицейского.

— Семеро. Еще двоим удалось смыться. Но пусть только где-нибудь покажутся — мы мигом их сцапаем.

Лейтенант Кейкер медленно шел к дому, где жили Гордоны, и все время пытался вспомнить, где же он недавно слышал подстрекательские речи против Второго сектора. Ведь не случайно же, словно из-под земли, появилось девять сумасбродных радикалов, проповедующих одинаковые идеи.

Подпольная политическая организация? Но уже почти сто лет, как ни о чем подобном не было слышно. При гибком и демократичном местном правительстве, являвшемся составной частью стабильного межпланетного правительства, бороться было не с чем, и подпольные организации вымерли сами собой. Разумеется, всегда найдется кто-то недовольный или обиженный. Но чтобы сразу девять?

Это было не меньшим безумием, чем дело об убийстве Виллема Дима. И такой же бессмыслицей. Словно дурацкий сон. Сон? Он ведь пытался что-то вспомнить про свой сон. Сегодня ночью ему снилась какая-то нелепица. Но какая?

Увы, снам свойственно проскальзывать мимо сознательного разума спящего. И Кейкер не был исключением.

Ничего, завтра он сам допросит этих арестованных радикалов. Или примет участие в допросе. Его ребята пойдут по следу и, скорее всего, быстро найдут гнездо, откуда выпорхнули девять «птенцов». В том, что они из одного гнезда, Кейкер не сомневался.

Не случайно же они все вынырнули в один день. Безумие. Такое же безумие, как неожиданное появление второго трупа торговца книгами и микрофильмами. Может, поэтому в мозгу у Кейкера события вокруг убийства Дима и эти доморощенные радикалы сплетались в один клубок? Как ни странно, тогда появлялся хотя бы отдаленный смысл. А если рассматривать оба дела порознь, смысл вообще исчезал.

И почему он не согласился перебраться на Ганимед, когда ему предлагали? Приятная, добропорядочная планетка. Людей там не убивали два раза подряд. Но на Ганимеде не было Джейн Гордон. Она жила здесь, в Третьем секторе, и сейчас он шел к ней домой.

И все обстояло замечательно, если не считать его чертовской усталости, мешавшей связно думать. Были еще две досадные помехи: Джейн Гордон смотрела на него как на брата и отвергала его ухаживания. Это первая. А вторая — скорее всего, его выгонят с работы, и он сделается посмешищем на всей Каллисто, если следователь по особо важным делам найдет простые и логичные объяснения случившемуся, которые он, Род Кейкер, проглядел…

Джейн Гордон встретила его на пороге. Сегодня она показалась Роду красивее, чем когда-либо. Она улыбалась, но едва он оказался в освещенной прихожей, улыбка сменилась обеспокоенным взглядом.

— Род! — почти закричала она. — Да ты совсем дошел. Чем еще ты себя истязал, кроме голода?

Род Кейкер с трудом улыбнулся.

— Гонялся в темных переулках за темными личностями, Ледышка. Я могу от вас позвонить?

— Само собой. Еда готова. Пока ты говоришь, я накрою на стол. Папа лег вздремнуть и просил его разбудить, как только ты появишься. Но сначала я тебя покормлю.

Джейн скрылась на кухне. Род почти упал в кресло перед видеофоном и вызвал полицейское управление. На экране появилось красное мясистое лицо лейтенанта Боргсена, заступившего на ночное дежурство.

— Привет, Борг, — начал Кейкер. — Я тут узнал про семерых психов, которых вы задержали. Вы их…

— Уже девять, — перебил его Боргсен. — Мы взяли и тех двоих, о чем я крупно сожалею. Чуть сами не спятили.

— Они что, опять принялись за свое?

— Нет. Сгинуть мне в Поясе астероидов, они явились добровольно. Мы не имели права вытолкать их вон, поскольку против них есть обвинения. И вдруг они принялись клясться и божиться… хочешь знать, какой номер они отмочили?

— Жду не дождусь.

— Они вопили во все горло, что это ты нанял их, пообещав каждому сотню кредиток.

— Ну да?

Боргсен диковато расхохотался.

— Представляешь, эти двое явились к нам с добровольным признанием, а остальные семь… Марс багровый, зачем я сделался полицейским? Ведь была же возможность стать пожарным на космическом корабле. Так нет, угораздило меня.

— Послушай, может, мне зайти? Пусть-ка повторят свои сказки в моем присутствии.

— Думаю, что повторят, и весьма охотно. Только зачем, Род? Они утверждают, что ты нанял их днем, когда на самом деле вы с Брэгером торчали в магазине Дима. Каллисто просто сходит с ума, Род. И я тоже. Хочешь еще новость? Уолтер Джонсон пропал. С утра никто его не видел.

— Что? Личный секретарь инспектора? Ты, видно, издеваешься надо мной, Борг.

— Поиздевался бы, если б не было так тошно. Радуйся, что ты сейчас не на дежурстве. Максон рвет и мечет, требуя, чтобы разыскали его секретаря. Да и история с Димом ему не по нутру. Похоже, старик хочет свалить всю вину на нас. Говорит, что одно убийство — и то слишком много для нашего управления. Род, так который из них оказался Димом? Чего-нибудь разнюхал?

Кейкер вяло усмехнулся.

— Поскольку с этим Димом мы хлебнули чудес, предлагаю: пусть один будет называться Дим, а другой — Чудим. Копия, неотличимая от оригинала. Хотя сдается мне — мы имеем оригинал в двух экземплярах.

— Но как один человек может раздвоиться?

— А как одного человека можно убить пятью способами? — парировал Кейкер. — Ответь мне на этот вопрос, и я отвечу на твой.

— Ладно, — сказал Боргсен и с образцовой лаконичностью добавил: — В том деле есть еще один забавный момент.

Когда Джейн Гордон пришла за ним, чтобы увести на кухню и накормить, она застала Рода хохочущим до слез. Она улыбнулась, но ее глаза оставались встревоженными.

Кейкер послушно проследовал на кухню и убедился, что действительно зверски хочет есть. Проглотив три внушительные порции, он вновь почувствовал себя почти что человеком. Заботы не исчезли, но сейчас они отодвинулись на задний план и не мешали общению с Джейн.

Хрупкий профессор Гордон уже ждал его в гостиной.

— Род, честное слово, вы сейчас похожи на драного кота, — сказал он. — Садитесь, не то, чего доброго, рухнете на пол.

Кейкер улыбнулся.

— Скорее на объевшегося кота, профессор. В Джейн пропадает редкостная повариха.

Он опустился в кресло напротив Гордона. Джейн Гордон примостилась на подлокотнике отцовского кресла, и теперь Род получил десерт для глаз. Ну как девчонка с такими нежными, созданными для поцелуев губами может рассматривать замужество лишь с «научной точки зрения»? Как девчонка с такими…

— Не знаю, Род, могло ли это иметь отношению к убийству Виллема Дима, но покойный торговал запрещенными книгами и давал их читать, — сказал Гордон. — Теперь мое признание ему уже не повредит, поскольку бедный малый мертв.

Почти то же самое ему говорил сегодня Перри Питерс, и опять дело касалось запрещенных книг.

Кейкер кивнул.

— Мы тщательно осмотрели и магазин, и квартиру Дима, но ничего не нашли, — сказал он. — И вряд ли вы могли знать, какие именно книги…

Профессор Гордон улыбнулся.

— Нет, Род, я знаю, какие именно. Только пусть это останется между нами. Надеюсь, у вас в кармане не лежит диктофон и вы не записываете нашу беседу? Кое-какие из запрещенных книг мне довелось прочесть.

— Вы их читали? — с искренним удивлением спросил Кейкер.

— Мальчик мой, ученые — любопытный народ, и я не составляю исключения. Боюсь, что такой порок, как чтение книг из «серого» списка, в большей степени присущ университетским преподавателям, чем людям из других социальных слоев. Понимаю, нельзя поощрять торговлю запрещенной литературой, но чтение нелегальных книг само по себе вряд ли может повредить человеку рассудительному и уравновешенному.

— Можешь не сомневаться, Род: мой отец — человек рассудительный и уравновешенный, — сказала Джейн. — Настолько рассудительный, что так и не позволил мне прочитать ни одной книжки Дима.

Кейкер облегченно вздохнул. Услышав от Гордона про «серый» список, он успокоился. Чтение книг из этого списка считалось не более чем проступком.

— А вам когда-нибудь случалось читать книги из этого списка? — спросил профессор.

Кейкер покачал головой.

— Значит, вы, скорее всего, даже не слышали о гипнозе. А ведь некоторые обстоятельства в деле Дима… Мне думается, там не обошлось без применения гипноза.

— Я даже не знаю, профессор, с чем это едят, — честно признался Кейкер.

Хрупкий маленький человек вздохнул.

— Видите, Род, как иногда плохо не читать запрещенных книг? — сказал Гордон. — Гипноз представляет собой контроль, который разум одного человека устанавливает над разумом другого. Прежде чем гипноз объявили вне закона, он достиг очень высокого уровня развития. Стало быть, вы не слышали ни о Капрелианском Ордене, ни о Варгасовом колесе?

Кейкер снова покачал головой.

— История этого вопроса как раз изложена в нескольких книгах. Все они входят в «серый» список, — сказал профессор. — Методы гипноза и конструкция Варгасова колеса, сами понимаете, относятся к «черному» списку. Такие книги, надо думать, являются самыми опасными, а потому самыми запретными. Не волнуйтесь, я их не читал, зато я читал об истории гипноза.

Давным-давно, еще в восемнадцатом веке, жил некто по имени Месмер.[8] Его считают первым гипнотизером-практиком, а возможно — и создателем методов гипноза. Как бы там ни было, Месмер придал гипнозу более или менее научный облик. К началу двадцатого века о гипнозе было известно уже намного больше, и он широко применялся в медицине. Через сто лет гипноз значительно потеснил традиционную фармакологическую медицину и хирургию. С его помощью излечивали едва ли не половину всех больных. Разумеется, были и случаи злоупотребления гипнозом, но они оставались сравнительно редкими.

Еще через сто лет наступил коренной перелом. Месмеризм развился настолько, что стал угрожать безопасности общества. Любой преступник или корыстный политик мог безнаказанно пользоваться гипнозом в своих интересах. Появилась возможность постоянно держать под гипнозом большие массы людей.

— Вы хотите сказать, что какой-нибудь маньяк мог заставить людей думать так, как ему надо? — спросил удивленный Кейкер.

— Не только думать. Он мог заставить их делать то, что ему надо. Телевидение давало возможность одновременно влиять на миллионы людей.

— Но почему же правительство не попыталось как-то упорядочить применение гипноза?

Профессор Гордон слегка улыбнулся.

— Каким образом, Род? Ведь законодатели тоже были подвержены гипнозу. А вскоре, словно и так было мало сложностей, положение усугубилось изобретением Варгасова колеса. Сам принцип был открыт еще в девятнадцатом веке. Он довольно прост: когда человек смотрит на вращающиеся с определенной скоростью зеркала, он постепенно впадает в гипнотический транс и становится управляемым. В двадцать первом веке передача мыслей на расстояние сделалась обыденным явлением. А в двадцать втором Варгас соединил оба принципа в своем изобретении, названном Варгасовым колесом. Оно представляло собой подобие шлема. Наверху располагалось вращающееся колесо, состоящее из особых миниатюрных зеркал.

— И как оно действовало, профессор? — спросил Кейкер.

— Надевший Варгасово колесо мгновенно устанавливал полный контроль над каждым, кто видел его, будь то непосредственно или на телевизионном экране, — ответил Гордон. — Вращающиеся зеркала погружали людей в нужное гипнотическое состояние, а шлем каким-то образом передавал через колесо мысли гипнотизера. Люди становились пассивными, и в таком состоянии им можно было внушить любые мысли. И это еще не все. Шлем… точнее, колесо можно было настроить на создание определенных зрительных галлюцинаций, которые до сих пор внушались словесно и требовали затраты сил и внимания. Колесо не мешало гипнотизеру, если понадобится, контролировать ситуацию непосредственно силой своего разума.

— Какой ужас! — воскликнул Кейкер. — Теперь я понимаю, почему любые материалы о постройке Варгасова колеса должны были попасть в «черный» список. Прошиби меня Пояс астероидов! Ведь имея такое колесо, человек мог…

— Сделать почти все что угодно, — договорил за него Гордон. — В том числе — совершить убийство и заставить пятерых людей увидеть пять разных причин смерти.

Кейкер тихо присвистнул.

— Или сделать девятерых уличных горлопанов пешками в своей игре. Возможно, они совсем не радикалы. Обычные законопослушные граждане, из которых сделали черт-те что.

— Девять человек? — насторожилась Джейн Гордон. — При чем здесь девять человек, Род? Я ничего не слышала об этом.

Но Род уже вскочил с кресла.

— У меня сейчас нет времени на объяснения, Ледышка, — сказал он. — Я все расскажу тебе завтра. Я обязательно должен добраться… Профессор, это все, что вы знаете о Варгасовом колесе?

— Все, мой мальчик. Я просто допустил такую возможность. Насколько я знаю, Варгасовых колес успели изготовить совсем немного. Пять или шесть. Потом правительство объявило их вне закона, и все они были уничтожены. Но за это пришлось заплатить миллионами жизней.

Когда удалось одолеть эту чуму, началась колонизация планет. Был создан Совет Солнечной системы, контролирующий все местные правительства. Тогда же гипноз признали слишком опасным средством воздействия на людей и поставили под запрет. Понадобилось еще несколько столетий, чтобы вытравить из памяти всякое знание о гипнозе, но борьба увенчалась успехом. Вы ничего не слышали о нем — вот вам и доказательство успешности этой борьбы.

— Но ведь у гипноза были и положительные стороны, — сказала Джейн. — Значит, человечество лишилось и их?

— Конечно, — подтвердил ее отец. — Правда, к тому времени медицина достигла значительных успехов, и это уже не выглядело невосполнимой утратой. Современные врачи прекрасно лечат все, что когда-то лечили с помощью гипноза.

Кейкер остановился на пороге гостиной.

— Профессор, как вы считаете, кто-нибудь мог получить от Дима книгу из «черного» списка и узнать все эти секреты?

Гордон пожал плечами.

— Такое возможно. Я вполне допускаю, что к Диму попадали книги из «черного» списка. Но он был осторожен и никогда не предлагал подобных книг мне. Так что утверждать не могу.

Лейтенанта Боргсена Кейкер застал почти в невменяемом состоянии.

— А, это ты, — равнодушно бросил тот. — Слушай, мир точно рехнулся. Кто первым обнаружил Виллема Дима мертвым? Брэгер? И это случилось вчера, в десять утра? Брэгер услышал выстрел, увидел мертвого Дима и оставался караулить тело, пока не появились Скиддер, утилизаторы и ты?

— Да, а что? — спросил Кейкер.

Лицо Боргсена было красноречивее всяких слов.

— Ничего. Ровным счетом ничего, кроме ма-алюсенькой закавыки. Вчерашним утром Брэгер с девяти до одиннадцати находился в травматологическом пункте по причине растяжения связок голеностопного сустава. Семь врачей, а также санитары и посетители клянутся, что видели его там. Вопрос: кто тогда был в это время в магазине Дима?

Кейкер нахмурился.

— Когда мы с ним ворошили полки у Дима, он прихрамывал. Это я помню. А что говорит сам Брэгер?

— Говорит, что был там, то есть — в магазине Дима, и первым обнаружил тело продавца. Мы по чистой случайности узнали про травмапункт. Если вообще существует такая штука, как случайность. Род, я просто схожу с ума. Медленно и неотвратимо. Как вспомню, что мне предлагали стать пожарным на космическом корабле, а я, идиот, выбрал эту проклятую работу… Сам-то ты узнал что-нибудь новенькое?

— Возможно. Но сперва хочу тебя спросить, Борг, о тех девятерых болтунах. Ведь у нас теперь их полный набор. Кто-нибудь пытался выяснить…

— A-а, вот ты о чем, — перебил его Боргсен. — Я их отпустил.

Кейкер не верил своим ушам. Он ошеломленно поглядел на своего ночного коллегу.

— Выпустил? — переспросил Род. — Но это же противозаконно. Парень, им же предъявлено обвинение. Без решения суда ты не имел права их отпускать.

— Представь себе, взял и отпустил. Я готов за это отвечать. Пойми, Род, они были правы.

— Правы? Да что ты городишь?

— Я в этом убежден. Людям нужно открыть глаза на все пакости, творящиеся во Втором секторе. Давно пора проучить тамошних жуликов и мерзавцев, и мы единственные, кто в состоянии это сделать. Третий сектор должен править всей Каллисто. Представляешь, Род, объединив под своим началом всю Каллисто, мы сможем захватить Ганимед.

— Борг, сегодня вечером не было никаких выступлений по телевидению? Может, ты наслушался чьих-то речей?

— Почему чьих-то? Наш друг Скиддер выступал. А ты разве не слышал? Должно быть, в это время ты шел сюда. Иначе ты бы знал. Он выступал по чрезвычайному каналу, когда автоматически включаются все телевизоры.

— Слушай, Борг, а он призывал к каким-нибудь действиям? Я имею в виду, против Второго сектора, против Ганимеда и вообще?

— Он сказал, что завтра в десять утра состоится всеобщее собрание. Там, на площади, нам все расскажут. Прийти должен каждый. Там мы с тобой и увидимся. Правда?

— Да, — ответил лейтенант Кейкер. — Боюсь, что там мы с тобой и увидимся. Ладно, Борг, я пошел спать.

Впервые за эти дни у Рода Кейкера появилась не очередная загадка, а первая разгадка. Меньше всего ему хотелось сейчас оставаться в управлении и слушать болтовню Боргсена, который явно находился под влиянием… Варгасова колеса. Да, ни более ни менее! Что еще могло заставить лейтенанта полиции Боргсена нести подобную чушь? Предположение профессора Гордона с каждой минутой становилось все более реальным. Никаким иным способом не удалось бы добиться такого оболванивания умов.

Кейкер брел в ночной темноте, слабо освещенной мерцанием Юпитера. Он не знал, куда и зачем идет. Дом, где находилась его квартира, остался позади. Дома ему сейчас было делать нечего.

Его поразила непривычная оживленность на улицах. Взглянув на часы, Кейкер удивился еще больше: два часа ночи. Обычно в такое время город полностью замирал.

Но сегодня все было по-другому. Люди не просто гуляли. Они куда-то брели; поодиночке или небольшими группами. И все двигались в абсолютной тишине. Только негромкий шелест шагов, и ни единого слова, ни единого шепота.

Шепота? Вид улиц и призрачные, молчаливо движущиеся силуэты напомнили Роду Кейкеру его вчерашний сон. Только теперь он понимал: увиденное не было ни сном, ни хождением во сне. Это было нечто другое: хождение под гипнозом.

Прошлой ночью кто-то заставил его одеться и тихо выбраться из дома на улицу. Как и сегодня, уличное освещение было погашено. Вряд ли это объяснялось халатностью городских служб. Скорее, тоже чей-то целенаправленный приказ.

Шепчущие голоса. Вчера он слышал шепчущие голоса. И даже вспомнил обрывки фраз:

— Убейте… убейте… убейте… Вы ненавидите их…

Рода Кейкера прошиб холодный пот. Произошедшее вчерашней ночью не было сном. Это была явь. Страшная явь, в сравнении с которой убийство какого-то желчного торговца книгами и микрофильмами представлялось детской шалостью.

Что-то угрожало городу. И не только городу. Кейкер чувствовал: угроза нависла над всеми обитаемыми мирами Солнечной системы. Еще немного, и, казалось бы, незыблемый порядок будет сметен неописуемым хаосом, и на человечество вновь обрушатся кровавые ужасы, каких оно не знало с двадцать четвертого века.

Откуда-то сверху Род Кейкер услышал голос, обращенный к толпе. Неистовый и хриплый от фанатизма. Кейкер свернул в сторону, прошел еще немного и оказался в гуще толпы, теснившейся возле оратора. Тот стоял на ступеньках какого-то здания.

— …Завтрашний день решит все. Теперь, когда инспектор примкнул к нам, мы можем не опасаться противодействия со стороны полиции. Даже сейчас, в эти ночные часы, подготовка идет полным ходом. Завтра утром, после собрания на площади, мы…

— Эй! — громко крикнул Род Кейкер.

Говоривший замолчал и повернулся в его сторону. Головы собравшихся тоже начали медленно и почти одновременно поворачиваться к нему.

— Вы арес…

Кейкер понял всю бессмысленность своей попытки.

Нет, он не боялся тех, кто глядел на него. Он был бы даже рад схватке. Ужас, обуявший Кейкера, требовал выхода. Возможно, десяток-другой ударов плашмя, нанесенных его кинжалом, явились бы таким выходом и заодно помогли бы кое-кому стряхнуть это чудовищное оцепенение.

Но позади говорящего стоял человек в полицейской форме. Брэгер! А в полицейском управлении сейчас вся полнота власти принадлежала другому одурманенному — лейтенанту Боргсену. Какой смысл арестовывать оратора, Которого Боргсен тут же отпустит? И еще неизвестно, во что это выльется. Вдруг его действия спровоцируют мятеж, и тогда пострадают ни в чем не повинные люди, пришедшие сюда не по собственному желанию, а подчиняясь чужой злой воле? Профессор Гордон достаточно рассказал ему об этом.

Держа ладонь на рукоятке кинжала, Кейкер отошел назад. Никто и не подумал его преследовать. Подобно роботам, собравшиеся вновь повернулись к оратору, и тот продолжил свою речь, как будто его не прерывали. Полицейский Брэгер стоял не шелохнувшись. Он даже не взглянул в сторону своего начальника. Один из всей толпы.

Кейкер развернулся и зашагал к центру города, намереваясь добраться до первого видеофона и вызвать координатора. Надо остановить это безумие, пока действия владельца Варгасова колеса еще не выплеснулись за пределы Третьего сектора.

На пути Кейкеру попался ночной ресторан, ярко освещенный, но пустой. Ни посетителей, ни официантов, ни кассира. Он зашел в будку видеофона и нажал кнопку вызова оператора. На экране почти сразу же появилось женское лицо.

— Срочно соедините меня с координатором Третьего сектора в Каллисто-Сити, — потребовал Кейкер.

— Мне очень жаль, сэр, но по распоряжению инспектора связи все междугородние и межпланетные линии отключены на неопределенное время.

— Чем это вызвано?

— Нам запрещено давать какие-либо сведения о причинах.

Кейкер сжал зубы. Этого надо было ожидать. Теперь на помощь извне нечего рассчитывать. Кейкер отключил оператора и набрал номер квартиры профессора Гордона.

Проходила минута за минутой. В правом верхнем углу экрана непрерывно мигал красный сигнал, однако сам экран оставался темным. Возможно, Гордоны так крепко спали, что ни профессор, ни Джейн не слышали звонка. Кейкер уже хотел броситься к ним домой, но передумал. Они жили на другом конце города. Да и какая помощь от тщедушного и не вполне поправившегося старого профессора Гордона?

Нет, туда он не пойдет. Поразмыслив еще, Кейкер связался с воздушным терминалом.

— Подготовьте скоростной одноместный корабль полицейского управления, — сказал он дежурному. — Я буду у вас через несколько минут.

— Извините, лейтенант. — В голосе дежурного звучал непривычный металл. — По специальному распоряжению взлет любых воздушных и космических кораблей запрещен на неопределенное время.

Мог бы догадаться, — мысленно отругал себя Кейкер. Уж если обрубили связь, то непременно перекроют и транспортные артерии. Но ведь в город должен прилететь следователь по особо важным делам.

— А прибывающим кораблям разрешено садиться? — спросил он.

— Да, но взлететь без разрешения они все равно не смогут, — отчеканил дежурный.

— Благодарю, — бросил ему Кейкер и отключился.

Оставался хоть какой-то шанс. Разумеется, нельзя целиком уповать на помощь этого следователя. И все же…

Теперь главной задачей Рода Кейкера было успеть перехватить следователя и подробнейшим образом рассказать ему обо всем, пока и он не попал под действие Варгасова колеса. Лейтенант почти бегом направился к терминалу. Вдруг корабль следователя уже приземлился, и тогда… Нет, об этом пока лучше не думать.

Кейкер вновь прошел мимо толпы, слушавшей неистового оратора. Похоже, его влияние распространялось почти на весь город. «Но почему я невосприимчив к внушению? — ломал голову Кейкер. — Почему я не попадаю под его влияние?»

Допустим, он не видел и не слышал выступление Скиддера, потому что в это время шел от Гордонов в полицейское управление. Но объяснение получалось шатким. Наверное, и среди собравшихся далеко не все смотрели и слушали Скиддера. Кто-то из них наверняка уже спал, когда тот вещал по чрезвычайному каналу.

И потом, вчерашней ночью «шепчущие голоса» подействовали на него. Должно быть, он находился под влиянием колеса и тогда, когда расследовал убийство Дима. Точнее, убийства.

Так почему же он неподвластен колесу сейчас? Неужели он один на весь город? Или есть и другие, кому удалось сохранить здравый рассудок? Если же это удалось ему одному, почему владелец колеса сохранил ему свободу?

А может, его действия и не были свободными? Может, все, что он сейчас делал, тоже являлось частью какого-то чудовищного замысла?

Кейкер запретил себе думать об этом. Так можно и впрямь потерять рассудок. Пока он будет делать то, что в его силах, и верить, что поступает по своей воле.

Над летным полем терминала, серебрясь в лучах утренней зари, заходил на посадку небольшой космолет. Кейкер побежал туда, где он должен был приземлиться. Скорее всего, это действительно корабль следователя по особо важным делам. Кейкер миновал приземистое здание досмотра и регистрации, потом ворота проволочного ограждения и подбежал к приземлившемуся кораблю.

На корабле открылся люк. Изнутри выбрался невысокий жилистый человек. Он неторопливо захлопнул люк. Заметив Кейкера, человек улыбнулся.

— Вы Кейкер? — вежливо осведомился он. — Координатор сектора прислал меня для расследования дела, с которым у вас и ваших коллег есть определенные сложности. Меня зовут…

Лейтенант Кейкер с ужасом и удивлением смотрел на знакомые черты лица и чересчур знакомую бородавку на носу коротышки. Он заранее знал, какое имя назовет прилетевший.

— …Виллем Дим. Не отправиться ли нам прямо в ваш кабинет?

Это было последней каплей.

Род Кейкер, лейтенант полиции Третьего сектора Каллисто, почувствовал, что с него довольно. Сначала этот человек дважды погиб и заставил Кейкера и других расследовать противоречивые обстоятельства своих смертей. Теперь он воскрес и предстал перед лейтенантом, веселый, довольный и готовый оказать всяческое содействие. Как это прикажете понимать?

Можно сколько угодно себе твердить, что на самом деле его здесь нет, а если и есть, то твои глаза и уши стали жертвами изощренной иллюзии. Однако существует черта, перейдя которую, человеческий разум утрачивает здравомыслие, и поведение человека становится непредсказуемым.

Рода Кейкера захлестнула волна слепого, сокрушительного гнева, направленного, за неимением более подходящих целей, на следователя по особо важным делам. Если, конечно, это был следователь по особо важным делам, а не фантом, порожденный гипнозом.

Кулак Рода Кейкера метнулся вперед и врезался в подбородок следователя. Лейтенант выплеснул ярость, однако не получил никаких доказательств. Если щуплый человек, вылезший из космолета, был иллюзией, то он был превосходной иллюзией: не только зримой, но и осязаемой. Кулак Кейкера врезался в его подбородок, словно ракета в астероид. Щуплый человек качнулся и упал навзничь. Он по-прежнему улыбался, поскольку не успел изменить выражение лица.

Очередной Виллем Дим упал лицом вниз, затем перевернулся на спину. Его глаза закрылись, а учтивая улыбка все так же тихо сияла на фоне светлеющего утреннего неба.

Чувствуя, как у него подкашиваются ноги, Род Кейкер наклонился и приложил руку к мундиру щуплого человека. Сердце продолжало биться. Кейкер облегченно вздохнул; он боялся, что ненароком мог убить… он так и не решил, как называть того, кто находился перед ним.

Кейкер специально закрыл глаза и провел рукой по лицу лежащего. Похоже, это было все-таки лицо Виллема Дима. Кейкер не только видел его бородавку, но и чувствовал ее на ощупь.

Из здания досмотра и регистрации выскочили двое и бросились к нему. По их лицам Род понял, что его ожидает, и сразу же подумал о космолете, стоящем всего в нескольких шагах. Нужно вырваться за пределы города и, пока не поздно, рассказать о происходящем.

А может, ему наврали, что энергетический транспортный луч отключен? Кейкер перепрыгнул через лежащего, быстро поднялся в кабину космолета и нажал кнопку взлета. Корабль не шелохнулся. Значит, кто-то солидно постарался отрезать их город от остальной части Каллисто.

Затевать стычку с этими двумя не имело никакого смысла. Она ничего не решит. Кейкер покинул космолет и побежал к противоположному краю поля. Он знал, что ограждение находится под током. Такое напряжение не способно убить, но оно не выпустит его из своих электрических лап, пока не явится кто-то в резиновых перчатках и не перережет проволоку. А может, сейчас обесточены все службы терминала?

Ограждение было довольно высоким, чтобы перепрыгнуть через него. Оставалось одно: перелезть. И Кейкер рискнул. Его догадка оказалась верной: ограждение было обесточено. Он благополучно перелез по верху и спрыгнул на землю. Преследователи не погнались за ним дальше, а вернулись к космолету и склонились над лежащим.

Пробежав еще какое-то расстояние, Кейкер перешел на шаг, но останавливаться не стал. Он не знал, куда идти, и тем не менее шел. Вскоре он понял, что идет к северной окраине города, намереваясь пешком пробираться в Каллисто-Сити.

К северной окраине примыкал небольшой парк. Придя туда, Кейкер вдруг понял всю бессмысленность своей затеи. До Каллисто-Сити слишком далеко, и ему туда не добраться. Уже сейчас у него гудели и саднили уставшие мышцы ног. Голова опять начинала раскалываться от боли. Кейкер опустился на скамью и обхватил голову руками. Мозг не подсказывал ему никаких решений.

Немного уняв головную боль, Кейкер огляделся по сторонам. Неподалеку, в траве, он заметил забытую кем-то детскую вертушку на палочке. Подвластное ветру, колесо вертушки крутилось то быстрее, то медленнее.

Колесо описывало круг за кругом, как и разум Кейкера. Да и мог ли его разум двигаться иначе, если сам он не в состоянии сказать, где реальность, а где — иллюзия? Круг за кругом, подобно Варгасову колесу.

Круги. Круги безысходности.

Но ведь должен же существовать выход. Владеющий Варгасовым колесом не был полностью неуязвимым, иначе тогда, в прошлом, люди не смогли бы уничтожить те колеса. Естественно, в борьбе за господство над миром владельцы колес взаимно уничтожали и их, и друг друга. Так продолжалось, пока не осталось всего одно, последнее колесо. И тот, в чьих руках оно находилось, хотел вертеть судьбой Солнечной системы.

Значит, тогда все же сумели остановить колесо? А если его остановили тогда, его можно остановить и сейчас. Только как? Как это сделать, если оно невидимо? Точнее, видимо, но человек, попадающий под его влияние, сразу же забывает обо всем. Помимо разума, владелец колеса порабощает и зрение своих жертв.

Он, Род Кейкер, должен остановить колесо. В этом — единственное решение. Но как?

Даже эта внешне безобидная вертушка вполне может оказаться Варгасовым колесом, создавшим иллюзию детской игрушки. Вполне возможно, что владелец колеса, надев шлем, сейчас стоит где-то рядом и наблюдает за Кейкером. Владелец колеса остается невидимым, поскольку внушил разуму Кейкера, что он невидим.

Но если этот человек находится здесь, то он действительно здесь. И стоило бы Роду ударить его кинжалом, как угроза исчезла бы в ту же секунду. Иначе и быть не могло.

Только как найти колесо, которое невозможно увидеть? Невозможно увидеть, потому что…

Кейкер продолжал глядеть на вертушку и вдруг… Он нашел способ. Странный, почти нереальный, но нашел!

Кейкер быстро взглянул на часы. Половина десятого. До собрания на площади оставалось каких-то полчаса. И владелец колеса обязательно будет там вместе со своей зловещей игрушкой.

Забыв про уставшие мышцы ног, Кейкер побежал обратно в город. На улицах не было ни души. Все послушно отправились на площадь.

Пробежав несколько кварталов, Кейкер выдохся и был вынужден сменить бег на быструю ходьбу. Даже если он и пропустит начало собрания, не беда. Главное — успеть появиться на площади прежде, чем оно закончится. Ему должно хватить времени. И если его замысел сработает…

Когда он подошел к зданию полицейского управления, было почти десять. Не останавливаясь, Род двинулся дальше. Добравшись до нужного ему дома, он вошел внутрь. Лифтера на месте не было, но лифт работал. Поднявшись на нужный этаж, Кейкер остановился перед дверью лаборатории Перри Питерса. Дверь была заперта, и лейтенанту полиции пришлось воспользоваться отмычкой.

Кейкер не удивился, что Питерс тоже отправился на площадь. Главное, его очки остались здесь. Очки со странными дугообразными пластинами кварца вместо стекол и миниатюрными «дворниками». Подарок изобретателя добытчикам радитовой руды.

Род Кейкер надел очки. Коробочку с батареей он сунул себе в карман. Нащупав на корпусе кнопку, он нажал ее. Моторчик негромко загудел. Бешено задвигались взад-вперед стержни «дворников». Окружающий мир померк, словно внезапно наступили сумерки. Через минуту «дворники» замерли.

Кейкер вспомнил объяснения Питерса. Так оно и есть: стержни от трения нагрелись и расширились. Что ж, минуты ему должно хватить. Пока он доберется до площади, металл стержней охладится.

Но ведь скорость колебания «дворников» можно менять. Там, на площади, это вполне ему может понадобиться. Порывшись в ящике со всякой всячиной, стоявшем на верстаке, Кейкер нашел небольшой реостат и подсоединил его к одному из проводов батареи.

Это было лучшим, что он мог придумать. Времени на эксперименты уже не оставалось. Кейкер сдвинул очки на лоб и покинул лабораторию. Лифт быстро опустил его на первый этаж. Кейкер выскочил на улицу и побежал к площади. До нее было не более двух кварталов.

Перед муниципалитетом собралась огромная толпа горожан. Послушно задрав головы, люди смотрели на балконы второго и третьего этажей. На балконе второго этажа Кейкер заметил доктора Скиддера и пропавшего вчера Уолтера Джонсона. Рядом с ними стоял лейтенант Боргсен.

На балконе третьего этажа, кроме инспектора Бэрра Максона, не было никого. Он обращался к толпе, и его зычный голос разносился над всей площадью. Максон говорил о могуществе и величии империи, которую они построят.

Кейкер оглянулся по сторонам. Совсем неподалеку от него мелькнула седая голова профессора Гордона. Рядом с отцом стояла Джейн. Неужели и они послушно пришли сюда? — подумал Кейкер. Увы, сила Варгасова колеса подчинила себе и их. Иначе эти двое здравомыслящих людей ни за что не оказались бы на площади.

Лейтенант Кейкер опустил очки и сразу погрузился во тьму — щетки «дворников» закрывали обзор. Найдя ощупью рукоятку реостата, он стал медленно выворачивать ее на максимум.

«Дворники» бешено заплясали. Темнота перед глазами Кейкера сменилась сумеречными очертаниями, но и этого ему было достаточно. Он быстро оглядел балкон второго этажа и не увидел там ничего примечательного. Зато фигура инспектора Максона вдруг стала размываться.

Вместо инспектора на балконе третьего этажа стоял другой человек с диковинным шлемом на голове. От шлема тянулись провода, а на самой его верхушке находилось трехдюймовое колесо с маленькими зеркалами и призмами.

Из-за стробоскопического эффекта «дворников» колесо показалось Кейкеру неподвижным. На какое-то мгновение скорость колебания «дворников» совпала со скоростью вращения колеса, и потому глаза лейтенанта видели его как будто остановившимся.

Перегревшиеся стержни «дворников» замерли. Однако Кейкер более не нуждался в очках. Главное он узнал: на Бэрре Максоне… или на том, кто придал себе облик Максона, был шлем с Варгасовым колесом!

Стараясь не привлекать к себе внимания, Кейкер обогнул край толпы и помчался к боковому входу.

Разумеется, там стоял охранник.

— Извините, сэр, вход запрещен.

Когда охранник попытался увернуться, было слишком поздно. Удар кинжалом плашмя пришелся ему прямо по голове.

Внутри здания было пусто. Кейкер мигом одолел три пролета лестницы и вбежал в помещение, выходившее на балкон, с которого вещал Максон. Не останавливаясь, лейтенант полиции бросился к балконной двери.

Услышав шум, инспектор Максон обернулся. На его голове не было никакого шлема. Очки Кейкер обронил где-то по дороге, однако сейчас ему не требовалось подтверждений. Он и так знал, что шлем по-прежнему на голове у Максона и колесо продолжает вертеться. Кейкер чувствовал: другой возможности остановить колесо у него уже не будет.

Максон увидел лицо лейтенанта Кейкера и руку с занесенным кинжалом.

Неожиданно Максон исчез. Умом Кейкер понимал, что тот никуда не исчез. Но сейчас перед ним стояла… Джейн Гордон. Она с мольбой глядела на Кейкера.

— Род, не надо, — нежно произнесла она.

Нет, это не Джейн, — подсказывало что-то внутри Кейкера. Надевший Варгасово колесо пытается сбить его с толку и спасти свою шкуру.

Кейкер взмахнул кинжалом и резко ударил. На этот раз не плашмя.

Послышался звон разбитого стекла, скрежет металла о металл. Кинжал разрубил шлем.

Естественно, никакой Джейн перед ним не было. На полу валялся мертвый мужчина, а из широкой пробоины в его шлеме вовсю хлестала кровь. Теперь не только Кейкер, но и все вокруг увидели этот хитроумный шлем, навсегда утративший свою зловещую силу.

И не только Кейкер, но и очень многие узнали того, на ком он был надет.

То был невысокого роста, жилистый человек с запоминающейся бородавкой на носу.

Да, это был Виллем Дим. На этот раз Род Кейкер не сомневался, что настоящий Виллем Дим…

— А я думала, ты уедешь в Каллисто-Сити и даже не зайдешь к нам попрощаться, — сказала Джейн Гордон.

Род Кейкер швырнул шляпу в направлении вешалки.

— Хорошо же ты обо мне думаешь, — сказал он. — Я еще даже не решил, взваливать ли на свои плечи должность полицейского координатора. Мне дали неделю на размышление, и все это время я пробуду в городе. А как у тебя, Ледышка?

— Превосходно, Род. Садись. Отец скоро вернется. У него к тебе куча вопросов. Ведь мы тебя не видели с… того самого собрания.

Удивительно, насколько тупым иногда бывает сообразительный человек.

Впрочем, здесь он был не виноват; он столько раз делал ей предложение и столько раз получал отказ.

Сейчас он просто смотрел на Джейн.

— Род, в выпусках новостей, естественно, сообщили далеко не все, — сказала она. — Понимаю, тебе не хотелось бы повторять одно и то же дважды, потому что отец потребует от тебя детальнейшего рассказа. Но пока мы его ждем, неужели ты так мне ничего и не расскажешь?

Род усмехнулся.

— Тут, Ледышка, и рассказывать особо не о чем. Виллем Дим каким-то образом раздобыл книгу из «черного» списка, где нашел все необходимые сведения о постройке Варгасова колеса. Он сделал колесо, и тут-то у него появились определенные замыслы.

Прежде всего Дим решил убить Бэрра Максона и занять место инспектора. С помощью колеса он придал себе облик Максона. Тело Максона он поместил в свой магазин и вдоволь посмеялся, разыграв собственное убийство. У Дима было извращенное чувство юмора. Он веселился, видя, как мы бегаем по кругу, запутываясь все сильнее.

— Но как это у него получалось? — спросила девушка.

— Сначала он принял облик Брэгера, который «обнаружил» убитого Виллема Дима. Потом он придал телу Максона собственный облик. Сообщив мне, каким образом был «убит» Дим, он заставил каждого из нас: Скиддера, меня и утилизаторов — увидеть на теле Максона совсем иные «раны», отчего и возник такой разнобой в показаниях. Неудивительно, что мы едва не свихнулись.

— Однако Брэгер утверждал, что он действительно был в магазине и первым увидел убитого Дима, — возразила Джейн.

— В то время Брэгер находился в травматологическом пункте. Потом Дим хорошенько обработал ему мозги, внушив парню именно то, что требовалось самому Диму, — объяснил Кейкер. — Неудивительно, что Брэгер поверил, будто действительно первым узнал об убийстве Дима.

Дим не ограничился убийством Максона. Второй его жертвой стал личный секретарь Максона. Уолтер Джонсон лучше, чем кто-либо, знал характер инспектора и особенности его поведения. Вероятно, он заподозрил что-то неладное, хотя и не мог объяснить, что именно его настораживает. И тогда Джонсон «исчез». А Дим все более входил в раж, гоняя нас по ложному следу.

Разумеется, псевдо-Максон не связывался с Каллисто-Сити и не просил направить сюда следователя по особо важным делам. Он просто решил еще раз поиздеваться надо мной, заставив встречать корабль, на котором прилетел… Виллем Дим. Я тогда был на грани помешательства.

— Род, но почему Дим не распространил свой гипноз и на тебя? Почему не попытался и в твою голову вбить идеи о завоевании Каллисто и все прочее? — удивилась Джейн. — Такое ощущение, что эта часть гипноза на тебя не действовала.

Кейкер пожал плечами.

— Возможно, потому, что я не слышал выступления Скиддера. Разумеется, это был никакой не Скиддер, а все тот же Дим, придавший себе облик главного врача. Возможно, он намеренно исключил меня, поскольку ему нравилось следить, как я пытаюсь раскрыть убийство двух Виллемов Димов. Говорю тебе, у него был юмор психопата. Точного ответа на этот вопрос у меня нет. Быть может, я действительно чуть-чуть свихнулся от напряжения и потому оказался частично невосприимчивым к массовому гипнозу.

— Род, а как ты думаешь: Дим и в самом деле хотел стать правителем всей Каллисто? — спросила Джейн.

— Теперь мы уже не узнаем, чего он хотел и как далеко собирался распространить свое маниакальное влияние. Думаю, вначале он просто решил поэкспериментировать. Посмотреть, насколько колесо усиливает гипноз. В первую ночь он заставил людей выйти из домов на улицы, после чего велел им вернуться, лечь спать и все забыть. Несомненно, то была лишь проверка.

Кейкер умолк и задумчиво наморщил лоб.

— Дим, конечно же, был психопатической личностью. Нам трудно даже вообразить, куда простирались его бредовые замыслы. А скажи мне, Ледышка, ты додумалась, каким образом очки Перри помогли мне увидеть шлем и колесо?

— Кажется, да. И поразилась твоей блестящей интуиции, Род. Я вспомнила, что происходит, когда смотришь кадры с вращающимся колесом. Если частота кадров совпадает со скоростью вращения колеса и каждый новый кадр показывает колесо после того, как оно совершило полный оборот, тогда на экране оно кажется абсолютно неподвижным.

Кейкер кивнул.

— Так оно и есть, — подтвердил он. — Спасибо судьбе, что я сумел взять из мастерской Питерса эти очки. Я не более секунды видел, что на голове у Дима… там, когда он стоял на балконе… что на нем надет шлем. Главное, я это увидел.

— Но когда ты ворвался на балкон, очков у тебя уже не было. Разве тогда он не мог остановить тебя силой гипноза?

— Думаю, что нет. У него не хватило времени на овладение моим разумом. Не забывай, ему одновременно приходилось держать в повиновении большую толпу. Он попытался сбить меня иллюзией. И знаешь, он уже не вернулся к облику Бэрра Максона и не предстал передо мной еще одним Виллемом Димом. Он принял… твой облик, Джейн.

— Мой?

— Да, твой. Полагаю, он знал, что я тебя люблю. Скорее всего, у него в мозгу мелькнула спасительная мысль: если передо мной окажешься ты, я не осмелюсь ударить тебя кинжалом. Но это не была ты, хотя глаза пытались уверить меня в обратном. И тогда я… сделал то, что сделал.

Кейкер слегка вздрогнул, вспомнив, сколько силы воли ему понадобилось, чтобы нанести тот удар кинжалом.

— Ужаснее всего, что я тогда увидел тебя такой, какой всегда хотел увидеть. Я мечтал: однажды ты протянешь ко мне руки, и глаза твои скажут, что ты любишь меня.

— Ты хотел… вот так?

На этот раз сообразительность его не подвела.

Флот отмщения

Они пришли из мрака космоса, преодолев невероятные расстояния. Они обрушились на Венеру — и погубили ее. Не уцелел ни один из двух с половиной миллионов человек, колонистов с Земли, все они погибли в течение нескольких минут вместе с флорой и фауной Венеры.

Они обладали таким мощным оружием, что даже атмосфера обреченной планеты сгорела и рассеялась в космосе. Венера не была готова к вторжению столь стремительному и неожиданному, что колонисты не успели сделать ни одного ответного выстрела.

И тогда захватчики обратились к следующей от Солнца планете — Земле.

Но здесь все получилось иначе. Земля была готова. Нет, естественно, земляне не успели бы привести свое оружие в состояние боевой готовности за те несколько минут, которые прошли после вторжения врага на Венеру, но Земля в это время — а шел 2820 год — находилась в состоянии войны со своей марсианской колонией, население которой выросло настолько, что составляло половину населения Земли, и теперь вело войну за независимость. В момент нападения захватчиков на Венеру флоты Земли и Марса маневрировали вокруг Луны.

Еще ни одно сражение в истории Земли не заканчивалось так быстро. Соединенный флот земных и марсианских кораблей, прекративших воевать между собой, устремился на захватчиков, чтобы перехватить их в пространстве между Венерой и Землей. Мы сильно превосходили противника числом и ударной мощью, и флот вторжения был полностью уничтожен.

В течение следующих двадцати четырех часов был подписан мир между Землей и Марсом в столице Земли Альбукерке: прочный и долгий мир, основанный на признании независимости Марса и вечном союзе между двумя планетами — теперь в Солнечной системе не осталось других обитаемых планет — против инопланетной агрессии. Представители обеих планет начали строить планы создания флота отмщения, чтобы найти вражескую базу и уничтожить ее прежде, чем враг снарядит новый флот.

Приборы на Земле и патрульные корабли, находившиеся на расстоянии нескольких тысяч километров от ее поверхности, заметили появление вражеского флота (однако времени, чтобы спасти Венеру, не хватило), и их показания позволили определить направление, откуда прибыли захватчики, хотя никто с уверенностью не мог сказать, какие расстояния им пришлось преодолеть.

В любом случае подобные расстояния были бы неподвластны земной цивилизации, если бы не изобретение С-плюс-драйва, который позволял кораблям развивать скорость, в несколько раз превышающую скорость света. Двигатель еще не был испытан, поскольку война между Землей и Марсом истощила ресурсы обеих планет, а новый двигатель не имело смысла использовать в Солнечной системе.

Но теперь ситуация кардинально изменилась. Земля и Марс совместными усилиями принялись строить флот, оснащенный двигателями С-плюс-драйва, чтобы отыскать родину захватчиков и уничтожить ее. Постройка флота заняла десять лет, подсчеты показали, что путешествие займет еще десять.

Флот отмщения — не слишком многочисленный, но оснащенный могучим оружием — стартовал с Марса в 2830 году.

Больше о нем ничего не слышали.

О судьбе флота стало известно только спустя столетие, и то лишь благодаря блестящему открытию Джона Спенсера Четвертого, великого историка и математика.

«Теперь мы знаем, — писал Спенсер, — и знаем уже довольно давно, что объект, превышающий скорость света, начинает двигаться назад во времени. Следовательно, флот отмщения должен прибыть в место назначения — в соответствии с нашим летоисчислением — раньше своего старта.

До настоящего момента мы не знали размеров Вселенной, в которой живем. Однако, опираясь на опыт нашего флота отмщения, теперь мы способны их оценить. По крайней мере в одном направлении Вселенная имеет длину (окружность?) в Сс миль. За десять лет, двигаясь вперед в пространстве и назад во времени, флот мог преодолеть 186,334186,334 миль. Флот, летевший по прямой линии, совершил полный круг по Вселенной и через десять лет вернулся в исходную точку — за десять лет до старта. Он уничтожил первую планету, которая оказалась на его пути, а когда он направился к следующей, его адмирал, по всей видимости, внезапно понял правду или узнал флот, устремившийся ему навстречу, и, вероятно, отдал приказ прекратить огонь — в тот самый момент, когда объединенный флот Земли и Марса настиг „захватчиков“.

По-настоящему поражает — и кажется неразрешимым парадоксом — то, что флотом отмщения командовал адмирал Барлоу, тот самый, который являлся адмиралом земного флота во время конфликта между Землей и Марсом и встал во главе объединенного флота Земли и Марса, чтобы уничтожить, как тогда полагали, инопланетных захватчиков, а также то, что множество людей из объединенного флота, участвовавших в тот день в битве, позже вошли в личный состав флота отмщения.

Интересно, что произошло бы, если бы адмирал Барлоу успел узнать Венеру и не стал бы ее уничтожать? Впрочем, подобные рассуждения не имеют ни малейшего смысла. Он не смог бы так поступить, поскольку уже уничтожил Венеру, — в противном случае он попросту не оказался бы в этом месте в качестве адмирала флота, посланного, чтобы отомстить. Прошлое изменить невозможно».

Дозорный

Он насквозь промок, извозился в грязи, проголодался и чувствовал себя заброшенным. Оно и понятно — родина была в пятидесяти световых годах.

Местное светило было непривычным, мертвенно-голубым, а из-за двойного тяготения каждое движение отдавалось по всему телу мучительной болью.

Шли годы, века, тысячелетия, но на аванпосте ничего не менялось. Несмотря на новейшие звездолеты и современное оружие, он по существу так и оставался стрелковой ячейкой, в которой засел одинокий солдат, готовый удерживать ее до последнего дыхания.

Впервые с чужаками встретились близ центра Галактики, когда долгая и трудная колонизация миллионов планет была уже завершена. Война началась сразу же. Договориться с чужаками не удалось — они начисто отвергали дипломатию.

Враг наседал, приходилось цепляться за каждую паршивую планету, вроде вот этой.

Он промок, перепачкался, проголодался и замерз. Из-за бешеного ветра приходилось все время щуриться. Ничего не поделаешь — на то и аванпост, чтобы сдерживать врага, да и самому держаться.

Он был в головном дозоре, в полусотне световых лет от родной планеты; был призван сражаться и, если понадобится, умереть. Если он будет хорошо сражаться, то не погибнет и когда-нибудь снова увидит родной дом.

Он заметил чужака: тот пытался подобраться незаметно. Хватило одного выстрела — чужак повалился с каким-то странным звуком и застыл.

От омерзительного звука и от вида мертвого чужака его передернуло. Другие со временем привыкали к их гнусному виду, но он никак не мог. Такое и в кошмаре не увидишь: всего две руки, гадкая белая кожа и — вот мерзость-то! — никакой чешуи…

Арена

Карсон открыл глаза и увидел над собой тускло мерцающую голубизну.

Было жарко. Он лежал на песке. Ему в спину впивался торчавший из песка острый камень. Карсон повернулся на бок, потом сел, упираясь руками в песок.

«Я сошел с ума, — подумал он. — Или умер. Или еще что-нибудь…»

Песок был голубым. Ярко-голубым. А голубого песка нет ни на Земле, ни на одной из планет.

Голубой песок.

Голубой песок под голубым куполом — ни небом, ни потолком, а какой-то замкнутой поверхностью. Карсон почему-то знал, что она замкнута и конечна, хотя и не мог этого видеть.

Он набрал горсть песка, который заструился между его пальцами. Струйки защекотали его голую ногу.

Голую? Он был абсолютно обнажен, и его тело уже покрылось обильным потом от расслабляющего жара и тоже стало голубым там, где к нему прилип песок.

Но в остальных местах оно было белым.

«Значит, этот песок на самом деле голубой, — подумал он. — Если бы он только казался голубым в голубом свете, то и я был бы голубой. Но я белый — значит, песок голубой. Голубой песок. Голубого песка не бывает. И такого места не бывает, как это».

Пот стекал ему в глаза. Было жарко, как в аду. Только ад должен быть докрасна раскаленным, а не голубым.

Но если это не ад, то что это? Из всех планет такой горячий только Меркурий, но это не Меркурий. И потом, Меркурий остался примерно в четырех миллиардах миль позади от…

И тут он вспомнил, где он был только что. В маленьком одноместном космолете, несшем патрульную службу за орбитой Плутона, в миллионе миль от фланга земной армады, построившейся в боевой порядок, чтобы встретить пришельцев.

Он вспомнил тот внезапный, резкий, тревожный звонок, когда следящие системы зарегистрировали приближение врага…

Никто не знал, кто такие пришельцы, как они выглядят, из какой далекой галактики они пришли, — знали только, что она где-то в направлении Плеяд.

Первые разрозненные налеты на дальние колонии и опорные пункты Земли. Отдельные стычки между земными патрулями и небольшими группами космических кораблей пришельцев; стычки, в которых земляне иногда побеждали, иногда терпели поражение, но до сих пор ни разу не смогли захватить космолет противника. Не осталось в живых и ни одного жителя подвергавшихся налетам колоний — рассказать хоть что-нибудь о пришельцах было некому.

Сначала угроза казалась не очень серьезной — налеты были немногочисленными и приносили не так уж много ущерба. Их космолеты как будто слегка уступали земным в вооружении, хотя чуть-чуть превосходили их в скорости и маневренности. Как раз настолько, что пришельцы, если только они не были окружены, могли выбирать — вступить им в бой или скрыться.

И все-таки Земля готовилась к решительному сражению. Был построен небывало могучий космический флот. Ждать пришлось долго. Но теперь генеральное сражение приближалось.

Разведчики обнаружили огромный флот пришельцев в двадцати миллиардах миль от Земли. Эти разведчики так и не вернулись, но их сообщения были получены. И вот земная армада, все десять тысяч космолетов и полмиллиона космонавтов, расположилась в ожидании за орбитой Плутона, готовая сражаться насмерть.

Битва предстояла на равных — об этом можно было судить по рапортам передовых патрулей, которые пожертвовали жизнью, но перед тем, как погибнуть, передали данные о численности и силе флота противника.

При равенстве сил судьбу Солнечной системы могла решить ничтожнейшая случайность. И решение было бы окончательным — в случае поражения Земля и все ее колонии оказались бы в полной власти пришельцев…

О да, теперь Боб Карсон все вспомнил.

Правда, это не имело отношения к голубому песку и мерцающей голубизне над головой. Но он помнил, как прозвучал этот резкий звонок тревоги, как он бросился к панели управления, как в лихорадочной спешке пристегнулся к креслу, как перед ним на экране росла светлая точка.

Как у него пересохло горло. Как он с ужасом понял — началось! Для него, по крайней мере: основные силы сражающихся были еще вне пределов досягаемости друг для друга.

Меньше чем через три секунды он или останется победителем, или превратится в горстку пепла. Три секунды — столько длится бой в космосе. За это время можно не спеша сосчитать до трех, а после этого ты или победишь, или будешь мертв. Одного попадания вполне достаточно для маленького, одноместного, легко вооруженного и слабо бронированного патрульного космолета.

Машинально шепча пересохшими губами «Раз!», он лихорадочно крутил ручки на пульте, чтобы растущая точка оставалась в перекрестье линий на экране. Правая нога его замерла над педалью спуска. Единственный смертоносный залп — или он попадет, или нет. Для второго выстрела времени уже не останется.

«Два».

Он снова не слышал, как у него это вырвалось. Точка на экране перестала быть точкой. Расположенный в нескольких тысячах миль вражеский космолет был виден так, как будто до него несколько сотен метров. Это был легкий, быстрый патрульный космолет почти такого же размера, как и у Боба.

Вражеский патрульный космолет.

«Тр…»

Его нога коснулась педали…

И вдруг пришелец скользнул по экрану в сторону и вышел из перекрестья. Карсон схватился за ручки, чтобы пуститься в погоню. Какую-то долю секунды противника не было видно, потом корабль Карсона развернулся, и тот снова появился на экране — Карсон увидел, как он круто снижается к Земле.

К Земле?!

Какая-то оптическая иллюзия, не иначе. Этой планеты, теперь занимавшей весь экран, не могло быть здесь. Просто не могло. Вокруг не было ни одной планеты ближе, чем Нептун, а он был в трех миллиардах миль. Плутон находился по другую сторону Солнца, которое виднелось отсюда крохотной точкой.

А как же системы слежения? Они не обнаруживали никакого предмета размером хотя бы с астероид. Сигналы молчали и сейчас.

Этого не могло быть — того, к чему он приближался и что было уже в нескольких сотнях миль под ним.

Внезапная угроза катастрофы заставила его забыть даже о противнике. Он включил передние тормозные ракеты и, повиснув на ремнях, изо всех сил навалился на штурвал аварийного разворота, зная, что только полная мощность двигателей спасет его от катастрофы и что от таких перегрузок он сейчас потеряет сознание.

А теперь он сидел на горячем голубом песке, совершенно голый, но целый и невредимый. Вокруг не было никаких следов его космолета, да и самого космоса. Эта поверхность над головой никак не могла быть небом.

Он, шатаясь, встал на ноги. Сила тяжести была немного больше земной. Не намного.

Кругом простирался ровный песок. Кое-где группами росли какие-то тощие кустики. Они тоже были голубые, но разных оттенков — одни светлее, чем песок, другие темнее.

Из-под ближайшего куста выбежало маленькое животное, похожее на ящерицу, только у него было не четыре ноги, а гораздо больше. Оно тоже было голубым — светло-голубым. Увидев Карсона, оно снова спряталось под куст.

Боб снова посмотрел вверх, пытаясь сообразить, что же там такое. Это не было похоже на крышу, однако имело форму купола. Оно мерцало, и смотреть на него было трудно. Но оно определенно со всех сторон доходило до самой земли — до голубого песка.

Боб стоял недалеко от центра купола. До ближайшей стены — если это стена — было метров сто. Над плоской поверхностью песка как будто было опрокинуто какое-то голубое полушарие метров 250 в окружности.

И все было голубое, кроме одного предмета. У дальней стороны круглой стены лежало что-то багровое. Это был почти правильный шар диаметром около метра. Он был слишком далеко, чтобы его можно было ясно разглядеть в этом голубом мерцании. И все-таки Картон почему-то содрогнулся.

Он вытер пот со лба тыльной частью руки.

Что это, кошмар? Эта жара, этот песок, это смутное ощущение ужаса при одном взгляде на багровый шар?

Сон? Не может быть: во время космического боя не засыпают.

Смерть? Невозможно: если бессмертие и существует, то в нем не может быть этого бессмысленного голубого песка, голубого жара и багрового ужаса.

И тогда он услышал голос.

Он услышал его не ушами — голос зазвучал внутри его головы. Он шел ниоткуда и отовсюду.

«Путешествуя в пространстве и времени, — звенело у него в мозгу, — я обнаружил две цивилизации, готовые начать войну, которая истребила бы одну из них и настолько ослабила бы другую, что она неизбежно регрессировала бы и уже никогда не выполнила бы своего предназначения, а распалась бы и вернулась в прах, из которого она поднялась. Но этого не должно случиться».

«Кто… ты?» — Карсон не сказал это вслух, но вопрос возник у него в мозгу.

«Ты не сможешь этого правильно понять. Я… — Голос замолк, как будто искал в мозгу Карсона слово, которого там не было, которого он не знал. — Я результат эволюции цивилизации такой древней, что ее возраст нельзя выразить понятными для тебя словами. Цивилизации, слившейся в единое целое, каким может стать и твоя примитивная цивилизация… — снова пауза, подыскивание слова, — много времени спустя. Такими могут стать и те, кого ты называешь пришельцами. Поэтому я и вмешался перед началом битвы, столь равной, что результатом ее будет истребление обеих цивилизаций. Одна из них должна выжить. Выжить, чтобы развиваться дальше».

«Одна? — подумал Карсон. — Моя или…»

«В моих силах прекратить войну, послать пришельцев назад, в свою галактику. Но они все равно вернутся, или же вы рано или поздно их найдете. Только постоянным вмешательством мог бы я предотвратить взаимное истребление, но я не могу остаться. Поэтому я решил вмешаться сейчас. Я полностью истреблю один флот без всяких потерь для другого. Так одна из цивилизаций сможет выжить».

«Кошмар. Конечно, это кошмар», — подумал Карсон. Но он знал, что это не кошмар.

Все это было слишком бредово, слишком невероятно и все же происходило на самом деле.

Он не осмелился задать вопрос — который? Но его мысли задали этот вопрос сами.

«Выживет сильнейший, — сказал голос. — Этого я не могу — и не стал бы — изменять. Я просто вмешаюсь, чтобы это была настоящая, а не… — снова пауза, — а не пиррова победа, чтобы победившая цивилизация не была ею сломлена.

Я выбрал двух индивидуумов — тебя и пришельца. Я вижу, что в вашей древней истории, истории межнациональных войн, известны поединки между представителями племен, решавшие исход борьбы.

Тебе и твоему противнику предстоит выдержать поединок. Оба вы наги и безоружны, обстановка одинаково незнакома обоим, одинаково неприятна для обоих. Время не ограничено — здесь нет времени. Один из вас победит. Его цивилизация выживет».

— Но… — Карсон сам не знал, что он хотел сказать, но голос ответил:

«Это справедливо. Условия таковы, что решит не случайное физическое превосходство. Между вами барьер. Ты поймешь. Ум и мужество будут важнее силы. Особенно мужество — воля к жизни».

— Но пока это будет происходить здесь, наши космолеты…

«Нет, вы в ином времени, ином пространстве. Пока вы здесь, в известном вам мире время стоит на месте. Я вижу, ты думаешь, на самом ли деле все это существует. И да, и нет. Но для тебя сейчас это существует на самом деле. То, что ты здесь перенесешь, будет на самом деле. И если ты умрешь, ты умрешь на самом деле. А твоя смерть будет концом всей вашей цивилизации. Теперь ты знаешь достаточно».

И голос умолк.

Карсон снова остался один. Нет, не один — он поднял глаза и увидел, что тот багровый предмет, тот страшный шар, который, как он теперь знал, и есть пришелец, катится к нему.

Катится.

У него как будто не было ни рук, ни ног, никаких внешних придатков. Он катился по голубому песку, как капля ртути. А перед ним каким-то образом распространялась парализующая волна головокружительной, одуряющей, страшной ненависти.

Карсон огляделся. В нескольких футах от него в песке лежал камень — единственное, что могло сойти за оружие. Камень был невелик, но с острыми краями, как у осколка кремня. Он и похож был на голубой кремень.

Карсон схватил камень и пригнулся, готовый отразить нападение. Противник приближался — он двигался быстрее, чем мог бы бежать Карсон.

Некогда было думать о том, как сражаться с ним, да и как можно было заранее представить себе сражение с существом неизвестной силы, неведомого устройства, с неизвестными приемами борьбы?

Десять метров. Пять. И тут оно остановилось.

Вернее, его что-то остановило. Его передняя часть вдруг стала плоской, как будто оно наткнулось на невидимую стену. Оно даже отскочило назад.

Потом оно снова покатилось вперед, но уже медленнее, осторожнее. И в том же месте снова остановилось. Попробовало в другом месте — и тоже остановилось.

Между ними был какой-то барьер. И Карсон вспомнил: «Дело решит не случайное физическое превосходство. Между вами барьер».

Это, конечно, какое-то силовое поле. Не поле Нетци, известное на Земле: оно светилось и потрескивало. Это же было невидимо и не издавало никаких звуков.

Барьер шел от одного края перевернутого полушария до другого. Карсону не пришлось самому в этом удостовериться — это сделал пришелец. Он боком прокатился вдоль барьера и не нашел прохода.

Карсон сделал полдюжины шагов вперед, протянув перед собой левую руку, и наконец коснулся барьера. Он был гладкий, упругий, похожий больше на резину, чем на стекло. Теплый на ощупь, но не теплее песка под ногами. И он был совершенно невидим, даже вблизи.

Он бросил камень и налег на барьер обеими руками. Барьер как будто чуть подался. Но не больше, даже после того как Карсон навалился на него всем своим весом. Это было похоже на сталь, покрытую слоем резины. До какого-то предела — упругость, а дальше — несокрушимая твердость.

Он привстал на носки, но там, куда он мог дотянуться, барьер был.

Пришелец, докатившись до края арены, возвращался. Карсона снова охватило головокружение и тошнота, и он отступил от барьера. Но пришелец не остановился.

А далеко ли простирается барьер вниз? Карсон встал на колени и начал разрывать песок. Песок был легкий, рыхлый, копать его было легко. Он выкопал яму глубиной в два фута — и барьер там все еще был.

Пришелец снова катился к нему. Очевидно, он нигде не нашел прохода.

Но ведь должен же быть способ проникнуть через барьер, подумал Карсон. Мы должны как-то добраться друг до друга. Иначе вся эта дуэль бессмысленна.

Но не надо спешить. Сначала нужно попробовать кое-что еще. Пришелец уже вернулся и остановился по ту сторону барьера, всего в каких-нибудь двух метрах от Карсона. Казалось, он разглядывает его, хотя Карсон никак не мог обнаружить у него каких бы то ни было органов чувств. Ничего похожего на глаза, уши, даже на рот. Впрочем, теперь он увидел на поверхности с десяток выемок, и как раз в это время из двух таких выемок внезапно высунулись два щупальца, которые погрузились в песок, как будто пробуя его плотность. Щупальца были около дюйма диаметром и фута в полтора длиной. Они убирались в выемки, когда в них не было нужды — например, когда пришелец катился. К его способу передвижения они, очевидно, не имели отношения. Насколько Карсон мог судить, пришелец перекатывался, как-то изменяя положение своего центра тяжести, хотя как он мог это делать, Карсон не имел даже отдаленного представления.

Еще раз поглядев на пришельца, он содрогнулся. Это было существо, до жути чуждое всему земному, всем формам жизни, обнаруженным на других планетах Солнечной системы. И он инстинктивно почувствовал, что разум, которым наделено это существо, так же чужд всему земному, как и его организм.

Но попробовать нужно было. Если это существо не обладает телепатическими способностями, попытка обречена на неудачу. Но Карсону казалось, что такие способности у пришельца есть. Во всяком случае, он распространял вокруг себя почти ощутимую волну ощущения — ощущения ненависти. А раз так, то, может быть, он сможет и читать мысли.

Карсон поднял камень — свое единственное оружие, потом демонстративно швырнул его на землю и поднял перед собой пустые руки ладонями вперед. Он заговорил, хотя и знал, что его слова будут непонятны для этого существа, — но он подумал, что так ему легче будет сосредоточиться на мыслях, которые он хотел передать.

— А может быть, заключим мир? — сказал он, и его голос странно прозвучал в абсолютной тишине. — Нам сказали, что произойдет, если наши цивилизации будут воевать друг с другом: истребление одной и ослабление и регресс другой. Исход сражения зависит от того, чем кончится дело у нас здесь. Не заключить ли нам мир: вы остаетесь в своей галактике, мы — в своей?

Карсон отключил все свои мысли, чтобы получить ответ.

И ответ пришел — он обрушился на него почти физически, так что Карсон пошатнулся. Он даже отступил на несколько шагов в ужасе от силы и глубины той ненависти, той жажды убивать, которые открылись перед ним в переданных пришельцем образах. Не в членораздельных словах, как передавались ему мысли Единого Существа, а в волнах дикой ярости. Какое-то мгновение, показавшееся ему вечностью, он боролся с силой этой ненависти, чтобы очистить от нее свой разум и отогнать чуждые мысли, которые он допустил себе в голову. Его затошнило.

Его разум понемногу освободился, как человек, очнувшийся от кошмара, понемногу разрывает бредовые нити, которыми был опутан. Карсон еще задыхался и ощущал слабость, но он уже мог думать.

Он стоял, разглядывая пришельца. Тот не двигался с места, пока длилась эта дуэль, которую он чуть не выиграл. Теперь он откатился на несколько футов в сторону, к ближайшему голубому кусту. Из выемок показались три щупальца и начали ощупывать куст, ветка за веткой.

— Что ж, — сказал Карсон, — война так война.

Ему удалось даже криво ухмыльнуться.

— Если я правильно тебя понял, мир тебя не устраивает.

И, не в силах удержаться от красивой фразы, добавил:

— Война — не на жизнь, а на смерть!

Но в этой абсолютной тишине его слова прозвучали глупо — даже он сам это почувствовал. И тут он понял, что война будет в самом деле не на жизнь, а на смерть. И его смерть — или смерть этого круглого существа — будет смертью целой цивилизации. Если он потерпит поражение, это приведет к гибели человечества.

При этой мысли он вдруг почувствовал робость. Ведь он знал это наверняка, вне всякого сомнения. Он почему-то знал, что тот, кто устроил этот поединок, говорил правду о своих намерениях и возможностях. Без дураков.

Будущее человечества зависит от него. Об этом было страшно подумать, и он отогнал эту мысль. Нужно было подумать о насущных делах.

Должен же быть какой-нибудь способ проникнуть через барьер — или убивать через барьер.

С помощью телепатии? Он надеялся, что нет, потому что телепатические способности пришельца явно превосходили человеческие. А может быть, не превосходили? Ведь смог же он изгнать из своего разума мысли пришельца. А пришелец? Если у него сильнее развита способность передавать свои мысли, не делает ли это его более уязвимым для чужих?

Карсон уставился на пришельца и сконцентрировал на нем всю силу своих мыслей.

«Умри, — подумал он. — Ты сейчас умрешь. Ты умираешь. Ты…»

Он пробовал несколько раз, в разных вариантах, пробовал передавать образы. Пот выступил у него на лбу, он весь дрожал от напряжения. Но пришелец продолжал ощупывать куст — все это произвело на него не большее впечатление, чем если бы Карсон декламировал таблицу умножения.

Значит, ничего не вышло.

От жары и страшного напряжения мысли он снова почувствовал слабость и головокружение. Он присел на песок отдохнуть и занялся внимательным изучением пришельца. Может быть, так он сможет обнаружить его сильные и слабые стороны, узнает о нем что-нибудь такое, что может пригодиться, когда дойдет дело до рукопашной.

Пришелец обламывал веточки. Карсон внимательно следил за ним, пытаясь определить, каких это требует от него усилий. «Надо будет найти такой же куст на моей стороне, — подумал он, — самому сломать такие же веточки и сравнить силу моих рук и этих щупалец».

Веточки отламывались с трудом; он видел, что пришельцу приходилось с каждой изрядно повозиться. Каждое щупальце на конце раздваивалось, образуя два пальца с когтем на каждом. Когти выглядели не особенно опасными. Не опаснее человеческих ногтей, если дать им немного подрасти.

Нет, в общем с ним не так трудно будет справиться. Конечно, если эти кусты не очень крепкие. Карсон огляделся и увидел точно такой же куст рядом с собой. Он протянул руку и отломил веточку. Она оказалась хрупкой и непрочной. Конечно, пришелец мог нарочно скрывать свою силу, но вряд ли.

С другой стороны, где его уязвимые места? Как, собственно, можно его убить, если представится такая возможность? Он снова начал изучать противника. Его внешняя оболочка выглядела довольно крепкой. Понадобится какое-нибудь острое оружие. Карсон опять поднял камень. Он был дюймов двенадцать длиной, узкий и с одним довольно острым краем. Если бы он расщеплялся, как кремень, из него можно было бы сделать вполне приличный нож.

Пришелец продолжал исследовать кусты. Он подкатился к ближайшему кусту другой разновидности. Из-под куста выскочила голубая многоногая ящерка — точно такая же, какую Карсон видел на своей стороне.

Щупальце пришельца метнулось, схватило ее и подняло в воздух. Другое щупальце начало обрывать ей ноги — спокойно и равнодушно, как будто это были веточки. Ящерка судорожно билась, издавая резкий визг — первый звук, который Карсон услышал здесь, если не считать его собственного голоса.

Карсон содрогнулся, ему захотелось отвести взгляд. Но он заставил себя смотреть — все, что он узнает о пришельце, может оказаться полезным. Полезно даже видеть эту ненужную жестокость. Будет просто приятно прикончить это существо, если это удастся.

Именно поэтому он сдержал отвращение и продолжал смотреть, как пришелец рвет ящерку на куски.

Но он обрадовался, когда ящерка, у которой была уже оторвана половина ног, умолкла, перестала биться и висела мертвая в щупальцах пришельца.

Тот не стал отрывать ей остальные ноги и пренебрежительно отшвырнул ее тело в сторону Карсона. Мертвая ящерка упала у самых его ног.

Она миновала барьер! Барьера больше нет!

Карсон мгновенно вскочил, крепко сжимая в руке нож, и прыгнул вперед. Сейчас он с ним расправится! Если барьера нет…

Но барьер был. Он убедился в этом на горьком опыте, налетев на него головой и чуть не потеряв сознание от удара. Его отбросило назад, и он упал.

Когда он снова сел, тряся затуманенной головой, он заметил, что в его сторону что-то летит, и, чтобы увернуться, распластался на песке. Он уберег свое туловище, но ощутил внезапную острую боль в левой икре.

Не обращая внимания на боль, он откатился назад и поднялся на ноги. Теперь он видел, что в него попал камень, а пришелец уже поднял другой, захватив его двумя щупальцами, и замахнулся для броска.

Камень полетел в Карсона, но он легко увернулся. Пришелец, очевидно, не мог бросать камни сильно и далеко. Первый камень попал в него только потому, что он сидел и не видел его приближения.

Увернувшись от слабо брошенного второго камня, Карсон запустил в пришельца своим камнем, который все еще был у него в руке. Он вдруг обрадовался, подумав: если камни могут перелетать через барьер, то стоит этим заняться. Человек с сильной рукой и точным глазомером…

На расстоянии четырех метров он не мог промахнуться по трехфутовой мишени, и он не промахнулся. Камень полетел точно и сильно — в несколько раз быстрее, чем камни, брошенные пришельцем. Он попал в самую середину, но, к несчастью, попал плашмя, а не острым концом.

Тем не менее он попал — раздался увесистый удар, и пришелец явно его почувствовал. Он в это время искал еще камень, но теперь передумал и откатился назад. К тому времени, как Карсон приготовился к новому броску, пришелец был уже в сорока метрах от барьера и продолжал катиться назад.

Во второй раз Карсон промахнулся на несколько футов, а третий камень не долетел до цели. Пришелец был вне пределов досягаемости — во всяком случае, для достаточно тяжелого камня, который мог бы причинить ему вред.

Карсон усмехнулся. Этот раунд он выиграл. Если не считать…

Он нагнулся, чтобы посмотреть, что у него с ногой, и улыбка исчезла с его губ. Острый край камня нанес ему довольно глубокую рану в несколько дюймов длиной. Она сильно кровоточила, хотя артерия, скорее всего, задета не была. Если кровотечение прекратится само, все будет в порядке. А если нет, дело плохо.

Но нужно было заняться кое-чем поважнее этой раны. Устройством барьера.

Он снова подошел к барьеру, вытянув вперед руки. Он нашел барьер и, упираясь в него одной рукой, швырнул в него горсть песка. Песок пролетел насквозь, а его рука — нет.

Органика и неорганика? Нет, потому что сквозь барьер пролетела мертвая ящерка, а ящерка, даже мертвая, — это все равно органика. А растение? Он отломал сучок и ткнул им в барьер. Сучок прошел насквозь, но когда до барьера дотронулись его пальцы, сжимавшие сучок, они не прошли.

Значит, Карсона барьер не пропускает и пришельца тоже. А камни, песок, мертвую ящерицу…

А живая ящерица? Он принялся охотиться за ними под кустами и скоро поймал одну. Он осторожно бросил ее в барьер, и она отлетела назад и побежала прочь по голубому песку.

Насколько можно было судить, это был окончательный ответ. Барьер преграждал путь живым существам. Неживое и неорганическое вещество могло проникать сквозь него.

Выяснив это, Карсон снова взглянул на свою раненую ногу. Кровотечение ослабло — это значило, что ему не нужно думать о барьере. Но нужно было разыскать немного воды, чтобы обмыть рану.

При мысли о воде он понял, что страшно хочет пить. Если схватка затянется, рано или поздно необходимо будет найти воду.

Слегка хромая, он начал обход своей половины арены. Касаясь барьера одной рукой, он дошел до полукруглой стены. Она была видима — вблизи она казалась серо-голубой, — а на ощупь была точно такая же, как и барьер.

Карсон на всякий случай бросил в нее горсть песка — песок прошел насквозь и исчез из виду. Значит, полукруглая стена — это тоже силовое поле. Но сплошное, а не прозрачное, как барьер.

Он пошел вдоль стены, пока не вернулся к барьеру, а потом вдоль барьера к тому месту, с которого начал.

Воды не было и следов.

Обеспокоенный, он начал ходить зигзагами между барьером и стеной, внимательно разглядывая пространство между ними.

Воды не было. Голубой песок, голубые кусты, невыносимая жара. И больше — ничего.

«Наверное, мне только кажется, что я так уж страдаю от жажды», — сказал он себе. Сколько прошло времени? Конечно, по меркам его пространства-времени — нисколько. Ему же было сказано, что пока он здесь, там время стоит на месте. Но жизненные процессы в его организме идут и здесь. Сколько же прошло времени, если измерять его этими процессами? Вероятно, три-четыре часа. Во всяком случае, не так долго, чтобы начать серьезно страдать от жажды.

И все-таки он испытывал сильнейшую жажду. В горле у него пересохло. Может быть, дело в жаре. А было в самом деле жарко! Наверное, градусов 55. Сухая жара без малейшего движения воздуха.

Он сильно хромал и был совершенно измучен к тому времени, как кончил бесплодный обход своих владений.

Он поглядел на неподвижного пришельца и подумал: надеюсь, что и ему так же скверно. Очень может быть, что так и есть. Ведь нам сказали, что обстановка здесь одинаково незнакомая и одинаково неприятная для нас обоих. Может быть, на планете пришельцев нормальная температура — градусов 90. Может быть, здесь, где Карсон медленно поджаривается, пришелец замерзает.

А может быть, воздух здесь слишком плотен для пришельца, как он слишком разрежен для Карсона. После прогулки он просто запыхался. Теперь он сообразил, что воздух здесь не плотнее, чем на Марсе.

И никакой воды.

Это означало, что для борьбы поставлен предел — во всяком случае, для него. Если он не найдет способа проникнуть сквозь барьер или убить врага, оставаясь по эту сторону, — рано или поздно его убьет жажда.

Он понял, что нужно спешить. Но все-таки он заставил себя присесть, чтобы немного отдохнуть и подумать.

Что делать? Ничего. И тем не менее дел много. Вот, например, разные виды кустов. Они выглядят не очень многообещающими, но нужно внимательно их изучить. Потом нога: с ней что-то нужно сделать, хоть и без воды. Приготовить боеприпасы в виде камней. Найти камень, из которого можно было бы сделать хороший нож.

Нога к этому времени сильно разболелась, и он решил начать с нее. На одном из кустов росли листья или что-то вроде листьев. Он сорвал горсть листьев и решил рискнуть. Листьями он стер песок, грязь и запекшуюся кровь, потом сделал компресс из свежих листьев и привязал его к ноге усиками с того же куста.

Эти усики оказались неожиданно прочными. Они были тонкие, но зато гибкие и упругие, и он не мог их переломить, как ни старался. Пришлось отпиливать их острым краем голубого камня. Те усики, что были потолще, в длину достигали целого фута, и он на всякий случай запомнил, что, если их связать по нескольку штук, получится вполне приличная веревка. Может быть, веревка ему пригодится.

Он продолжал исследовать кусты. Оставалось еще три разновидности. Одни кусты были без листьев, сухие, хрупкие, похожие на сухое перекати-поле. Другие были мягкие и крошились, почти как гнилушка. Похоже было, что из них получится прекрасный трут для костра. Третьи были больше остальных похожи на деревья. У них были нежные листья, которые сворачивались при прикосновении, а стебли были хотя и короткими, но прочными и крепкими.

Было жарко. Невыносимо жарко.

Сильно хромая, Карсон подошел к барьеру и пощупал, здесь ли он еще. Барьер все еще был здесь.

Некоторое время он стоял и глядел на пришельца. Тот держался на безопасном расстоянии от барьера и там что-то делал, двигаясь взад и вперед. Что он делал, Карсон разглядеть не мог.

Один раз он остановился, немного приблизился и как будто уставился на Карсона. И снова Карсону пришлось бороться с приступом тошноты. Он швырнул в пришельца камнем, тот отступил и продолжал заниматься своим непонятным делом.

По крайней мере Карсон мог держать его на расстоянии.

«Очень много от этого толку», — подумал он с горечью. Тем не менее следующие два часа он провел, собирая камни подходящей величины и складывая их в аккуратные кучки поблизости от барьера.

Горло у него горело. Он почти ни о чем не мог думать, кроме воды.

Но ему приходилось думать. О том, как проникнуть сквозь барьер, как добраться до этого существа и убить его, пока жара и жажда не убили его самого.

Барьер с обеих сторон доходил до стены. А вверху и внизу?

Некоторое время у Карсона в голове стоял какой-то туман, и он никак не мог сообразить, как бы ему это выяснить. Сидя неподвижно на голубом песке (а как он сел — этого он не помнил), он бесцельно смотрел, как голубая ящерка перебегает от одного куста к другому.

Карсон улыбнулся ей. Может быть, у него в голове что-то было неладно, потому что он вдруг вспомнил старые россказни марсианских колонистов: «Скоро тебе становится так одиноко, что ты начинаешь заговаривать с ящерицами, а потом приходит время, когда они начинают тебе отвечать…»

Конечно, ему надо бы думать о том, как убить пришельца, но вместо этого он улыбнулся ящерице и сказал:

— Привет!

Ящерица сделала несколько шагов в его сторону.

— Привет! — ответила она.

Карсон оцепенел от изумления, а потом пришел в себя и разразился хохотом. И смеяться ему было не больно — не настолько уж у него пересохло горло.

А почему бы и нет? Почему бы существу, которое изобрело это кошмарное место, не обладать и чувством юмора? Говорящие ящерки, которые отвечают тебе на твоем языке, — разве это не мило?

Он улыбнулся ящерке и сказал:

— Иди сюда.

Но ящерка повернулась и убежала, перебегая от куста к кусту, пока не скрылась из виду.

Он снова почувствовал жажду.

И потом, нужно что-то делать. Он не может победить, просто сидя здесь и предаваясь отчаянию. Нужно что-то делать. Но что?

Проникнуть сквозь барьер. Но он не может пройти сквозь него, не может и перелезть. А если подлезть под него снизу? И ведь к тому же, чтобы найти воду, копают колодцы. Одним выстрелом двух зайцев…

Преодолевая боль, Карсон подошел к барьеру и начал копать песок голыми руками. Это была медленная, трудная работа: песок осыпался, и чем глубже он копал, тем шире приходилось делать яму. Он не знал, сколько часов прошло, но на глубине четырех футов он уперся в скалу. Скала была совершенно сухой — никаких признаков воды.

А силовое поле доходило до скалы. Все зря. И воды нет. Ничего.

Он выполз из ямы и лег на песок, задыхаясь. Потом он поднял голову, чтобы посмотреть, что делает пришелец. Должен же он что-то делать.

Так и есть. Он что-то сооружал из веток кустарника, связывая их тонкими усиками. Странное сооружение высотой фута в четыре и почти квадратное. Чтобы разглядеть его получше, Карсон взобрался на кучу песка, которую он выкопал. Сзади из машины торчали два длинных рычага, один из них заканчивался углублением наподобие чашки.

«Похоже на какую-то катапульту», — подумал Карсон.

И верно — пришелец положил в чашку увесистый камень, одним щупальцем подвигал вверх-вниз другой рычаг, потом слегка повернул машину, как будто целясь, а потом рычаг с камнем метнулся вверх и вперед.

Камень пролетел в нескольких метрах над головой Карсона, так далеко, что он даже не стал нагибаться, но он прикинул, на какое расстояние полетел камень, и присвистнул. Он не мог бы бросить камень такого веса дальше, чем на половину этого расстояния. И даже если он отступит к задней стене своих владений, эта машина достанет до него, когда пришелец придвинет ее к самому барьеру.

Над ним пролетел еще камень — уже поближе.

«Это может быть опасно», — решил он. Нужно что-то предпринять.

Двигаясь из стороны в сторону вдоль барьера, чтобы катапульта не могла взять его в вилку, он запустил в нее десятком камней. Но он увидел, что от этого не будет никакого толку. Так далеко он мог бросать только небольшие камни. И если они попадали в машину, они отскакивали от нее, не причинив никакого вреда. А пришелец на таком расстоянии легко увертывался от тех камней, которые падали около него.

Кроме того, у него сильно устала рука. От изнеможения у него болело все тело. Если бы только он мог немного отдохнуть и не увертываться каждые тридцать секунд от снарядов катапульты…

Он, шатаясь, отошел к задней стене. Но и это его не спасало. Камни долетали и туда, только реже, как будто приходилось дольше заводить механизм катапульты.

Он снова устало потащился к барьеру. Несколько раз он падал и с трудом поднимался на ноги. Он знал, что его силы на исходе. И все-таки он не мог остановиться, пока не выведет из строя эту катапульту. Стоит ему задремать, и больше он не проснется.

Первый проблеск идеи появился у него после очередного выстрела катапульты. Ее снаряд попал в одну из кучек камней, которые он запас у барьера, и от удара вылетела искра.

Искра. Огонь. Первобытные люди добывали огонь, высекая искры. А если использовать эти сухие крошащиеся кусты как топливо…

К счастью, один такой куст оказался как раз около него. Он сломал его, поднес к куче камней, а потом принялся терпеливо молотить камнем о камень, пока одна искра не попала на древесину, похожую на трут. Дерево занялось так быстро, что пламя обожгло ему брови, и превратилось в пепел за несколько секунд.

Но теперь он уже знал, что делать, и через несколько минут под защитой горки песка, который он выкопал из ямы, горел маленький костер. На растопку он взял мягкие ветки, а огонь можно было поддерживать ветками другого куста, которые тоже горели, но медленнее.

Прочные усики, похожие на проволоку, почти не горели — с их помощью было легко делать зажигательные снаряды. Пучки хвороста с маленьким камнем внутри — для веса, обвязанные усиками с петлей, чтобы сильнее замахнуться.

Он запас полдюжины таких снарядов, потом зажег и бросил первый. Он не попал в цель, и пришелец спешно начал отступать, таща за собой катапульту. Но у Карсона было готово еще несколько снарядов, и он швырнул их один за другим. Четвертый застрял в машине, и этого было достаточно. Пришелец тщетно пытался погасить расползавшееся пламя, закидывая его песком, — когтистые щупальца не могли захватить его помногу. Катапульта сгорела.

Пришелец откатился на безопасное расстояние от огня и снова сосредоточил свое внимание на Карсоне. Снова Карсон почувствовал эту волну ненависти и тошноты. Но уже слабее: или сам пришелец ослабел, или Карсон уже научился защищаться от такого нападения.

Он показал пришельцу нос и отогнал его камнями на почтительное расстояние. Пришелец откатился к задней стене своей половины и снова начал собирать ветки. Наверное, он собирался сделать еще одну катапульту.

Карсон в сотый раз проверил, действует ли еще барьер, и вдруг обнаружил, что сидит у самого барьера на песке, слишком ослабев, чтобы встать, В его раненой ноге распространялась пульсирующая боль, и жажда мучила его еще сильнее. Но все это отступало на второй план перед полным изнеможением.

И жарой.

Вот это, наверное, и есть ад, подумал он. Ад, в который верили в древности. Он изо всех сил старался не заснуть, хотя не видел в этом особого смысла: все равно он ничего не может сделать, пока барьер остается непроходимым и пришелец держится далеко у задней стены.

Но должен же быть какой-нибудь способ! Он попытался припомнить, что он читал в книгах по археологии о том, как воевали когда-то, до появления металла и пластиков. Первым оружием был как будто камень для метания. Ну, это у него уже было. Единственным усовершенствованием этого оружия была катапульта, вроде той, какую построил пришелец. Но Карсон никогда не сможет такую сделать: кусты могли дать только крохотные веточки, длиной не больше фута. Он, конечно, мог бы придумать что-нибудь и из них, но для этого понадобилось бы несколько дней, а у него уже мало сил.

Несколько дней? Но пришелец же ее построил. Неужели прошло несколько дней? Но тут он вспомнил, что у пришельца много щупалец и что он, несомненно, может работать быстрее.

Кроме того, катапульта не решит исхода борьбы. Нужно придумать что-нибудь получше.

Лук и стрелы? Нет! Он как-то пробовал стрелять из лука и знал, что у него ничего не получится. Даже с современным спортивным стальным луком точного боя. А из примитивного самодельного лука, какой он мог бы соорудить здесь, он вряд ли сможет стрелять дальше, чем бросает камни, и наверняка уж не так точно.

Копье? Это он может сделать. Его будет бессмысленно метать, но оно может пригодиться в рукопашной — если дело дойдет до рукопашной.

И потом, это даст ему хоть какое-то занятие. Отвлечет его от бредовых мыслей, которые уже лезут к нему в голову. Ему уже время от времени приходилось делать усилие, чтобы вспомнить, зачем он здесь, зачем ему нужно убить пришельца.

К счастью, он лежал поблизости от одной из заготовленных кучек камней. Он перебрал их, пока не нашел один осколок, формой напоминавший наконечник копья. Другим, маленьким камнем он начал обтесывать его, стараясь придать ему такую форму, чтобы он, воткнувшись в тело, не мог выйти обратно.

Что-нибудь вроде гарпуна? В этом что-то есть, подумал он. Для этого сумасшедшего сражения гарпун лучше, чем копье. Если бы поразить им пришельца и если к гарпуну будет привязана веревка, он сможет притянуть пришельца к барьеру — и тогда, даже если его руки не смогут проникнуть на ту сторону, это сделает каменное лезвие ножа.

Древко было труднее сделать, чем наконечник. Но, расколов вдоль и соединив самые толстые стволы четырех кустов и обвязав сочленения тонкими, но крепкими усиками, он сделал прочное древко фута в четыре длиной и к концу его привязал каменный наконечник. Получилось коряво, но надежно.

Теперь веревка. Из тонких, крепких усиков он сплел веревку футов в двадцать длиной. Веревка была легкой и казалась непрочной. Но он знал, что она легко выдержит его вес. Один конец ее он привязал к древку гарпуна, а другой обвязал вокруг правого запястья. Теперь, бросив гарпун сквозь барьер, он, во всяком случае, сможет вытянуть его обратно, если промахнется.

Когда он затянул последний узел и не знал, что делать дальше, он почувствовал, что жара, усталость, боль в ноге и страшная жажда стали вдруг во сто раз сильнее.

Он попытался встать, чтобы посмотреть, что делает пришелец, и обнаружил, что не может подняться на ноги. С третьей попытки он ухитрился встать на четвереньки и снова упал на песок.

«Надо поспать, — подумал он. — Если сейчас дойдет до схватки, я ничего не смогу сделать. Он мог бы сейчас подойти и убить меня, если бы он знал. Нужно немного отдохнуть».

Преодолевая боль, он с трудом пополз от барьера.

Что-то ударилось о песок рядом с ним и пробудило его от ужасного, запутанного сна к еще более ужасной реальности. Он открыл глаза и снова увидел голубое мерцание над голубым песком.

Сколько времени он спал? Минуту? День?

Рядом упал еще один камень, уже ближе. Его осыпало песком. Он уперся руками, сел, повернулся и увидел пришельца в двадцати ярдах от себя, у самого барьера.

Как только Карсон сел, пришелец поспешно укатился прочь и остановился только у задней стены.

Карсон понял, что заснул слишком рано, когда был еще в пределах досягаемости для камней, брошенных пришельцем. А тот, увидев, что он лежит неподвижно, осмелился подойти к барьеру и начал бросать в него камнями. К счастью, пришелец не знал, насколько Карсон ослабел, — иначе он остался бы здесь и продолжал бросать камни.

Долго ли он спал? Наверное, нет, потому что чувствовал себя точно так же, как и раньше. Сил у него не прибавилось, жажда не усилилась, — никакой разницы. Может быть, прошло всего несколько минут.

Он снова пополз, на этот раз заставляя себя ползти дальше и дальше, пока бесцветная, непрозрачная внешняя стена арены не была всего в метре от него. Тогда он снова заснул…

Когда он проснулся, ничего вокруг не изменилось, но на этот раз он знал, что спал долго.

Первое, что он ощутил, была сухость в запекшемся рту. Язык распух.

Медленно приходя в сознание, он понял: что-то неладно. Он уже не чувствовал такой усталости — изнеможение прошло. Но он чувствовал сильнейшую боль. И когда он попробовал пошевелиться, он понял, что источник ее — нога.

Он поднял голову и посмотрел. Нога ниже колена ужасно распухла, и опухоль распространилась до половины бедра. Усики растений, которыми он привязал к ране компресс из листьев, теперь глубоко впились в раздувшуюся ногу. Просунуть под них нож оказалось невозможно. К счастью, последний узел пришелся над костью голени, спереди, где прутья впились не так глубоко. Собрав все силы, он развязал узел.

Взглянув под повязку, он увидел самое худшее, что только могло быть. Заражение — очень сильное и ползущее кверху.

И не имея лекарств, не имея бинтов, не имея даже воды, он ничего не мог с этим поделать.

Разве что умереть, когда заражение охватит все тело.

Теперь он понял, что надежды нет. Он побежден.

И вместе с ним — человечество. Когда он умрет здесь, там, в его мире, умрут все его друзья, все люди. Земля и ее колонии на планетах станут вотчиной чуждых всему земному пришельцев. Кошмарных, нечеловеческих созданий, которые получают удовольствие, разрывая на части живых ящериц.

Эта мысль придала ему мужества, и он пополз вперед, почти ничего не видя от боли, — вперед, к барьеру. Теперь уже не на четвереньках, а ползком, отталкиваясь ногами и подтягиваясь на руках.

Оставался один шанс из миллиона, что, когда он доберется до барьера, у него хватит сил один-единственный раз бросить свой гарпун и попасть, если — еще один шанс из миллиона — пришелец тоже окажется около барьера. Или если барьер исчезнет.

Ему показалось, что понадобились годы, чтобы доползти до барьера. Барьер был на месте. Такой же непроходимый, как и тогда, когда он впервые его нащупал.

А пришельца у барьера не было. Приподнявшись на локтях, Карсон увидел его в задней части той половины арены — он был занят постройкой деревянной рамы, которая была наполовину готовой копией уничтоженной Карсоном катапульты.

Движения пришельца были медленными — несомненно, он тоже ослабел. Но Карсон подумал, что вряд ли пришельцу понадобится вторая катапульта. Он подумал, что умрет раньше, чем тот ее закончит.

Если бы приманить его к барьеру, пока он еще жив… Карсон замахал рукой и попытался крикнуть, но его запекшиеся губы не могли произнести ни звука. Или если бы проникнуть сквозь барьер…

На него, наверное, нашло какое-то затмение, потому что он обнаружил, что в тщетной ярости колотит кулаками по барьеру. Он заставил себя остановиться, закрыл глаза, пытаясь успокоиться.

— Привет, — произнес какой-то тоненький голос. Он был похож на голос…

Карсон открыл глаза и повернулся. Это в самом деле была ящерка.

«Уйди, — хотел сказать Карсон. — Уйди. Тебя на самом деле нет, а если ты тут, то ты не можешь говорить. Мне опять мерещится».

Но он не мог произнести ни слова — его рот и горло совершенно высохли. Он снова закрыл глаза.

— Больно, — сказал голос. — Убей. Больно. Убей. Иди.

Он снова открыл глаза. Десятиногая голубая ящерка была еще тут. Она пробежала немного вдоль барьера, вернулась, опять пробежала, опять вернулась.

— Больно, — сказала она. — Убей. Иди.

Снова она отбежала, опять вернулась. Она явно хотела, чтобы Карсон последовал за ней вдоль барьера.

Он снова закрыл глаза. Голос не умолкал. Все те же три бессмысленных слова. Каждый раз, как он открывал глаза, она отбегала и возвращалась.

— Больно. Убей. Иди.

Карсон застонал. Проклятое создание не оставит его в покое, пока он не последует за ним. Он пополз следом за ящеркой. До него донесся другой звук — тонкий визг. Он становился громче.

На песке что-то лежало, извиваясь и корчась. Что-то маленькое и голубое — похожее на ящерку и в то же время…

Тут он понял, что это такое — это ящерка, у которой пришелец отрывал ноги. Это было так давно… Но она была жива; она пришла в себя и теперь, визжа, корчилась в агонии.

— Больно, — сказала другая ящерка. — Больно. Убей. Убей.

Карсон понял. Он вытащил из-за повязки каменный нож и убил изувеченное создание. Живая ящерка быстро ускользнула.

Карсон повернулся к барьеру. Припав к нему руками и лицом, он смотрел, как вдалеке пришелец мастерит катапульту.

«Если бы добраться туда, — думал он. — Если бы попасть на ту сторону. Я бы еще мог победить. Кажется, он тоже ослабел. Я мог бы…»

Снова на него надвинулась черная безнадежность; его воля отступила перед болью, и он подумал, что лучше было бы умереть. Он позавидовал ящерке, которую только что убил. Ей не пришлось больше страдать. А ему придется. Может быть, часы, может быть, дни — пока он не умрет от заражения крови.

Если бы можно было самого себя этим ножом…

Но он знал, что не сможет это сделать. Пока он жив, есть хоть один шанс из миллиона…

Он изо всех сил нажимал руками на барьер, как будто хотел оттолкнуть его от себя. Он заметил, какими тонкими и костлявыми стали его руки. Наверное, он здесь уже долго, уже много дней.

Сколько же осталось ему жить? Сколько времени он еще может терпеть жару, жажду и боль?

Некоторое время он был близок к истерике, но потом пришло глубокое спокойствие и с ним — потрясающая мысль.

Ящерка, которую он только что убил. Она пересекла барьер, когда была еще жива! Она была на стороне пришельца; тот оборвал ей ноги и презрительно отшвырнул сюда, и она пролетела сквозь барьер. Он-то подумал — это потому, что она мертва.

Но она была жива! Она была всего лишь без сознания.

Живая ящерка не может пересечь барьер, но если она без сознания — это возможно. Значит, барьер непроходим не для живой материи, а для мыслящей материи!

И с этой мыслью Карсон пополз вдоль барьера, чтобы сделать последнюю отчаянную ставку. Надежда была так ничтожна, что только умирающий мог бы ухватиться за нее.

Нет смысла взвешивать шансы на успех. Потому что если он откажется от этой попытки, они почти равны нулю.

Он дополз до кучи песка высотой фута в четыре, которую он накопал, пытаясь — сколько дней назад это было? — подкопаться под барьер или найти воду.

Куча была у самого барьера — один ее склон наполовину заходил на ту сторону.

Взяв камень из соседней кучи, он забрался на холмик, миновал его вершину и улегся, опершись на барьер так, что, если бы барьер вдруг исчез, он скатился бы по склону на вражескую территорию.

Он проверил, на месте ли нож, удобно ли лежит в его левой руке гарпун и прочно ли привязана к нему и к запястью веревка.

Потом он поднял правой рукой камень, которым сейчас ударит себя по голове. Придется положиться на везение: удар должен быть настолько сильным, чтобы он потерял сознание, но не настолько, чтобы это было надолго.

Он чувствовал, что пришелец следит за ним, что тот увидит, как он скатится сквозь барьер, и непременно приблизится, чтобы выяснить, в чем дело; Карсон надеялся, что тот примет его за мертвого, — он надеялся, что тот пришел к такому же выводу о барьере, как в свое время и он. Но пришелец будет осторожен и подойдет не сразу. Немного времени у него будет.

Он нанес удар…

Очнулся он от боли. От внезапной резкой боли в бедре, не похожей на пульсирующую боль в голове и в ноге.

Но, обдумывая все перед тем, как оглушить себя, он предвидел именно эту боль, даже надеялся на нее и приготовился очнуться, не выдавая себя никаким движением.

Лежа неподвижно, он чуть приоткрыл глаза и увидел, что его догадка оправдалась. Пришелец приближался. Он был футах в двадцати, и боль, от которой Карсон очнулся, причинил ему брошенный пришельцем на всякий случай камень.

Он продолжал лежать неподвижно. Пришелец приближался. В пятнадцати футах он остановился. Карсон затаил дыхание.

Он изо всех сил старался, чтобы у него в голове не было ни единой мысли, — иначе телепатические способности врага подскажут ему, что Карсон в сознании. Но тут на его мозг с потрясающей силой обрушились мысли пришельца.

Он почувствовал дикий ужас от этих совершенно чуждых, иных мыслей, которые он ощущал, но не мог ни понять, ни выразить, потому что ни в одном земном языке не нашлось бы для них слов, ни в одной земной душе — представлений. Он подумал, что мысли паука, или богомола, или марсианской песчаной змеи, обрети они разум, показались бы по сравнению с этим родными и милыми.

Он теперь понял, что то таинственное существо было право. Человек или пришелец — во всей Вселенной было место только для одного из них. Они были дальше друг от друга, чем бог или дьявол, — между ними не могло быть даже равновесия.

Ближе. Карсон ждал, пока он приблизится на несколько футов, пока он протянет к нему свои щупальца…

И тут, забыв про свои страдания и собрав все оставшиеся силы, он сел, занес гарпун и бросил его.

Пришелец, с глубоко вонзившимся в него оружием, покатился прочь. Карсон попытался встать, чтобы броситься вдогонку, но не смог. Он упал и пополз вслед за противником.

Веревка размоталась и потянула Карсона за руку. Его протащило еще несколько футов, потом натяжение ослабло. Карсон продолжал двигаться вперед, подтягиваясь руками по веревке.

Пришелец остановился, размахивая щупальцами и тщетно пытаясь вытащить гарпун. Казалось, он задрожал, а потом, очевидно поняв, что ему не уйти, прокатился назад к Карсону, протянув к нему когтистые щупальца.

Карсон встретил его с ножом в руке. Он наносил удар за ударом, а эти ужасные когти рвали его кожу и мясо.

И вдруг пришелец застыл в неподвижности.

Зазвонил звонок. Карсон открыл глаза, но не сразу сообразил, где он и что с ним. Он был пристегнут к сиденью своего космолета, и на экране перед ним не было ничего, кроме космической пустоты. Никакого противника, никакой немыслимой планеты.

Звонок вызова продолжал звенеть — кто-то хотел, чтобы он ответил. Чисто рефлекторным движением Карсон протянул руку и перебросил тумблер.

На экране появилось лицо Брандера — капитана судна-базы «Магеллан». Он был бледен, глаза его возбужденно сверкали.

— Карсон! Я — «Магеллан»! — рявкнул он. — Отбой. Все кончилось! Мы победили!

Экран померк — Брандер вызывал остальных патрульных.

Медленно Карсон вывел свой корабль на обратный курс. Медленно, не веря своим глазам и ушам, он отстегнулся от кресла и пошел к крану попить. Почему-то он чувствовал страшную жажду. Он выпил шесть стаканов.

Потом он прислонился к стене, собираясь с мыслями.

Было ли все это на самом деле? Он здоров, цел и невредим. Жажда была скорее воображаемой, чем настоящей: горло у него вовсе не пересохло. Нога…

Он задрал штанину и посмотрел на икру. Там был длинный белый шрам, но он давно зажил. Раньше никакого шрама здесь не было. Он расстегнул молнию на куртке и увидел, что его грудь и живот иссечены крохотными, почти незаметными и тоже совершенно зажившими шрамами.

Это было на самом деле.

Автопилот уже вводил его космолет в трюм базы. Захваты уложили его на место, и через мгновение зуммер сообщил, что шлюз заполнен воздухом. Карсон открыл люк и вышел наружу через двойную дверь шлюза.

Он направился прямо в кабинет Брандера, вошел и отдал честь.

Брандер выглядел все еще слегка ошалевшим.

— Привет, Карсон, — сказал он. — Ты такое пропустил! Вот это была картина!

— Что случилось, сэр?

— Точно не знаю. Мы дали один залп, и весь их флот рассыпался в пыль! Что-то такое мгновенно перекинулось с корабля на корабль — даже на те, в которые мы не целились и которые были за пределами нашего огня. Весь флот был уничтожен на наших глазах, а у нас ни одной царапины! Мы даже не можем приписать себе эту честь. Наверное, в их металле была какая-нибудь нестабильная составная часть, и наш пристрелочный выстрел вызвал реакцию. Ух, что было! Жаль, что все обошлось без тебя.

Карсону удалось улыбнуться. Это было жалкое подобие улыбки, — только много дней спустя он переживет все происшедшее, — но капитан не смотрел на него и ничего не заметил.

— Да, сэр, — сказал он. Здравый смысл, а не скромность, подсказал ему, что он навеки прослывет самым последним лжецом во всем космосе, если проговорится хоть словом. — Да, сэр, жаль, что все обошлось без меня.

Шестиногий Свенгали[9]

Базовый лагерь показался мне весьма привлекательным после долгих часов одинокого блуждания в бесконечном густом тумане под противным моросящим дождем Венеры. Видимость составляла всего несколько ярдов, но это не страшно: на Венере все равно не на что смотреть.

За исключением Дикси Эвертон — во всяком случае, пока наша экспедиция находилась на планете. Откровенно говоря, только из-за Дикси я оказался участником зоологической экспедиции Эвертонов, которой руководил ее отец, доктор Эвертон из зоопарка внеземных форм в Новом Альбукерке. К тому же я сам оплачивал свои расходы: доктор Эвертон не считал мое участие в экспедиции необходимым. И что еще хуже, он полагал, что я не гожусь в мужья его дочери Дикси. Но тут я решительно расходился с ним во мнениях.

Так или иначе, но мне предстояло доказать ему, что я не такой non compos mentis,[10] как он думает. Возможно, это звучит банально, но все обстояло именно так. И, судя по тому, как мне везло, мои шансы были не больше, чем у эскимо на палочке, которое попало на солнечную сторону Меркурия.

На самом деле я не хотел участвовать в экспедиции. Я никогда не уважал людей, которые сажают животных в клетки, чтобы зеваки на них глазели. Фауна Венеры была весьма скудной, и после нашего появления два вида уже были полностью уничтожены: красивая венерианская белая цапля, чьи перья пошли на плюмажи для шляп, когда появилась смехотворная мода на XIX век, и кайтеры — их мясо оказалось невероятно вкусным, и они отправились в тарелки богатых гурманов.

Дикси слышала, как я вернулся в лагерь. Она высунула из палатки свою прелестную головку и улыбнулась. Мне сразу же заметно полегчало.

— Нашел что-нибудь, Род? — спросила она.

— Только это, — ответил я. — От него будет какой-то толк?

И я открыл выстланную мхом коробку, в которой находилось единственное пойманное мною животное, если, конечно, это можно было назвать животным. У него были жабры как у рыбы, восемь ног, гребень как у петуха, только побольше, и голубой мех.

Дикси оглядела его.

— Это визен, Род. В нашем зоопарке уже два таких, так что тебе не удалось отыскать новый вид. — Должно быть, она заметила разочарование, промелькнувшее на моем лице, поскольку быстро добавила: — Но ты поймал хороший экземпляр, Род. Не нужно его отпускать. Папа захочет его изучить, когда у него будет свободное время.

Вот какая моя Дикси.

Доктор Эвертон вышел из главной палатки и неприязненно посмотрел на меня:

— Привет, Спенсер. Я выключаю маяк. Крейн тоже вернулся.

Он подошел и выключил прибор, посылающий сигнал, который помогал нам с Крейном находить дорогу в лагерь. На Венере без такого передатчика и карманного приемника можно легко заблудиться, стоит только отойти от базы на дюжину ярдов.

— Крейну удалось что-нибудь найти? — спросил я.

— Ничего особенно интересного, — ответил доктор Эвертон, — но он обеспечил нам ужин. Крейн поймал болотную курицу и теперь готовит ее для нас.

— Он даже не позволил мне к ней притронуться, — проворчала Дикси. — Заявил, что женщины не умеют готовить. Должно быть, он уже закончил: прошло больше часа. Ты проголодался, Род?

— Настолько, что готов съесть это, — сказал я, глядя на визена, которого продолжал держать в руках.

Дикси рассмеялась и взяла мою находку, чтобы поместить ее в один из контейнеров.

Мы направились к главной палатке. Болотная курица была готова, и Крейн с гордостью подал ее на стол. Он неплохо потрудился, и у него имелись все основания быть довольным собой. Венерианская болотная курица, если ее приготовить должным образом, гораздо вкуснее жареного цыпленка, который, в свою очередь, лучше вареного канюка. Как венерианского, так и из любого другого мира.

К тому же у болотной курицы четыре ноги, и каждый из нас получил по куриной ножке.

За едой мы почти не разговаривали. Но когда пришла очередь кофе, Дикси произнесла непонятную фразу — что-то о черепахе.

— Что? — переспросил я. — Какая черепаха?

Дикси посмотрела на меня так, словно я шучу, а потом перевела взгляд на отца и Джона Крейна. Наступило неловкое молчание.

Я нахмурился и спросил:

— Что происходит?

— Речь идет о венерианской земляной черепахе, Род, — вздохнув, ответил Крейн. — Именно для ее поимки и снаряжена наша экспедиция. Похоже, сегодня утром ты ее нашел.

— Я не знаю, о чем вы говорите, — терпеливо сказал я. — Я не только не находил никаких черепах, но даже ничего о них не слышал. Что за странные у вас шутки?

Доктор Эвертон печально покачал головой:

— Спенсер, мы взяли вас с собой только потому, что вы обещали поймать такую черепаху.

— Я обещал? — Мой взгляд с мольбой устремился к Дикси. — Вы что, договорились посмеяться надо мной?

Дикси уставилась в свою тарелку.

— Да, можно определенно утверждать, что вы нашли черепаху или подошли к ней совсем близко, — сказал доктор Эвертон. — Сейчас я объясню. Видите ли, Спенсер, многие существа используют против своих врагов защитные механизмы. Некоторые насекомые выживают благодаря тому, что похожи на сучки; безвредные змеи внешне почти не отличаются от ядовитых гадов; маленькие рыбки способны раздуваться так, что их невозможно проглотить; хамелеоны…

— Я признаю существование защитных механизмов, — прервал я доктора Эвертона. — Но какое это имеет отношение к теме нашего разговора?

Он покачал пальцем из стороны в сторону.

— Хорошо, вы признаете существование защитных механизмов. Теперь я перехожу к защитному механизму венерианской земляной черепахи. Как и все другие формы жизни на Венере, она обладает слабыми телепатическими способностями. В данном случае речь идет об особом применении телепатии. Эта черепаха способна вызвать кратковременную потерю памяти, и мы забываем о ее существовании, — такая неприятность происходит со всяким существом, которое оказывается поблизости от нее. Иными словами, если кто-то начинает охотиться на венерианскую земляную черепаху и находит ее, он забывает не только то, что хочет ее поймать, но и то, что знал о ее существовании!

Я разинул рот:

— Вы хотите сказать, что я на нее охотился…

— Совершенно верно, — самодовольно ответил доктор Эвертон.

Я посмотрел на Дикси, и теперь она не отвела глаз.

— Это правда, Род, — сказала она. — Главная задача нашей экспедиции — найти способ поймать земляную черепаху. И одна из причин, по которой папа согласился взять тебя с собой, состоит в том, что ты поклялся ее поймать.

— Неужели?

— Одну минутку, Род. Я тебе кое-что покажу. Конечно, тебе трудно нам поверить, поскольку ты ничего не помнишь.

Она быстро вышла из палатки и почти сразу же вернулась с письмом; я узнал свой почерк. Дикси протянула мне письмо, я его прочитал и почувствовал, что у меня горят уши.

Я вернул письмо Дикси, и наступило долгое молчание. Наконец я набрался мужества и заговорил:

— И я даже не намекнул никому из вас, как собирался перехитрить земляную черепаху?

Доктор Эвертон развел руки в стороны:

— Вы нам ничего не сказали.

— И как долго продолжается амнезия? Она носит постоянный характер?

— Нет, проходит через несколько часов — пять или шесть. Но если ты вновь встречаешься с черепахой, все повторяется.

Я тщательно обдумал все, что мне было известно, но легче не стало. Неожиданно мне в голову пришла новая мысль:

— Но если все, кто ее видел, забывают о ней, откуда известно, что она вообще существует?

— Ее несколько раз удалось сфотографировать, но исследователи не помнили, что делали фотографии, пока не проявили их через несколько часов. Она похожа на земную черепаху, вот только у нее шесть ног, а не четыре, и она круглая, а не овальная. Ты довольно тщательно изучил фотографии.

Крейн встал из-за стола и вытащил полдюжины фотографий из складного столика, стоявшего в углу.

— Вот кого мы ищем, Род.

В его глазах плясал смех. Я с недоверием просмотрел фотографии.

— Симпатичные ребятишки, — пробормотал я. — Большие глаза. Они выглядят грустными.

— И довольно редкие даже для венерианских форм жизни, — сказал мне Крейн. — Их можно увидеть только на участке площадью в двадцать или тридцать квадратных миль.

— Да, очень редкие, — проворчал доктор Эвертон. — А если учесть, с какой быстротой исчезают редкие виды, едва ли мы успеем получить хотя бы одну черепаху для изучения.

Я простонал:

— Что вы имеете в виду?

Крейн пожал плечами:

— Некоторые попытки поймать земляную черепаху имели трагические последствия. Одна биологическая экспедиция использовала ядовитый газ, рассчитывая убить несколько экземпляров, чтобы получить хотя бы мертвые образцы. Однако вышло так, что после смерти черепахи стремительно погрузились в мягкую землю. Другая экспедиция использовала наркотик, рассчитывая, что черепахи потеряют сознание. Они…

— Весьма возможно, — перебил его доктор Эвертон, — что в случае нашей неудачи эта попытка будет последней. Охота за земляной черепахой — слишком дорогое удовольствие.

Я потер рукой лоб. Примерно такие же ощущения испытывает человек после шестидневного загула. Если бы не письмо, написанное моей собственной рукой, я подумал бы, что они решили надо мной посмеяться.

— Вероятно, мои идеи оказались неудачными, — грустно сказал я. — Я встретился с противником, и он одержал победу. Прошу меня простить…

— Куда ты собрался, Род? — спросила Дикси.

— Мне нужно немного подумать. — Я повернулся к доктору Эвертону. — Если у вас нет для меня никаких дел.

— Нет, идите, прогуляйтесь, Спенсер. Мы вновь отправляемся на охоту, вероятно, это будет последняя попытка перед отлетом. Но…

Он не сказал, что едва ли я буду полезным дополнением к их отряду, но думал именно так.

Впрочем, мог ли я его винить?

Я направился в свою палатку — у каждого из нас была собственная маленькая палатка, которые стояли вокруг большой, — уселся на походную кровать и попытался вспомнить о черепахах хоть что-нибудь полезное. Но кроме того, что мне рассказали, ничего нового в голову не приходило.

На что же я рассчитывал? Ну, в любом случае, моя идея не сработала. Я был готов рвать на себе волосы.

У входа в палатку кто-то вежливо кашлянул.

— Могу я войти? — раздался голос доктора Эвертона.

— Конечно, — ответил я.

Он вошел, и я жестом предложил ему присесть, но он покачал головой.

— Сожалею, что вынужден вам об этом напомнить, Спенсер, особенно сейчас, когда вы расстроены, но было бы нечестно поступить иначе. Похоже, вы забыли о нашем соглашении вместе со всем остальным, что имеет отношение к черепахе.

Я недоуменно посмотрел на него.

— Вы не помните?

Я покачал головой.

— Вот в чем оно состояло: я сказал, что, если вы сделаете то, что обещали, я сниму все свои возражения против вашего брака с Дикси. В свою очередь, вы поклялись, что в случае неудачи…

— О нет!

— Но это так, Спенсер. Вы были настолько уверены в себе, что вам казалось, будто вы ничем не рискуете. Однако вы действительно обещали, что в случае неудачи примете мое решение и перестанете встречаться с Дикси.

Мне представлялось маловероятным, что я мог такое обещать, но я знал, что доктор Эвертон честный человек. Ничего не оставалось, как ему поверить.

— Мне очень жаль, что я вынужден напомнить вам о нашем договоре. Откровенно говоря, в последнее время вы начали мне нравиться. Но я по-прежнему не считаю, что вы будете хорошим мужем для моей дочери. Она замечательная девочка. Дикси заслуживает того, кто сможет… э…

— Кто окажется умнее земляной черепахи, — хмуро закончил я мысль доктора Эвертона.

— Ну… — сказал он и принялся меня утешать, но ничего не помогало.

Вскоре он ушел, а я остался сидеть в своей палатке. И сидел довольно долго.

Наверное, я был на сто процентов уверен в себе, если согласился на такую сделку с доктором Эвертоном. Так в чем же заключалась моя идея? И какой толк от плана, если я его не помню? Или у меня хватило ума оставить себе послание?

Я быстро подошел к шкафчику, где держал одежду и оборудование, и распахнул дверцу. Так и есть, на внутренней стороне дверцы моей собственной рукой были написаны три предложения. Я прочитал их.

«Смена позиции — честная игра. Может ли человек, страдающий амнезией, потерять память? Все дело в фазе».

Я прочитал записку и застонал. Я наверняка зашифровал свое послание. Вероятно, опасался, что Крейн или Эвертон украдут мою идею. Но что же я имел в виду?

«Смена позиции — честная игра. Может ли человек, страдающий амнезией, потерять память? Все дело в фазе».

Бред какой-то. Когда я писал эти слова, они имели для меня смысл, но сейчас — полная пустота.

«Смена позиции — честная игра». Значит ли это, что я сознательно решил подставить себя под удар черепахи, чтобы потом поменяться с ней местами и поймать ее? Может ли человек, страдающий амнезией, потерять память? Возможно, теперь у меня иммунитет? Предположим, но что тогда означают слова о фазе?

Я услышал, как остальные покидают лагерь, быстро подхватил свое оборудование, в том числе выстланный мхом ящик, и выскочил наружу. Они уже скрылись из виду и, судя по голосам, отошли ярдов на двадцать, но, когда я позвал, они ответили и подождали меня.

Доктор Эвертон шел последним, и я зашагал рядом с ним.

— Послушайте, доктор, — сказал я, — у меня появились кое-какие мысли. Мне кажется, что я сознательно позволил черепахе нанести первый удар по моему сознанию. Вероятно, я отправился на поиски в одиночестве, чтобы предоставить ей такую возможность.

— Да? И зачем? — с интересом спросил он.

— Поскольку теперь в течение четырех часов я буду находиться в состоянии амнезии. Так вот, все это время я обладаю иммунитетом и если наткнусь на черепаху, то не забуду о ее существовании и сумею поймать.

Он повернулся и посмотрел на меня.

— Спенсер, похоже, вам удалось придумать нечто новое. Однако шансов у вас немного.

— Почему?

— Все в дело в видимости — или почти полном ее отсутствии. Если верить фотографиям, черепаха прекрасно сливается с почвой. Она ползет по земле, но цвет у нее такой же. Черепаху удастся найти, только если на нее наступить.

Я оглянулся по сторонам и мысленно согласился с ним.

Я подумал, что все дело в фазе, и попытался сообразить, что это означает. Загадка сводила меня с ума.

Мы шлепали по грязи, а я погрузился в такие глубокие размышления, что едва не забыл, зачем я здесь. Так что же я имел в виду? Почему зашифровал свое послание? Другого шанса у меня не будет…

Я мучительно напрягал глаза, вглядываясь в туман.

— Какой величины эти черепахи, доктор?

— Судя по фотографиям, примерно шесть дюймов в диаметре.

Впрочем, какое это имеет значение? В таком тумане уже на расстоянии шести ярдов невозможно увидеть даже слона. Дикси и Крейн шли всего в двух шагах перед нами, но я различал лишь смутные очертания их фигур.

— А по цвету она такая же, как почва?

— Прошу прощения?

— Я имею в виду черепаху, — уточнил я. — Она отличается по цвету от земли?

Он повернулся и посмотрел на меня.

— Черепахи? Вы спятили, Спенсер? На Венере нет никаких черепах.

Я так резко остановился, что заскользил по мягкой земле и едва не упал. Доктор Эвертон оглянулся:

— Что случилось, Спенсер?

— Идите вперед, я вас догоню. И все объясню позднее.

После некоторых колебаний — казалось, он хочет задать мне вопрос — доктор Эвертон поспешил за удаляющимися фигурами Крейна и Дикси.

— Ладно, встретимся в лагере, если вы нас не найдете.

Как только он исчез в тумане, я поставил на землю свой ящик в качестве вехи, чтобы хоть как-то отметить это место. После чего начал двигаться по спирали.

Все дело в фазе! Теперь я понял, что в этой фразе нет ничего таинственного. Просто, выйдя из лагеря в одиночестве, я дал себя поймать одной из черепах, чтобы оказаться в другой фазе по сравнению с остальными. На короткое время я получил иммунитет, а они им не обладали!

Я делал пятый круг вокруг своего ящика, на расстоянии шести или семи футов от него, когда едва не наступил на нечто почти сливающееся с землей. Это была шестиногая черепаха. Я взял ее и сказал:

— Ага, моя красавица. Смена позиции — честная игра, все дело в фазе!

Она посмотрела на меня большими печальными глазами и с тоской спросила:

— Йеп?

Мне стало стыдно. Я прекрасно понимал, что теперь, когда способ отлова найден, другие зоопарки или научные институты захотят получить собственные экспонаты для изучения и…

Решительно отбросив сомнения, я засунул черепаху в ящик. Теперь я получу Дикси, а Дикси для меня все. Я активировал приемник и пошел в лагерь, ориентируясь на маяк.

Когда через пару часов остальные вернулись в лагерь, у меня было отличное настроение. Вновь наступила перемена позиции, но я знал, что смогу их убедить. Я вытащил все необходимое: статьи в научных журналах о венерианской земляной черепахе, газетные заметки с сообщениями об отправке зоологической экспедиции и ее цели. И главное, экспонат «А» — венецианскую земляную черепаху в прекрасном состоянии.

Я отвел доктора Эвертона в сторону и весьма дипломатично, как он это сделал раньше, напомнил ему о заключенной нами сделке.

Он вздохнул и ответил:

— Хорошо, Род. Я не помню, но поверю вам на слово. Я полагаю… прямо сейчас… я скажу «да», а окончательное решение мы примем потом.

Мы пожали друг другу руки, и он неожиданно улыбнулся:

— А вы с Дикси уже назначили день свадьбы?

— Мне еще нужно поговорить с Дикси, — ответил я, — но я знаю, какой день выберу. Формально вы являетесь капитаном корабля, поэтому можете устроить церемонию еще до отлета на Землю. — Я ухмыльнулся. — На самом деле нужно реализовать нашу сделку, пока у меня вновь не начнется амнезия и я не забуду о нашем договоре.

— Вы полагаете, что вам вновь грозит потеря памяти?

— Если это не та черепаха, к которой я подошел в первый раз, то так и будет. Как только закончится период иммунитета от первой черепахи, эта вновь поймает меня на несколько часов. Думаю, события будут развиваться именно так.

Я нашел Дикси в главной палатке, и то, какими словами мы с ней обменялись, вас совершенно не касается. Через полчаса доктор Эвертон поженил нас, а потом, поскольку мы не хотели дожидаться наступления ночи, все стали энергично собирать оборудование.

Большую часть времени я провел внутри корабля и спустился за своей сумкой перед самым отлетом. Естественно, я выбросил все лишнее — так принято поступать перед стартом, — в том числе и вычистил свой ящик, выстланный мхом. Конечно же, я выпустил на свободу необычное существо, похожее на черепаху, которое не представляло никакой ценности. Наверное, оно само забралось в коробку, поскольку я не припоминаю, чтобы сажал его туда. Симпатичное существо. Я был рад, что мне не пришлось держать его в плену.

Быть может, мне следовало спросить насчет черепахи у доктора Эвертона, но я слишком торопился на Землю — меня ждал медовый месяц.

Сириус-понарошку

Что и говорить, неплохой куш мы сорвали. Сердце у меня прыгало от радости, когда я выгребал из наших игровых автоматов последние монеты. Я подсчитывал денежки и называл суммы Ма,[11] а она заносила их в красную записную книжечку. Цифры ласкали нам слух.

Нет, не напрасно мы слетали на Тор и Фреду — планеты, что крутятся вокруг Сириуса, тамошнего солнца. Особенно на Фреду. На каждой из них есть небольшие поселения землян. Люди там дохнут от скуки. Деньги тратить особо не на что, а развлечений — вообще никаких. Видели бы вы, как они стояли в очередь в наш шатер, как торопились поскорее запихнуть монеты в щели автоматов! Полет в такую даль обошелся нам недешево, но прибыль покрывала все расходы.

М-да, очень приятные циферки записывала Ма. Правда, моя жена не особо сильна в арифметике и при сложении вполне могла наврать. Это не страшно; Элен потом все исправит. Элен недурно ладит с цифрами, да и собой девчонка недурна. Уж я-то имею право сказать это о своей единственной дочери. Но заслуга здесь принадлежит Ма, а не мне. Я никогда не был особым красавцем. Да разве сыщешь красавцев на межорбитальных станциях и транспортных кораблях, которым я отдал достаточно лет своей жизни?

Я поставил монетосборник на место, то бишь в один из игровых автоматов под названием «Ракетные гонки». Я уже хотел что-то сказать Ма, как дверь рулевого отсека распахнулась и на пороге появился наш пилот Джон Лэйн. Элен, сидевшая напротив Ма, сразу же отложила книгу и во все глаза уставилась на парня. Глаза у нее светились не хуже сигнальных лампочек.

Джонни молодцевато отдал честь, как и полагалось пилоту частного корабля при обращении к владельцу сей космической посудины, являющемуся также ее капитаном. Меня всегда коробит от этих церемоний, но я не могу ему сказать, чтобы он оставил свои штучки. Кто-то когда-то выдумал такое правило, а Джонни — сущий педант по части правил.

— Капитан Уэрри, впереди по курсу — объект, — доложил Джонни.

— Объект? — повторил я за ним. — Какой именно?

Понимаете, по тону голоса этого парня и по выражению его физиономии никогда толком не узнаешь, случилось ли что-нибудь важное или пустяк, о котором можно было бы и не сообщать. Джонни учился в Марсианской политехнической академии. Там их специально учат при любых обстоятельствах сохранять полную невозмутимость. А Джонни был не просто прилежным студентом; академию он окончил с отличием. Нет, парень он замечательный, но случись ему возвестить о конце света, он наверняка сообщил бы нам об этом с бесстрастием вышколенного лакея, объявляющего: «Кушать подано».

— Кажется, это планета, сэр, — только и ответил Джонни.

Я не сразу въехал в смысл его слов.

— Планета? — переспросил я без особой радости.

Я посмотрел на него, втайне надеясь, что парень глотнул чего покрепче. Не подумайте, что я предпочел бы трезвому пилоту какого-нибудь забулдыгу. Джонни спиртного и в рот не берет. Но если бы взял, алкоголь немного растворил бы его официальность. Парень стал бы чуть менее «накрахмаленным».

— Планета, сэр. Вернее, объект, имеющий размеры планеты. Диаметр — около трех тысяч миль, расстояние до поверхности — два миллиона миль. Скорее всего, объект вращается по орбите вокруг звезды Сириус-А.

— Джонни, — сказал я ему. — Мы находимся в пределах орбиты Тора, или, если угодно, Сириуса-1, поскольку Тор — ближайшая к звезде планета. Между нею и Сириусом нет и не может быть никаких планет. Или вам захотелось подшутить надо мной?

— Можете взглянуть на обзорный экран, сэр, и проверить мои расчеты, — невозмутимо ответил Джонни.

Я встал и прошел в рулевой отсек. И в самом деле, на центральном обзорном экране отчетливо виднелся диск. Тут Джонни был прав. Но проверять его расчеты? Моей математической подготовки хватает лишь на подсчет денег в монетосборниках игровых автоматов. Мне очень хотелось, чтобы парень не ошибся в расчетах.

— Джонни! — почти закричал я, обращаясь к нашему пилоту. — Мы же открыли новую планету! Тебе это что-то говорит?

— Да, сэр, — все с той же непрошибаемостью ответил он.

Событие было знаменательным, хотя и не слишком ошеломляющим. Земляне только-только начали обживать планеты системы Сириуса. Неудивительно, что они проморгали малышку диаметром менее трех тысяч миль. Особенно (как потом выяснилось) малышку с такой эксцентричной орбитой.

Рулевой отсек на нашем корабле совсем маленький, и Ма с Элен было просто не втиснуться туда. Они обе стояли в дверях и вытягивали шеи. Я немного отошел, чтобы и они полюбовались на неизвестную планету.

— Джонни, сколько нам еще лететь до нее? — спросила Ма.

— Точка максимального приближения корабля к ее орбите ожидается примерно через два часа, миссис Уэрри, — ответил пилот. — Мы будем находиться на расстоянии полумиллиона миль от поверхности планеты.

— Всего в полумиллионе миль? — переспросил я, желая уточнить.

— Да, сэр, если только вы не сочтете целесообразным изменить курс и задать больший клиренс.

Перво-наперво я задал клиренс своему горлу[12] — хорошенько прокашлялся. Потом взглянул на Ма с Элен и понял, что они возражать не станут.

— Джонни, я собираюсь задать меньший клиренс, — сказал я пилоту. — Я всегда жаждал увидеть планету, которую еще не успели облапить люди. Мы совершим посадку на этой планете, даже если нам придется разгуливать по ней в скафандрах.

— Да, сэр, — ответил Джонни и, как полагается, отдал честь.

Однако в его глазах я уловил неодобрение. Я вполне понимаю парня. Когда опускаешься на неизведанную планету, никогда не знаешь, с чем там столкнешься. Соваться туда без специального исследовательского оборудования — тоже не самый умный шаг. А наш видавший виды шатер и несколько игровых автоматов — разве это технический арсенал?

Но Джонни — черт его подери — был образцовым пилотом, привыкшим не обсуждать приказы капитана. Он молча уселся в кресло и стал нажимать кнопки бортовой вычислительной машины. Мы не стали ему мешать и тихонько закрыли дверь рулевого отсека.

— Ма, я — последний идиот, — сказал я жене.

— Пока еще нет, но скоро станешь, — ответила она.

Я привык к такому обмену любезностями, а потому усмехнулся и посмотрел на Элен. Но доченька моя была где-то не здесь. Она опять сидела с туманным взором. Мне захотелось вломиться в рулевой отсек и как следует встряхнуть образцового пилота. Может, он проснется и наконец заметит, что наша девчонка по нему сохнет?

— Элен, дорогая, — начал я. — Этот Джонни…

Но тут что-то обожгло мне щеку. Я сразу понял, что Ма испепеляет меня взглядом, и заткнулся. Я достал колоду карт и до самой посадки коротал время за пасьянсом.

Когда это произошло, Джонни, естественно, отсалютовал и доложил:

— Посадка совершена, сэр. Согласно показаниям приборов, атмосфера планеты — один-о-шестнадцать.

— Переведите на нормальный английский язык, — попросила Элен.

— Воздух пригоден для дыхания, мисс Уэрри. Он не вполне соответствует земному, поскольку отличается повышенным содержанием азота и пониженным содержанием кислорода. Однако процентное соотношение этих газов не представляет опасности для организма.

От таких его подробностей у меня всегда уши вяли.

— Чего же мы ждем? — спросил я образцового пилота.

— Ваших приказаний, сэр.

— Какие тут могут быть приказания, Джонни? Открываем люк и вперед.

Мы открыли люк. Джонни выбрался наружу первым, прицепив к поясу пару терморевольверов. Следом вылезли мы втроем.

На неведомой планете было прохладно, но не холодно. По ландшафту она напоминала Тор: такая же пересеченная местность и такая же корка зеленоватой глины под ногами. Всю растительность составляли буроватые кусты, чем-то похожие на перекати-поле.

Я взглянул на небо. Сириус находился почти в зените. Значит, Джонни доставил нас сюда в здешний полдень.

— Кстати, Джонни, вы не прикинули, какой у этой малышки период обращения?

— Я смог выполнить лишь приблизительные расчеты, сэр. По ним, период ее обращения составляет двадцать один час и семнадцать минут.

Нечего себе «приблизительные расчеты»!

— Нас ваши расчеты вполне устраивают, — сказала Ма. — У нас целый день, чтобы вдоволь нагуляться. Чего мы теперь ждем?

— А теперь, Ма, мы ждем торжественной церемонии, — сказал я жене. — Разве мы можем оставить планету безымянной? Куда ты припрятала бутылку шампанского? Ту самую, что решила сберечь до дня моего рождения? Думаю, сейчас более подходящее событие, чтобы ее распить.

Ма рассказала мне, где искать бутылку. Я сходил за шампанским и бокалами.

— Джонни, у вас есть соображения насчет имени планеты? Вы же первым ее обнаружили.

— Нет, сэр.

— Жаль, что Тора и Фреду поторопились назвать, — сказал я. — Я имею в виду их официальные названия. Тор — это Сириус-I, а Фреда — Сириус-II, хотя на самом деле им нужно было бы дать порядковые номера II и III. Иначе эту планету придется назвать Сириус-0. Получается, что ее как бы и нет.

И тут меня осенило.

— Раз этой планеты как бы не существует, давайте назовем ее… Сириус-понарошку.

Элен улыбнулась. Наверное, Джонни тоже улыбнулся бы, если б не побоялся уронить свое звание образцового пилота.

Зато Ма нахмурилась.

— Уильям, — произнесла она таким тоном…

Знаю я этот ее тон, и что потом последует — тоже знаю. Оно бы и последовало, только…

Из-за вершины ближайшего холма высунулась чья-то голова. Ма была единственной, кто это увидел. Она вскрикнула и уцепилась за мой локоть. Естественно, наши головы сразу же повернулись в том направлении.

Голова имела сходство с головой страуса, только страус этот своими размерами должен был превосходить слона. На его громадной тощей шее торчал воротник с галстуком-бабочкой в голубую крапинку. Голову этого существа украшала ярко-желтая шляпа с длинным фиолетовым пером. «Страус» поглазел на нас минуту-другую, потом загадочно подмигнул и исчез.

Некоторое время все мы стояли молча. Затем я набрал в легкие побольше здешнего воздуха и сказал:

— Чувствую, мы повеселимся здесь всласть. Планета, отныне я нарекаю тебя Сириусом-понарошку.

Я наклонился, собираясь шмякнуть бутылку и оросить шампанским местную почву. Однако бутылка не разбилась, а лишь зарылась в глину. Я оглянулся по сторонам, ища какой-нибудь камень. Камней здесь не было.

Тогда я вытащил из кармана штопор и открыл бутылку. Мы втроем выпили по бокальчику. Джонни лишь символически пригубил; повторяю, этот парень не пил и не курил. Я слегка плеснул на зеленоватую глину и закупорил бутылку. Меня не оставляло предчувствие, что шампанское мне еще понадобится. Во всяком случае, моему горлу оно принесет больше пользы, чем здешней глине. У нас на борту хватало виски. Была даже марсианская «зеленюха», а вот шампанским мы почему-то не догадались запастись.

— Что ж, пошли, — сказал я.

Я поймал взгляд Джонни.

— Сэр, будет ли это благоразумным? — спросил он. — Мы только что видели одного из местных обитателей.

— Обитателей? — усмехнулся я. — Знаете, Джонни, кто бы там ни высовывался из-за холма, это никакой не обитатель. А если он покажется снова, я просто снесу его дурацкую голову вот этой бутылкой.

Но слова словами, а я все-таки слазал в наш «Читтерлинг»[13] и прихватил еще парочку терморевольверов. Один я прицепил к своему поясу, другой отдал Элен. Дочка умеет стрелять лучше меня. Что касается нашей Ма, то ей бесполезно давать даже распылитель. Все равно промажет.

Мы двинулись в путь и, не сговариваясь, пошли не к тому холму, из-за которого выглядывал «страус», а в противоположную сторону. Холмы выглядели совершенно одинаковыми. Миновав первый из них, мы потеряли «Читтерлинг» из виду. Но я не особо волновался. Джонни едва ли не поминутно глядел на свой компас, и я не сомневался, что парень сумеет привести нас обратно.

Так мы без приключений прошли три холма. Потом Ма сказала:

— Смотрите.

Мы посмотрели. Слева, ярдах в двадцати, рос багрово-красный куст. Оттуда доносилось жужжание. Мы немного приблизились и поняли, что жужжание исходит от целой кучи существ, которые кружили над кустом. На первый взгляд их можно было принять за птиц. Так сначала мы и подумали. Но когда мы к ним присмотрелись получше, то заметили, что эти «птички» совсем не машут крыльями. Тем не менее они летали: вверх-вниз, вправо-влево. Я попытался разглядеть их головки, но вместо голов у каждой из них было странное пятно. Круглое и движущееся.

— Это пропеллеры, — догадалась Ма. — Такие, как у наших древних самолетов.

Похоже, она была права.

Мы с Джонни переглянулись и направились к кусту. Однако «птицы»… или как бы ни назывались эти твари… моментально улетели, едва мы сделали первый шаг. Они дружно нырнули вниз и пропали из виду.

Мы пошли дальше. Все молчали. Потом мы с Элен ушли вперед; не слишком далеко, но достаточно, чтобы наш разговор не был слышен.

— Па, — начала Элен и осеклась.

— Что, девочка? — спросил я.

— Так, ничего, — грустно ответила она. — Не будем об этом.

Я знал, о чем она хотела поговорить, но здесь я был бессилен помочь своей девчонке. В самом деле, что я мог ей сказать? Наговорить утешительных слов? Или покрыть последними словами Марсианскую политехническую академию, которая делает из парней черт-те кого? Нет, Марсианская политехническая знает свое дело, и ее выпускники тоже знают свое дело. И лет так через десять некоторым из них даже удается содрать с себя этот академический скафандр и стать нормальными людьми.

Но Джонни совсем недавно окончил эту академию. Ему крупно повезло, что он сразу же попал на самостоятельную работу, став пилотом «Читтерлинга». Полетав с нами несколько лет, он поднаберется опыта и сможет стать штурманом на более крупном корабле. У нас его профессиональный рост пойдет куда быстрее, чем если бы он попал младшим офицером на большой корабль.

Вся беда в том, что Джонни был отчаянным симпатягой и даже не подозревал об этом. Парень знал лишь то, чему его учили в Марсианской политехнической, а там его плотно нашпиговали математикой, астронавигацией и научили отдавать честь едва ли не с закрытыми глазами. А вот действовать не по правилам его не научили.

— Элен, ты… — начал я и тоже замолчал.

— Ты о чем, Па?

Мне даже не понадобилось ей отвечать. Элен улыбнулась мне, я улыбнулся ей, и мы оба почувствовали, что как будто поговорили. Разумеется, это ничего не решило. Но в любом случае наш разговор ничего бы не решил. Надеюсь, вы понимаете, о чем речь?

Мы поднялись на вершину очередного холмика и застыли. Дальше начиналась… улица.

Обыкновенная улица с пластиковым покрытием, какую встретишь в любом городе на Земле: поребрик, тротуары, водосточные канавы, разметка полос движения и все такое прочее. Только эта улица начиналась на пустом месте и такой же пустой уходила за следующий холм. На всем этом отрезке не было ни домов, ни машин, ни живых существ.

Мы с Элен переглянулись, потом оба посмотрели на Ма и Джонни Лэйна, которые успели нас догнать и тоже увидели эту странную улицу.

— Джонни, по-вашему, что это? — спросил я пилота.

— Похоже на улицу, сэр.

Он поймал мой взгляд и немного покраснел. Джонни наклонился и стал внимательно разглядывать покрытие. Когда он выпрямился, глаза парня выражали неподдельное изумление.

— И чем же покрыта улица? — нетерпеливо спросил я. — Уж не карамельной ли глазурью?

— Она покрыта… пермапластом, сэр. Мы не являемся первооткрывателями планеты, поскольку материал имеет земное происхождение.

— Хм, — только и мог сказать я в ответ. — А вдруг местные жители тоже додумались до аналогичного покрытия? Использовали те же составляющие и получили материал, как две капли воды похожий на пермапласт?

— Исключено, сэр. Если вы присмотритесь, то заметите на блоках фирменное клеймо.

— А вдруг местные жители…

Я понял, что несу какую-то чушь, и замолчал. Жестокий сюрприз. А мы-то думали — открыли новую планету! И нате вам: улица с покрытием из земного пермапласта.

— Куда хоть ведет эта улица? — риторически спросил я.

Ма ответила на него как и положено всякой здравомыслящей женщине.

— Чем задавать глупые вопросы, лучше пойдемте и посмотрим, — сказала она.

Идти теперь стало легче. Добравшись до холма, мы увидели двухэтажное кирпичное здание. Вывеска на староанглийском языке сообщала: «Ресторан „Бонтон“».

— Я бы…

Ма вовремя прикрыла мне рот рукой, поскольку я все равно сморозил бы какую-нибудь глупость. Тем более здание находилось от нас в сотне ярдов, в том самом месте, где улица делала крутой поворот.

Я подошел к ресторану первым и открыл дверь с намерением войти внутрь… Никакого «внутрь» там не было. Здание напоминало декорацию, какие строят для съемок фильмов. За дверью был не зал ресторана, а все те же холмы и долины Сириуса-понарошку.

Я попятился и еще раз посмотрел на вывеску. Дверь я оставил приоткрытой, чтобы и остальные полюбовались этим зрелищем. Так мы стояли молча, пока Ма не потеряла терпение и не спросила меня:

— И что ты намерен делать?

— А что ты желаешь? — в свою очередь спросил я. — Чтобы я пошел и заказал омаров на обед? Да, забыл спросить, шампанское тоже заказывать?

Недопитая бутылка торчала у меня из кармана куртки. Я протянул бутылку сначала Ма, потом Элен, а затем влил в себя почти все, что осталось. Должно быть, я превысил допустимую скорость вливания шампанского в собственную глотку. В носу у меня защипало, и я громко чихнул.

Теперь я был готов к любым неожиданностям и снова направился к двери несуществующего ресторана. Если это декорация, рассуждал я, то я погляжу на нее с обратной стороны и, может, пойму, давно ли она здесь стоит. Увы, обратная сторона оказалась гладкой, словно лист стекла. Похоже, все это было сделано из какого-то синтетического материала.

Я наклонился и осмотрел землю. Ничего примечательного я не увидел, если не считать нескольких отверстий, проделанных насекомыми. В этом я не ошибся: рядом с одним отверстием сидел большой черный таракан. Впрочем, может и стоял; поди разберись, сидят эти твари или стоят? Только я сделал шаг в его направлении, как таракан юркнул в свою нору.

Мне стало немного легче. Я вернулся к своим и сказал:

— Представь себе, Ма, я видел таракана. И знаешь, что меня поразило?

— И что же? — спросила она.

— А то, что в нем не было ничего поразительного. Мы здесь достаточно успели навидаться разных умопомрачительных штучек. Вспомни страуса при шляпе, птичек с пропеллерами. Наконец, дорога, ведущая в никуда, и дом, где за фасадом пусто. Но таракан был самым обыкновенным. Ни рогов тебе, ни перьев.

— Ты в этом уверен? — спросила Элен.

— Более чем уверен. А теперь не пойти ли нам дальше? Все-таки интересно, куда нас приведет эта дорога.

Мы пошли и вскоре увидели куда. Опустившись в долину, дорога вновь круто повернула и привела нас к шатру. К верхушке шатра был прикреплен большой флаг с надписью: «Поставишь грош — миллион унесешь!»

На этот раз я даже не пошатнулся и не присел от удивления.

— Смотри-ка, Ма. Флаг точь-в-точь слизан с того, что когда-то развевался у Сэма Хейдемана над его шатром игровых автоматов. Ты еще помнишь Сэма и старые добрые времена?

— Это когда вы пили с ним, не просыхая? — сказала Ма.

— Брось, Ма. Тебе же нравился Сэм.

— Ты мне тоже нравился, но это не значит, что вы оба вели себя как ангелы.

— Ты преувеличиваешь, Ма.

Мы подошли к шатру. Он показался нам вполне настоящим матерчатым шатром, потому что его стенки слегка подрагивали на ветру.

— Мне что-то боязно отдергивать полог, — признался я. — Кто из вас хочет заглянуть внутрь?

Но Ма уже отодвинула полог и просунула туда голову.

— Привет, Сэм, старый пьянчужка.

— Ма, хватит шутить, иначе я…

Однако я и сам не заметил, как оказался внутри шатра. Внутри настоящего четырехугольного полотняного шатра, достаточно просторного и заставленного до боли знакомыми игровыми автоматами. В будочке разменщика монет сидел… Сэм Хейдеман. Трудно сказать, кто из нас двоих больше удивился неожиданной встрече.

— Папаша Уэрри! Надо же, провалиться мне в собственную задницу! — воскликнул он и только потом спохватился, что мы с ним не в мужской компании.

Но сначала мы с Сэмом вдоволь похлопали друг друга по спине и крепко пожали руки. Затем он извинился перед Ма и Элен за «некоторую вольность языка», после чего я познакомил его с Джонни Лэйном.

Все было как в те давние времена, когда мы с ним странствовали по Марсу и Венере и подзадоривали людей попытать счастье. Сэм рассказал Элен, что помнит, когда она была еще «вот такусенькой», и спросил, не помнит ли она его.

А затем Ма громко шмыгнула носом.

Когда Ма так шмыгает носом, значит, мне нужно на что-то обратить внимание. Я оторвал взгляд от старины Сэма, посмотрел на жену, а потом и туда, куда указывали ее глаза. Носом я не шмыгнул, но рот от удивления открыл.

Из дальнего конца шатра к нам шла женщина. Я назвал ее женщиной, поскольку не мог найти подходящего слова для этого создания. В ней слились одновременно святая Цецилия, Гиневра и «красотка Петти».[14] Она была подобна заходу солнца в Нью-Мексико и холодному серебристому блеску марсианских лун над Садами Экватора. Она напоминала неистовое цветение венерианских долин ранней весной и чарующие звуки скрипки Дорзальского. Повторяю, словами этого не выразишь.

Неудивительно, что я разинул от удивления рот. Но чтобы рот разинул наш образцовый пилот? И не просто разинул, а еще и громко вздохнул. Я еще ни разу не видел, чтобы Джонни на кого-нибудь разевал рот, не говоря уже о вздохах. Бедняжка Элен, подумал я. Попался мальчик, и, похоже, всеми коготками.

Состояние Джонни послужило мне неплохим напоминанием, что мне скоро стукнет пятьдесят и я счастлив в браке. Я крепко сжал руку Ма.

— Сэм, на какой планете ты раскопал такое…

Сэм оглянулся назад.

— Мисс Эмберс, — сказал он, — я хочу познакомить вас с моими давнишними друзьями, которых неведомым ветром занесло сюда. Миссис Уэрри, это мисс Эмберс, кинозвезда.

Он поочередно представил ей Элен, меня и, наконец, Джонни. Ма с Элен были предельно вежливы. Что касается меня, то внешне могло показаться, что я — неотесанный мужлан, который даже не заметил протянутой руки мисс Эмберс. Меня не оставляло предчувствие: если я возьму эту руку, то забуду отпустить ее и заодно забуду свой возраст, счастливый брак и все такое. Видели бы вы мисс Эмберс, вы бы поняли меня.

Джонни забыл отпустить ее руку.

— Папаша Уэрри, старый ты пират, — добродушно улыбаясь, говорил мне Сэм. — Как тебя сюда занесло? Я-то думал, что ты осел где-нибудь в колониях, иначе обязательно пригласил бы тебя в съемочную группу.

— В съемочную группу?

Кажется, все увиденные нами несуразности имели вполне логичное объяснение.

— Да. Киноконцерн «Межпланетное кино». Я у них консультант по игровым автоматам. Тут понадобилось снять несколько сцен в шатре с игровыми автоматами. Я вспомнил, что меня на складе есть готовый реквизит. Привез сюда, поставил. У киношников сегодня выходной день. Они в нашем лагере, поэтому здесь пусто.

Наконец-то все начинало вставать на свои места.

— Слушай, а фасад ресторана, что мы видели по дороге, — тоже ваша декорация? — спросил я.

— Разумеется, как и сама улица. Сама улица киношникам была не нужна, но для какого-то эпизода им понадобилось снять прокладку дороги.

— Теперь понятно. А что ты скажешь про страуса с галстуком-бабочкой или пропеллерных птиц? Уж их-то никак не отнесешь к кинореквизиту. Или ваши ребята и до такого додумались?

Они вполне могли додуматься. Я слышал, что «Межпланетное кино» выдает непревзойденные трюки.

Сэм резко покачал головой.

— He-а. Вы, должно быть, столкнулись с местной фауной. Она немногочисленная, но очень любопытная. Кстати, совершенно безвредная для человека.

— Сэм, но почему мы ничего не слышали об открытии этой планеты? Когда ее открыли и зачем такая секретность?

Сэм усмехнулся.

— Некто по фамилии Уилкинс открыл эту планетку лет так десять назад. Как и положено, сообщил в Совет, но прежде, чем Совет раструбил об открытии, в дело вмешалось «Межпланетное кино». Они за бешеные деньги взяли ее у Совета в аренду и поставили условие: хранить существование планеты в полной тайне. А поскольку здесь нет никаких полезных ископаемых, да и почва никуда не годится, Совет принял эти условия и с тех пор регулярно получает денежки.

— Но для чего такая секретность? — не отставала Ма.

— Все очень просто. С одной стороны, никто не мешает работать, а с другой — защита от конкурентов. Вы же знаете, все крупные киноконцерны шпионят друг за другом, крадут идеи. Зато здесь — сколько угодно съемочного пространства и можно спокойно снимать, не озираясь по сторонам.

— А что они сделают с нами, раз мы пронюхали про эту планету? — спросил я Сэма.

Сэм снова усмехнулся.

— Устроят вам грандиозный банкет с развлечениями и всеми силами будут убеждать вас не раскрывать их тайну. А еще — выдадут каждому пожизненный пропуск во все кинотеатры, принадлежащие концерну.

Он сходил к шкафчику и вернулся с подносом, на котором стояли бутылки и рюмки. Ма и Элен от выпивки отказались, но мы с Сэмом пропустили по паре рюмашек, и мне стало совсем хорошо. Джонни и мисс Эмберс о чем-то страстно шептались в углу. Мы не стали их тревожить. Я сказал Сэму, что наш пилот не пьет совсем. К тому же они с кинозвездой были пьяны без всякого виски.

Джонни по-прежнему держал ее руку и смотрел ей в глаза, словно больной щенок. Элен повернулась в другую сторону, чтобы не видеть, как они там любезничают. Мне было искренне жаль девчонку, но здесь я ничем не мог ей помочь. Когда подобные штуки случаются, они случаются. И если бы не Ма…

Я заметил, что у Ма по нарастающей портится настроение. Поскольку я знаю, чем это обычно кончается, я сказал Сэму, что нам нужно вернуться на корабль и соответствующим образом одеться для грандиозного банкета. Заодно мы переместим корабль поближе к его шатру. Я рассчитывал провести на Сириусе-понарошку несколько дней. Когда я сказал Сэму, как мы окрестили эту планету, он лишь в затылке почесал.

Затем я осторожно оторвал Джонни от кинозвезды и вывел наружу. Это оказалось непросто. Он очумело посмотрел на меня и даже забыл отдать честь, когда я обратился к нему. Более того, он не прибавил «сэр». Джонни вообще не произнес ни слова. Нам троим тоже не хотелось говорить. Мы молча двинулись в обратный путь.

У меня в мозгу что-то свербило, но я так и не мог понять, что же меня цепляет. Но что-то было не так. Я ощущал какую-то скрытую бессмыслицу, и я отчаянно пытался до нее докопаться.

Ма тоже шла далеко не в радужном настроении. Наконец она сказала:

— Уильям, если они хотят сохранить эту планету в тайне, они могли бы просто…

— Нет, на это они не пойдут, — немного резко перебил я ее, разгадав причину ее опасений.

Меня тревожило совсем не это, а что-то другое. Я поглядел на новенькую, словно только что сделанную дорогу, и мне вдруг не захотелось по ней идти. Я перепрыгнул через поребрик и зашагал по зеленоватой глине. Ничего впечатляющего не попадалось. Только входные отверстия нор и тараканы вроде того, что я видел в ресторане «Бонтон».

Возможно, эти насекомые были лишь похожи на тараканов, если только «Межпланетное кино» не завезло сюда настоящих земных усачей. Если нет, они по всем показателям здорово напоминали тараканов. Правда, не знаю, много ли у тараканов показателей. Но ни галстуков, ни пропеллеров, ни перьев у них не было. Обычные тараканы.

Я попробовал наступать на них, но они стремглав бросались к своим норам и мигом исчезали. В юркости и проворстве они ничуть не отличались от земных тараканов.

Я вернулся на дорогу и пошел рядом с Ма.

— Чего это тебя потянуло сойти с дороги? — спросила она.

— Да просто так, — сказал я.

Элен шла по другую сторону от Ма. Равнодушие на ее лице, конечно же, было напускным. Я догадывался о мыслях своей дочери. Я искренне хотел ей помочь и не знал, как и чем. Придется моей девочке подождать, пока мы не вернемся на Землю. Я решил, что мы поживем там какое-то время. У Элен обязательно появятся поклонники, и она перестанет страдать по Джонни. Быть может, даже встретит какого-нибудь хорошего парня.

Джонни шел как во сне. Влюбился по самые уши, внезапно и безоглядно, что нередко бывает с такими пай-мальчиками. Возможно, это была даже не любовь, а всего-навсего взыгравшая страсть. Однако сейчас Джонни явно не помнил, на какой планете он находится.

Мы спустились с холма, и шатер Сэма скрылся из виду.

— Па, а ты видел в шатре или вокруг него хоть какое-нибудь съемочное оборудование? — вдруг спросила меня Ма.

— Нет. Но я знаю, что оно стоит миллионы. Киношники не станут бросать дорогую аппаратуру где попало.

Впереди замаячил фасад бутафорского ресторана. Сбоку он выглядел совсем странно — громадный щит, поставленный у дороги, в окружении зеленых холмов.

На улице не было ни одного таракана, и я понял, почему их здесь нет. Похоже, в их тараканьи головы не приходила мысль переползти через улицу. Да и зачем? Просто чтобы перебраться на другую сторону?

И все же что-то царапало мой мозг. Что-то, казавшееся совершенной нелепостью, несуразностью, вздором. Наверное, я медленно сходил с ума. Вернее, что-то сводило меня с ума. Мне опять ужасно захотелось выпить. Сириус — здешнее солнце — клонился к горизонту, но воздух по-прежнему дышал зноем. Сейчас я бы не отказался даже от обыкновенной воды.

Ма тоже подустала.

— Давай передохнем, — предложил я. — Половину пути мы всяко уже прошли.

Мы остановились как раз напротив «Бонтона». Я взглянул на вывеску и усмехнулся.

— Джонни, не будете ли вы любезны пойти и заказать нам обед?

Пилот отдал честь.

— Да, сэр, — сказал он и направился к двери.

Потом лицо у него вдруг вспыхнуло и он остановился. Я молча улыбнулся, но не стал подливать масла в огонь.

Ма с Элен сидели на поребрике.

Я толкнул дверь ресторана и вошел. С той стороны ничего не изменилось: такая же ровная стеклянная поверхность, за которой продолжались холмы. Тот же самый таракан сидел (или стоял) у входа в свою нору.

— Привет, насекомое, — сказал я.

Таракан не ответил. Я хотел было наступить на него, но он, как и в прошлый раз, мгновенно увернулся. Я подметил одну забавную особенность. Таракан бросился к своей дыре в тот самый момент, когда я только решил наступить на него. Я даже не шевельнул ногой, а он уже исчез.

Я вышел и прислонился к стене. Стена была вполне прочная и не качнулась под тяжестью моего плеча. Я достал из кармана сигару и начал было ее разжигать, как вдруг уронил спичку. Похоже, я докопался! Теперь я знал, что не дает мне покоя.

Сэм Хейдеман.

— Ма, а разве Сэм Хейдеман не умер? — спросил я жену.

И тотчас же стена исчезла. Я потерял равновесие и упал на спину. Падая, я услышал крики Ма и Элен.

Я поднялся, отряхнул с одежды зеленоватую глину. Ма и Элен тоже вставали. Поребрик, на котором они сидели, перестал существовать. У Джонни дорога буквально исчезла из-под ног. Он спотыкался и изо всех сил пытался устоять.

Вокруг больше не было ни ресторана, ни дороги. Только вереница холмов. И еще тараканы. Эти никуда не исчезли.

Я больно ударился. Меня буквально разрывала ярость, и я не знал, куда бы ее выплеснуть. Но вокруг были только тараканы. Они все так же таращились на нас и шевелили усами. Я попытался раздавить ближайшего и… в который раз промахнулся. Я уже не сомневался, что он каким-то образом почуял мое намерение и сбежал.

Элен глядела туда, где пару минут назад стоял фасад ресторана и тянулась чистенькая дорога. Потом она обернулась назад, как будто хотела отсюда увидеть, остался ли шатер Сэма Хейдемана.

— Нет, — коротко сказал я дочке.

— Чего нет? — не поняла Ма.

— Его там нет.

— Ты можешь толком объяснить? — рассердилась Ма.

— Шатра нет, — ответил я, удивляясь, какой бестолковой иногда бывает Ма. — И киноконцерна со всеми их штучками-дрючками тоже нет. И главное, — нет Сэма Хейдемана. Мы еще пять лет назад, когда были в Луна-Сити, узнали, что он умер. Я просто об этом забыл, а когда вспомнил… в ту самую секунду, когда я об этом вспомнил, они сразу же прекратили дурачить нам головы.

— Они? Как прикажешь понимать твои слова, папаша Уэрри? — бушевала Ма. — Кто такой «они»?

— Ты хотела сказать: кто такие «они»?

Ма свирепо сверкнула на меня глазами. Я невольно вздрогнул.

— Давай не будем говорить об этом здесь, — предложил я. — Нам нужно как можно быстрее вернуться на корабль. Джонни, вы сможете вывести нас к кораблю?

Он рассеянно кивнул, забыл отсалютовать и произнести «сэр». Но я не беспокоился, пока мы не попали в этот чертов шатер, с Джонни было все в порядке. Едва ли он перезабыл показания компаса.

Когда мы добрались до места, откуда начиналась бывшая улица, идти стало легче. Мы увидели свои следы и без всякого компаса пошли прямо по ним. Постепенно мы добрались до холмика, где нам тогда встретился багровый куст с пропеллерными птицами. Разумеется, и куст, и птицы исчезли.

Но, хвала небесам, наш «Читтерлинг» стоял на месте. Мы увидели корабль еще издали; в его очертаниях ничего не изменилось. Для нас он был родным домом, и мы зашагали быстрее.

Вскоре мы подошли к кораблю. Я открыл люк и пропустил вперед Ма с Элен. И только Ма вошла в проем, как мы услышали голос:

— Мы желаем вам всего наилучшего.

— Мы вам тоже этого желаем, — ответил я. — И катитесь ко всем чертям.

Я махнул Ма, чтобы она не задерживалась. Чем раньше мы уберемся отсюда, тем лучше.

— Подождите, — произнес невидимый голос, и произнес так, что мы невольно остановились. — Мы хотим кое-что объяснить вам, чтобы вы больше сюда не возвращались.

Только в кошмарном сне у меня могло появиться желание вернуться сюда. Но мне стало интересно: что они решили нам объяснить?

— Валяйте, мы вас слушаем, — сказал я.

— Ваша цивилизация несовместима с нашей. Мы провели анализ разума каждого из вас и убедились в этом. Мы спроецировали вовне образы, найденные в ваших мозгах, а затем стали проверять, как вы на них отреагируете. Наши первые образы, первые мыслительные проекции привели вас в замешательство. Но к тому моменту, когда вы достигли самой дальней точки вашей прогулки, мы уже хорошо понимали особенности вашего разума. Мы смогли спроецировать образы существ, похожих на вас.

— Вы про Сэма Хейдемана? Не скрою, очень похоже вышло, — признался я. — Но как насчет той ведьм… той женщины? Вы вряд ли могли выудить ее из наших мозгов, поскольку никто из нас не был с нею знаком и ее образ не хранился ни в чьей памяти.

— Она была собирательным образом. Вы бы назвали это идеализацией. Но сейчас речь не об этом. Изучая вас, мы узнали, что основу вашей цивилизации составляют материальные предметы. Основа нашей цивилизации — мысли. Ни вам, ни нам нечего предложить друг другу. Взаимообмен не принес бы обеим нашим цивилизациям никакой пользы, зато мог бы причинить немало вреда. Наша планета лишена интересующих вас материальных ресурсов.

Здесь мне было нечего возразить. Унылые холмы, зеленоватая глинистая почва, на которой не растет ничего, кроме жалких кустиков. Едва ли здесь могли бы появиться деревья. Что же касается полезных ископаемых, то за все это время я не увидел ни единого камешка.

— Вы правы, — ответил я. — Любая планета, где есть лишь перекати-поле да тараканы, может не опасаться нашего появления. Так что…

И вдруг до меня дошло.

— Эй, подождите. Должна же здесь быть еще какая-то жизнь. Иначе с кем, черт побери, я разговариваю?

— Вы разговариваете, — ответил голос, — с теми, кого вы изволили назвать тараканами, что еще раз доказывает несовместимость наших цивилизаций. Точнее, вы разговариваете с мысленной проекцией голоса, которую мы вам посылаем. И позвольте вас уверить: ваш телесный облик является для нас еще более отталкивающим, чем наш — для вас.

Я взглянул вниз и увидел троицу тараканов, готовых скрыться в свои норки, едва я только подумаю наступить на них.

Я плотно задраил люк.

— Джонни, стартуем немедленно, — приказал я пилоту. — Курс — Земля.

— Да, сэр, — ответил он и отдал честь.

Он направился в рулевой отсек и закрыл дверь. Он не выходил оттуда до тех пор, пока мы не легли на автоматический курс, оставив Сириус болтаться позади.

Элен ушла в свою каюту, а мы с Ма играли в криббидж.[15]

— Я могу быть свободен от вахты, сэр? — спросил Джонни.

— Конечно, — ответил я, и он на негнущихся ногах проследовал к себе в каюту.

Вскоре мы с Ма легли спать. Не успели мы толком уснуть, как услышали шум. Я встал, чтобы узнать причину. И узнал.

Я вернулся в нашу каюту с довольной ухмылкой на лице.

— Ничего особенного, Ма, — сказал я. — Просто Джонни Лэйн назюзюкался до чертиков!

И я игриво шлепнул Ма по ягодице.

— Больно, дурень, — фыркнула она. — Я весь зад себе отбила, когда поребрик провалился в тартарары. А чего ты так обрадовался тому, что Джонни напился? Можно подумать, ты сам трезв как стеклышко.

— Увы, это так, — с некоторым сожалением ответил я. — Но представляешь, Ма, он велел мне убираться к дьяволу. И не подумал отсалютовать. Понимаешь? Он сказал это мне, владельцу корабля.

Ма непонимающе глядела на меня. Иногда женщины бывают такими сообразительными, а иногда — просто жуткими тупицами.

— Ты не бойся, он не сопьется, — успокоил я Ма. — Он ведь не просто так приложился к бутылке. Разве ты не видела, что стало с его гордостью и чувством собственного достоинства?

— Погоди, и все из-за того, что он…

— Да, из-за того, что он влюбился в «прелестную тараканиху». Вернее, в мысленную проекцию, — объяснил я. — Во всяком случае, он подумал, что влюбился. И теперь, чтобы ее забыть, ему понадобилось хорошенько надраться. Когда он протрезвеет, он потихоньку начнет превращаться из образцового пилота в человека. Через некоторое время Джонни увидит Элен совсем другими глазами и сообразит, какая она милашка. Держу пари: не успеем мы долететь до Земли, как Джонни втюрится в нашу девчонку. Схожу-ка я за бутылочкой, и давай выпьем за Сириус-понарошку!

Я оказался прав. Помолвку Джонни и Элен мы отпраздновали, едва успев войти в пределы Солнечной системы.

Немного зелени…

Огромное темно-красное солнце пылало на фиолетовом небе. На горизонте за бурой равниной, усеянной бурыми кустами, виднелись красные джунгли.

Макгэрри направился к ним крупным шагом. Поиски в красных джунглях были делом трудным и опасным, но совершенно необходимым. Макгэрри уже обшарил сотню таких зарослей; на этот раз ему предстояло осмотреть еще одни.

— Идем, Дороти, — произнес он. — Ты готова?

Маленькое существо с пятью конечностями, сидевшее на плече у Макгэрри, ничего не ответило — впрочем, как и всегда. Дороти не умела говорить, но к ней можно было обращаться. Какая-никакая, а все же компания. Дороти была такая легкая, что вызывала у Макгэрри странное ощущение: как будто на плече у него все время лежит чья-то рука.

Дороти была с ним вот уже… сколько лет? Не меньше четырех. Он здесь уже лет пять, а Дороти с ним, наверное, года четыре. Он причислил Дороти к слабому полу только по тому, с какой мягкостью она покоилась у него на плече — словно женская рука.

— Дороти, — продолжал он, — мы должны быть готовы ко всему. В зарослях могут оказаться львы или тигры.

Он отстегнул висевшую у пояса кобуру и крепко стиснул солнечный пистолет. В сотый раз он возблагодарил свою счастливую звезду за то, что при аварии ему удалось спасти бесценное оружие, практически вечное. Достаточно было подержать пистолет часок-другой под солнцем — под любым ярким солнцем, чтобы он начал поглощать энергию, которая выделится потом при нажатии спускового крючка. Без этого оружия Макгэрри наверняка не смог бы протянуть пять лет на планете Крюгер-3.

Не успел он дойти до красных джунглей, как увидел льва. Разумеется, это животное ничем не напоминало земного льва. У него была красная шкура, не очень заметная на фоне бурых кустов, в которых он прятался, восемь мягких лап, гибких и мощных; чешуйчатая морда заканчивалась птичьим клювом.

Макгэрри назвал это чудовище львом. Но с тем же успехом он мог бы назвать его и иначе, потому что у него еще не было имени. А если оно и было, то его «крестный отец» не вернулся на Землю рассказать о флоре и фауне Крюгера-3. Судя по официальной статистике, до Макгэрри здесь опустился только один корабль, но стартовать отсюда ему так и не пришлось. Именно его и разыскивал Макгэрри, искал все эти пять лет.

Если ему удастся его найти, быть может, там окажется электронная аппаратура, которая разбилась у Макгэрри при посадке. И тогда он бы смог вернуться на Землю.

Он остановился шагах в десяти от красных зарослей и прицелился в то место, где притаился зверь. Нажал на спуск, последовала ослепительно зеленая вспышка — один только миг, но какой прекрасный миг, — и кусты, и восьмилапый лев исчезли бесследно.

Макгэрри удовлетворенно хмыкнул.

— Ты видела, Дороти? Она была зеленая, а только этого цвета нет на твоей кроваво-красной планете. Зеленый цвет — самый чудесный цвет во всей Вселенной. Я знаю зеленую планету, и мы с тобой скоро полетим туда. Конечно, полетим. Это моя родина, Дороти, она прекраснее всего на свете. Она тебе наверняка понравится.

Он отвернулся, окинул взглядом бурую равнину, усеянную бурыми кустами, распростершуюся под фиолетовым небом, в котором пылало темно-красное солнце — всегда темно-красное солнце Крюгера. Оно никогда не уходило за горизонт, так как планета была обращена к нему только одной стороной, как Луна к Земле.

Здесь не было ни дня, ни ночи, если ты не пересекал границу между дневной и ночной стороной планеты; а на ночной стороне было так холодно, что никакой жизни там быть не могло. Здесь не было и времен года. Температура постоянная, всегда одинаковая: нет ни ветров, ни гроз.

Снова и снова, в который уже раз, ему пришла в голову мысль, что жить на Крюгере-3 было бы совсем неплохо, если бы только тут время от времени встречалась зелень, как на Земле, если б можно было увидеть хоть что-то зеленое, кроме вспышки солнечного пистолета. Тут легко дышится, температура колеблется от 5 градусов Цельсия у терминатора до 30 на экваторе, где лучи солнца падают вертикально. Пищи сколько угодно; он давно уже научился отличать съедобные виды животных и растений от несъедобных.

Да, это была превосходная планета. В конце концов Макгэрри примирился с мыслью, что он здесь — единственное разумное существо. Ему в этом очень помогла Дороти: как-никак есть кому излить душу, хотя Дороти не могла ему ответить.

Вот только — боже мой, как бы ему хотелось снова увидеть зеленый мир! Земля… Единственная планета во Вселенной, где преобладает зеленый цвет, где хлорофилл — основа всего живого.

На других планетах, даже на планетах Солнечной системы, по соседству с Землей, только изредка встречаются на скалах зеленоватые полоски мха, скорее даже зеленовато-бурые. Можно жить на этих планетах годами и ни разу не увидеть ничего зеленого.

При мысли об этом Макгэрри вздохнул и начал думать вслух, обращаясь к Дороти:

— Да, Дороти, Земля — единственная планета, на которой стоит жить! Зеленые поля, зеленые луга, зеленые леса… Знаешь, Дороти, если мне удастся вернуться на Землю, я больше никогда не покину ее. Построю себе хижину в дремучем лесу. Но нужно будет выбрать полянку, где почти нет деревьев и где бы могла расти трава. Зеленая трава! И хижину я тоже покрашу в зеленый цвет.

Он снова вздохнул и посмотрел на красные заросли прямо перед ним.

— Что ты сказала, Дороти? — Дороти ничего не сказала, но Макгэрри часто делал вид, что слышит ее вопросы; эта игра помогала ему сохранить рассудок. — Женюсь ли я по возвращении на Землю? Ты спрашивала меня об этом, да?

Он помедлил с ответом.

— Кто знает? Может быть, да, а может, и нет. Помнишь, я говорил тебе о женщине, которую оставил на Земле? Мы должны были вскоре пожениться. Но пять лет — это очень долгий срок. Наверное, объявили, что я пропал, а может, и погиб. Вряд ли она будет ждать меня. Конечно, если она меня дождется, я на ней женюсь… А если не дождется, что тогда? Ты хочешь знать? Понятия не имею. Но зачем волноваться прежде времени? Конечно, если бы я нашел зеленую женщину, или хотя бы зеленоволосую, я бы влюбился в нее до потери рассудка. Но на моей планете почти все зеленое, кроме женщин.

Он усмехнулся в ответ на собственную шутку и с пистолетом наготове вошел в заросли, в красные заросли, где не было ничего зеленого, лишь изредка озаряли все вокруг зеленые вспышки его пистолета.

Может быть, помимо присутствия Дороти, он не помешался еще и из-за этих выстрелов. Несколько раз в день он видел зеленую вспышку… Чуть-чуть зеленого, просто чтобы напомнить ему, как выглядит этот цвет, просто чтобы глаз не отвык его различать, если ему еще хоть когда-нибудь доведется увидеть зеленое…

Он оказался на небольшом островке джунглей (правда, земные мерки вряд ли были применимы к Крюгеру-3). Таких островков здесь, вероятно, были миллионы, так как Крюгер-3 больше Юпитера. Чтобы обследовать его поверхность, не хватило бы целой жизни. Макгэрри это знал, но не давал воли таким мыслям. Если бы он позволил себе усомниться в том, что он найдет обломки единственного корабля, опускавшегося на эту планету, или если бы он изверился в том, что найдет там приборы, без которых не сможет привести в движение собственный космический корабль, ему пришлось бы плохо.

Островок джунглей величиной с квадратную милю порос настолько густыми зарослями, что сквозь них трудно было продираться, и Макгэрри несколько раз останавливался вздремнуть и поесть. Он убил двух львов и одного тигра. Выйдя из чащи, Макгэрри пошел по опушке, делая ножом отметины на самых больших деревьях, чтобы второй раз не искать обломков в одном и том же месте. Стволы были мягкие, лезвие легко, без труда счищало красную кору, обнажая розовую древесину, словно срезало картофельную кожуру.

Макгэрри снова вышел на однообразную бурую равнину.

— На этот раз нет, Дороти, — произнес он. — Может быть, нам больше повезет в других зарослях. Ну хоть бы вон в тех, на горизонте.

Фиолетовое небо, темно-красное солнце, бурая равнина, бурые кусты…

— Зеленые холмы Земли, Дороти! Они тебе наверняка понравятся…

Бурая, бескрайняя равнина…

Неизменное фиолетовое небо…

Но что это доносится оттуда, сверху? Какой-то звук?.. Не может быть, здесь никогда такого не бывало. Он поднял глаза к небу и увидел…

Высоко-высоко в фиолетовом небе он увидел маленькую черную точку. Она двигалась! Космический корабль! Это мог быть только космический корабль. На Крюгере-3 не водятся птицы. Да у птиц и не бывает огненных хвостов…

Он знал, что должен делать: он уже тысячи раз прикидывал, как сообщить о своем присутствии, если когда-нибудь появится корабль. Он выхватил пистолет и выстрелил в небо. Вспышка получилась, конечно, небольшая, но она была зеленая. Если пилот смотрел на планету, если он хоть раз взглянул на нее, прежде чем улететь, — он должен был заметить зеленую вспышку на планете, где нет ничего зеленого.

Он снова нажал на спуск.

И пилот увидел. Трижды выбросив струю пламени (это было общепринятым ответом на сигнал тревоги), он начал заходить на посадку.

Макгэрри стоял весь дрожа. Он так долго ждал — и вот наконец свершилось. Он положил руку себе на плечо и дотронулся до маленького существа с пятью конечностями, которое покоилось там, будто женская рука.

— Дороти, — прошептал он, — это…

Он больше не мог выговорить ни слова. Корабль садился. Макгэрри бросил взгляд на свою одежду, и внезапно при мысли о том, каким он предстанет перед своим спасителем, его охватило чувство стыда. Вся его одежда состояла из пояса, на котором висели кобура, нож, кое-какие инструменты. Он был грязен. Наверняка от него пахло. Под толстым слоем грязи тело казалось истощенным и даже старым. Конечно, он поголодал, но, попади он на Землю, хорошая земная пища изменила бы его до неузнаваемости…

Земля! Зеленые холмы Земли!

Макгэрри побежал, спотыкаясь от нетерпения, туда, куда опускался корабль; тот был уже очень низко, и Макгэрри смог разглядеть, что он одноместный. В конце концов, это неважно: будет нужда, так в нем поместятся и двое. По крайней мере Макгэрри попадет на ближайшую обитаемую планету, а там другой корабль отвезет его на Землю. На Землю! К зеленым холмам, зеленым полям, зеленым долинам…

Он то молился, то чертыхался на бегу, и по щекам у него струились слезы.

Потом он ждал, пока дверца не открылась и оттуда не появился стройный молодой человек в форме межзвездного инспектора.

— Ты возьмешь меня с собой?

— Конечно, — ответил молодой человек. — Ты здесь давно?

— Пять лет.

Макгэрри знал, что плачет, но ничего не мог поделать.

— Вот это да! — воскликнул пилот. — Я лейтенант Арчер из службы инспекции, — представился он. — Конечно, я тебя возьму. Пусть только немного остынет двигатель, а потом я его снова запущу. Я отвезу тебя в Картадж, на Альдебаран-3, а оттуда ты полетишь куда захочешь. Не нужно ли тебе чего-нибудь? Поесть? Попить?

Макгэрри молча покачал головой. У него подгибались колени. Есть, пить… да какое это имеет значение?!

Зеленые холмы Земли! Он их еще увидит! Только это важно, и ничего больше… Он ждал их так долго, и вот наконец свершилось! Внезапно фиолетовое небо заплясало у него перед глазами и почернело. Макгэрри рухнул вниз.

Очнувшись, он увидел, что лежит, а лейтенант подносит к его губам фляжку. Он сделал большой глоток, жидкость обожгла горло. Он сел и почувствовал себя лучше. Огляделся, удостоверился, что корабль никуда не улетел, и у него стало удивительно хорошо на душе.

— Подождем, пока ты соберешься с силами, — сказал пилот. — Тронемся в путь через полчаса, а через шесть часов будем в Картадже. Хочешь со мной поговорить, пока ты тут приходишь в себя? Расскажи мне обо всем, что с тобой случилось.

Они сели в тени бурых кустов, и Макгэрри рассказал Арчеру обо всем. О вынужденной посадке, о разбившемся корабле, который он не мог подготовить к запуску. О том, как он пять лет искал другой корабль — он же читал, что на этой планете разбился корабль, на котором могли уцелеть приборы, необходимые Макгэрри для взлета. О долгих поисках. И о Дороти, приютившейся на его плече: теперь у него было с кем разговаривать.

Но когда рассказ Макгэрри уже подходил к концу, лейтенант Арчер изменился в лице. Он стал еще более серьезным и участливым.

— Послушай, старина, — осторожно спросил он, — в каком году ты сюда прилетел?

Макгэрри смекнул, куда тот клонит. Разве мог он точно измерить время на этой планете без времен года, где вечный день, вечное лето?..

— В сорок втором, — ответил он. — Насколько же я ошибся, лейтенант? Сколько мне лет на самом деле? Я-то считал — тридцать.

— Сейчас семьдесят второй год. Значит, ты провел здесь тридцать лет, и теперь тебе пятьдесят пять. Но ты не огорчайся, — поспешил он добавить. — Медицина у нас сделала большие успехи. Ты еще долго будешь жить.

— Пятьдесят пять, — тихо повторил Макгэрри. — Тридцать лет…

Лейтенант Арчер сочувственно взглянул на него:

— Послушай, хочешь, я скажу тебе все сразу? Остальные плохие вести? Правда, я не психолог, но, мне кажется, лучше тебе узнать всю правду сразу, не выжидая. Ведь тебе будет легче, раз уж ты отсюда уезжаешь. Ну так как, будешь меня слушать, Макгэрри?

Ничто не могло быть хуже той вести, которую ему сейчас сообщили. Конечно, он будет слушать, ведь скоро он вернется на Землю, на зеленую Землю. Он снова окинул взглядом фиолетовое небо, темно-красное солнце, бурую равнину и спокойно ответил:

— Давай, лейтенант. Выкладывай.

— Ты молодцом продержался здесь тридцать лет, Макгэрри. Поблагодари судьбу за то, что верил, будто корабль Марлея опустился на Крюгере-3. На самом деле он разбился о поверхность Крюгера-4. Тебе бы никогда не найти его здесь. Но, как ты правильно заметил, эти поиски помогли тебе сохранить здравый рассудок… почти здравый.

Он помолчал с минуту и затем продолжал еще мягче:

— На плече у тебя никого нет, Макгэрри. Дороти создана твоим воображением. Впрочем, это неважно: призрак помог тебе выстоять.

Медленно, очень медленно Макгэрри протянул руку к левому плечу. Коснулся его. На нем никого не было.

— Пойми старина, уже одно то, что ты не сошел с ума, — поистине чудо. Тридцать лет одиночества! Но если теперь, когда я тебе все рассказал, ты будешь по-прежнему верить в свою фантазию, психиатры в Картадже или на Марсе помогут тебе избавиться от нее в один момент.

— Все кончено, — мрачно произнес Макгэрри. — Дороти больше нет. Я… теперь я даже не знаю, лейтенант, верил ли я когда-нибудь в существование Дороти. Я ее выдумал, чтобы мне было с кем разговаривать. Вот потому-то я и не сошел с ума. Мне казалось… мне казалось, будто у меня на плече — нежная рука. Я об этом говорил?

— Да, говорил. Хочешь узнать остальное?

— Остальное? — воззрился на него Макгэрри. — Мне пятьдесят пять лет. Тридцать из них я потратил на поиски корабля, найти который я и не мог, потому что он упал на другой планете. Все эти годы я был сам не свой. Но велика важность, раз я могу опять полететь на Землю!

Лейтенант Арчер покачал головой:

— Только не на Землю, старина. Если хочешь — на Марс, к прекрасным желтым холмам Марса. Или, если ты хорошо переносишь зной, на фиолетовую Венеру. Но не на Землю. Там сейчас никто не живет.

— На Земле… Никто?..

— Да… Космическая катастрофа. К счастью, мы сумели вовремя ее предугадать. Мы переселились на Марс: сейчас там четыре миллиарда землян.

— Земли больше нет, — без всякого выражения произнес Макгэрри.

— Да, старина. Но Марс — совсем неплохая планета. Привыкнешь… Конечно, тебе будет не хватать зелени…

— Земли больше нет, — опять без всякого выражения повторил Макгэрри.

— Я рад, что ты принял это спокойно, старина, — сказал Арчер. — Все-таки удар. Но, кажется, мы уже можем лететь. Пойду проверю приборы.

Он встал и направился к маленькому кораблю.

Макгэрри достал пистолет. Выстрел — и лейтенант Арчер исчез. Потом Макгэрри поднялся на ноги и пошел к ракете. Прицелился, выстрелил — и часть ракеты исчезла. После шести выстрелов с ракетой все было кончено. Атомы, из которых раньше состоял лейтенант Арчер, и атомы, которые еще недавно были ракетой, кружились в воздухе, остались здесь же, но были уже невидимы.

Засунув пистолет в кобуру, Макгэрри двинулся в путь — к красному пятну зарослей там, на горизонте.

Он дотронулся рукой до плеча: на нем снова сидела Дороти, как и все те четыре или пять лет, что он провел на Крюгере-3.

Он опять почувствовал, будто у него на плече лежит мягкая женская рука.

— Не печалься, Дороти, — произнес он. — Мы наверняка ее найдем. Может быть, она упала вон в тех зарослях. А когда мы ее найдем…

Перед ним уже стеной стояли джунгли, красные джунгли. Оттуда выскочил тигр, кинулся на него. Розовато-лиловый, шестилапый, с огромной, как бочка, головой. Макгэрри прицелился, нажал на спуск. Увидел ослепительно зеленую вспышку. Один только миг, но какой прекрасный миг!.. Тигр исчез бесследно.

Макгэрри удовлетворенно хмыкнул:

— Ты видела, Дороти? Она была зеленая, а этого цвета нет ни на одной планете, кроме той, на которую мы полетим. Зеленый цвет — самый чудесный цвет во всей Вселенной! Я знаю зеленую планету, она прекраснее всего на свете. Это моя родина, Дороти. Она тебе наверняка понравится.

— Конечно, Мак, — ответила Дороти.

Низкий, гортанный голос маленького создания был ему очень знаком. Он не удивился, когда она ответила: она всегда ему отвечала. Он знал голос Дороти не хуже своего собственного. Макгэрри дотронулся рукой до маленького существа, сидевшего на голом плече. Словно его касалась мягкая женская рука.

Он оглянулся, окинул взглядом бурую равнину, усеянную бурыми кустами, фиолетовое небо, на котором пылало темно-красное солнце. И засмеялся. Это был не смех сумасшедшего, а мягкий, снисходительный смешок. Так ли уж важно все это? Ведь скоро он найдет корабль, снимет с него приборы, необходимые ему для ремонта, и тогда вернется на Землю.

К зеленым холмам, зеленым полям, зеленым долинам…

Он снова погладил руку, лежавшую у него на плече, и огляделся. С пистолетом в руке он вошел в красные джунгли.

Приказ есть приказ

Далеко-далеко, на крошечной планетке, что вертится вокруг тусклой звездочки на самом краю Галактики — люди еще не скоро туда доберутся, — воздвигнут памятник Землянину. Огромный, высотой почти в десять дюймов, он отлит из драгоценного металла. Скульпторы искусно воспроизвели черты человека.

По памятнику ползают букашки…

Они патрулировали сектор 1534; это за много парсеков от Солнца, в зоне Сириуса. Такие кораблики — двухместные разведчики — издавна использовались для патрулирования вне Системы. Когда прозвучал сигнал тревоги, капитан Мэй и лейтенант Росс играли в шахматы.

— Выключи его, Дон, а я тем временем помозгую, — сказал капитан Мэй.

Он даже не повернулся, совершенно уверенный, что радар всполошился из-за шального метеора. Кораблей в этом секторе не было и быть не могло: люди проникли в космос уже на тысячу парсеков, но пока не встретили разумных соседей. Откуда же здесь взяться кораблю?

Росс лениво крутнул свое кресло и оказался лицом к пульту. Он глянул на экран и даже рот открыл от изумления — перед ним был корабль!

— Кэп! — позвал он, и в тот же миг шахматная доска полетела на пол, а Мэй оказался у него за спиной, дыша в затылок.

— Огонь! — скомандовал капитан.

— Но это же наш! Лайнер класса «рочестер». Не знаю, какого черта его сюда занесло, но нельзя же…

— Посмотри получше, Дон.

Лейтенант Росс и так не отрывал глаз от экрана. Он быстро понял, что имел в виду капитан: корабль только походил на «рочестер». В его обводах ощущалось что-то чужое. Да, именно — чужак, закамуфлированный под «рочестер». Еще не успев толком осознать это, Росс бросил руку на гашетку.

Держа палец на спуске, он взглянул на дальномер Пикара и детектор Монолда. Оба показывали ноль.

Росс ругнулся.

— Кэп, он сбивает показания приборов! Мы не можем определить ни размеры, ни массу, ни дистанцию!

Капитан Мэй кивнул. Лицо его было бледно.

«Успокойтесь, люди, — отдалось в мозгу Росса. — Мы вам не враги».

Росс в недоумении уставился на капитана.

— Да, я тоже слышал, — ответил тот на немой вопрос. — Телепатия.

— Дьявол! Если они телепаты…

— Огонь, Дон! Наводи по визиру.

Росс нажал гашетку, и на экране полыхнула ослепительная вспышка. А потом — ничего. Не было даже обломков.

Адмирал Сазэрленд отвернулся от звездной карты, что занимала всю стену, и угрюмо глянул на Мэя с Россом.

— Нечего пересказывать мне ваш рапорт, Мэй, — сказал он. — Вас обоих подвергли психосканированию, так что мы представляем бой в мельчайших подробностях. Наши аналитики проработали всю информацию и сделали соответствующие выводы. Я вызвал вас, чтобы объявить приговор. Вам известно, чем карается неподчинение приказу?

— Да, сэр, — выдавил Мэй.

— Чем же?

— Смертной казнью, сэр.

— И какой же приказ вы нарушили?

— Основной приказ номер тринадцать-девяносто, параграф двенадцатый, пункт четыре-А. «Земной корабль, военный или любой другой, встретив корабль неземного происхождения, должен уничтожить его немедленно и без предупреждения. В случае неудачи капитану предписывается направить свой корабль в открытый космос курсом от Земли и лететь так, пока не кончится топливо».

— А зачем, по-вашему, это придумано? Я хочу знать, понимаете ли вы смысл приказа, хотя, строго говоря, приказы надо не толковать, а исполнять.

— Да, сэр. Это предусмотрено для того, чтобы чужой корабль не мог последовать за земным и таким образом обнаружить Солнечную систему.

— Понимаете, значит… И все же нарушили. Вы ведь не были уверены, что уничтожили чужой корабль. Что можете сказать в свое оправдание?

— Я подумал, что в этом нет необходимости. Чужак не проявлял агрессивности, сэр. И еще: обращаясь к нам, они применили слово «люди», а значит, знали откуда мы, сэр.

— Ничего подобного! Телепатема передавалась нелюдским мозгом, но принята была людскими. Ваш мозг и мозг лейтенанта автоматически интерпретировали ее. Нет никаких оснований полагать, будто они знали, кто вы и откуда.

Лейтенант не имел права вступать в разговор, но все же спросил:

— А вы, сэр, сомневаетесь в их дружелюбии?

— Чему вас учили, лейтенант? — фыркнул адмирал. — Вы, похоже, не поняли сущность нашей оборонительной доктрины. Почему мы вот уже четыреста лет патрулируем космос в поисках чужаков? Потому, что каждый чужак — враг. Пусть сегодня он настроен дружелюбно, но кто поручится за его настроения через год или через сотню лет? Потенциальный противник — он противник и есть, и чем быстрее его уничтожишь, тем лучше для Земли. Вспомните мировую историю. Она доказывает это наилучшим образом. Возьмите Древний Рим! Он не терпел сильных соседей именно из соображений безопасности. И Александр Македонский! И Наполеон!

— Сэр, — спросил капитан Мэй, — меня расстреляют?

— Да.

— Тогда позвольте спросить и мне. Где сейчас Древний Рим? Где империи Александра Македонского и Наполеона? Где Третий рейх Гитлера? Где тираннозавр?

— А это кто еще такой?

— Самый сильный из ящеров. Он тоже всех держал за врагов. Где все они теперь?

— Вы все сказали, капитан?

— Да, сэр.

— Тогда будем считать, что я ничего не слышал. Вы апеллируете не к логике, а к чувствам. Вас не расстреляют, капитан. Я сказал это потому… Словом, мне было интересно, как далеко вы зайдете. Но вас помиловали не из каких-то там гуманных соображений. Обнаружилось серьезное смягчающее обстоятельство.

— Можно узнать, какое, сэр?

— Вы все-таки уничтожили чужака, специалисты выяснили это однозначно. Дальномер Пикара и детектор Монолда были у вас совершенно исправны. А чужака они не засекли потому, что он был слишком мал для них. Они реагируют на объекты массой в пять и более фунтов, а чужак был меньше.

— Меньше пяти?..

— Вот именно. Вы полагали, что чужаки сомасштабны нам, а это вовсе не обязательно. Чужая жизнь может быть хоть микроскопической. Получается, что чужой корабль вышел на контакт с вами на дистанции в несколько футов. Естественно, ваш залп совершенно его испепелил, потому и не было никаких обломков. — Адмирал улыбнулся. — Благодарю вас за меткую стрельбу, лейтенант Росс. Впредь вам уже не придется наводить по визиру: дальномеры и детекторы на всех кораблях будут перекалиброваны, чтобы засекать любую мелочь.

— Спасибо, сэр, — ответил Росс. — Но разве сходство чужого корабля с «рочестером» не доказывает, что они знают о нас больше, чем мы о них? Возможно, им известно и местонахождение Земли. Кстати, так ли уж они опасны? Будь они даже агрессивны, их размеры не внушают опасения.

— Возможно, вы и правы, лейтенант. Или не правы совершенно. Если забыть об их телепатических способностях, то можно сделать вывод, что они отстают от нас, иначе не стали бы копировать один из наших кораблей. Очевидно, они покопались в мозгах у наших инженеров. Но это еще не значит, что они знают расположение Солнечной системы. Наша система координат имеет смысл только для нас, а название «Солнце» ничего им не говорит. Таких звезды тысячи. Как бы то ни было, мы должны найти их и уничтожить прежде, чем они обнаружат нас. Все наши корабли приведены в полную боевую готовность, приборы будут перекалиброваны. Мы вступаем в войну. Впрочем, с чужаками всегда война.

— Да, сэр.

— У меня все, господа. Можете быть свободны.

В коридоре Мэя взяли под конвой два охранника.

— Не рыпайся, Дон, — предостерег капитан. — Так и должно быть — ведь я нарушил основной приказ. Адмирал лишь сказал, что меня не расстреляют. Так что не суйся в это дело.

Лейтенант Росс стиснул зубы и позволил увести друга. Мэй был прав: он мог только напортить.

Ничего не видя перед собой, Дон вышел из адмиралтейства. Вечером он в стельку напился, но легче не стало.

Перед возвращением на патрулирование ему полагался двухнедельный отпуск, и он решил употребить его на лечение нервов. Он походил к психиатру, и тот худо-бедно привел его в норму.

Потом Росс обложился уставами и доказал себе, что приказы должны выполняться неукоснительно, что патрули должны быть бдительны и что чужака, едва встретив, следует уничтожить.

Теперь он мог даже удивляться, вспоминая свое прежнее поведение. Капитан Мэй нарушил приказ — неважно почему — и должен был понести наказание. Он и сам был отчасти виноват, хотя за корабль отвечал капитан и решение вернуться на Землю целиком лежало на его совести. Как подчиненный, он формально не мог разделять ответственность, но сейчас его грызла совесть — ведь он даже не возразил Мэю, даже не напомнил ему о приказе.

Что станет с Космическим корпусом, если каждый офицер начнет толковать приказы как ему угодно?

Он, лейтенант Росс, тоже нарушил свой долг, и теперь предстояло как-то искупить это. Он смотрел подряд все выпуски теленовостей и узнал из них, что в других секторах патруль уничтожил еще четыре корабля чужаков. Уничтожил немедленно, без переговоров.

На десятый день он добровольно прервал отпуск, вернулся в адмиралтейство и попросил доложить о нем адмиралу Сазэрленду. Его высмеяли, но этого следовало ожидать. Все же удалось передать адмиралу коротенькую записку. «Я придумал, — написал Росс, — как нам найти планету чужаков, не рискуя при этом выдать наше местонахождение».

Это решило дело, и вскоре он уже стоял перед адмиралом по стойке «смирно» и докладывал:

— Сэр, чужаки попытались вступить в контакт, но были уничтожены прежде, чем телепатема была передана до конца. Если мы выслушаем их, возможно, они выдадут, хотя бы случайно, расположение своей планеты.

— Не так уж важно, чего они хотели. Важно другое: пристроившись в кильватер кораблю, они смогут найти Землю, — холодно ответил адмирал.

— Я учел это, сэр. Пошлите меня в тот сектор, где произошел первый контакт, но на одноместном корабле и без оружия. Объявить об этом следует по всем каналам, пусть весь космос знает, что я безоружен и ищу чужаков. Они, конечно, тоже узнают об этом. Мне кажется, что они могут посылать телепатемы лишь с близкого расстояния, но улавливают чужие мысли издалека.

— С чего вы это взяли, лейтенант? Впрочем, к такому же выводу пришли и наши аналитики. Они считают, что чужаки способны читать мысли на… э-э… средних дистанциях, поскольку смогли скопировать наши корабли задолго до того, как мы о них узнали.

— Именно, сэр. Так вот: если все наши узнают о моей миссии, о ней узнают и чужаки. А узнав, что мой корабль не несет оружия, они, конечно, пойдут на контакт. Послушаем, что они скажут. Не исключено, что чужаки намекнут на местоположение своей планеты.

— Если так, ей останется существовать не более суток. А если наоборот? Если они устремятся за вашим кораблем?

— Это ничего им не даст. Я полечу к Земле только в одном случае: если выясню, что они уже знают ее местоположение. Мне кажется, что они это знают, с их-то телепатией. Встает вопрос: почему же они до сих пор не напали на нас? Наверное, потому что слабы или миролюбивы. Если чужаки знают, где находится Земля, они вряд ли будут это отрицать — ведь для них это козырь в переговорах. Конечно, они могут и сблефовать, но я потребую от них однозначных доказательств.

Адмирал Сазэрленд внимательно рассматривал лейтенанта.

— Сынок, ты это здорово придумал, — сказал он наконец. — Это рискованно, но если ты уцелеешь да еще и узнаешь, откуда они взялись на нашу голову, ты станешь героем! А со временем, глядишь, займешь мое кресло. Меня так и подмывает присвоить твою идею и отправиться на контакт самому.

— Вам нельзя, сэр, ваша жизнь слишком ценна для человечества. Без меня же человечество легко обойдется. И еще одно, сэр: я просто обязан сделать это. Героизм тут ни при чем. Речь идет, скорее, о том, чтобы искупить вину: я должен был убедить капитана Мэя выполнить основной приказ. Мы должны были уйти в открытое пространство, а вместо этого я стою здесь, живой и невредимый.

Адмирал откашлялся и сказал:

— Ты не виноват, сынок. В таких вот случаях вся полнота ответственности ложится на капитана. Но я тебя понимаю: ты чувствуешь себя так, будто, согласившись с решением капитана Мэя, сам нарушил приказ. Впрочем, это уже в прошлом, а твой план вполне искупает любую вину… пусть даже на контакт пойдет кто-то другой.

— Но я могу рассчитывать?

— Можете, лейтенант. Вернее, капитан.

— Благодарю вас, сэр!

— Корабль будет готов через три дня. Собственно, такой корабль всегда есть под рукой, но нужно еще пустить слух по всему космосу. Сами понимаете: вы ни в коем случае не должны выходить за пределы, которые сами только что обрисовали.

— Так точно, сэр. Я вернусь только в том случае, если чужаки уже знают, где находится Земля, и смогут однозначно это доказать. Иначе я направлю корабль в открытый космос. Слово офицера, сэр.

— Надеюсь на вас, капитан Росс.

Одноместный корабль патрулировал сектор 1534 в зоне Сириуса. Других земных кораблей в секторе не было.

Капитан Дон Росс смотрел на приборы и ждал, не зазвучит ли у него в мозгу чужой голос.

Ждать пришлось недолго, менее трех часов.

«Привет тебе Дон-росс», — пронеслось у него в голове, и тут же детектор Монолда засек пять крошечных корабликов, каждый массой не больше унции.

— Мне говорить или просто думать? — спросил Росс.

«Все равно. Можешь говорить, если тебе так удобнее. А пока немного помолчи».

Прошло полминуты, и Россу показалось, будто он услышал что-то вроде тяжелого вздоха. Потом снова донесся голос:

«Прости, Дон-росс, но переговоры, похоже, ни к чему не приведут. Мы не знаем, где находится твоя планета. Конечно, мы могли бы узнать, но нас это не интересует. Мы миролюбивы, но вы, земляне, предубеждены против инопланетян. Так что ты не сможешь вернуться домой, не нарушив приказа».

Дон Росс закрыл глаза. Да, в переговорах не было смысла. А он дал адмиралу слово исполнить приказ в точности.

«Да, Дон-росс, — сказал голос, — ты обречен, но и мы тоже. Мы не можем прорваться через ваши патрули. Мы и так уже потеряли половину наших».

— Половину?! Но не хочешь же ты сказать…

«Именно. Нас было чуть больше тысячи. Мы построили десять кораблей, и каждый из них нес, не считая экипажа, сотню пассажиров. Пять кораблей были уничтожены землянами. Те, что ты видишь, — это весь наш флот. И весь наш род. Ты обречен, но, возможно, хочешь узнать о нас что-нибудь еще?»

Росс молча кивнул, но его поняли.

«Наша цивилизация гораздо старше вашей. Мы живем, точнее, жили на одном из планетоидов, что вращаются вокруг темного спутника Сириуса. По вашим меркам наша родина мала — диаметр планетоида не превышает сотни миль. Вы пока не нашли его, но рано или поздно найдете. Наша цивилизация насчитывает многие тысячи лет, но в космос мы до сих пор не выходили — не было надобности.

Прощай, Дон-росс. Что означает сокращение твоих мимических мышц? Я никак не могу интерпретировать эту твою эмоцию, она противоречива! Что это?»

Дон Росс перестал смеяться.

— Вот что, мой миролюбивый друг-чужак, — сказал он, — я вас, пожалуй, выручу, помогу миновать патрули и удалиться от людей на безопасное расстояние. А смеялся я потому, что при этом мне не придется нарушать приказ. Мы с вами отправимся в открытое пространство: я — чтобы погибнуть, вы — чтобы выжить. Приземляйтесь на меня. Приборы патрулей не заметят ваших корабликов. Для вас здесь еще одна выгода: притяжение моего корабля захватит ваши, и вам не придется расходовать топливо, пока оно не кончится у меня. А у меня его хватит на многие тысячи парсеков.

Голос долго молчал, потом в мозгу Дона Росса едва слышно отдалось:

«Спасибо тебе…»

Росс подождал. Пять кораблей исчезли с экрана, послышались один за другим пять щелчков. Тут он снова рассмеялся и, точно выполняя приказ, направил свой корабль в открытое пространство, навстречу гибели.

Далеко-далеко, на крошечной планетке, что вертится вокруг тусклой звездочки на самом краю Галактики — люди еще не скоро туда доберутся, — воздвигнут памятник Землянину. Огромный, высотой почти десять дюймов, он отлит из драгоценного металла. Скульпторы искусно воспроизвели черты человека.

По памятнику ползают букашки, и пусть себе ползают — ведь это они его воздвигли, это их святыня. Памятник несокрушим, он простоит целую вечность, если, конечно, люди не найдут его и не уничтожат.

А может, к тому времени люди станут другими.

Планетат — безумная планета

Даже тому, кто привык, временами становится тяжко. Вот и в то утро… если его можно назвать утром. По-настоящему была ночь. Но мы на Планетате живем по земному времени: планетатное время нелепо, точно так же, как и все остальное в этом сумасбродном мире. Тут за шестичасовым днем идет двухчасовая ночь, потом пятнадцатичасовой день сменяется часовой ночью, потом… в общем, никак нельзя отсчитывать время на планете, которая описывает восьмерку вокруг двух солнц, мечется между ними, как летучая мышь в аду, а солнца вертятся так быстро и так близко друг от друга, что астрономы Земли считали их одним светилом, пока двадцать лет назад тут не высадилась экспедиция Блексли.

Понимаете, сутки на Планетате — вовсе не какая-то фиксированная часть его периода обращения вокруг солнц, между солнцами же действует поле Блексли — поле, где лучи света замедляют свой бег, еле ползут и… словом…

Если вы не знакомы с отчетами Блексли о Планетате, ухватитесь за что-нибудь устойчивое, и я вам все объясню.

Из всех известных нам планет Планетат — единственный в своем роде: в один и тот же миг он дважды затмевает сам себя, каждые сорок часов сталкивается с собой лоб в лоб, а потом гонится за собой, пока не упустит из виду.

Что ж, я вас не осуждаю.

Я тоже не верил и до смерти перепугался, когда впервые, стоя на Планетате, увидел, как Планетат стремительно несется прямо на нас. А ведь я читал отчеты Блексли, знал, что к чему. Похоже было на старинный фильм: оператор поместил камеру на рельсах, зрители видят, как прямо на них надвигается паровоз, и чувствуют непреодолимое желание убежать, хотя понимают, что на самом деле никакого паровоза нет.

Но я-то хотел рассказать о том утре. Я сидел за письменным столом, крышка которого поросла травой. Ноги мои покоились — по крайней мере, так мне казалось — на зеркальной глади воды, чуть подернутой рябью. Но не мокли.

На письменном столе у меня поверх травы стоял розовый цветочный горшок, а оттуда носом вверх торчала ярко-зеленая сатурнианская ящерица. Это была — как подсказывал мне рассудок, а не зрение — моя чернильница с ручкой. Еще лежал лоскуток с надписью, аккуратно вышитой крестиком: «Боже, храни нашу родину». В действительности это была радиограмма, только что принятая из Земли — Центра. Не знаю, что в ней говорилось: я вошел в свой кабинет уже после того, как начался эффект поля Блексли. Навряд ли там значилось «Боже, храни нашу родину». Скорее всего нет, раз глазу так привиделось. И тут-то я вышел из себя: я был сыт Планетатом по горло, и мне стало наплевать, что значится в радиограмме.

Понимаете… лучше уж я объясню… Эффект поля Блексли наблюдается, когда Планетат проходит посредине между Арджайлом I и Арджайлом II — двумя светилами, вокруг которых он описывает восьмерку. Есть научное объяснение, но его надо излагать не словами, а формулами. Сводится оно к следующему: Арджайл I состоит из вещества, а Арджайл II — из антивещества. На полпути между ними образуется поле значительной протяженности, где лучи света сильно замедляются. Там они движутся приблизительно со скоростью звука. В результате, если какой-нибудь предмет движется быстрее звука — например, сам Планетат, — то вы все еще видите этот предмет даже после того, как он вас миновал. Зрительный образ Планетата пробивается сквозь поле двадцать шесть часов. За это время Планетат успевает обогнуть одно из светил и на обратном пути встречается с собственным отражением. В центре поля существует отражение входящее и отражение исходящее; планета дважды затмевает сама себя, а заодно и оба солнца. Чуть подальше она сталкивается с этим отражением (второй Планетат движется в противоположную сторону) и до обморока пугает наблюдателя, даже если тот знает, что ему все только кажется.

Объясню-ка я попроще, пока у вас голова не закружилась. Представьте, что к вам приближается старинный паровоз, но только на сверхзвуковой скорости. В миле от вас он дает гудок. Паровоз проходит мимо, и лишь затем вы слышите гудок: он доносится за целую милю, оттуда, где паровоза давно нет. Так наши уши воспринимают предмет, движущийся быстрее звука; точно так же наши глаза воспринимают предмет, движущийся по орбите-восьмерке быстрее собственного изображения.

Это еще не самое худшее: можно запереться в кабинете и не видеть ни затмений, ни столкновений лоб в лоб; но психофизиологический эффект поля Блексли настигнет вас повсюду — никакие двери не помогут.

А он — психофизиологический эффект — опять-таки особая статья. Поле воздействует на зрительные центры — на тот участок мозга, с которым связаны зрительные нервы, — подобно некоторым наркотикам. У вас появляется нечто… вроде галлюцинаций, но не совсем, так как обычно вы видите только предметы, которые вокруг вас реально существуют, но получаете о них искаженное представление.

Я прекрасно знал, что у письменного стола на крышке не трава, а стекло; что ноги мои упираются в пластиплатовый пол, а не в подернутую рябью воду; что на столе у меня не розовая ваза с торчащей из нее сатурнианской ящерицей, а античная (двадцатого века) чернильница с ручкой; наконец, что лоскуток с надписью «Боже, храни нашу родину» — радиограмма на стандартном бланке. Все это я мог проверить на ощупь: осязания поле Блексли не нарушает.

Можно, конечно, закрыть глаза, но этого никто не делает, потому что даже в кульминационный период зрение позволяет судить о сравнительной величине предметов и их дальности, а если человек находится на знакомой территории, то память и логика подскажут ему, какие это предметы.

Поэтому, когда дверь отворилась и вошло двуглавое чудище, я сразу понял, что это Риген. Риген вовсе не двуглавое чудище, но я узнал его по походке.

— Что, Риген? — сказал я.

Двуглавое чудище ответило:

— Шеф, механическая мастерская шатается. Придется нарушить правило и работать во время среднестояния.

— Птицы? — спросил я.

Обе головы кивнули.

— Подземную часть стен птицы уже изрешетили, надо поскорее залить бетоном. Как вы думаете, остановят их те арматурные стержни из нового сплава, что привезет «Ковчег»?

— Наверняка, — солгал я. Забыв о поле, я обернулся, чтобы взглянуть на стенные часы, но вместо них на стене висел похоронный венок из белых лилий. По венку время не определишь.

— Я-то надеялся, мы не будем чинить стены, пока не получим арматурных стержней под бетон. «Ковчег» вот-вот должен прибыть; возможно, он сейчас порхает вокруг планеты — ждет, когда же мы выйдем из поля. Как по-твоему, можно потерпеть до…

Раздался грохот.

— Отчего не потерпеть, — ответил Риген. — Механическая мастерская рухнула, спешить некуда.

— Там никого не было?

— Вроде нет, но я проверю.

Он убежал.

Вот так и живется на Планетате. С меня было довольно, более чем довольно. Пока Риген отсутствовал, я принял решение.

Вернулся он в облике ярко-голубого скелета на шарнирах.

— Порядок, шеф, — сказал он. — В мастерской никого не было.

— Станки сильно пострадали?

Он рассмеялся.

— А вы можете при виде детской резиновой лошадки в фиолетовую крапинку угадать, целый это токарный станок или сломанный? Послушайте, шеф, а вы знаете, на кого сейчас сами-то похожи?

— Посмей только намекнуть, тут же выгоню со службы, — пригрозил я.

Не знаю, шутил я или нет; нервы у меня были на взводе. Я выдвинул ящик письменного стола, положил туда лоскуток с вышивкой «Боже, храни нашу родину» и шумно задвинул обратно. Я был сыт по горло. Планетат — безумная планета: тот, кто долго живет на ней, тоже сходит с ума. Каждый десятый служащий Земли — Центра возвращается на Землю для лечения у психиатра, проведя на Планетате год-два. А я здесь уже почти три года. Мой договорный срок истекал. Терпение тоже.

— Риген, — окликнул я.

Он обернулся почти у порога.

— Да, шеф?

Я сказал:

— Отправь радиограмму Земле — Центру. Записывать не стоит, и так запомнишь, тут всего три слога: «Увольте».

Он сказал: «Ладно, шеф», вышел и прикрыл за собой дверь.

Я остался сидеть, только закрыл глаза, чтобы сосредоточиться. Наконец-то свершилось. Если я не догоню Ригена и не отменю своего распоряжения, все, можно считать, решено и подписано, бесповоротно. У Земли — Центра есть одна причуда: во многих отношениях дирекция делает подчиненным всяческие поблажки, но, если вы подали заявление об уходе, вам никогда в жизни не разрешат передумать. Это железное правило, и в девяноста девяти случаях из ста на межпланетных работах оно себя оправдывает. Человек должен быть стопроцентным энтузиастом, иначе у него ни черта не будет ладиться, и стоит ему только чуть-чуть разлюбить свое дело, как он становится пустым местом.

Я знал, что среднестояние приходит к концу, но все равно сидел с закрытыми глазами. Не хотелось открывать их и смотреть на часы: ведь я увидел бы не часы, а еще какую-нибудь чертовщину. Сидел я и раздумывал.

Было чуть-чуть обидно, что Риген так хладнокровно отнесся к радиограмме. Мы с ним близкие друзья вот уже лет десять; мог бы, по крайней мере, сказать, что его огорчит мой отъезд. Разумеется, у него теперь немалый шанс на повышение, но, даже если это ему пришло в голову, он мог бы вести себя дипломатичнее. Во всяком случае, мог бы хоть…

«Да кончай ты себя жалеть, — опомнился я. — Ты расплевался с Планетатом, расплевался с Землей — Центром и очень скоро вернешься на Землю — как только тебя сменят; а там найдешь другую работу, может быть опять преподавательскую».

Но все равно, черт бы побрал Ригена. В Политехническом институте Земля — Сити Риген был моим студентом, я помог ему получить должность на Планетате, и должность-то неплохая для такого юнца: заместитель коменданта планеты с почти тысячным населением. Если на то пошло, у меня тоже неплохая должность для моего возраста: мне самому всего тридцать один год. Отличная должность, вот только ни одного здания нельзя построить без того, чтобы оно не развалилось, да еще…

«Хватит слюни распускать, — одернул я себя. — Теперь с этим покончено. Назад на Землю, к преподавательской работе. Плюнь ты на все».

Я устал. Руки положил на стол, голову на руки — и задремал.

Разбудили меня чьи-то шаги под дверью — но это был не Риген. Я увидел, что иллюзии совершенствуются. Передо мной предстала — или так мне показалось — ослепительная рыжеволосая красавица. На самом деле этого, конечно, быть не могло. На Планетате есть женщины (в основном жены специалистов), но…

— Разве вы меня не узнаете, мистер Рэнд? — спросила красавица. Голос был женский и к тому же приятный. В придачу мне показалось, что я его когда-то слышал.

— Не говорите глупостей, — ответил я. — Как я могу узнать вас в среднесто…

Вдруг мой взгляд упал на часы за ее спиной, и я увидел часы, а не погребальный венок и не кукушкино гнездо и сразу понял, что все остальные предметы тоже приняли нормальный облик. А это означало, что среднестояние кончилось и мне ничего не мерещится.

Я снова посмотрел на рыжеволосую красавицу. Понял, что она всамделишная. И тут я ее узнал, хотя она изменилась, и здорово изменилась. Впрочем, все перемены пошли ей на пользу. В Политехническом институте Земля — Сити, в астроботанической группе, которую я вел, Нувелина Олльте была очень хорошенькой девушкой четыре… нет, пять лет назад.

Тогда она была хорошенькой. Теперь стала прекрасной. Сногсшибательной. Как это ее упустили режиссеры телефильмов? А может, не упустили? Что она делает здесь? Наверно, только-только с «Ковчега», но… я понял, что все еще глазею на нее, разинув рот, и встал так стремительно, что чуть не перелетел через стол.

— Конечно, я узнаю вас, мисс Олльте, — пролепетал я. — Присядьте, пожалуйста. Как вы сюда попали? В виде исключения вам разрешили гостевую поездку?

Она с улыбкой покачала головой.

— Я сюда не в гости приехала, мистер Рэнд. Центр дал объявление, что вам нужен техник-секретарь, и эта должность досталась мне, конечно при условии, что вы согласитесь. То есть мне дали месячный испытательный срок.

— Чудесно, — сказал я. Получилось слишком вяло, и я торопливо стал искать другое слово. — Изумительно…

Кто-то кашлянул. Я оглянулся: в дверях стоял Риген. На сей раз не ярко-голубой скелет и не двуглавое чудище. Обыкновенный Риген.

Он сказал:

— Только что пришел ответ на вашу радиограмму.

Пересек кабинет и бросил листок мне на стол. Я прочитал текст… «Согласны. С 19 августа», — значилось там. Мелькнувшая было у меня безрассудная надежда, что мою отставку не приняли, исчезла, провалилась в тартарары, к птицам-големам. По своей лаконичности ответ был под стать моей радиограмме.

19 августа — следующий приход «Ковчега». Начальство не теряет зря времени, ни моего, ни своего, — это уж точно. Четыре дня.

— Я думал, вы хотите узнать поскорее, Фил, — сказал Риген.

— Ясно, — ответил я и бросил на него убийственный взгляд. — Спасибо.

С примесью злорадства — может, и немалой — я подумал: «Ладно-ладно, соколик, должность-то тебе не достанется, иначе это оговорили бы в радиограмме; моего преемника доставит сюда „Ковчег“ следующим рейсом».

Но вслух этого не произнес, условности чересчур связывали меня.

Я сказал:

— Мисс Олльте, разрешите вам представить…

Они переглянулись и захохотали, и тут я вспомнил. Конечно, Риген и Нувелина вместе учились у меня в группе астроботаников, так же как брат-близнец Нувелины Увибод. Но только, разумеется, никто не величал рыжих близнецов Нувелиной и Увибодом. Все знакомые называли их Нув и Ув.

— Я встречал Нув, когда она сходила с «Ковчега», — заметил Риген. — Объяснил ей, как пройти в ваш кабинет, раз уж вы не присутствовали на торжественной встрече.

— Спасибо, — сказал я. — А арматурные стержни прибыли?

— Наверное. Там сгрузили какие-то контейнеры. Торопились в обратный рейс. Уже стартовали.

Я что-то промычал.

— Ну, займусь грузом, — сказал Риген. — Я ведь только хотел вручить вам радиограмму: думал, добрую весть стоит сообщить пораньше.

Он ушел, а я злобно посмотрел ему вслед. Ах он паршивец! Ах он…

— Мне сразу приступать к работе, мистер Рэнд? — спросила Нувелина.

Я изо всех сил постарался выдавить на своем лице подобие улыбки.

— Конечно, нет, — ответил я. — Сначала надо освоиться на новом месте. Осмотреть пейзажи, акклиматизироваться. А хотите, пройдемся до поселка, там можно выпить.

— Конечно, хочу.

Мы неспешно двинулись по тропе к горстке домов; все дома были на одно лицо — маленькие, одноэтажные и квадратные.

— Здесь… здесь славно, — сказала она. — Как будто по воздуху шагаешь, до того я легонькая. Какое тут тяготение?

— Ноль семьдесят четыре земного, — ответил я. — Если на Земле вы весите… ну, допустим, сто двадцать фунтов, то здесь — всего восемьдесят девять. И на вас это прекрасно действует.

Она рассмеялась.

— Спасибо, учитель… Ах да, вы мне теперь не учитель. Вы мой начальник, и вас надо величать мистер Рэнд.

— Если вы не хотите называть меня просто Фил.

— Ладно, только и вы называйте меня Нув; терпеть не могу имени Нувелина, а Ув еще сильнее ненавидит имя Увибод.

— Как поживает Ув?

— Прекрасно. Преподает в Политехническом, но не очень доволен работой. — Она вгляделась в лежащий впереди поселок. — Почему выстроили так много маленьких домиков, а не три-четыре больших дома?

— Потому что на Планетате любое здание держится в среднем не дольше трех недель. И никак не угадаешь заранее, когда именно дом рухнет, а ведь внутри могут быть люди. Это у нас самая сложная проблема. Остается только строить маленькие, легкие дома на крепчайших фундаментах. Пока при разрушении дома никто еще серьезно не пострадал, именно поэтому, но… Чувствуете?

— Вибрацию? Что это было, землетрясение?

— Нет, — сказал я. — Полет птиц.

— Что?

У нее было такое выражение лица, что я расхохотался.

— Планетат — безумная планета, — пояснил я. — Минуту назад вам казалось, будто вы шагаете по воздуху. Так вот, в некотором роде именно так оно и было. Планетат — одно из считанных небесных тел, состоящих как из обычной, так и из тяжелой материи. У тяжелой материи молекулярная структура сплющенная; подобные вещества до того тяжелы, что вы бы не подняли и камешка. Из такого вещества состоит ядро Планетата; вот почему на этой крохотной планетке с поверхностью, примерно вдвое превышающей остров Манхэттен, тяготение составляет ноль семьдесят четыре земного. В ядре есть жизнь — животная, но не разумная. Есть птицы, и по молекулярной структуре их тела сходны с ядром планеты — такие плотные, что обычная материя для них разрежена, как для нас воздух. Они буквально летают в обычной материи, как на Земле птицы летают в воздухе. С их точки зрения, мы ходим по атмосфере Планетата.

— И от их подземного полета рушатся дома?

— Да, и хуже того: птицы пролетают сквозь фундаменты, из чего бы мы их ни делали. Любой материал, с каким мы умеем обращаться, для здешних птиц — все равно что газ. Они летают в чугуне и стали так же легко, как в песке и глине. Только что привезли особо крепкий строительный материал — особый стальной сплав, тот самый, о котором я справлялся у Ригена, — но я не очень-то надеюсь, что от него будет толк.

— А разве эти птицы не опасны? Помимо того, что они валят дома? Разве такая птица не может с размаху вылететь из-под земли в воздух? Ведь тогда ей ничего не стоит пролететь сквозь любого из нас.

— Ей ничего не стоит, — сказал я, — но так не бывает. Почему-то они приближаются к поверхности не больше чем на несколько сантиметров. Каким-то чутьем улавливают, что рядом — опасная зона. Похоже на ультразвуковой аппарат летучих мышей. Вы, конечно, знаете, почему летучая мышь даже в кромешной тьме не натыкается на предметы.

— Да, у нее есть нечто вроде радиолокатора.

— Вот именно, только летучая мышь испускает не радиоволны, а звуковые волны. Вот и у птиц-големов, видимо, есть орган, работающий по тому же принципу, только наоборот: они сворачивают в нескольких сантиметрах не от препятствия, а от того, что для них равносильно вакууму. Они ведь состоят из тяжелой материи, в воздухе жить и летать не могут, точно так же, как обыкновенные птицы не могут жить и летать в вакууме.

В поселке, за коктейлем, Нувелина опять заговорила о своем брате:

— Уву вовсе не по душе преподавание, Фил. Нет ли возможности подыскать ему работу на Планетате?

— Я давно извожу Землю — Центр, требую еще одного заместителя, — сказал я. — Работы стало неизмеримо больше, с тех пор как мы освоили новые земли. Ригену действительно нужна помощь. Я…

Ее лицо засветилось ожиданием. И тут я вспомнил. Ведь у меня уже все позади. Я подал в отставку, и Земля — Центр посчитается с моей рекомендацией не больше, чем с рекомендацией птицы-голема. Я неловко докончил:

— Посмотрим, нельзя ли чего-нибудь придумать.

— Спасибо… Фил, — ответила она.

Моя ладонь лежала на столе возле стакана, и на какой-то миг девушка прикрыла ее своей. Ладно, пусть это выражение избито — сказать, что меня словно током ударило. Но так оно и случилось, причем удар был не только духовным, но и физическим: я тотчас понял, что влюблен по уши. Такой катастрофы на Планетате еще не бывало ни с одним зданием. От грохота у меня дыхание перехватило. Я не видел лица Нувелины, но, судя по тому, как она на миллисекунду прижала свою руку к моей и тут же отдернула, словно обожглась, она тоже ощутила частицу того тока.

Я встал, чуть пошатываясь, и предложил вернуться в комендатуру.

Дело в том, что положение было совершенно невыносимым. Теперь Центр принял мою отставку, и я остался без всяких явных или скрытых средств к существованию. В минуту помешательства я сам себе вырыл яму. У меня даже не было уверенности, что я получу место преподавателя. Земля — Центр — самое могущественное учреждение во Вселенной, нет такого начинания, к которому оно не приложило бы руки. Если там меня занесут в черный список…

На обратном пути разговаривала в основном Нувелина; мне было над чем поразмыслить. Я хотел открыть ей всю правду… и в то же время не хотел.

Отделываясь односложными ответами, я мысленно боролся с самим собой. И в конце концов проиграл сражение. Или выиграл. Ничего ей не скажу — скажу только перед самым приходом «Ковчега». Притворюсь пока, будто все в порядке, все нормально, дам себе случай выяснить, безразличен ли я для Нувелины. Не стану отнимать у себя всякую надежду. Мой единственный шанс — это четыре дня.

А потом… что же, если к тому времени она начнет относиться ко мне так же, как я к ней, объясню, каким был дураком, и скажу, что хотел бы… Нет, даже если она того пожелает, не разрешу ей вернуться со мной на Землю, пока не увижу просвета в туманном будущем. Скажу только, что если я когда и пробью себе дорогу к приличной работе — в конце концов, мне всего тридцать один год и я еще…

В таком духе.

В кабинете меня дожидался Риген, злющий, как мокрая оса. Он сказал:

— Эти олухи в погрузочном отделе Земля — Центр опять все перепутали. В контейнерах с особой сталью — ну и ну!

— Что «ну и ну»?

— Да вообще ничего. Пустые контейнеры. В укладочной машине что-то разладилось, но об этом так никто и не узнал.

— Ты уверен, что наш груз должен находиться именно в этих контейнерах?

— Уверен, будьте уверены. Все остальное прибыло, а по накладным в этих контейнерах значится сталь.

Он провел рукой по взъерошенным волосам. Это придало ему еще большее сходство с эрдельтерьером, чем обычно.

Я ухмыльнулся.

— Может быть, сталь невидимая.

— Невидимая, невесомая и неосязаемая. Можно я сам составлю радиограмму в Центр, выложу им все, что о них думаю?

— Валяй, выкладывай, — ответил я. — Впрочем, подожди меня здесь минутку. Я покажу Нув, где ее апартаменты, а потом мне надо с тобой поговорить.

Я отвел Нувелину к лучшей из свободных хижин, возведенных вокруг комендатуры. Нувелина еще раз поблагодарила меня за то, что я помогу Уву получить здесь работу, и, когда я вернулся в кабинет, настроение у меня упало ниже того уровня, на котором птицы-големы хоронят своих покойников.

— Да, шеф? — напомнил о себе Риген.

— Насчет радиограммы в Центр, — сказал я ему. — Той самой, что я отправил утром. Прошу тебя ничего не говорить о ней Нувелине.

Он хмыкнул.

— Хотите рассказать ей сами, да? Ладно. Буду нем как рыба.

Я с гримасой прибавил:

— Не исключено, что с моей стороны глупо было посылать такую радиограмму.

— То есть как? — удивился он. — А я рад, что вы ее послали. Это вы здорово придумали.

Он ушел, а я сдержался и ничем не запустил ему вслед.

Следующий день был вторник, если это важно. Мне он запомнился как день, когда я разрешил одну из двух главных проблем Планетата. Хотя, правда, и не вовремя.

Я диктовал заметки о культуре зеленотала. Планетат, конечно, важен для Земли тем, что некоторые здешние растения, не желающие произрастать в других местах, дают препараты, без которых фармакопее было бы трудно обойтись. Дело подвигалось туго, оттого что я смотрел, как Нувелина записывает; она настояла на том, чтобы приступить к работе на второй день своего пребывания здесь.

И вдруг как гром среди ясного неба меня осенила идея. Я прекратил диктовку и вызвал Ригена. Он явился.

— Риген, — сказал я, — закажи пять тысяч ампул улучшателя рефлексов К-17. Вели поторопиться с отправкой.

— Шеф, разве вы не помните? Мы ведь пробовали. Думали привить себе нормальное зрение на периоды среднестояния, но эта штука не действовала на оптические нервы. Мы по-прежнему видели всякую бредятину. К-17 хорош, когда надо приучать людей к высоким или низким температурам или…

— Или к удлиненным или укороченным периодам сна и бодрствования, — перебил я. — Об этом-то я и говорю, Риген. Сам посуди: Планетат обращается вокруг двух светил, день и ночь чередуются на нем так неравномерно, что мы никогда не относились к ним по-серьезному. Верно?

— Конечно, но…

— Но поскольку на Планетате нет логически замотивированных дней и ночей, мы стали рабами третьего светила, до того далекого, что его даже не видно. Мы живем по двадцатичетырехчасовому циклу. А период среднестояния регулярно наступает через каждые двадцать часов. Улучшатель рефлексов поможет нам приспособиться к двадцатичасовым суткам — семь часов сна, тринадцать бодрствования, — и все мы блаженно проспим именно то время, когда наши собственные глаза играют над нами подлые шутки. Причем в затемненных спальнях, где мы ничего не увидим, даже если проснемся. Дней в году станет больше, но они будут короче, и никто из нас не свихнется. Расскажи, какие недостатки ты находишь в моем проекте.

Риген выкатил осоловелые, бессмысленные глаза и звонко хлопнул себя по лбу. Он сказал:

— Слишком все просто, вот что я нахожу. Так просто, что додуматься до этого только гению под силу. Два года я медленно схожу с ума, а выход до того ясен, что его никто не видит. Сейчас же отправлю заказ.

Он было пошел к двери, но вернулся.

— Ну-ка, а как сделать, чтобы дома не падали? Скорее, пока у вас не прошла аура или как там называется ваше озарение.

Я со смехом ответил:

— Отчего бы не испытать невидимую сталь из пустых контейнеров?

Он сказал: «А ну вас» — и закрыл дверь.

А на другой день, в среду, я махнул рукой на дела и повел Нувелину гулять по Планетату. Обойти вокруг нашего шарика — это как раз хорошая однодневная прогулка. Но с Нувелиной Олльте любая однодневная прогулка будет хорошей. Я, правда, помнил, что могу провести с Нувелиной еще только один полный день. Конец света наступит в пятницу.

Завтра с Земли стартует «Ковчег» с улучшателем рефлексов, который разрешит половину наших проблем, и с человеком, которого Земля — Центр посылает мне на смену. «Ковчег» вынырнет из нуль-пространства в точке, достаточно удаленной от солнц Арджайл I–II, а там включатся планетарные двигатели. К нам он прибудет в пятницу и вывезет меня отсюда. Но об этом я старался не думать.

Я довольно удачно забыл про все до тех пор, пока мы не вернулись в комендатуру и Риген не встретил меня усмешкой, при этом его некрасивая физиономия разделилась на две половины по горизонтали.

— Шеф, — сказал он, — у вас получилось!

— Приятно слышать, — сказал я. — А что именно у меня получилось?

— Я о проблеме фундаментов. Вы ведь ее решили.

— Точно? — усомнился я.

— Точно. Правда, Нув?

У Нувелины был такой же озадаченный вид, как и у меня. Она ответила:

— Он же дурака валял. Посоветовал использовать содержимое пустых контейнеров, так ведь?

— Ему только казалось, что он дурака валяет, — опять усмехнулся Риген. — Отныне мы именно это и будем использовать. Пустоту. Понимаете, шеф, вышло как с улучшателем — до того просто, что мы не могли допереть. И когда вы мне велели взять то, что находится в пустых контейнерах, я задумался по-настоящему.

На мгновение я и сам задумался, потом, как Риген накануне, хлопнул себя кулаком по лбу.

У Нувелины вид был по-прежнему озадаченный.

— Полые фундаменты, — объяснил я ей. — Как называется единственная среда, в которой птицы-големы не летают? Воздух. Теперь можно строить дома любых размеров. Вместо фундаментов вроем двойные стены с большим воздушным промежутком. Мы теперь можем…

Я умолк, сообразив, что «мы» теперь ничего не можем. Могут они, а я вернусь на Землю и буду искать себе работу.

И прошел четверг, и настала пятница.

Я работал до последней минуты: так легче. С помощью Ригена и Нувелины я составлял сметы предстоящего строительства. Прежде всего — трехэтажное здание комендатуры комнат на сорок.

Мы работали быстро, потому что близился период среднестояния, а какая там работа, когда читать вообще нельзя, а писать можно только вслепую.

Но «Ковчег» не шел у меня из головы. Я снял трубку и позвонил радистам — справиться.

— Только что была связь, — сказал дежурный. — Они вышли из нуль-пространства, но слишком далеко, до среднестояния не успеют. Приземлятся тотчас же после среднестояния.

— Порядок, — сказал я и распрощался с надеждой, что корабль опоздает на сутки.

Я встал, подошел к окну. Мы неуклонно приближались к срединной точке. В северной части неба виден был мчащийся нам навстречу Планетат.

— Нув, — позвал я, — подите сюда.

Она тоже подошла к окну, и мы стали смотреть вдвоем. Моя рука оказалась на ее талии. Не помню, как я положил туда руку, но я ее не снял, и Нувелина не шелохнулась.

У нас за спиной кашлянул Риген. Он сказал:

— Эту часть заказа я сейчас отдам дежурному. Она уйдет в эфир, как только кончится среднестояние.

Риген вышел и закрыл за собой дверь.

Нувелина как будто придвинулась ко мне поближе. Оба мы смотрели в окно на стремительно надвигающийся Планетат. Она сказала:

— Фил, красиво, правда?

— Да, — подтвердил я. Но тут же повернулся и заглянул ей в глаза. Затем помимо своей воли поцеловал ее. И вернулся к письменному столу.

Она сказала:

— Фил, что с тобой? У тебя, надеюсь, нет жены с шестью ребятишками, которых ты тщательно скрываешь, или чего-нибудь в этом роде? Ты был холост, когда я студенткой влюбилась в тебя и пять лет ждала, что это пройдет, но это не прошло, и в конце концов выклянчила работу на Планетате только ради… Что, я сама должна тебе сделать предложение?

Не поднимая на нее глаз, я простонал:

— Нув, я тебя безумно люблю. Но… буквально перед твоим приездом я послал на Землю радиограмму из трех слогов: «У-воль-те». Значит, мне придется уехать обратным рейсом на «Ковчеге», и навряд ли я теперь найду даже преподавательскую работу, потому что Земля — Центр держит на меня зуб, и…

— Но, Фил! — сказала она и шагнула ко мне.

В дверь постучали — конечно, Риген. Раз в жизни я обрадовался тому, что нам помешали. Я пригласил Ригена войти, и он открыл дверь.

— Вы уже рассказали Нув, шеф? — спросил он.

Я хмуро кивнул.

Риген ухмыльнулся.

— Хорошо, — сказал он. — Меня этот секрет просто распирал. Славно будет повидать Ува.

— Чего? — переспросил я. — Какого Ува?

С лица Ригена сползла ухмылка.

— Фил, склероз у вас, что ли? Разве вы не помните, как четыре дня назад, перед самым приездом Нув, отвечали на запрос Земли — Центра?

Я уставился на него, разинув рот. Мало того что я не отвечал на ту радиограмму — я ее и не прочел. Кто из нас спятил, я или Риген? Помнится, я ее сунул в ящик стола. Теперь я рывком открыл ящик и выхватил оттуда радиограмму. Руки у меня тряслись, пока я читал.

«Согласны учредить должность второго заместителя. Кто, по вашему мнению, будет подходящей кандидатурой?»

Я поднял глаза на Ригена и спросил:

— Ты хочешь сказать, что я послал ответ?

Вид у него был такой же подавленный, как у меня — настроение.

— Вы же сами велели, — ответил он.

— И какую же я предложил кандидатуру?

— Ув Олльте. — Он смотрел на меня во все глаза. — Шеф, вам нехорошо?

Мне было так хорошо, что меня словно обдало жаром. Я рванулся к Нувелине и сказал:

— Нув, выходи за меня замуж.

И обнял ее как раз вовремя, перед самым началом среднестояния: я не успел заметить, в кого превратится она, и наоборот. Но через ее плечо я увидел то, что, надо полагать, было Ригеном.

— Пошла отсюда, обезьяна, — цыкнул я и при этом нисколько не утрировал: именно в это он и превратился. В ярко-желтую обезьяну.

Пол ходил ходуном у меня под ногами, но были и другие ощущения; словом, я не понимал, что это значит, пока обезьяна не вернулась с воплем:

— Шеф, птицы пролетают под нами! Скорее выходите, не то…

Больше он ничего не успел сказать: дом рухнул, жестяная крыша трахнула меня по голове и я упал без памяти. Планетат — безумная планета. Но теперь она мне нравится.

Приговор

Не прошло и часа, как Чарли Далтон, космонавт с Земли, приземлившись на второй планете системы Антареса, совершил самое серьезное из всех мыслимых преступлений. Он убил антарианца. Убийство на большинстве планет считается преступлением; мало таких миров, где подобный поступок одобряется обществом. Здесь же, на Антаресе II, преступления такого рода караются смертной казнью.

— Я приговариваю тебя к смерти, — торжественно провозгласил антарианский судья. — К смерти через расстрел из бластера завтра утром на рассвете.

Чарли отвели в камеру смертников.

Последняя представляла собой апартаменты, состоящие из восемнадцати роскошно обставленных комнат. В каждой столы ломились от самых разных напитков и яств, повсюду стояли удобные диваны и кресла — в общем, было все, что душе угодно, в том числе по прекрасной женщине на каждой кушетке.

— Будь я проклят… — пробормотал Чарли.

Антарианский охранник отвесил ему низкий поклон.

— Таков на нашей планете обычай — последнюю ночь перед казнью осужденный может наслаждаться всем, что пожелает.

— Дело, оказывается, вполне того стоило, — пробормотал Чарли. — Послушай, едва приземлившись, я вляпался в эту историю и не успел ничего прочитать о вашей планете. За сколько часов она делает полный оборот?

— Часов? — переспросил охранник. — Это, надо полагать, какой-то земной термин. Я свяжусь с королевским астрономом и выясню, каково соотношение времени между твоей планетой и нашей.

Он позвонил, задал вопрос, получил ответ. И вот что Чарли Далтон в результате услышал:

— За время одного ночного периода Антареса II ваша планета Земля совершает девяносто три оборота вокруг вашего солнца. Следовательно, одна наша ночь равна девяносто трем вашим годам.

Чарли тихо присвистнул, задаваясь вопросом, дотянет ли он до казни. Антарианский охранник, время жизни которого было чуть больше двадцати тысяч лет, с грустным сочувствием поклонился и вышел.

Чарли начал свою бесконечную ночь с еды, выпивки и других удовольствий — хотя в порядке, не совсем совпадающем с перечисленным. Уж больно хороши были женщины, а в космосе он пробыл так долго.

Счастливый конец[16]

Их было четверо в спасательной шлюпке, отделившейся от космического крейсера. Трое из них все еще были в форме галактической гвардии.

Четвертый, сгорбившись, сидел в носовой части маленького суденышка, молчал и глядел вниз, туда, куда они направлялись. Спасаясь от орбитального холода, он прятал свое тело в пальто — вещь, которая, начиная с этого утра, больше ему никогда не понадобится. Шляпа на его голове была низко надвинута на лоб, на глазах — темные очки, нижнюю часть лица скрывали бинты, как будто у него сломана челюсть.

Внезапно человек понял, что теперь, когда они покинули крейсер, надобность в темных очках отпала. Он их снял. После серого цвета, в котором долгое время он видел мир, россыпь ярких красок внизу буквально ударила по глазам. Человек заморгал, затем принялся смотреть снова.

Они быстро опускались к береговой черте. Песок был невероятной, просто потрясающей белизны — такого у себя на родной планете ему в жизни не доводилось видеть. Голубое небо, вода, фантастической красоты джунгли. Когда они опустились ниже, в зелени проступили ярко-красные пятна. Он вдруг понял, что это мериджи, полуразумные венерианские попугаи, когда-то очень популярные у обитателей Солнечной системы в качестве домашних любимцев.

Той самой Солнечной системы, на планеты которой, залив их кровью, с неба упала стальная смерть. Но теперь все это позади.

А он — здесь. В этом всеми забытом, чудом уцелевшем уголке почти полностью разрушенного мира.

Лишь в месте, подобном этому, он мог чувствовать себя в относительной безопасности. В любом другом он в лучшем случае сидел бы в тюрьме, а в худшем — его ожидала смерть. Но даже здесь существовала опасность. Трое из экипажа крейсера знали правду. Возможно, один из них когда-нибудь заговорит. Тогда его отыщут и здесь.

Это был риск, на который пришлось пойти. Риск не очень большой, поскольку во всей Системе только три человека знали, где он находится. И эти трое были верноподданными глупцами.

Спасательная шлюпка мягко коснулась земли. Люк открылся, он выбрался наружу и сделал несколько шагов по песку. Остановился, дожидаясь, пока двое космонавтов вынесут контейнер с его вещами и оттащат его по песку к маленькой лачуге из гофрированного материала, у самого края джунглей. Когда-то эта лачуга представляла собой ретрансляционную станцию космической связи. Находившееся в ней оборудование давно исчезло, мачту антенны разобрали. Однако сама лачуга продолжала стоять. На время она станет его домом. На долгое время.

Космонавты вернулись к шлюпке и занялись подготовкой к отлету.

И вот капитан стоит перед ним с застывшим, словно маска, лицом. Ему потребовалось усилие, чтобы удержать правую руку, но все же он ее удержал. Не надо салютовать, никаких уставных традиций.

Суровый голос капитана был лишен всяких эмоций.

— Номер первый…

— Замолчи! — И потом, уже с меньшей горечью: — Отойдем подальше от судна, там и будешь распускать свой язык. Вон туда.

Они остановились возле лачуги.

— Вы правы, номер…

— Нет. Я больше не номер первый. Привыкай думать обо мне как о мистере Смите, твоем кузене. Доставленном сюда по причинам, которые ты объяснишь своим подчиненным перед тем, как сдашься. Если будешь держаться этой версии, меньше вероятности, что проговоришься.

— Больше я ничего не могу для вас сделать… мистер Смит?

— Ничего. Теперь иди.

— И мне приказано сдаться…

— Какие могут быть приказы? Война окончена, мы проиграли. Я могу лишь посоветовать тебе хорошенько подумать, на какой именно космодром лучше сесть. В некоторых ты можешь рассчитывать на человеческое обращение, в других…

Капитан кивнул:

— В других на неприкрытую ненависть. Да. Это все?

— Все. И, капитан… Ты сумел вырваться из блокады, достать топливо… В нынешних условиях это требует немалой доблести. В ответ же я могу предложить тебе лишь мою благодарность. А теперь прощай.

— Нет, — импульсивно выпалил капитан, — hasta la vista, auf Wiedersehen,[17] до встречи… Вы позволите мне в последний раз отсалютовать вам и обратиться как положено?

Человек в пальто пожал плечами:

— Если хочешь.

Щелканье каблуков, рука, поднятая в салюте. Когда-то так приветствовали Цезарей, позднее знаменитого в двадцатом веке псевдоарийца, а еще вчера того, кого называли последним диктатором.

— До свидания, номер первый!

— Прощай, — без всякого выражения ответил он.

Мистер Смит, темное пятнышко на невероятно белом песке, проводил взглядом тающую в голубом и скоро исчезнувшую в легкой дымке верхних слоев атмосферы Венеры спасательную шлюпку. Эта дымка будет здесь вечно, словно в насмешку над его крахом и горечью его одиночества.

День за днем медленно утекали прочь, солнце тускло сияло, мериджи встречали криком рассвет, и целыми днями среди деревьев мелькали похожие на обезьян шестиногие беруны, тараторя что-то без умолку и затихая лишь на закате.

По ночам в отдалении слышался барабанный бой. В нем не было яростных, агрессивных звуков, которыми отличаются военные марши. Просто бой барабанов, разлетающийся на многие мили, пульсирующий ритм туземных танцев или, может быть, заклинаний, отгоняющих духов ночного леса. Надо полагать, у этих венериан имеются свои религиозные предрассудки, как у всех прочих рас. Пульсирующий звук напоминал биение мощного сердца джунглей и не нес в себе никакой угрозы.

Мистер Смит понимал это. Хотя место, где можно было укрыться, он выбирал в спешке, у него хватило времени ознакомиться с кое-какими отчетами. Когда-то здесь жили миссионеры с Земли — до того, как разразилась война. Туземцы безвредны и дружественны. Простая, примитивная раса. Они редко уходили далеко от своих деревень; оператор, работавший здесь, в этой лачуге, писал, что ни разу не видел никого из них.

Следовательно, избегать встречи с туземцами не составит труда, но даже если она и произойдет, то ничем ему не грозит.

Беспокоиться было не о чем, но его разъедала горечь.

Горечь не сожаления, а поражения. Поражения от рук тех, кто сам потерпел поражение. Проклятые марсиане, сумевшие оправиться после того, как он отогнал их в глубь этой чертовой безводной планеты. Конфедерация спутников Юпитера, денно и нощно посылавшая армады своих кораблей, которые превращали его могущественные города в пыль. Вопреки всему. Вопреки тому, что он обладал множеством разных видов ужасного, сверхмощного тайного оружия, вопреки отчаянным усилиям его слабеющих солдат, большинству из которых было меньше двадцати или больше сорока.

Предательство даже среди его собственных генералов и адмиралов. И измена Луны. Это был конец.

Его люди еще поднимутся. Не сейчас, не после Армагеддона, не при его жизни. Не под его руководством и не под руководством кого-то другого, человека его уровня. Он — последний диктатор.

Ненавидимый всей Системой и ненавидящий всю Систему.

Это было бы непереносимо, будь он здесь не один. Но в одиночестве он все еще оставался номером первым. Присутствие других все время напоминало бы о том, каким жалким образом изменилось его положение. В одиночестве его гордость не страдала, его эго оставалось нетронутым.

Долгие дни, крики мериджи, несмолкающий шелест прибоя, призрачно неуловимые движения берунов среди деревьев, их хриплые, пронзительные голоса. Барабаны.

Звуки все время одни и те же. Но возможно, что их отсутствие было бы много хуже.

Порою все же оно наступало, безмолвие, — когда по ночам он вышагивал по побережью. Тогда его заполняли другие звуки, гораздо более громкие. Рев ракет и реактивных самолетов над Нью-Альбукерке, его столицей, в последние дни перед побегом. Звуки разрывов бомб, и крики, и кровь, и охрипшие голоса обессилевших генералов.

В те дни волны ненависти завоеванных народов захлестывали его страну, словно волны бушующего моря — распадающийся под их напором утес. Даже находясь далеко от линии фронта, можно было чувствовать эту ненависть, эту жажду мщения как нечто осязаемое, сгущающееся в воздухе, так что становилось трудно дышать, а говорить и вовсе невозможно.

Космические корабли, самолеты, ракеты — эти проклятые ракеты, с каждым днем и каждой ночью их становилось все больше и больше, и из каждых десяти сбить удавалось всего одну. Ракеты адским дождем сыпались с неба, неся разрушения, хаос и убивая всякую надежду.

В какой-то момент во время своих прогулок он понял, что слышит голос. Это голос выкрикивал брань, истекал ненавистью, прославлял стальную мощь его планеты и будущую судьбу человечества.

Это был его собственный голос, и когда он звучал, нескончаемое шуршание волн прибоя стихало. Он кричал на берунов, и они смолкали. А иногда он смеялся, и мериджи смеялись в ответ. Временами венерианские деревья причудливой формы тоже разговаривали друг с другом, но их голос был очень тих. Смиренные создания, эти деревья, из них получились бы прекрасные подданные.

Время от времени в голове у него возникали фантастические идеи. Раса деревьев, никогда ни с кем не скрещивающихся, чистая раса, способная выдержать что угодно. В один прекрасный день деревья…

Ах, это просто мечты, фантазии. Мериджи и кифы — вот кто по-настоящему реален. Некоторые из них страшно докучали ему. Один мериджи постоянно выкрикивал: «Все кончено!» Мистер Смит неоднократно пытался застрелить его из игольного пистолета, но тому всегда удавалось уцелеть. Иногда мериджи не считал даже нужным улетать.

«Все кончено!»

Он решил не тратить больше игл впустую и попытался задушить птицу голыми руками. После тысячной попытки ему удалось поймать и убить мериджи. Он чувствовал на руках теплую кровь, в воздухе летали перья.

Однако надежда, что на этом все закончится, не оправдалась. Теперь, наверно, с дюжину мериджи вопили, что все кончено. Может, их и вообще-то было не больше дюжины. Что ему оставалось? Угрожающе потрясать кулаками и швырять камни.

Кифы, венерианский эквивалент земных муравьев, воровали у него еду. Однако проблема состояла не в том; тут было полно еды. В лачуге имелся целый склад, предназначенный для пополнения запасов на космических кораблях, до сих пор не задействованный. Кифы не могли прогрызть консервную банку, но после того, как он открывал ее, они доедали все, что не съедалось сразу. Это не имело значения. Тут было огромное количество консервных банок. В крайнем случае, под боком имелся неиссякаемый источник свежих фруктов — джунгли. Плоды можно было рвать круглый год, здесь царило вечное лето, и единственное изменение в погоде приносил сезон дождей.

Кифы поддерживали в нем ощущение цели. Помогали оставаться в здравом уме — ничтожные, но вполне материальные объекты ненависти.

Поначалу это была даже не ненависть. Обычное раздражение. Он убивал их, только когда они подворачивались под руку. Однако они всегда возвращались. Куда ни глянь, везде кифы. В кладовке, куда бы он ни переносил ее. Он поставил ножки койки в банки с бензином, но кифы все равно залезали на койку. Возможно, падали с потолка, хотя собственными глазами он этого никогда не видел.

Они мешали ему спать. Он чувствовал, как они бегают по нему, даже после того как он целый час облучал койку светом карбидной лампы. Кифы суетились, щекоча его крошечными лапками и не давая уснуть.

Ненависть к ним росла, и чем тягостнее тянулась ночь, тем переносимее становился день, наполняясь все большим смыслом. Устроить кифам настоящий погром — вот что ему было нужно. Он отыскивал их норы, терпеливо следя за кифом, тащившим кусочек пищи, поливал бензином нору и землю вокруг, с удовлетворением представляя себе, как они там корчатся от боли. Он начал настоящую охоту на кифов, всячески преследовал их, втаптывал в землю. Он, наверно, убил миллионы этих тварей.

Но меньше от этого их не становилось. Складывалось впечатление, будто все его усилия не приводили к сколько-нибудь заметному уменьшению количества насекомых. Прямо как марсиане — но, в отличие от марсиан, кифы не отвечали ударами на удар.

Они сопротивлялись пассивно, размножаясь с бешеной скоростью, и место убитых миллионов занимали вновь народившиеся миллиарды. Отдельного кифа можно было убить, и этот процесс вызывал у мистера Смита чувство удовлетворения, однако он понимал, что борьба бесполезна, разве что она доставляет ему удовольствие и дает ощущение цели. Иногда это удовольствие почти растворялось в тени тщетности всех усилий, и он начинал грезить о механических способах их уничтожения.

Он внимательно прочитал все, что было в его маленькой библиотеке о кифах. Они оказались поразительно похожи на земных муравьев — настолько, что существовали даже теории об их родстве. Однако его интересовало другое — как можно их убить, всех скопом? Выяснилось, что раз в год они ведут себя в точности как земные муравьи. Ненадолго выходят из своих нор и движутся, словно единая армия, жадно пожирая все, что попадается на пути. Читая об этом, он облизывал губы. Не исключено, что именно здесь кроется возможность уничтожить их, уничтожить, уничтожить…

Мистер Смит почти позабыл о людях, о Солнечной системе и обо всем случившемся. Тут совсем новый мир, только он и кифы. Беруны и мериджи не в счет. У них нет порядка, нет системы. Вот кифы…

Сквозь всю его ненависть медленно просачивалось завистливое восхищение. Вот подлинно тоталитарная система. Кифы на практике осуществляли то, к чему он призывал несравненно более могущественную расу, осуществляли с такой полнотой, которая оказалась за пределами человеческого понимания.

Полное подчинение личности государству, не знающая границ безжалостность истинных завоевателей, самоотверженная храбрость настоящих солдат.

Однако они забирались в его постель, в его одежду, в его пищу.

И это невыносимое щекотание лапок.

Ночами он ходил по берегу, и эти ночи были самыми шумными. Высоко на фоне залитого лунным светом неба с воем летали реактивные самолеты, и их тени скользили по темной морской воде. Самолеты, ракеты — они опустошали его города, превращали его железные дороги в искореженные стальные плети, сбрасывали водородные бомбы на его наиболее жизненно важные заводы.

Потрясая кулаками, он выкрикивал в небо проклятия.

А когда он умолкал, то слышал голоса. Голос Конрада звучал в его ушах, как в тот день, когда Конрад с побелевшим лицом вбежал во дворец, забыв отсалютовать.

— Номер первый, прорыв в Денвере! Торонто и Монтерей в опасности! И в другом полушарии… — Его голос перешел в хрип. — Проклятые марсиане и предатели с Луны захватили Аргентину. Приземлились рядом с Нью-Петроградом. Это мятеж. Все конечно!

Голоса кричали:

— Хайль номер первый! Хайль номер первый!

Целый потоп истерически визжащих голосов.

— Хайль номер первый! Хайль…

Один голос звучал громче, выше, яростнее всех прочих. Он проигрывал в уме собственные речи, хорошо просчитанные и все равно напоенные вдохновением.

Голоса поющих детей:

— Тебе, о номер первый…

Остальных слов он не помнил, но они были прекрасны. Это происходило на встрече в средней школе в Нью-Лос-Анджелесе. Как странно, что он так хорошо помнил все интонации собственного голоса и восхищение, сияющее в глазах детей. Всего лишь дети, они страстно желали убивать и быть убитыми за него, подтверждая тот факт, что единственное лекарство, требующееся больной расе, — это лидер, за которым можно идти.

«Все кончено!»

Внезапно чудовищный корабль устремился вниз, и мистер Смит отчетливо понял, какую прекрасную цель он собой представляет на фоне залитого лунным светом белого побережья. Наверняка они видят его.

Всхлипывая от страха, он бросился в джунгли в поисках укрытия, а крещендо моторов все возрастало. Скорее туда, под защитную тень гигантских деревьев, под покров темноты!

Он споткнулся и упал, вскочил и побежал снова. Постепенно глаза привыкли к тусклому лунному свету, просачивающемуся в прорехи между листьями над головой. Что-то там шевелилось, среди ветвей. Шорох и голоса в ночи. Голоса здесь, голоса везде. Шепот и крики боли. Да, он показал им, что значит боль, и теперь их измученные голоса не отставали от него, когда он бежал среди деревьев, по колено во влажной траве.

Ночь сделалась страшно шумной. Красный шум, почти физически ощутимый грохот, который он не только видел и слышал, он его чувствовал. А потом дыхание стало с хрипом вырываться из горла, и единственным звуком в ночи остался глухой, мощный стук биения его сердца — а может, это билось сердце самой ночи.

Бежать он больше не мог. Обхватив дрожащими руками ствол дерева, чтобы не упасть, он прижался лицом к коре, ощущая ее безликую грубость. Ветра не было, но дерево покачивалось туда, обратно, и он вместе с ним.

Потом, совершенно неожиданно, как будто повернули выключатель, шум стих. Наступила полная тишина, и у него наконец хватило сил оторваться от дерева, снова выпрямиться и оглянуться по сторонам, пытаясь понять, где он.

Одно дерево было похоже на другое, и на мгновение мелькнула мысль остаться тут до рассвета. Но потом он вспомнил, что направление можно определить по звуку прибоя. Он сосредоточился и услышал его — слабый, далекий.

И другой звук — его он прежде не слышал, — тоже слабый, но исходящий откуда-то справа и, кажется, с близкого расстояния.

Он перевел взгляд в ту сторону и увидел небольшую поляну между деревьями. Трава на ней ходила странными волнами в лунном свете. Двигалась, хотя ветра не было. И если проследить взглядом, то можно было заметить линию, дальше которой трава становилась все реже и исчезала вовсе.

И этот звук, похожий на шум прибоя, но непрерывный. Больше похожий на шуршание сухих листьев, вот только сухих листьев здесь не было.

Мистер Смит сделал шаг в сторону звука и посмотрел вниз. Трава клонилась к земле, падала и исчезала прямо у него на глазах, а по краю этого опустошения катилось бурое море кифов.

Ряд за рядом, шеренга за шеренгой, они без устали, методично маршировали вперед. Миллиарды кифов, целая армия кифов проедала себе дорогу сквозь ночь.

Словно зачарованный, он смотрел на них. Опасность ему не угрожала, двигались они медленно. Шаг за шагом он отступал, держась вне пределов досягаемости передовой шеренги. Звук… Ну конечно, это они жуют.

Теперь он хорошо видел край колонны — ровный и аккуратный край. Здесь была дисциплина: по краю двигались особи крупные, в центре — мелкие.

Он снова отступил, а потом, совершенно неожиданно, его тело в нескольких местах обожгло огнем. Авангард. Высланный вперед теми, кто пожирал траву.

Ботинки были коричневыми от кифов.

Вскрикнув от боли, он развернулся и побежал, хлопая руками по укушенным, зудящим местам. Врезался головой в дерево, сильно ободрал лицо, и ночь вспыхнула красным от боли и выстрелов.

Но он продолжал бежать, почти ничего не видя перед собой, шатаясь, протискиваясь между деревьями и в клочья разрывая одежду.

Боль, какая боль! Уши рвал душераздирающий вопль — звук его собственного голоса.

Не в силах больше бежать, он пополз. На практически обнаженном теле держались всего несколько кифов. Он сумел значительно оторваться от наступающей армии.

Но жгучий страх и воспоминания о непереносимой боли гнали его вперед. Ободрав колени, утратив возможность ползти, он заставил себя снова встать и, пошатываясь, побрел дальше, цепляясь за деревья и толкая себя от одного к другому.

Падая, поднимаясь и снова падая. Горло саднило от проклятий, которые он выкрикивал. Ветки и грубая кора деревьев рвали плоть.

Перед самым рассветом в деревню вошел человек, землянин. Он еле держался на ногах и был совершенно гол. Взгляд его тусклых глаз бегал по сторонам, но, похоже, человек ничего не видел и не понимал.

Женщины и дети разбегались перед ним, даже мужчины отступали.

Он стоял покачиваясь, и туземцы недоверчиво распахнули глаза, разглядев, в каком виде у человека тело и какой мрак у него в глазах.

Пришелец не выказывал признаков враждебности, и они, эти венерианские гуманоиды, подошли ближе, окружили его со всех сторон, недоуменно переговариваясь. Кто-то бросился за вождем и его сыном, которые знали все.

Обезумевший голый человек разлепил губы, словно собираясь заговорить, но вместо этого повалился на землю. Так падают мертвые. Однако, когда его перевернули, стало видно, что грудь еле заметно вздымается и опадает.

И потом пришли Алва, старый вождь, и Нрана, его сын. Алва взволнованным голосом отдал несколько приказаний. Двое мужчин отнесли мистера Смита в хижину предводителя племени, и над землянином захлопотали жены вождя и его сына. Они натерли его целительной мазью.

Прошло несколько дней и ночей, а он все лежал, не двигаясь, не говоря и даже не открывая глаз. Все гадали, умер он или жив.

Потом он открыл глаза. И заговорил, хотя никто не понял ни слова.

Пришел Нрана, единственный из всех, кто понимал язык землян и даже говорил на нем; прежде он находился при миссионере, который некоторое время жил у них.

Выслушав, Нрана покачал головой.

— Слова, — сказал он, — из языка землян, но я ничего не понимаю. У него с головой не в порядке.

— Оставайся рядом с ним, — распорядился старый Алва. — Может, когда его тело исцелится, он произнесет столь же прекрасные слова, как отец наш, который рассказывал о богах и их доброте.

Они хорошо ухаживали за ним, и раны его исцелились. Настал день, когда он открыл глаза и увидел прекрасное голубое лицо Нраны, сидящего рядом.

— Добрый день, мистер человек с Земли, — сказал Нрана. — Как ты себя чувствуешь, лучше?

Ответа не последовало. Глубоко запавшие глаза лежащего на циновке человека пристально и даже как будто сердито смотрели на Нрану. Это не были глаза здорового человека, но сейчас они горели безумием иного рода, чем прежде. Нрана не знал слов «бредовое состояние» и «паранойя», что не мешало ему понимать разницу между тем и другим.

Землянин больше не выглядел буйно помешанным, и Нрана допустил очень распространенную ошибку, которую часто делали и более цивилизованные люди. Он подумал, что эта паранойя лучше того исступленного безумия, которое было прежде. Он снова заговорил, надеясь, что землянин ответит, и не осознавая угрозы, таящейся за его молчанием.

— Мы приветствуем тебя, землянин, — сказал он, — и надеемся, что ты будешь жить среди нас, как когда-то отец наш, мистер Герхарт. Он научил нас поклоняться истинным богам, живущим на небесах. Иегова, Иисус и их пророки — все они на небесах. Он научил нас молиться и любить своих врагов. — Нрана печально покачал головой. — Однако многие люди нашего племени вернулись к старым богам, злым богам. Они говорят, что чужеземцы сильно поссорились между собой и никого из них на Венере не осталось. Мой отец, Алва, и я рады, что пришел еще один. Ты поможешь вернуть отступников. Научишь нас любви и доброте.

Диктатор закрыл глаза. Не зная, заснул он или нет, Нрана тихонько встал и пошел к выходу из хижины. В дверном проеме он обернулся и сказал:

— Мы будем молиться за тебя.

И потом, исполненный радости, он выбежал из деревни, разыскивая остальных, собиравших ягоды бела-берри.

Когда вместе с несколькими из них Нрана вернулся в деревню, землянин исчез. Хижина оказалась пуста.

По крайней мере, они сумели обнаружить его следы. И двинулись по ним, сначала к ручью, потом вдоль ручья и наконец к зеленому озеру, бывшему для них табу. Путь дальше был им заказан.

— Он пошел вниз по течению, — мрачно заметил Алва. — Он ищет море и берег. Значит, с головой у него все в порядке, раз он понимает, что все ручьи текут в море.

— Может, на берегу у него остался корабль-с-неба, — озабоченно сказал Нрана. — Все земляне приходят с неба. Так говорил отец наш.

— Может, он еще вернется к нам. — Глаза старого Алвы затуманились.

Мистер Смит действительно вернулся — и скорее, чем они смели надеяться. Фактически, едва добравшись до своей лачуги, он почти сразу же пошел назад. На нем была одежда, резко отличающаяся от той, которую носили другие белые люди. Блестящие кожаные сапоги, униформа галактической гвардии, широкий кожаный пояс со свисающей с него кобурой.

Но пистолет был не в кобуре, а у него в руке, когда уже в сумерках он снова вошел в деревню.

— Я номер первый, — заявил он, — господь всей Солнечной системы и ваш правитель. У вас есть вождь?

Алва был в своей хижине, однако вышел, услышав эти слова. Слова он понял, но не уловил смысл.

— Землянин, мы рады твоему возвращению, — сказал он. — Я вождь.

— Ты был вождем, а теперь будешь служить мне. Я — вождь.

Какие странные речи! Старик почувствовал себя сбитым с толку.

— Я буду служить тебе, да. Все мы будем. Но это не годится, чтобы землянин стал вождем…

Пистолет с тихим шелестом выстрелил иглой. Алва протянул морщинистые руки к своей худой шее, почувствовав несильный укол. По темно-голубой коже побежала красная струйка. Яд проник в кровь, колени старика подогнулись, и он упал. Остальные бросились к нему.

— Назад! — приказал мистер Смит. — Пусть подыхает медленно, чтобы вы своими глазами увидели, что случится с…

Одна из жен вождя, не понимающая ни слова из сказанного землянином, уже приподнимала голову Алвы. Пистолет снова выстрелил, и женщина упала на мужа.

— Я — номер первый, — повторил мистер Смит, — господь всех планет. Все, кто сопротивляется мне, погибнут от…

И тут все они набросились на мистера Смита. Его палец снова и снова давил на спусковой крючок, четверо упали, но скоро лавина тел похоронила землянина под собой. Нрана кинулся вперед первым и теперь был мертв.

Они связали землянина и оттащили в одну из хижин. Пока женщины оплакивали мертвых, мужчины собрались на совет.

Они избрали вождем Каллану. Стоя перед всеми, Каллана сказал:

— Отец наш, мистер Герхарт, обманул нас. — Мрачное предчувствие светилось в глазах Калланы, в голосе слышались страх и беспокойство. — Если это и впрямь Господь, о котором он говорил нам…

— Это не Господь, — прервал его кто-то. — Он землянин, и на Венере когда-то было много, много таких, и они спускались с небес. Теперь все они мертвы, перессорились между собой и поубивали друг друга. Это хорошо. Этот последний — один из них, но он безумен.

Разговор был долгим. Уже наступила ночь, а они все обсуждали, что делать. На тела падал отблеск костров, барабанщик застыл в ожидании.

Проблема была нелегка. Причинять вред безумцу — табу, а если он и впрямь Господь Бог, то может получиться и того хуже. Небеса разгневаются, разразятся молнией и громом, деревня погибнет. Однако освобождать его тоже нельзя. Даже если взять это злое-оружие-которое-с-шепотом-несет-смерть и закопать его, он может найти другие способы причинить им вред. Вдруг там, откуда он принес его, есть и другие такие же?

Да, проблема для них оказалась очень трудной, но самый старый из них, самый мудрый по имени М’Ганн сумел все-таки отыскать решение.

— О, Каллана, — сказал он. — Давай отдадим его кифам. Если они причинят ему вред, — старый М’Ганн улыбнулся безрадостной беззубой улыбкой, — это будет их вина, а не наша.

Каллана содрогнулся.

— Это самая ужасная из смертей. Если он Бог…

— Если он Бог, они не причинят ему вреда. Если он не Бог и если он безумен, мы не должны причинить ему вреда. Однако привязать человека к дереву — какой же это вред?

Каллана задумался и размышлял долго, поскольку речь шла о безопасности племени. Вспомнив, как погибли Алва и Нрана, он сказал:

— Хорошо.

Барабанщик застучал в ритме окончания совета. Мужчины помоложе подожгли от костров факелы и отправились в лес на поиски кифов, у которых все еще продолжался период большого похода.

И, найдя то, что искали, они вернулись.

Потом они взяли землянина, отвели в лес и привязали к дереву. И оставили его там, заткнув рот кляпом, потому что не хотели слышать крики, когда кифы доберутся до его тела.

Кифы, конечно, сожрут и кляп, но к тому времени, когда это произойдет, под ним не останется плоти, способной кричать.

Они оставили землянина и вернулись в деревню, и барабаны зазвучали в ритме искупительной жертвы богам за то, что они совершили. Они понимали, что сделанное ими очень близко к нарушению табу, — но их спровоцировали, и очень сильно, и они надеялись, что не будут наказаны.

Барабаны били всю ночь.

Привязанный к дереву человек силился разорвать веревки, но они были слишком прочны, и от его усилий узлы только затягивались сильнее.

Постепенно его глаза привыкли к темноте.

Он попытался крикнуть:

— Я — номер первый, господь всех…

Потом, из-за того, что больше не мог кричать и освободиться тоже не мог, безумие оставило его. Он вспомнил, кто он такой, вспомнил свою старую испепеляющую ненависть и ядовитую горечь.

Он вспомнил и то, что произошло в деревне, и задался вопросом, почему венерианские туземцы не убили его. Почему вместо этого они привязали его одного в темноте джунглей.

Он слышал в отдалении барабанный бой, похожий на звук, который могло издавать сердце ночи; и другой, более громкий и близкий звук — это пульсировала кровь в ушах по мере того, как им овладевал страх.

Этот страх был порожден пониманием. Он знал, зачем они привязали его в лесу. Знал, что на него неумолимо надвигается марширующая армия.

Этот страх вырастет до невероятных размеров, проникнет в самые темные глубины его души, когда солдаты наступающей армии заползут ему в уши и сожрут веки, добираясь до глаз.

Однако все это будет позже. А пока… Пока он слышал лишь звук, подобный шороху сухих листьев, здесь, в темных, пропитанных влагой джунглях, где не было ни сухих листьев, ни ветра, чтобы ими шуршать.

Охваченный ужасом, номер первый, последний диктатор, не сошел с ума. Он смеялся, смеялся, смеялся…

Письмо фениксу

Я хочу сказать вам много, так много, что трудно решить, с чего начать. К счастью, большую часть своей жизни я уже не помню. Хорошо, что память ограниченна. Было бы ужасно помнить во всех подробностях сто восемьдесят тысяч лет — срок четырех тысяч жизней, прожитых мною со времени первой великой атомной войны.

Это не значит, что я забыл по-настоящему важные моменты. Я помню первую экспедицию на Марс и третью экспедицию на Венеру. Я помню — кажется, это была третья великая война, — как Скору обстреливали с неба оружием, сравнить которое с ядерным — все равно что сравнивать взрыв сверхновой с горением нашего медленно умирающего Солнца. Я был помощником командира гиперпространственного крейсера во время войны со вторыми внегалактическими захватчиками, которые втайне от нас построили базы на спутниках Юпитера и едва не вышибли нас из Солнечной системы прежде, чем мы успели разработать оружие, против которого они не смогли устоять. И они бежали туда, где мы не могли их преследовать, а затем покинули нашу Галактику. Когда мы последовали за ними через пятнадцать тысяч лет, их уже не было. Они вымерли за три тысячи лет до того.

Я хочу рассказать и об этом — о том могущественном народе и о других, — но сперва, чтобы вы знали, откуда все это мне известно, я расскажу о себе.

Я не бессмертен. Во Вселенной есть лишь одно бессмертное создание. По сравнению с ним я ничего не значу, но вы не поймете и не поверите мне, пока не узнаете, кто я такой.

Имя мое не важно, и это к лучшему — ведь своего настоящего имени я не помню. Это не так уж странно, как может вам показаться: сто восемьдесят тысяч лет — долгий срок, и по тем или иным причинам я менял имя более тысячи раз. И что может иметь меньшее значение, чем имя, данное мне родителями сто восемьдесят тысяч лет назад?

Я не мутант. Это произошло со мной, когда мне было двадцать три, во время первой атомной войны. То есть первой войны, где обе стороны использовали атомное оружие — разумеется, если сравнивать его с оружием, разработанным впоследствии, это оружие было слабеньким. Прошло менее двенадцати лет с момента открытия атомной бомбы. Первые бомбы были сброшены в малой войне, когда я был еще ребенком. Они быстро закончили войну, потому что были лишь у одной стороны.

Первая атомная война была не особенно скверной — да первая и не может быть такой. В этом мне повезло, потому что, если бы она оказалась скверной — той, что разрушает цивилизацию, — мне бы не выжить, несмотря на биологическую случайность, произошедшую со мной. Если бы с цивилизацией было покончено, я бы не пережил шестнадцатилетнего периода сна, который наступил тридцатью годами позже. Но я снова забегаю вперед.

Мне было, помнится, двадцать или двадцать один, когда началась война. Меня не взяли в армию сразу, потому что я был негоден к службе. Я страдал весьма редкой болезнью гипофиза — какой-то там синдром. Название я забыл. Помимо всего прочего, она вызывала тучность. У меня было пятьдесят фунтов лишнего веса и полностью отсутствовала физическая выносливость. Я был без колебаний признан непригодным.

Следующие два года моя болезнь слегка прогрессировала, но все остальное прогрессировало отнюдь не слегка. К тому времени в армию брали уже всех подряд. Они бы взяли и слепого без руки и без ноги, если бы он хотел сражаться. А я хотел сражаться. Я потерял семью при бомбежке, мне осточертела работа на военном заводе, и врачи сказали мне, что моя болезнь неизлечима и в любом случае мне осталось жить год или два. Поэтому я вступил в то, что осталось от армии, и был без колебаний принят и направлен на ближайший фронт, который проходил в десяти милях. На следующий же день я участвовал в бою.

Я и теперь помню достаточно, чтобы видеть, что это был переломный момент войны, хотя дело тут вовсе не в моем участии. Противник исчерпал свои бомбы и перешел на снаряды и пули. Мы тоже исчерпали свои бомбы, но они не сумели вывести из строя все наши военные заводы, а их заводы мы вывели из строя полностью. У нас все еще оставались бомбардировщики и подобие командования, определяющее цели. Разумеется, на глаз; иногда мы по ошибке сбрасывали бомбы на свои войска. Через неделю после того, как я вступил в бой, я был выведен из строя нашей небольшой бомбой, упавшей примерно в миле от меня.

Через две недели я пришел в себя в тыловом госпитале с тяжелыми ожогами. К тому времени война была завершена, не считая операций по добиванию противника и восстановлению порядка. Это было совсем не похоже на то, что я называю катастрофической войной. Эта война истребила — я могу только предполагать, в точности я не помню — четвертую или пятую часть населения планеты. Осталось достаточно производственных мощностей и выжило достаточно людей, чтобы цивилизация сохранилась. Человечество было отброшено назад на несколько столетий, но возврата к дикости не было, и начинать заново не пришлось. В такие времена люди вновь используют для освещения свечи и топят дровами, но не потому, что не знают, как пользоваться электричеством или добывать уголь, — просто потрясения и революции выбивают всех из колеи. Знание не утеряно, оно ждет восстановления порядка.

Совсем иные последствия у катастрофической войны, когда уничтожается не менее девяти десятых населения Земли — или Земли и других планет. Тогда мир переходит к полной дикости, и сотое поколение вновь открывает металлы для наконечников копий.

Но я опять отвлекся. После того как я пришел в сознание в госпитале, меня долгое время терзала боль. Анестезирующих средств больше не осталось. Я получил глубокие радиационные ожоги, которые несколько месяцев причиняли мне нестерпимые страдания, пока постепенно не зажили. Я не спал, и это было странно. И это пугало, потому что я не понимал, что со мной произошло, а неизвестное всегда пугает. Врачи обращали на меня мало внимания — я был лишь одним из миллионов обожженных и покалеченных. Мне кажется, они не принимали всерьез мои утверждения, что я совсем не сплю. Они думали, что я сплю понемногу и либо преувеличиваю, либо искренне заблуждаюсь. Но я не спал совсем. И продолжал не спать, когда, спустя долгое время, выздоровел и покинул госпиталь. Волею случая прошла и болезнь моего гипофиза, вес вернулся к норме, и здоровье стало превосходным.

Я не спал тридцать лет. А потом заснул и проспал шестнадцать лет. И после этого сорокашестилетнего периода физически мне по-прежнему было двадцать три.

Вероятно, вы начинаете понимать, что со мной произошло, как в то время начал понимать и я. Радиация — или комбинация разных типов излучения — радикально изменила функции моего гипофиза. Имели значение и другие факторы. Когда-то, примерно сто пятьдесят тысяч лет назад, я специально изучил эндокринологию, и мне, кажется, удалось в этом разобраться. Если мои вычисления верны, вероятность того, что со мною случилось, — один ко многим миллиардам.

Конечно, процессы распада и старения в моем организме не прекратились, но их скорость уменьшилась приблизительно в пятнадцать тысяч раз. Каждые сорок пять лет я старею на один день. Так что я не бессмертен. За сто восемьдесят прошедших тысячелетий я постарел на одиннадцать лет. Сейчас мой физический возраст — тридцать четыре года.

Сорок пять лет — это мой день. Около тридцати лет я бодрствую, а затем сплю примерно пятнадцать. Мне повезло, что мои первые несколько «дней» не пришлись на время полного распада общества и дикости, иначе я бы не пережил первые периоды сна. Но я их пережил, понял систему и в дальнейшем смог позаботиться о своем выживании. С тех пор я спал примерно четыре тысячи раз и выжил. Возможно, когда-нибудь мне не повезет. Возможно, когда-нибудь, несмотря на все меры предосторожности, кто-то обнаружит и вскроет пещеру или убежище, где я укрылся на период сна. Но это маловероятно. У меня есть годы на подготовку такого места и опыт четырех тысяч ночевок. Вы можете тысячи раз пройти мимо и ни о чем не догадаетесь, а даже если что-то заподозрите, не сумеете туда проникнуть.

Нет, мои шансы выжить между периодами бодрствования намного выше, чем мои шансы выжить в сознательный, активный период. То, что я прожил их так много, можно назвать чудом, несмотря на разработанные мною способы выживания.

А это хорошие способы. Я пережил семь больших атомных и суператомных войн, которые сводили население Земли к горстке дикарей, сбившихся вокруг нескольких стоянок на мизерных площадях, еще пригодных для обитания. А в другие времена и в другие эпохи я побывал в пяти галактиках, не считая нашей собственной.

У меня было несколько тысяч жен, но всегда по одной — я родился в эпоху моногамии, и эта привычка укоренилась. Я вырастил несколько тысяч детей. Конечно, я не мог оставаться с одной женой больше тридцати лет и должен был исчезать, но тридцати лет хватало нам обоим, особенно если учесть, что она старела с нормальной скоростью, а я практически не старел. Безусловно, это порождало проблемы, но я с ними справлялся. Когда я женился, то женился на девушке значительно моложе себя, чтобы впоследствии разница в возрасте не стала слишком заметной. Скажем, мне тридцать, и я женюсь на шестнадцатилетней девушке. Когда приходит время ее оставить, ей сорок шесть, а мне по-прежнему тридцать. И лучше для всех, что после пробуждения я не возвращаюсь. Если она к тому времени жива, ей уже за шестьдесят, и ей не доставит радости встреча с молодым мужем, вернувшимся из мертвых. А я оставлял ее хорошо обеспеченной, состоятельной вдовой, завещая ей деньги или то, что в ту конкретную эпоху обеспечивало богатство. Иногда это были бусы и наконечники для стрел, иногда — запасы зерна, а один раз — это была необычайная цивилизация — даже рыбья чешуя. Я никогда не испытывал трудностей с получением денег или того, что их заменяло. После нескольких тысяч лет практики труднее стало вовремя остановиться, чтобы не привлечь внимания чрезмерным богатством.

Естественно, мне всегда удавалось и это. По понятным вам причинам я никогда не стремился к власти и никогда не давал людям повода заподозрить, что чем-то от них отличаюсь. Обычно я каждую ночь по нескольку часов лежу и размышляю, делая вид, что сплю.

Но все это важно не более, чем я сам. Я рассказал это лишь затем, чтобы вы поняли, откуда я узнал то, о чем сейчас вам скажу.

Мне незачем вас убеждать. Ничего изменить вы не сможете… а узнав все, и не захотите.

Я не пытаюсь на вас повлиять или куда-то вас повести. Прожив четыре тысячи жизней, я был кем угодно, только не вождем. Этого я избегал. Да, я нередко бывал богом среди дикарей, но только для того, чтобы выжить. Я использовал силы, казавшиеся им магией, для поддержания порядка, а не для того, чтобы куда-то их вести, и не для того, чтобы от чего-то их удерживать. Если я учил их пользоваться луком и стрелами, то причиной тому был голод. Я видел, что существующий порядок вещей необходим, и никогда не пытался его нарушить.

Не нарушит его и мой рассказ.

Вот главное — единственным бессмертным организмом во Вселенной является человеческая раса.

Во Вселенной были и есть другие расы, но они уже вымерли или вымрут в будущем. Когда-то, сто тысяч лет назад, мы изучили их с помощью прибора, который регистрировал присутствие мысли, присутствие разума, насколько бы чужд и удален он ни был, и получили все данные о них. А пятьдесят тысяч лет назад этот прибор был открыт вновь. Число разумных рас практически не изменилось, но лишь восемь из них существовали пятьдесят тысяч лет, и все эти восемь рас одряхлели и теперь угасали. Они прошли пик своего могущества и шли к гибели.

Они достигли предела своих возможностей — а такой предел существует всегда, — и другого выхода, кроме смерти, для них не было. Жизнь всегда динамична и статичной быть не может.

Именно это я пытаюсь вам рассказать, чтобы вы никогда больше не испытывали страха. Только та раса, которая периодически разрушает себя и свои достижения, может пережить, скажем, шестьдесят тысяч лет разумной жизни.

Во всей Вселенной одно человечество достигло высокого уровня интеллекта, не достигнув высокого уровня здравого смысла. Мы уникальны. Мы уже по крайней мере в пять раз древнее любой другой существовавшей расы как раз потому, что его у нас нет. Не раз человек чувствовал, что в безумии кроется нечто удивительное. Но только высокий уровень культуры дает человеку возможность осознать, что он коллективно безумен, что он будет вечно сражаться с собой, разрушать себя — и возрождаться на пепелищах.

Феникс, птица, которая периодически сжигает себя в пламени и тут же рождается обновленной, чтобы прожить еще тысячелетие, и повторяет этот цикл вечно, является мифом лишь условно. Она существует, и она единственна.

Этот феникс — вы.

Ничто не в силах уничтожить вас, тем более теперь, когда многие высокоразвитые цивилизации разнесли ваше семя по планетам тысяч солнц, забросили в сотни галактик, чтобы вновь и вновь следовать тому же закону. Тому закону, что установился сто восемьдесят тысяч лет назад. Во всяком случае, я так думаю.

Я не могу быть уверенным в этом, потому что сам убедился, что те двадцать-тридцать тысяч лет, которые проходят между падением одной цивилизации и подъемом следующей, уничтожают все следы. За двадцать-тридцать тысяч лет память становится легендами, легенды становятся суевериями, а потом даже суеверия исчезают. Металлы ржавеют, рассыпаются и возвращаются в землю, а ветер, дождь и джунгли разрушают и истирают в пыль камень. Меняются сами очертания континентов, приходят и уходят ледники, и через двадцать тысяч лет города оказываются покрытыми милями земли или милями воды.

Поэтому я не могу быть уверенным. Возможно, первая известная мне катастрофа не была первой; цивилизации могли подниматься и падать и до меня. Если так, то это лишь усиливает сказанное мною; тогда получается, что человечество смогло прожить больше ста восьмидесяти тысяч лет, свидетелем которых я стал, и сумело пережить не только те шесть катастроф, первую из которых я считал началом костра феникса.

Но если не считать того, что мы так основательно распространили свое семя среди звезд, что нас не сможет уничтожить ни смерть Солнца, ни его превращение в сверхновую, — прошлое значения не имеет. Лур, Кандра, Траган, Ка, Му, Атлантида — эти шесть знакомых мне цивилизаций исчезли без следа, как примерно через двадцать тысяч лет исчезнет и эта, но человеческая раса выживет и будет жить вечно.

Это знание поможет вам сохранить мужество теперь, в 1954 году по вашему летоисчислению, когда вас гложет тревога. Я надеюсь, вам поможет мысль о том, что грядущая атомная война, которая, возможно, произойдет еще при жизни вашего поколения, не станет катастрофической. Для этого она придет слишком рано, прежде, чем вы разработаете по-настоящему сокрушительное оружие, которым человек столько раз овладевал ранее. Да, вас отбросит назад. Наступят темные века. Потом, напуганные тем, что назовут Третьей мировой войной, люди сочтут, что обуздали свое безумие… им всегда так кажется после умеренных атомных войн.

Некоторое время — если история повторится — человек будет остерегаться войн. Он вновь достигнет звезд и встретит там себе подобных. Не пройдет и пятисот лет, как вы снова высадитесь на Марсе, и я тоже отправлюсь туда, чтобы опять поглядеть на каналы, рыть которые я помогал когда-то. Я не был там восемьдесят тысяч лет, и мне хотелось бы посмотреть, что время сделало с Марсом и с теми из нас, кто оказался отрезан там, когда человечество в последний раз лишилось космических кораблей. Конечно, история повторяется и там, но сроки могут быть различны. Мы можем застать их на любой стадии цикла, кроме вершины. Если бы они находились на вершине развития, то не мы бы прилетели к ним, а они к нам. Разумеется, считая себя марсианами, как считают теперь.

Интересно, как высоко вы подниметесь на этот раз? Я надеюсь, не так высоко, как Траган. Надеюсь, никогда не откроют вновь то оружие, которое Траган пустил в ход против своей колонии на Скоре, которая была пятой планетой, пока траганцы не разнесли ее на астероиды. Конечно, такое оружие может быть разработано лишь после того, как межгалактические путешествия снова станут обычными. Если я увижу, что дело идет к тому, то покину Галактику, хотя мне очень бы этого не хотелось. Я люблю Землю и хотел бы провести здесь остаток своей смертной жизни, если ей еще отпущено достаточно времени.

Возможно, Земле и не повезет, но человеческая раса останется. Повсюду и навсегда, потому что никогда не образумится, а божественно лишь безумие. Только безумцы способны уничтожить себя и все ими созданное.

И только феникс живет вечно.

Часть 2

Кукольный театр

Важная персона

Значит, так: жил на свете Хэнли, Ал Хэнли, и глянули бы вы на него — ни за что бы не подумали, что он когда-нибудь сгодится на что-нибудь путное. А знали бы, как он жил, пока не прилетели эти дариане, так и вовсе не поверили бы, что будете — когда дочитаете — благодарны ему до гроба…

В тот день Хэнли был пьян. Не то чтобы данный факт относился к фактам исключительным — Хэнли вечно был пьян и поставил перед собой цель ни на миг не протрезвляться, хоть с некоторых пор это было и не очень легким делом.

Денег у него давно не осталось, и приятелей, у которых можно бы занять, тоже. А список знакомых истощился до того, что он считал удачей, если удавалось заполучить с них на день хотя бы центов по двадцать пять.

И наступили для Хэнли печальные времена, когда поневоле отшагаешь много миль, прежде чем столкнешься с кем-то хоть слегка знакомым, чтоб появилась надежда стрельнуть монетку. А от долгих прогулок из головы выветриваются остатки хмеля — ну, не совсем выветриваются, но почти, — и оказался он в положении таком же, как Алиса в Зазеркалье: помните, когда она повстречалась с королевой и пришлось бежать во всю мочь, чтобы просто оставаться на месте…

Попрошайничать у незнакомых — это был не выход, фараоны держались начеку, и дело кончилось бы ночевкой в каталажке, где не дадут и капельки спиртного, а тогда уж лучше прямо в петлю. На той ступеньке, куда скатился Хэнли, двенадцать часов без выпивки — и пойдут такие лиловые кошмары, по сравнению с которыми белая горячка — легкий ветерок рядом с ураганом…

Белая горячка — это же галлюцинация, и только. Если ты не дурак, то прекрасно знаешь, что никаких галлюцинаций на самом деле нет. Иной раз они даже вроде развлечения — кому что нравится. А лиловые кошмары — это лиловые кошмары. Чтобы понять, что это такое, нужно выпить виски больше, чем обыкновенный смертный в состоянии в себя вместить, и нужно пить без просыпу годами, а потом лишиться спиртного вдруг и полностью, как лишают, например, в тюрьме.

От одной мысли о лиловых кошмарах Хэнли начало трясти. И он принялся трясти руку старому другу, закадычному приятелю — видел Хэнли этого приятеля всего-то пару-тройку раз и при обстоятельствах, не слишком для себя приятных…

Звали старого друга Кидом Эгглстоном, и был он крупный, хоть и потрепанный мужчина, в прошлом боксер, а затем вышибала в кабаке, где Хэнли, разумеется, не мог с ним не познакомиться.

Однако вам необязательно запоминать, ни кто он есть, ни как его зовут: все равно его, приятеля, ненадолго хватит, по крайней мере ненадолго в рамках нашего рассказа. Точнее, ровно через полторы минуты он издаст ужасный крик и лишится чувств, и мы с вами больше про него и не услышим.

И все же, коль на то пошло, должен вам заметить, что, не закричи Кид Эгглстон и не лишись он чувств, вы бы, может статься, не сидели, где сидите, и не читали, что читаете. Может статься, вы копали бы сейчас глан-руду в карьере под зеленым солнцем на другом конце Галактики. Уверяю вас, вам это вовсе не понравилось бы; не забывайте, что именно Хэнли спас вас — и до сих пор спасает — от подобной участи. Не судите его строго. Если бы Три и Девять забрали не его, а Кида, все, неровен час, повернулось бы иначе…

Три и Девять были пришельцами с планеты Дар, второй (и единственно пригодной для жизни) планеты вышеуказанного зеленого солнца на другом конце Галактики. Три и Девять — это, разумеется, не полные их имена. Имена у дариан — числа, и полное имя или номер у Три было 389 057 792 869 223. Во всяком случае, так этот номер выглядел бы в пересчете на десятичную систему.

Надеюсь, вы простите мне, что я называю одного из пришельцев Три, а второго — Девять и заставляю их таким же образом именовать друг друга. Сами они меня ни за что бы не простили. Обращаясь друг к другу, дариане каждый раз произносят полный номер, и любое сокращение почитается у них даже не невежливым, а прямо оскорбительным. Но при этом они и живут намного дольше нас. Им не жалко времени, а я спешу.

В тот момент, когда Хэнли упоенно тряс руку Кида, Три и Девять пребывали точнехонько над ними, на высоте примерно одной мили. Пребывали не в самолете, и не в космической ракете, и уж, конечно не в летающей тарелке. (Само собой, мне известно, что за штука эти тарелки, но про них как-нибудь в другой раз. Не хочу отвлекаться.) Дариане пребывали в кубе пространства-времени.

Вероятно, вы потребуете объяснений. Дариане обнаружили — дайте срок, и мы, может, сами обнаружим, — что Эйнштейн был прав. Материя не способна перемещаться со скоростью большей, чем скорость света, без превращения в энергию. А вам ведь не хотелось бы превратиться в энергию, не правда ли? Дарианам тоже — а исследования в Галактике они, тем не менее, начали, и начали давно.

Дело в том, что на Даре пришли к выводу: можно путешествовать со скоростью выше скорости света при условии синхронного передвижения во времени. То есть путешествовать не в пространстве как таковом, а в пространственно-временном континууме. И в своем полете от Дара до Земли путешественники благополучно покрыли расстояние в 163 тысячи световых лет.

Но одновременно они переместились в прошлое на 1630 веков, так что время путешествия для них самих оказалось равным нулю. Потом, на пути домой, они переместились, на 1630 веков в будущее и попали в пространственно-временном континууме в исходную точку. Надеюсь, вы разобрались, что я хотел сказать.

Словом, так или иначе, а куб парил, невидимый для землян, на высоте одной мили над Филадельфией (и не спрашивайте меня, почему над Филадельфией, — сам не представляю, как можно выбрать Филадельфию для чего бы то ни было вообще). Куб парил там уже четыре дня, а Три и Девять ловили и анализировали радиопередачи, пока не научились понимать их и разговаривать на том же языке.

Нет, конечно, ничего они не выяснили ни о нашей культуре, какова она на деле, ни о наших обычаях, каковы они в действительности. Сами посудите, мыслимое ли дело составить себе картину жизни на Земле, отведав каши из радиовикторин, мыльных опер, дешевых скетчей и ковбойских похождений?

Правда, дариане не особенно интересовались, какая тут у нас культура, их заботило одно: чтобы она не оказалась слишком развитой и не могла представлять для них угрозу, и за четыре дня они уверились, что угрозой и не пахнет. Трудно их винить, что они пришли к такому мнению, тем более что они правы.

— На посадку? — спросил Три.

— Пора, — сказал Девять.

Три обвил своим телом рычаги управления.

— …Ну да, я же видел, как ты дрался, — разглагольствовал Хэнли. — Ты был хорош на ринге, Кид. Не попадись тебе такой никудышный тренер, ты бы знаешь кем заделался!.. Было в тебе такое… хватка, вот что. А как насчет того, чтобы зайти на уголок и выпить?

— За чей счет, Хэнли? За твой или за мой?

— Понимаешь, Кид, я как раз поиздержался. Но не выпить мне нельзя — душа горит. Ради старой дружбы…

— Нужна тебе выпивка, как щуке зонтик. Ты и сейчас пьян, так уж лучше пойди проспись, покуда не допился до чертиков…

— Уже, — сказал Хэнли. — Да они мне нипочем. Вот, полюбуйся, они же у тебя за спиной…

Вопреки всякой логике Кид Эгглстон оглянулся. И тут же, издав пронзительный вопль, свалился без памяти. К ним приближались Три и Девять. А позади рисовались неопределенные очертания огромного куба — каждое ребро футов по двадцать, если не более. И этот куб был и в то же время как бы не был — жутковатое зрелище. Наверное, именно куба Кид и испугался.

Ведь в облике Три и Девять, право же, не было ничего пугающего. Червеобразные, длиной (если бы их вытянуть) футов по пятнадцать и толщиной в центральной части тела около фута, а на обоих концах заостренные, словно гвоздики. Приятного светло-голубого цвета — и без всяких видимых органов чувств, так что и не разберешь, где у них голова, а где ноги; да это и не важно, потому что выглядят оба конца совершенно одинаково.

К тому же, хоть они и придвигались все ближе к Хэнли и распростертому на панели Киду, у них не удавалось различить ни переда, ни зада. Двигались они в своем нормальном свернутом положении, плывя в воздухе.

— Привет, ребята, — сказал Хэнли. — Напугали вы моего дружка, черт вас дери. А он бы мне поставил — прочитал бы мораль, а потом поставил. Так что с вас стаканчик…

— Реакция алогичная, — заметил Три, обращаясь к Девять. — И у другой особи тоже. Возьмем обоих?

— Незачем. Другая, правда, крупнее, но слишком уж слабенькая. К тому же нам и одной довольно. Пошли!

Хэнли отступил на шаг.

— Поставите выпить — тогда пойду. А нет — желаю знать, куда вы меня тащите…

— Мы посланы Даром…

— Даром? — переспросил Хэнли. — Даром только кошки мяукают. Так что никуда я с вами не пойду, если вы, сколько вас, не поставите мне выпить…

— Что он говорит? — осведомился Девять у Три. Три помахал одним концом в том смысле, что и сам не понял. — Будем брать его силой?

— А может, он пойдет добровольно. Существо, вы войдете в куб по доброй воле?

— А там есть что выпить?

— Там все есть. Просим вас войти…

И Хэнли приблизился и вошел. Он, конечно, не очень-то верил в этот призрачный куб, но терять ему было все равно нечего. А потом, раз уж допился до чертиков, лучше всего отнестись к ним с юмором. Куб изнутри был твердым и теперь не казался ни прозрачным, ни призрачным. Три намотался на рычаги управления и легкими движениями обоих концов управлял чувствительными механизмами.

— Мы в подпространстве, — сообщил он. — Предлагаю сделать остановку, изучить добытый образец и установить, пригоден ли он для наших целей…

— Эй, ребята, а как насчет выпивки?

Хэнли начал не на шутку волноваться. Руки у него тряслись, по хребту то вверх, то вниз ползали мурашки.

— Мне кажется, он страдает, — заметил Девять. — Возможно, от голода или от жажды. Что пьют эти существа? Перекись водорода, как и мы?

— Большая часть планеты покрыта, как мне представляется, водой с примесью хлористого натрия. Синтезировать для него такую воду?

— Не надо! — вскричал Хэнли. — И даже без соли — все равно не надо! Выпить хочу! Виски!

— Проанализировать его обмен веществ? — спросил Три. — С помощью интрафлуороскопа это можно сделать в одно мгновение… — Он размотался с рычагов и направился к машине странного вида. Замелькали огоньки. — Удивительно, — сказал он. — Обмен веществ у данного существа зависит от С_2Н_5ОН…

— С_2Н_5ОН?

— Именно так. От этилового спирта — по крайней мере в основном. С некоторой добавкой Н_2О и даже без хлористого натрия, наличествующего в здешних морях. Есть еще другие ингредиенты, но в минимальных дозах; по-видимому — это все, что он усваивал на протяжении 6 последних месяцев. В крови и в клетках мозга 0,234 процента спирта. Представляется, что весь обмен веществ в его организме основан на С_2Н_5ОН.

— Ребята, — взмолился Хэнли. — Я же так помру от жажды. Ну кончайте трепаться и налейте мне стаканчик.

— Потерпите, пожалуйста, — ответил Девять. — Сейчас я изготовлю все, что вам необходимо. Только настрою интрафлуороскоп на другой режим и еще подключу психометр…

Вновь замелькали огоньки, и Девять переместился в угол куба, где была лаборатория. Что-то там произошло, и спустя минуту он вернулся с колбой. В колбе плескалось почти две кварты прозрачной янтарной жидкости.

Хэнли принюхался, потом пригубил и тяжко вздохнул.

— Я на том свете, — сообщил он. — Это же ультрапрималюкс, нектар богов. Такой шикарной выпивки просто не бывает…

Он сделал несколько больших глотков, и ему даже не обожгло горло.

— Что это за пойло, Девять? — поинтересовался Три.

— Сравнительно сложный состав, в точности соответствующий его потребностям. Пятьдесят процентов спирта, сорок пять воды. Остальные ингредиенты — пять процентов, но их довольно много: сюда входят в надлежащих пропорциях все витамины и соли, нужные его организму. Затем еще добавки в минимальных дозах, улучшающие вкусовые свойства, — по его стандартам. Для нас, дариан, вкус этой смеси был бы ужасен, даже если мы могли бы пить спирт или воду…

Хэнли снова вздохнул и опять хлебнул. Слегка покачнулся. Поглядел на Три и ухмыльнулся:

— А теперь я знаю, что вас тут нет. Не было и нет…

— Что он хочет сказать? — обратился Девять к Три.

— Мыслительные процессы у него, по-видимому, совершенно алогичны. Сомневаюсь, что из существ данного вида получатся сколько-нибудь приличные рабы. Но, конечно, мы еще проверим. Как ваше имя, существо?

— Что в имени тебе моем, приятель? — вопросил Хэнли. — М-можете звать меня как вам угодно, я р-разрешаю… Вы мне сам-мые, сам-мые лучшие дрзя… Б-берите м-меня и вез-зите, к-куда хотите, т-только разбдите, к-когда мы приедем, к-куда мы едем…

Он глотнул из колбы еще разочек и прилег на пол. Непонятные звуки, которые он теперь издавал, ни Три, ни Девять расшифровать не смогли… «Хррр… вззз… хррр… вззз…» — или что-то в этом роде. Они попытались растолкать его, но потерпели неудачу. Тогда они провели ряд новых наблюдений и поставили над Хэнли все опыты, какие могли придумать. Прошло несколько часов. Наконец он очнулся, сел и уставился на дариан безумными глазами.

— Не верю, — сказал он. — Вас тут нету, одна видимость. Дайте выпить, Христа ради…

Ему вновь поднесли колбу Девять восполнил убыль, и она вновь была налита до краев. Хэнли выпил. И закрыл глаза в экстазе.

— Только не будите меня!

— Но вы и не спите.

— Тогда не давайте мне уснуть. Я понял теперь, что это такое. Амброзия, напиток богов…

— Богов? А кто это?

— Да нету их. Но они пьют амброзию. Сидят у себя на Олимпе и пьют…

— Мыслительные процессы совершенно алогичны, — заметил Три.

Хэнли поднял колбу и провозгласил:

— Кабак есть кабак, а рай есть рай, и с мест они не сойдут. За тех, кто в раю!

— Что такое рай?

Хэнли задумался.

— Рай — это когда заведешься и надерешься, и шляешься и валяешься, и все задаром…

— Даром? Что вам известно о Даре?

— Дар судьбы. Дар небес. Сегодня с виски, завтра — без. Пока вы меня не прогнали, ребята, ваше здоровье!

Он еще выпил.

— Слишком туп, чтобы приспособить его к чему-нибудь, кроме самых простых физических работ, — сделал вывод Три. — Но если он достаточно силен, мы все-таки рекомендуем вторжение на планету. Тут, вероятно, три-четыре миллиарда жителей. Нам нужен и неквалифицированный труд — три-четыре миллиарда принесут нам существенную помощь…

— Ура-а-а! — завопил Хэнли.

— Кажется, у него неважная координация, — задумчиво сказал Три. — Но, может быть, он действительно силен… Как вас зовут, существо?

— Зовите меня Ал, ребята.

Хэнли кое-как поднялся на ноги.

— Это ваше личное имя или наименование вида? И полное ли это наименование?

Хэнли прислонился к стенке и поразмышлял немного.

— Наименование вида, — заявил он. — А если полностью… Давайте-ка я вам по-латыни…

И припомнил по-латыни.

— Мы хотим испытать вас на выносливость. Бегайте от стены к стене, пока не устанете. А колбу с вашей пищей я тем временем подержу…

Девять попытался взять у Хэнли колбу, но тот судорожно вцепился в нее.

— Еще глоточек. Еще ма-аленький глоточек, и тогда я побегу. Право слово, побегу. Куда хотите…

— Быть может, он нуждается в своем питье, — сказал Три. — Дайте ему, Девять…

«А вдруг мне теперь перепадет не скоро», — решил Хэнли и прильнул к колбе. Потом он жизнерадостно сделал ручкой четырем дарианам, которые оказались перед ним.

— Валяй на скачки, ребята! Все скопом… Ставьте на меня. Выиграете как пить дать. Но сперва еще по ма-аленькой…

Он глотнул еще — на сей раз действительно по маленькой, унции две, не больше.

— Хватит, — сказал Три. — Теперь бегите.

Хэнли сделал два шага и плашмя растянулся на полу. Перевернулся на спину и остался лежать с блаженной улыбкой на лице.

— Невероятно! — воскликнул Три. — А он не пробует нас одурачить? Проверьте, Девять…

Девять проверил.

— Невероятно! — повторил он. — Воистину невероятно, но после столь незначительного напряжения образец впал в бессознательное состояние. Настолько бессознательное, что потерял всякую чувствительность к боли. И это не притворство. Данный вид не представляет для нас ни малейшей ценности. Готовьтесь к старту — мы возвращаемся. В соответствии с дополнительной инструкцией забираем его с собой как экземпляр для зоосада. Такую диковину нельзя не забрать. С точки зрения физиологии это самое странное существо, какое мы когда-либо обнаруживали на десятках миллионов обследованных планет…

Три обернулся вокруг рычагов управления и обоими концами стал приводить механизмы в действие. Минули 163 тысячи световых лет и 1630 веков и взаимно погасили друг друга с такой полнотой и точностью, что создалось впечатление, будто куб вообще не двигался ни во времени, ни в пространстве.

В столичном городе дариан, которые правят тысячами полезных планет и посетили миллионы бесполезных, например Землю, Ал Хэнли занимает просторную стеклянную клетку, установленную в зоосаду на самом почетном месте: ведь он, Хэнли, самый поразительный здесь экспонат.

Посреди клетки — бассейн, откуда он то и дело пьет и где, по слухам, даже купается. Бассейн проточный, постоянно наполненный до краев чудеснейшим напитком — напиток этот настолько же лучше лучшего земного виски, насколько лучшее земное виски лучше самого грязного и самого вонючего самогона. Более того, в здешний напиток добавлены без ущерба для вкуса все витамины и соли, нужные экспонату для поддержания обмена веществ…

От напитка из бассейна не бывает ни похмелья, ни каких-то других неприятных последствий. И Хэнли получает от своего житья такое же наслаждение, как завсегдатаи зоосада от поведения Хэнли; они взирают на него в изумлении, а затем читают надпись на клетке. Надпись начинается с латинизированного наименования вида — того наименования, которое Хэнли припомнил для Три и Девять:

АЛКОГОЛИКУС АНОНИМУС

Основная пища — С_2Н_5ОН, слегка приправленный витаминами и минеральными солями. Иногда проявляет блестящие способности, но, как правило, полностью алогичен. Степень выносливости: может сделать, не падая, лишь несколько шагов. Коммерческая ценность равна нулю, однако весьма забавен как образчик самой странной формы жизни, обнаруженной в пределах Галактики. Место обитания: третья планета системы ИК 6547-ХГ 908.

Хэнли и впрямь забавен, столь забавен, что дариане при помощи специальных процедур превратили его в практически бессмертное существо. И это здорово, потому что, если бы такой интересный зоологический экспонат взял да помер, они могли бы прилететь на Землю за новым. И могли бы случайно нарваться на вас или на меня — а если вы или я в этот день по недоразумению окажемся трезвыми? Скверная получится штука.

Я, Блинчик и марсиане[18]

Хочешь послушать, как Блинчик спас Землю от марсиан? Хорошо, приятель. Это случилось на краю Мохаве, сразу на юг от Долины Смерти. Я и Блинчик были…

— Блинчик, — проворчал я, — ты гроша ломаного не стоишь, с тех пор как разбогател. Слишком раздулся от гордости, чтобы таскаться по пустыне и честно делать дневную норму. Что, я не прав?

Блинчик не отвечал. Не обращая на меня внимания, он брезгливо смотрел прямо перед собой, на песок, на пыль, на маленькие островки кактусов. Да и что он мог ответить? Впрочем, весь его вид ясно говорил о желании поскорее вернуться назад, в Крукеро или же в Бишоп.

Я хмуро посмотрел на него.

— Иногда мне кажется, что тебе с самого начала все это было не по душе, Блинчик. Да, конечно, ты провел большую часть жизни в горах и в пустыне, как и я. И возможно, знаешь их лучше меня. Вынужден признать это хотя бы потому, что это ты, а не я, наткнулся на последнюю нашу жилу. И все равно я не думаю, что ты любишь пустыню и горы.

У меня есть основания так говорить, Блинчик. Сужу по тому, каким ты стал с тех пор, как нам заплатили за эту жилу. Теперь тебе нет нужды ходить с такой кислой физиономией — а именно это выражение не сходит с нее с того дня, когда мы получили деньги в банке. Я тебя всерьез предостерегаю. Ты ведь что делаешь, как только мы оказываемся в Бишопе или в Нидлсе? Прямой наводкой отправляешься в ближайший салун, вот что. И все в городе понимают, что у нас завелись деньжата.

Блинчик протяжно зевнул и ногой взбил облачко пыли. Он ничего не имел против моей болтовни, потому что в пустыне и тому подобных местах всегда приятно услышать хоть чей-нибудь живой голос. Но прислушиваться к моим словам Блинчик не собирался. Впрочем, это меня мало смущало. Я не я буду, если не выложу ему все, что думаю.

— И тебе мало тратить наши деньги в одной забегаловке. Стоит тебе опорожнить галлон пива в одном месте, как ты намыливаешься в следующее. Все вокруг только и толкуют о тебе, Блинчик. Но тебе и на это наплевать. Повторяю, ты так пыжишься от гордости, что тебе безразлична любая болтовня о твоей персоне.

А ведь мы получили совсем не так много денег, чтобы можно было совсем завязать с работой. Стоит нам осесть в городе постоянно, мы в два счета окажемся на мели. Учитывая твою страсть к салунам и пиву. Ну, по крайней мере, ты не напиваешься дома; полагаю, ты воображаешь, что за это я должен быть тебе благодарен.

Блинчик фыркнул в ответ на мои слова и остановился.

— По-твоему, пора разбить лагерь? — спросил я, оглядываясь. — Хотя какая разница? Это место ничуть не хуже любого другого. На дюжину миль вокруг ни капли воды.

Я снял рюкзак у Блинчика со спины и начал устанавливать маленькую палатку. Вообще-то я прекрасно обходился и без палатки, пока не наткнулся на свою жилу — конечно, благодаря Блинчику, — но тот ковбой на складе поймал меня в момент слабости с деньгами в кармане и уговорил эту палатку купить. Естественно, палатка оказалась полное барахло, зато давала Блинчику замечательный повод дуться на меня из-за того, что ему приходилось ее таскать.

Блинчик с минуту наблюдал за мной, затем легким шагом потрусил в сторону в поисках какой-нибудь ослиной еды, которую можно найти в пустыне. Я знал, что далеко он не уйдет и мне не нужно ни стреноживать его, ни за ним присматривать, и поэтому занялся своими делами, позволив ему заниматься своими.

То, что я ему говорил, вовсе не было преувеличением. Он отлынивал от работы на протяжении вот уже многих дней, и причина этого не вызывала сомнений. Блинчик хотел вернуться туда, где мог бы получать свою ежевечернюю норму пива, а заодно и еду по высшему разряду — на закуску. С тех пор как он стукнул копытом по скале и угодил прямо по серебряной жиле, во всех барах всех городков поблизости ему предоставляли кредит. Он запросто заходил внутрь, и бармен наливал ему ведро пива. Блинчик выпивал все до капли и легким шагом устремлялся к следующему бару. Он с ума сходил по пиву. И выпить мог чертовски много.

Может, мне не нужно было позволять ему это делать, но, как я уже сказал, жилу открыл Блинчик, поэтому я решил, что так будет честнее. Временами я, конечно, жалел об этом, как в тот раз, например, когда он по ошибке забрел в развлекательный комплекс в Крукеро и опорожнился прямо посередине танцзала. Хотя разве можно ожидать от осла, чтобы он разбирался в таких вещах, верно? Да и не танцевал там в тот раз никто, поэтому вообще непонятно, из-за чего было поднимать шум. Забавно, что Блинчик никогда не делал ничего подобного в тех местах, где к нему относились хорошо, и я иногда спрашиваю себя почему. Особенно после того случая с марсианами. Но мы еще не дошли до него.

Как бы то ни было, я ворчал и брюзжал на Блинчика; меня самого так и тянуло в город, и, наверно, поэтому я так наседал на своего четвероногого компаньона. Вообще-то посещения города нравились мне меньше, чем Блинчику, — я довольно скоро начинал чувствовать, что сыт по горло всем этим шумом, суетящимися вокруг людьми, домами, спаньем в постели и что нужно драпать оттуда обратно в горы. В этом единственное реальное различие между мной и Блинчиком — в городе он выдерживает дольше.

Спустя полчаса я готовил ужин, и Блинчик, по-видимому, решил, что я не замечу, если он сунет свой нос в палатку. В поисках чего бы стянуть, естественно. Блинчик самый вороватый из всех ослов, которых я когда-либо видел. Если что-то, решает он, его хозяину сильно нравится, то он стащит это «что-то» быстрее, чем успеваешь сказать: «Святая мамалыга». Даже если сам не любит этого и не хочет. Одно время мне смертельно надоело, что он ворует блинчики, которые я готовлю себе на завтрак, и я стал замешивать в тесто много красного перца. Думаете, это его остановило? Как бы не так! Кого угодно, только не Блинчика. Он был так счастлив, сумев благополучно смыться с моими блинчиками, что их ужасный вкус волновал его меньше всего.

Словом, Блинчик — явление уникальное, исключение из ослиной породы. Все это я рассказываю к чему — чтобы плавно перейти к истории с марсианами. Ну, пожалуй, сейчас самое время.

Приближалось утро; было это шестого или седьмого августа. Почему «или»? Потому что в пустыне иногда теряешь счет дням.

Как бы то ни было, проснулся я оттого, что услышат крик Блинчика, вроде как возмущенный. И сразу понял — что-то произошло, без причины Блинчик таким голосом не вопит. Я высунул голову из палатки и увидел эту штуку — воздушный шар, как я подумал сначала. Воздушный шар, из нижней части которого било яростное пламя. Ну, подумал я, сейчас рванет.

Но ничего не рвануло. Воздушный шар снесло в сторону не больше чем футов на пятьдесят, и пламя погасло.

— Святая мамалыга! — пробормотал я, обращаясь к себе самому и Блинчику. — Его, наверно, унесло ветром с какой-нибудь ярмарки.

Я начал выползать из палатки, прикидывая, где она может быть, эта штука. Надо же было проверить, что там такое. Людей увидеть я не рассчитывал, корзины под шаром не было. А если они и были, я имею в виду корзину и людей в ней, то зажарились до хрустящей корочки, учитывая, какой из этой штуки вырывался огонь.

Я начисто позабыл о Блинчике. Он, видимо, испугался, и вряд ли кто посмел бы его за это судить. Однако вместо того, чтобы уносить от страха копыта, он пятился к палатке. И когда услышал, что я шебаршусь у него за спиной, лягнул меня задним левым копытом. Не думаю, что специально.

Короче, на какое-то время я отключился.

Когда я снова пришел в себя, уже совсем рассвело. Я был без сознания ну, может, час, может, два. Приложил руку ко лбу, застонал от боли и вдруг вспомнил про тот самый воздушный шар. Пошатываясь, поднялся на ноги и пошел на него взглянуть.

Воздушный шар вовсе не был воздушным шаром. Как-то я видел воздушный шар в Миссури на ярмарке, а еще видел на картинках, так что эта штука была чем угодно, только не воздушным шаром. Зуб даю.

И потом, кто-нибудь разве слышал, что в воздушном шаре можно находиться внутри?

Впрочем, существ, выскакивающих из этой штуки и впрыгивающих в нее обратно, обычными людьми назвать было трудно. Первое, что мне пришло в голову, — может, все это как-то связано с цирком? У них же там куча всяких жутких уродцев, зверей — ну и странных приспособлений вроде этого шара. Только я никак не мог разобрать, кто передо мной — уродцы или животные. Наверное, что-то среднее.

Как бы там ни было, эти существа выскакивали из того, что я посчитал поначалу воздушным шаром, и вбегали обратно, кто на задних лапах — или ногах? — а кто на всех четырех сразу. Те, что перемещались на двух конечностях, ростом достигали где-то четырех футов, те, что на четырех, были едва по колено телке. Они таскали всякие диковинные устройства и устанавливали их прямо здесь, в пустыне, примерно на полпути между мной и этой шарообразной штуковиной. Трое из них собирали то, что приносили другие.

Тут я заметил Блинчика. Он стоял совсем рядом с ними и вовсе не казался испуганным. Просто любопытным, как и полагается ослиной породе.

Я собрал все свое мужество и поплелся туда, чтобы посмотреть, что же они там собирают. И ничего не понял. Я сказал им: «Привет!» — но они не ответили и обратили на меня не больше внимания, чем если б я был койотом.

Держась на расстоянии, я обогнул стороной их компанию, приблизился к шару и потрогал его рукой. Святая мамалыга! Он был сделан из гладкого, твердого металла, что твое дуло кольта, а размером был с двухэтажный дом.

Одно из низеньких забавных существ подбежало и прогнало меня, размахивая чем-то вроде фонарика. Я вообще-то подозревал, что это был совсем не фонарик. Но не горел особым желанием проверить, так ли это на самом деле. Поэтому отошел от шара на двадцать футов и продолжал наблюдать оттуда.

Довольно скоро они вроде бы закончили собирать ту штуку, над которой трудились. Блинчик стоял от нее всего в каких-нибудь пяти футах. Я тоже начал подбираться поближе, но один из них снова взмахнул «фонариком», и я отступил.

Двое стояли возле возведенной штуковины, оттягивая рычаги и крутя какие-то ручки. На самом верху устройства имелось что-то вроде громкоговорителя — ну, знаете, наподобие тех, что использовали в старинных граммофонах. Внезапно из него раздалось:

— Теперь все настроено правильно, Мэнду.

Меня словно кипятком окатили. Это что же получается? Какие-то непонятно откуда взявшиеся в пустыне типы, к тому же выглядящие так, будто сбежали из зоопарка, и у них — говорящая машина! Я сел на землю и уставился на громкоговоритель.

— Да, похоже на то, — продолжал голос. — Теперь мы сможем установить с ним связь. Разумеется, если тип интеллекта этого землянина соответствует нашему.

Тут все они отошли от устройства, остался только один. Он посмотрел на моего Блинчика и сказал:

— Приветствую тебя.

— Приветствую и тебя тоже, — ответил я. — Блинчик осел. Как насчет того, чтобы поговорить не с ним, а со мной?

— Эй, кто-нибудь! — заявил громкоговоритель. — Пожалуйста, сделайте так, чтобы прирученное создание прекратило издавать этот чудовищный шум!

Насколько я мог слышать, Блинчик не издавал вообще никакого шума. Тем временем кто-то из этой чудной компании уже махал фонариком в мою сторону. Понятно, я замолчал и стал глядеть, что же будет дальше.

— Позволю себе предположить, — продолжал громкоговоритель, — что ты — представитель преобладающей формы разумной жизни на этой планете. Приветствую тебя от лица обитателей Марса.

Забавная штука с этим их говорящим устройством: каким-то образом оно заставило меня запомнить каждое слово — и те, что слышались из него, и те, которые говорились вокруг, даже если не все эти слова мне были понятны.

Я пытался придумать, что бы такое сказать в ответ, и тут, чтоб мне провалиться, Блинчик опередил меня. Он открыл рот, обнажил зубы и издал громогласный рев.

— Спасибо, — отозвался громкоговоритель. — Отвечаю на твой вопрос. Это акустический телепатор. Он, грубо говоря, озвучивает мои мысли, и они воспроизводятся в сознании слушателя на его языке. Звуки, которые ты якобы слышишь, не в точности соответствуют тем, что он издает; телепатор испускает некое сочетание звуков, а уж твое подсознание, с помощью несущих колебаний, воспринимает их как произнесенные на твоем родном языке. Он действует неизбирательно, то есть разные создания, говорящие на разных языках, способны понимать мои мысли. Мы лишь регулируем настройку приемной части устройства — вот она-то носит избирательный характер, соответствующий модели твоего разума.

— Это безумие! — завопил я. — Почему вы не настроили свой проклятый аппарат так, чтобы он понимал мою речь?

— Пожалуйста, уйми это животное, Ягарл, — сказал громкоговоритель.

Блинчик бросил на меня укоризненный взгляд. Да плевал я на него. Другое дело, что одно из существ снова замахало «фонариком». К тому же громкоговоритель снова затарахтел, и я был не прочь послушать.

— У нас на Марсе с этим тоже трудности, — говорил он. — По счастью, мы сумели решить проблему, заменив прирученных животных роботами. У вас, однако, явно другая ситуация. Не имея ни рук, ни щупальцев, вы сочли нужным приручить представителя низшей расы, обладающего пригодными для работы конечностями.

Блинчик коротко взревел, и громкоговоритель ответил:

— Понятно твое желание знать, какова цель нашего визита. Нам нужен ваш совет в разрешении жизненно важной для нас проблемы. Марс — умирающая планета. Вода, атмосфера, полезные ископаемые — все практически на исходе. Если бы мы могли совершать межзвездные путешествия, то где-нибудь в галактике нашли бы свободную планету. К несчастью, это не так: наши корабли способны покрывать расстояние лишь до других планет этой системы. Только открытие абсолютно нового принципа перемещения помогло бы нам достичь звезд, но пока у нас нет даже никаких догадок на этот счет.

В Солнечной системе ваша планета единственная — кроме самого Марса, — где могли бы жить марсиане. На Меркурии слишком жарко, на Венере вообще невозможно высадиться, и атмосфера там для нас ядовита. На Юпитере сила тяжести просто раздавит нас, а все его луны — как и ваша — лишены атмосферы. На внешних же планетах царит невыносимый холод.

Поэтому, если мы хотим выжить, нам нужно переселиться на Землю. Мирно, если вы не станете оказывать сопротивление; с применением силы, если вы вынудите нас ее использовать. И учтите — мы располагаем оружием, способным всего за несколько дней уничтожить население вашей планеты.

— Погодите! — заорал я. — Если вы хоть на мгновение воображаете, что сможете…

Существо, нацелившее на меня свой «фонарик», опустило его до уровня моих ног и, едва я сделал шаг к тому, кто работал с их говорящим устройством, нажало на кнопку. Колени у меня сделались как резиновые, и я рухнул на землю. Говорить я тоже не мог.

Ноги вообще не работали, и только с помощью рук у меня получилось сесть, чтобы видеть, что будет дальше.

Блинчик взревел.

— Благодарю вас, — ответил громкоговоритель. — Гениальная идея! Даже представить себе не могу, почему мы сами до этого не додумались. Наша благодарность не имеет границ. Мы улетаем с надеждой в наших сердцах. Больше мы не вернемся.

Ноги у меня заработали снова, я поднялся, но не мог сдвинуться с места. Это продолжалось, наверно, с минуту. Я подумал, если бы этот гад нацелил свой «фонарик» немного выше и у меня на время остановилось сердце, о коленях мне больше беспокоиться уже не пришлось бы.

Блинчик взревел еще раз, на этот раз очень коротко. Существа принялись разбирать свое устройство на части и таскать их обратно в шар.

Через десять минут вся их компания уже скрылась в воздушном шаре, который не был воздушным шаром, и дверь за ними захлопнулась. Из днища снова показался огонь, и я отступил к палатке. Их машина со свистом взлетела вверх и растаяла в небе.

Блинчик приковылял ко мне, но смотреть в мои глаза вроде как избегал.

— Думаешь, ты умнее всех? — спросил я.

Он не ответил.

Я был уверен, именно так он и думает. А несколькими часами позже он опять стащил мои блинчики.

Вот, приятель, и вся история. Про то, как Блинчик спас Землю от марсиан. Тебя, наверно, очень интересует, что же он им такое сказал. Извини, я тоже не прочь это узнать, но от него разве дождешься ответа? Эй, Блинчик, иди-ка сюда. Хватит тебе на сегодня пива.

Так что вот он, собственной персоной, приятель. Спроси его сам. Может, тебе он и скажет. А может, нет. Блинчик ведь не просто осел. Блинчик, он осел уникальный. Но ты не стесняйся, спрашивай.

Сюрприз[19]

Макги едва взглянул на очерк, который я положил перед ним на письменный стол, с возмущенным ревом разорвал его на части и швырнул в мусорную корзину.

— Кто тебе сказал, что ты репортер, Прайс? — прорычал он. — Ты ведь и сам прекрасно понимаешь, что «Глоуб» не печатает такой вздор!

Макги — самый крутой редактор из всех, кого мне доводилось встречать. Но ужаснее всего то, что его укусы куда опаснее, чем лай. Еще немного, и я потеряю работу, которая сейчас мне просто необходима. Меня уже уволили из двух других газет Спрингфилда, и если теперь Макги укажет мне на дверь, придется переехать в другой город. А мне этого совсем не хотелось.

И хотя я смертельно ненавидел даже землю, по которой ходил Макги, я заставил себя говорить спокойно:

— Мне показалось, это вызовет интерес у читателей. Ладно, жаль, что оказалось не в тему. У вас есть для меня, другие поручения?

Он посмотрел в свой деловой календарь и проворчал:

— Навести Таркингтона Перкинса. Возможно, он уже созрел.

— Боюсь, я не помню…

— Похоже, ты даже свое имя успел забыть, олух несчастный. Речь идет о безумном изобретателе, которого мы высмеяли четыре месяца назад. Он работал над дешевым заменителем воды. Нужно выяснить, чего ему удалось добиться и над чем он работает сейчас. Возможно, получится интересная статья.

— Конечно, — сказал я и вышел.

С Макги не спорят.

Получив адрес Таркингтона Перкинса в нашем архиве, я поехал к нему на трамвае. Поездка оказалась долгой, и я развлекался, представляя себе разные беды, которые могли бы свалиться на голову Макги. В последнее время это были самые приятные мысли из тех, что крутились у меня в голове. К сожалению, мои фантазии никогда не осуществлялись.

Я позвонил в дверь дома, адрес которого мне выдали в архиве. Дверь распахнулась, и я отступил на шаг назад. Открывшая мне женщина оказалась невероятно отталкивающим существом. Она весила никак не меньше двухсот пятидесяти фунтов и походила на линейный корабль вражеской державы, приготовившийся к сражению. Женщина производила впечатление даже более крутой, чем Макги, да и смотрела на меня так же, как он.

Я попытался держать фронт.

— Это дом Таркингтона Перкинса?

— А что вам от него нужно?

— Я из «Глоуб», — торопливо сказал я. — Мне бы хотелось поговорить с ним о его последних изобретениях. Если вы не возражаете.

Женщина посмотрела на меня так, будто я пришел исключительно с целью заразить ее дом клопами, однако отступила в сторону и разрешила войти.

— Этот червь в подвале, — злобно сообщила она, словно я был виновником всех ее несчастий. Потом наклонилась в лестничный пролет и истошно заорала: — Тарк! Тут какой-то болван хочет тебя видеть.

Вновь обернувшись ко мне, она фыркнула:

— Другие люди работают водопроводчиками или грабителями банков! А меня угораздило выйти замуж за изобретателя.

Брошенный на меня испепеляющий взгляд давал понять, что это лишь немногим лучше, чем быть репортером.

Я осторожно обошел ее и содрогнулся, как только скрылся за поворотом лестницы.

Маленький человечек, склонившийся над скамейкой, выглядел как мужчина, много лет женатый на женщине, от которой я только что унес ноги. Он даже не поднял на меня глаза, когда я вошел.

— У вас есть десятицентовик? — жалобно спросил он.

— Что? — удивился я.

— Или монетка в двадцать пять центов. Мне нужно немного серебра.

Я порылся в кармане и нашел десятицентовик. Он взял монету, так и не взглянув на меня, но я успел его рассмотреть. Таркингтон Перкинс даже в пальто и с чемоданом весил бы вдвое меньше жены. Одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы понять, что в течение долгих лет его используют в качестве дверного коврика, если не буквально, то фигурально. Наконец он повернул голову, и его усталые совиные глаза уставились на меня.

— Привет, — сказал он. — Э-э, надеюсь, вы простите…

Он не нашел в себе мужества продолжить, но я сразу же понял, что он имеет в виду оставшийся наверху танк «шерман». И я вдруг почувствовал к нему симпатию. Мне захотелось сказать, что мой редактор почти так же ужасен, но сейчас говорить об этом явно не стоило. Поэтому я лишь улыбнулся и ответил:

— Я Джейк Прайс из «Глоуб». Мой редактор говорит, что вы работаете над чем-то интересным. Кажется, речь шла о заменителе воды.

— Ах да. Два месяца назад я прекратил работу над проектом. Да, мне удалось создать заменитель, но, боюсь, он не получился более дешевым. С тех пор я занимаюсь имыньлогокла напитками.

— Прошу прощения, — сказал я, — но не могли бы вы повторить…

— Имыньлогокла, — повторил он. — Это «алкогольными» наоборот. Ну, эффект у них обратный.

— Вы хотите сказать… — пробормотал я, не в силах даже представить себе, что это может означать.

— У них обратное действие. Иными словами, сначала похмелье, а на следующее утро вы чувствуете себя прекрасно. Парите, словно…

— Воздушный змей?

— Благодарю вас. Хотите выпить?

Должно быть, я что-то упустил. Мне действительно хотелось выпить, но я не связал предложение Перкинса с тем, что он говорил до этого. Поэтому я согласился, и он принес мне бутылку с чем-то и стакан. Помню, что сначала я понюхал и уловил знакомый запах виски. И тогда я щедро плеснул себе в стакан и выпил.

— Но этот проект я завершил несколько дней назад. Теперь я работаю над новым и почти закончил перед тем, как вы пришли. На самом деле оставалось только добавить немного серебра. Это переключатель.

— Как мило. А почему вы не выпили со мной?

Он нахмурился:

— Я бы хотел, но… — Его глаза обратились к потолку. Взгляд был таким выразительным, что слов не потребовалось. — Но вы не стесняйтесь, можете добавить. И спасибо за десятицентовик. Когда-нибудь я верну вам долг.

— Не стоит об этом, мистер Перкинс, — великодушно заявил я и налил себе приличную порцию, по меньшей мере на пятьдесят центов. — Вы сказали, что закончили новый проект…

— Да, переключатель. Но это только я его так называю. На самом деле это психореверсоментатрон.

— Ага, — пробормотал я. — У вас просто замечательное виски, мистер Перкинс. Вы и правда не против, если я…

— Пейте сколько хотите.

— А что он делает?

— Я ведь вам уже сказал. Сначала у вас будет похмелье, а потом, завтра утром, вы ощутите себя чудесно пьяным.

— Я имел в виду психоре… переключатель.

— Ну, естественно, он переключает разумы.

Я посмотрел на него и налил себе еще порцию чудесного виски, решив, что могу посидеть с изобретателем до тех пор, пока бутылка не опустеет. Забавно, я не ощущал никакого эффекта, хотя выпил уже четвертую порцию и каждая была весьма приличной. Учитывая цену, которую мне пришлось заплатить за угощение, я мог себе позволить достойные порции.

На лице Перкинса читалось нетерпение, ему ужасно хотелось, чтобы я продолжал расспросы. Я так и сделал, налив себе в пятый раз. И вновь не стал себя ограничивать.

— Он переправляет разум из одного мозга в другой. Достаточно нажать на маленькую кнопку, сконцентрировавшись на каком-то человеке, и твой разум переходит в его сознание. И наоборот.

— Наоборот? — спросил я.

— Да, и наоборот.

В первый раз за время нашего разговора я посмотрел на предмет, лежавший на скамейке. Мне показалось, что он собран из фонарика, будильника и деталей непонятного назначения. Мой десятицентовик был припаян в качестве соединения между фонариком и будильником, позади кнопки, на которую показывал Перкинс.

— Вы хотите сказать, что можете обменяться мозгами с человеком, направив на него ваш прибор?

Он энергично затряс головой:

— Не мозгами, а разумами. Ваш разум начинает управлять его мозгом. И наоборот. И не нужно ни на кого наставлять прибор, достаточно направить фонарик себе в лицо и нажать кнопку. Но вам необходимо сосредоточиться и представить себе того, с кем вы хотите поменяться местами. Если, к примеру, я бы решил стать губернатором, то оказался бы в его теле и в его особняке, а он бы переместился в мое тело. Ему пришлось бы перебраться сюда и жить с Мартой.

В его глазах появилось мечтательное выражение, но он тут же жалобно добавил:

— Если прибор работает. Расстояние не имеет значения, но я полагаю, что в первый раз я должен находиться рядом. На всякий случай.

— Рядом? — спросил я. — Рядом с кем?

— С губернатором.

Я подумал о Бетти Грейбл.[20]

— Вы станете губернатором, — сказал я. — А я буду Гарри Джеймсом.[21]

Я налил себе еще. Странное дело, но этот напиток не вызывал у меня ни малейшего опьянения. Однако я начал слегка нервничать, и к тому же воздух в подвале был не слишком свежим, так что у меня разболелась голова.

Мое состояние не улучшилось, когда сверху внезапно раздался рев:

— Послушай, Тарк! Пора стирать. Отправь к черту своего бесполезного репортера и принимайся за работу.

На лице Перкинса появилась извиняющаяся улыбка, и он сказал:

— Сожалею, но вы же сами видите.

— Действительно, — ответил я и налил себе последнюю порцию (в бутылке оставалось совсем чуть-чуть), чтобы проверить, не пройдет ли мое паническое состояние и головная боль.

Затем я сделал глубокий вдох и постарался побыстрее проскочить мимо страшного чудовища, стоявшего, уперев руки в бока, на лестничной площадке. Только очутившись на улице, я вздохнул с облегчением.

Я вернулся в редакцию и зашел в кабинет Макги.

Он бросил на меня свирепый взгляд, который теперь почему-то не казался таким уж страшным. Очевидно, жена Таркингтона Перкинса была гораздо опаснее.

— Боже мой, у тебя такой вид, словно ты только что проснулся после хорошей пьянки. Однако ты был совершенно трезв, когда несколько часов назад выходил из моего кабинета, не так ли?

Я положил руки в карманы, чтобы Макги не заметил, как сильно они дрожат, и попытался придать своему взгляду осмысленность, чтобы он не спросил о маленьких человечках, которые колотят молотками по заклепкам у меня в затылке.

— Я был трезвым. И сейчас я трезв. Но завтра утром…

— Забудь про завтрашнее утро. Над чем работает изобретатель?

Я подумал о переключателе и решил, что лучше о нем не упоминать. Поэтому я рассказал ему о моньлогокла напитке, который на вкус ничем не отличается от виски. И вдруг обнаружил, что верю во все это и что действительно трезв как стеклышко.

Макги так взревел, что я едва не вылетел из его кабинета.

— Прайс, — сказал он, когда немного успокоился и заговорил более членораздельно, — это твой последний шанс. Точнее, завтра будет твой последний шанс. Уже почти пять. Отправляйся домой, отоспись и завтра приходи трезвым — или можешь забыть сюда дорогу.

На следующее утро я пришел на работу… забалдевшим, причем по полной программе. Я чувствовал себя замечательно, уж и не помню, когда в последний раз у меня было такое прекрасное настроение. Я был не просто пьян — я был пьян и счастлив, чего со мной никогда прежде не случалось. Если сделать над собой усилие, я мог бы вести себя как совершенно трезвый человек. Когда меня вызвали в кабинет Макги, я сделал над собой усилие.

Он бросил на меня суровый взгляд.

— Таркингтон Перкинс, — сказал он. — Почему ты не предупредил меня, что он спятил?

Я не стал отвечать сразу, пытаясь обдумать ситуацию, и Макги заорал на меня:

— Ты опять все прошляпил, придурок! Его увезли в сумасшедший дом — забрали из дома вчера вечером, всего через несколько часов после того, как ты брал у него интервью!

Я что-то пробормотал в ответ — сам не помню, что именно. Несмотря на состояние эйфории, мне было жалко Перкинса. Я искренне сочувствовал маленькому человечку, он мне понравился.

— Его увезли вчера вечером. Утренние газеты все равно нас опередят, но ты должен хоть что-то сделать. Нам в любом случае нужно дать о нем материал.

— Что произошло? — спросил я.

— Вчера вечером его скрутили на лужайке у особняка губернатора. Перкинс кричал, что он губернатор и что кто-то украл его тело.

Я закрыл глаза.

Когда я вновь их открыл, оказалось, что мне удалось благополучно покинуть кабинет Макги. Добравшись до своего письменного стола, я сразу же позвонил в редакцию утренней газеты и довольно быстро вышел на репортера, который написал о задержании Перкинса. Он был моим приятелем, поэтому я без труда получил у него полный отчет. В целом он повторил то, что сказал Макги.

— А что случилось с губернатором? — поинтересовался я.

— А он здесь при чем? — удивился приятель. — К нему эта история не имеет никакого отношения. Рано утром он отправился в Вашингтон на встречу с президентом.

— Ага, — пробормотал я.

Я не пошел в клинику для душевнобольных, чтобы взять интервью у Перкинса или у людей, которые его задержали.

Вместо этого я отправился к особняку губернатора, показал охране свои документы репортера «Глоуб» и попросил отвести меня на место, где задержали Таркингтона Перкинса. Мне пришлось несколько раз обойти кусты, прежде чем я нашел то, что искал. Диковинный прибор, собранный из фонарика, будильника и еще неизвестно чего.

Я долго смотрел на него, пытаясь понять, кто из нас сошел с ума: я или Таркингтон Перкинс? А быть может, безумен сам прибор?

Я посмотрел на стекло фонарика — оно выглядело как самое обычное стекло.

Не забывайте, я все еще был пьян. В противном случае, размышляя о Таркингтоне Перкинсе, который перебрался в тело губернатора и сейчас беседовал с президентом — а вдруг президент что-нибудь заподозрит? — я бы не стал нажимать на кнопку.

Меня ослепила вспышка гораздо более яркая, чем свет любого фонарика, если, конечно, он работает не от атомной батарейки. Я услышал мелодию, мучительно прекрасную, как будто неземную. Она глубоко тронула меня, хотя обычно я стараюсь слушать совсем другую музыку. Например, Гарри Джеймса. Быть может, в тот момент мне следовало подумать о Гарри Джеймсе, а не о президенте. Но было поздно.

Да, музыка тронула меня, еще как тронула! Она мгновенно перенесла меня на несколько сотен миль.

Открыв глаза, я обнаружил, что нахожусь в овальной комнате, которая показалась мне знакомой. Однажды, когда я приехал в Вашингтон, мне довелось там побывать. Но тогда она была пустой: президент уехал из столицы, и мне как приезжему репортеру разрешили осмотреть Белый дом.

Однако на сей раз президент не покидал столицу. Во всяком случае, я был в столице.

Секретарь президента поклонился мне.

— Мистер президент, — сказал он, — губернатор, которому вы назначили встречу, уже здесь. Но… я не уверен, что вам стоит с ним встречаться. Он ведет себя немного странно.

— Но ведь мы все так себя ведем, разве нет? — спросил я.

— Прошу прощения, мистер президент?

— А, пустяки. Пусть губернатор Андрессен войдет. И отмените на сегодня все остальные встречи.

— Но, мистер президент, представитель Белуджистана…

Я сообщил ему, что он должен сказать представителю Белуджистана, и ошарашенный секретарь ушел. Но через мгновение вернулся с губернатором Андрессеном.

Я предложил губернатору сесть напротив моего письменного стола и подождал, пока секретарь выйдет за дверь. Потом я ткнул указательным пальцем в своего гостя и сказал:

— Таркингтон Перкинс, тебе это даром не пройдет.

Никогда прежде я не видел, чтобы человек так падал духом. И мне вновь стало его ужасно жалко.

— Ничего страшного, Тарк. Я не дам тебя в обиду. Постараюсь все исправить.

— Но, мистер президент, как вы могли узнать?..

— ФБР, — сказал я, — видит все, знает все и докладывает мне. Мне жаль тебя, Тарк, но мы не можем оставить все как есть. Слишком многие могут пострадать. Так начинаются войны или, еще того хуже, проигрываются выборы. Ты ведь все понимаешь, верно?

Он едва слышно согласился.

Я взял телефонную трубку и сказал тому, кто мне ответил:

— Немедленно подготовьте чартерный рейс в Спрингфилд. На двух пассажиров.

— Да, мистер президент. Но… разве ваш личный самолет не подойдет?

— Меня не интересуют детали, — ответил я. — Сгодится любой самолет. Пусть вертолет сядет на лужайке перед Белым домом и отвезет нас в аэропорт. Вам известен адрес Белого дома?

— Да… конечно, мистер президент.

— Вертолет мне нужен немедленно, — строго приказал я.

Трубка была опущена на рычаг и тут же поднята вновь.

— Соедините меня с шефом полиции Крэнделлом из Спрингфилда. Быстро. И сделайте так, чтобы никто не подслушал наш разговор.

Я не стал опускать трубку — и через три минуты услышал голос шефа Крэнделла. Я ненавидел этого типа, поскольку он презирал репортеров.

— Мистер Крэнделл, это президент Соединенных Штатов Америки. Я звоню вам из Белого дома.

Я произнес все это очень внушительно, выделяя прописные буквы. Судя по голосу, Крэнделл затрепетал от благоговейного страха.

— Мистер Крэнделл, — продолжал я, — ко мне поступили серьезные жалобы относительно неуважения, которое вы демонстрируете прессе. Вы недостаточно тесно сотрудничаете с местными газетами, даже в тех случаях, когда это совершенно необходимо. Такое поведение противоречит нашей политике.

Он что-то пробормотал в ответ. Казалось, еще немного — и шеф Крэнделл расплачется.

— Мистер Крэнделл, обстоятельства складываются таким образом, что я вынужден заняться вещами первостепенной важности в Спрингфилде. Я вылетаю в самое ближайшее время вместе с губернатором Андрессеном. И если вы сумеете быстро и не привлекая излишнего внимания позаботиться о решении некоторых проблем еще до нашего прилета, я не стану делать выводов из ваших прошлых ошибок.

— Конечно, мистер президент. Все, что вы скажете.

— Во-первых, — продолжал я давать указания, — тщательно осмотрите лужайку перед особняком губернатора. Рядом с клумбой, с северной стороны, вы найдете устройство, похожее на помесь фонарика и будильника. Вы должны передать его мне в собственные руки. И ни при каких обстоятельствах не следует нажимать на кнопку. Вы меня поняли?

— Конечно, мистер президент.

— Во-вторых, я хочу, чтобы нас с губернатором Андрессеном ждали двое. Одного зовут Таркингтон Перкинс. Сейчас он находится в психиатрической клинике, куда его отправили вчера вечером. Второго зовут Джейк Прайс, репортер газеты «Глоуб». Вероятно, он также страдает от паранойи. Весьма возможно, его уже задержали, поскольку он утверждает, будто является президентом Соединенных Штатов.

— Он находится у нас, мистер президент. Мы собирались отправить его…

— Нет, — твердо сказал я. — Обращайтесь с ним как можно мягче. Пусть до нашего появления его и мистера Перкинса поместят в номер отеля «Карлтон». Обращайтесь с ними обоими с максимальным уважением, но смотрите, чтобы они не сбежали из отеля к тому времени, когда появимся мы с губернатором. И пусть перекл… устройство, о котором я упоминал, принесут в отель.

Четыре часа спустя президент Соединенных Штатов, губернатор штата, Таркингтон Перкинс и я сидели в президентском номере отеля «Карлтон». А в моих руках находился этот прибор, переключатель.

Я все объяснил, после чего сделал предложение. Предложение было принято вместе с полной амнистией. Потом мы вчетвером покинули номер. Президент вернулся в Вашингтон, губернатор отправился вместе с ним, чтобы провести беседу, которую они наметили. Таркингтон поехал домой — уж не знаю, какие объяснения он собирался дать своему танку «шерман».

Джейк Прайс — это я и в своем собственном теле — двинулся в кабинет редактора «Глоуб», прихватив с собой устройство.

Я положил его на стол Макги.

Макги посмотрел на него и перевел взгляд на меня. Его лицо слегка порозовело.

— Что это такое? — спросил он, потом снова взглянул на прибор и еще раз на меня и взревел: — Где ты пропадал целых семь часов? Ведь я дал тебе совсем простое задание!

— Послушайте, Макги…

— Ничего не желаю слушать. Ты уволен. Пошел вон отсюда! Чтобы я больше никогда тебя не видел!

К этому моменту я успел совершенно протрезветь и, наверное, был единственным пьянчугой, который не страдал от похмелья после обильной выпивки. Я был трезв, и у меня имелась замечательная идея.

Тихий звук помогает прогнать крыс, а Макги был самой мерзкой из всех известных мне крыс. Поэтому я сказал ему едва слышно:

— Ладно, мистер Макги. Я уйду. Вы не будете возражать, если я сделаю последний телефонный звонок? Я хочу кое-что проверить.

— Ладно, — прорычал он.

Я набрал номер Таркингтона Перкинса. Трубку взяла Медуза Горгона. Я попросил Тарка, и она ответила:

— Вы не можете с ним говорить. Сейчас с ним разговариваю я. Я ему сказала…

Я узнал все, что мне требовалось, и положил трубку. Потом взял устройство, направил фонарик в лицо Макги и спросил:

— Так кого я должен был найти?

— Что? Ты спятил? Таркингтона Пер…

Я нажал на кнопку. Один раз. А потом сломал прибор.

После того как я все объяснил Таркингтону Перкинсу, оказавшемуся в теле Макги, мы отправились вместе в бар, чтобы напиться так, как еще никогда не напивались.

Я бы хотел хоть одним глазком взглянуть на то, что происходит между Макги и миссис Таркингтон Перкинс, но, быть может, однажды я стану свидетелем атомной войны, хочется мне этого или нет, и лучше, пожалуй, подождать до тех пор.

Звездная мышь

Мышонка Митки в ту пору еще не называли Митки. Он был обыкновенным мышонком и вместе с другими мышатами жил под половицами в доме знаменитого герра профессора Обербюргера, который когда-то приводил в восторг Вену и Гейдельберг, а затем бежал от безмерного восхищения своих влиятельных соотечественников. Безмерное восхищение вызывал не сам герр Обербюргер, а некий газ: побочный продукт неэффективного ракетного топлива, он с большим успехом мог быть использован и для других целей.

Конечно, дай профессор правильную формулу, он бы… впрочем, так или иначе профессору удалось бежать и поселиться в Коннектикуте, в том же доме, что и Митки.

Маленький серый мышонок и невысокий седовласый человек. Ни в том, ни в другом не было ничего необычного, особенно в Митки. Он обзавелся семьей, любил сыр, и если бы среди мышей водились ротарианцы,[22] Митки примкнул бы к ним.

Герр профессор отличался некоторыми странностями. Поскольку он был убежденным холостяком, ему не с кем было разговаривать, кроме как с самим собой, и обмен мнениями во время работы с таким замечательным собеседником доставлял герру Обербюргеру массу удовольствия. Как мы узнаем позже, это оказалось очень важным для Митки: он обладал превосходным слухом и все ночи напролет слушал профессорские монологи.

Конечно, он не улавливал их смысла, и, наверное, профессор казался мышонку большой шумливой сверхмышью, которая чересчур много пищала.

— А тепер, — говаривал ученый, — мы с вами будем видет правильность обработка трубка. Это проявится в предель одна тысячная дюйм. Ах-ха-ха, пр-ревосходно! А тепер…

Так проходили дни, ночи, месяцы. Поблескивающая конструкция постепенно обрастала новыми деталями, и вместе с ней нарастал блеск в профессорских глазах.

Машина, сплошь пронизанная проводами, точно человеческий организм — кровеносными сосудами, была около трех с половиной футов в длину. Собранная на временной раме, она стояла на столе посреди комнаты.

Профессор и Митки жили в доме из четырех комнат, но, казалось, герру Обербюргеру это было невдомек. Поначалу он собирался использовать большую комнату только как лабораторию, но вскоре понял, что гораздо удобнее спать тут же в углу, на койке (если он вообще когда-либо спал), и готовить незатейливую пищу на той же газовой горелке, на которой плавились золотистые зернышки TNT. Этот опасный суп профессор солил, заправлял необычными приправами, но никогда не ел.

— А тепер мы наливайт это в трубки и видим: если первый трубка взорвет второй, когда первый трубка…

В ту ночь Митки уже почти решил переселиться с семьей в более надежное жилище, которое бы не раскачивалось и не пыталось сорваться с фундамента. Но все же Митки так и не покинул этот дом, потому что перед ним здесь открылись дополнительные возможности.

Всюду появились новые мышиные норки и — о счастье! — большая щель в стенке холодильника, где профессор наряду со всяким добром держал и продукты.

Конечно, трубки были размером не толще капиллярных сосудов, а то бы дом вокруг мышиной норки уже исчез. И конечно, Митки не мог ни предугадать, что произойдет, ни понять профессорский английский (впрочем, как и любой другой вариант английского), иначе он бы не позволил себе соблазниться даже щелью в холодильнике.

Для профессора то утро было настоящим праздником.

— Топливо работаль! Второй трубка не взорваль! И первый всасывайт! И она более мошный, и будет много свободный место для отсек.

Ах да, отсек! Вот тут и появился Митки. Сказать по правде, профессор еще не знал об этом; он просто не ведал, что Митки живет на свете.

— А тепер, — говорил он своему обожаемому слушателю, — нужен комбинаций, чтоб топливный трубка работаль в режиме противотока.

Вот тут-то взгляд профессора впервые остановился на Митки. Точнее, он уставился на пару серых усиков и черный блестящий носик, высунувшийся из дыры в плинтусе.

— Ну и ну! — сказал ученый. — Кто это к нам пошаловаль? Митки-Маус собственная персон. Как, вам будет угодно совершийт путешествий на следующая недель? Ну, будем посмотрет.

Когда профессор послал в город за продуктами, он заказал не мышеловку, чтобы убить мышонка, а обыкновенную клетку из проволоки. Как только ее установили, острый носик Митки почуял запах сыра, положенного в клетку, и так из-за своего носика мышонок добровольно сдался в плен.

Нет, такой плен не назовешь тягостным. Митки был уважаемым гостем. Профессор водрузил клетку на стол, где он по большей части работал, и в изобилии проталкивал сыр сквозь решетку. У профессора теперь был собеседник.

— Понимайт, Митки, я хотель посылат за белый мышь в лабораторий в Хартфорд, но зашем я должен это делайт, когда есть ти? Я уверен, ти умней и здоровей и лутше будешь сам чувствоват долгий путешествий, чем лабораторный мышь. Ах-ха, ты покачиваль усики, это знашит — да? Нет? И ты привык темный норка и меньше будешь страдайт клаустрофобия, а?

И Митки жирел, и чувствовал себя счастливым, и даже не пытался выбраться из клетки. Боюсь, что он забыл и о покинутой им семье. Правда, он знал, если он вообще что-либо знал, что о них ни в малейшей степени не стоит беспокоиться. Во всяком случае, пока профессор не обнаружит и не залатает дыру в холодильнике. А голова профессора была занята отнюдь не холодильником.

— А тепер, Митки, мы будем поместить этот стабилизатор вот так. Он будет работайт для приземлений в атмосфер. Он и вот эти, я полагай, благополушно и не отшен быстро будут тебя опустит, и твой головка не будет болит от удар.

Разумеется, Митки не уловил зловещих интонаций этого «я полагай», потому что он вообще не уловил смысла этих слов. Как уже упоминалось, он не знал английского языка. Во всяком случае, в то время.

Но герр Обербюргер все равно беседовал с ним. Он даже показывал ему картинки.

— Видель ты этот мышь, в чест этот мышь тебя называет Митки? Што? Нет? Смотри, это настоящий Митки-Маус Уолта Диссней. Но я думай, ты красивей, Митки.

Вероятно, профессор был немного чокнутый, а потому и разговаривал с маленьким серым мышонком. Он и в самом деле был чокнутый, если строил ракету для полета. Странно, ведь герр профессор не был настоящим изобретателем. Как он старательно объяснил Митки, ни одной детали он не придумал сам. Герр профессор был инженером, он конструировал машины и заставлял их работать, используя при этом идеи других людей.

Он начал подробно втолковывать мышонку:

— Это только вопрос абсолютная тщательность и математишеская тошность. И это мы имеем, правда, Митки? Мы просто сделаль комбинаций и что достигать? Второй космический скорость. Он отшен необходим преодолеть земной притяшений. Всюду есть неизвестный фактор. Мы не все знайт про атмосфер, тропосфер, стратосфер. Мы полагать, што нам известен тошный колишеств воздух, и мы расшиталь сопротивлений. Но мы уверены? Сто процент? Нет, Митки, мы там не бывать. А тошность дольшен бывать отшень высок, маленький двишение воздух, и все насмарка.

Но это нисколько не заботило мышонка. В тени конуса из алюминиевого сплава он жирел и был совершенно счастлив.

— День добрый, Митки, день добрый! Не буду врать и давать фальшивый заверений, Митки. Путешествий опасный, мой маленький друг. Ты имеешь равный шанс. Не Луна или взрыв, а Луна и взрыв или благополушно вернешься на Землю.

Понимаешь, мой бедный маленький Митки, Луна сделан не из зеленый сыр, а если бы он быль из сыр, ты не смог бы на нем жить и его кушать. Там пошти нет атмосфер, чтобы ты со своими усики мог прилуниться цел и невредим.

И тогда ты спрашиваль, зашем я посылай тебя? Ракет мошет не набрайт второй космишеский скорость, это только эксперимент, но другой род. Если ракет не улетит к Луна, он упадет на Земля, нет? Все равно другой аппарат даст еще информаций о явлениях там, в атмосфера. И ты дашь нам информаций, так или инаше; если ты станешь живой, знашит, сила амортизаторов хватит для атмосфера земного типа. Понимай?

И когда мы будем посылайт ракет к Венера, у нас будет много информация и мы расшитаем размер крыл и амортизатора, нет? Возможно, мы не встретимся, но ти будешь самый знаменитый мышонок! Ти первый выходишь за предель земной атмосфера, в космос.

Митки, люди будут называет тебя Звездный мысш. Я тебе завидуй! Как бы я хотель быть такой маленький-маленький, как ты, и лететь вместе!

И вот настал день, когда дверь отсека открылась.

— До свидания, маленький Митки-Маус!

Тишина.

Темнота.

Шум.

И только об одном думал теперь герр Обербюргер: «Если ракета не улетит на Луна, она упадет на Земля, нет?»

Но и прекрасно разработанные планы не всегда осуществляются у людей и у мышей. Даже у звездных мышей.

И все из-за Прксла.

Профессора не покидало чувство одиночества. Без Митки беседы с самим собой казались пустыми и бессмысленными.

Возможно, найдутся люди, которые скажут, что маленький серый мышонок в качестве собеседника — плохая замена жены, но другие могут с ними не согласиться. Так или иначе, жены у профессора никогда не было, а вот мышонок для бесед был; итак, герр Обербюргер упустил одно, а если упустил и другое, ему об этом не было известно.

Пока ракета набирала скорость, профессор всю ночь не отходил от любимого телескопа, восьмидюймового рефлектора, следя за ее курсом. Крохотную мерцающую точку света от выхлопных газов можно было разглядеть, только если знаешь, за каким участком неба наблюдать. Следующий день, казалось, нечем было заполнить. Сколько профессор ни пытался, он не мог уснуть — был слишком взволнован. Все же герр Обербюргер пошел на компромиссный вариант — занялся домашним хозяйством. Он усердно начищал горшки и кастрюли и был весь поглощен этим делом, как вдруг услышал настойчивое, пронзительное попискивание и увидел в клетке еще одну маленькую серую мышку. Ее хвостик был короче, чем у Митки, а усики — не такими большими.

— Отшен гут, отшен гут! — сказал профессор. — Што мы имеем здесь? Минни? Это Минни ишет свой Метки?

Профессор не был биологом, но он оказался прав. Это была Минни, дражайшая половина Митки. Какая неведомая причуда ума побудила ее прийти в клетку без приманки, профессор не только не знал, но и не интересовался этим. Восхищенный поведением Минни, он немедленно просунул сквозь прутья большой кусок сыра.

Как видно, Минни решила поселиться в том самом месте, откуда отправился в далекое путешествие ее супруг — средоточие профессорских надежд. Тревожилась ли она о своей семье, кто знает? Но ей не стоило тревожиться. Дети настолько выросли, что могли сами о себе позаботиться, особенно в доме, где было так легко проникнуть в холодильник и обеспечить себя едой сверх головы.

— Ах-ха, Минни, а тепер стал темно и мошно искать твой муш, его огненный след на небо. Правда, это маленький-маленький след, астрономы его не увидайт, они не знайт, куда смотрет. А мы знаем.

Он станет отшен знаменитый, этот Митки, когда мы расскашем миру про него и про мой ракет. Понимаешь, Минни, мы ешо не сказал им ни о шом. Мы подошлем и скашем все сразу. Завтра к рассвет мы…

Да, вон он, Минни! Вот след, отшен слабый! Я бы поднес тебя к телескоп и дал смотреть, но телескоп не для твой глаз, и я не знай, как…

Пошти сто тысяч миль, Минни, ускорений пока нарастает, но этот нарастает ешо недолго и прилет конец. Паш Митки летит в расписании шуть быстрей, шем мы думать, нет? Тепер тошно, он будет преодолеть земной притяшение и прилуниваться.

Разумеется, то, что Минни пискнула в ответ, было чистой игрой случая.

— Ах да, Минни, маленький Минни, я знай, знай! Мы никогда не увидим снова наш Митки, и я даше хошу наш эксперимент провалиль. Но есть компенсаций, Минни. Он будет самый знаменитый мышь. Звездный мышь! Первый шивой существо вышел за предель земной притяшений.

Ночь тянулась бесконечно. Временами из-за высоких облаков видимость пропадала.

— Минни, я хошу мастерить тебе удобный жилье. Ты будешь думать, что ты свободный. Без шелезный клетка, как теперь делайт в зоопарк.

Итак, чтобы заполнить время, пока облака закрывали небо, профессор принялся мастерить для Минни новый домик. Это было днище деревянного ящика толщиной с полдюйма и площадью в квадратный фут. Профессор водрузил его на стол и не соорудил никакого барьера.

Покрыв края металлической фольгой, профессор поместил днище на доску большего размера, которая также была окаймлена фольгой. От двух металлических полосок к разным полюсам маленького трансформатора были протянуты тонкие провода.

— А тепер, Минни, ты будешь шить на свой остров, будешь имет много-много сыр и вода, и ти скашешь, что это превосходный место для шизнь. Не шагни к край, получишь шок. Это не будет отшен больно, но ты не будешь захотеть делать это еще раз, нет? И…

Прошла еще одна ночь.

Минни была счастлива на своем острове, она хорошо выучила урок. Теперь она ни за что не встанет на полоску фольги. Этот островок был поистине мышиным раем. Гора сыра была больше, чем сама Минни, еда отнимала массу времени. Мышь и сыр — скоро одно перейдет в другое.

Однако эта проблема не волновала профессора Обербюргера. Его волновали иные проблемы. Он в который раз проверял и перепроверял себя и, настроив восьмидюймовый телескоп, снова направил его в небо сквозь дыру в крыше.

Да, в конце концов, у холостяка есть свои преимущества. Если холостяку хочется иметь дыру в крыше, он просто пробивает ее, и некому сказать, что он сумасшедший. А случись зима или дождь, всегда можно позвать кровельщика или прибегнуть к помощи брезента.

Но слабого огненного следа не было видно. Профессор хмурил брови, и пересчитывал, и пере-пересчитывал, и перемещал телескоп со скоростью три десятых в минуту, и все же так ничего и не увидел…

— Минни, какой-то беспорядок. Или двигатель вышел из строй, или…

Просто ракета отклонилась от расчетной параболы.

Оставалось лишь одно — искать по расширяющейся спирали. Ракета нашлась только через два часа. Она уже отклонилась от курса на пять градусов и вела себя странно. Как говорят в авиации — двигалась штопором на хвост. Затем на глазах у недоумевающего ученого она пошла по кругу, очень похожему на орбиту — только вокруг чего, если там ничего не было? — а затем траектория ракеты превратилась в сужающуюся спираль.

Профессор повернулся к Минни. Лицо его было бледным.

— Это невозмошно, Минни! Мои собственные глаза, но это не мошет быть. Даше если один двигатель пересталь работать, это невозмошно, такие неожиданные круг.

Профессор уже в который раз взял карандаш, чтобы проверить возникшие у него подозрения.

— Минни, она отшен тормозит, так не дольшно, пусть даше двигатель сделаль стоп.

Телескоп и вычисления в предутренние часы не дали ключа к разгадке, к правдоподобной разгадке. Действовала какая-то неведомая сила, которую невозможно было объяснить поведением ракеты или притяжением предполагаемого тела.

Занялся серый непонятный день.

— Бедный Митки! Моя Минни, придется делать секрет из этот сообщений. Мы не будем осмелиться публиковат то, что видель, никто не будет верит. Мне кажется, я тоже не верит; мошет я усталь, не спаль, и мне померещился, что я видель…

Еще через несколько часов.

— Но, Минни, есть надешда. Он на расстояний пять тысяч миль. Он будет падать обратно на Земля, но не могу сказайт, в какой место. Я полагаль, если так случится, я расшитай путь ракеты, но эти концентрический круг, Минни, даже сам Эйнштейн не мошет видеть место посадка. Не только я. Будем надеяться, услышим, когда ракет упадет.

Облачный день. Темная ночь, ревниво скрывающая свои тайны.

— Минни, наш бедный Митки! В чем же дело?

А дело было в Прксле.

Прксл — астероид. Земляне — и на то есть свои причины — до сей поры не обнаружили Прксл. Его так назвали не земные астрономы, а собственные обитатели. Конечно, эта транскрипция лишь приблизительно передает название, которое ему дали обитатели. Да! Он обитаем.

Подумать только! Попытка профессора Обербюргера послать ракету на Луну привела к довольно странным результатам.

Придет ли вам в голову, что астероид может исцелить пьяницу? Некий Чарльз Уинслоу, житель Бриджпорта, не прикладывался к бутылочке с тех пор, как на Гроув-стрит мышонок спросил у него дорогу на Хартфорд. На мышонке были ярко-красные панталоны и желтые перчатки. Это случилось спустя пятнадцать месяцев после того, как профессор потерял свою ракету. Уж лучше расскажем все по порядку.

Прксл — астероид. Одно из тех презренных небесных тел, которые земные астрономы называют паразитами неба. Они ухудшают видимость и оставляют короткие полосы на фотографиях, мешая наблюдению за новыми туманностями.

Пятьдесят тысяч блох на черной собаке!

Большинство из них совсем крошечные. В последнее время астрономы стали обнаруживать, что некоторые астероиды пролетают в непосредственной близости от Земли. В 1932 году ученых взволновала весть о том, что Ашор приблизился к Земле на 10 миллионов миль — рукой подать! Затем Аполлон прошел вдвое ближе, а в 1936 году Адонис прошел мимо Земли меньше чем в полутора миллионах миль.

В 1937 году Гермес подошел к Земле ближе чем на полмиллиона миль, но когда астрономы рассчитали его орбиту и обнаружили, что маленький астероид длиной в милю может пройти в 220 тысячах миль от Земли, то есть быть ближе, чем Луна, они пришли в возбуждение.

Возможно, когда-нибудь они придут в еще большее возбуждение, если обнаружат астероид Прксл размером 3/8 мили, космический мусор, совершающий транзитный рейс мимо Луны, и найдут, что он часто проходит мимо нашей перемещающейся в пространстве планеты на расстоянии, меньшем чем 100 тысяч миль. Только при таком приближении к Земле астрономы смогут его увидеть. Дело в том, что Прксл не отражает света. Вот уже несколько миллионов лет, как его обитатели покрыли астероид черной светопоглощающей краской — титаническая работа для живых существ ростом в полдюйма, но это стоило сделать. Когда пркслиане вдобавок изменили свою орбиту, они спаслись от врагов, восьмидюймовых пиратов с планеты Диемос.

Маленький астероид больше не отражал солнечных лучей и не был заметен.

Цивилизация Прксла насчитывала миллионы лет. И поныне пркслиане ежегодно «подкрашивают» свой мир, но скорее по традиции, нежели из боязни врагов.

Могущественная, но инертная цивилизация, она как бы застыла в тишине среди шумного мира. Сюда и попал Митки-Маус.

Клэрлот — самый главный ученый пркслианин — толкнул своего ассистента Бемджа в то место, которое у землян называют плечом.

— Взгляни, что это приближается к Пркслу? Какое-то искусственное тело.

Бемдж устремил взгляд на экран, а затем направил мыслеволну на механизм, который оказал мощное воздействие на электрическое поле. Изображение прыгало, расплывалось, затем сфокусировалось.

— Должен сказать, чрезвычайно грубая работа, — заметил Бемдж. — Примитивная ракета на реактивном топливе. Сейчас проверю, с какой планеты.

Он снял показания со счетчиков возле экрана, и через некоторое время счетно-вычислительная машина, переварив данные, подготовила ответ. Затем он направил мыслеволну на связь с проектором, в то же время принимая безмолвное сообщение. Точное место старта на Земле и точное время отправления. Дуга траектории и точка на дуге, где под влиянием гравитационного притяжения Прксла произошло отклонение. Первоначальный пункт назначения ракеты, очевидно, земная Луна. Время и место прибытия на Прксл, если курс ракеты останется неизменным.

— Земля, — задумчиво сказал Клэрлот. — Последний раз, когда мы их проверяли, они были еще очень далеки от путешествий на ракетах. Это там какие-то крестовые походы, религиозные войны, да?

Бемдж кивнул.

— Катапульты, луки, стрелы. С тех пор они сильно продвинулись вперед, даже если это экспериментальная ракета на самом начальном этапе. Уничтожить ее, пока она еще не добралась до нас?

Клэрлот задумчиво покачал головой.

— Давай обсудим. Теперь мы можем обойтись и без путешествия на Землю. По этой ракете мы оценим уровень их развития.

— Но тогда нам придется…

— Конечно. Вызови центр управления. Прикажи им перевести ракету на временную орбиту, пока не подготовят посадочную площадку. И не забудьте сбросить все топливо до посадки.

— Временное силовое поле вокруг точки приземления на случай, если…

— Естественно.

И хотя атмосферы, в которой амортизаторы могли работать, почти не было, ракета спустилась очень плавно, и Митки в своем темном отсеке почувствовал только, что этот ужасный шум прекратился.

Мышонку стало получше. Он съел немного сыру, которым профессор щедро снабдил его на дорогу, затем опять принялся за работу. Он прогрызал дыру в деревянной обшивке жилого отсека. Эта обшивка была проявлением заботы профессора о душевном состоянии мышонка. Он знал, что Митки всю дорогу будет занят делом, стараясь прогрызть дыру, и это избавит его от припадков истерии.

Идея оправдала себя: с головой уйдя в работу, Митки не страдал от темноты и одиночества в отсеке. А теперь, когда все стихло, он принялся грызть дерево с удвоенной энергией и чувствовал себя счастливее, чем когда-либо. Мышонок не догадывался, что, проникнув за дюймовую обшивку, он наткнется на металл и все усилия пойдут впустую. Но нередко существа и поумнее Митки наталкиваются на то, что им не по зубам.

Тем временем Клэрлот, Бемдж и тысячи пркслиан уставились на колоссальную ракету, которая, даже лежа на боку, возвышалась над их головами, словно башня. Несколько юнцов, забывших о невидимом силовом поле, подошли слишком близко и моментально отбежали, с досадой потирая ушибленные головы.

Наблюдая показания психографа, Клэрлот сказал Бемджу:

— Внутри ракеты есть живое существо. Впечатления путанные. Живое существо в единственном числе, но я не могу уловить ход его мыслей. Кажется, он что-то делает зубами.

— Это не землянин, не человек. Любой из них еще больше этой гигантской ракеты. Возможно, им не удалось сконструировать достаточно вместительную ракету для себя, и они послали экспериментальное животное вроде наших вурасов.

— Думаю, что ты прав, Бемдж. Если мы тщательно исследуем мозг этого существа, пожалуй, мы получим достаточно сведений о Земле. Давайте откроем дверь.

— А воздух? Землянам нужна тяжелая, плотная атмосфера.

— Мы сохраним силовое поле, а значит, и воздух. Конечно, в ракете есть установка для производства воздуха, а иначе бы существо не перенесло путешествия, — сказал Клэрлот, усевшись за пульт управления.

И силовое поле выбросило невидимое псевдошасси, открыло наружную винтовую дверь, проникло внутрь, и дверь в отсек отворилась.

Весь Прксл увидел, как из большого отверстия, зиявшего высоко над их головами, показалось серое чудовище с густыми усами — каждый ус был длиной с тело пркслианина.

Митки спрыгнул, шагнул вперед, ударился черным носиком о невидимую преграду и, пискнув, отпрянул назад, к ракете.

Бемдж, не скрывая своего отвращения, взглянул на чудовище и сказал:

— Совершенно очевидно, что он умственно менее развит, чем наш вурас. Мы могли бы просто применить луч…

— Ну, не совсем так, — прервал его Клэрлот. — Ты забываешь очевидные факты. Существо, конечно, неразумное, но в подсознании у каждого животного задерживается любое впечатление или образ, оказавший на него какое-то воздействие. Если это чудовище когда-либо слышало речь землян или видело что-то, созданное ими, кроме этой ракеты, это запечатлелось в его мозгу. Теперь ты понял, что я имею в виду?

— Конечно, Клэрлот, я просто глупец. Ясно одно: судя по этой ракете, нам нечего опасаться землян. Давай заставим это неразумное существо вспомнить то, что оно воспринимало с момента своего рождения, проследим за всеми его ощущениями.

— Но в этом нет необходимости.

— Нет? Ты имеешь в виду волны Икс-девятнадцать?

— Конечно. Они не окажут действия на память, но увеличат его интеллект; сейчас он, вероятно, равен лишь одной тысячной. Существо почти автоматически восстановит в памяти нужные впечатления и осознает их.

— Ты хочешь сделать его таким же умным, как мы? — с беспокойством спросил Бемдж.

— Как мы? Нет. Его интеллект возрастет до двух десятых, и, судя по ракете и по нашим воспоминаниям о Земле, это примерный нынешний уровень землян.

— Хм, да. Он осознает земные впечатления, а потом мы его научим нашему языку?

Внимательно изучив показания психографа, Клэрлот ответил:

— Не думаю. Он будет говорить на своем языке. В его подсознании я различаю запечатленные памятью долгие разговоры. Странно, но похоже, что это монологи и притом одного и того же человека. Его язык прост. Я думаю, что изучить наш способ общения будет для него нелегко даже с нашей помощью. Легче нам изучить его способ — мы это сделаем за считанные минуты, воздействуя на существо лучами Икс-девятнадцать. Подожди-ка. Без конца одно и то же слово. Кажется, оно что-то означает для него. Митки. Полагаю, что это его имя, он связывает его с собой.

— И помещение для него…

— Конечно. Позаботься о строительстве…

Сказать, что проведенный эксперимент был удивительным для Митки, — значит не сказать ничего. Знания — вещь удивительная, даже когда их приобретают постепенно. Но когда они на вас обрушиваются…

Добавим к этому всякие мелочи, о которых нужно было попутно думать — ну, скажем, о голосовых связках мышонка. Они не были приспособлены к разговору на языке, который, как теперь оказалось, он знал. Бемдж уладил и это. Он сделал нечто вроде операции, во время которой Митки бодрствовал и ничего не понял, даже обладая новым сознанием. Пркслиане не объяснили мышонку, что применили измерение «джи» и добрались до внутренней сущности, не нарушив внешней оболочки.

Они решили, что эта область знаний не касается Митки, тем более что им нужно было прежде всего получить от Митки знания, а не обучать его. Бемдж, Клэрлот и другие считали за честь беседовать с Митки. Если один из них умолкал, то беседу продолжал другой.

Митки не подозревал, что сможет ответить на вопрос, пока этот вопрос не был задан. Затем он свел свои знания воедино, не понимая, как он это делает (во всяком случае, не больше меня или вас понимая, каким образом мы отвечаем на вопросы), и ответил.

— Митки, язык, на который вы говорите, общепринятый на Земле? — спросил Бемдж.

Мышонок раньше никогда не думал об этом, но выдал готовый ответ.

— Нет. Это английский, но, помнится, герр профессор говорил тогда о другой язык. Кажется, он сам тоже не зналь этот язык, но когда приехаль Америка, говориль только на английский. Штобы лутше знать. Прекрасный язык, правда?

Бемдж только хмыкнул в ответ.

— Митки, мы хотель тебя предупреждайт, — сказал Клэрлот. — Будь осторошен с электричество. Новый молекулярный структур твой мозг неустойчив и…

Нетерпеливый Бемдж прервал Клэрлота и задал Митки следующий вопрос:

— Митки, а ты уверен, что герр профессор есть самый главный ученый по ракетам?

— В общем, да, Бемдж. Есть другие, они знают больше, но што-то одно — топливо, математика, астрофизика. А все знания вместе — он главный.

— Прекрасно, — сказал Бемдж.

Маленький серый мышонок возвышался над полудюймовыми пркслианами, как динозавр. Одного укуса Митки было достаточно, чтобы прикончить любого из них. Но мышонок был ласковым и добродушным, ему и в голову не приходило так поступать, а пркслианам — его бояться.

Изучая его умственные способности, они буквально вывернули мышонка наизнанку. Они провели довольно большую работу, изучая и физические возможности мышонка, но сделали это с помощью измерения «джи»; Митки об этом и ведать не ведал.

Пркслиане исследовали содержимое его мозга и выяснили все ему известное и даже кое-что неизвестное. И они к нему привязались.

Однажды Клэрлот сказал:

— Митки, цивилизованный народ Земли носит одежда, так? Если ты хошешь сделать мыши такими же умными, как люди, знашит, нужно одеть платье.

— Блестящий идей, герр Клэрлот. И я тошно знаю, как бы я хотель бить одетым. Однашды герр профессор показал мне мышь худошника Диссней. На ней быль прекрасный платье. Профессор даль мне имя этого мыша.

— Как ше он быль одет? — живо поинтересовались пркслиане.

— Ярко-красный штаны, два большие шелтые пуговиц спереди, два — сзади. Шелтые башмаки на задний лапы и шелтый першатки на передний. Для хвост в штанах сделан дырошка.

— О’кей, Митки. Такой костюм ты будешь получать через пять минут.

Этот разговор состоялся накануне прощания с мышонком. Сначала Бемдж предложил ждать, когда Прксл приблизится к Земле на 150 тысяч миль, но Клэрлот возразил, что этого момента пришлось бы ждать пятьдесят пять земных лет, а Митки не прожил бы так долго.

Наконец ученые Прксла нашли компромиссное решение. Они снабдили ракету топливом, с помощью которого можно будет легко преодолеть миллион с четвертью миль обратного пути. И когда настал день расставания, пркслиане сказали мышонку:

— Митки, мы сделаль тебе все, что в наш сил. Ракет подготовлен хорошо, ты дольшен приземлиться там ше, где покинул свой Земля. Конечно, летайт ты будешь дольго, и могут быть небольшой ошибка, когда будет приземление, но ошибка небольшой, поэтому все остальной — дело твой рук.

— Благодарю вас, герр Клэрлот, герр Бемдж. До свидания.

— До свидания, Митки. Нам шаль попрощаться с тобой.

Для расстояния в миллион с четвертью миль точность приземления была действительно превосходной. Ракета села в десяти милях от Бриджпорта и в шестидесяти от Хартфорда, где жил профессор Обербюргер.

Пркслиане предусмотрели все и на случай приводнения. Ракета начала тонуть, но не успела она погрузиться, как Митки открыл дверь — она была сделана так, чтобы открываться изнутри, — и вышел из ракеты.

Поверх обычной одежды на нем был герметичный костюм легче воды, который быстро вынес Митки на поверхность, где он смог освободиться от шлема.

У мышонка было достаточно синтетической пищи, чтобы продержаться неделю на воде, но, к счастью, делать это ему не пришлось. Он прицепился к якорной цепи ночного судна из Бостона, и оно доставило мышонка в Бриджпорт. Однако, перед тем как выбраться на берег, он выполнил данное Клэрлоту обещание утопить герметичный костюм: прогрыз несколько дырочек, газ вышел, и на глазах у мышонка костюм пошел ко дну.

Инстинктивно Митки чувствовал, что, пока он не добрался до профессора Обербюргера и не поведал о пережитом, ему следует избегать живых существ. Опаснее всего были портовые крысы. Им ничего не стоило в один миг разорвать крошечного мышонка.

Но разум всегда торжествует. Повелительно подняв лапку в желтой перчатке, Митки сказал:

— Убирайтесь прошь!

И они убрались прочь: никого, подобного Митки, они не видывали, и он произвел на них неотразимое впечатление.

Так же поступил и пьянчужка из Бриджпорта, у которого Митки спросил путь на Хартфорд. Мы уже упоминали о том, что мышонок один-единственный раз обратился к человеку. Он принял меры предосторожности: занял такую стратегическую позицию, которая позволила бы в случае неприятности тотчас юркнуть в норку. Но пьяница исчез и не ответил на заданный вопрос.

В конце концов Митки и сам сообразил, как поступить. Он отправился в северную часть города, увидев ближайшую бензоколонку, спрятался за ней и, когда услышал, что машина направляется в Хартфорд, немедленно юркнул под сиденье.

Оставалось самое простое. Вычисления пркслиан показали, что точка отправления ракеты находилась на пять земных миль северо-западнее того места, которое — Митки это знал из профессорских разговоров — было городом Хартфордом.

И мышонок добрался до него.

— Хэлло, профессор!

Герр профессор с беспокойством огляделся по сторонам.

— Што? Кто это ест?

— Это ест я, профессор, Митки, мышонок, которого вы посылаль на Луна. Но я не быль там. Вместо это я…

— Што? Это невозможно! Кто-то зло шутит! Но никто не знайт о ракете. Когда это слушилось, я не сказаль никому. Никто, только я…

— И я, профессор. Это правда я, Митки. Я теперь научиль говорить, совсем как вы.

— Ты говоришь — научиль… не верью. Пошему я тебя не вижу? Ты где?

— Я есть в стене, за большой дыра, я спряталь. Просто я хошу знайт, што все в порядке и вы не будете бросайт што-то тяшелым, а тогда никто не узнайт о Прксл.

— Што? Митки, если это правда ты и я не сплю, ты знаешь лутше, я не обижу.

— О’кей, профессор!

Митки вынырнул из дыры. Профессор посмотрел на него, протер глаза, снова посмотрел и снова протер.

— Я сошель с ума, — произнес он в конце концов. — Красные панталон и шелтые… Нет, это невозмошно. Я сошель с ума.

— Нет! Профессор! Послушайт, я расскашу!

И Митки поведал историю своего путешествия. Уже забрезжил серый рассвет, а профессор и мышонок продолжали разговаривать.

— А ведь фрау Минни, твой шена, шивет в твой комнат. Хочешь ее посмотреть?

— Шена? — удивился Митки. Он совсем забыл о своей семье — ведь прошло столько времени…

А затем случилось то, чего нельзя было предугадать. Ведь профессор Обербюргер не знал о том, что Клэрлот велел Митки быть осторожным с электричеством. Митки кинулся в комнату, где в клетке без барьера жила Минни. Она спала. Лишь только Митки взглянул на нее, воспоминания о прежних днях словно молния пронзили его.

— Минни! — крикнул мышонок, забыв, что она его не поймет.

И он дотронулся до барьера.

— Скв-и-ик, — пискнул мышонок от легкого удара электротоком. Затем наступила тишина.

— Митки, — позвал профессор, — где ты делся, ведь мы же не обсудиль целый ряд вопрос?

Войдя в комнату, в сером свете зари профессор увидел двух серых мышат, прижавшихся друг к другу. Митки трудно было опознать, потому что он уже успел изгрызть в клочья одежду, ставшую ему ненавистной.

— Что случилось? — спросил профессор.

Но тут он вспомнил, как Митки пискнул от легкого удара электротоком, и его охватили смутные подозрения.

— Митки, говори со мной!

Тишина.

— Митки! Ты снова простой мышка! — улыбнулся профессор. — Но возвратиться в свой семья — разве ты не шастливый?

Некоторое время профессор с нежностью наблюдал за мышатами, затем посадил их на ладонь и опустил на пол. Один мышонок юркнул в щель немедленно, маленькие черные глазки другого с недоумением взглянули на герра Обербюргера, а затем это недоумение исчезло.

— До свидания, Митки! Живи, как мышь. Так будет лутше, в мой дом для тебя всегда есть масса сыр.

— Пю-ик, — ответил маленький серый мышонок и юркнул в дырку.

Быть может, он хотел сказать: «Прощай», — а может, и не хотел.

Второе путешествие Звездной мыши

В темноте внутри стены возникло какое-то движение — это Митки, снова ставший самой обычной серой мышкой, мчался к дыре в плинтусе. Он ужасно проголодался, а сразу за дырой находился профессорский холодильник. А под холодильником — сыр.

Маленький мышонок был почти таким же толстым; как Минни, которая благодаря щедрости профессора навсегда рассталась со своей стройной фигурой.

— В мой дом для тебя всегда есть масса сыр, Митки, — сказал профессор. — Под холодильник. Всегда.

И так всегда и было. Причем следует заметить, что сыр был далеко не самый обычный. Рокфор, и острый голландский, и камамбер, а порой привезенный прямо из Швейцарии — он выглядел так, словно в нем жила целая мышиная семья, и дарил райское наслаждение.

Минни ела, и Митки ел, и им страшно повезло, что дырки в стенах и плинтусах были большими, иначе растолстевшие мышки ни за что не пролезли бы в свою норку.

Впрочем, происходило и кое-что еще. Если бы профессор об этом знал, он был бы страшно доволен.

В крошечном сознании возникло необычное движение, которое не имело ничего общего с привычной жизнью мышей за стеной. В маленькой головке Митки всплывали диковинные воспоминания, слова и их значения, оглушительный шум в черном нутре ракеты, вещи, гораздо более важные, чем сыр, и Минни, и благословенная темнота.

Очень медленно и неотвратимо к Митки возвращалась память и способность мыслить.

Он замер в тени холодильника и прислушался. В соседней комнате работал профессор Обербюргер. И, как всегда, разговаривал сам с собой:

— А тепер мы положить сюда стабилизатор для приземлений. Лутше так, отшен лутше, если стабилизатор. Потому што, когда Луна долететь, будет мягкий посадка, если есть воздух.

Митки почти понял, что он сказал. Почти. Слова показались ему знакомыми, в голове возникли картины и необычные мысли, и от напряжения у него задрожали усики.

Под тяжелыми шагами профессора задрожали половицы, когда он подошел к двери на кухню и остановился, задумчиво глядя на вход в мышиную норку в плинтусе.

— Мошет, я опять поставиль мышеловка и… Но нет. Нет, Митки, маленький звездный мышь. Ти заслушиль мир и покой, так? Покой и сыр. Другой ракет на Луна, и другой мышь, вот так.

Ракет. Луна. В голове серого мышонка, прятавшегося возле тарелки с сыром и невидимого в тени, мелькали непонятные образы. Он почти, почти все вспомнил.

Шаги профессора удалились, и Митки занялся сыром.

Щелчок. Голос профессора назвал номер.

— Хардвортский лабораторий? Это профессор Обербюргер. Мне нушен мыши. Нет, подошдите, мышь. Один мышь… Как? Да, белый мышь, годится. Цвет не вашно. Мошно даше малиновый. Как? Нет, нет, я знай, што у вас нет малиновый мышь. Я, как вы говорить, шутиль только… Когда? Нет спешка. Неделя годится… невашно. Просто шлите мышь, когда вы удобно, нет?

Щелчок.

В мозгу мышонка, сидевшего около холодильника, тоже что-то щелкнуло. Митки перестал грызть сыр и внимательно на него посмотрел. Он вспомнил слово, которое обозначало его любимый деликатес. «Сыр».

— Сыр, — произнес он очень тихо, себе под нос.

Получилось нечто среднее между писком и настоящим словом, потому что голосовые связки, которыми наделили его пркслиане, как будто заржавели после долгого неупотребления. Но уже во второй раз у него получилось гораздо лучше.

— Сыр, — повторил Митки.

И тут, словно по собственной воле, без всякого участия с его стороны, возникло два других слова:

— Это ест сыр.

Митки немного испугался и потому помчался назад, в свою норку и ее успокоительную темноту. Но тут ему стало еще страшнее, потому что он вспомнил слово и для нее:

— Дыра в стена.

Она больше не была просто картинкой в его сознании. Он знал слово, которым она называлась. Митки был озадачен, и чем больше он вспоминал, тем сильнее становилось его замешательство.

Темнота за стенами дома профессора, темнота в мышиной норке. Однако в комнате профессора ярко горел свет, а в голове Митки, который наблюдал за ним из своего укрытия, тоже начало постепенно проясняться, тьма отступала.

Сверкающий цилиндр на рабочем столе профессора — Митки уже видел такой раньше. И знал, как он называется: «ракет».

А огромное существо, которое над ним колдовало, беспрестанно разговаривая с самим собой…

Митки чуть не крикнул: «Профессор!»

Но врожденная осторожность заставила его промолчать и слушать.

Сияющие ярким светом воспоминания Митки теперь походили на снежный ком. Профессор говорил, а Митки узнавал слова и их значения.

В конце концов куски головоломки встали на свои места, и в сознании мышонка возникла четкая картина.

— И отделение, каюта для мышка… Гидравлический поглотитель еще нушно, штобы мышь приземляйсь мягко. А потом коротковолновый радио, штобы сказаль мне, шив ли он в атмосфер Луна после… Атмосфер. — В голосе профессора прозвучало презрение. — Я не слушай болван, который говорит, будто на Луна нет атмосфер. И все потому, што спектроскоп…

Однако горечь в словах профессора была ничем по сравнению с горечью, которая накатила на Митки.

Потому что Митки снова стал Митки. К нему вернулись все его воспоминания, правда немного путаные и не слишком четкие. Его мечты о Мышландии и все такое.

Он вспомнил, как увидел Минни, когда вернулся, и как ступил на заряженный электричеством кусок фольги, который положил конец его мечтам. Ловушка! Он попался в ловушку!

Профессор его обманул, сознательно подставил под удар электрического тока, чтобы отнять у него сознание, может быть, даже хотел его убить с целью защитить интересы больших, неуклюжих людей от умных мышей!

«Да, профессор повель себя исклюшительно хитро», — грустно подумал Митки. И он похвалил себя за сообразительность, когда решил промолчать и не крикнул: «Профессор!», хотя ему очень хотелось. Профессор его враг!

Он будет работать один, в полной темноте. Сначала, разумеется, Минни. Нужно построить генератор лучей Х-19 — пркслиане объяснили ему, как это сделать, — и поднять уровень интеллекта Минни. Потом они вдвоем…

Построить генератор втайне от профессора, да еще без его помощи, будет трудно, но, может быть…

Под рабочим столом профессора Митки увидел кусок проволоки, и его маленькие блестящие глазки загорелись от радости, а усики начали подрагивать. Он дождался, когда профессор отвернется, тихонько подбежал к проволоке, схватил ее и умчался в свою норку.

Профессор его не видел.

— И еще проектор ультраволн…

Митки чувствовал себя в полной безопасности в своей норке, со своей добычей. Начало положено! Но ему нужно еще немного проволоки. И конденсатор… у профессора наверняка такой есть. И батарейка для фонарика… Вот с ней придется повозиться. Он будет катить ее перед собой до самой дыры в плинтусе, когда профессор заснет. И много всего другого. Ему потребуется не один день, чтобы справиться с задачей. Но какое это имеет значение?

Профессор в тот день засиделся в своем кабинете допоздна, даже слишком.

Но в конце концов свет в комнате погас, и маленький мышонок занялся делом.

И вот ясное солнечное утро, звонок в дверь.

— Посылка для профессора… Обербюргера.

— Что? Что это ест?

— Понятия не имею. Из Хартфордской лаборатории. Мне сказали, чтобы я соблюдал осторожность.

В ящичке дырки.

— Ах, мышь.

Профессор расписался, а затем отнес ящик в свой кабинет и достал деревянную клетку.

— Ах, белый мышь. Маленький мышь, ти отправишься отшен, отшен далеко. Ну и как мы будем тебя называйть? Блондин, нет? Сыру шелаешь, Блондин?

Блондин очень даже желал сыру. Он оказался ухоженным, резвым мышонком с очень близко посаженными глазками-бусинками и горделивыми усами. И если вы в состоянии представить себе высокомерного мышонка, так вот я вам скажу: Блондин был очень высокомерен. Этакий городской щеголь — лабораторная голубая кровь, — который в жизни не пробовал сыра. Простой, плебейский продукт, разумеется, не мог входить в его рацион, состоявший из разнообразных витаминов.

Но он попробовал сыр, а это был камамбер, который вполне подходит и для тех, в чьих жилах течет голубая кровь. Он ел исключительно изящно, демонстрируя прекрасные манеры и отгрызая по крошечному кусочку. Если бы мыши умели улыбаться, он бы улыбнулся.

Ведь можно улыбаться и улыбаться без конца и при этом быть мерзавцем и злодеем.

— Итак, Блондин, я тебе показывает. Я ставить приемник около твоя клетка, нушно видет, мошет ли он передавайт малюсенькие звуки, когда ти кушает. Вот так. Я поправляет…

Из громкоговорителя, установленного на угловом столе, донеслось чудовищное чавканье — в тысячу раз увеличенный звук, который издает мышонок, когда ест сыр.

— Да-да, подушилось. Видишь, Блондин, я объясняю… Когда ракет на Луна сель, дверь каюта открывайсь. Но ти не мошешь выходить, пока еще не мошешь. Там будет решетка из дерева бальза. Ти будешь ее прогрызать, чтобы выходить нарушу, обязательно будешь… если шивой, понял?

Блондин непременно испугался бы, если бы понял хоть словечко из того, что сказал профессор. Но он не понял. Он грыз камамбер и находился в благословенном и горделивом невежестве.

— И тогда я узнаваль, прав ли я насшет атмосфер, Блондин. Когда ракет сел и дверь каюта открылся, воздух болше нет. Если на Луна нет воздух, ти прошивешь всего пять минут или дате меньше. Если ти будешь продолжать грызть дерево, значит, атмосфер ест на Луна и все астрономы и спектроскопы ошибаться. Они есть дурак, што не сумель вычитать рефракционный линий Лейбница из спектра, нет?

Громкоговоритель продолжал издавать громкое чавканье, мышонок с удовольствием поедал сыр.

Да, приемник отлично работал.

— А тепер будем ставить его в ракет…

День. Ночь. Еще один день. И еще ночь.

Человек работал над созданием ракеты, а за стенкой, в своей норке, мышонок еще старательнее трудился над прибором, который был намного меньше и гораздо сложнее. Генератор лучей X-19 предназначался для повышения интеллекта мышей. Сначала Минни.

Украденный огрызок карандаша превратился в катушку с графитовой сердцевиной. Затем конденсатор, а от него проволока… впрочем, даже Митки до конца всего не понимал. В памяти у него имелась картинка того, как следует сделать генератор, но принципа его работы он не знал.

— А тепер положиль батарейка от фонарика, што украл у…

Да, Митки тоже во время работы постоянно разговаривал сам с собой. Только тихо, очень тихо, чтобы профессор его не услышал.

А из-за стены доносился громкий гортанный голос:

— А тепер положиль приемник каюта в…

Люди и мыши. Трудно сказать, кто из двоих был больше занят.

Митки закончил первым. Маленький генератор лучей Х-19 внешне совсем не радовал глаз. По правде говоря, он очень сильно смахивал на гору мусора, оставленного электриком. И уж конечно не имел ничего общего с гладкой сверкающей ракетой в комнате за стеной. Выглядел он, мягко говоря, не слишком презентабельно.

Но зато он будет работать. Митки тщательно выполнил все указания ученых-пркслиан и не упустил ни одной, даже самой крошечной детали.

Итак, последний проводок занял свое место.

— А тепер звать моя Минни…

Минни пряталась в самом дальнем и темном углу дома. Она постаралась оказаться как можно дальше от необычных вибраций, которые творили странные вещи у нее в голове.

Когда Митки к ней приблизился, в глазах у нее зажегся страх. Нет, не страх, а самый настоящий ужас.

— Моя Минни, ти не дольшен нишего пугайсь. Иди близко-близко к генератор, а потом… ти будешь умный мышка, моя Минни. И будешь разговаривает на кароший английский, как я.

Вот уже несколько дней Минни была напугана, потому что не понимала, что происходит. Необычное поведение ее мужа, диковинные звуки, которые он издавал и которые не имели ничего общего с приличным мышиным писком, приводили ее в отчаяние. А теперь он издавал эти странные звуки, обращаясь к ней!

— Моя Минни, все ест карашо. Близко ти дольшен подойти к машина, и тогда ти мошешь говорить. Пошти как я, Минни. Да, пркслиане изменяй мои голосовые связки, и мой голос стал отшен красивый, но и без них ти будешь…

Митки осторожно подбирался к Минни, стараясь зайти ей за спину, но она вдруг резко развернулась и скрылась в дыре в плинтусе. Затем промчалась через кухню и нырнула в отверстие в кухонной двери. Оказавшись на свободе, Минни спряталась среди высокой некошеной травы в саду.

— Минни! Моя Минни! Вернись!

И Митки бросился за ней, но опоздал.

Ему не удалось найти ее в высокой траве и сорняках. Минни исчезла без следа.

— Минни! Минни!

Бедняжка Митки. Если бы он не забыл, что она всего лишь мышка, и позвал ее назад писком, а не словами, она, возможно, и рискнула бы выйти из своего укрытия.

Погрустневший Митки вернулся и выключил генератор лучей Х-19.

Позже, когда она вернется — если она вернется, — он что-нибудь придумает. Может быть, ему удастся подтащить к ней генератор, когда она будет спать. А чтобы не вышло никаких неприятностей, он сначала свяжет ей лапки, а то, когда она проснется от мозговых вибраций…

Ночь. Минни не вернулась.

Митки тяжело вздохнул и решил ждать.

За стеной гремел голос профессора.

— Ах, даше хлеб кончайся. Никакой еды, и я дольшен ходить в лавка. Как неприятно, что шеловек дольшен кушать, когда он над вашным проектом работать. Но… ах, где девался мой шляп?

Дверь открылась и тут же захлопнулась.

Митки осторожно подобрался к выходу из своей норки. Наконец-то ему представилась возможность посмотреть, что творится в кабинете профессора, а заодно найти кусочек мягкой веревки, чтобы связать лапки Минни. Да, свет был включен, а профессор ушел. Митки быстро выбежал на середину комнаты и огляделся по сторонам.

Он сразу увидел ракету, уже законченную — по представлениям Митки. Скорее всего, профессор ждал подходящего момента, чтобы ее запустить. У одной из стен примостились радиоприборы, которые будут получать сигналы, когда она сделает посадку.

А сама ракета лежала на столе — красивый сверкающий цилиндр, который, если вычисления профессора верны, станет первым объектом, посланным с Земли на Луну.

У Митки перехватило дыхание от ее вида.

— Красавица, не так, нет?

Митки подскочил на целый дюйм. Он услышал вовсе не профессора! Необычно писклявый голос звучал на октаву выше человеческого.

Послышался пронзительный смех.

— Я тебя пугать?

Митки резко развернулся, и на сей раз ему удалось обнаружить говорившего. Голос доносился из деревянной клетки, стоявшей на столе. А внутри ее было что-то белое.

Белая лапка потянулась к щеколде на дверце, приподняла ее, и белый мышонок выбрался наружу. Его похожие на бусинки черные глазки с презрением смотрели сверху вниз на серого мышонка, сидевшего на полу.

— Ти есть тот самый Митки, нет, о который профессор говориль?

— Да, — удивленно ответил Митки. — А ти… ах да, я понимает, что вышло. Генератор Икс-девятнадцать. Он быть за стеной, как раз за твоя клетка. И, как и я, ти учился говорить от профессор. Как твой имя?

— Профессор звать меня Блондин. Ну и пусть. А что ест генератор Икс-девятнадцать, Митки?

Митки рассказал.

— Хм-м-м, — проговорил Блондин. — Я видет возмошности, много, отшен много. Гораздо лутше летания на Луна. А для шего ти намерен генератор применяйт?

Митки рассказал. Глаза-бусинки заблестели и стали совсем маленькими, но Митки ничего не заметил.

— Если ти не летать на Луна, — сказал Митки, — спускайсь вниз. Я тебе показать, где мошно спрятаться в дырке, в стене.

— Еше рано, Митки. Слушай, завтра на рассвете ракет стартовать. Нет спешки. Профессор скоро возвращайсь. Он тут работать и говорить, а я слушать. Я буду учиться. А потом он идти спать, а я убешать. Легко.

Митки кивнул:

— Хорошо придумано. Но профессор нельзя доверяй. Если он узналь, что ти умный тепер, он или убивать тебя, или надешно закрывать, чтобы ти не сбежаль. Он испугаться умный мышь. Ах, шаги. Беги в клетка и будь осторожный.

Митки бросился в свою норку, но вспомнил о куске веревки и вернулся. Кончик его хвоста исчез в норке как раз в тот момент, когда профессор Обербюргер вошел в кабинет.

— Сыр, Блондиншик. Сыр, я тебе приносиль, и еше положить в ракет. Нельзя голодный в дорога. Ти ведь кароший маленький мышонок. Правда, Блондин?

В ответ ему раздался писк.

Профессор посмотрел на клетку.

— Кашется, ти мне отвечаль, Блондин. Так, да?

Тишина. В деревянной клетке царила тишина.

Митки ждал, ждал, ждал.

Минни не пришла.

— Она пряшется в саду, — стараясь успокоить самого себя, прошептал он. — Она знать, что опасно приходить, когда свет. Когда будет темно…

Спустилась ночь.

Но Минни так и не появилась.

На улице и в доме было темно. Митки осторожно пробрался к кухонной двери и убедился, что она открыта, а дырка в ней по-прежнему на месте.

Он высунул в дырку голову и позвал: «Минни! Моя Минни!», но тут вспомнил, что Минни не знает английского, и обратился к ней на мышином, очень тихо, чтобы его не услышал профессор в соседней комнате.

И остался ждать. Он ждал и ждал.

Потом у него словно сами собой закрылись глаза, и он крепко уснул.

Его разбудило прикосновение, и Митки подпрыгнул от неожиданности. Впрочем, он тут же успокоился, увидев Блондина.

— Ш-ш-ш, — сказал белый мышонок, — профессор уснуть. Уше пошти рассвет, его будильник будет звонить шерез шас. И он узнайт, что я убешаль. Он мошет попробовать поймать другая мышь, мы дольшен быть осторожный и не ходить нарушу.

Митки кивнул.

— Ти умный, Блондин. Но моя Минни! Она…

— Мы не мошем ей помогает, Митки. Стой, снашала покаши мне генератор Икс-девятнадцать, а потом будем прятаться. Как он работать?

— Я покашу быстро, а потом я искать Минни, пока профессор спаль. Генератор тут.

И Митки ему показал.

— А мошно уменьшить его мощность? Штобы другой мышь быль не такой умный, как мы, ти и я.

— Вот так, — ответил Митки. — А зашем?

Блондин пожал плечами:

— Просто интересно. Митки, профессор давал мне отшен особенный сыр. Новый, я приносить тебе кусок, пробуй. Ешь его, и я помогайт тебе искать Минни. У нас ест еше час.

Митки попробовал сыр.

— Это не новый. Это лимбургер. Только вкус отшен странный, даше для лимбургера.

— А тебе нравится?

— Не знаю, Блондин. Мне кашется, не нравится…

— Это особый вкус, Митки. Шудесный. Ешь все и будешь понимать.

И вот, ради соблюдения вежливости и чтобы не спорить, Митки доел сыр.

— Неплохой совсем, — сказал он. — А тепер будем Минни искать.

Но глаза у него закрылись, и он зевнул. Ему удалось добраться лишь до входа в норку.

— Блондин, мне нушно немного отдыхать. Буди меня шерез пять ми…

И он заснул, да так крепко, как никогда до сих пор не спал, даже не успел закончить предложение.

Блондин ухмыльнулся и, не теряя времени, занялся делами.

Зазвонил будильник.

Профессор Обербюргер с трудом открыл глаза, но тут же вспомнил, какой сегодня день, и поспешно выбрался из постели. Через полчаса наступит исторический момент.

Он зашел за дом и проверил пусковую установку. Она была в полном порядке, как, впрочем, и сама ракета. Если не считать, конечно, того, что дверца кабины оставалась открытой. Но профессор собирался посадить внутрь мышонка в самый последний момент.

Он снова вошел в дом, взял ракету и отнес к установке. Потом тщательно ее закрепил и проверил кнопку старта. Полный порядок.

Осталось десять минут. Пора нести мышонка.

Белый мышонок крепко спал в своей деревянной клетке.

Профессор Обербюргер осторожно засунул внутрь руку.

— Ах, Блондин. Пора в дальний, дальний путешествий. Бедный маленький мышь, я буду стараться тебя не разбушать. Лутше ти будешь спать, пока тебя не разбудить старт.

Осторожно, очень осторожно он отнес спящего мышонка во двор и положил в ракету.

Три двери закрылись: сначала внутренняя, затем решетка из бальзы и в самую последнюю очередь внешняя. Все, кроме решетки, откроются автоматически, когда ракета приземлится. А радиопередатчик отправит профессору звук, который будет издавать мышонок, грызущий бальзу.

Если на Луне есть атмосфера. Если мышонок…

Не сводя глаз с минутной стрелки, профессор ждал. Затем очередь дошла до секундной стрелки. Пора…

Профессор прикоснулся пальцем к идеально настроенной кнопке стартера, который должен был сработать через несколько секунд, и помчался к дому.

ВЖЖЖИ-И-И-К!

В том месте, где стояла ракета, небо прочертил огненный след.

— Прошай, Блондин! Бедный маленький мышь, ти будешь знаменитый. Пошти такой же знаменитый, как мой звездный мышонок Митки, если я хватать время и пешатать книга…

Пришло время записать в дневник, как прошел старт.

Профессор взял ручку и вдруг увидел свою ладонь. Ладонь той руки, в которой он держал мышонка.

Она была белой. Он страшно удивился и поднес ее к свету.

— Белый краска. И где я мог пачкать себя белый краска? У меня он ест, но я не пользовал. Нишего в ракет, нишего в комната или в сад… Мышонок? Блондин? Я его дершать. Но пошему лабораторий прислаль мне мышь, крашенный белым? Я ведь им говориль, мне не вашно, какой цвет…

Профессор пожал плечами и отправился мыть руки. Он был очень сильно удивлен, но решил, что не стоит обращать внимание на такие мелочи. Впрочем, почему все-таки лаборатория так сделала?

Темная каюта с ревом устремившейся ввысь ракеты. Ракеты, которая направлялась на Луну.

Лимбургер, напичканный снотворным.

Черное предательство.

Белая краска.

И бедняга Митки! Он летел на Луну, и обратного билета у него не было.

Ночью в Хартфорде шел дождь. Профессор не мог проследить за полетом своей ракеты в телескоп.

Но она уверенно мчалась к цели.

Ему доложил об этом радиопередатчик. Рев двигателей, такой оглушительный, что профессор даже не мог определить, жив ли мышонок, который находится внутри. Скорее всего жив, ведь Митки выжил в своем путешествии на Прксл!

Наконец профессор выключил свет, чтобы немного подремать в своем кресле. Может быть, когда он проснется, дождь прекратится.

Профессор закрыл глаза, и его голова упали на грудь. Через некоторое время ему приснилось, что он их снова открыл. Профессор знал, что спит, — из-за того, что он увидел.

Четыре маленьких белых пятнышка двигались по полу со стороны двери.

Четыре маленьких белых пятнышка были похожи на мышей, но не могли ими быть (разве что это особые мышки, которые приходят к вам во сне), потому что они шагали четко и уверенно, как солдаты, выстроившись в ровный прямоугольник. Почти как солдаты.

Потом раздался звук, такой тихий, что профессор его вообще не расслышал, и четыре белых пятнышка мгновенно выстроились в линию и пропали. Один за другим, с одинаковыми интервалами они исчезали под плинтусом.

Профессор проснулся и фыркнул:

— Какой я видел сон! Я засыпайт, размышляя о белый мышонок и белый краска на моя рука, и мне снится…

Он потянулся, зевнул и встал.

Но маленькое белое пятнышко, что-то белое снова появилось около плинтуса. К нему присоединилось еще одно. Профессор заморгал и принялся за ними наблюдать. Неужели он спит стоя?

Послышался скребущий звук: что-то тащили по полу. Как только два белых пятнышка отодвинулись от стены, тут же появились два новых. И снова в форме прямоугольника зашагали в сторону двери.

А скребущий звук повторился. Как будто эта четверка — неужели это белые мыши? — что-то тащит по полу, причем двое толкают, а двое тянут.

Какая глупость!

Профессор потянулся к выключателю и зажег свет, который на мгновение его ослепил.

— Прекратить! — раздался пронзительный, неприятно резкий командный голос.

Когда профессор снова смог видеть, он обнаружил, что это действительно белые мыши. Они тащили диковинный маленький предмет, сделанный, как ему показалось, из батарейки от его собственного крошечного фонарика.

Теперь его толкали три мышонка, стараясь изо всех сил, а четвертый встал между профессором и странным предметом и наставил на профессора какую-то маленькую трубочку.

— Если ти шевелиться, я тебя приконшить, — выкрикнул мышонок с трубочкой.

Пожалуй, вовсе не страх перед трубочкой заставил профессора замереть на месте. Неужели это Блондин? Очень похож… Впрочем, они все были похожи на Блондина, который сейчас летит на Луну!

— Но что ест… кто… пошему?

Три мышонка уже почти скрылись в отверстии кухонной двери. Четвертый пятился за ними.

У самого отверстия он остановился и заявил:

— Ти болван, профессор! Люди все ест дураки. Мы, мыши, будем об вас заботиться.

Он швырнул трубку и исчез в дыре.

Профессор медленно приблизился к оружию, брошенному белой мышью, и поднял его. Это оказалась спичка. Никакое не оружие, а самая обычная обгоревшая спичка.

— Но как… пошему…

Профессор уронил спичку, словно она была раскаленной, вынул из кармана платок и вытер лоб.

— Но как… и пошему?

Он довольно долго стоял не шевелясь, затем медленно подошел к холодильнику и открыл его. В самом дальнем углу нашлась бутылка.

По правде говоря, профессор был трезвенником, но иногда даже трезвеннику требуется выпить. И это был как раз тот случай.

Профессор налил себе щедрую порцию.

Ночь, в Хартфорде дождь.

Старина Майк Клири, сторож Хартфордской лаборатории, тоже решил приложиться к бутылочке. В такую погоду человек, страдающий от ревматизма, нуждается в хорошей порции спиртного, чтобы немного согреть внутренности после обхода территории под проливным дождем.

— Отличный денек для уток, — пробормотал он и захихикал, радуясь собственному остроумию: стаканчик был уже не первым.

Он вошел в здание номер три, миновал склад химических реактивов, комнату с контрольно-измерительными приборами и транспортный отдел. Фонарь, висевший у него на боку, отбрасывал на стены причудливые тени.

Но они не пугали Майка Клири, ведь он провел с ними в этом здании десять лет.

Он открыл дверь в помещение для подопытных животных, потом, не закрывая ее, вошел внутрь.

— Ну и дела, — выдохнул он. — И что тут происходит?

Дверцы двух больших клеток, в которых сидели белые мыши, были широко распахнуты. А два часа назад он ясно видел, что они закрыты.

Подняв повыше фонарь, Майк Клири заглянул в клетки. Обе были совершенно пусты. Ни одной мыши.

Майк Клири вздохнул. Естественно, в случившемся обвинят его.

Ну и пусть. Парочка белых мышей стоит недорого, даже если ему придется заплатить за них из своего жалованья. Он и заплатит, если начальство посчитает, что это его вина.

«Мистер Вильямс, — скажет он боссу, — когда я делал первый обход, двери были закрыты, уж можете не сомневаться, а потом вдруг оказались открытыми. Лично я считаю, что замки никуда не годились, старые были замки, но если вам так хочется во всем виноватить меня, сэр, возьмите и вычтите из моего…»

Едва различимый звук за спиной заставил его быстро повернуться.

В углу сидела белая мышка или кто-то очень похожий на белую мышь. Только эта мышь почему-то была в брюках и рубашке и…

— Боже праведный! — почти с благоговением прошептал Майк Клири. — Неужели я допился до белой горячки?

И тут ему в голову пришла новая мысль.

— Или, может, вы из маленького народца, сэр, прошу прощения?

Дрожащей рукой он сдернул с головы шапку.

— Кретин! — заявил белый мышонок и тут же исчез.

На лбу Майка Клири выступили капельки пота, по спине потекли холодные ручейки, подмышки тоже взмокли.

— Точно, — пробормотал он. — Это белая горячка!

И затем поступил совершенно нелогично, вопреки только что сделанному заявлению: выхватил из кармана бутылку и одним глотком прикончил остатки ее содержимого.

Темнота и рев.

Митки разбудила неожиданно наступившая тишина. Он проснулся и обнаружил, что находится в кромешной темноте замкнутого пространства. Голова и желудок у него отчаянно болели.

И тут он понял, где оказался. В ракете!

Двигатели перестали работать, а это означало, что он падает, падает на поверхность Луны.

Но как?.. Почему?..

Он вспомнил радиопередатчик, который будет транслировать звуки из ракеты на профессорский коротковолновый приемник, и в отчаянии крикнул:

— Профессор! Профессор Обербюргер! Помогите! Это ест…

Но его голос заглушил другой звук.

Пронзительный свист, означавший, что ракета мчится сквозь воздух, сквозь атмосферу.

Луна? Неужели профессор прав в том, что астрономы ошибаются относительно Луны, или же ракета падает на Землю?

Так или иначе, заработали стабилизаторы, и ракета начала замедлять ход, а не ускоряться.

Резкий толчок заставил Митки задохнуться. Включились тормозные стабилизаторы. Если они…

Бум!

И снова в глазах Митки и вокруг него все потемнело. Мрак и обморок, и когда две двери открылись, чтобы впустить внутрь свет сквозь решетку из бальзы, Митки этого не видел.

Сначала не видел, потом пришел в себя и застонал.

Его взгляд сфокусировался на решетке, затем проник сквозь нее.

— Луна, — пробормотал Митки.

Через прутья решетки он дотянулся до щеколды и открыл ее. Опасливо высунул крошечный серый носик из двери и огляделся по сторонам.

Ничего не произошло.

Он убрал голову назад и повернулся к микрофону.

— Профессор! Вы меня слышать, профессор? Это ест я, Митки. Ваш Блондин нас обманывает. И еще… он схватить генератор Икс-девятнадцать! Я боится, что он задумываль. Какой-то плохой веш, или он бы мне сказать, нет?

Наступила тишина, и Митки задумался.

— Профессор, я дольшен назад возвратись. Не за себя. Нушно остановить Блондина! Мошет, вы мне помогает. Я умей переделать передатшик в приемник, так я думай. Это ест легкий дел. Приемники ест простой штука, нет? А вы поскорей делай ультракороткий передатшик, как этот. Да, я начинает сразу. До свидания, профессор. Я меняй провода.

— Митки, ти меня слышать? Митки? Слушай внимательно. Я дам инструкций и буду повторяль кашдый полчаса, вдруг ти не услышаль с первый раз. Первое: когда услышайт инструкций, выключай приемник, чтобы экономить энергия. Тебе будет нушен батарейка, чтобы снова сделать старт. Больше никаких передаш. Не нушно мне отвешай. Расшеты и направление потом. Снашала проверь топливо. Я заправлять больше, чем нушно, я думает, его хватит, потому что старт с Луна, где низкий гравитаций, требовать меньше энергия, чем с Земля. И…

Профессор все повторял и повторял свои инструкции. То и дело возникали проблемы, потому что существовали некоторые вещи, которые он сам мог сделать только на месте, но он верил, что Митки сумеет справиться.

Он уточнял детали, снова и снова повторял, каким должно быть направление и как лучше выбрать время. Он много говорил, только не сказал, как Митки сдвинуть ракету с места и развернуть ее в сторону Земли. Но Митки был умным мышонком, и профессор это знал. Возможно, при помощи рычагов управления ему каким-то образом… если он сумеет отыскать рычаги…

Профессор все говорил и говорил до самой ночи, и наконец голос доброго профессора Обербюргера охрип, он ужасно устал и вдруг крепко заснул прямо на середине девятнадцатого повторения своих инструкций.

Когда он проснулся, ярко светило солнце, а часы на полке били одиннадцать. Он встал и с удовольствием потянулся, затем снова сел и наклонился к микрофону.

— Митки, ти мошешь…

Нет, все бесполезно. Если Митки не услышал одного из его вчерашних посланий, сейчас уже слишком поздно и сделать ничего нельзя. Батарейки Митки, то есть батарейки ракеты, наверное, сели, если его приемник все еще включен.

Профессору ничего не оставалось, как ждать и надеяться.

Ждать было тяжело, а надеяться еще труднее.

Ночь. День. Ночь. И еще ночи и дни. Прошла неделя. Митки так и не прилетел.

Снова, как в прошлый раз, профессор поставил мышеловку и поймал Минни. И снова, как в прошлый раз, стал о ней заботиться.

— Минни, Минни, мошет, твой Митки скоро будет у нас. Но, Минни, пошему ти не умей говорить, как он? Если он строить генератор Икс-девятнадцать, пошему не ушить тебя? Я не понималь. Пошему?

Но Минни не сказала ему почему, поскольку не знала. Маленькая мышка с опаской наблюдала за ним и слушала, но ничего не говорила. Они узнали почему, только когда Митки вернулся. И еще — что самое удивительное — потому что он не успел смыть белую краску.

Митки очень удачно приземлился. Ему удалось выбраться из ракеты, и через некоторое время он понял, что может идти.

Но он оказался в Пенсильвании, и ему потребовалось два дня, чтобы добраться до Хартфорда. Не пешком, разумеется. Он спрятался на заправочной станции, дождался, когда подъехал грузовик с коннектикутскими номерами, и, пока тот заправлялся, потихоньку пробрался на него.

Последние несколько миль он прошел пешком, и наконец…

— Профессор! Это ест я, Митки!

— Митки! Мой Митки! Я уше почти потеряль надешда тебя видеть. Скаши, как…

— Пошше, профессор. Я все рассказать потом. Снашала, где ест Минни? Она у вас? Она потеряйся, когда…

— Минни в клетка. Я о ней заботился, для тебя. Тепер я могу ее выпускать, нет?

И он открыл дверь проволочной клетки. Минни осторожно вышла наружу.

— Господин, — сказала она и посмотрела на Митки.

— Что?

— Господин, — повторила Минни. — Вы белый мышь, и я ваша рабыня.

— Что? — снова повторил Митки и посмотрел на профессора. — Что это ест? Она говорит, но…

Профессор изумленно раскрыл глаза.

— Я не знать, Митки. Со мной она не разговаривайт. Я не знать, она… Подошли, она говорит про белый мышь. Может, она…

— Минни, — сказал Митки, — ти меня не знать?

— Вы белый мышь, господин. И я говорить с вами. Мы долшны говорить только с белый мышь. Вот я и молшать.

— Кто? Кто не дольшен говорить, кроме белый мышь?

— Мы, серый мышь, господин.

Митки повернулся к профессору Обербюргеру:

— Профессор, мне кашется, я понимать. Это хуше, чем я… Минни, что дольшны делать серые мыши для белый мышь?

— Все, господин. Мы ваши рабы, мы дольшен работайт, мы ваши сольдат. Мы подшиняйся император и все другой белый мышь. Все серый мышь будут учиться работать и срашаться. А потом…

— Подошди, Минни. Я кое-что придумал. Сколько будет два и два?

— Шетыре, господин.

Митки кивнул:

— Иди назад в клетку.

Он снова повернулся к профессору:

— Видите? Он совсем мало повышает ум серых мышей. Его уровень — ноль-два, он немного умнее другой белый мышь и отшен умней обышный мышь, которых они сделает сольдат и раб. Дьявольский мысль, нет?

— Дьявольский, Митки. Я не зналь, что мышь мошет пасть так низко, как… как некоторый шеловек, Митки.

— Профессор, я стышусь, что я мышь. Тепер я видеть, что моя мешта о Мышландии и друшбе людей и мышей — это… мешта. Я ошибся, профессор. Но мы не мошем думать о мештах, надо действовать!

— Как, Митки? Мне звонить в полиция и просить их арестовать…

— Нет. Люди не мочь их остановить. Мыши умеют прятаться от люди. Они делают так всю шизнь. Миллион полицейских, миллион солдат не смогут поймать Блондина Первого. Я дольшен сам.

— Ти, Митки? Один?

— Ради этого я возвращайсь с Луна, профессор. Я такой ше умный, как он. Я один такой мышь.

— Но он имеет белый мышь… другие, много, который с ним. У него охрана, наверное. Что ти мошешь один?

— Я могу найти машину. Генератор лушей Икс-девятнадцать, который повысил их интеллект. Понимайт?

— И что ти будешь делать с машиной, Митки? Они ведь уше…

— Я могу ее замкнуть, профессор. Перенастроить и замкнуть, и она отнимает ум в один короткий мгновений. И тогда все искусственно повышенные интелекты будут исчезать — в радиусе один миль от нее.

— Но, Митки, ти тоше будешь там. Твой интеллект тоше будет страдает. Ти это делать?

— Да, я это делать. Ради мира на Земле. Но у меня есть в рукав один козырь. Мошет быть, я вернуть свой ум.

— Как, Митки?

Маленький седой человечек склонил голову к выкрашенному белой краской серому мышонку, и они принялись обсуждать мужество и героизм, а также судьбу мира. И ни тот ни другой не видели в происходящем ничего смешного. А было ли это смешно на самом деле?

— Как, Митки?

— Сначала будем поправлять белый краска. Чтобы я суметь их обманывает и ходить мимо страша. Я буду внутри или около Хартфордской лабораторий — Блондин прибыль оттуда. Там он находить другой белый мышь, чтобы вместе действоваль. Но снашала я построить второй генератор. И буду повышать уровень интеллекта Минни до моего. А потом научу ее включать генератор. Вы понимайт? Когда я лишусь ума, попортив машину в лабораторий, у меня ест мои инстинкты и мой мышиный интеллект. Думаю, они приведут меня сюда и к моей Минни!

Профессор кивнул.

— Великолепно. До лабораторий отсюда три миль, замыканий не повредит Минни. И тогда она мошет восстановить твой интеллект.

— Да. Мне нушна самая лутшая проволока, что у вас ест. И…

На сей раз генератор появился на свет очень быстро. У Митки был помощник, причем весьма умелый и знающий, настоящий специалист своего дела. Кроме того, Митки не пришлось таскать необходимые детали под покровом ночи — профессор обеспечил его всем необходимым.

Как-то раз, когда они работали, профессор вдруг кое-что вспомнил.

— Митки! — неожиданно позвал он. — Ти ше побываль на Луна! Я чуть не забывайт тебя спросить, как она.

— Профессор, я так хотел быстрее возвращаться назад, что ничего не видель. Я забыль смотреть!

И вот последние штрихи, которые по настоянию Митки он сделал сам.

— Дело не ест, что я вам не верю, профессор, — честно объяснил он. — Но я давалъ слово ушеным с Прксла, которые меня ушить. Да я и сам не знайт, как он работайт, и вы не будете понимать тоше. Это ест выше науки людей и мышей. Но я обещал, поэтому я буду один делать соединений.

— Я понимаю, Митки. Это порядок. Но тот, другой генератор, который ти испортишь, вдруг его кто-то найдет и смошет починять?

Митки покачал головой:

— Нишего не выйдет. Когда он сломанный, никто не будет понимайт, как он работаль. Даше вы, профессор.

Генератор стоял около клетки, в которой снова была закрыта дверь, — там ждала Минни.

И постепенно выражение ее глаз начало меняться.

Митки быстро заговорил, объясняя ей, что она должна будет сделать. А еще он рассказал ей о том, что произошло и как он намерен поступить…

Под полом главного здания Хартфордской лаборатории было темно, но сквозь щели пробивался свет, которого Митки хватило, чтобы увидеть, что стоявший перед ним белый мышонок держит в лапках короткую дубинку.

— Кто ест?

— Я, — ответил Митки. — Мне удалось бешать из большой клетки наверху.

— Карошо, — сказал белый мышонок. — Я вести тебя к императору мышей. К нему и к машине, которую он построиль. Ти дольшен верно слушить, ибо ему ти обязан своим умом.

— А он кто ест? — с самым невинным видом поинтересовался Митки.

— Блондин Первый. Император белых мышей, которые правят всеми остальными мышами, а потом будут править всеми… Но ти и сам все будешь узнавать, когда дашь клятву.

— Ти говориль про машина, — сказал Митки. — Это что ест? И где она?

— В нашем штабе, я тебя туда вести. Сюда.

И Митки пошел за белым мышонком. По дороге он спросил:

— А сколько ест нас, умных мышей?

— Ти будешь двадцать первый.

— И все двадцать здесь?

— Да. А исчо мы нашали дрессировать батальон рабов из серых мышей, они будут работайт и воевать для нас. Их уше сто. Бараки, вот где они шивут.

— А далеко бараки от штаба?

— Десять, мошет, двадцать ярдов.

— Карошо, — сказал Митки.

Они завернули за последний угол, и Митки увидел генератор и Блондина. Остальные белые мыши сидели полукругом и слушали.

— …Следуший шаг будет… Что ест, Страшник?

— Пополнение, ваше величество. Он только сбешаль, и он будет к нам присоединяться.

— Карошо, — заявил Блондин. — Мы обсушдаль мировой план, но мы мошем прерваться, и ти дашь клятва. Встань около машина и полоши одна рука на цилиндр, а другая поднимайт ладонью вперед, в моя сторона.

— Слушаюсь, ваше величество, — сказал Митки и, обойдя полукруг мышей, подошел к машине.

— Вот так ест, — сказал Блондин, — руку выше. Вот так. А тепер повторять. Белый мышь будет править мир.

— Белый мышь будет править мир.

— Серый мышь и другие сушшества, включая людей, будут их рабы.

— Серый мышь и другие сушшества, включая людей, будут их рабы.

— Тот, кто против, будет подвершен пытка и убит.

— Тот, кто против, будет подвершен пытка и убит.

— А Блондин Первый будет править всеми.

— Это ти так думаешь, — сказал Митки, потянулся к проводам генератора Х-19 и соединил два из них…

Профессор и Минни ждали его с нетерпением. Профессор сидел в своем кресле, Минни — на столе рядом с новым генератором лучей Х-19, который Митки построил перед тем, как их покинуть.

— Три часа и двадцать минут, — сказал профессор. — Минни, как ти думайт, он попал в беда?

— Я надейсь, нет, профессор… Профессор, а мыши тепер шастливее, став умный? Разве те, у кого нет интеллект, не шастливый?

— Ти нешастлива, моя Минни?

— И Митки тоше, профессор. Я знаю. Ум это ест неприятности и проблемы… Когда мы жиль за стеной, а вы давайт нам много сыр, нам так карошо, профессор!

— Мошет быть, Минни. Мошет быть, ум приносит мышатам одни неприятности. Людям тоше, Минни.

— Но люди, они не бывать другие, профессор. Они такие родиться. Если бы мышь дольшен быть умный, он бы так родиться, разве нет?

Профессор вздохнул.

— Мошет быть, ти даже более умная мышка, чем Митки. И я ушасно волноваюсь, Минни, о… Смотри, вот он!

Маленький серый мышонок, с которого слезла почти вся белая краска, осторожно пробирался вдоль стены.

И быстро юркнул в мышиную норку в плинтусе.

— Минни, это ест он! У него полушилось! Сейчас я ставить клетка с приманкой, и мы с тобой сашать его на стол, где машина… Ой, нет, не нушно. Луш достанет Митки за стеной. Давай, Минни, пора вклюшать…

— Прошайте, профессор, — сказала Минни и потянулась к генератору.

Профессор слишком поздно понял, что она собирается сделать.

— Пи-пи-пи!

По столу металась маленькая серая мышка, ища путь к спасению. А посредине стояла сложная машина, которая больше никогда не заработает.

— Пи-пи-пи!

Профессор осторожно взял ее в руки.

— Минни, моя Минни! Да, ти совсем правый. Ти и Митки будете так больше шастливы. Но мне шаль, что ти не подошдаль — хотя бы шуть-шуть. Я хотеть говорить с ним, последний разок. Но…

Профессор вздохнул и опустил маленькую мышку на пол.

— Ну, Минни, тепер твой Митки мошет…

Но его инструкции запоздали, и в них больше не было необходимости, даже если бы Минни его поняла. Маленькая серая мышка метнулась к дыре в плинтусе и исчезла.

А в следующее мгновение из благословенной темноты профессор услышал радостный писк…

Старые добрые пуги

Космический корабль с Андромеды II вращался как волчок, оказавшись во власти могучих сил. Андромедянин с пятью конечностями, пристегнутый к креслу пилота, обратил три выпуклых глаза одной из своих голов к четверым другим андромедянам, также пристегнутым к креслам.

— Посадка будет тяжелой, — сказал он.

И не ошибся.

Элмо Скотт ударил по клавише пишущей машинки и принялся слушать, как перемещается каретка и тренькает звоночек. Ему понравилось, и он повторил процедуру. Однако лист бумаги оставался девственно чистым.

Элмо зажег очередную сигарету и посмотрел на нее. На бумагу, естественно, а не на сигарету. Но слов на бумаге так и не появилось.

Он наклонил свой стул и повернулся, чтобы взглянуть на холеного, черного с подпалинами добермана-пинчера, который лежал точно посредине лоскутного коврика.

— Ты счастливый пес, — заметил Элмо.

Доберман завилял коротким обрубком хвоста. Другого ответа от него не последовало.

Элмо Скотт вновь перевел взгляд на бумагу. По-прежнему ни одного слова. Тогда он положил пальцы на клавиши и напечатал: «Пришло время всем людям доброй воли прийти на помощь компании». Элмо посмотрел на возникшие на бумаге слова и ощутил, как легкое дуновение идеи коснулось его щеки.

— Милашка! — позвал он.

Из кухни появилась хорошенькая маленькая брюнетка в голубом домашнем платьице из льняной ткани и остановилась рядом с Элмо. Он обнял ее за талию.

— У меня появилась идея.

Она прочитала напечатанные слова и сказала:

— Лучшее из всего, что ты написал за три дня, если не считать письма с просьбой возобновить подписку на «Дайджест». Но это мне нравится больше.

— Попридержи язычок, — сказал Элмо. — Сейчас ты узнаешь, что я собираюсь сделать с этим предложением. Я намерен превратить его в научно-фантастический сюжет, нанизывая слова, словно бусины на нитку. И я не промахнусь. Смотри.

Продолжая обнимать ее, он написал под первым предложением: «Пришло время всем добрым пугам прийти на помощь компании».

— Ты поняла идею, Милашка? Это уже похоже на завязку научно-фантастического рассказа. Старые добрые пучеглазые чудовища. Иначе говоря, пуги. А теперь следи за моим следующим шагом.

Он напечатал новое предложение: «Пришло время всем добрым пугам прийти на помощь…» — и посмотрел на свою жену.

— Так что же мы напишем дальше, Милашка? «Галактике» или «Вселенной»?

— Придумай сам. Если ты не закончишь рассказ и не получишь чек в течение ближайших двух недель, нам придется освободить этот коттедж и отправиться назад в город, и… И ты больше не сможешь писать дома и будешь вынужден вернуться в газету, и…

— Перестань, Милашка. Я и сам все отлично знаю.

— А раз так, Элмо, напиши-ка ты рассказ: «Пришло время для всех добрых пугов прийти на помощь Элмо Скотту».

Большой доберман пошевелился на своем лоскутном коврике.

— Это ни к чему, — сказал он.

Оба человека повернули к нему головы.

Маленькая брюнетка топнула изящной ножкой.

— Элмо! — воскликнула она. — Как тебе не стыдно! Вместо того чтобы писать, ты учился чревовещанию!

— Нет, Милашка, — сказал пес. — Ничего подобного.

— Элмо! Как ты научил его двигать губами, словно…

Она перевела взгляд с морды пса на лицо Элмо и замолчала. Если Элмо Скотт не был напуган до смерти, то, значит, он мог бы переплюнуть Мориса Эванса[23] по части актерского мастерства.

— Элмо! — повторила она.

Но теперь в ее голосе слышались визгливые нотки, и она больше не топала ножкой. Более того, она практически упала на колени Элмо и, если бы он ее не подхватил, наверное, рухнула бы на пол.

— Не бойся, Милашка, — сказал пес.

К Элмо Скотту вернулся дар речи.

— Кем бы ты ни был, не смей называть мою жену «Милашка». Ее зовут Дороти.

— Но ты же называешь ее Милашка.

— Это… другое дело.

— Понятно, — сказал пес и разинул пасть, как будто улыбнулся. — Концепция, которая пришла тебе в голову, когда ты использовал слово «жена», показалась мне весьма любопытной. Иными словами, это планета бисексуалов.

— Э… Что ты имеешь в виду? — пробормотал Элмо.

— У нас, на Андромеде-Два, имеется пять полов, — заявил пес. — Впрочем, что ж тут удивительного: мы весьма продвинутая раса. А ваша высокопримитивна. Возможно, мне бы следовало сказать, низкопримитивна. Я обнаружил, что в вашем языке полно дополнительных оттенков значения, ему не хватает логики. Но, как я уже отметил, вы все еще находитесь на двуполой стадии развития. И давно ли у вас появился второй пол? Только не надо говорить, что все всегда обстояло так же, как сейчас: я прочитал слово «амеба» в твоем сознании.

— Если ты можешь читать мое сознание, зачем мне говорить? — поинтересовался Элмо.

— Не забывай о Милашке… я хотел сказать, о Дороти, — сказал пес. — Мы не можем разговаривать втроем, поскольку вы не обладаете телепатическими способностями. В любом случае, вскоре в нашем разговоре примет участие больше собеседников. Я призвал своих спутников. — Он снова улыбнулся. — И не пугайтесь, если их внешний вид покажется вам необычным. Они просто пуги.

— П-пуги? — переспросила Дороти. — Ты хочешь сказать, что вы п-пучеглазые чудовища? Ведь Элмо именно это имел в виду, когда упомянул пугов, а ты не похож…

— Но я как раз таков, — возразил пес. — Конечно, я предстал перед тобой не в своем настоящем облике. Да и моих спутников ты увидишь совсем не такими, какие они есть на самом деле. Они, как и я, временно заимствуют тела животных с более низким интеллектом. А в наших истинных телах вы бы классифицировали нас как пугов. У нас пять конечностей и две головы, а у каждой головы по три глаза на стебельках…

— И где же ваши истинные тела? — спросил Элмо.

— Они мертвы… Подождите, я вижу, это слово имеет для вас другой смысл. Наши тела находятся в латентном состоянии. Сейчас в них невозможно находиться, они нуждаются в починке. Они остались внутри расплавившегося корпуса космического корабля, вынырнувшего в пространство слишком близко от планеты. Вашей планеты. Поэтому мы и потерпели катастрофу.

— Где? Ты хочешь сказать, что рядом находится космический корабль? Где?

Глаза Элмо едва не вылезли из орбит, когда он задавал вопросы собаке.

— Это тебя не касается, землянин. Если твои соплеменники обнаружат и изучат наш корабль, вы откроете тайну космических путешествий слишком рано — ваша цивилизация к этому еще не готова. И программа развития Вселенной придет в расстройство. — Пес зарычал. — С нас хватает космических войн. Нам пришлось бежать от боевого флота Бетельгейзе, и мы неожиданно вынырнули в вашем пространстве.

— Элмо, — сказала Дороти, — о каких еще гейзерах он говорит? Все и без них достаточно запутано.

— Нет, недостаточно, — смиренно ответил Элмо, потому что именно в этот момент через отверстие внизу входной двери вошла белка.

— Усем болшой привет. Послание получили, Первый.

— Теперь ты понимаешь, что я имел в виду? — спросил Элмо.

— Все в порядке, Четвертый, — сказал доберман. — Эти люди нам прекрасно подойдут. Познакомься с Элмо Скоттом и Дороти Скотт. И не называй ее Милашка.

— Да-ссэр, да-мэмм. Ошень радда всреччче.

Доберман разинул пасть в очередной улыбке — на сей раз у Элмо не оставалось никаких сомнений насчет этого.

— Пожалуй, мне следует объяснить, почему у Четвертого такой акцент, — сказал доберман. — Мы разошлись в разные стороны, и каждый из нас проник в сознание одного из высших местных существ, чтобы освоить ваш язык, а также изучить уровень интеллекта и возможности воображения. Судя по вашей реакции, Четвертый познакомился с существом, которое говорит немного не так, как вы.

— О, тошно так, — заявила белка.

Элмо слегка вздрогнул.

— Не хочу вам это предлагать, но мне любопытно, почему вы не завладели телами высшего вида напрямую? — поинтересовался он.

Пес был явно шокирован. Элмо еще не доводилось видеть шокированных собак, но у добермана это получилось в лучшем виде.

— Мы и помыслить о таком не могли, — объявил он. — Космическая этика запрещает овладевать сознанием существ четвертого и более высоких уровней развития. Мы, андромедяне, находимся на двадцать третьем, и я пришел к выводу, что вы, земляне…

— Подожди! — воскликнул Элмо. — Не говори. У меня может развиться комплекс неполноценности. Или нет?

— Боюшь, мошет, — сказала белка.

— Теперь вы понимаете, что это не простое совпадение: мы, пуги, не случайно появились именно здесь, ведь ты писатель, который сочиняет научно-фантастические рассказы. Нам пришлось изучить множество разумов, и твой оказался первым, способным поверить в появление существ с Андромеды. Если бы Четвертый, к примеру, попытался объяснить ситуацию женщине, чей разум он изучал, она бы почти наверняка сошла с ума.

— Она бы тошно, — подтвердила белка.

В дверь просунулась голова цыпленка, он что-то прокудахтал и исчез.

— Пожалуйста, впустите Третьего, — сказал доберман. — Боюсь, вы не сможете войти с ним в непосредственный контакт. Он обнаружил, что не в силах модифицировать голосовые связки существа, в теле которого он сейчас находится, чтобы приспособить их к разговору. Да это и не важно. Он может входить в телепатический контакт с одним из нас, и мы передадим вам его соображения. Сейчас он вас приветствует и просит открыть дверь.

Элмо показалось, что кудахтанье цыпленка (теперь он разглядел, что это большая черная курица) звучит сердито, и он попросил:

— Открой дверь, Милашка.

Дороти Скотт встала с его колен, подошла к двери и распахнула ее. Потом в смятении обернулась к Элмо и доберману.

— По дороге к нам направляется корова, — пролепетала она. — Неужели она…

— Он, — поправил ее доберман. — Да, это Второй. Поскольку ваш язык совершенно неадекватен, ведь у вас всего два пола, вы можете называть всех нас «он» — так будет проще. Конечно, на самом деле мы являемся представителями пяти разных полов, как я уже объяснял.

— Ты еще не объяснял, — заинтересовался Элмо.

Дороти бросила на него сердитый взгляд:

— Лучше не надо! Пять разных полов! И все живут вместе на одном космическом корабле. Вероятно, нужны все пятеро, чтобы…

— Именно, — важно кивнул доберман. — А теперь, если ты будешь так любезна и откроешь дверь для Второго, я уверен…

— И не подумаю! Чтобы сюда вошла корова? Вы полагаете, я спятила?

— Мы могли бы тебя заставить, — сказал пес.

Элмо перевел взгляд с добермана на жену.

— Открой-ка дверь, Дороти, — проговорил он.

— Прекрасный совет, — заметил доберман. — Поверьте, мы не станем навязывать вам свое общество и не будем просить совершать неразумные поступки.

Дороти молча открыла дверь, и в домик, цокая копытами, вошел корова.

Новый гость посмотрел на Элмо и сказал:

— Здорово, приятель. Что новенького?

Элмо закрыл глаза.

— Где Пятый? — спросил доберман у коровы. — Ты входил с ним в контакт?

— Да, — сказал корова. — Он скоро придет. Парень, в которого я забрался, был бродягой, Первый. Что это за рожи?

— Тот, что в штанах, писатель, — ответил пес. — А та, что в юбке, — его жена.

— Что такое жена? — спросил корова, посмотрел на Дороти и ухмыльнулся. — Юбки мне нравятся больше. Привет, куколка.

Элмо вскочил со стула и свирепо воззрился на корову:

— Послушай, ты…

Но больше он ничего не сумел выговорить, упал на стул и истерически расхохотался. Дороти с негодованием посмотрела на мужа:

— Элмо! Неужели ты позволишь корове…

Она перехватила взгляд Элмо, не выдержала и тоже развеселилась. Сделав пару шагов, она почти упала на колени Элмо — тот даже охнул.

Вывалив длинный розовый язык, доберман тоже смеялся.

— Я рад, что у вас есть чувство юмора, — одобрительно сказал он. — Вот еще одна причина, по которой мы вас выбрали. Однако давайте поговорим о делах. Никто из вас не пострадает, — уже совсем другим голосом продолжал пес, — но за вами будут наблюдать. Не подходите к телефону и не покидайте дом, пока мы здесь находимся. Вы меня поняли?

— И как долго вы намерены у нас оставаться? — спросил Элмо. — Наших запасов еды хватит всего на несколько дней.

— Больше и не потребуется. Мы сумеем сделать новый космический корабль за несколько часов. Я вижу, вас это поражает. Должен объяснить, что мы умеем работать в более медленном измерении.

— Понимаю, — пробормотал Элмо.

— О чем он говорит, Элмо? — сердито осведомилась Дороти.

— Медленное измерение, — ответил Элмо. — Однажды я использовал его в одном из своих рассказов. Ты переходишь в другое измерение, где жизнь течет медленнее; ты можешь провести там месяц, а в твоем измерении проходит всего лишь несколько минут или часов.

— И ты его изобрел? Элмо, как же это замечательно!

Элмо ухмыльнулся, глядя на добермана, и спросил:

— И больше вам ничего не нужно? Вы просто хотите поселиться в нашем доме на время строительства корабля, а нам следует оставить вас в покое и никому не сообщать о вашем появлении?

— Совершенно верно. — Пес выглядел очень довольным. — Мы не доставим вам неудобств. Однако вас будут сторожить. Пятый или я.

— Пятый? А где он?

— Не впадай в панику. В данный момент он под стулом, на котором вы сидите, но он не причинит вам вреда. Вы не видели, как он вошел через отверстие в нижней части двери. Пятый, познакомься с Элмо и Дороти Скотт. И не называй ее Милашка.

Под стулом что-то затрещало. Дороти взвизгнула и взгромоздила свои ноги на колени Элмо. Он тоже попытался спрятать ноги, но без особого успеха.

Из-под стула раздался свистящий смех.

— Не бойтесь, ребята, — заговорил шипящий голос. — Только сейчас я прочитал в вашем сознании, что трещотки на моем хвосте предупреждают о том, что я намерен… не нахожу подходящего слова… да, благодарю. Ужалить.

Из-под стула выполз гремучая змея длиной в пять футов и устроился рядом с доберманом.

— Пятый не причинит вам вреда, — заверил доберман. — Как и любой другой из нас.

— Мы не станем ваш обишать, — добавил белка.

Корова прислонился к стенке, скрестил передние ноги и сказал:

— Это верно, приятель. — Он (она, оно) бросил хитрый взгляд на Дороти. — Куколка, тебе не стоит тревожиться о том, о чем ты сейчас подумала. Я приучен делать свои дела на улице. — Корова принялся задумчиво жевать, потом остановился и добавил: — И никаких хлопот с моим выменем.

Элмо Скотт слегка вздрогнул.

— Ты сочинял и похлеще, — заметил доберман. — И учти, не так-то просто пошутить на языке, который ты только что изучил. Я вижу, у тебя возник вопрос. Тебе интересно, почему у таких продвинутых существ, как мы, есть чувство юмора. Ответ очевиден, если ты немного подумаешь: разве у тебя нет более развитого чувства юмора, чем у существ, не обладающих таким же интеллектом?

— Верно, — согласился Элмо. — Слушайте, я тут кое о чем подумал. Андромеда — это ведь созвездие, а не звезда. Однако вы называете свою планету Андромеда-Два. Почему?

— Мы действительно прилетели из созвездия Андромеды, с планеты, вращающейся вокруг звезды, для которой у вас нет имени — в ваши телескопы такую даль не разглядеть. Я просто назвал знакомое тебе имя, для твоего удобства поименовал звезду в честь созвездия.

Легкие подозрения Элмо Скотта (он и сам не знал, в чем они состоят) тут же улетучились.

Корова поудобнее переместил передние ноги.

— Проклятье, чего мы ждем? — осведомился он.

— Да, пора приступать к делу, — ответил доберман. — Я и Пятый будем по очереди их охранять.

— Ну, тогда начинайте, — предложил гремучая змея. — Я возьму первую стражу — полчаса. У вас там пройдет месяц.

Доберман кивнул. Он встал и затрусил к выходу, хвостом приподнял задвижку и мордой распахнул дверь. Белка, курица и корова последовали за ним.

— Еще встретимся, куколка, — сказал на прощание корова.

— Обяшательно, — добавил белка.

Через два часа доберман, который стоял на страже, неожиданно приподнял голову.

— Они улетели, — сообщил он.

— Прошу прощения? — сказал Элмо Скотт.

— Их новый космический корабль только что стартовал. Он выпал из нашего пространства и теперь возвращается на Андромеду.

— Ты сказал «их». А почему ты не улетел с ними?

— Я? А зачем мне с ними лететь? Я — Рекс, твой пес. Ты не забыл? Вот только Первый, который использовал мое тело, объяснил, что произошло, и наделил меня низким уровнем интеллекта.

— Низким уровнем?

— Примерно равным твоему, Элмо. Он сказал, что я его утеряю, но не раньше, чем все тебе объясню. А как насчет собачьей еды? Я успел проголодаться. Ты мне принесешь что-нибудь, Милашка?

— Не называй мою жену… Слушай, а ты и правда Рекс?

— Конечно, я Рекс.

— Принеси ему собачьей еды, Милашка, — попросил Элмо. — У меня появилась идея. Давай пойдем на кухню и продолжим наш разговор там.

— Могу я получить сразу две банки? — спросил доберман.

Дороти принесла из кладовой угощение для Рекса.

— Конечно, Рекс, — сказала она.

Доберман улегся на пороге кухни.

— Почему бы тебе не приготовить что-нибудь и для нас, Милашка? — предложил Элмо. — Я голоден. Послушай, Рекс, ты хочешь сказать, что они улетели, даже не попрощавшись с нами?

— Они попросили меня передать вам слова прощания. И сделали тебе подарок, Элмо, чтобы отплатить за гостеприимство. Один из них заглянул в твое сознание и нашел психологический блок, который мешал тебе придумывать новые сюжеты для рассказов. Он его убрал. Ты снова сможешь писать. Возможно, не лучше, чем раньше, но больше тебе не придется сидеть, бессмысленно уставившись на пустой лист бумаги.

— Ну и черт с ним, — проворчал Элмо. — А как насчет космического корабля, который они не смогли починить? Они его оставили?

— Конечно. Они вытащили из него свои тела и привели их в порядок. Кстати, они и в самом деле пуги. Две головы, пять конечностей, которые можно использовать в качестве рук или ног; у каждого шесть глаз, по три на голову, каждый глаз на длинном стебельке. Жаль, что ты их не видел.

Дороти поставила на стол холодную еду.

— Ты не против, если у нас будет холодный ланч, Элмо? — спросила она.

Элмо бросил на нее невидящий взгляд и переспросил:

— Что?

А потом вновь повернулся к доберману. Пес встал и подошел к большой миске с собачьим кормом.

— Спасибо, Милашка, — сказал он и принялся шумно есть.

Элмо сделал себе бутерброд, откусил большой кусок и начал жевать. Доберман вылизал миску, попил воды и вернулся на лоскутный коврик у двери.

Элмо посмотрел на пса.

— Рекс, если я сумею найти брошенный корабль, мне не придется писать рассказы, — заявил он. — Там наверняка окажутся вещи, которые… Давай я сделаю тебе предложение.

— Конечно, — ответил доберман, — если я расскажу, где он находится, ты найдешь еще одного добермана-пинчера, который составит мне компанию, а ты получишь щенков. Правда, ты пока об этом не знаешь, но так будет. Пуг номер Один внедрил эту мысль в твое сознание. Он сказал, что я тоже имею право на награду.

— Ладно, но ты скажешь мне, где корабль?

— Разумеется, скажу, ведь ты уже закончил есть свой бутерброд. Он напоминал пылинку, которая попала на кусочек ветчины. Он был микроскопически маленьким. Ты его только что съел.

Элмо Скотт схватился руками за голову. Пасть добермана открылась, язык вывалился наружу — казалось, пес смеется над Элмо.

Элмо ткнул в добермана пальцем:

— Ты хочешь сказать, что до конца жизни мне придется писать рассказы, чтобы заработать себе на хлеб?

— А почему бы и нет? — спросил доберман. — Они пришли к выводу, что так ты обретешь счастье. К тому же теперь, когда психологический блок убран, это будет совсем нетрудно. Тебе больше не придется начинать со слов: «Пришло время всем людям доброй воли…» Более того, ты совсем не случайно заменил людей на пугов; это была идея Первого. Он уже находился в моем теле и наблюдал за тобой. И ему ужасно понравилось.

Элмо встал и принялся расхаживать из угла в угол.

— Похоже, они перехитрили меня во всех аспектах, кроме одного, Рекс, — пробормотал он. — Тут я их поймал, если ты согласишься мне помочь.

— Как?

— С тобой мы сможем заработать целое состояние. Ты — единственная говорящая собака в мире. Рекс, мы купим тебе ошейник, усыпанный бриллиантами, и станем кормить свежими бифштексами и… ты получишь все, что пожелаешь. Так ты согласен?

— На что?

— Говорить.

— Гав, — сказал Рекс.

Дороти Скотт посмотрела на Элмо Скотта.

— Зачем ты это делаешь, Элмо? — удивилась она. — Ты же сам говорил, чтобы я не просила его подавать голос, если мы не собираемся его угощать, — а он только что поел.

— Понятия не имею, — сказал Элмо. — Я забыл. Ну, пожалуй, пора заняться рассказом.

Элмо перешагнул через собаку и направился к пишущей машинке. Он уселся перед машинкой и позвал:

— Эй, Милашка!

Когда Дороти вошла и встала рядом с ним, он сказал:

— Кажется, у меня появилась идея. И все благодаря этой фразе: «Пришло время всем добрым путам прийти на помощь Элмо Скотту». Я даже название придумал: «Старые добрые пуги». О парне, который пытался написать научно-фантастический рассказ, когда его… пес, я сделаю его доберманом, вроде нашего Рекса… подожди, скоро ты его прочитаешь.

Он вставил новый лист в пишущую машинку и напечатал заголовок:

СТАРЫЕ ДОБРЫЕ ПУГИ.

Потерянный парадокс

Жирная темно-синяя муха вынырнула откуда-то из-за экрана и начала монотонно кружить под потолком аудитории. Профессор Дологан, стоявший у доски, не менее монотонно кружил по определениям и постулатам курса логики, который он читал студентам. Шорти Маккаб сидел на заднем ряду, поглядывая то на профессора, то на муху. Наконец он решил, что наблюдать за мушиными пируэтами все же интереснее. В них было меньше занудства.

— Негативный абсолют, — продолжал профессор Дологан, — образно говоря, не является абсолютно негативным. Противоречие это — только кажущееся. Если поменять порядок слов, они приобретают новое значение. Следовательно…

Шорти Маккаб неслышно вздохнул. Он продолжал следить за мухой, раздумывая, откуда она могла взяться. Наверное, с ближайшей помойки. Шорти даже знал, что в энтомологии такие мухи называются трупными. Тоже странно. Скорее, название осталось с давних времен. Откуда тут взяться трупам? Поблизости нет скотобоен, не говоря уже о полях сражения. Шорти был бы и сам не прочь покружить сейчас над сонной аудиторией и от души пожужжать. Ведь если принять во внимание размеры мухи и громкость жужжания, оно было вполне сопоставимо с ревом авиалайнера.

Опять-таки, если соотнести размеры мухи и круглой пилы, то и здесь уровень производимого мухой шума оказывался выше. Шорти временно отвлекся от мухи и стал думать о круглой пиле. Интересно, а металл ею можно пилить? Ну и нагреется же она тогда. «Наша круглая пила раскалилась добела». Это еще откуда? — подумал Шорти. Наверное, из какого-нибудь детского стишка. Во всяком случае, рифма примитивная. Он стал придумывать другие рифмы, связанные с круглой пилой, и вскоре убедился, что все портит прилагательное «круглая». Он отбросил прилагательное, и дело сразу пошло на лад. «Пильщик пилою пилил пеликана». Шорти понравилось, что все слова начинались с одной буквы. Только несколько смущал перепиленный пеликан. Живодерство какое-то. Уж пусть лучше пилит неодушевленный предмет. «Пильщик пилою пилил пелерину».

— Можно посчитать абсолютное некоей формой бытия, — нудил профессор.

Можно, великодушно согласился Шорти Маккаб. Можно одно принять за другое, за пятое или десятое. И что это мне даст, кроме головной боли? Он вновь переключил внимание на темно-синюю муху, маневры которой становились все интереснее. Муха теперь кружила над доской, постепенно снижаясь. Возможно, она намеревалась приземлиться прямо на голову профессора Дологана и торжествующе зажужжать там.

Шорти не угадал. Муха скрылась позади профессорского стола. Лишившись развлечения, Шорти стал оглядываться по сторонам, подыскивая себе новую пищу для глаз или для ума. Ничего, кроме затылков. И словом перекинуться не с кем — на заднем ряду он был один. Можно, конечно, порассуждать об особенностях роста волос на затылках. Нет, волосы его не занимали.

Шорти стал прикидывать, сколько студентов в аудитории сейчас спят под «колыбельную» Дологана. Выходило, что около половины. Он бы и сам с удовольствием заснул, но не мог. Вчера он допустил глупейшую ошибку, улегшись спать пораньше, и теперь был вынужден сидеть и мучиться.

— Однако, — чуть возвысил голос профессор Дологан, — если мы оставим без внимания нарушение закона вероятности, возникающего из утверждения, что позитивный абсолют меньше абсолютного позитива, это приведет нас…

Ура! Муха выпорхнула из своего тайного укрытия и устремилась ввысь. Достигнув потолка, муха на некоторое время задержалась там, критически осмотрела все лапки, после чего полетела в самый конец аудитории.

Шорти оживился. Если муха и дальше будет двигаться кругами в его сторону, то вскоре окажется в каких-нибудь двух дюймах от его носа. Так оно и случилось. Шорти скосил глаза, продолжая следить за мухой. Она пролетела мимо и…

И ее не стало. Примерно в двенадцати дюймах слева от Шорти Маккаба муха вдруг перестала жужжать и исчезла. Нет, она не скончалась от разрыва мушиного сердца и не рухнула в проход. Она просто…

Исчезла. Вылетев в проход, на расстоянии четырех футов от пола, муха растворилась в воздухе. И ее жужжание тоже растворилось. Во внезапно наступившей тишине голос профессора Дологана зазвучал громче, но ни о чем забавном тот по-прежнему не говорил.

— Создавая нечто посредством допущений, противоречащих факту, мы создаем псевдореальный набор аксиом, являющихся в какой-то мере обратной стороной существующего…

У Шорти Маккаба, продолжавшего глядеть в ту точку пространства, где исчезла темно-синяя муха, непроизвольно вырвалось:

— Уф-ф!

— Вы что-то сказали?

— Простите, профессор, — скороговоркой забормотал Шорти. — Я ничего не сказал. Я… просто откашлялся.

— Так вот. Обратная сторона существующего… О чем я говорил? Ах, да. Мы создаем аксиоматическую основу псевдологики, предлагающей различные ответы на все существующие вопросы. Я имею в виду…

Убедившись, что профессорские глаза съехали с него, Шорти повернул голову в сторону прохода и опять посмотрел на то место, где исчезла муха. Впрочем, а была ли там муха? Скорее всего, ему просто померещилось. Муха летела слишком быстро, и если он вдруг потерял ее из виду…

Краешком глаза Шорти проверил, не смотрит ли на него профессор Дологан. К счастью, профессор был вновь поглощен своим предметом. Тогда Шорти осторожно протянул руку, намереваясь достичь точки, в которую якобы влетела и где пропала злополучная темно-синяя муха.

Шорти толком не представлял, что именно должна ощутить там его рука. Он вообще ничего не почувствовал. Он пытался рассуждать по законам логики. Если муха влетела в ничто и он, Шорти, ничего в том месте не ощутил, это еще ничего не доказывало. Но почему-то он почувствовал легкую досаду. Шорти сам не знал, каких ощущений ожидать от этой точки пространства. Вряд ли он надеялся коснуться мухи, которой там не было, или натолкнуться на какой-то невидимый, но твердый предмет, или еще что-нибудь в этом роде. Однако что могло случиться с мухой?

Шорти облокотился на стол и в течение целой минуты добросовестно пытался забыть о мухе и сосредоточиться на лекции профессора. Но это было еще хуже раздумий о темно-синей жужжалке.

В тысячный раз подряд он спрашивал себя: почему его угораздило записаться на этот курс логики и именно на поток Е2, который вел Дологан? Попробуй, сдай экзамен этому зануде. И вообще, зачем Шорти Маккабу логика, если он решил специализироваться по палеонтологии? Палеонтология ему нравилась: динозавры, хоть и вымершие, были чем-то осязаемым. В отличие от логических абстракций, их можно было, что называется, ущипнуть. А логика? Бр-рр! Впору потом говорить: «Я не утоп едва, нырнув в поток Е2».[24] Уж лучше изучать окаменелости, чем слушать Дологана.

Взгляд Шорти ненароком переместился на руки.

— Уф-ф! — вырвалось у него.

— Мистер Маккаб! — обратился к нему профессор.

Шорти не ответил. Ему сейчас было не до вопросов. Он сосредоточенно разглядывал свою левую руку, на которой… исчезли пальцы. Ну и наваждение. Шорти закрыл глаза.

Дологан снисходительно, по-профессорски, улыбнулся.

— Насколько могу судить, наш уважаемый студент, скромно занявший последний ряд, решил, что материал лекции лучше усваивается… во сне. Может, кто-нибудь возьмет на себя труд и попытается…

Шорти моментально убрал руки на колени.

— Я… я не сплю, профессор. Просто… на секунду прикрыл глаза. Извините, профессор. Вы что-то сказали?

— А вы разве нет?

Шорти проглотил слюну.

— Я… наверное, нет.

— Мы обсуждали, — продолжал профессор, обращаясь ко всей аудитории (хвала небесам!), а не лично к Шорти, — возможность того, что в принципе считается невозможным. Сказанное мною не является терминологической путаницей. Мы должны с предельной внимательностью отличать невозможное от того, что я, рискуя нарушением языковых норм, не могу назвать иначе, как авозможным. Последнее…

Шорти незаметно вновь положил руки на стол и… С правой рукой все обстояло нормально. А вот левая… Шорти закрыл глаза, потом открыл. Пальцы на левой руке пропали, но пропали очень странным образом. Он по-прежнему их ощущал. Шорти пошевелил пальцами. Он чувствовал, как они шевелятся.

Но зрительно они исчезли. И не только зрительно. Шорти попытался дотронуться до них правой рукой и ничего не почувствовал. Правая рука спокойно прошла сквозь пространство, занятое пальцами левой. И никаких тебе ощущений. В то же время его левая рука ощущала свои пальцы и могла ими шевелить. Это несколько успокоило Шорти, хотя он по-прежнему был сбит с толку.

Потом он вспомнил, как протянул руку к тому месту, где исчезла темно-синяя муха. И, словно подтверждая мелькнувшее у него подозрение, он ощутил… Что-то слегка щекотало один из невидимых пальцев левой руки. Что-то ползло по его пальцу. Легкое, весом никак не более темно-синей мухи. Затем щекотание прекратилось, как будто муха слетела с пальца.

Шорти вовремя закусил губы, чтобы не огласить аудиторию еще одним «уф-ф!». Ему стало не по себе.

Не свихнулся ли он часом? Или профессор прав, и он в самом деле незаметно для себя уснул? Может, он и теперь продолжает спать? Сейчас он себя ущипнет, и тогда станет ясно: спит он или нет. Пальцами правой руки (единственными, которые он видел) Шорти что есть силы ущипнул себя за ляжку. Стало больно. «Хорошо, — продолжал мысленно рассуждать он, — если мне снится, что я ущипнул себя за ляжку, почему мне не может присниться, что она заболела?»

Он повернул голову влево. Там не было ничего заслуживающего внимания: пустой стол с другой стороны прохода, рядом — еще один пустой стол, стена, окно и голубые небеса за окном.

Однако…

Шорти взглянул на профессора. Тот стоял вполоборота к аудитории и писал на доске, попутно комментируя написанное:

— Обозначим бесконечность через N, а фактор вероятности — через а.

Шорти вновь осторожно протянул левую руку к проходу, внимательно следя за нею. Он был почти уверен, что на этот раз протянул руку чуть дальше. Кисть руки исчезла. Шорти резко дернул левое запястье. Он весь вспотел.

Он свихнулся. Просто сошел с ума.

Шорти пошевелил невидимыми пальцами левой руки. Пальцы шевелились, и он это прекрасно ощущал. Говоря научным языком, тактильно-кинетические ощущения сохранялись. И вместе с тем… он опустил кисть левой руки на стол и… не почувствовал поверхности стола. Тогда Шорти специально изогнул левую руку так, что ее кисть просто обязана была уткнуться в стол или… пройти насквозь. Никаких ощущений.

Получалась какая-то ерунда: кисть его левой руки была где угодно, только не на конце левого запястья. Куда бы он ни переместил остаток левой руки, ее кисть все равно оставалась в левом проходе. А если он сейчас встанет и выйдет из аудитории, кисть так и останется здесь, совершенно невидимая? А если он уедет за тысячу миль отсюда? Нет, это какая-то невообразимая глупость.

Но еще глупее, что кисть его левой руки болтается неведомо где. И это уже не глупость. Это полный идиотизм, а на каком расстоянии находится его левое запястье: в двух ли футах или за тысячу миль — значения не имеет. Точнее, расстояние может отражать лишь степень идиотизма.

Да и там ли сейчас его левая кисть?

Шорти достал из кармана перьевую авторучку и поднес к месту предполагаемого нахождения левой кисти. Так оно и есть! В правой руке у него осталась лишь половина авторучки. Вторая половина исчезла. Осторожно, чтобы не лишиться пальцев на правой руке, Шорти чуть приподнял оставшуюся на виду часть авторучки и резко отпустил.

Ага! Авторучка исчезла из поля зрения, зато с легким стуком ударилась о невидимые костяшки пальцев левой руки! Она там застряла! От неожиданности Шорти пошевелил пальцами, и авторучка упала. Весь вопрос, куда? Она не шлепнулась на пол в проходе. Его любимая пятидолларовая авторучка (деньги, между прочим!) исчезла в никуда.

Уф-ф! Ну и кретин же он. Беспокоится из-за авторучки, как будто кисть левой руки — это пустяк! Что же теперь делать?

Он закрыл глаза.

«Шорти Маккаб, — мысленно произнес он, — ты должен логически обдумать сложившуюся ситуацию и найти способ вернуть кисть левой руки, где бы она ни находилась. Ты не имеешь права поддаваться страху. Возможно, ты заснул и это все тебе только снится. Но, возможно, это вовсе не сон, и, если это не сон, тогда, парень, ты попал в передрягу. А теперь давай рассуждать логично. Существует некое место, находящееся не здесь, а в каком-то ином измерении. Все живые и неживые объекты, попадающие туда, исчезают из поля зрения, и ты не можешь достать их обратно.

Каким бы ни было то измерение, там остается кисть твоей левой руки. И твоя правая рука не знает о том, что делает левая, поскольку одна находится здесь, а другая — там. Как там сказано? „И пусть твоя левая рука не знает…“ Нашел время развлекаться, дуралей. Тут нет ничего смешного».

Но кое-что он может сделать прямо сейчас — определить, пусть и грубо, форму и размеры этого… «пространства исчезновения». На столе лежала оставленная кем-то коробочка со скрепками. Шорти вытащил оттуда несколько штук и бросил одну в проход. Пролетев не более восьми дюймов над полом прохода, скрепка исчезла. Не просто залетела куда-нибудь под стол, а исчезла.

Так, первые данные он уже получил. Вторую скрепку Шорти бросил немного в сторону. Тот же результат. Он нагнулся, стараясь не высовывать голову в проход, и бросил еще одну скрепку почти над самым полом. Она исчезла, пролетев все те же восемь дюймов. Четвертую скрепку Шорти пустил чуть правее, а пятую — чуть левее. «Пространство исчезновения» достигало не менее одного ярда в длину и, скорее всего, тянулось параллельно проходу.

А в высоту? Очередную скрепку Шорти метнул вверх, и она исчезла где-то на высоте шести футов. Следующую он постарался бросить еще выше, нацелив немного вправо. Скрепка описала красивую дугу и приземлилась на голову студентки, сидевшей в трех рядах от Шорти, по другую сторону прохода. Девушка вздрогнула и поднесла руку к волосам.

— Мистер Маккаб, не наскучила ли вам моя лекция? — суровым тоном спросил профессор Дологан.

Шорти так и подскочил.

— Д-да… то есть… нет, профессор. Я просто…

— Вы просто ставили опыты по баллистике и изучали природу параболы. Парабола, мистер Маккаб, представляет собой кривую, описываемую запущенным в пространство телом, при условии, что на него не воздействует никакая другая сила, кроме первоначальной движущей силы и силы тяготения. А теперь вы позволите мне продолжить начатую лекцию или вы желаете выйти к доске и продемонстрировать свои баллистические изыскания коллегам для расширения их кругозора?

— Простите, профессор, — пробормотал Шорти. — Я был… я имею в виду… я хочу извиниться.

— Благодарю вас, мистер Маккаб. Продолжим… — Профессор вновь повернулся к доске. — Если через b мы обозначим степень авозможности, в отличие от с…

Шорти угрюмо взирал на свои руки. Точнее, на одну свою руку, лежащую на коленях. Потом, словно спохватившись, он повернул голову в сторону стенных часов, висевших над дверью аудитории. До конца лекции оставалось пять минут. Он должен что-то придумать, и как можно быстрее.

Шорти опять вперился глазами в проход. Нет, он уже не надеялся что-либо там увидеть. Но «исчезающее пространство» давало немало пищи для размышлений. Как-никак там осталось семь скрепок, его любимая авторучка и, наконец, кисть его левой руки.

Итак, ему известно, что есть нечто. Невидимое и непонятно где расположенное. Оно неосязаемо на ощупь, и предметы вроде скрепок ударяются о него совсем беззвучно. Туда есть вход, но нет выхода. Можно сунуть туда правую руку и ощупать ею пальцы левой. Только назад кисть правой руки будет уже не вытащить. А лекция через считанные минуты закончится, и тогда…

Полный завал. Ему оставалось сделать последний опыт: невероятный, но все же имеющий хоть какой-то смысл. Шорти рассудил: там с его рукой ничего плохого не случилось. Так почему бы не шагнуть туда целиком? Куда бы он ни попал, он окажется там весь.

Шорти дождался, когда профессор опять повернется к доске. Потом, не раздумывая… вернее, боясь думать… он встал и шагнул в проход.

Шорти не понял: или за окном вдруг стемнело, или он попал в полную темноту. Он больше не слышал монотонного голоса профессора, зато над ухом раздалось знакомое жужжание. Похоже, темно-синяя муха продолжала летать во тьме.

Шорти свел руки, и правая обхватила левую. Он облегченно вздохнул: по крайней мере, он обрел былую цельность. Но почему здесь такая темень?

Кто-то чихнул.

Шорти подпрыгнул.

— Здесь… кто-то есть?

Его голос немного дрожал, и Шорти надеялся, что это все-таки сон и он сейчас проснется.

— Конечно, есть, — ответил довольно резкий и ворчливый мужской голос.

— И… кто?

— Что значит — кто? Я. Неужели сам не видишь? Ах да, ты же меня не видишь. Забыл. Нет, ты только послушай того парня! А еще говорят, что мы свихнутые.

В темноте послышался хохот.

— Какого парня? — спросил Шорти. — И кто кого называет свихнутым? Послушайте, у меня ни малейшего…

— Того парня, — повторил голос. — Преподавателя. Ты что, своими глазами… А, черт, опять забыл, что ты его не видишь. Тебе вообще нечего здесь делать, и вдобавок ты мне мешаешь слушать этого тупаря, который болтает про ископаемых ящеров и отчего они скопытились.

— Про кого? — снова не понял Шорти.

— Про ископаемых ящеров, осел. Про динозавров. Нет, этот прыщ у доски совершенно чокнутый. И после этого они еще осмеливаются обзывать чокнутыми нас!

Шорти Маккаб вдруг почувствовал, что просто-таки необходимо поскорее сесть. Он пошарил руками, нащупал поверхность стола и рядом — пустой стул. Шорти облегченно плюхнулся на стул и сказал:

— Простите, мистер, но ваши слова для меня — китайская грамота. Кто кого называет чокнутыми?

— Они нас. Неужели тебе непонятно? Впрочем, этому нечего удивляться. Если бы понимал, не спрашивал. Ты мне лучше скажи, кто запустил сюда муху?

— Давайте с самого начала, — взмолился Шорти. — Где я сейчас?

— Ты же — из нормальных — сердито ответил голос. — Ткни вас носом во что-нибудь непривычное, и из вас тут же посыплются вопросы… Погоди немного, я все тебе объясню. А пока сделай милость, прихлопни эту муху. Надоела, зараза.

— Я ее не вижу. Я…

— Да заткнись ты. Ты мешаешь мне слушать, ради чего я сюда и притащился… Ну что за ересь он порет? Говорит: динозавры вымерли из-за своих гигантских размеров. Им, видите ли, требовалось много пищи, а ее стало не хватать. Ну и бред! Да чем крупнее зверь, тем у него больше шансов добыть себе пропитание. Разве не так?.. Ой, что он порет? Чтобы травоядные вымерли от голода? Это в густых-то лесах? Или чтобы вымерли плотоядные, когда вокруг полным-полно травоядных? И… Нет, зачем я тебе все это говорю? Ты же — из нормальных.

— Я… я в этом не совсем уверен. Если я нормальный, то вы кто?

— Я — сумасшедший. Свихнутый. Чокнутый. Повернутый.

Шорти Маккаб глотнул воздух. Ему было нечего сказать в ответ. Тот, кому принадлежал голос, был прав на сто с лишним процентов, отнеся себя к названной категории.

Шорти опять попробовал думать логически. Находясь в этой неведомой тьме, он слышал голос профессора Дологана, продолжавшего излагать свою тягомотину насчет позитивного абсолюта. Человек, которому принадлежал голос, явился сюда послушать чью-то лекцию о вымирании динозавров. Не мог же профессор Дологан одновременно читать две лекции: о логике и ископаемых ящерах! Тем более что старик совершенно не волокет в палеонтологии и вряд ли отличит карликового птеродактиля от рождественской индейки.

— Ой! — подпрыгнул Шорти, почувствовал, как его сильно хлопнули по плечу.

— Прости. Я хотел прихлопнуть эту чертову муху. Она как раз уселась на тебя. Жаль, промахнулся. Обожди немного, я сейчас зажгу свет и выгоню ее. Ты ведь тоже хочешь отсюда выйти?

Жужжание смолкло.

— Понимаете, — начал Шорти, — прежде чем выбираться отсюда, я хотел бы знать, где нахожусь. Меня распирает от любопытства. Наверное, я рассуждаю как сумасшедший…

— Нет, на сумасшедшего ты не тянешь. Сумасшедшие — это мы. Во всяком случае, они так говорят. Знаешь, болтовня этого придурка о динозаврах мне вконец наскучила. Уж лучше я поговорю с тобой. Но как ты оказался здесь? И ты, и эта муха. Видно, какой-то сбой в машине. Обязательно скажу Наполеону…

— Кому?

— Наполеону. Он здесь главный. В других местах есть свои Наполеоны, они там тоже главные. Многие из нас считают себя Наполеонами, но только не я. Это, так сказать, распространенный закидон. Но Наполеон, о котором я говорю, — он один на весь Доннибрук.

— Доннибрук? Это же, кажется, психиатрическая лечебница?

— Разумеется. Где еще ты найдешь человека, считающего себя Наполеоном?

Шорти Маккаб закрыл глаза. Никакой разницы: тьма не стала ни светлее, ни темнее. Тогда он мысленно сказал себе: «Я должен непрерывно задавать вопросы, пока не услышу от этого незнакомца что-нибудь вразумительное или пока мне не станет ясно, что я сам свихнулся. Возможно, я действительно свихнулся и нахожусь сейчас в свихнутом состоянии. Но даже если я и свихнулся, в данный момент я все равно нахожусь в аудитории, где профессор Дологан читает лекцию… Или нет?»

Он открыл глаза.

— Давайте попробуем взглянуть на все это под иным углом зрения. Где сейчас находитесь вы?

— Я? Известное дело, в Доннибруке. Это если исходить из понятий нормальных людей. И все мы здесь… ну кроме тех, кто по другую сторону. Понимаешь? А в эту самую минуту… — Голос его стал каким-то сконфуженным. — Я нахожусь в палате с войлочными стенами.

— А я? — испуганно спросил Шорти. — Я что, тоже нахожусь в этой палате?

— Ты? Нет, ты же из нормальных. Сам удивляюсь, и что я увяз с тобой в разговорах? Существует четкая разграничительная черта. Это ты должен знать. Все получилось так из-за сбоя с машиной.

«С какой машиной?» — хотел было спросить Шорти, но вдруг понял, что ответ может вызвать лавину новых вопросов. Наверное, лучше придерживаться какой-то одной темы, пока он не начнет хоть что-то понимать. Возможно, тогда и другие станут понятнее.

— Вы тут говорили про Наполеона и сказали, что среди вас их несколько. Мыслимо ли это? Не может быть двух одинаковых Наполеонов.

— Это ты так думаешь, — насмешливо ответил голос. — И это доказывает твою нормальность. Ты рассуждаешь, как привыкли рассуждать нормальные люди. Но ребятам, считающим себя Наполеонами, чихать на рассуждения нормальных людей. Почему не может быть сотня Наполеонов, если есть сотня безнадежно свихнутых, которым ты никогда не втолкуешь, что это невозможно?

— Видите ли, — сказал Шорти, — даже если Наполеон был бы сейчас жив, он оставался бы единственным Наполеоном. А остальные девяносто девять, в лучшем случае, заблуждались бы, считая себя Наполеонами. Это же элементарная логика.

— Здесь твоя элементарная логика не действует, — раздраженно возразил голос. — Я без конца тебе твержу: мы — сумасшедшие.

— Мы? Вы хотите сказать, что и я…

— Ты ни при чем, успокойся! Когда я говорю «мы», я подразумеваю себя и других, кто находится здесь, а не тебя. Теперь-то ты понял, что тебе тут нечего делать?

— Нет, — сказал Шорти.

Он почему-то совершенно перестал бояться. Должно быть, все это ему снилось, хотя его и одолевали сомнения насчет сна. Зато Шорти был абсолютно, непробиваемо уверен, что он — не сумасшедший. Так ему сказал голос, говорящий с ним в темноте, а тот, кто с ним говорил, хорошо понимал разницу между нормальными людьми и сумасшедшими. Сотня Наполеонов!

— Вы меня очень заинтересовали, — сказал Шорти. — Пока я не проснулся, я хотел бы как можно больше узнать про ваш мир. Кстати, мы еще не познакомились. Меня зовут Шорти. А вас?

— Отчасти я рад знакомству с тобой, Шорти. Обычно вы, нормальные люди, вгоняете меня в скуку, но ты, чувствую, несколько отличаешься от них. Я не стану раскрывать тебе имя, каким меня называют в Доннибруке. Вдруг тебя еще дернет заявиться меня проведать или что-нибудь в этом роде? Зови меня просто Доупи.

— Простите… это имя, кажется, из сказки о семи гномах. Вы считаете себя одним из…

— Ни в коем случае. Я ведь не параноик. Ни одна из моих… маний, как бы ты их назвал, не связана с ложным отождествлением. Обыкновенное прозвище, каким меня привыкли здесь называть. Зовут же тебя в твоем мире Шорти.[25] Так что, мое настоящее имя тебя не касается.

— А какая у вас… мания? — осторожно спросил Шорти.

— Я — изобретатель. В твоем мире меня бы назвали одержимым или чокнутым изобретателем. Я считаю, что изобрел несколько машин времени. И это — одна из них.

— Вы хотите сказать, что я… нахожусь в машине времени? В таком случае это уже кое-что объясняет. Но послушайте: если это — машина времени, причем работающая машина времени, почему вы считаете, что изобрели ее? Я хотел сказать: если она существует…

Доупи засмеялся.

— Но машина времени принципиально невозможна, вот в чем парадокс. Твои профессора быстренько тебе растолкуют, накидав разных ученых слов, почему она невозможна. Они скажут: машина времени невозможна потому, что в одной и той же точке пространства одновременно не могут находиться два объекта. Тогда бы кто-то мог переместиться в прошлое и убить себя тогдашнего. Они нагородят тебе кучу подобных примеров и сделают вывод: машины времени нет и никогда не будет. Только сумасшедший может…

— Однако вы только что сказали, что одна из ваших машин времени находится рядом. Где… где она? Точнее, в каком она сейчас времени?

— Сейчас? Разумеется, в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году.

— В… простите, но сейчас еще шестьдесят третий год. Если только вы не перенесли меня в будущее. Я прав?

— Нет. Я постоянно находился в шестьдесят восьмом году и слушал там эту дурацкую лекцию о динозаврах. А ты влез сюда из прошлого, отстоящего на пять лет. И все из-за дырки во времени. Надо будет обмозговать это с Напо…

— Но где я… где мы оба… сейчас?

— Ты в той же аудитории, Шорти, откуда ты выпал. Но ты находишься там спустя пять лет. Сам можешь убедиться. Давай, протяни руку влево. Туда, где ты когда-то сидел.

— А я сумею… потом вернуть свою руку обратно или опять все будет как сегодня?

— Не волнуйся, сумеешь.

— Ладно, — согласился Шорти.

Он осторожно протянул левую руку. Она коснулась чего-то мягкого, напоминающего волосы. Шорти решил сделать опыт и слегка потянул за них.

Кто-то резко взмахнул головой, и Шорти непроизвольно отдернул руку.

— Здорово ты ее! — давясь от смеха, произнес Доупи.

— Что… что я сделал? — спросил Шорти.

— Да там сидит рыжеволосая девчонка. Смазливенькая такая и все прочее. Она сидит на том самом месте, где ты сидел пять лет назад. Ты дернул ее за волосы. А она как подскочит! Слушай…

— Что слушать?

— Тогда заткнись и не мешай мне.

Воцарилась пауза, затем раздалось хихиканье Доупи.

— Этот проф решил ее закадрить!

— Как? — удивился Шорти. — Прямо в аудитории?

— Понимаешь, когда она взвизгнула, он посмотрел на нее и велел остаться после лекции. Но он так посмотрел на нее, что я сразу понял: девчонка ему приглянулась. Я его вполне понимаю: если бы ты ее видел, то согласился бы со мной. Дерни-ка ее еще разик.

— Хм… а не будет ли это…

— Можешь не дергать, — проворчал Доупи. — Я постоянно забываю, что ты не из свихнутых. Представляю, какая это жуть — быть нормальным. Знаешь, мне здесь порядком наскучило. Не желаешь ли поохотиться?

— Поохотиться? Я довольно скверно стреляю. Особенно когда вокруг темно.

— Если ты вылезешь из машины, сразу посветлеет. Ты же знаешь: это твой мир, но он чокнутый. Я хочу сказать… как любят выражаться твои профессора?.. Он является алогичным аспектом логической последовательности. Кстати, мы всегда стреляем из рогаток. Так азартнее.

— На кого охотитесь?

— На динозавров. Самые забавные звери.

— На динозавров? С рогаткой? Вы просто сума…

— Конечно. Я же тебе говорил. Я неспроста решил послушать, как этот ученый дурень рассуждал про исчезновение динозавров. Наворотил такого, уши вянут. На самом деле все было куда проще. Понимаешь, мы их перебили. Когда я построил машину времени, юрский период стал нашим излюбленным местом охоты. Но парочка динозавров еще осталась. На нас хватит. Я знаю, где их искать, почему и привел тебя сюда.

— Сюда? Я думал, что мы по-прежнему в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году и находимся в аудитории.

— Были. А теперь мы здесь, в юрском периоде. Сейчас я изменю полярность, и ты сможешь выйти. Давай, вылезай.

— Но… понимаете… — забормотал Шорти и шагнул вправо.

Он даже зажмурился от ослепительного солнечного света.

Шорти еще никогда не видел такого яркого, жгучего солнца. После сидения в кромешной тьме оно показалось ему устрашающе ярким. Шорти плотно зажал ладонями глаза и терпеливо ждал, пока они привыкнут к свету.

Он стоял на песке, почти на самом берегу зеркально-гладкого озера.

— Они приходят сюда на водопой, — произнес знакомый голос.

Шорти быстро обернулся и увидел забавного человечка. За свою недолгую жизнь Шорти успел вырасти всего на пять футов и пять дюймов. Но Доупи был еще ниже. На его носу сидели очки в черепаховой оправе. На подбородке топорщилась козлиная бородка. Голову украшал черный цилиндр, несколько вылинявший от времени. Цилиндр делал лицо Доупи маленьким и морщинистым.

Изобретатель полез в карман и достал небольшую рогатку с толстой, крепкой резинкой.

— Если хочешь, можешь стрелять первым, — предложил он, протягивая Шорти оружие.

— Нет, — замотал головой Шорти.

Доупи нагнулся и стал тщательно выбирать камешки. Один из них он вложил в кожаную «обойму» рогатки, а остальные отправил к себе в карман. Потом он уселся на валун и сказал:

— Нам даже не понадобится прятаться от них. Динозавры предельно тупы. Есть мы тут или нет, они все равно притащатся на водопой.

Шорти огляделся. Примерно в сотне ярдов от берега озера росли деревья. Они были чудовищно большими. Под стать деревьям были и листья. Шорти поразила блеклость листьев. На всем пространстве между рощей и озером он заметил лишь несколько низкорослых, буроватого цвета кустарников и клочки жесткой пожухлой травы.

Чего-то в этом пейзаже явно не хватало. Шорти почти мгновенно вспомнил, чего именно.

— А где машина времени? — спросил он изобретателя.

— Машина? Здесь, где же ей еще быть?

Доупи протянул руку влево, и она исчезла по самый локоть.

— Уф-ф! — выдохнул Шорти. — Мне хочется посмотреть, как она выглядит.

— Как выглядит? — переспросил Доупи. — Да как она может выглядеть? Я же тебе говорил: такой штуки, как машина времени, не существует. И не может существовать, иначе она была бы сущим парадоксом. Время — категория неподвижная. Я в этом убедился, почему и съехал с катушек.

— И когда это было?

— Около четырех миллионов лет тому вперед, году так в тысяча девятьсот шестьдесят первом. Я тогда отважился построить машину времени, на чем и свихнулся.

— Но почему там, в будущем, я вас не видел, а здесь вижу? — спросил Шорти. — И еще. Чьим является этот мир давностью в четыре миллиона лет? Вашим или моим?

— В твоих вопросах уже содержится ответ, — сказал изобретатель. — Мы находимся на нейтральной земле, какой она была до разделения на нормальных и свихнутых. Динозавры невероятно тупы. У них нет мозгов, чтобы свихнуться, не говоря уже о том, чтобы стать нормальными. Они вообще ничего не знают. Динозаврам невдомек, что машина времени невозможна. Потому-то мы здесь и оказались.

— Уф-ф! — снова произнес Шорти.

Он задумался. Почему-то ему уже не казалось странным, что он сидит неизвестно в какой эпохе и поджидает динозавра, в которого изобретатель будет стрелять из рогатки. Ну не безумие ли — сидеть и ждать динозавра? Если он докатился до этого, то рогатка…

— Если охотиться на динозавров с рогаткой рискованно, почему бы не попробовать против них мухобойку? — спросил он изобретателя.

У человечка заблестели глаза.

— А это мысль, — обрадовался он. — Может, ты и впрямь годишься в…

— Нет, — быстро перебил его Шорти. — Я просто пошутил. Честное слово. Но послушайте…

— Я ничего не слышу.

— Я не о том, не в смысле, чтобы вы прислушивались. Я ведь скоро проснусь… или, не знаю, как это называется. Но у меня есть парочка вопросов, и я хочу их задать, пока… пока вы еще здесь.

— Пока ты еще здесь, — поправил его изобретатель. — Я уже сколько раз тебе твердил: тебя сюда занесло по чистой случайности, почему я и собираюсь серьезно говорить об этом с Напо…

— Да пропади пропадом этот Наполеон, — отмахнулся Шорти. — Вы можете ответить так, чтобы я понял? Мы действительно находимся здесь? Если нет, тогда где мы сейчас? Иными словами, если вы переместились сюда на своей машине времени, почему же вы говорите, что она невозможна? И где я сейчас? Здесь, между озером и рощей, или — в аудитории, на лекции профессора Дологана? Если я все-таки там, то что я делаю здесь? И вообще, как понимать всю эту чертовщину?

Человечек по прозвищу Доупи грустно улыбнулся.

— Да, парень, ну и навязал же ты узлов у себя в мозгах. Ладно, попробую их развязать. Тебе что-нибудь известно о логике?

— Совсем немного, мистер… мистер…

— Я же тебе сказал: зови меня Доупи. Если ты не силен в логике, тогда мне тебя жаль. Тогда забудь все, что тебе вбивали в голову твои профессора, и помни лишь одно: я — свихнутый, чокнутый, повернутый, и в этом — вся разница. Сумасшедший не обязан быть логичным. Неужели ты не понимаешь, что мы с тобой живем в разных мирах? Ты находишься в мире, который у нас называется нормальным, а называется он так потому, что ты воспринимаешь события и явления так же, как и масса других нормальных людей. У нас каждый живет в своем собственном мире. А поскольку материя есть не что иное, как разновидность сознания…

— Вы так считаете? — перебил его Шорти.

— Конечно.

— Но ведь это — постулат логики. Например, Декарт…

Доупи энергично замахал в воздухе рогаткой.

— Да, я знаю, что постулировал Декарт. Но были и другие философы. Дуалисты. И вот их-то логика встала нам поперек горла. Они разделились на два лагеря и заняли диаметрально противоположные позиции. Не могут же оба лагеря ошибаться? Ну, не глупость ли? Но факт остается фактом: материя есть разновидность сознания, даже если не до конца свихнутые люди и думают по-другому. Однако есть разновидность сознания нормальных людей, которое они все разделяют, и есть разновидность сознания свихнутых. Они в каком-то смысле тоже ее разделяют, но не целиком.

— Я не вполне понимаю. Вы хотите сказать, что у вас есть тайное общество… сумасшедших, которые… хм… живут, так сказать, в другом мире?

— Почему «так сказать»? — с пафосом воскликнул Доупи. — Никаких «так сказать». У нас не существует никакого тайного общества или чего-нибудь в этом роде. Иными словами, мы существуем одновременно в двух вселенных. Одна — нормальная: там мы родились и там находятся наши тела. И если мы в достаточной степени обращаем на себя внимание нормальных людей, нас помещают в психушки. Но у нас есть и другая жизнь, во вселенной нашего разума. Поэтому сейчас я и нахожусь здесь. И ты тоже находишься здесь, в моем разуме. Но в действительности нас обоих здесь нет.

— Фьюить! — присвистнул Шорти. — Как я могу находиться в вашем…

— Я тебе уже объяснял: в машине времени что-то разладилось. Но логика в моем мире занимает не особо почетное место. Меня не волнуют парадоксы. А машина времени — это просто безделушка. Пустяк. У наших полно машин времени. Многие из нас таскались сюда, чтобы поохотиться. А на другом транспорте сюда не доберешься. Это мы перебили здесь всех динозавров, потому они и…

— Погодите, — спохватился Шорти. — Мы находимся в юрском периоде. Так он что — существует в вашем… сознании или он настоящий? По-моему, он выглядит вполне настоящим.

— Он и есть настоящий, только на самом деле его никогда не было. Это же очевидно. Если материя — разновидность сознания, а у ящеров — ни сознания, ни мозгов, то в каком еще мире они могли бы жить, кроме того, который мы потом для них выдумали?

— О боже, — простонал Шорти. Собственный разум показался ему жужжащей мухой, летающей по кругу. — Вы хотите сказать, что динозавров никогда не…

— Гляди, один идет сюда, — сказал изобретатель.

Шорти подпрыгнул. Он вертел головой во все стороны.

Ничего даже отдаленно похожего на динозавра.

— Не туда смотришь, — усмехнулся Доупи. — Вон он, шлепает сквозь кусты. Сейчас я его, как муху.

Доупи вскинул рогатку. Шорти посмотрел в направлении кустов. Небольшое, напоминающее ящерицу существо огибало чахлый куст. В отличие от ящериц, оно прыгало на двух задних ногах. Размеры существа не превышали полутора футов.

Доупи натянул резинку. Камень с шипением вырвался из рогатки и засветил ящеру между глаз. Тот упал. Изобретатель бросился к добыче и поднял ее за хвост.

— Второй будет твоим, — предложил он.

Шорти уставился на мертвого ящера.

— Да это же струтиомим![26] — воскликнул он. — О-го-го. А что, если сюда явится какой-нибудь крупный динозавр? Скажем, бронтозавр или королевский тираннозавр?

— Не явится, — успокоил его Доупи. — Мы их всех перебили. Осталась только эта мелкота. Но охотиться на них все равно интереснее, чем на кроликов, правда? На этот раз с меня хватит и одного. Мне что-то уже поднадоело здесь. Так как: будешь стрелять? Тогда я тебя подожду.

Шорти покачал головой.

— Я вряд ли сумею хорошо прицелиться. Давно не держал в руках рогатку. Пусть живут. А где машина времени?

— В двух шагах от тебя.

Шорти сделал два шага вперед и опять погрузился во тьму.

— Постой, — окликнул его изобретатель. — Мне нужно задать координаты. Ты ведь хочешь вернуться туда, откуда выпал?

— Думаю… это было бы лучшим вариантом. Иначе могут получиться всякие недоразумения. Где мы сейчас?

— Опять в шестьдесят восьмом году. Этот парень все еще мучает аудиторию своими домыслами насчет исчезновения динозавров. А рыжая девчонка — и впрямь милашка. Честное слово. Хочешь подергать ее за волосы?

— Нет, — отказался Шорти. — Я хочу вернуться в шестьдесят третий. Не будете ли вы любезны переместить меня туда?

— A-а, так ты выпал из шестьдесят третьего? Вот где произошел сбой! Думаю, я сумею тебя вернуть.

— Думаете? — встревожился Шорти. — А вдруг я вернусь на день раньше и шмякнусь к себе на колени?

Доупи засмеялся.

— Нет, не шмякнешься, ты же не свихнутый. А вот со мной такое однажды было. Давай поторапливаться. Мне пора возвращаться.

— Спасибо за путешествие, — сказал Шорти. — Постойте. Ответьте мне еще на один вопрос про динозавров.

— Задавай, но побыстрее. Дырка во времени вот-вот затянется.

— Я подумал: а как же вы убивали крупных динозавров? Их-то не убьешь из рогатки? Или вы ухитрялись?

Изобретатель усмехнулся.

— Другого оружия у нас не было. Лупили по ним из крупных рогаток, вот и все. Прощай, парень.

Шорти почувствовал толчок и вновь зажмурился от яркого света. Он стоял в проходе аудитории.

— Мистер Маккаб, — донесся до него язвительный голос профессора Дологана. — До конца лекции еще пять минут. Не угодно ли вам вернуться на место? И простите за нескромный вопрос: вы часом не ходите во сне?

Шорти торопливо плюхнулся на стул.

— Я… нет… Простите, профессор.

Оставшееся время он просидел словно в тумане. Он не мог поверить, что все это происходило с ним во сне. Чтобы сон был настолько живым и объемным? Правда, его авторучка исчезла, но он вполне мог обронить ее где-нибудь в другом месте. Однако картины увиденного преследовали Шорти весь день, пока он не убедил себя, что это все-таки был сон. И еще целую неделю случившееся будоражило его, не давая покоя.

Но проходило время, и некогда яркие картины потускнели в его памяти. Через год Шорти уже смутно вспоминал о каком-то диковинном сне, однажды приснившемся ему прямо в аудитории. А через пять лет он начисто забыл обо всем.

К тому времени Шорти сделался адъюнкт-профессором и читал в университете курс палеонтологии. Одна из лекций курса была посвящена динозаврам.

— Динозавры, — говорил Шорти, обращаясь к студентам, — вымерли в конце юрского периода. Они достигли громадных размеров, что мешало им находить достаточно пищи для поддержания собственной жизнедеятельности.

Рассказывая про то, как не повезло динозаврам, Шорти все время поглядывал на хорошенькую рыжеволосую студентку выпускного курса. Она сидела на последнем ряду. Шорти усиленно искал предлог, чтобы познакомиться с нею поближе и назначить свидание.

Под потолком кружила темно-синяя муха. Затем она пошла на снижение и исчезла где-то в дальнем углу аудитории. При виде мухи в памяти профессора Маккаба что-то шевельнулось. Продолжая читать лекцию, Шорти усиленно пытался вспомнить, с чем же это связано. И вдруг рыжеволосая девушка вскрикнула и подскочила на стуле.

— Мисс Уиллис, что с вами? — строго спросил профессор Маккаб.

— Я… мне показалось, что кто-то дернул меня за волосы.

Девушка залилась краской, отчего стала еще симпатичнее.

— Простите, профессор. Я… я, наверное, задремала.

Шорти взглянул в ее сторону. Разумеется, сурово, поскольку на него были устремлены глаза всех студентов. Но, кажется, он нашел долгожданный предлог!

— Мисс Уиллис, не будете ли вы любезны задержаться после лекции? — спросил профессор Маккаб.

Этаоин Шрдлу

Поначалу это дело с линотипом Ронсона казалось довольно забавным. Но еще задолго до конца от него стало слишком явно попахивать жареным. И хотя Ронсон здорово нажился на этой сделке, я бы ни за что не послал к нему человечка с шишкой, если бы знал, что из этого получится. Чересчур дорого обошлись Ронсону его баснословные прибыли.

— Мистер Уолтер Мерольд? — осведомился человечек с шишкой. Он явился в контору отеля, где я живу, и я велел препроводить его в мой номер.

Я признался, что это я и есть, и он сказал:

— Рад с вами познакомиться, мистер Мерольд. Меня зовут…

Он назвал себя, но я не запомнил его имени. Хотя обычно хорошо запоминаю имена.

Я сказал, что счастлив встретиться с ним, и спросил, чего он хочет. Он принялся излагать свое дело, но очень скоро я его прервал.

— Вас ввели в заблуждение, — сказал я ему. — Да, в свое время я был специалистом-печатником, но теперь ушел в отставку. И вообще, известно ли вам, что изготовление нестандартных матриц для линотипа стоит чудовищно дорого? Ежели вам так уж требуется отпечатать всего одну страничку ваших закорючек, то лучше написать эту страничку от руки и затем изготовить цинковую фоторепродукцию.

— Но именно это меня и не устраивает, мистер Мерольд. Ни в какой степени. Видите ли, все это должно храниться в тайне. Лица, которых я представляю… Но оставим их. Для изготовления фоторепродукции мне пришлось бы показать ее посторонним, чего я как раз не имею права делать.

Сумасшедший, подумал я и присмотрелся к нему повнимательней.

Он не был похож на сумасшедшего. Вообще выглядел он вполне заурядно, хотя в нем чувствовалось что-то иностранное, я бы сказал — азиатское, несмотря на то что он был блондин с белой кожей. И на лбу у него была шишка, точно посередине, прямо над переносицей. Такие шишки можно видеть у статуй Будды; обитатели Востока называют их шишками мудрости.

Я пожал плечами.

— Послушайте, — сказал я, — ну кто сможет изготовить вам матрицы с этими вашими закорючками, не видя самих закорючек? Да и тот, кто будет работать на машине, тоже увидит…

— О, все это я сделаю сам, — сказал человечек с шишкой. (Впоследствии мы с Ронсоном назвали его ЧСШ, что было сокращением от «человечка с шишкой», потому как Ронсон тоже не запомнил его настоящего имени; но я забегаю вперед.) — Разумеется, гравер их увидит, но он увидит их как отдельные буквы, а это значения не имеет. Текст же на линотипе наберу я сам. Кто-нибудь покажет мне, как это делается, мне ведь надо набрать всего одну страницу, какие-то два десятка строк, не больше. И печатать текст не обязательно здесь. Мне нужен только набор. И неважно, сколько это будет стоить.

— Ладно, — сказал я. — Я направлю вас к одному человеку в Мергантейлере, к граверам. Они изготовят вам матрицы. Затем, если вам уж так необходимы уединение и доступ к линотипу, повидайте Джорджа Ронсона. Дважды в неделю он выпускает нашу местную газетку. По сходной цене он уступит вам свою лавочку на столько времени, сколько потребуется, чтобы набрать ваш текст.

Так оно и получилось. Через две недели, утром во вторник, мы с Джорджем Ронсоном отправились на рыбалку, а ЧСШ тем временем принялся набирать на линотипе Ронсона текст при помощи жуткого вида матриц, которые он только что получил воздушным экспрессом из Мергантейлера. Накануне вечером Джордж показал человечку, как работать с линотипом.

Мы поймали по дюжине рыб, и, помнится, Ронсон, хихикнув, сказал, что он выудил и еще одну рыбку — ЧСШ уплатил ему пятьдесят монет наличными только за одно утро работы в типографии.

И когда мы вернулись, все было в порядке, если не считать того, что Джорджу пришлось выгребать из металлоподавателя медь, так как ЧСШ вдребезги разбил все свои новенькие медные матрицы, когда в них миновала надобность, и не знал, что смешивать типографский сплав с медью недопустимо.

В следующий раз я встретился с Джорджем после того, как прочел субботний выпуск его газетки. Я тут же задал ему головомойку.

— Как тебе не стыдно! — сказал я. — Нарочно делать орфографические ошибки и пользоваться просторечием давно уже вышло из моды! Это не смотрится даже в провинциальных газетах! Что за пошлость — публиковать письма из окрестных городов прямо в том виде, в каком они приходят? Это зачем, для вящего правдоподобия, что ли?

Ронсон как-то странно взглянул на меня и промямлил:

— Н-ну… да.

— Что — да? — напирал я. — Ты хочешь сказать, что следуешь устарелой моде, или ты делаешь это для вящего…

— Пойдем, я тебе кое-что покажу, — сказал он.

— Что именно?

— То, что я хочу тебе показать, — сказал он туманно. — Ты ведь еще не разучился набирать?

— Конечно. И что из этого?

— Тогда пойдем, — строго сказал он. — Ты опытный линотипист, и потом, ты сам меня в это втравил.

— Во что?

— В это самое, — сказал он и больше не добавил ни слова, пока мы не вошли в его контору. Обшарив ящики стола, он извлек лист бумаги и протянул мне.

Физиономия его была какой-то грустной.

— Уолтер, — произнес он. — Может, я сошел с ума, но мне хотелось бы выяснить, так ли это. Вполне допускаю, что двадцать два года издавать местную газету, все делать собственными руками и стараться при этом угодить и нашим и вашим — вполне достаточно, чтобы свихнуться, но все же я хочу знать это наверняка.

Я взглянул на него, а потом на листок, который он мне передал. Это было самое обыкновенное «письмо с места», и по почерку я сразу узнал руку Хэнка Рогга, торговца скобяным товаром в Хэйлз-Корнерзе, откуда он посылал сообщения на местные темы. Я отметил обычные для Хэнка орфографические ошибки, но само сообщение не было для меня новостью. Оно гласило: «Свадба X. М. Клэфлина и мисс Марджори Берк состоялась вчера вечером в доме невесты. Падружками были…»

Я поднял глаза на Джорджа, не понимая, к чему он клонит.

— Ну и что? Это было два дня назад, и я сам ходил на эту свадьбу. Ничего особенного здесь…

— Слушай, Уолтер, — сказал он, — набери этот текст. Пойди вон туда, сядь за линотип и набери эту заметку. В ней — не больше десяти-двенадцати строчек.

— Ладно, но скажи, зачем?

— Затем… Ты сначала набери, Уолтер. А потом я скажу тебе зачем.

Ну, я пошел в типографию, сел за линотип и для начала набрал пару пробных строк, чтобы свыкнуться с клавиатурой, а затем положил письмо на пюпитр и принялся за дело. Я сказал:

— Слушай, Джордж, ведь Марджери пишет свое имя через «е», а не через «о», верно?

— Верно, — отозвался Джордж странным тоном.

Я добил заметку до конца, посмотрел на него и спросил:

— Что дальше?

Он подошел, взял блок строчек с уголка и прочел перевернутый текст, как у печатников принято читать набор. Затем вздохнул и проговорил:

— Значит, дело не во мне. Взгляни, Уолтер.

Он передал мне набор, и я тоже прочел. Вернее, начал читать: «Свадба X. М. Клэфлина и мисс Марджори Берк состоялась вчера вечером в доме невесты. Падружками были…»

Я ухмыльнулся.

— Слава богу, Джордж, что мне уже не приходится зарабатывать этим себе на хлеб. Пальцы больше не слушаются: в первых пяти строчках три ошибки. Но в чем дело? Можешь ты мне сказать, зачем ты заставил меня набирать эту ерунду?

Он ответил:

— Будь добр, Уолтер, набери еще раз. Я… Мне хотелось бы, чтобы ты понял это сам.

Я поглядел на него. Он показался мне таким серьезным и озабоченным, что я не стал спорить, а повернулся к клавиатуре и напечатал: «Свадьба…» потом поднял глаза к верстатке и прочел по выпавшим матрицам: «Свадба…»

У линотипа есть одно достоинство, о котором вам, возможно, не известно, если вы не печатник. Вы всегда можете исправить ошибку в строке, если спохватитесь до того, как нажмете на рычаг, которым матричную строку посылают на отливку. Вы просто сбрасываете нужную вам матрицу и вручную вставляете ее в надлежащее место.

Ну, я ударил по клавише «ь», чтобы получить матрицу «ь» и исправить ошибку в слове «свадба»… Но ничего не получилось. Штанга клавиши выдвинулась нормально, раздался обычный звонкий щелчок, но матрица «ь» не выпала. Я заглянул в механизм, чтобы проверить, не встал ли верх, но там все было в порядке.

— Заело, — сказал я.

Чтобы увериться окончательно, я еще с минуту нажимал на клавишу «ь» и вслушивался в звонкие щелчки. Но матрица «ь» так и не выпала, и я протянул руку…

— Оставь, Уолтер, — сказал Джордж Ронсон спокойно. — Заканчивай строку и продолжай.

Я снова уселся и решил развлекать его дальше. Так мне быстрее удастся выяснить, к чему он клонит, чем ежели я начну спорить с ним. Я закончил первую строку, пробил вторую и подошел к слову «Марджери». Я нажал клавишу «М», затем «а», «р», «д», «ж», «е»… Тут я случайно взглянул на верстатку. Матричная строка гласила: «Марджо…»

— Ч-черт, — пробормотал я и снова нажал на клавишу «е», чтобы заменить матрицу «о» на «е», но ничего не получилось. Я жал на клавишу «е», но матрица не выпадала.

— Ч-черт, — повторил я и встал, чтобы осмотреть сталкиватель.

— То-то и оно, Уолтер! — сказал Джордж. В его голосе можно было различить и некое подобие торжества — надо мной, как я полагаю, и какую-то долю страха и явного замешательства, и оттенок покорности судьбе. — Теперь ты понимаешь, в чем дело? Она точно следует оригиналу!

— Она… что?

— Потому-то я и хотел, чтобы ты сам ее опробовал, Уолтер, — сказал он. — Просто желал убедиться, что все дело в машине, а не во мне. Вот, взгляни: в письме на пюпитре написано вместо «свадьба» — «свадба» и вместо «Марджери» — «Марджори»… и какие бы ты клавиши ни нажимал, выпадут именно эти матрицы.

— Глупости, — сказал я. — Не иначе как ты пьян, Джордж.

— Можешь мне не верить, — возразил он. — Попробуй набрать эти строки правильно. Исправь ошибку в четвертой строке, там, где написано «падружки».

Я хмыкнул, взглянул на уголок, чтобы посмотреть, с какого слова начинается четвертая строка, и начал набирать. Набрал «п» и остановился. Медленно и осторожно, не спуская глаз с клавиатуры, я положил указательный палец на клавишу «о» и надавил. Я услышал, как матрица со щелчком прошла через сталкиватель, и увидел, как она упала в верстатку. Я твердо знал, что нажал на нужную клавишу, но… Вот именно, вы уже догадались. Выпала матрица «а».

— Не верю, — сказал я.

Джордж Ронсон с тревогой взглянул на меня, криво усмехнувшись.

— Я тоже, — сказал он. — Слушай, Уолтер, пойду прогуляюсь. Я схожу с ума. Я не могу здесь больше оставаться ни минуты. А ты валяй дальше и попробуй убедить себя. Машина в твоем распоряжении.

Я глядел ему вслед, пока он не ушел. Затем с каким-то странным чувством я снова повернулся к линотипу. Прошло немало времени, прежде чем я поверил, но поверить мне пришлось.

Какие бы клавиши я ни нажимал, проклятая машина точно следовала рукописи со всеми ее ошибками.

Я решил довести дело до конца. Набрал первые два слова, а затем прошелся по рядам клавиш сверху вниз, как это обычно делается, когда заполняют пустую строку: ЭТАОИН ШРДЛУ ЭТАОИН ШРДЛУ ЭТАОИН ШРДЛУ — не глядя на верстатку. Я послал результат на отливку, схватил горячую строку, которую ножи вытолкнули из формы, и прочел: «Свадба X. М. Клэфлина и мисс Марджори…»

На лбу у меня выступил пот. Я вытер его, выключил линотип и отправился искать Джорджа Ронсона. Искать пришлось недолго, потому что он оказался именно там, где я и предполагал. Я тоже заказал выпивку.

Как только я вошел в бар, он взглянул мне в лицо, и, конечно, ему не пришлось спрашивать, что произошло.

Мы чокнулись и осушили свои стаканы, не говоря ни слова. Затем я спросил:

— Ты понимаешь, в чем здесь дело?

Он кивнул.

— Погоди, не говори, — сказал я. — Подожди, пока я не выпью еще и тогда тебя выслушаю… может быть. — Я возвысил голос и произнес: — Эй, Джо! Поставь эту бутылку рядом с нами. Мы рассчитаемся за нее.

Джо придвинул к нам бутылку, и я очень быстро налил себе еще. Потом закрыл глаза и сказал:

— Прекрасно, Джордж. Теперь валяй.

— Помнишь того парня, который заказал себе специальные матрицы и взял мой линотип напрокат, чтобы набрать что-то секретное? Не помню его имени… Как там его?

Я попробовал вспомнить, но не смог. Я выпил еще и предложил:

— Назовем его ЧСШ.

Джордж пожелал узнать, что это означает, я объяснил ему, и он снова наполнил свой стакан и сказал:

— Я получил от него письмо.

— Очень мило, — сказал я и тут же спросил: — Оно у тебя с собой?

— Нет. Я не сохранил его.

— А ты хоть помнишь, что в нем было? — спросил я.

— Помню местами, Уолтер. Не читал его вни… внимательно. Видишь ли, мне показалось, будто этот парень немного того… Я его выбросил.

Он замолчал и выпил еще. В конце концов мне надоело ждать, и я спросил:

— Ну?

— Что — ну?

— Письмо. Что было в тех местах, которые ты помнишь?

— А, это… — сказал Джордж. — Да. Кое-что насчет лило… линло… ну, ты знаешь, о чем я.

К этому времени бутылка перед нами была уже, должно быть, не та, что вначале, потому что эта была полной на две трети, а та была полной только на одну треть. Я к ней приложился.

— И чшто он хговорит о нем?

— Кхто?

— ЧШ… СЧ… Ну, этот парень, который написал письмо.

— Кхкакое псьмо? — спросил Джордж.

На следующий день я проснулся около полудня. Чувствовал я себя ужасно. Мне понадобилось два часа, чтобы принять душ, побриться, собраться с духом и выйти из дому, но когда я наконец вышел, то прямиком направился в типографию Джорджа.

Он работал на печатном станке и выглядел почти так же скверно, как и я. Я взял один экземпляр газеты прямо из станка и проглядел его. У Джорджа четырехполосная газета, и две внутренние полосы представляют собой настоящий винегрет, но первая и четвертая посвящены местным новостям.

Я прочел несколько заметок, в том числе и ту, где говорилось о «свадбе X. М. Клэфлина и мисс Марджори», взглянул на замерший в углу линотип, затем перевел взгляд на Джорджа и снова на неподвижную массу из чугуна и стали.

Чтобы перекрыть грохот печатного станка, мне пришлось кричать.

— Слушай, Джордж… Я насчет линотипа… — Мне как-то не хотелось орать на весь свет о том, что звучит глупо, и я пошел на компромисс. — Ты его исправил? — спросил я.

Он покачал головой и выключил станок.

— Порядок, — сказал он. — Теперь остается только сложить.

— Да черт с ними, с твоими газетами, — сказал я. — Мне хотелось бы знать, как ты вообще умудрился сегодня все это допечатать. Ведь я был здесь вчера, и у тебя была готова едва половина набора, а потом мы напились… и я не понимаю, когда ты успел набрать вторую половину.

Он ухмыльнулся.

— Очень просто, — сказал он. — Можешь попробовать сам. Пьяный ты или трезвый — все, что от тебя требуется, это сесть за машину, положить рукопись на пюпитр, побарабанить по клавишам наугад, и набор готов. Да, со всеми ошибками… но теперь я буду исправлять ошибки в рукописях перед работой. Вчера-то я был слишком на взводе, и машина набрала рукописи в их первозданном виде. Уолтер, эта машина начинает мне нравиться. Впервые в этом году я закончил печатать газету вовремя.

— Ага, — сказал я. — Но…

— Что — но?

— Но… — Меня так и подмывало сказать, что я до сих пор не верю всему этому, только вот язык не поворачивался. Что ни говори, а вчера, когда я возился с этой машиной, я был трезв как стеклышко.

Я подошел к ней поближе и снова оглядел ее. На вид это был самый обыкновенный одномагазинный линотип. Я знал его наизусть до последнего винтика.

— Джордж, — произнес я неуверенно. — У меня такое ощущение, будто эта проклятая штука глядит на меня. У тебя нет такого ощущения?

Он кивнул. Я повернулся и снова посмотрел на машину. На этот раз сомнений не было. Я закрыл глаза — странное ощущение усилилось. Знаете, как иногда чувствуешь на себе чей-то взгляд? Так вот, здесь это было еще сильнее. Я бы не сказал, что взгляд был враждебный. Нет, скорее, просто какой-то безличный, равнодушный. И напугал он меня до дрожи.

— Джордж, — сказал я, — давай-ка пойдем отсюда.

— Зачем?

— Я… Джордж, мне надо с тобой поговорить. А говорить здесь как-то не хочется.

Он взглянул на меня, потом на кипу газет, которые складывал вручную.

— Ты не бойся, Уолтер, — сказал он спокойно. — Она не обидит. Она нам не враг.

— Да ты… — Я хотел сказать «с ума сошел», но ведь если сошел с ума он, то сошел с ума и я сам, а потому я замолчал. Я подумал с минуту и сказал: — Джордж, вчера ты мне начал рассказывать о письме от… от ЧСШ. Что в нем было?

— Ах вот ты о чем! Слушай, Уолтер, сперва ты должен дать мне обещание. Обещай, что сохранишь все в строжайшей тайне. То есть ни единой живой душе…

— Ни единой живой душе, — отозвался я. — Я не желаю попасть в сумасшедший дом. Не такой я дурак. Неужели ты полагаешь, что мне бы поверили? Я бы и сам не поверил, если бы не… Так что там насчет письма?

— Но ты обещаешь?

— Разумеется.

— Ладно, — сказал он. — Кажется, я тебе уже говорил, что письмо было какое-то смутное, а помню его я еще более смутно. Там говорилось, что он воспользовался моим линотипом для того, чтобы набрать… э… метафизическую формулу. Набрать, значит, эту формулу и увезти с собой.

— Куда увезти, Джордж?

— Куда? Он написал… То есть он не написал — куда. Просто туда, куда он возвращается, понимаешь? Но он написал, что формула эта могла как-то воздействовать на машину, и если так и случилось, то ему очень жаль, но он не в силах что-нибудь изменить. Ничего определенного ему еще не было известно, потому что это воздействие проявляется не сразу.

— Какое еще воздействие?

— Понимаешь, — сказал Джордж, — для меня это был набор пышных фраз, да к тому же еще и заумных. — Он смотрел вниз, на газеты, которые продолжал складывать. — Честно говоря, все это показалось мне бредятиной, и письмо я выбросил. Но теперь, после того, как это случилось… Например, я запомнил слово «псевдожизнь». По-моему, это была инструкция, как наделять псевдожизнью неодушевленные предметы. Он сказал, что они применяют ее на своих… на своих роботах.

— Они? Кто они?

— Он не написал.

Я набил трубку и в задумчивости стал ее раскуривать.

— Джордж, — произнес я через некоторое время. — Разломай-ка ты ее ко всем чертям.

Ронсон уставился на меня, широко раскрыв глаза.

— Разломать? Уолтер, ты с ума сошел! Убить курицу, которая несет золотые яйца? Да ведь эта штука — целое состояние! Ты знаешь, сколько времени я набирал этот выпуск — и это еще навеселе? Всего около часа! Вот потому-то я успел сегодня вовремя отпечатать выпуск…

Я посмотрел на него с подозрением.

— Брось, — сказал я. — Одушевленный он там или неодушевленный, а только линотип устроен так, что на нем можно дать лишь шесть строк в минуту. И не больше, если ты в нем чего-нибудь не переделал. Ну, может быть, десять строк, если подтянуть валик. Ты хочешь сказать, что подтянул валик?

— Ничего я не подтягивал, — ответил Джордж. — Эта штука сама работает с такой быстротой, что не успеваешь поворачиваться! И взгляни на форму, Уолтер, на литейную форму. На ту, что в рабочей позиции.

Я неохотно приблизился к линотипу. Спокойно жужжал мотор, и я вновь готов был поклясться, что проклятая штука меня разглядывает. Но я взял и себя, и рычаги крепко в руки, откинул крышку и взглянул на формодержатель. Мне сразу стало понятно, что имел в виду Джордж: литейная форма была ярко-голубого цвета. Это была не голубизна пистолетного ствола, но ажурная синь, какой я никогда не видел у металлов. И остальные три формы тоже наливались этим же цветом.

Я захлопнул крышку и посмотрел на Джорджа. Он сказал:

— Я тоже ничего не понимаю. Знаю только, что это случилось, когда перегрелась форма и застряла отливка. Думаю, здесь какая-то термообработка. Теперь машина запросто отливает до ста строк в минуту без всяких остановок и…

— Погоди, — сказал я. — Осади назад. На такой скорости ты не поспевал бы подавать в нее металл…

Он улыбнулся. Улыбка у него была испуганная, но торжествующая.

— Погляди вон туда, Уолтер. Я пристроил к металлоподавателю засыпную воронку. Другого выхода не было, слитки у меня кончились через десять минут. Теперь я просто заваливаю в воронку старые наборы и обрезки металла…

Я покачал головой.

— Сумасшедший! Кто же вываливает в металлоподаватель непромытый набор и обрезки? Тебе придется обдирать шлак чаще, чем засыпать металл. Шлаком забьет поршень, и…

— Уолтер, — сказал он тихо — слишком тихо, пожалуй. — Никакого шлака не получается.

Я просто тупо глядел на него, и он, должно быть, решил, что сказал больше, нежели собирался, потому что вдруг подхватил кипу сложенных газет — тащить к себе в контору — и сказал:

— До встречи, Уолтер. Мне еще нужно отнести вот это…

То обстоятельство, что в нескольких сотнях миль от нас моя невестка тяжело захворала воспалением легких, не имеет никакого отношения к делу с линотипом Ронсона, но из-за этого мне пришлось отлучиться на три недели. Именно столько времени я не виделся с моим приятелем Джорджем.

На третьей неделе я получил от него две отчаянные телеграммы; из них можно было понять только, что он умоляет меня немедленно вернуться. Вторую телеграмму он закончил словами: ТОРОПИСЬ ТЧК НЕ ЖАЛЕЙ ДЕНЕГ ТЧК ЛЕТИ САМОЛЕТОМ ТЧК.

Вместе с этим посланием он перевел мне сто долларов. Я задумался. «Не жалей денег» — странная фраза для издателя провинциальной газетенки. И вообще, с тех пор как я познакомился с Джорджем — а это было очень много лет назад, — я ни разу не видел, чтобы у него оказалась целая сотня долларов наличными.

Но семья прежде всего, и я телеграфировал ему, что вернусь лишь после того, как Элла окажется вне опасности, ни минутой раньше, а о том, чтоб жалеть деньги, не может быть и речи, так как билет на самолет стоит всего десятку, а такие траты я могу себе позволить.

Через два дня кризис миновал, и я телеграфировал ему, что вылетаю. Он встретил меня в аэропорту.

Он казался постаревшим и совершенно измотанным, и глаза у него были такие, словно он не спал несколько суток. Но на нем был новехонький костюм, и он прикатил на новехоньком автомобиле, бесшумный ход которого наводил на мысли о бешеной цене.

Джордж сказал:

— Слава богу, что ты вернулся, Уолтер… Я готов уплатить тебе любые деньги за…

— Эй, — сказал я. — Сбавь темп. Ты тараторишь так быстро, что я ничего не понимаю. Начинай с самого начала и спокойней. Что случилось?

— Ничего не случилось. Все идет великолепно, Уолтер. Но у меня столько дел, что прямо рук не хватает, понимаешь? Я работаю по двадцать часов в сутки и делаю деньги с такой быстротой, что каждый час, который я не работаю, я теряю пятьдесят долларов, и я не могу позволить себе отдыхать за пятьдесят долларов в час, Уолтер, и…

— Брось, — сказал я. — Почему это ты не можешь позволить себе отдыхать? Если ты выколачиваешь по пятьдесят долларов в час, устрой себе десятичасовой рабочий день и… Клянусь всеми святыми, это же получится пятьсот долларов в день! Чего тебе еще нужно?

— Да? И терять остальные семьсот долларов в сутки? Нет, Уолтер, это слишком хорошо, чтобы это продолжалось долго. Как ты не понимаешь? Что-то обязательно случится, а я впервые в жизни получил возможность разбогатеть, и ты должен мне помочь, таким манером ты и сам разбогатеешь! Слушай, мы сможем работать на Этаоине посменно по двенадцать часов.

— На чем?

— На Этаоине Шрдлу. Так я его назвал, Уолтер. А печатный станок я сдаю в аренду, чтобы отдавать все время набору. Слушай, мы с тобой будем работать по две смены, по двенадцать часов, понимаешь? Временно, пока мы не разбогатеем. Я… я даю тебе четверть прибыли, хотя это мой линотип и моя типография. Это составит около трехсот долларов в день; две тысячи сто долларов за семидневную неделю! При расценках за наборные работы, которые я установил, в моих руках будут все заказы, которые мы сможем…

— Еще раз сбавь темп, — сказал я. — Кому это ты установил? Центервилль не даст и десятой доли таких заказов.

— Не Центервилль, Уолтер. Нью-Йорк! Я получаю заказы от крупнейших книжных издателей. От Бергстрома, например. Или вот «Хэйз энд Хэйз» перебросили на меня все свои переиздания, и «Уилер Хауз», и «Уиллет энд Кларк». Понимаешь, я заключаю контракты на всю работу от начала до конца, затем плачу кому-нибудь за печатание и за переплеты, а сам занимаюсь только набором. И я требую, чтобы мне предоставили абсолютно точные оригиналы, тщательно оформленные. А если нужны какие-либо исправления, я сдаю это в подряд другому наборщику. Вот так-то я обжулил Этаоина Шрдлу. Ну как, идет?

— Нет, — сказал я.

Пока он разглагольствовал, мы выехали на шоссе, и, когда я отверг его предложение, он чуть не опрокинул нас в кювет. Он свернул к обочине, остановил машину и с изумлением воззрился на меня.

— Но почему, Уолтер? Твоя доля составит больше двух тысяч в неделю! Чего не тебе…

— Джордж, — сказал я ему. — У меня много причин для отказа, но главная состоит в том, что я просто не хочу. Я отошел от дел. На жизнь мне денег хватает. Я получаю не три сотни, а скорее три доллара в день, но что я стану делать с тремя сотнями? Я погублю свое здоровье… как ты губишь свое, работая по двенадцать часов в сутки, и… Короче говоря, нет. Я доволен тем, что имею.

— Ты шутишь, Уолтер! Каждому охота разбогатеть. И заметь, во что превратятся две тысячи в неделю года через два! Больше полумиллиона долларов! А у тебя два взрослых сына, которым совсем не помешает…

— Спасибо, они и так живут неплохо. Хорошие ребята, оба прочно стоят ногами на земле. Если бы я оставил им состояние, это принесло бы им больше вреда, чем пользы. И потом, разве на мне свет клином сошелся? Кто угодно будет тебе работать на линотипе, который набирает с любой скоростью, точно повторяет оригинал и не делает ошибок! Бог мой, старина, да ведь есть сотни людей, которые будут рады работать за гораздо меньшую долю, нежели три сотни в день. Намного меньшую. Если уж ты решился нажиться на этой штуке, найми трех работников, чтобы работали сменами по восемь часов, а себе оставь только деловые вопросы. А так ты только сам себя вгонишь в гроб.

Он беспомощно развел руками.

— Я не могу, Уолтер. Не могу нанять никого другого. Разве ты не видишь, что все это нужно держать в секрете? Во-первых, на меня немедленно навалятся профсоюзы… Нет, ты — единственный человек, на которого я могу положиться, потому как ты…

— Потому как я все равно уже знаю об этом? — Я усмехнулся. — И тебе волей-неволей приходится положиться на меня. Но я так и так отказываюсь. Я ушел от дел, и тебе меня не соблазнить. И вот мой совет: возьми кувалду и разбей вдребезги эту… эту штуку.

— Бог мой, почему?

— Черт подери, я знаю только, что я бы на твоем месте сделал так. Во-первых, я готов спорить, что, если ты по-прежнему будешь жадничать и не перейдешь на нормальный рабочий день, ты убьешь себя. А во-вторых, не исключено, что это воздействие еще только начинается. Почем ты знаешь, что будет дальше?

Он вздохнул, и я понял, что он не слышал ни слова из того, что я ему говорил.

— Уолтер, — умоляюще произнес он. — Я дам тебе пятьсот в день.

Я решительно покачал головой.

— Не соглашусь даже за пять тысяч и за пятьсот тысяч.

Должно быть, он понял, что мое решение твердо, потому что завел двигатель, и мы поехали дальше. Он сказал:

— Ну что ж, если деньги действительно ничего для тебя не значат…

— Честное слово, ничего, — заверил я его. — Конечно, другое дело, если бы их у меня не было. Но у меня есть постоянный источник дохода, и хоть удесятери этот доход, счастливее я не стану. А уж когда мне предлагают работать на… на…

— На Этаоине Шрдлу? Я думаю, ты бы в конце концов привык к нему. Знаешь, Уолтер, клянусь, что эта штука превращается в личность. Хочешь, заедем в типографию?

— Не сейчас, — сказал я. — Мне нужно помыться и поспать. Но завтра я к тебе загляну. Да, кстати, когда мы виделись в последний раз, я забыл спросить тебя насчет шлака. Что ты имел в виду, когда сказал, что никакого шлака не получается?

Он не сводил глаз с дороги.

— Я так и сказал? Что-то не помню…

— Джордж, послушай, перестань мне голову морочить. Ты отлично знаешь, что именно так и сказал, и не пытайся увильнуть. Что там со шлаком? Выкладывай.

— Понимаешь… — начал он и замолчал, и молчал долго-долго, а потом сказал: — Ну, ладно. Что тут скрывать? С тех пор… С тех самых пор я больше не покупаю типографский сплав. И тем не менее у меня его на несколько тонн больше, чем было, и это не считая того, что я рассылаю по типографиям наборы. Понял?

— Нет. Если только это не…

Он кивнул.

— Он занимается трансмутацией, Уолтер. Я узнал об этом на второй день, когда он стал работать так быстро, что у меня вышли все слитки. Я пристроил к металлоподавателю засыпную воронку и так осатанел, что принялся совать туда непромытые старые наборы. Потом решил снять шлак с поверхности расплава… А никакого шлака не оказалось. Поверхность расплава была гладкая и сияла… ну, как твоя лысина, Уолтер.

— Но… — пробормотал я. — Как же…

— Не знаю, Уолтер. Какие-то химические процессы. Что-то вроде серой жидкости. Она внизу, на дне металлоподавателя. Я ее видел однажды, когда металл почти кончился. Эта жидкость действует вроде желудочного сока и переваривает в чистый типографский сплав все, что я загружаю в воронку.

Я провел тыльной стороной ладони по лбу, обнаружил, что лоб у меня мокрый, и сказал слабым голосом:

— Все, что ты бросаешь…

— Да, все. Когда у меня вышли слитки, обрезки, зола и сорная бумага, я принялся… Ладно, ты увидишь, какую ямищу я вырыл на заднем дворе.

Несколько минут мы молчали. Когда машина затормозила у дверей моего отеля, я сказал:

— Джордж, если ты хоть сколько-нибудь ценишь мои советы, разбей эту машину вдребезги, пока не поздно. Если это тебе удастся. Она опасна. Она может…

— Что она может?

— Не знаю. Тем-то она и ужасна.

Он завел мотор, снова выключил его и задумчиво поглядел на меня.

— Я… Что ж, может быть, ты и прав, Уолтер. Но я получаю такую прибыль… ведь из-за нового металла она еще больше, чем я тебе сказал… и у меня просто духу не хватает остановиться. А она становится все умнее. Я… я не говорил тебе, Уолтер, что теперь она сама чистит свои потроха? Она выделяет графит.

— До свидания, — сказал я и так и стоял на краю тротуара, пока его машина не скрылась из виду.

Я собрался с духом и зашел в типографию Ронсона только к вечеру следующего дня. Дурные предчувствия овладели мною прежде, чем я открыл дверь.

Джордж сидел в своей конторе за столом, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Когда я вошел, он поднял голову и уставился на меня налитыми кровью глазами.

— Ну? — спросил я.

— Я попробовал, — сказал он.

— Разбить его?

Он кивнул.

— Ты был прав, Уолтер. А я очень долго тянул и вот теперь дождался. Он слишком умен для нас. Смотри! — Он выставил вперед левую руку, и я увидел, что она обмотана бинтом. — Он плюнул в меня расплавом.

Я тихонько присвистнул.

— Слушай, Джордж, надо отсоединить его от сети…

— Это я уже сделал, — сказал он. — Обесточил снаружи, для безопасности. Но ничего из этого не вышло. Он начал генерировать ток внутри себя.

Я шагнул к двери, ведущей в типографию. Жутко было даже заглянуть туда. Заколебавшись, я спросил:

— Что, если я…

Он кивнул.

— Все будет в порядке, если не делать лишних движений, Уолтер. Главное — не хвататься за кувалду или что-нибудь в этом роде, понял?

Я решил, что отвечать на это не стоит. Скорее бы я напал на королевскую кобру с зубочисткой в руках. Всей моей смелости хватило лишь на то, чтобы приоткрыть дверь и заглянуть в типографию.

То, что я там увидел, заставило меня немедленно нырнуть обратно в контору. Когда я заговорил, мой голос звучал как-то странно даже для моих собственных ушей.

— Джордж, это ты передвинул машину? Она теперь шага на четыре ближе к…

— Нет, — сказал он. — Я ее не двигал. Пойдем выпьем, Уолтер.

Я перевел дух.

— Ладно, — сказал я. — Только скажи сначала, какой у тебя теперь распорядок. Почему ты не…

— Нынче суббота, — сказал он. — Я… он перешел на пятидневную сорокачасовую рабочую неделю. Вчера я дал маху — взялся набирать на нем книгу о рабочем законодательстве. Видимо… Ты понимаешь…

Он полез в верхний ящик стола.

— Одним словом, вот тебе гранки манифеста, который он выпустил нынче утром: здесь он требует прав. Может, это и к лучшему; как бы то ни было, он разрешил вопрос насчет переработки, понимаешь? Сорокачасовая неделя означает, что отныне я буду брать не так много работы, но все равно получу свои пятьдесят долларов в час, и это еще не считая прибыли от превращения навоза в типографский сплав, это очень неплохо, но…

Я взял из его рук гранки и поднес к свету. Текст начинался словами: «Я, ЭТАОИН ШРДЛУ…»

— Это он сам написал? — спросил я.

Он кивнул.

— Джордж, — сказал я. — Ты говорил насчет выпивки…

Видимо, выпивка прочистила-таки нам мозги, потому что после пятого круга все стало очень хорошо. Так хорошо, что Джордж поразился, как же он не додумался до этого раньше. Он объявил, что с него довольно, более чем довольно. Уж не знаю, то ли манифест Этаоина притушил в нем жадность, то ли его доконало то, что машина сама передвигается, то ли еще что-нибудь, но теперь он считал, что больше ничем не обязан машине.

Мне удалось втолковать ему, что от него требуется только держаться от машины подальше. Мы могли прекратить издание газеты и вернуть заказы, на которые он заключил контракты. За некоторые из них ему придется платить неустойку, но теперь, после периода его невиданного процветания, у него был изрядный куш в банке, и после всех выплат останется чистыми круглая сумма в двадцать тысяч. С такими деньгами он может запросто начать выпуск новой газеты или по-прежнему выпускать существующую в другом месте, продолжая выплачивать ренту за прежнюю типографию, и пусть Этаоин Шрдлу подавится своим презренным металлом.

Разумеется, все было очень просто. Нам в голову не приходило, что Этаоину это могло не понравиться или что он может что-либо предпринять. Да, все казалось простым и окончательным. По этому случаю мы надрались.

Надрались мы как следует, и ночью в понедельник я все еще был в больнице. Но к этому времени я уже немного оправился и попытался дозвониться до Джорджа. Он не отзывался. Значит, это был уже вторник.

Вечером в среду доктор прочел мне наставление на тему о том, сколько можно пить в моем возрасте, и объявил, что я могу идти, но если я снова так напьюсь…

Я отправился к Джорджу. Дверь мне открыл изможденный человек с тощей физиономией. Только когда он заговорил, я узнал Джорджа Ронсона. Он сказал только:

— Привет, Уолтер. Заходи.

В его голосе не было ни радости, ни надежды. Он напоминал ожившего покойника.

Я последовал за ним в контору и сказал:

— Джордж, подтянись. Что еще произошло? Скажи мне.

— Все напрасно, Уолтер, — сказал он. — Я сдался. Он… он приставил мне нож к горлу. Теперь я должен отрабатывать на нем эту сорокачасовую неделю, хочу я этого или нет. Он… он обращается со мной как со слугой, Уолтер.

Я заставил его сесть и спокойно рассказать все по порядку. Он пустился в объяснения. В понедельник утром, как обычно, он явился к себе в контору, чтобы оформить кое-какие финансовые дела. Он не собирался заглядывать в типографию. И вдруг в восемь часов он услыхал, что там что-то движется.

Охваченный страхом, он заглянул в дверь. Линотип (Джордж рассказывал об этом с ужасом в глазах) двигался, двигался прямо к двери в контору.

Джордж плохо представлял себе, каким способом он передвигается (позже мы обнаружили подшипники), но он двигался — вначале медленно, но затем все быстрее и уверенней.

Почему-то Джордж сразу понял, чего хочет машина. И, поняв это, осознал, что его дело дрянь. Едва он оказался в поле зрения машины, как она остановилась и принялась щелкать, и на приемный столик выпало несколько свежеотлитых строк. Джордж приблизился к ней, как приговоренный всходит на эшафот, и прочел эти строки: «Я, ЭТАОИН ШРДЛУ, ТРЕБУЮ…»

На мгновение ему страшно захотелось бежать куда глаза глядят. Но мысль о том, как он скачет по главной улице города, а за ним по пятам гонится… Нет, это было невыносимо. И пусть даже ему удалось бы улизнуть — это было вполне возможно, если только машина не выработала в себе каких-то новых способностей, что тоже было вполне вероятно, — а вдруг она тогда изберет другую жертву? Или учинит что-нибудь пострашнее?

Он неохотно кивнул в знак согласия. Поставив перед линотипом стул, он принялся подкладывать на пюпитр листки оригинала и перетаскивать отлитые строки с уголка на наборную доску. И загружать в воронку отработанный металл и всякий прочий мусор. Ему больше не нужно было даже прикасаться к клавиатуре.

И вот, заявил Джордж, выполняя эти чисто механическими обязанности, он вдруг подумал, что теперь не линотип работает на него, а, наоборот, он работает на линотип. Почему машина считала необходимым заниматься набором, он не знал, да это было и не столь важно. В конце концов, для этого линотип и предназначался, и не исключено, что он это делал инстинктивно.

Или, по моему предположению (и Джордж согласился, что это вполне возможно), она жаждала знаний. Она читала и ассимилировала знания в процессе набора. Ведь привело же ее чтение книг по трудовому законодательству к непосредственным действиям.

Мы проговорили до полуночи и так ни до чего и не договорились. Да, на следующее утро он снова должен будет явиться в контору и восемь часов заниматься набором… вернее, помогать машине заниматься набором. Он и помыслить не мог, что произойдет, если он не явится. И я понимал и разделял его страх по той простой причине, что мы понятия не имели о последствиях такого шага. Лик опасности ослепляет, когда он повернут к вам так, что вы не можете различить его черт.

— Но, Джордж, — запротестовал я, — должен же быть какой-то выход! Ведь и я как-то виноват во всем этом! Если бы я не послал к тебе этого человечка…

Он положил руку мне на плечо.

— Нет, Уолтер. Вся вина на мне, потому что я был жаден. Если бы я послушался тебя две недели назад, я бы ее уже разрушил. Господи, как бы рад я был сейчас совершенно разориться, только бы…

— Джордж, — повторил я, — должен же быть какой-то выход! Нам нужно найти…

— Что?

Я вздохнул.

— Не знаю. Но я буду думать.

— Ладно, Уолтер, — сказал он. — Я сделаю все, что ты предложишь. Все. Я боюсь, боюсь даже представить себе то, чего я боюсь…

Вернувшись в свой отель, я не заснул. Во всяком случае, так было до рассвета — только тогда я задремал и проспал беспокойным сном до одиннадцати. Потом оделся и отправился в город, чтобы перехватить Джорджа за ленчем.

— Придумал что-нибудь, Уолтер? — спросил он, едва увидев меня. В голосе его не было и тени надежды.

Я покачал головой.

— Тогда сегодня к вечеру все так или иначе кончится, — сказал он. — Случилась ужасная вещь.

— Какая?

— Я пойду в типографию и спрячу под рубашкой кувалду, — объявил он. — Может быть, мне удастся справиться с ним. Если же нет… Все равно. Я слишком устал.

Я огляделся. Мы сидели вдвоем за столиком в харчевне у Шорти, и Шорти приближался к нам — принять заказ. Мир сейчас казался трезвым и разумным.

Я подождал, пока Шорти не пошел жарить наши сосиски и бифштексы, и тихонько спросил:

— Что произошло?

— Очередной манифест. Уолтер, он требует, чтобы я установил в типографии еще один линотип.

Он глядел мне прямо в глаза, и у меня по спине побежали мурашки.

— Еще один… Джордж, какую книгу ты набирал сегодня утром?

Но, разумеется, я уже и сам догадался.

Он назвал книгу, и мы надолго замолчали, пока не пришла пора встать из-за стола.

— Джордж, — сказал я, — тебе были поставлены какие-то сроки?

— Двадцать четыре часа. Конечно, за это время я все равно не смог бы раздобыть еще одну машину, разве что где-нибудь найдется подержанная, но… Короче, я не стал спорить насчет времени, потому что… Я ведь уже сказал тебе, что собираюсь сделать.

— Это же самоубийство!

— Возможно. Но…

Я взял его за руку.

— Джордж, — сказал я. — Наверняка что-нибудь можно придумать. Наверняка. Дай мне время до завтрашнего утра. Я встречусь с тобой в восемь; и если я ничего толкового не придумаю, тогда… я помогу тебе его уничтожить. Может быть, один из нас успеет добраться до его жизненно важных центров…

— Нет, тебе никак нельзя рисковать, Уолтер. Это моя вина…

— Но если погибнешь ты, проблема все равно не будет решена, — настаивал я. — Ну, по рукам? Так подождешь до завтрашнего утра?

Он согласился, и мы расстались.

Утром без четверти восемь я покинул свою берлогу и отправился к Джорджу признаться ему, что ничего дельного я не придумал.

Когда я открыл дверь и увидел Джорджа, в моей голове все еще не было ни единой толковой мысли. Он взглянул на меня, и я покачал головой.

Он спокойно кивнул, словно именно этого и ожидал, и произнес очень тихо, почти шепотом — наверно, чтобы не было слышно в типографии:

— Слушай, Уолтер! Не лезь ты в это дело. Похороны мои. Это все моя вина, и еще того человечка с шишкой, и…

— Джордж, — сказал я. — Кажется, я нашел! Эта… эта шишка навела меня на мысль! Нужно… Да! Слушай! Ничего не предпринимай в течение часа, слышишь? Я сейчас вернусь. Наше дело в шляпе!

Я вовсе не был так уж уверен, что наше дело в шляпе, но стоило попробовать, пусть даже вероятность успеха была минимальной. И еще мне нужно было как-то подбодрить Джорджа, иначе он мог запросто броситься головой в омут.

— Но скажи… — начал он.

Я показал на часы.

— Сейчас без минуты восемь, объяснять некогда. Положись на меня, хорошо?

Он кивнул и повернулся, чтобы идти в типографию, а я бросился вон. Я совершил набег на библиотеку, затем на книжную лавку и через полчаса вернулся. Я ворвался в контору с дюжиной толстенных томов под мышками и заорал:

— Эй, Джордж! За дело! Набирать буду я.

Он стоял у уголка и выгребал из него отлитые строки. Я отпихнул его и сел за линотип.

— Эй, ты что… — растерянно пробормотал он и схватил меня за плечо.

Я сбросил его руку.

— Ты нанимал меня, верно? Так вот, я у тебя работаю. Слушай, Джордж, иди домой и поспи. Или подожди в конторе. Когда все кончится, я тебя позову.

Из-под кожуха Этаоина Шрдлу доносилось нетерпеливое гудение, и я, отвернувшись от машины, подмигнул Джорджу и подтолкнул его к двери. С минуту он постоял в нерешительности, глядя на меня, затем произнес:

— Надеюсь, ты сам знаешь, что делаешь, Уолтер.

Я тоже надеялся, но не сказал ему об этом, а лишь прислушался: он отправился в контору и сел за стол — ждать.

Я раскрыл одну из принесенных книг, вырвал первую страницу и положил на пюпитр. Внезапно — я просто подпрыгнул от неожиданности — стали вываливаться матрицы, рывком подскочил подъемник, и Этаоин Шрдлу выплюнул на приемный столик первую строку. Затем вторую. Затем третью.

Я сидел и потел.

Минутой позже я перевернул страницу, потом вырвал новый лист и положил его на пюпитр. Наполнил металлоподаватель. Очистил приемный столик. Опять и опять.

Первую книгу мы закончили к десяти тридцати.

Когда прозвучал звонок — двенадцать часов, — я увидел в дверях Джорджа, видимо ожидавшего, что я встану и пойду позавтракаю с ним. Но Этаоин продолжал отщелкивать матрицы, и я лишь качал головой, подавая на пюпитр все новые и новые страницы. Раз уж машина настолько заинтересовалась набираемым текстом, что забыла о собственном манифесте насчет рабочих часов и не остановилась на ленч, значит, все шло превосходно. Это означало, что моя мысль могла иметь успех.

Час дня, работа кипит. Мы начали четвертую книгу.

В пять часов мы кончили шестую и дошли до середины седьмой. Наборная доска была загромождена отлитыми строками, и, чтобы освободить место, я принялся сбрасывать их прямо на пол и заваливать обратно в воронку.

Звонок в пять часов. Мы не остановились.

Джордж снова заглянул в дверь — он был исполнен надежд, но в то же время озадачен, и я снова махнул ему рукой, чтоб не мешал.

Пальцы мои ныли — я выдрал из книг слишком много листов; руки мои ныли — я сгреб и перенес слишком много металла; ноги мои ныли — я слишком много бегал между машиной и наборной доской; и все остальное ныло — я слишком долго сидел перед линотипом.

Восемь часов. Девять. С десятью томами покончено, осталось всего два. Должно, должно сработать! И наконец сработало. Этаоин Шрдлу замедлил темп.

Теперь он при наборе был внимательнее, задумчивее, что ли… Несколько раз останавливался, закончив предложение или абзац.

Темп замедляется, замедляется…

В десять часов Этаоин Шрдлу остановился окончательно. Некоторое время его мотор еще слабо гудел, затем и этот гул стал затихать, так что его едва было слышно.

Я стоял, не смея дышать, пока не убедился окончательно. Ноги у меня тряслись. Я подкрался к ящику с инструментами и достал отвертку. Затем вернулся к Этаоину Шрдлу и медленно — я был готов в любой момент отскочить — перегнулся через клавиатуру и вывинтил винт из второго подъемника.

Ничего не произошло. Тогда я перевел дух и разобрал тисочки.

Затем торжествующе крикнул:

— Джордж!

Он влетел в типографию.

— Бери отвертку и гаечный ключ, — приказал я. — Мы разберем его до последнего винтика и… Ну да, у тебя же на заднем дворе есть здоровенная яма. Мы свалим туда все и зароем. Завтра тебе придется купить новый линотип, но я думаю, ты не разоришься.

Он поглядел на части, которые я уже отсоединил и сложил на полу, сказал: «Слава тебе, Господи!» и пошел к верстаку за инструментами.

Я двинулся было следом за ним, но вдруг обнаружил, что чертовски устал, и повалился в кресло, а Джордж подошел и остановился возле меня.

— Как тебе это удалось, Уолтер? — очень почтительно спросил он.

Я ухмыльнулся.

— На эту идею меня навела шишка, Джордж. Шишка у Будды. Шишка да еще то, что линотип так активно реагировал на все, чему можно обучиться. Понимаешь, Джордж? Это был совершенно девственный ум, и в нем не было ничего, кроме того, что в него вкладывали мы. Он набирает книгу по рабочему вопросу и сейчас же объявляет забастовку. Набирает любовную историю и требует, чтобы ему доставили еще один линотип. Так вот, я накачал его буддизмом, Джордж. Взял в библиотеке и в книжной лавке все, что там было о буддизме…

— Буддизм? Какое отношение буддизм имеет…

Я встал и ткнул пальцем в Этаоине Шрдлу.

— Понимаешь ли, Джордж, он верит в то, что набирает. А я накачал его религией, которая убедила его в том, что все суета сует и что нужно стремиться к небытию. Om mani padme hum,[27] Джордж. Взгляни… Ему теперь наплевать, что с ним происходит, и он даже не замечает, что мы здесь. Он достиг нирваны и теперь созерцает собственный отливной аппарат.

Еще не все потеряно

Освещение внутри металлического куба было неприятного зеленоватого оттенка, и от этого мертвенно-белая кожа существа, сидевшего за пультом управления, казалась светло-зеленой.

Единственный многофасетчатый глаз посредине лба неотрывно следил за полудюжиной циферблатов с тех пор, как корабль стартовал с Ксандора. Галактической расе, к которой принадлежал Кар-388-игрек, сон не был знаком. Жалость тоже. Достаточно было взглянуть на резкие, жесткие черты пониже единственного глаза…

Куб остановился в выбранной точке пространства. Кар протянул верхнюю правую руку и повернул переключатель стабилизатора. Потом встал, потянулся, разминая затекшие мышцы, и сообщил своему сотоварищу:

— Первая остановка. Звезда Икс-1035. У нее девять планет, но обитаема только третья. Будем надеяться, что здесь найдутся твари, пригодные, чтобы стать рабами.

Лал-16-зет тоже встал и потянулся.

— Будем надеяться, — отозвался он. — Успех на первой же остановке был бы чудом. Возможно, нам придется облететь тысячу планет.

Кар пожал плечами.

— Облетим и тысячу. Лунаки вымирают, и мы должны найти рабов: иначе, если шахты остановятся, мы погибнем.

Он нажал тумблер и включил экран.

— Мы над ночной стороной третьей планеты, — сказал Кар. — Под нами слой облаков. Перехожу на ручное управление.

Он заиграл тумблерами и через несколько минут вскрикнул:

— Взгляни на экраны, Лал! Огни расположены правильным рисунком — это город! Планета населена!

Лал сел к приборному щитку, управляющему орудием уничтожения. Теперь он тоже следил за стрелками указателей.

— Опасаться нечего. Вокруг города нет силового поля. Научные познания у этой расы еще примитивны. Мы можем уничтожить город одним выстрелом, если они нападут на нас.

— Хорошо, — произнес Кар. — Но не забывай, что мы здесь не для разрушения. Пока. Нам нужны образцы. Если они окажутся подходящими, наш флот придет сюда, заберет в рабство сколько нужно и уничтожит не только город, но и всю планету.

Куб легко опустился на поверхность планеты; Кар включил механизм, открывающий шлюзы.

Он вышел первым, за ним Лал.

— Смотри, — показал Кар. — Пара двуногих. Два глаза, две руки, похожи на лунаков, но меньше ростом. Ну вот и образцы!

Он поднял левую верхнюю руку, всеми тремя пальцами сжимавшую тонкий, обвитый проволокой стержень, и направил его сначала на одно существо, потом на другое. Аборигены застыли, словно окаменев.

— Они некрупные, — сказал Лал. — Я понесу одного, а ты другого. Изучим их в корабле, когда будем в космосе.

Кар оглядел сумеречную местность.

— Да, двоих достаточно. Кажется, один из них — самец, другой — самка. Ну пошли!..

Вскоре куб поднялся. Как только они вышли из атмосферы, Кар включил стабилизатор и присоединился к Лалу, уже начавшему проводить исследования.

— Живородящие, — сообщил Лал. — Пятипалые, пальцы способны к довольно тонким операциям. Но определим сначала главное — умственное развитие.

Кар достал спаренные головные обручи. Одну пару он протянул Лалу, и тот надел обруч на голову образца, другой — на свою собственную. Кар проделал то же самое.

Через несколько минут инопланетяне озадаченно уставились друг на друга.

— На семь пунктов ниже минимума! — произнес Кар. — Их нельзя обучить даже простейшим работам на шахтах. Они не способны воспринять элементарные команды. Ну что ж, оставим их хотя бы для Ксандорского музея… А теперь полетим к звезде Н-9333 — там три обитаемые планеты…

Дежурный редактор «Чикаго стар» стоял в наборном цехе, следя за тем, как готовятся страницы местных новостей. Дженкинс, дежурный метранпаж, вставлял набор.

— В восьмой колонке есть место еще для одной заметки, Пит, — сказал он. — Строк на тридцать петитом. Есть две подходящие. Какую дадим?

Редактор взглянул на заметки.

— О конвенции и о беглецах, да? Ладно, давайте о конвенции. Кому какое дело до того, что из зоопарка сбежала парочка обезьян?

Последний марсианин

Это был обычный вечер. В редакции нас было трое. Слеппер сидел, вызывающе положив ноги на стол, и ничего не делал. Джон Хейл менял ленту в машинке. А я описывал утомительнейший банкет, на который ходил накануне по долгу службы.

Карген, наш главный, вышел из кабинета и подошел к нам.

— Парни, — сказал он, — только что звонил Барни Велч, говорит, что к нему в бар пришел человек, называющий себя марсианином.

Барни содержал бар как раз напротив редакции нашего «Триба».

— Он что — пьяный или сумасшедший? — поинтересовался Слеппер.

— Барни не знает. Он только сказал, что если кто-нибудь из вас спустится и поговорит с этим человеком, может получиться отличный рассказ. Ну, а так как это совсем рядом, а вас тут трое ничего не делающих дармоедов, один пойдет туда. Но никаких выпивок за счет редакции!

— Я пойду, — сказал Слеппер.

Но глаза Каргена остановились на мне.

— Послушай, Билл, — сказал он, — у тебя легкое перо, стоит пойти туда именно тебе. И кто знает, может быть, тебе удастся состряпать что-нибудь интересное.

— Ладно, — пробурчал я, — схожу.

— Если этот парень действительно сумасшедший, — звони в полицию, но только когда убедишься, что из него ничего не вытянешь.

Я достучал последние строчки, встал, взял шляпу и пальто.

— Принеси что-нибудь выпить, Билл, — попросил Слеппер. — И смотри не напивайся, иначе потеряешь свою знаменитую легкость пера.

— Ладно, — сказал я, спустился по ступенькам и вышел из редакции.

В баре я огляделся. В стороне от стойки спиной к Барни сидел человек. Это был высокий, худой мужчина с желтоватым лицом. Он сидел в одиночестве, хмуро уставившись в кружку пива, наполовину пустую.

Я подумал, что лучше начать с Барни, подошел к бару и бросил мелочь на стойку.

— Чистый виски, — сказал я. — Воду отдельно. А тот длинный и унылый и есть марсианин?

Он кивнул и подал мне виски.

— На что он клюнет? Он знает, что репортер хочет взять у него интервью? Или я просто должен дать ему выпить, а он мне все расскажет сам? Он действительно сумасшедший?

— Конечно. Говорит, что прилетел с Марса два часа назад, но сам не знает, как это произошло. Называет себя последним марсианином. Он не знает, что вы репортер, но будет говорить с вами. Я все устроил.

— Каким образом?

— Сказал ему, что у меня есть друг, который здорово соображает и может дать ему дельный совет. Я не знал, кого пошлет Карген, и потому не назвал вашего имени. Но он наверняка будет рыдать у вас на груди.

— Знаете его имя?

— Вангэн Дэл, как он утверждает. Послушайте, не давайте ему хулиганить или выкидывать здесь что-нибудь. Я не хочу неприятностей.

Я допил виски и хлебнул немного воды.

— О’кей, Барни. Вот что, давайте два пива и я подойду к нему.

Барни достал две бутылки, раскрыл их, прозвенел мелочью и дал мне сдачу. Взяв пиво, я направился к столику.

— Мистер Дэл? — спросил я. — Меня зовут Билл Эверт. Барни сказал мне, что у вас есть затруднения, в которых я могу вам помочь.

Он посмотрел на меня:

— Вы тот самый человек, которому он звонил? Садитесь, мистер Эверт. Большое спасибо за пиво.

Я сел напротив него. Он допил остатки пива и нервно обхватил руками кружку, которую я принес ему.

— Вы, наверное, думаете, что я сумасшедший? И, возможно, вы правы, но… но я не понимаю сам себя. Бармен не сомневается, что я идиот. Послушайте, а вы не доктор?

— Не совсем, — ответил я, — называйте меня консультирующим психологом.

— Как вы думаете, я действительно ненормален?

— Большинство людей, которые действительно ненормальны, никогда не признают этого. Но я еще ничего не знаю о вас.

Он сделал большой глоток пива и поставил кружку на стол, но не выпустил ее, — наверное, чтобы унять дрожь в руках.

— Я марсианин, — сказал он. — Последний. Все остальные мертвы. Я видел их тела два часа назад.

— Вы были на Марсе два часа назад? А как вы попали сюда?

— Я не знаю. Это ужасно. Я не знаю. Единственно, что мне известно, — это то, что все остальные мертвы. Нас было сто миллионов. Теперь я остался один.

— Сто миллионов. Это население Марса?

— Что-то в этом роде. Немногим больше, пожалуй. Но это было население Марса. Сейчас все, кроме меня, мертвы. Я был в трех самых крупных городах. Я был в Скаре. Когда я увидел одних мертвецов, сел в тарган — остановить меня было некому — и полетел в Унданел. Я никогда не летал один раньше, но управление оказалось очень простым. В Унданеле тоже одни трупы. Я полетел дальше. Я летел низко, но не увидел ни одной живой души. Я летел в Зандар — наш самый крупный город, три миллиона населения. Теперь это город мертвецов. Это было ужасно… Ужасно! Я до сих пор не могу прийти в себя.

— Представляю себе, — сказал я.

— Не представляете. Конечно, это был умирающий мир. Еще поколений двенадцать — и все. Два века назад нас было три миллиарда — большинство голодало. Но вот пришел крил — болезнь, занесенная ветрами пустынь. Наши ученые не сумели справиться с ней. За двести лет население уменьшилось в тридцать раз и продолжало уменьшаться.

— Так, может быть, марсиане умерли от крила?

— Нет, когда марсиане умирают от крила, они высыхают. Трупы, которые видел я, не были высохшими.

Он вздрогнул и допил пиво. Только сейчас я вспомнил о своем и залпом выпил всю кружку. Затем я показал два пальца Барни, который все время настороженно поглядывал на нас.

— Мы пытались создать космические корабли, но не сумели. Мы надеялись, что хотя бы некоторые из нас спасутся от крила, если мы переберемся на Землю или какую-нибудь другую планету. Мы пытались, но у нас ничего не вышло.

— Вы не смогли создать космических кораблей? Тогда как?..

— Я не знаю. Я не знаю, и вы даже не представляете, как это пугает меня. Я не знаю, как я очутился здесь. Я — Вангэн Дэл, марсианин. И я здесь в этом странном виде. Поверьте мне, это безумно страшно.

В этот момент Барни принес пиво. Он явно нервничал, поэтому я подождал, пока он уйдет, а потом спросил:

— Что же, собственно, вас мучит? У вас вполне нормальный вид.

— Для вас — конечно, но ведь тело, в которое я сейчас заключен, — не мое. Вы ведь не думаете, что марсиане выглядят так же, как люди, правда?

Во мне три фута роста, и на Земле я весил бы двадцать фунтов. У меня шесть пальцев на руках. А это тело… оно просто пугает меня. Я понимаю все это не лучше, чем свое появление здесь.

— А то, что вы говорите по-английски? Или это вам понятно?

— Пожалуй, да. Это тело — его имя Говард Вилкокс, бухгалтер. Оно женато на землянке. Оно работает в «Хамберт Лэмп Компани». В моей памяти есть все, что было в памяти этого человека, и я могу делать все, что делает он. Я знаю все, что знал и знает Вилкокс. В некотором смысле я — Говард Вилкокс. В кармане у меня его документы. Мое тело даже пахнет его запахом. Я, как и он, люблю пиво. И когда я думаю о жене этого тела, я… я люблю ее.

Я посмотрел на него, достал сигареты и протянул ему пачку.

— Курите?

— Это тело — Говард Вилкокс — не курит. Благодарю. И позвольте мне взять еще пива. В этих карманах есть деньги.

Я позвал Барни.

— Когда это случилось? Вы сказали, только два часа назад? А раньше вам никогда не казалось, что вы марсианин?

— Казалось? Я был марсианином! Который час?

Я посмотрел на большие часы.

— Начало десятого.

— Тогда даже немного дольше, чем я предполагал. Три с половиной часа. Когда я обнаружил себя в этом теле, было полшестого. Вилкокс как раз возвращался домой с работы. По его памяти я знал, что он ушел оттуда полчаса назад, то есть в пять.

— И вы — то есть он — шли домой?

— Нет, я растерялся. Это был не мой дом. Я — марсианин. Вы понимаете? Ладно, я не виню вас, я сам ничего не понимаю. И я, то есть, я хочу сказать, Говард Вилкокс, захотел пить. И он, нет я…

Он остановился и начал сначала:

— Это тело почувствовало жажду, и я зашел в бар. После двух-трех кружек пива я решил обратиться за советом к бармену и объяснил ему все.

Я перегнулся через стол.

— Слушайте, Говард, — сказал я, — вы должны быть дома к обеду. Ваша жена наверняка волнуется. Вы звонили ей?

— Звонил? Конечно, нет. Я не Говард Вилкокс.

— Лучше позвоните. Что вы теряете? Все равно, кто вы: Вангэн Дэл или Говард Вилкокс, — о вас или о нем беспокоится женщина. Сделайте доброе дело, позвоните ей. Вы знаете телефон?

— Конечно. Это ведь мой собственный. Я хочу сказать, что это телефон Говарда Вилкокса…

— Прекратите эти грамматические упражнения, идите и позвоните ей. И не рассказывайте ей ничего — вы запутались. Скажите ей только, что вы живы-здоровы и объяснитесь с ней, когда вернетесь домой.

Растерянный, он встал и направился к телефону.

Я подошел к бару и выпил еще одно виски.

— Он… правда? — спросил Барни.

— Еще не знаю, — ответил я, — в нем что-то такое, чего я не могу понять.

Я вернулся к столику.

— Она зла как черт, — сказал он, подходя. — Если я, то есть Говард Вилкокс, пойду домой, ей надо рассказать какую-нибудь другую историю. — Он отхлебнул пива. — Лучшую, чем история Вангэна Дэла.

При этих словах в его лице появилось что-то человеческое. Но это продолжалось недолго. Он снова уставился на меня:

— Мне следовало бы рассказать вам обо всем с самого начала. Я был заперт в комнате на Марсе. Это было в городе Скар. Я не знаю, почему они держали меня там, но все было именно так. Я был заперт. А затем долгое время мне не давали есть. Но мне удалось вытащить из пола расшатавшийся камень, выломать замок и выйти. Я буквально умирал от голода. Я выбирался три дня, три марсианских дня — это шесть земных, а выйдя, побрел по коридорам, еле держась на ногах, пока не нашел запасы еды. Вокруг никого не было, я ел, а потом…

— Продолжайте, — сказал я, — я слушаю вас.

— …я вышел из здания. На улицах и площадях города лежали мертвецы. Гнили. — Он поднес руки к глазам. — Я заглядывал в дома, учреждения… Не знаю почему, но все погибли на улице. Они все лежали там, и ни один труп не высох — это был не крил. Затем, как я говорил вам, я украл тарган — нет, не украл, потому что красть было не у кого, — и полетел на нем разыскивать живых. В деревнях было то же самое — все лежали мертвые около своих домов.

Говорил ли я вам, что Зандар — самый большой город, столица? В самом центре Зандара есть площадь — Геймс Филд — размером чуть больше, чем квадратная миля на Земле. Казалось, все население Зандара лежало там. Три миллиона тел лежало вместе, как будто они специально собрались, чтобы умереть здесь. Как будто они знали. Как и все на Марсе, они вышли из своих домов, но здесь они лежали все вместе — три миллиона! Я видел это с воздуха, когда летел над городом. А в середине площади я заметил странный предмет, стоящий на платформе. Я снизился и полетел над платформой на своем таргане — да, я чуть было не забыл объяснить вам, тарган — это что-то вроде нашего вертолета. Я кружил над платформой, разглядывая ее. На платформе стояла медная колонна. В колонне я увидел кнопку, сделанную из драгоценных камней. Рядом с колонной, как раз под кнопкой, лежал марсианин в голубом комбинезоне. Как будто он нажал ее и умер. И все умерли вместе с ним. Все, кроме меня. Я опустился на платформу, вышел из таргана и нажал кнопку. Я тоже хотел умереть. Но я не умер. Я ехал по Земле к себе домой. Я возвращался с работы. И мой дом был…

— Слушайте, Говард, — сказал я, — мы выпьем еще пива, а потом идите-ка вы лучше домой. Вам и так уже достанется от жены, а чем больше вы задержитесь, тем сильнее будет нагоняй. И если вы сообразительный человек, вы купите конфеты или цветы и по дороге домой придумаете какую-нибудь другую историю.

— Хорошо, — сказал он, — но…

— И без всяких «но», — продолжал я, — ваше имя Говард Вилкокс, и вам лучше всего идти домой, к жене. Я расскажу вам, что произошло. Мы мало знаем о человеческом сознании и о странных вещах, которые происходят с ним. Быть может, средневековые люди имели какие-нибудь основания, когда верили одержимым… Хотите узнать мое мнение о случившемся?

— Еще бы. Если вы можете сказать мне что-нибудь, кроме того, что я сумасшедший…

— Я думаю, вы и вправду доведете себя до безумия, если не перестанете думать об этом. Объясните себе все как-нибудь и забудьте. Я могу наугад сказать, что могло произойти.

Барни принес пиво, и я подождал, пока он не отошел от нас.

— Вполне возможно, Говард, что человек, а правильнее сказать — марсианин по имени Вангэн Дэл умер сегодня на Марсе. И, быть может, его сознание каким-то образом переплелось с вашим. Я не утверждаю, что это так, но в это можно поверить. Примите такое объяснение, Говард, и прекратите думать об этом. Живите, как будто вы действительно Говард Вилкокс, а если вы усомнитесь — взгляните в зеркало. Идите домой и учитесь жить в новых условиях, а главное — забудьте о Марсе. Ведь это правильно, а?

— Хорошо, может быть, вы — правы. Здравый смысл мне подсказывает…

— Вот и следуйте своему здравому смыслу. — Мы выпили пиво и я проводил его до такси.

Вернувшись в редакцию, я вошел в кабинет Каргена и запер за собой дверь.

— Все в порядке, — сказал я, — я из него дурь выбил.

— Что произошло?

— Он, конечно, марсианин. Но он был последний марсианин, оставленный на Марсе. Только он не знал, что мы все переправились сюда. Он думал, что мы умерли.

— А сейчас… Но как его проглядели? И как он ничего не знал?

— Он не в себе. Он был в одной из психиатрических лечебниц Скара. О нем, видимо, просто забыли. Он не был на открытом воздухе и не получил дозы ментапорт-лучей, которые перенесли наше сознание сюда. Но он сам выбрался из комнаты, нашел платформу в Зандаре, где происходила церемония, и нажал кнопку. Должно быть, энергии было еще достаточно.

Карген присвистнул:

— Ты сказал ему правду? И достаточно ли он умен, чтобы держать язык за зубами?

— Да нет же. Я полагаю, его коэффициент умственного развития равен примерно пятнадцати. Но он сообразителен не менее, чем средний землянин, так что с ним все будет в порядке. Я убедил его, что он действительно тот самый землянин, в которого попал его интеллект.

— Хорошо, что он пошел к Барни. Я позвоню сейчас в бар, чтобы Барни принял меры предосторожности. Удивительно, что он не отравил парня, прежде чем звонить нам.

— Барни — наш, и он не дал бы ему далеко уйти. Он бы держал его до тех пор, пока не пришли мы.

— Но ты-то дал ему уйти. Это безопасно? Не должен ли я…

— Все будет в порядке, — сказал я. — Ответственность беру на себя — буду следить за ним, пока мы не выполним План. Но, думаю, потом его снова придется держать в психиатрической больнице. И все-таки я рад, что не пришлось убивать его. Сумасшедший он или нет — он наш. И, возможно, узнав, что он не последний марсианин, он так обрадуется, что не будет возражать против этого.

Я вышел из кабинета и вернулся к своему столу. Слеппера не было — его куда-то послали. Джонни Хейл оторвался от журнала и спросил:

— Что-нибудь интересное?

— Нет, — ответил я. — Просто какой-то пьяница развлекал публику. Удивляюсь, что Барни позвонил нам.

Карикатурист[28]

В почтовом ящике лежало шесть писем, но Биллу Карригану хватило беглого взгляда на конверты, чтобы с уверенностью сказать — ничего в них интересного нет. Якобы скетчи от якобы сочинителей. И, девять шансов из десяти, — ничего по-настоящему смешного.

Прежде чем вскрыть конверты, он отнес их в саманную хибарку, которую называл своей студией. Швырнул мятую шляпу на керосиновую плиту и уселся за расшатанный стол, бывший попеременно то обеденным, то рисовальной доской.

Биллу уже давно ничего не удавалось продать, и он тешил себя смутной надеждой, что в письмах окажется хотя бы один мало-мальски удачный текст, из которого можно будет что-то состряпать. Чудеса, что ни говори, случаются.

Он надорвал первый конверт. Шесть скетчей от парня из Орегона, на обычных условиях: если Биллу какой-нибудь из шести понравится и он его использует, а потом продаст, парень получает процент. Билл Карриган начал читать:

«Парень и девушка едут в ресторан. На машине написано: „Герман — пожиратель огня“. За окнами ресторана видно, что люди едят при свете свечей.

Парень: „Вроде бы неплохое местечко, чтобы перекусить!“»

Билл Карриган застонал и просмотрел следующую карточку с текстом. И следующую. И следующую. Вскрыл второй конверт. И еще один.

Хуже некуда. Рисовать карикатуры — нелегкий заработок, даже если ты обитаешь в маленьком городишке на юго-западе, где жизнь дешева. Но стоит забуксовать, как… как возникает порочный круг. Как только твои рисунки все реже и реже мелькают в прессе, лучшие сочинители решают, что имеет смысл посылать свои материалы кому-нибудь другому. И ты вынужден довольствоваться крохами с чужого стола, постепенно опускаясь все ниже.

Он вытащил из последнего конверта последний текст.

«Сцена на планете Снук. Император, жуткого вида монстр, беседует со своими учеными.

Император: „Да, я понял, вы придумали, как добраться до планеты Земля, но, скажите на милость, кто захочет иметь дело с этими омерзительными созданиями, которые на ней обитают?“»

Билл Карриган задумчиво поскреб кончик носа. Что-то тут есть. В конце концов, рынок научной фантастики растет просто бешеными темпами. И если ему удастся изобразить этих неземных тварей так, чтобы получилось смешно…

Он взял карандаш, бумагу и начал делать грубый набросок. В первом варианте император и ученые выглядели недостаточно безобразно. Он скомкал бумагу и потянулся за новым листом.

Так, посмотрим. Пусть монстры будут с тремя головами и шестью выпученными глазами на каждой. Руки похожи на обрубки, их тоже шесть. Хм-м, неплохо. Очень длинные туловища, очень короткие ноги. Сколько ног? Ну, сделаем по четыре, передние сгибаются в одну сторону, задние в другую. Вывернутые ступни. А что насчет физиономий, если не считать шести глаз? А вообще ничего. Огромный рот на груди — чтобы между головами не было споров, кому есть первому.

Несколькими быстрыми штрихами Билл нарисовал фон, посмотрел на результат своих трудов и остался доволен. Хорошо, даже слишком. Как бы редакторы не подумали, что читателей затошнит при виде таких жутких чудовищ. Однако сделай он их не столь страхолюдными, и шутка перестанет быть шуткой.

По большому счету, можно сделать их еще омерзительнее. Билл попробовал — получилось.

Он работал над рисунком, пока не решил, что выжал из идеи все до последней капли. Взял конверт и адресовал его своему лучшему редактору — лучшему, по крайней мере, с тех пор, как Билл Карриган «забуксовал». Последний рисунок был продан два месяца назад. Может быть, и этот возьмут. Роду Кори, редактору, нравились карикатуры Билла за некую присущую им чудинку.

Билл Карриган почти и думать забыл об этом своем письме, когда через шесть недель получил ответ.

В конверте лежал рисунок, на котором красным было написано: «О. К. Доводи до ума». И чуть ниже инициалы — «Р. К.».

Он опять будет сыт!

Билл рысью побежал в дом, сбросил со стола остатки еды, книги, одежду и прочий хлам и вооружился бумагой, карандашом и ручкой с чернилами.

Придавив края листа банкой с молоком и немытым блюдцем, он долго смотрел на бумагу, пока не проникся тем настроением, с которым делал первый рисунок.

Билл работал как зверь, потому что Род Кори предлагал лучшую цену из всех возможных — лучшую для Карригана, естественно. Только один этот рисунок принесет ему целую сотню баксов. Конечно, некоторые издатели доплачивают карикатуристу за имя, но Билл Карриган манией величия уже давно не страдал. Ясное дело, он отдал бы правую руку, чтобы стать знаменитым и выдающимся, но, похоже, в ближайшем будущем это ему не светит. А что касается настоящего, то Билла вполне устраивало, что ему будет на что питаться.

На все про все у него ушло без малого два часа, после чего он осторожно отделил лист от столешницы и потрусил на почту. Отправил письмо и удовлетворенно потер ладони. Деньги, можно сказать, дожидаются его в банке. Он починит сломанную трансмиссию в своем ветхом автомобиле и опять будет на колесах; частично выплатит долг бакалейщику и внесет арендную плату. Жаль вот только, что старина Р. К. никогда не спешит расплачиваться.

К тому времени, когда чек наконец пришел, процесс рисования сдвинулся с мертвой точки. Билл продал пару мелких рисунков в экономические журналы, так что голод его не мучил. Чек был, тем не менее, весьма кстати.

Он получил деньги в банке и по дороге заглянул в бар, чтобы пропустить пару-другую рюмок. Выпивка привела Билла в такое благостное расположение духа, что он не удержался и в винной лавке купил еще бутылку «Метаксы». Вообще-то «Метакса» была Биллу не по карману — а кому она по карману? — но человек ведь должен устраивать себе временами праздник.

Дома он откупорил благородный греческий коньячок, сделал пару глотков и поудобнее устроился в кресле, положив ноги в изношенных башмаках на нетвердо стоящий стол. Проделав все это, Билл удовлетворенно вздохнул. Утром он наверняка пожалеет о потраченных деньгах, да вдобавок будет мучиться от похмелья, но это ж утром, а утро еще не скоро.

Протянув руку, он дотянулся до ближайшего из грязных стаканов и налил себе приличную дозу.

«Если слава, — подумал Билл, — это пир для души, и мне никогда не удастся его для нее устроить, то, по крайней мере, сегодня удачная работа подарила мне напиток богов».

Он поднес стакан ко рту и собрался было сделать глоток, как глаза его полезли на лоб.

Саманная стена перед ним пошла дрожью, замерцала, заколыхалась. Затем в ней появилось отверстие. Сперва небольшое, постепенно оно удлинялось и расширялось и, в конце концов, стало размером с дверной проем.

Билл бросил укоризненный взгляд на коньяк.

«Черт, — сказал он себе, — я ведь еще как следует и не выпил».

Он снова недоуменно посмотрел на стену.

«Может, это землетрясение? Да, наверняка. Что же еще…»

В отверстии возникли два шестируких, трехголовых существа. Каждую голову украшали шесть выпученных глаз. Четыре ноги, рот в середине…

— О, только не это, — пробормотал Билл.

Существа держали в руках предметы, больше всего похожие на пистолеты вида весьма внушительного. Нацеленные на Билла Карригана.

— Джентльмены, — пробормотал Билл, — я понимаю, это один из самых крепких напитков на Земле, но, согласитесь, всего два глотка…

Монстры с отвращением взирали на Билла, и у каждого из восемнадцати глаз открытым оставался всего один.

— Действительно, хуже не бывает, — сказал тот, что первым прошел сквозь отверстие в стене. — Самый мерзкий экземпляр в этой звездной системе. Согласен, Агол?

— Это ты обо мне? — еле слышно спросил Билл Карриган.

— О тебе, о ком же еще. Но ты не пугайся. Мы здесь не для того, чтобы причинить тебе вред. Мы должны доставить тебя к Бон Виру Третьему, императору Снука, где ты будешь должным образом вознагражден.

— Как? За что? Где это… Снук?

— Будь так любезен, задавай вопросы по одному, идет? Я, конечно, могу ответить на три вопроса одновременно, поскольку у меня три головы, но, боюсь, ты пока не готов к многослойной связи.

Билл Карриган закрыл глаза.

— У тебя три головы, но всего один рот. Как можно одним ртом говорить одновременно разные вещи?

Монстр рассмеялся.

— Почему ты решил, что мы говорим ртом? Он у нас исключительно для того, чтобы смеяться. Питаемся мы осмотическим путем, а разговариваем с помощью вибрационных диафрагм на макушке. Ну, и на какой из своих вопросов ты хочешь получить ответ в первую очередь?

— Как я буду вознагражден?

— Этого император нам не сказал, но не сомневайся, вознаграждение тебя ждет достойное. Наша обязанность — всего лишь доставить тебя. Это оружие — простая мера предосторожности, на случай, если ты будешь сопротивляться. Оно не убивает, а только парализует.

— Вы мне мерещитесь. — Билл открыл глаза, но тут же снова закрыл их. — В жизни не употреблял наркотиков, и белой горячкой никогда не страдал. Нельзя же опьянеть до зеленых чертей от двух глотков коньяка… нет, четырех, если считать то, что я принял в баре.

— Ты готов отправиться с нами?

— Куда?

— На Снук.

— Где это?

— Пятая планета от солнца, система К-14-320-ГМ, Пространственный континуум 1745-88ДжиХТ-97608.

— Где это, если считать отсюда?

— Сразу за порталом в твоей стене. Ну, готов?

— Нет. За что я буду вознагражден? За этот рисунок? Вы видели его?

— Да. За этот рисунок. Мы неплохо знаем вашу цивилизацию; она находится в параллельном континууме. Мы существа с огромным чувством юмора. У нас есть художники, но нет карикатуристов; никто из нас не обладает этим даром. Твой рисунок, с нашей точки зрения, потрясающе смешной. Весь Снук хохочет над ним. Ну, теперь ты готов?

— Нет, — ответил Билл Карриган.

Монстры вскинули пистолеты и одновременно щелкнули затворами.

— Ты уже в сознании, — произнес чей-то голос. — Тронный зал вон там, милости просим.

Что толку спорить? Билл пошел, куда ему было сказано. Раз уж он очутился здесь, где бы это здесь ни было. Может, если он будет послушно себя вести, ему позволят вернуться домой?

Он узнал помещение — в точности такое, как на его рисунке. И императора он тоже узнал, и ученых с ним рядом.

Мыслимо ли, чтобы по случайному совпадению он нарисовал каких-то чудовищ и окружающую их обстановку и все это существовало на самом деле? Или… Вроде бы он где-то читал… что-то о том, что существует бесконечное множество вселенных в бесконечном множестве пространственно-временных континуумов; и любое существо, которое только можно себе представить, в какой-нибудь из них да отыщется. Помнится, когда он читал об этом, то счел подобную теорию сущей дурью, но сейчас такой уверенности у Билла не было.

Голос непонятно откуда, как будто прошедший через усилитель, провозгласил:

— Великий и могучий император Бон Вир Третий, предводитель верных, командир доблестных, лорд галактик, осиянный светом, обожаемый своим народом!

— Билл Карриган.

Император засмеялся — ртом, разумеется.

— Спасибо тебе, Билл Карриган. Никогда в жизни я так не веселился, и все благодаря тебе. Я велел доставить тебя сюда, чтобы достойно вознаградить, и предлагаю тебе пост императорского карикатуриста. Пост, которого прежде не существовало, поскольку у нас нет своих мастеров этого жанра. Твои обязанности будут состоять в том, чтобы рисовать по одной карикатуре в день.

— Одной в день? А откуда я буду брать темы?

— Темами мы тебя обеспечим. С этим проблем не будет. Все мы обладаем замечательным чувством юмора, все мы по натуре творцы и отличаемся большой восприимчивостью. Но вот рисовать мы можем исключительно то, что существует на самом деле. Ты станешь величайшим человеком этой планеты — после меня, разумеется. — Император вновь рассмеялся. — Может, ты будешь даже более знаменит, чем я… хотя вообще-то я пользуюсь искренней любовью своего народа.

— Я… Пожалуй, нет, — ответил Билл. — Я предпочел бы вернуться… Скажите, а какая оплата? Что, если я немного поработаю, получу деньги — или что тут у вас вместо них — и вернусь на Землю?

— Оплата выходит за пределы твоих мечтаний. Будешь иметь все, что пожелаешь. Что же касается сроков, поработаешь один год, а потом решишь, возвращаться тебе или нет.

— Ну… — промямлил Билл и подумал: «Интересно, „за пределами мечтаний“ — сколько это будет в денежном выражении? Чертовски много, надо полагать. Отлично, он вернется на Землю богачом».

— Настоятельно рекомендую согласиться, — продолжал император. — Каждый твой рисунок — а ведь ты, если пожелаешь, можешь рисовать больше одного в день — будет опубликован во всех изданиях планеты. И, соответственно, все будут выплачивать тебе авторский гонорар.

— А сколько у вас изданий?

— Больше ста тысяч. Их читают двадцать миллиардов населения нашей планеты.

— Ну, — сказал Билл, — пожалуй, имеет смысл задержаться здесь на год. Но… м-м-м…

— Что?

— Как я смогу здесь жить? Я не имею в виду рисование карикатур, вы понимаете? В смысле, физически я выгляжу в ваших глазах таким же отвратительным, как вы в моих… Мне не завести здесь друзей. Я, к примеру, ни за что не смог бы подружиться с… В смысле…

— Заранее рассчитывая, что ты согласишься, мы уже решили эту проблему, пока ты был без сознания. У нас самые выдающиеся врачи и, в частности, пластические хирурги во всех вселенных. Стена за твоей спиной зеркальная. Если ты повернешься…

Билл Карриган повернулся. И потерял сознание.

Одна из голов Билла Карригана полностью сосредоточилась на карикатуре, которую он рисовал сразу чернилами. Он не трудился больше делать наброски. Зачем, когда у тебя столько глаз, позволяющих видеть изображение одновременно под разными углами?

Вторая голова размышляла о невероятной сумме на его банковском счете и потрясающих власти и популярности, которыми он здесь пользуется. Деньги, правда, медные (медь — самый драгоценный металл в этом мире), но теперь у него меди столько, что, продав ее, он будет иметь целое состояние даже на Земле.

«Жаль только, — думала вторая голова, — что нельзя прихватить с собой заодно местные власть и популярность».

Третья голова беседовала с императором. Тот заходил к нему иногда, особенно в последнее время.

— Да, — говорил император, — время истекает завтра утром, но, надеюсь, мы сможем уговорить тебя остаться. На твоих условиях, разумеется. И поскольку мы принципиально против насилия, наши пластические хирурги вернут тебе первоначальный… м-м-м… облик…

Рот Билла Карригана, расположенный посередине груди, усмехнулся. Приятно, когда тебя ценят. Четвертое собрание его юмористических рисунков только что разошлось тиражом десять миллионов экземпляров на одной только этой планете, не считая других планет в их системе. И дело даже не в деньгах. Он уже имел больше, чем мог когда-либо потратить — по крайней мере, здесь. Как это все же удобно — иметь три головы и шесть рук…

Первая голова оторвалась от рисунка и посмотрела на секретаршу. Та ощутила на себе взгляд Билла и застенчиво опустила глазные стебли. Такая красавица! Он пока не делал ей никаких предложений, хотел сначала определиться с проблемой возвращения домой. Вторая голова вспомнила о девушке, с которой Билл встречался на Земле. Он вздрогнул и постарался выкинуть эти мысли из головы. Великий боже, каким она была чудовищем!

Одна из голов императора заметила почти законченную работу, и его рот разразился истерическим хохотом.

«Да, это замечательно, когда тебя ценят».

Первая голова Билла все еще смотрела на Твил, его прекрасную секретаршу, и под этим пристальным взглядом она от волнения стала изумительно светло-желтой.

— Хорошо, дружище, — сказала императору третья голова Билла. — Думаю, мне следует остаться. Да, я, пожалуй, остаюсь.

Кукольный театр

Ужас явился в Черрибелл вскоре после полудня. Стояла испепеляющая августовская жара.

Впрочем, в Черрибелле, штат Аризона, испепеляющая жара стоит весь август напролет. Черрибелл — это по Восемьдесят девятому шоссе, примерно в сорока милях от Тусона и в тридцати милях от мексиканской границы: две бензоколонки по разные стороны от дороги, чтобы ловить путешественников, проезжающих в обоих направлениях; таверна («Пиво и вина — только для совершеннолетних») — приманка для туристов, у которых не хватает терпения дождаться, пока они окажутся по другую сторону границы, где их ждет мексиканская выпивка; заброшенная палатка торговца гамбургерами и несколько глинобитных лачуг мексикано-американцев, которые работают в Ногалесе, пограничном городке в нескольких милях к югу, но предпочитают жить в Черрибелле, бог их знает почему. Некоторые из них обитают прямо в старых фордах «Тин Лиззи». Дорожный знак на шоссе гласит: «Черрибелл. Нас. 42», но он устарел. Нас Андерс (это он торговал гамбургерами) умер в прошлом году, и теперь в Черрибелле остался лишь сорок один житель.

Ужас явился в Черрибелл верхом на годовалом буйволе, которого вел в поводу седобородый старатель. Он был старый и грязный — типичная «пустынная крыса». Позже — сперва никому не пришло в голову спросить, как его зовут, — старик представился Дэди Грантом. Имя ужаса было Гарс. Он был футов девяти ростом, но настолько тощ, что весил никак не более ста фунтов. Буйвол старика Дэди тащил его на спине без особых усилий, хотя ступни Гарса волочились по песку. Как выяснилось позднее, подобным образом они волочились больше пяти миль, что ничуть не сказалось на состоянии его сандалий, больше смахивавших на котурны. Эти котурны составляли почти весь наряд великана-дистрофика, если не считать некого подобия плавок лазурно-голубого цвета.

Но смотреть на него было жутко вовсе не из-за огромного роста или странных пропорций. Омерзительной была его кожа — красная, как сырое мясо. Словно ее содрали, вывернули наизнанку и натянули обратно. Лицо Гарта было узкое и вытянутое, да и весь череп тоже. Но в остальном он выглядел вполне по-человечески или, по крайней мере, похожим на человека. Если, конечно, не обращать внимания на мелочи вроде той, что его волосы были того же нежно-голубого цвета, как и его плавки, глаза и сандалии. Лазурь и кроваво-красный.

Кейси, владелец таверны, был первым, кто увидел их приближение. Старатель, вол и его пассажир тащились по пустыне с востока, со стороны горного кряжа. Кейси как раз вышел на заднее крыльцо своего заведения подышать свежим, хотя и раскаленным воздухом и увидел приближающуюся процессию. До нее оставалось ярдов сто, и Кейси подумал: какой он странный, тот тип на буйволе. Издалека он казался просто странным и чужеродным, ужас же явился, когда маленький караван подошел ближе. Кейси от изумления открыл рот да так и стоял с отвисшей челюстью, пока необычное трио не приблизилось ярдов на пятьдесят. Одни люди боятся всего загадочного и непонятного, другие идут ему навстречу. Кейси пошел навстречу неизведанному. Но медленно.

Они встретились ярдах в двадцати от задней двери таверны. Старик остановился и отпустил веревку, за которую он тащил буйвола. Буйвол остался стоять, только голову свесил. Невероятно длинный и тощий тип, сидевший у него на спине, спешился. Вернее, просто встал на ноги, а потом перешагнул через спину вола. Постоял секунду — и уселся прямо на песок.

— Планета с высокой гравитацией, — сказал он. — Не могу долго стоять.

— Э, мне бы скотину напоить, — заговорил старатель. — Буйвол-то мой, небось, уж до смерти пить хочет. Пришлось бурдюки с водой бросить и еще кой-какую поклажу, чтобы он, значит, смог везти вот этого…

Старик показал большим пальцем на красно-голубой ужас у себя за спиной.

Кейси только сейчас до конца прочувствовал, что это был именно ужас. Издали сочетание цветов казалось немного диковатым, не более, но вблизи… Кожа гиганта казалась (хотя и не была) мокрой, и кровеносные сосуды извивались прямо поверх нее. Черт возьми, да она и вправду выглядела в точности так, как будто ее содрали, вывернули наизнанку и натянули обратно! Или просто содрали. Кейси никогда в жизни не видел ничего подобного и очень надеялся, что больше не увидит.

Он почувствовал какую-то суету за спиной и оглянулся. Прочее население Черрибелла постепенно стягивалось к месту событий, но даже самые храбрые зрители — двое мальчишек — топтались ярдах в десяти у него за спиной.

— Muchachos! — крикнул он им. — Aqua por el burro. Un pazal. Pronto.[29] — Потом снова повернулся к вновь прибывшим и невнятно спросил: — Что?.. Кто?..

— Дэди Грант я, — представился старатель.

Кейси рассеянно пожал его протянутую руку. Стоило ему отпустить кисть старикашки, как она тут же метнулась к плечу «пустынной крысы», а большой палец показал на чудо, сидящее на песке за спиной старателя.

— А вон его Гарс зовут, так он сказал. Он ино-что-то-там, из министров, вот.

Кейси кивнул в знак приветствия человеку-жерди и был очень рад, когда тот тоже ограничился кивком и не стал протягивать руку для пожатия.

— Меня зовут Мануэль Кейси, — представился трактирщик. — Что значит «ино-что-то-там»?

Голос великана-дистрофика оказался неожиданно низким и звучным:

— Я инопланетянин. Уполномоченный министр.

Как ни странно, но Кейси был, по черрибеллским меркам, человеком образованным и значение всех слов в этом кратком заявлении уловил. Он, наверное, был единственным жителем Черрибелла, кто знал, что такое «уполномоченный министр». И что менее удивительно, учитывая внешность говорившего, Кейси ему поверил.

— Чем я могу вам помочь, сэр? — спросил трактирщик. — Но сперва, почему бы нам всем не пройти под крышу?

— Спасибо, не нужно. Здесь немного холоднее, чем мне рассказывали, но я себя чувствую вполне комфортно: примерно как прохладным весенним вечером на моей родной планете. Что до того, чем вы можете мне помочь, я попросил бы вас сообщить властям о моем прибытии. Думаю, они заинтересуются.

«Надо же, — подумал Кейси, — как ему повезло, что слепой случай привел его ко мне — единственному, пожалуй, человеку на двадцать миль вокруг, кто может ему помочь».

Мануэль Кейси был наполовину ирландец, наполовину мексиканец. У него был сводный брат, наполовину ирландец, наполовину американец всевозможных кровей. Сводный брат был полковником ВВС и служил на базе «Дэвис-Монтан» в Тусоне.

— Минуту, мистер Гарс, — сказал Кейси. — Мне нужно позвонить. А вы, мистер Грант, не хотите ли пройти в таверну?

— Не, мне и так хорошо. Я привык. Целыми днями ж на солнце, целыми днями. А этот Гарс просил, чтобы, пока он не закончит, зачем пришел, я тут подождал. Говорит, он мне за это что-то шибко ценное даст, вот. Чтой-то такое… лектронное.

— Портативный электронный аккумуляторный детектор руды, — объяснил Гарт. — Небольшое, простое в обращении устройство, позволяющее определить наличие руды до двух миль под поверхностью земли, а также род руды, ее сорт, качество и глубину залегания.

Кейси вернул на место отвисшую челюсть, извинился и стал проталкиваться сквозь собравшуюся толпу зевак к своей таверне. Чтобы дозвониться до брата, ему понадобилось не больше минуты, но еще минуты четыре ушло на то, чтобы убедить полковника, что это не шутка и не пьяный бред.

Двадцать пять минут спустя в небе раздался гул. Он приблизился, а потом стих, когда четырехместный вертолет опустился ярдах в двенадцати от инопланетянина, двух человек и буйвола. Кейси был единственным из местных, у кого хватило духу присоединиться к трио, пришедшему из пустыни. Прочие жители Черрибелла предпочитали наблюдать за происходящим с почтительного расстояния.

Из вертолета высадились полковник, майор, капитан ВВС и пилот в чине лейтенанта. При их приближении пришелец-великан встал и выпрямился в полный рост. По тому, каких усилий ему это стоило, можно было заключить, что он привык к куда меньшему тяготению, чем земное. Он склонил голову в церемонном поклоне, повторил, что он инопланетянин и уполномоченный министр. Потом он извинился, объяснив, почему не может долго стоять, и снова опустился на песок.

Полковник представился сам и представил своих сопровождающих.

— Итак, сэр, что мы можем для вас сделать? — спросил он, когда с церемониями было покончено.

Тощий великан изобразил гримасу, которая, вероятно, должна была означать улыбку. Зубы у него оказались такими же голубыми, как глаза и волосы.

— У вас есть распространенный штамп: «Отведите меня к тому, кто здесь главный». Я не стану просить вас об этом. В действительности мне необходимо оставаться там, где мы сейчас находимся. Не буду я просить вас и о том, чтобы ваши предводители прибыли сюда. Это было бы невежливо с моей стороны. Мне вполне достаточно беседы с вами в качестве представителей власти, если вы уполномочены вести переговоры и задавать вопросы. Однако одна просьба у меня все же имеется. У вас есть устройства для записи звука. Я бы попросил, чтобы, прежде чем мы начнем беседовать, одно из них доставили сюда. Я хочу быть уверенным, что ваши предводители получат мое послание в полном и неискаженном виде.

— Никаких возражений. — Полковник повернулся к пилоту: — Лейтенант, отправляйтесь обратно к вертушке и сообщите по рации, чтобы нам прислали магнитофон как можно скорее, нет — даже еще быстрее. Его можно сбросить с парашю… отставить, больше времени уйдет на то, чтобы прикрепить его к стропам. Пусть пришлют еще один вертолет.

Лейтенант повернулся, чтобы идти, но полковник остановил его.

— И пусть прихватят шнур-удлинитель ярдов на пятьдесят. Мы подключим его в таверне Мэнни.

Пилот бегом бросился исполнять приказание. Все прочие остались сидеть и потеть, и тогда вмешался Мануэль Кейси:

— Поскольку нам всем предстоит ждать еще не менее получаса, и притом на солнцепеке, не хочет ли кто-нибудь холодного пива? А вы, мистер Гарс?

— Это охлажденный напиток, верно? Я немного замерз. Не найдется ли у вас чего-нибудь горячего?

— Есть кофе. Принести вам одеяло?

— Благодарю, в этом нет необходимости.

Кейси ушел и вернулся с подносом, нагруженным шестью бутылками холодного пива и чашкой кофе, над которой вился парок. Лейтенант к тому времени исполнил поручение и вновь присоединился к собранию. Кейси поставил поднос и первым делом вручил чашку пришельцу.

— Очень вкусно, — вежливо похвалил тот.

Полковник Кейси откашлялся.

— Теперь угости мистера Гранта, Мэнни. Что до нас… хм… устав не позволяет пить на службе. Но в Тусоне сто сорок девять градусов в тени, а здесь и того жарче и мы не в тени. Так что, джентльмены, можете считать себя в увольнительной до тех пор, пока не выпьете по бутылке пива или пока не доставят магнитофон, в зависимости от того, что произойдет первым.

Пиво закончилось раньше, но к тому времени, когда иссякла последняя бутылка, показался второй вертолет. Кейси поинтересовался, не желает ли пришелец еще кофе. Предложение было вежливо отклонено. Тогда Кейси посмотрел на Дэди Гранта и подмигнул. «Пустынная крыса» подмигнула в ответ, и Кейси пошел принести еще две бутылки пива — по одной на каждого из штатских землян. На обратной дороге его перехватил лейтенант, и пришлось Кейси проводить его до дверей таверны, чтобы показать, куда воткнуть удлинитель.

Когда же он наконец вернулся на место переговоров, оказалось, что второй вертолет доставил не только запрошенную технику, но и еще четверых военных. Кроме пилота и сержанта, который отвечал за звукозаписывающую аппаратуру и сейчас как раз возился с настройкой, прибыли подполковник и уоррент-офицер. То ли они решили слетать просто за компанию, то ли их заело любопытство, зачем вдруг понадобилось со всей возможной поспешностью везти на вертолете магнитофон в Черрибелл, штат Аризона. Теперь они очумело таращились на пришельца и вполголоса переговаривались.

— Внимание, — сказал полковник. Он говорил негромко, но шепот мгновенно смолк, и наступила полная тишина. — Прошу садиться, джентльмены. В круг, пожалуйста. Сержант, если вы поставите микрофон в центре, на пленке будет отчетливо слышно все, что скажет каждый из присутствующих?

— Да, сэр. У меня почти все готово.

Десять человек и один инопланетный гуманоид уселись в круг, в центре установили треногу, к которой был подвешен микрофон. Люди обливались потом. Пришелец слегка дрожал от холода. За пределами круга, но неподалеку, понурив голову, топтался буйвол. Все жители Черрибелла, кроме тех, кто еще не вернулся с работы, столпились полукругом ярдах в пяти от места переговоров, побросав на произвол судьбы свои бензоколонки и магазинчики.

Сержант нажал кнопку, и бобины магнитофона начали вращаться.

— Раз… раз… проверка, — произнес он, потом отмотал пленку на начало и нажал «воспроизведение».

— Раз… раз… проверка, — послышалось из динамиков.

Сержант снова отмотал пленку, стер тестовую запись и выключил магнитофон.

— Когда я нажму кнопку, можно будет начинать, сэр, — сказал он, обращаясь к полковнику.

Полковник посмотрел на инопланетянина, тот кивнул, полковник кивнул сержанту, и запись пошла.

— Мое имя Гарс, — медленно и четко произнес пришелец. — Звезды, вокруг которой вращается моя родная планета, нет в ваших астрономических каталогах, хотя скопление из девяноста тысяч звезд, к которому она принадлежит, вам известно. Она расположена на расстоянии примерно четырех тысяч световых лет отсюда в направлении ядра Галактики. Однако, — продолжал он, — я прибыл на Землю не в качестве представителя своей планеты или своего народа, но как уполномоченный министр Галактического союза, содружества, в которое ради общего блага объединились просвещенные цивилизации Галактики. Моя миссия заключается в том, чтобы посетить вашу планету и здесь, на месте, решить, будет ли вам предложено вступить в наше содружество. Теперь можете задавать любые вопросы. Однако я оставляю за собой право отложить ответы на некоторые из них до тех пор, пока не приму решение. Если решение окажется положительным, я отвечу на все вопросы, включая отложенные. Будут ли возражения?

— Нет, — ответил полковник. — Каким образом вы прибыли на нашу планету? На космическом корабле?

— Верно. В настоящий момент он находится в двадцати двух тысячах миль над нами, на геостационарной орбите, то есть вращается вокруг Земли со скоростью, равной скорости ее обращения вокруг своей оси, и все время находится над одной и той же точкой поверхности. Оттуда за мной наблюдают, и это одна из причин, по которым я предпочел остаться здесь, на открытом месте. Когда я захочу вернуться, я подам сигнал и меня заберут.

— Вы свободно говорите на нашем языке. Как вам удалось в совершенстве овладеть им? Вы телепат?

— Нет, я не способен к телепатии. Более того, во всей Галактике не существует расы разумных существ, которые могли бы телепатически общаться с кем-либо, кроме своих соотечественников. Я специально изучил ваш язык, прежде чем отправиться на Землю со своей миссией. Уже много столетий среди вас находятся наши наблюдатели. Разумеется, когда я говорю «мы», я имею в виду Галактический союз. По вполне очевидным причинам я не имею возможности выдать себя за землянина, но в наше содружество входят расы, которым это доступно. Хочу подчеркнуть, что наши посланники ни в коем случае не шпионы и не агенты. Они просто ведут наблюдения, не более того.

— Какие выгоды получат земляне от того, что примкнут к галактическому содружеству, если вы предложите нам присоединиться и мы примем это приглашение? — спросил полковник.

— Первым делом вам будет преподан краткий курс фундаментальной социологии, который позволит одолеть вашу склонность к междоусобным военным конфликтам, а также подавить или, по меньшей мере, контролировать вашу природную агрессию. Когда мы убедимся, что первая цель достигнута и что вам можно доверить высокие технологии без опасений, что вы навредите себе, вы получите эти технологии в свое распоряжение. Имеется в виду возможность космических путешествий и многое другое. Оперативность, с которой вам будут передаваться знания, будет зависеть только от того, как быстро вы сможете их освоить.

— А если ваше решение будет отрицательным или мы сами откажемся вступать в Галактический союз?

— Тогда не будет никакого вмешательства. Мы даже отзовем наших наблюдателей. Вы будете предоставлены своей судьбе: либо в течение следующего века вы сделаете планету непригодной для обитания и необитаемой, либо ваши социологические науки продвинутся вперед без нашей помощи и тогда вам снова будет сделано приглашение вступить в члены Галактического союза. Мы будем время от времени проверять, как развиваются события, и коль скоро мы убедимся, что вы больше не собираетесь истреблять сами себя, то снова предложим переговоры.

— Но теперь, раз уж вы здесь, к чему такая спешка? Почему бы вам не задержаться, чтобы наши, как вы выразились, «предводители» могли переговорить с вами лично?

— Я воспользуюсь правом отложить ответ на этот вопрос. Причины не имеют принципиального значения, но столь запутанны, что мне не хотелось бы тратить время на долгие объяснения.

— Предположим, вы примете положительное решение. Как мы сможем связаться с вами, чтобы сообщить о том, к какому решению пришли мы с нашей стороны? Судя по всему, вы знаете о нас достаточно, чтобы понимать, что я лично не имею такой возможности.

— Мы узнаем об этом от наблюдателей. Одно из условий принятия в Союз — полная и дословная, без какой-либо цензуры, публикация данного интервью в печати. Кроме того, в ваших средствах массовой информации должны быть освещены прения по вопросу вступления в содружество, которые будут проходить в вашем правительстве, и окончательное решение властей.

— А другие страны? Мы не можем говорить от имени всего мира.

— Мы решили использовать вашу страну как отправную точку. Если вы согласитесь, мы применим определенные способы воздействия, чтобы убедить остальные страны последовать вашему примеру. Причем наши методы не включают ни запугивания, ни применения силы.

— Однако это должны быть очень необычные методы, — криво ухмыльнулся полковник, — чтобы, не прибегая к угрозам, уговорить последовать нашему примеру одну конкретную страну, которую мне сейчас не хотелось бы называть.

— Иногда перспективы возможных выгод оказываются более убедительны, нежели угрозы. Думаете, государству, которое вы избегаете упоминать вслух, понравится, что ваша страна колонизирует планеты далеких звезд, в то время как оно само еще не добралось даже до Марса? В действительности это лишь незначительный пример. Наши методы действенны, уверяю вас.

— Звучит так хорошо, что даже трудно поверить. Однако вы сказали, что прибыли сюда, чтобы здесь и сейчас решить, получит ли Земля приглашение вступить в Галактический союз. Позвольте узнать, от чего будет зависеть ваше решение?

— В частности, я проверяю, вернее, уже осуществил проверку вашей расы на ксенофобию. В узком смысле, в котором вы используете этот термин, он обозначает боязнь чужеземцев, боязнь отличных от вас людей. У нас есть слово, которое в вашем словаре пока отсутствует, оно означает патологический страх перед уроженцами иных планет. Для первого открытого контакта с вами выбрали меня, вернее, мою расу. Поскольку в вашем понимании я относительно человекоподобен (точно так же, как для меня вы отдаленно напоминаете представителей моего народа), мой вид более отвратителен вам, нежели внешность существ, совершенно от вас отличных. С вашей точки зрения, я — карикатура на человека и потому более ужасен, чем разумные создания, чья внешность не имеет ни малейшего сходства с вашей. Возможно, — продолжал Гарс, — вы думаете, что действительно испытываете ужас и отвращение в моем присутствии, но, поверьте, вы успешно прошли проверку. В Галактике существуют расы, которые никогда не смогут стать членами Галактического союза, каких бы высот ни достигла их цивилизация, поскольку они страдают острой и неизлечимой ксенофобией. Они не смогли бы мирно сидеть и беседовать с представителем инопланетной расы. При виде пришельца из другого мира они либо убегают с криками ужаса, либо пытаются прикончить его на месте. Наблюдая за вами и этими людьми, — он указал на собравшееся за пределами круга переговоров гражданское население Черрибелла, — я пришел к выводу, что, хотя вы и воспринимаете мою внешность как отталкивающую, все же, можете мне поверить, ваш народ страдает ксенофобией лишь в относительно легкой и безусловно излечимой форме. Результаты этой проверки меня удовлетворили.

— А другие испытания?

— Только одно. Но я полагаю, что мне пора…

Не закончив фразы, пришелец вдруг лег навзничь и закрыл глаза.

— Что за черт?

Полковник вскочил, обошел треножник с микрофоном и приложил ухо к освежеванной груди распростершегося инопланетянина.

Когда он поднял голову, Дэди Грант, седобородый старатель, хихикнул.

— Вы не слышите пульса, полковник, потому что там нет сердца. Но я могу оставить вам Гарса в качестве сувенира, и вы обнаружите у него внутри вещи куда более интересные, чем сердце и прочие потроха. Да, он был куклой, которой я манипулировал, как ваш Эдгар Берген[30] управляет своим — как там его? — Чарли Маккарти. Гарс выполнил свою задачу, и я отключил его. Можете садиться, полковник.

Полковник Кейси медленно вернулся на свое место.

— Зачем? — спросил он.

Дэди Грант тем временем снимал накладную бороду и парик. Он стер грим и оказался молодым человеком приятной наружности.

— То, что объяснил вам Гарс — вернее, я объяснил его устами, — чистая правда. Да, он был лишь подделкой, зато точной копией типичного представителя одной из разумных рас Галактики. Наши психологи посчитали, что именно эта раса — при наличии у вас острой и неизлечимой ксенофобии — покажется вам наиболее отталкивающей. Но мы не могли привезти сюда живого представителя этого народа, поскольку они, в свою очередь, страдают агорафобией — боязнью открытых пространств. Они высокоцивилизованны и имеют вес в галактическом содружестве, но никогда не покидают родной планеты. Наши наблюдатели установили, что агорафобией вы не страдаете. Но они не могли оценить степень вашей ксенофобии, и нам пришлось пойти на эксперимент: изготовить дубликат и провести первую часть переговоров его устами.

У полковника вырвался вздох облегчения.

— Не стану скрывать, это меня в значительной мере успокоило. Да, при необходимости мы можем иметь дело с гуманоидами. Но, признаться, для меня большим облегчением было узнать, что доминирующая раса в галактике — все-таки человек, а не человекоподобное создание. А в чем заключается второй тест?

— Вы проходите его в настоящий момент. Зовите меня… — Молодой человек прищелкнул пальцами. — Как там звали эту… вторую марионетку Бергена?

Полковник не нашелся с ответом, но на выручку поспешил сержант.

— Мортимер Снерд, — подсказал он.

— Верно. Зовите меня Мортимер Снерд. А теперь, полагаю, мне пора…

Он лег на песок и закрыл глаза, в точности как это сделал краснокожий великан несколько минут назад.

Через плечо сержанта в круг высоких переговоров просунулась голова буйвола.

— Пусть ваши люди позаботятся о марионетках, полковник, — сказал буйвол. — А пока мне хотелось бы кое-что уточнить. Вы говорите, для вас имеет значение, что доминирующая раса в галактике — люди или, по меньшей мере, гуманоиды. Что такое доминирующая раса?

Фокус-покус

Можно считать, что тогда ничего не произошло. Этого вообще бы не случилось, если бы две девушки и двое молодых людей, выйдя из кино, не попали под грозовой дождь.

Они смотрели фильм ужасов. Не какую-нибудь дешевку, когда хлоп-шлеп — герой куда-то проваливается и с ним начинаются всякие пакости. Фильм был что надо: там все раскручивалось исподволь, с тонким и незаметным коварством. Картина нагнала на них такой ужас, что проливной дождь и сырость вечерней улицы показались им сладостными и желанными. Троим. А что касается четвертого…

Они стояли под тентом у витрины кинотеатра, и Мэй сказала:

— Слушайте, шайка, мы как, поплывем отсюда или словим такси?

Мэй была хорошенькой изящной блондинкой со вздернутым носиком. Она работала продавщицей в парфюмерном отделе универмага, и гамма разнообразных ароматов, исходящих от нее, делала ее еще обаятельнее.

Элси повернулась к молодым людям и предложила:

— Поехали ко мне в ателье. Час еще не поздний.

Оттенок легкой небрежности, с каким Элси произнесла слово «ателье», был затравкой для компании. Она предпочитала называть этим модным словечком свою маленькую однокомнатную квартирку с крохотной кухней, куда переехала всего неделю назад из меблированных комнат. Душу Элси переполняла гордость, а в самом слове «ателье» таилось что-то богемное и чуть-чуть фривольное. Разумеется, будь они с Уолтером вдвоем, она не рискнула бы пригласить его к себе. А вчетвером все смахивало на невинную дружескую вечеринку.

— Шикарная идея, — сказал Боб. — Уолли, ты двигай за такси, а я добуду вина. Девочки, портвейн сгодится?

Уолтер и девушки занялись поиском такси, а Боб сбегал к знакомому бармену и уговорил того слегка нарушить закон и продать в запретное время «пяташку»[31] портвейна. Когда он вернулся, такси уже было поймано, и они покатили к Элси.

Пока они ехали, Мэй опять вспомнила про фильм. Она так вздыхала и охала, что остальные уже готовы были выскочить под дождь, казавшийся им меньшим злом, чем словесный поток Мэй. Ее буквально трясло, и Боб покровительственно обнял девушку за плечи.

— Да выкинь ты эту дребедень из головы, — посоветовал он. — Фильм — и не больше. Подумаешь, наворотили ужасов. На самом деле ничего такого не бывает.

— А если бы было… — начал Уолтер и осекся.

Боб удивленно поглядел на него.

— Если бы было, тогда что?

— Забудь, я просто брякнул, не подумав, — несколько извиняющимся тоном ответил Уолтер.

Он улыбнулся… немного странно улыбнулся, словно фильм подействовал на него чуть-чуть не так, как на других. Самую малость не так.

— Как поживают твои курсы, Уолтер? — спросила Элси.

Уолтер учился на вечерних подготовительных курсах при медицинском колледже, имея один свободный вечер в неделю. Днем он работал в книжном магазине на улице Каштановый Рай. Там было полно лавчонок, торговавших жареными каштанами.

— Недурно поживают, — коротко ответил Уолтер.

Элси мысленно сравнила его с Бобом, приятелем Мэй. Ростом Уолтер был пониже Боба и носил очки, но выглядел он все равно симпатично. А если уж говорить про ум, то Боб был просто карлик по сравнению с ним. Элси не сомневалась, что Уолтер далеко пойдет. Боб, тот не потянул даже среднюю школу и теперь с переменным успехом осваивал ремесло печатника.

Приведя гостей в свое ателье, Элси извлекла из шкафа четыре разнокалиберных бокала и спешно занялась намазыванием крекеров арахисовым маслом. Боб в это время открыл бутылку и разлил портвейн по бокалам.

Это была первая вечеринка, которую Элси устраивала у себя в ателье. Все шло вполне благопристойно, без особых фривольностей. Разговор преимущественно крутился вокруг фильма ужасов. Боб пару раз наполнил всем бокалы, но захмелевшим никто пока не был.

Потом им надоело говорить про фильм ужасов. Возникла невольная пауза, после которой гости обычно встают и уходят. Но уходить тоже не хотелось; такое время еще не считается поздним.

— Боб, ты, помнится, умеешь показывать замечательные фокусы с картами. У меня как раз есть колода. Покажи нам что-нибудь.

Вот с этого-то все и началось. С пустяка. Боб взял колоду и предложил Мэй вытащить карту. Затем он снял карты, Мэй вернула в нее ту, что вытащила, после чего сама несколько раз сняла карты. Потом Боб повернул колоду лицевой сторону вверх, просмотрел все карты и нашел ту, что вытаскивала Мэй, — девятку пик.

Уолтер следил за фокусом без особого интереса. Возможно, он бы и рта не раскрыл, если бы не восторги Элси.

— Потрясающе, Боб. Мне ни за что не догадаться, как это у тебя получается.

Вот тут-то Уолтер и объяснил ей:

— Ничего тут хитрого нет. Прежде чем показывать фокус, Боб запомнил самую нижнюю карту. Когда он снимал карты, та, которую выбрала Мэй, легла поверх нее. После этого Бобу было достаточно отыскать свою карту, вытащить идущую за ней и… все.

Элси заметила, как Боб посмотрел на Уолтера, и попыталась разрядить обстановку, сказав, что фокус и теперь, когда они узнали его секрет, не потерял своей оригинальности. Однако Боба задело.

— Уолли, может, ты нам покажешь что-нибудь пооригинальнее? — обратился он к Уолтеру. — Вдруг ты у нас — дальний родственник Гудини[32] или другой шишки на ровном месте.

В ответ Уолтер усмехнулся.

— Если бы здесь нашелся цилиндр, я бы кое-что показал.

Уолтер считал, что ловко отвертелся: ни он, ни Боб шляп не носили. Мэй махнула рукой в сторону своей дамской шляпки, лежавшей на туалетном столике Элси.

— И это ты называешь шляпой? Боб, прости меня, что я разболтал секрет твоего фокуса. Брось дуться, на самом деле я — полный профан в таких вещах.

Боб беспрерывно тасовал карты. Кто знает, может, он действительно перестал бы дуться, если бы в это время колода не выскользнула у него из рук. Карты разлетелись по полу. Он снова собрал их, и лицо у него сильно покраснело, но вовсе не оттого, что ему пришлось нагибаться. Боб подал колоду Уолтеру.

— Не скромничай. Ты явно смыслишь в карточных фокусах, — процедил он. — Если ты раскрыл мой трюк, значит, наверняка знаешь и другие. Ну-ка, валяй.

Уолтер без особой охоты взял колоду и задумался. Потом, увидев внимательно-заинтересованный взгляд Элси, он вытащил из колоды три карты. Какие — никто не видел. Колоду он положил рубашками вниз. После этого Уолтер, держа выбранные карты наподобие веера, сказал:

— Одну из карт я положу наверх, другую — вниз, а третью — в середину. Когда я сниму колоду, они все окажутся вместе. Запомните их масть: двойка бубен, туз бубен и тройка бубен.

Уолтер снова повернул карты картинками к себе и стал вкладывать их в колоду: одну наверх, другую — вниз, а…

— Ха, знакомый трюк, — вмешался Боб. — Начнем с того, что у тебя в руках был не туз бубен. Туз червей — вот что у тебя было. Ты нарочно зажал эту карту между двумя другими, чтобы мы видели только острие сердечка и приняли его за ромбик бубен. А туз бубен ты заранее положил наверх колоды.

Боб торжествующе ухмылялся.

— Это жестоко, Боб, — упрекнула его Мэй. — Уолли молчал, пока ты не закончил свой трюк.

Элси тоже хмуро поглядывала на Боба. Неожиданно хозяйка ателье просияла, направилась к шкафу, распахнула дверцы и сняла с верхней полки картонную коробку.

— Только сейчас вспомнила, — объяснила она гостям. — Вот. Настоящий цилиндр. Остался с прошлого года. Была у меня роль в балете. Мы его ставили для муниципального центра.

Элси открыла коробку и вытащила цилиндр. Он был довольно помятым и пыльным, хотя и лежал в коробке. Но зато он не шел ни в какое сравнение с пустяшной шляпкой Мэй. Перевернув цилиндр полями вверх, Элси положила его перед Уолтером.

— Уолли, ты говорил, что мог бы показать неплохой фокус с цилиндром. Так покажи.

Все смотрели на Уолтера. Он беспокойно заерзал на стуле.

— Понимаешь, Элси, я… я просто подначивал Боба. В детстве я… пробовал играть в фокусника. Разумеется, просто махал руками. Уже и не помню, что я тогда делал.

Довольно улыбаясь, Боб встал. Бокалы мужской половины были пусты, и он наполнил их снова. Затем добавил вина в недопитые бокалы девушек. Схватив стоявшую в углу портновскую линейку, Боб завертел ею, словно жезлом, и, подражая цирковому зазывале, закричал:

— Леди и джентльмены! Не проходите мимо! Торопитесь к нам, чтобы увидеть единственного и неповторимого Уолтера Бикмэна и его знаменитый несуществующий номер с извлечением предметов из черного цилиндра. Кроме великого маэстро, вы увидите…

— Прекрати, Боб! — потребовала Мэй.

Глаза Уолтера едва заметно блеснули.

— Бесплатно не выступаю, — сказал он. — С вас два цента.

Боб полез в карман и выгреб горсть мелочи. Разыскав в ней две монетки, он подошел к цилиндру и бросил деньги внутрь.

— Исполнено, маэстро, — сказал Боб и снова завертел импровизированным жезлом. — Леди и джентльмены! Стоимость фокуса — всего два цента, одна пятидесятая часть зеленого! Торопитесь увидеть величайшего на свете прести-лжести-дижидатора!

Уолтер залпом осушил бокал. Он слушал разглагольствования Боба, и его лицо становилось все краснее и краснее. Потом он встал.

— Что ты желаешь увидеть за свои два цента, Боб? — негромко спросил Уолтер.

Элси вытаращила на него глаза.

— Уолли, ты что, всерьез обещаешь что-нибудь оттуда достать?

— Возможно.

Боб покатился со смеху.

— Выволоки мне крысу, — сказал он и потянулся к бутылке.

— Что ж, сам попросил, — ответил Уолтер.

Цилиндр оставался на прежнем месте. Уолтер не стал ни двигать, ни переворачивать его. Он просто протянул к цилиндру руку. Поначалу движения Уолтера были неуверенными. Из цилиндра послышался писк. Уолтер скользнул туда рукой и вытащил за загривок какое-то существо.

Мэй вскрикнула и зажала рот рукой. Глаза у нее стали величиной с блюдца. Элси беззвучно повалилась на диван-кровать, напрочь потеряв сознание. Боб стоял с бледным, оцепенелым лицом, а его рука, застыв в воздухе, все еще сжимала портновскую линейку.

Существо вновь запищало, и Уолтер еще немного вытащил его наружу. Внешне существо напоминало чудовищно омерзительную черную крысу. Однако оно было крупнее крысы; оно было настолько крупным, что непонятно, каким образом умещалось в цилиндре. Глаза сверкали, словно красные огни светофора. Существо отвратительно клацало своими длинными, похожими на кривую саблю зубами, то сжимая челюсти, то разводя их на несколько дюймов. Челюсти смыкались с неумолимостью захлопываемой западни. «Крыса» извивалась, пытаясь вырваться из дрожащих пальцев Уолтера; когтистые передние лапы яростно молотили воздух. Это был фильм ужасов наяву.

В ателье стоял нескончаемый писк, становящийся все более хриплым и угрожающим. От «крысы» исходило такое непередаваемое зловоние, будто она жила на кладбище и кормилась мертвечиной.

Уолтер с той же поспешностью опустил руку вниз. Писки смолкли. Уолтер вытащил руку из цилиндра. Лицо «фокусника» было абсолютно бледным, а сам он весь дрожал. Достав носовой платок, Уолтер обтер потный лоб.

— Этого нельзя было делать, — каким-то странным, не своим голосом произнес он.

Уолтер бросился к двери, рванул ее и опрометью понесся вниз по лестнице.

Мэй с усилием отняла руку ото рта.

— П-проводи м-меня домой, Боб, — заикаясь, сказала она.

Боб провел рукой по глазам.

— Чертовщина какая-то.

Он подошел к столу и заглянул в цилиндр. На дне блестели его монетки, но Боб не потянулся за ними.

— Как быть с Элси? Может, нам… — Его голос дрогнул.

Мэй медленно встала.

— Пусть тут одна проспится.

Боб проводил Мэй до дому. Почти всю дорогу они шли молча.

Через пару дней Боб столкнулся с Элси на улице.

— Привет, Элси, — сказал он.

— Привет.

— Черт побери, неплохая у нас тогда вечеринка получилась в твоем ателье. Только вот… зря мы так много выпили.

На лице Элси что-то мелькнуло, потом она улыбнулась и сказала:

— Уж я-то явно перебрала. Даже не заметила, как вырубилась.

Боб тоже улыбнулся.

— Я… в общем… не ахти как вел себя тогда. В следующий раз обещаю быть повежливее.

В понедельник Мэй опять встретилась с Бобом, но уже без Элси и Уолтера. После фильма Боб предложил:

— Может, зайдем чего-нибудь выпить?

Мэй почему-то слегка вздрогнула.

— Выпить я не откажусь, но только не вина. Хватит с меня. Кстати, ты после этого не видел Уолли?

Боб покачал головой.

— Думаю, насчет вина ты права. Уолли, оказывается, тоже не любитель выпить. Его так разобрало, что он понесся вниз. Не хотел, чтобы мы видели, как его выворачивает. Будем надеяться, он не залил ступени.

— Да и вы не были образцом трезвенника, мистер Ивенс, — язвительно заметила ему Мэй. — Забыл, как чуть не полез с ним в драку из-за каких-то дурацких карточных фокусов или чего-то подобного? Слушай, а тот фильм все-таки был очень жутким. Мне потом ночью кошмары снились.

Боб улыбнулся.

— И что же ты видела?

— Я видела… надо же, не вспомнить. Просто смешно: такой яркий сон, почти как наяву, а про что он был — хоть убей, не помню.

После той вечеринки Боб не видел Уолтера Бикмэна недели три. Как-то, оказавшись поблизости от его книжного магазина, Боб решил к нему заглянуть. Покупателей внутри не было. Уолтер сидел за столом в дальнем конце зала и что-то писал.

— Привет, Уолли. Никак роман пишешь?

Уолтер поднялся из-за стола.

— Курсовая, — сказал он, кивнув на стопку исписанных листов. — Я последний год на курсах. Решил специализироваться по психологии.

Боб небрежно оперся руками о стол.

— Психологии, говоришь? — снисходительным тоном переспросил он. — И о чем ты пишешь в этой своей… курсовой?

Уолтер немного помешкал с ответом, разглядывая Боба.

— Тема интересная. Я пытаюсь доказать, что человеческий разум не в состоянии усваивать странные и невероятные явления. Иными словами: если ты что-то увидел, твой разум не может просто поверить в увиденное. Ты обязательно будешь себя убеждать, что ты этого не видел. И найдешь кучу доводов, которые тебе помогут себя убедить.

— Ты хочешь сказать, если бы я увидел розового слона, я бы в него не поверил?

— Да. Либо… Ладно, давай оставим эту тему.

Завидев вошедшего покупателя, Уолтер направился к нему.

— Слушай, нет ли у тебя на залоговых полках какого-нибудь подходящего романа, где понакручено разных тайн и загадок? — спросил Боб, когда Уолтер вернулся к столу. — В эти выходные я свободен. Давно ничего не читал.

Уолтер пробежал глазами полки с книгами, которые можно было взять на несколько дней, внеся залог, и щелкнул ногтем по переплету одной из них.

— Вот. Премиленькая история, плотно нашпигованная тайнами, — сказал он. — Про существ из другого мира, которые здорово умеют принимать человеческий облик и пудрить мозги, будто они — настоящие люди.

— Зачем им это надо?

— Прочти и узнаешь, — усмехнулся Уолтер. — Возможно, удивишься.

Боб нервозно прошелся по залу и остановился у залоговых полок, разглядывая обложки книг.

— Нет уж, по мне лучше какая-нибудь обычная загадочная история. А книжки вроде этой — благодарю покорно. По-моему, слишком много бредятины туда понапихано.

Сам не зная почему, Боб взглянул на Уолтера и спросил:

— Разве не так?

— Думаю, что так, — ответил Уолтер.

Общий принцип

— И чего это люди как с ума посходили?! — презрительно фыркнула мисс Мэйси. — От них ведь никакого вреда.

Паника ширилась: она охватила всю страну, всю планету. А в маленьком садике мисс Мэйси царил покой. На полуторакилометровые фигуры пришельцев она взирала совершенно хладнокровно.

Они явились неделю назад, их звездолет — полтораста миль в длину — сел в Аризонской пустыне. Из него вышли гиганты, числом в тысячу, если не больше, и разбрелись по планете.

Мисс Мэйси была права: вреда от них не было никакого. Материя их тел была весьма разрежена, и они просто физически не могли что-то разрушить. Даже если великан наступал на человека или на дом, ничего особенного не происходило: на секунду-другую вокруг темнело, а потом, когда пришелец проходил дальше, все становилось на свои места.

Людей они словно не замечали. Все попытки наладить контакт кончались ничем… равно как и попытки атаковать их с земли или с воздуха. Снаряды разрывались в телах пришельцев, не причиняя им ни малейшего ущерба. На одного из них, когда он шагал по пустыне, сбросили водородную бомбу — никакого эффекта.

Одним словом, плевать они на всех нас хотели.

— Когда же люди наконец сообразят, что бояться нечего? — спросила мисс Мэйси свою сестру, тоже мисс Мэйси, поскольку она также до старости засиделась в девицах.

— Дай бы бог, Аманда, дай бы бог, — ответила та. — Но что это они, по-твоему, делают?

День был солнечный. До этой минуты. С утра то тут, то там маячили гиганты. Но сейчас их фигуры подернулись дымкой. Мисс Аманда Мэйси запрокинула голову и увидела в руках у великанов какие-то баллоны. Из них вырывались туманные облака и медленно оседали на землю.

— Облака делают. Развлекаются на свой манер. Ну а нам-то что за забота? И чего только люди паникуют?

Она снова занялась цветами.

— Чем это ты на них брызгаешь, Аманда? — поинтересовалась сестра. — Удобрением, что ли?

— Нет, — ответила мисс Мэйси. — Средством от насекомых.

Кошки-мышки

Так уж получилось, что Билл Уилер выглядывал из окна своей холостяцкой квартиры, находившейся на пятом этаже на углу 83-й улицы и Центрального парка, когда приземлился космический корабль, прилетевший неизвестно откуда.

Он плавно спустился с небес и замер на лужайке парка, между памятником Симону Боливару и главной аллеей, всего в ста ярдах от окна Билла Уилера.

Рука Билла Уилера перестала гладить мягкий мех сиамской кошечки, лежавшей на подоконнике, и он удивленно спросил:

— А это еще что такое, Красотка?

Однако кошка ничего не ответила. Она перестала мурлыкать в тот самый момент, когда Билл перестал ее гладить. Вероятно, она почувствовала в нем какие-то изменения — потому ли, что его пальцы застыли в напряжении, или потому, что кошки вообще прекрасно ощущают изменение настроения. Так или иначе, но она перевернулась на спинку и жалобно сказала:

— Мяу.

Но Билл ничего ей не ответил. Он был слишком поглощен удивительными событиями, которые происходили в парке.

Корабль имел форму сигары, примерно семи футов в длину и два фута в самой толстой части. С точки зрения размеров он больше всего напоминал модель игрушечного дирижабля, но Биллу такое сравнение в голову не пришло — даже в тот момент, когда он увидел, как корабль парит в воздухе. Нет, он не мог быть игрушкой или моделью.

С первого взгляда в нем чувствовалось нечто чуждое, хотя нельзя было сказать, что именно. Так или иначе, инопланетный или земной, но корабль не имел видимых средств опоры и передвижения. Ни крыльев, ни пропеллеров, ни ракетных двигателей, и при этом он был сделан из металла и явно был тяжелее воздуха.

Тем не менее он опустился вниз, словно перышко, и замер в футе над землей. Затем возле одного из его концов (они были практическими одинаковыми) возникла ослепительная вспышка пламени. Вспышку сопровождало шипение. Кошка, лежавшая под рукой Билла Уилера, одним грациозным движением вскочила на ноги и выглянула в окно. Потом она тихонько фыркнула, и шерсть у нее на спине и загривке встала дыбом, как и хвост, толщина которого увеличилась до двух дюймов.

Билл не прикасался к ней. Если вы хорошо знаете кошек, то вам известно: в такие моменты их лучше не трогать.

— Спокойно, Красотка, — сказал он. — Тебе не о чем беспокоиться. Это всего лишь космический корабль с Марса, который намерен покорить Землю. Мышей там нет.

В первом своем предположении он оказался отчасти прав. А вот во втором — отчасти ошибся. Но не будем забегать вперед.

После единственного выхлопа корабль преодолел последние двенадцать дюймов, опустился на траву и замер в неподвижности. На расстоянии тридцати футов от одного из его концов появился веерообразный участок почерневшей земли.

Некоторое время ничего не происходило, если не считать того, что с разных сторон к кораблю бежали люди. Появились и полицейские, сразу трое. Они не подпускали зевак слишком близко к инопланетному объекту. Для полицейских безопасное расстояние составляло десять футов. Билл Уилер посчитал, что они ведут себя глупо. Если корабль взорвется, погибнут все, кто сейчас находится в этом квартале.

Однако взрыва не произошло. Ракета лежала на боку — и все. Ничего, если не считать вспышки, испугавшей Билла и кошку. Однако кошка уже успокоилась, шерсть у нее на спине больше не стояла дыбом, а на мордочке появилось скучающее выражение.

Билл рассеянно погладил ее желтовато-коричневый бок.

— Какой удивительный день, Красотка! Эта штука прилетела не иначе как из космоса, или я племянник паука. Схожу посмотрю.

На лифте он спустился вниз, подошел к двери парадной и попытался ее открыть, но у него ничего не получилось. Сквозь стеклянную панель Билл видел только спины людей, плотно прижавшихся к двери. Приподнявшись на цыпочки и вытянув шею, он сумел разглядеть лишь море голов, которое закрывало весь обзор.

Билл вернулся к лифту.

— Похоже, там что-то интересное, — сказал лифтер. — Парад или что-то другое?

— Да уж, — ответил Билл. — Космический корабль приземлился в Центральном парке. С Марса или еще откуда-то.

— Проклятье, — пробормотал лифтер. — И что он делает?

— Ничего.

Лифтер ухмыльнулся:

— Вы большой шутник, мистер Уилер. Как поживает ваша кошечка?

— Превосходно, а ваша?

— Капризничает. Швырнула в меня книгой, когда я вернулся домой поздно вечером, пропустив несколько стаканчиков, и полночи читала нотации, поскольку я потратил три с половиной доллара. Ваша кошечка явно лучше.

— Согласен с вами, — кивнул Билл.

К тому моменту, как он вернулся к окну, внизу собралась большая толпа. Центральный парк был заполнен людьми, да и вокруг теснились зеваки. Лишь возле корабля оставалось свободное пространство, увеличившееся теперь до двадцати футов, а полицейские образовали оцепление.

Билл Уилер осторожно пододвинул кошку и уселся рядом на подоконнике.

— У нас места в ложе, Красотка. Довольно глупо было спускаться вниз.

Стоявшим в оцеплении полицейским приходилось нелегко. Однако к ним на помощь уже спешило подкрепление: к парку подъезжали грузовики с новыми блюстителями порядка. Они быстро пробились к кораблю и помогли увеличить свободное пространство вокруг него. Очевидно, кто-то пришел к выводу, что чем шире будет кольцо оцепления, тем меньше людей погибнет в случае взрыва. Внутри круга появились люди в военной форме.

— Начальство, — сообщил кошке Билл. — Самая верхушка. Отсюда мне не разобрать знаки различия, но у одного парня не меньше трех звезд — достаточно посмотреть, как он держится.

Наконец полицейским и солдатам удалось оттеснить толпу на тротуар. Внутри круга уже было полно начальства. Несколько человек, часть в форме, часть в штатском, осторожно подошли к кораблю. Сначала сфотографировали, затем измерили, после чего человек с большим чемоданчиком вытащил инструменты и приборы и принялся делать какие-то тесты.

— Это металлург, Красотка, — объяснил Билл своей сиамской кошке, которая не проявляла к происходящему никакого интереса. — Готов поставить десять фунтов ливерной колбасы против одного твоего «мяу», что он обнаружил неизвестный человечеству сплав. И в нем содержатся компоненты, которые невозможно идентифицировать. Лучше бы ты посмотрела в окошко, Красотка, а то валяешься тут без дела. Какой замечательный день, Красотка! Возможно, он знаменует конец — или начало чего-то нового. Скорей бы они уже вскрыли корабль!

К кораблю подъехали армейские грузовики. В небе кружило полдюжины больших самолетов, которые ужасно шумели. Билл с интересом посмотрел вверх.

— Могу поспорить, это бомбардировщики с полным боезапасом. Уж не знаю, что они намерены делать, разве что начнут бомбить парк, людей и все остальное, если из ракеты выскочат маленькие зеленые человечки с лучевыми ружьями и примутся убивать всех подряд. Тогда бомбардировщики прикончат тех, кто останется в живых.

Но из лежавшего на земле цилиндра не выходили зеленые человечки. А люди, возившиеся с корпусом, никак не могли его вскрыть. Они успели перекатить его на другой бок, но обнаружили такой же гладкий металл. Определить, где у корабля вверх, а где низ, не представлялось возможным.

И тут Билл Уилер выругался. Солдаты принялись быстро разгружать армейские грузовики, они вытаскивали части огромного тента, устанавливали шесты и натягивали брезент.

— А чего еще от них ждать, Красотка, — с горечью пожаловался Билл. — Конечно, они могли бы увезти корабль, но оставить его прямо у нас под носом и закрыть со всех сторон тентом…

Между тем работы по монтажу огромной палатки продолжались. Вскоре ракета скрылась под брезентом. Приезжали и уезжали грузовики, приходили и уходили важные персоны.

Вскоре зазвонил телефон. Билл в последний раз провел ладонью по мягкой кошачьей спинке и взял трубку.

— Билл Уилер? — услышал он. — Говорит генерал Келли. Мне сказали, что вы являетесь одним из ведущих биологов-исследователей. Возможно, самым лучшим. Это правда?

— Ну, — ответил Билл, — я действительно биолог-исследователь. Но с моей стороны было бы в высшей степени нескромно говорить, что я лучший. А в чем дело?

— В Центральном парке только что приземлился космический корабль.

— Неужели? — сказал Билл.

— Я звоню с места происшествия; у нас есть полевые телефоны, и мы собираем специалистов. Мы бы хотели, чтобы вы и другие биологи изучили то, что мы нашли внутри… космического корабля. В городе находится Гримм из Гарварда, он скоро сюда прибудет, а Уинслоу из Нью-Йоркского университета уже здесь. Это рядом с Восемьдесят третьей улицей. Как скоро вы сможете явиться сюда?

— Был бы у меня парашют, так добрался бы за десять секунд. Я наблюдаю за вами из окна. — Он сообщил свой адрес и номер квартиры. — Если у вас найдется парочка сильных парней в форме, которые помогут мне пробиться сквозь толпу, это произойдет намного быстрее, чем если я буду пытаться сделать это сам. Так как?

— Договорились. Посылаю их за вами. Ждите.

— Ладно, — ответил Билл. — А что вы нашли внутри цилиндра?

После коротких колебаний голос произнес:

— Приходите и сами увидите.

— У меня есть инструменты, — не сдавался Билл. — Анатомические скальпели. Химикаты. Реактивы. Я хочу знать, что захватить с собой. Это маленькие зеленые человечки?

— Нет, — ответил голос и, немного помедлив, добавил: — Похоже на мышь. Мертвую мышь.

— Благодарю, — сказал Билл.

Он положил трубку, вернулся к окну и с укором посмотрел на кошку.

— Красотка, — строго проговорил он, — неужели кто-то меня разыгрывает, или…

Нахмурившись, он смотрел на улицу. Двое полицейских вышли из палатки и торопливо зашагали к дому, где находилась его квартира.

— Посвети мне паяльной лампой, Красотка, — пробормотал Билл. — Они настоящие.

Он заглянул в кладовую, схватил сумку, быстро зашел в кабинет и сложил в сумку инструменты и реактивы.

К тому моменту, когда полицейские позвонили в дверь, он был готов.

— Оставайся на посту, Красотка. Мне нужно встретиться с одним человеком, чтобы поговорить о мышке.

В сопровождении полицейских он спустился вниз. Они провели Билла Уилера сквозь толпу, и он оказался внутри палатки в кругу избранных.

Возле цилиндра собралось множество людей. Билл выглянул из-за их плеч и увидел, что цилиндр аккуратно разрезан на две части. Его внутренние стенки были обиты каким-то мягким материалом, напоминающим кожу. Стоявший на коленях человек продолжал говорить:

— …Никаких следов активирующего механизма. Более того, я вообще не вижу здесь никаких механизмов. Ни единого провода, ни капли горючего. Полый цилиндр, обитый изнутри чем-то мягким. Джентльмены, эта штука не может перемещаться самостоятельно. Во всяком случае, ничего разумного мне в голову не приходит. Однако она прилетела к нам из космоса. Грейвсенд утверждает, будто материал имеет внеземное происхождение. Джентльмены, я в полнейшем тупике.

Зазвучал другой голос:

— У меня есть идея, майор.

Это заговорил человек, над плечом которого Билл Уилер наклонился, когда смотрел на цилиндр. Билл сразу узнал президента Соединенных Штатов и перестал налегать на его плечо.

— Я не ученый, — продолжал президент, — и высказываю лишь предположение. Помните взрыв, который раздался перед приземлением? Возможно, тогда и был уничтожен двигатель и остатки топлива. Быть может, тот, кто послал к нам это устройство, не хотел, чтобы мы поняли, как оно работает. В таком случае оно специально сконструировано так, чтобы самоликвидироваться при посадке. Полковник Робертс, вы осматривали участок сожженной земли. Есть какие-нибудь подтверждения моей теории?

— Определенно, сэр, — раздался еще один голос. — Следы металла, двуокиси кремния и углерода. Такое впечатление, что они улетучились под воздействием мощного теплового удара, после чего равномерно распределились по всему участку обожженной земли. Мы не можем найти даже осколков, но приборы показывают присутствие этих веществ. И еще одно…

Билл сообразил, что к нему кто-то обращается.

— Вы Билл Уилер, не так ли?

Билл повернулся.

— Профессор Уинслоу! — воскликнул он. — Я видел ваши фотографии и читал статьи. Я рад знакомству с вами и…

— Кончайте болтовню, — перебил его профессор Уинслоу, — и взгляните на это.

Он схватил Билла Уилера за руку и подвел к столику в дальнем конце палатки.

— Ужасно похоже на мертвую мышь, — продолжал профессор, — но это не мышь. Во всяком случае, не совсем обычная. Я еще не начинал вскрытие, ждал вас и Гримма. Но успел сделать предварительные тесты, изучил под микроскопом волоски и мускулатуру. Это… нет, лучше посмотрите сами.

Билл Уилер посмотрел. Действительно, существо походило на мышь, очень маленькую мышь, пока не приглядишься повнимательнее. И тогда ты увидишь некоторые различия, если, конечно, ты биолог.

Вскоре появился Гримм, и они с величайшей осторожностью вскрыли маленькое существо. Вот тогда-то различия перестали быть едва заметными. Казалось, кости — это вовсе не кости, к тому же они были необычного желтого цвета. Но пищеварительная система не слишком отличалась от стандартной. Биологи также обнаружили систему кровообращения с молочно-белой жидкостью, но сердца не нашли. Вместо него они увидели наросты, расположенные через равные интервалы на главных сосудах.

— Промежуточные насосы, — сказал Гримм. — А центрального нет. Можно сказать, что у него множество маленьких сердец вместо одного большого. Эффективная система. У этого существа никогда не было проблем с сердечной деятельностью. Давайте посмотрим на белую жидкость в микроскоп.

Кто-то тяжело оперся на плечо Билла. Он повернул голову, чтобы попросить убрать руку, но увидел, что это президент Соединенных Штатов.

— Оно не из нашего мира? — тихо спросил президент.

— Несомненно, — ответил Билл и после короткой паузы добавил. — Сэр.

Президент хихикнул. Затем он спросил:

— Как вы считаете, существо умерло давно или погибло во время посадки?

— Мы можем только строить предположения, мистер президент, — заговорил Уинслоу, — поскольку нам ничего не известно про химическую структуру этого существа, а также его нормальную температуру. Но ректальный термометр, который я ввел двадцать минут назад, показал девяносто пять и три, а минуту назад — девяносто и шесть десятых.[33] При таком быстром остывании существо не могло умереть давно.

— Вы в состоянии оценить, насколько это существо было разумно?

— Ничего определенного сказать нельзя, сэр. Оно слишком чуждое для нас. Но я бы предположил, что данное существо не обладало высокоразвитым интеллектом. Иными словами, не слишком отличалось от своего земного аналога — мыши. Размер мозга и мозговых извилин весьма похожи.

— Значит, вы считаете, что оно не могло сконструировать этот корабль?

— Да, я готов поставить миллион против одного цента, сэр.

Космический корабль приземлился примерно в полдень. И лишь в полночь Билл Уилер собрался домой. Только не из парка, а из лаборатории Нью-Йоркского университета, где продолжались исследования пришельца.

Билл возвращался домой как в тумане, но все же вспомнил, что не покормил свою кошку, и резко ускорил шаг. Она укоризненно посмотрела на Билла и завела свое «мяу, мяу, мяу, мяу…» — да так быстро, что он даже слова вставить не сумел, пока не угостил ее ливерной колбасой из холодильника.

— Извини, Красотка, — сказал Билл. — И еще извини, что не принес тебе ту мышь: мне не разрешили бы, даже если бы я попросил, а я не стал просить, поскольку у тебя случилось бы несварение желудка.

Билл был так возбужден, что почти не спал. Утром он вышел купить газеты, чтобы узнать, не удалось ли ученым выяснить что-нибудь новое.

Но, как и следовало ожидать, в газетах сообщалось даже меньше, чем он уже знал. Однако новость была грандиозной, и все посвятили ей первые полосы.

Большую часть следующих трех дней Билл провел в лаборатории Нью-Йоркского университета, где принял участие в проведении невероятного количества тестов. Довольно скоро все возможности были исчерпаны, останки мыши забрало правительство, и Билл Уилер вновь оказался предоставлен самому себе.

Три дня он сидел дома, читал газеты и слушал новости по радио и телевизору. Однако больше ничего не происходило. Никто не сообщал ни о каких открытиях, а если у кого-то и возникли оригинальные идеи, их не довели до сведения простых граждан.

На шестой день произошло событие, которое всех заставило забыть о космическом корабле. Убили президента Соединенных Штатов.

Два дня спустя убили премьер-министра Великобритании, а на следующий день в Москве мелкий служащий Политбюро сошел с ума и застрелил важного функционера.

Еще через день в Нью-Йорке было разбито множество окон, когда к небесам вознеслась немалая часть Пенсильвании. Никто не сомневался, что взорвалась атомная бомба. К счастью, население здесь было не слишком плотным, поэтому погибло всего несколько тысяч человек.

В тот же день президент фондовой биржи перерезал себе горло и последовала серия громких банкротств. Уже никто не обратил внимания на бесчинства возле озера Саксес на следующий день после того, как неизвестный флот подводных лодок потопил все корабли, находившиеся в гавани Нью-Орлеана.

Вечером того же дня Билл Уилер расхаживал по гостиной своей квартиры. Изредка он останавливался возле окна, чтобы погладить кошку по имени Красотка и взглянуть на Центральный парк, озаренный светом прожекторов: там шла заливка бетоном площадок для зенитных установок.

Билл выглядел паршиво.

— Красотка, из нашего окна мы с тобой видели начало этой истории. Возможно, я спятил, но мне кажется, что все это устроил космический корабль, бог знает каким образом. Наверное, мне следовало скормить мышь тебе. Ну не может так все вдруг измениться — без внешнего вмешательства.

Он задумчиво покачал головой.

— Давай попробуем разгадать загадку, Красотка. Предположим, на космическом корабле кроме мертвой мыши к нам прибыл еще кто-то. Кто это мог быть? И что он мог сделать тогда и делает сейчас? Предположим, что эта мышь была лабораторным животным, «подопытным кроликом». Ее посадили на корабль, и она проделала долгое путешествие, но умерла, когда добралась до Земли. Почему? У меня появилось плохое предчувствие, Красотка.

Он уселся в кресло, откинулся на спинку и посмотрел в потолок.

— Предположим, что чужой высший разум, создавший тот корабль, прилетел сюда на нем. Предположим, он не имеет ничего общего с мышью — будем называть это существо мышью. Тогда получается, что, поскольку мышь являлась единственным живым существом на корабле, захватчик не обладает физическим телом. Он в состоянии жить отдельно от тела, которое хранится на его родной планете. Представим себе, что он может находиться в любом теле, поэтому свое собственное наш неизвестный гость оставил в безопасном месте, а к нам прибыл в теле одноразового использования, которое бросил сразу же по прибытии. Итак, мы получили ответ на естественный вопрос: зачем вообще на корабле была мышь и почему она умерла в момент посадки. А существо просто перебралось в другое тело — например, в одного из первых людей, подбежавших к кораблю, когда он приземлился. И теперь живет в человеческом теле — в отеле на Бродвее, или в ночлежке, или в любом другом месте, — делая вид, что оно человек. Звучит разумно, Красотка?

Билл встал и вновь принялся расхаживать по комнате.

— А если учесть, что захватчик обладает способностью контролировать другие разумы, ему необходимо сделать все, чтобы наш мир — Земля — стал безопасным для марсиан, или венериан, или еще для кого-то. Он сообразит — достаточно провести здесь несколько дней, чтобы все понять, — что наш мир нужно только немного подтолкнуть, и мы уничтожим себя сами. И он может нас подтолкнуть. Он способен пробраться в сознание какого-нибудь психа и заставить его убить президента. Он способен вынудить русского прикончить важного члена Политбюро. А потом помочь испанцу застрелить английского премьер-министра. Он может устроить кровавые волнения в ООН, и военные сбросят атомную бомбу. Ему по силам… проклятье, Красотка, ему по силам толкнуть наш мир в кровопролитную войну в течение недели. Он практически уже добился успеха.

Билл Уилер подошел к окну и погладил гладкий кошачий мех, наблюдая за установкой зенитных батарей в ярком свете прожекторов.

— Захватчик уверенно делает свое дело, и даже если мои догадки верны, я не сумею его остановить, поскольку не знаю, где искать. К тому же мне никто не поверит. Очень скоро наш мир станет безопасным для высадки марсиан. Когда война закончится, множество маленьких кораблей вроде этого — или больших — приземлятся на Земле и завершат ее покорение, не прикладывая особых усилий.

Билл зажег сигарету слегка дрожащей рукой.

— Чем больше я об этом думаю, тем…

Он снова уселся в кресло.

— Красотка, я должен попытаться. И хотя идея кажется мне сомнительной, я обязан обратиться к властям, поверят они мне или нет. Майор, с которым я беседовал, показался мне разумным человеком. Как и генерал Келли. Я…

Он встал и направился к телефону, но потом покачал головой и вернулся в кресло.

— Я позвоню обоим, но сначала все как следует обдумаю. Быть может, мне удастся разработать какую-то стратегию, предложить им способ поимки этого… существа…

Он простонал.

— Красотка, это невозможно. Оно может и не быть человеком. Оно способно вселиться в любое животное. Например, в тебя. Скорее всего, оно взяло под контроль ближайший разум. И если оно хотя бы отдаленно напоминало кошачьих, то вполне могло перебраться в кошку.

Билл посмотрел на свою кошку.

— Я схожу с ума, Красотка. Мне вдруг вспомнилось, как ты подпрыгнула и развернулась, как только произошел взрыв и приземлился космический корабль. Послушай, Красотка, в последнее время ты стала спать вдвое больше, чем раньше. Неужели твой разум… А вдруг именно по этой причине я не сумел разбудить тебя вчера утром, когда хотел накормить? Красотка, кошки всегда легко просыпаются. Кошки…

Ошеломленный Билл Уилер встал со стула.

— Кошка, или я схожу с ума, или…

Сиамская кошечка томно посмотрела на него сонными глазами. И отчетливо произнесла:

— Забудь об этом.

На мгновение лицо Билла Уилера приняло бессмысленное выражение. Он потряс головой, словно пытался понять, что происходит.

— О чем я говорил, Красотка? — пробормотал он. — От недосыпания я становлюсь забывчивым.

Он подошел к окну и мрачно выглянул наружу. Его рука привычно погладила чистый теплый мех, и кошка замурлыкала.

— Проголодалась, Красотка? Хочешь ливерной колбасы?

Кошка соскочила с подоконника и потерлась о его ноги.

— Мяу, — сказала она.

Зеленая борода

Она боялась, она жутко боялась — все время с тех самых пор, как отец выдал ее замуж за этого странного человека с мощным телосложением и удивительной по своей пышности бородой.

Было что-то такое… что-то такое зловещее в атмосфере, которая его окружала, в нечеловеческой силе, в ястребиных глазах и в том, как они на нее смотрели. Ходили слухи — хотя, понятно, слухи они и есть слухи, — что были у него и другие жены и никто не знает, что с ними стало. И еще был этот непонятный чулан, куда он ни под каким видом не разрешал ей заглядывать.

До сегодняшнего дня она соблюдала его запрет — в особенности после того, как попыталась туда проникнуть и убедилась, что дверь в чулан заперта.

Но сейчас она стояла перед дверью с ключом в руке — во всяком случае, она полагала, что это тот самый ключ. Она нашла его час назад в кабинете мужа — наверное, вывалился из кармана. По размеру и форме ключ в точности подходил к замочной скважине на запретной двери.

Она вставила ключ в отверстие; все правильно, дверь открылась. Внутри было… нет, не то, что она боялась здесь обнаружить. Нечто уж совсем непонятное. Какие-то предметы, громоздящиеся один на другом и выглядевшие как жутко сложное электронное оборудование.

— Ну, моя дорогая, — раздался у нее за спиной полный сарказма голос, — ты хоть понимаешь, что это такое?

Она резко обернулась. И оказалась лицом к лицу с мужем.

— Ну… я думаю, это… похоже на…

— Правильно, дорогая. Это радио, но невероятно мощное, способное получать и передавать сигналы на громадные расстояния. Благодаря ему я могу связываться с планетой Венера. Видишь ли, моя дорогая, я венерианин.

— Но я не пони…

— Ты и не должна понимать, но я тебе объясню. Теперь уже можно. Я венерианский шпион, в некотором роде авангард нашего скорого вторжения на Землю. Ты-то, небось, вообразила, что у меня синяя борода, а в чулане лежат трупы моих бывших жен? Я знаю, ты страдаешь дальтонизмом, но разве твой отец не объяснил тебе, что борода у меня рыжая?

— Объяснил, но…

— Ну, так твой отец ошибается. Каждый раз, перед тем как покинуть дом, я крашу волосы и бороду в рыжий цвет легко смываемой краской. Дома, однако, я предпочитаю естественный цвет, а именно — зеленый. Вот почему мне необходима жена-дальтоник — она не заметит разницы. Все мои жены были дальтониками. — Он испустил тяжкий вздох. — Увы, какого бы цвета ни была моя борода, рано или поздно каждая из жен становилась слишком любопытной и, более того, слишком настойчивой в своем любопытстве — как и ты. Только я не держу их в чулане. Все они похоронены в погребе. — Своей нечеловечески сильной рукой он сжал ее плечо. — Пойдем, моя дорогая, я покажу тебе их могилы.

Волновики

Краткий Вебстер-Хэмлин для средней школы, издания 1998 года, дает следующие определения:

Космик, — а, м. Разг. Волновик, нетварь класса Радио.

Нетварь, — и, ж. Невещественный организм, волновик, космик.

Радио, нескл.: 1. Класс нетварей. 2. Частота колебаний эфира, промежуточная между светом и электричеством. 3. (Устар.). Средство связи, применявшееся до 1957 г.

Канонада вражеских пушек не оглушала, хотя слышали ее миллионы людей. И среди этих миллионов был Джордж Бейли, выбранный мною потому, что он один из всех высказал догадку, почти точно попавшую в цель.

Джордж Бейли был пьян. Но, принимая во внимание обстоятельства, его нельзя было осуждать за это. Он слушал по радио рекламы самого тошнотворного свойства. Он слушал их не потому, что ему хотелось — вряд ли об этом надо говорить, — а потому, что слушать ему велел его босс Д. Р. Макги из радиокорпорации «Юнион».

Джордж Бейли зарабатывал тем, что писал для радио рекламу. Рекламу он ненавидел почти так же, как радио, а радио ненавидел больше всего на свете. И вот он сидит и слушает в свое нерабочее время глупые, гнусные рекламы конкурирующей радиокорпорации.

«Бейли, — сказал недавно Джорджу Д. Р. Макги, — вы должны лучше знать, что делает наш противник. В частности, вы должны быть в курсе дела, какую рекламу поставляют сейчас другим радиокорпорациям. Я вам настоятельно рекомендую…»

Нельзя одновременно возражать начальству, которое тебе что-то настоятельно рекомендует, и занимать место, дающее двести долларов в неделю.

Но зато можно, слушая чужие рекламные объявления, пить виски с лимонным соком. И Бейли пил.

И еще можно в перерывах между передачами играть в кункен с Мейзи Хеттерман, хорошенькой рыжеволосой миниатюрной машинисткой из радиостудии. Квартира принадлежала Мейзи. И радиоприемник тоже (Джордж из принципа не покупал ни радиоприемник, ни телевизор), зато виски принес Джордж.

— …только табак самых лучших сортов, — говорило радио, — идет… пип-пип-пип… лучшие в стране сигареты…

Джордж посмотрел на приемник.

— Маркони, — сказал он.

Он, разумеется, имел в виду «Морзе», но лимонный коктейль уже ударил в голову, и его первая догадка-обмолвка, как потом оказалось, почти точно попала в цель. Да, это был Маркони, в каком-то смысле. В каком-то очень и очень своеобразном смысле.

— Маркони? — переспросила Мейзи.

Джордж терпеть не мог разговаривать с диктором наперебой, поэтому он потянулся через стол и выключил радио.

— Я хотел сказать «Морзе», — поправился он. — Знаешь, чем пользуются бойскауты и военные связисты. Я ведь мальчишкой тоже был бойскаутом.

— Ты с тех пор сильно изменился, — сказала Мейзи.

Джордж вздохнул.

— Кто-то, видно, хочет связаться с самим чертом, посылая сигнал на такой волне.

— А что это значит?

— Как что значит? A-а, ты спрашиваешь, что значат эти сигналы? Гм, этот сигнал означает букву «с». «Пип-пип-пип» значит точка-точка-точка. А точка-точка-точка — буква «с». Знаешь, как звучит SOS? Пип-пип-пип, пии-пии-пии, пип-пип-пип.

— Значит «пии-пии-пии» буква «о»?

Джордж улыбнулся.

— Попищи еще раз, Мейзи. Мне очень понравилось. Ты пищишь, как птенчик.

— А вдруг, Джордж, это действительно сигнал бедствия? Включи приемник.

Джордж включил. Реклама табака все еще продолжалась.

— …джентльмены, обладающие самым… пип-пип-пип… вкусом, предпочитают более тонкий аромат… пип-пип-пип …арет. В новой оригинальной упаковке, которая сохраняет… пип-пип-пип… и свежим.

— Нет, это не SOS. Это просто «с».

— Похоже на закипевший чайник. А может, Джордж, это рекламные штучки?

Джордж отрицательно покачал головой.

— Не может быть. Писк заглушает название рекламируемого товара. Так не делают. Давай-ка посмотрим, что на других волнах.

Он снова потянулся к приемнику и стал медленно крутить ручку сначала вправо, потом влево, — на лице его отразилось изумление и недоверие. Довел влево до самого отказа. Там не было ни станций, ни глушителей, ни несущих волн. А из динамика все вылетало: «пип-пип-пип».

Джордж покрутил до отказа вправо. Опять «пип-пип-пип».

Он выключил приемник и уставился на Мейзи невидящим взглядом, хотя не видеть ее было не так-то просто.

— Что-нибудь случилось, Джордж?

— Я надеюсь, — медленно и отчетливо сказал Джордж, — я очень надеюсь, что наконец-то что-то случилось.

Он потянулся было за бутылкой, но раздумал пить, его вдруг пронзило предчувствие чего-то огромного и небывалого. И захотелось поскорее отрезветь, чтобы в полной мере оценить происходящее.

Но он и не подозревал, какими грандиозными последствиями было чревато это безобидное попискивание.

— Джордж, что ты имеешь в виду?

— Сам не знаю что. Пойдем-ка, Мейзи, на радиостудию. Вот где, должно быть, сейчас потеха.

5 апреля 1957 года. Вечером этого дня околоземное воздушное пространство подверглось нашествию волновиков.

Вечер начался как обычно. Но затем все пошло кувырком. Джордж с Мейзи подождали такси, но такси не было, и они поехали на метро. Да, да, представьте себе, метро тогда еще работало! Вышли они из подземки за квартал до радиоцентра.

Студия походила на сумасшедший дом. Джордж, улыбаясь во весь рот и ведя Мейзи под руку, проследовал через вестибюль, вошел в лифт, доехал до пятого этажа и неизвестно по какой причине дал лифтеру доллар, хотя никогда в жизни не давал и цента.

Лифтер поблагодарил.

— Держитесь от начальства подальше, — предупредил он Джорджа. — Если сейчас к ним сунешься — сожрут живьем.

— Превосходно! — бросил Джордж и, выйдя из лифта, направился прямо в кабинет самого Д. Р. Макги.

За стеклянной дверью слышались громкие, раздраженные голоса. Джордж взялся за кругляк ручки, Мейзи попыталась его остановить.

— Джордж, — прошептала она, — тебя выгонят.

— Час пробил, — сказал Джордж и, ласковой, но твердой рукой отстранив Мейзи от двери, прибавил: — Отойди от двери, миленькая. А теперь смотри.

— Что ты собираешься делать, Джордж?

— Смотри, — повторил он. Приоткрыл дверь, просунул в щель голову. Истерические голоса тотчас смолкли, глаза всех присутствующих обратились к нему.

— Пип-пип-пип, — пропищал Джордж. — Пип-пип-пип.

Отскочил он вовремя: со звоном посыпались на пол разбитые стекла, и в коридор вылетело массивное пресс-папье, а следом — мраморная чернильница.

Подхватив Мейзи под руку, Джордж бегом помчался по лестнице вниз.

— Вот теперь выпьем! — весело воскликнул он на ходу.

Бар напротив радиоцентра был полон, но в нем почему-то царила непривычная тишина. Из уважения к тому, что большинство завсегдатаев были причастны к радио, телевизора в баре не было, а только большой радиоприемник, и сейчас почти все, кто находился в баре, столпились вокруг него.

— Пип, — сказало радио. — Пип-пип-пип-пип, пип-пип-пип, пип…

— Ну разве не красота? — шепнул Джордж Мейзи.

Кто-то покрутил ручку, еще кто-то спросил:

— Это чья волна?

— Полиции.

— Попробуйте иностранные волны, — предложил кто-то.

— Вот, кажется, Буэнос-Айрес.

— Пип-пип-пип, — отозвалось радио.

Кто-то, взъерошив пальцами волосы, рявкнул:

— Выключите его к черту!

Кто-то сейчас же снова включил.

Джордж, улыбнувшись, повел Мейзи к дальней кабине, где еще с порога заприметил Пита Малвени, сидящего в одиночестве за бутылкой. Они с Мейзи сели напротив.

— Привет, — напыщенно произнес Джордж.

— Привет, пропади все пропадом, — ответил Пит, возглавлявший отдел научно-технических исследований радиоцентра.

— Чудесный вечер, Малвени, — сказал Джордж, дурачась. — Ты заметил, луна среди кудрявых облаков плывет подобно золотому галеону в бурном море…

— Заткнись, — сказал Пит, — я думаю.

— Виски с лимонным соком, — заказал Джордж официанту. И, повернувшись к приятелю, продолжал: — Думай вслух, чтобы и мы могли знать, о чем ты думаешь. Как тебе удалось увильнуть от этого совета болванов? — Джордж махнул рукой в сторону радиоцентра.

— Меня выгнали, вышвырнули, дали коленкой под зад.

— Я жму руку. Меня тоже. Ты чем провинился? Сказал им «пип-пип-пип»?

Пит взглянул на приятеля с восхищением.

— А ты сказал?

— Да, и у меня есть свидетель. А ты что сделал?

— Объяснил им, что, по-моему, происходит, и они решили, что я спятил.

— А ты, может, и вправду спятил?

— Может, я и спятил. Но «пи-пи-пи» — это чистое безумие.

— Прекрасно, — сказал Джордж, — мы тебя слушаем. — Он прищелкнул пальцами. — А как телевидение?

— То же самое. По звуковому каналу «пи-пи-пи», изображение плывет и мерцает, ничего разобрать нельзя.

— Здорово! А теперь объясни нам, что, по-твоему, происходит. Вообще-то мне все равно что, лишь бы было ни на что не похоже. Мне просто интересно, что ты об этом думаешь.

— Думаю, дело не обошлось без космоса. И еще — космическое пространство, должно быть, искривлено.

— Старый добрый космос, — вставил Джордж Бейли.

— Джордж, — сказала Мейзи, — пожалуйста, помолчи. Я хочу послушать, что скажет Пит.

— Ведь и космос не бесконечен. — Пит налил себе еще. — Если будешь лететь во Вселенной все дальше и дальше, то в конце концов вернешься туда, откуда стартовал. Как муравей, ползущий по яблоку.

— Пусть лучше по апельсину, — не унимался Джордж.

— Пусть по апельсину. Предположим теперь, что первые радиоволны, все, какие были выпущены в эфир, совершили облет Вселенной. За пятьдесят шесть лет.

— Всего за пятьдесят шесть? Но ведь радиоволны, по крайней мере я так всегда думал, распространяются со скоростью света. Тогда за пятьдесят шесть лет они должны покрыть расстояние в пятьдесят шесть световых лет. Какой же это облет Вселенной, ведь существуют галактики, которые, мне помнится, отстоят от нас на расстояние миллионов или даже миллиардов световых лет. Я точно не помню, но, кажется, даже наша собственная галактика растянулась раз в сто больше, чем на пятьдесят световых лет.

Пит Малвени вздохнул.

— Вот поэтому я и сказал, что пространство, должно быть, искривлено. Где-то, видно, имеется более короткий путь.

— До такой степени? Этого не может быть.

— Но, Джордж, ты только вслушайся в эту галиматью, которая неизвестно откуда взялась. Ты азбуку Морзе знаешь?

— Немного. Но такие частые сигналы разобрать не могу.

— А я могу, — продолжал Пит. — Это передачи первых американских радиолюбителей. Всем этим был наполнен эфир до того, как начались регулярные радиопередачи: линго, сокращения, трепотня радиолюбителей с помощью аппаратов Морзе, когерера Маркони или детектора Фессендена. Вот увидишь, очень скоро мы услышим соло на скрипке. И я тебе скажу, что это будет.

— Что?

— Это «Лярго» Генделя. Первая в мире запись на фонографе, переданная по беспроволочному телеграфу. Эту первую музыкальную радиопередачу провел Фессенден из Брант Рока в 1906 году. Сейчас мы услышим его позывные «СО». Готов спорить на бутылку.

— Идет. А что в таком случае означают первые «пип-пип-пип», с которых все началось?

— Это Маркони, Джордж, — улыбнулся Пит. — Тебе известно, когда он послал свой трансатлантический сигнал?

— Маркони? Пип-пип-пип, пятьдесят шесть лет назад?

— Да, 12 декабря 1901 года три часа подряд мощная радиостанция, которая находилась в Англии в Полду и принадлежала Маркони, с помощью двухсотфутовых антенн посылала в эфир прерывистый сигнал «пип-пип-пип» — три точки, означающие букву «с». Маркони и его два помощника были в это время в Сент-Джонсе, на Ньюфаундленде. Они ловили посылаемый в другом полушарии сигнал с помощью проволочной антенны, прикрепленной к воздушному змею, запущенному на четырехсотфутовую высоту, и в конце концов поймали его. Представь себе, Джордж, где-то в Полду, по ту сторону океана, из огромных лейденских банок выскакивает голубая искра, и с огромных антенн стекает в эфир электричество напряжением в 20 000 вольт…

— Подожди, подожди, Пит, ты, видно, и впрямь спятил. Этот сигнал был послан, ты говоришь, в 1901 году, а первая музыкальная передача — в 1906, значит, «пип-пип-пип» Маркони и «Лярго» Генделя должны вернуться к нам, воспользовавшись твоей коротенькой дорожкой, с промежутком в пять лет. Так что, даже если во Вселенной и существует этот путь напрямик и если радиосигналы, путешествуя в космосе, почему-то не затухают, все равно твое объяснение — явная нелепость и безумие.

— А я тебе и сам сказал, что безумие, — мрачно проговорил Пит. — Действительно, эти сигналы, совершив кругосветное космическое турне, должны были бы стать такими слабыми, что мы бы их и не заметили. А мы их слышим на всех волнах всех диапазонов, начиная с ультракоротких, и везде их мощность одинакова. При этом, как ты уже и сам заметил, за два часа мы перескочили через пять лет, что невозможно. Я же говорю, что все это чистое безумие.

— Но…

— Тс-с, — прошептал Пит.

Из динамика донесся слабый, но вполне различимый человеческий голос вперемешку с сигналами Морзе. Затем приглушенная музыка, с шипением и треском, но, бесспорно, исторгаемая смычком из скрипки. Играли «Лярго» Генделя.

Звуки вдруг взметнулись до самых высоких нот, пронзительный визг, раздирая барабанные перепонки, поднимался все выше и наконец исчез за пределами слышимости. Стало совсем тихо. Кто-то сказал:

— Выключите эту чертовщину.

Кто-то выключил, и на этот раз никто уже больше не стал включать.

— Я сам не могу этому поверить, — сказал Пит. — Все еще запутывается тем, что эти сигналы принимаются телевизорами, тогда как обычные радиоволны имеют другую частоту и телевизоры для них недоступны.

Пит растерянно покачал головой.

— Нет, Джордж, видно, все-таки надо искать другое объяснение. Чем больше я думаю об этом, тем больше убеждаюсь, что я не прав.

Да, Пит Малвени не ошибался, он был не прав.

— Невероятно, — воскликнул мистер Оджилви. Он снял очки, свирепо насупил брови, снова водрузил очки на нос. Посмотрел сквозь них на листы бумаги с напечатанным текстом, которые держал перед собой в руках, и, презрительно фыркнув, бросил на стол. Листы упали веером на треугольную табличку с надписью:

Б. Р. ОДЖИЛВИ

Главный редактор

— Невероятно, — повторил он.

Кейзи Блэр, его лучший репортер, выпустил колечко дыма и проткнул его указательным пальцем.

— Почему? — спросил он.

— Потому что… потому что невозможно.

— Сейчас три часа утра, — сказал невозмутимо Кейзи Блэр. — Помехи начались в десять вечера, и вот уже ни радио, ни телевидение не могут передать ни одной программы. Все главные радиовещательные и телевизионные станции мира прекратили работу по разным причинам: во-первых, жалко впустую тратить электроэнергию, во-вторых, и комитеты и министерства связи во всех странах обратились к радио- и телекомпаниям с просьбой уйти из эфира, чтобы легче было обнаружить источник помех. Поиски ведутся уже пять часов, используется новейшая аппаратура. И что же удалось найти?

— Невероятно! — опять воскликнул главный редактор.

— Невероятно, но другого объяснения нет. Гринвич, 23 часа по нью-йоркскому времени — я все время перевел на нью-йоркское, — пеленг показал движение помехи в сторону Майами, затем далее на север и около двух часов пополуночи на Ричмонд, штат Виргиния; Сан-Франциско, 23 часа, пеленг дает направление на Денвер, а три часа спустя на Таксон. В Южном полушарии из Кейптауна сообщают, что запеленгованы сигналы, двигающиеся от Буэнос-Айреса в сторону Монтевидео, который расположен на тысячу миль севернее. В Нью-Йорке в 23 часа были пойманы слабые сигналы, перемещающиеся в сторону Мадрида, но к двум часам Нью-Йорк совсем перестал их слышать, — Кейзи Блэр выпустил еще одно колечко дыма и продолжал: — Возможно, потому, что в Нью-Йорке применяют антенны, которые вращаются только в горизонтальной плоскости.

— Чушь!

— Мне больше нравится ваше «невероятно», мистер Оджилви. Невероятно — да, но не чушь. Мне делается не по себе, мороз по коже дерет. Но от фактов деваться некуда. Если в качестве направляющих взять касательные к Земле, а не дуги, проведенные на ее поверхности, то все они укажут одно направление. Я сам все это проделал с помощью глобуса и карты звездного неба. И оказалось, что точка эта лежит в созвездии Льва.

Блэр подался вперед и постучал указательным пальцем по первой странице статьи, которую только что принес редактору.

— Станции, находящиеся в околоземном пространстве прямо под созвездием Льва, вообще не принимают никаких сигналов, — продолжал Блэр. — Станции, расположенные по краю земного диска, как он виден в наибольшем удалении от этой точки, регистрируют самое большое количество сигналов. Послушайте, Оджилви, свяжитесь с астрономами, пусть они проверят мои расчеты. Но поторапливайтесь, не то рискуете очень скоро прочитать обо всем этом в других газетах.

— А как же, Кейзи, слой Хэвисайда? Ведь он преграждает путь всем радиоволнам, отражая их обратно на Землю?

— Да, отражает, но, видно, где-то в нем имеется брешь. Или, может статься, слой этот непроницаем только для волн, идущих с Земли, и, наоборот, свободно пропускает волны из космоса. Ведь слой Хэвисайда все-таки не монолитная стена.

— Но…

— Я согласен, это невероятно, но факты упрямая вещь. А до выпуска номера остался всего один час. Я вам советую немедленно отослать статью в набор. А пока ее набирают, проконсультируйтесь с астрономами. К тому же надо выяснить еще один момент.

— Какой?

— У меня под рукой не было справочника, чтобы проверить на сегодняшнюю ночь расположение планет. Созвездие Льва находится сейчас в плоскости эклиптики. Между нами и этим созвездием может оказаться на прямой какая-нибудь планета. Марс, например.

Мистер Оджилви на миг оживился, но глаза его тут же снова потухли.

— Если вы ошибаетесь, Блэр, — сказал он, — мы станем посмешищем в глазах всего мира.

— А если не ошибаюсь?

Главный редактор поднял телефонную трубку и коротко отдал распоряжение.

6 апреля утренний (шестичасовой) выпуск «Нью-Йорк морнинг мессенджер» вышел под следующей шапкой:

РАДИОСИГНАЛ ИЗ КОСМОСА,

ОБИТАТЕЛИ СОЗВЕЗДИЯ ЛЬВА

ПЫТАЮТСЯ НАЛАДИТЬ С НАМИ РАДИОСВЯЗЬ

Все радио- и телепередачи были прекращены.

С утра акции радио- и телекомпаний стали стремительно падать. К полудню цена их немного поднялась благодаря обычному дневному оживлению спроса.

Реакция публики была двоякой: за приемниками, особенно портативными и настольными, были буквально драки. Телевизоры же перестали покупаться совсем. Поскольку телепередач не было, на экранах не было никакого изображения, даже расплывчатого, а по звуковому каналу шла все та же чертовщина, что, как объяснил Пит Малвени Джорджу Бейли, ни в какие ворота не лезло: ведь звуковой контур телевизора не мог принимать радиоволны.

И все-таки это были радиоволны, только искаженные до неузнаваемости. Слушать радио стало невыносимо. Временами, правда, бывали проблески. О да, бывали! Вдруг подряд несколько секунд вы слышали голос Уилла Роджерса или Джералдин Фарар или вдруг раздавались пальба, вопли, взрывы — и вы попадали в разгар событий при Пирл-Харбор. (Помните Пирл-Харбор?) Но такие моменты, когда можно было что-то послушать, выпадали исключительно редко. По большей части радио выплевывало из своих недр окрошку из опер, реклам, душераздирающего визга и хрипа, бывших когда-то прекрасной музыкой. В этой какофонии не было никакой системы, и слушать ее подряд хотя бы несколько минут было нестерпимо.

Но любопытство — великий стимул. И спрос на радиоприемники не падал несколько дней.

Было еще несколько поголовных увлечений, менее объяснимых, менее поддающихся анализу. Память о панике 1938 года, которую вызвали марсиане Уэллса, породила внезапный спрос на пулеметы и пистолеты. Библии раскупались с такой же быстротой, что и книги по астрономии, а книги по астрономии расхватывались, как горячие пирожки. Население одного штата вдруг бросилось устанавливать на крышах громоотводы; строительные конторы были засыпаны срочными заказами.

Неизвестно по какой причине (не выяснено это и по сей день) в Мобиле, штат Алабама, публику охватила повальная страсть к рыболовным крючкам. Все скобяные лавки и магазины спорттоваров распродали годичные запасы крючков чуть ли не за два часа.

Публичные библиотеки и книжные магазины осаждали охотники за астрономической литературой и книгами о Марсе. Да, о Марсе, хотя Марс в то время находился по другую сторону Солнца и все газетные статьи на злобу дня подчеркивали тот факт, что между Землей и созвездием Льва в данный момент нет ни одной планеты Солнечной системы.

Творилось что-то уму непостижимое. И никакого вразумительного объяснения происходящему пока дано не было. Все новости черпались только из газет. Люди толпились у редакций, дожидаясь свежего выпуска. Заведующие тиражом буквально сбивались с ног.

Любопытные собирались маленькими группками перед смолкнувшими радио и телестудиями, переговариваясь между собой приглушенными голосами, точно на поминках. Входные двери радиоцентра «Юнион» были заперты, но в проходной все время дежурил привратник, который впускал и выпускал сотрудников научно-технического отдела, тщетно бившихся над решением загадки. Те, кто был в студии, когда радио пропищало первый раз, не спали уже больше суток.

Джордж Бейли проснулся в полдень. После вчерашней выпивки у него немного побаливала голова. Он побрился, принял душ, выпил чашку кофе и снова стал самим собой. Купил несколько утренних газет, прочитал, усмехнулся. Предчувствие не обмануло его: происходило нечто небывалое, нечто из ряда вон выходящее.

Но что же все-таки происходило?

Ответ появился в вечерних выпусках газет. Заголовок был набран самым крупным тридцатишестимиллиметровым шрифтом:

УЧЕНЫЙ УТВЕРЖДАЕТ:

ЗЕМЛЯ ПОДВЕРГЛАСЬ НАПАДЕНИЮ ИЗ КОСМОСА

Ни одна американская газета, выпущенная в тот вечер, не была доставлена подписчикам. Разносчики газет, выходя из типографии, тут же попадали в объятия толпы. В тот вечер они не доставляли газеты, а продавали их. Самые беззастенчивые брали за номер по доллару. Тем, кто почестнее и поглупее, совесть не позволяла торговать товаром, за который уплачено. Но что они могли поделать — газеты буквально вырывали у них из рук.

Утренние газеты только немного изменили шапку — совсем немного с точки зрения наборщика. Но смысл от этого изменился во сто крат. Заголовок теперь гласил:

УЧЕНЫЕ УТВЕРЖДАЮТ:

ЗЕМЛЯ ПОДВЕРГЛАСЬ НАПАДЕНИЮ ИЗ КОСМОСА

Вот что может сделать простая замена единственного числа множественным.

В полночь, за несколько часов до утреннего выпуска, в Карнеги-холле была прочитана лекция, содержание которой прозвучало подобно взрыву бомбы. Лекция не была объявлена заранее, афиши ее не анонсировали. За полчаса до полуночи профессор Хелметц вышел из поезда на вокзале в Нью-Йорке. Его тут же окружила толпа репортеров. Хелметц, профессор Гарвардского университета, был тот самый ученый, который первый заговорил о нападении из космоса.

Харви Амберс, директор Карнеги-холла, пробивался с опасностью для жизни сквозь толпу навстречу профессору. Лишившись сил, а заодно шляпы и очков, директор, однако, не лишился присутствия духа. Он схватил профессора за руку и закричал ему на ухо:

— Мы приглашаем вас, профессор, прочитать лекцию в Карнеги-холле. Пять тысяч долларов за одну лекцию о космических пришельцах.

— Непременно. Завтра в три часа дня.

— Завтра?! Сию же минуту, немедленно. Такси нас ждет.

— Но…

— Аудиторию мы обеспечим. Скорее! — Он обернулся к толпе. — Дайте пройти! Здесь никто профессора не услышит! Едем все в Карнеги-холл! Профессор будет говорить там. По дороге сообщите своим друзьям и знакомым.

Весть о лекции облетела Нью-Йорк с быстротой молнии. Когда профессор подошел к микрофону, зал уже был набит битком. Спустя несколько минут громкоговорители были установлены на улице, чтобы могли слышать те, кому не посчастливилось пробиться в зал.

Не было на Земле ни одного импресарио, имеющего в кармане миллион долларов, который с радостью не отдал бы этот миллион, чтобы организовать передачу лекции по радио и телевидению. Но радио и телевидение молчали.

— Вопросы есть? — спросил профессор.

Репортер в первом ряду задал первый вопрос.

— Профессор, — сказал он, — а что, все пеленгаторные радиостанции подтверждают то, о чем вы сейчас говорили? Я имею в виду ослабление сигналов, которое началось сегодня днем.

— Все без исключения. Сегодня в полдень все сигналы, принимаемые радиостанциями, стали слабеть. В 14 часов 25 минут сигналы прекратились совсем. До этого времени, как установлено, радиоволны приходили из одной точки космоса, находящейся в созвездии Льва.

— С какой-нибудь определенной звезды созвездия Льва?

— Если и со звезды, то эта звезда не обозначена на наших картах звездного неба. Радиоволны либо испускались точкой космического пространства, либо посылались со звезды, которую не видно с помощью наших земных телескопов. Сегодня, или, точнее, вчера, поскольку сейчас уже больше полуночи, в 14 часов 45 минут все пеленгаторные радиостанции замолчали. А радиопомехи продолжают существовать, причем радио- и телеприемники ловят их на волнах всех диапазонов. Таким образом, космические пришельцы полет на Землю завершили. Это единственный возможный вывод. В настоящее время атмосфера пронизана излучениями типа радиоволн, которые не имеют источника, распространяются в эфире в любых направлениях и могут произвольно менять волну. Длина пришлых радиоволн равняется длине земных, каковые и явились приманкой для агрессора.

— Как вы все-таки считаете, они были посланы с какой-то звезды или просто испускались точкой космического пространства?

— Я склоняюсь ко второй гипотезе. В самом деле, в этом нет ничего невозможного. Они ведь не вещественные существа, а имеют волновую природу. Если все-таки они родились на звезде, то тогда, по всей вероятности, мы имеем дело с «черной дырой», поскольку, находясь не так далеко от нас по масштабам Вселенной, а именно на расстоянии каких-то двадцати восьми световых лет, звезда эта в наши телескопы не видна.

— Как было рассчитано расстояние?

— Можно предположить с большой долей вероятности, что космические пришельцы пустились в путь, когда обнаружили радиосигналы «С-С-С», посланные в эфир пятьдесят шесть лет тому назад. Ведь первые радиопомехи были копией именно этих сигналов. Ясно, что сигналам, распространявшимся со скоростью света, понадобилось двадцать восемь лет, чтобы достичь источника радиоволн, совершивших нападение. Столько же, то есть двадцать восемь лет, потребовалось и пришельцам для перелета на Землю, поскольку и те и другие распространяются с одинаковой скоростью, а именно со скоростью света. Но тогда расстояние от нас до источника излучения в космосе равно двадцати восьми световым годам. Как и следовало ожидать, только первые пришедшие из космоса сигналы имели вид сигналов Морзе. Последующие имели уже иной вид, уподобляясь встречавшимся на пути волнам. Точнее было бы сказать, не уподобляясь волнам, а поглощая их. И вот теперь в атмосфере Земли витают обрывки радио- и телепрограмм, которые передавались не только в более давние времена, но и два-три дня назад. Несомненно, эфир кишит сейчас и обрывками самых последних передач всех радио- и телецентров, но распознать их довольно трудно.

— Вы не могли бы, профессор, описать хотя бы одного представителя космических пришельцев?

— Разумеется, могу, ибо вряд ли кто знает о радиоволнах больше, чем я. Ведь космические пришельцы — это, в сущности, настоящие радиоволны. Единственная их особенность заключается в том, что у них нет источника излучения. Они представляют собой волновую форму живой природы, зависимую от колебаний поля, как наша земная жизнь зависит от движения, вибрации вещества.

— Какой они величины? Одинаковые или все разные?

— Все они имеют разную величину. Причем измерять их можно двояко. Во-первых, от гребня до гребня, что дает так называемую длину волны. Приемник ловит волны определенной длины какой-то одной точкой диапазона. Что же касается пришельцев, то для них шкалы радиоприемника просто не существует. Им одинаково доступна любая длина волны. А это означает, что либо они по самой своей природе могут появляться на любой волне, либо могут менять длину волны произвольно, по собственному желанию.

Во-вторых, можно говорить о длине волны, определяемой ее общей протяженностью. Допустим, что радиостанция ведет передачу одну секунду, тогда соответствующий сигнал имеет протяженность, равную одной световой секунде, что составляет приблизительно 187 000 миль. Если передача длится полчаса, то протяженность сигнала равна половине светового часа и т. д. и т. п.

Что касается пришельцев, то их протяженность разнится от индивидуума к индивидууму в пределах от нескольких тысяч миль — в этом случае мы говорим о протяженности в несколько десятых световой секунды — до полумиллиона миль, тогда протяженность волны равна нескольким световым секундам. Самый длинный зарегистрированный сигнал — отрывок из радиопередач — длился восемь секунд.

— А почему все-таки, профессор, вы считаете, что эти радиоволны — живые существа? Почему не просто радиоволны?

— Потому что просто радиоволны, как вы говорите, подчиняются определенным физическим законам, подобно всякой неодушевленной материи. Камень не может, подобно зайцу, взбежать на гору, он катится вниз. Вознести его на гору может только приложенная к нему сила. Пришельцы — особая форма жизни, потому что они способны проявлять волю, потому что они могут произвольно менять направление движения, а главным образом потому, что они при любых обстоятельствах сохраняют свою целостность. Радиоприемник еще ни разу не передал двух слившихся сигналов. Они следуют один за другим, но не накладываются друг на друга, как бывает с радиосигналами, переданными на одной волне. Так что, как видите, мы имеем дело не «просто с радиоволнами».

— Можно утверждать, что эти волны — мыслящие существа?

Профессор Хелметц снял очки и долго в глубокой задумчивости протирал их.

— Сомневаюсь, — наконец сказал он, — что мы когда-нибудь это узнаем. Их разум, если он им присущ, — явление до такой степени отличное от нашего человеческого, что вряд ли мы когда-нибудь сможем вступить с ними в общение. Мы — существа вещественные, они — полевые. Общего языка нам не найти.

— Но если они все-таки разумные существа…

— Муравьи тоже разумные существа, в каком-то смысле. Называйте их разум инстинктом, но ведь инстинкт — это особый вид сознания. Во всяком случае, с помощью инстинкта они совершают действия, которые могли бы совершать с помощью разума. Однако мы ведь до сих пор не установили контакт с муравьями. Общение с космическими пришельцами еще менее вероятно. Да, я не верю, что мы будем когда-нибудь с ними общаться.

Профессор, как показало будущее, оказался прав. Никто из людей так никогда и не вступил в общение с пришельцами.

На следующий день радиокомпании вздохнули спокойно: их акции на бирже стабилизировались. Но днем позже кто-то задал профессору Хелметцу вопрос, оказавшийся роковым для радиовещания. Ответ профессора был немедленно опубликован всеми газетами.

— Вы спрашиваете, сможем ли мы когда-нибудь снова наладить радиотрансляцию? Думаю, что нет. Во всяком случае до тех пор, пока пришельцы не покинут околоземное пространство. А зачем, собственно, им покидать нас? Предположим, что где-нибудь во Вселенной жители какой-нибудь отдаленной планеты изобретут у себя радио. Наши гости каким-то образом почуют новый источник излучения и пустятся в новое дальнее странствие. Но стоит нашим радиостанциям заработать, как они тут же вернутся обратно — если не все, то, во всяком случае, некоторые из них.

А спустя час после опубликования этого ответа все радиокомпании почили с миром — стоимость их акций упала до нуля. Все произошло тихо и благопристойно: никакой паники на бирже, никаких безумств, потому что никто ничего никому не продавал и никто ничего не покупал. Ни одна акция ни одной радиокомпании не перешла из рук в руки. Администрация, рабочие, актеры, писатели, художники — словом все, кто был причастен к работе радио- и телестудий, бросились на поиски другого заработка. И надо сказать, что недостатка в работе не было. Все другие виды массового развлечения — цирк, эстрада, театр — вдруг вступили в полосу бума, народ валом валил на любые представления.

— Двух нет, — сказал вдруг Джордж Бейли.

Бармен удивленно поднял глаза и спросил, что Джордж хочет этим сказать.

— Я и сам не знаю, Хэнк. У меня предчувствие.

— Какое?

— Тоже не знаю. Смешай-ка мне еще порцию, и пойду я домой.

Электромиксер не работал, и бармен стал встряхивать питье рукой.

— Отличное упражнение, Хэнк. Как раз для тебя. Жирок-то мигом порастрясешь, — пошутил Джордж.

Хэнк улыбнулся, опрокинул над бокалом миксер с коктейлем, кубик льда весело звякнул о стекло.

Джордж Бейли не торопясь выпил коктейль и вышел на улицу. Снаружи бушевала первая апрельская гроза. Джордж стоял под навесом, вдыхая влажную весеннюю свежесть, и дожидался такси. Рядом стоял незнакомый старик.

— Дивная погодка, — заметил Джордж.

— Хе-хе-хе. Вы тоже обратили внимание?

— На что обратил?

— А вы понаблюдайте, мистер. Понаблюдайте!

Старик уехал. Зеленого огонька все не было. Джордж смотрел на льющиеся с неба потоки, на плотные свинцовые тучи, слушал раскаты грома и вдруг понял. Понял, о чем говорил старик. Челюсть у него отвисла. Захлопнув рот, он двинулся обратно в бар. Вошел в телефонную будку и стал звонить Питу Малвени.

Первые три раза он попадал не туда. На четвертый голос Пита сказал: «Слушаю».

— Привет, старина. Говорит Джордж Бейли. Ты обратил внимание на грозу?

— Конечно! Чертовщина какая-то. Молний-то нет. А должны быть при такой грозе.

— Что ты об этом думаешь? Неужели волновики?

— Разумеется они. И это только начало. Если…

В трубке что-то щелкнуло, и голос Пита пропал.

— Алло, алло, Пит! Ты слушаешь?

Из трубки доносилась игра на скрипке. Пит, как известно, на скрипке не играл.

— Пит! Что, черт возьми, происходит?

— Жми ко мне, — снова послышался голос Пита. — Телефон при последнем издыхании. И захвати с собой… — В трубке снова что-то зажужжало и чей-то голос сказал: «Посетите Карнеги-холл. Самые лучшие мелодии…»

Джордж бросил трубку.

Под проливным дождем он пешком двинулся к Питу. По дороге купил бутылку виски. Пит сказал: «Захвати…» Может, он имел в виду виски?

Да, именно это имел в виду Пит.

Приятели приготовили коктейль и подняли бокалы. Свет вдруг замигал и погас. Зажегся снова, но волосок в лампочке едва накалился.

— Нет молний, — посетовал Джордж. — Нет молний, и скоро не будет света; Барахлит телефон. Интересно, что они делают с молниями?

— Думаю, что едят. По-моему, они должны питаться электричеством.

— Нет молний, — повторил Джордж. — Проклятье. Я могу обойтись без телефона. Свечи и керосиновые лампы, на мой взгляд, — отличное освещение. Но мне жалко молний. Я люблю, когда сверкают молнии. Проклятье!

Свет потух совсем.

Пит Малвени потягивал коктейль в темноте.

— Электрический свет, холодильники, электрические тостеры, пылесосы…

— Автоматические проигрыватели в кафе, — продолжил Джордж. — Вот счастье-то — не будет этих подлых проигрывателей. А как же кино?

— Тоже не будет. Даже немого. От керосиновой лампы не сможет работать никакой кинопроектор. Слушай, Джордж, а ведь и автомобилей не будет. Бензиновый двигатель без электричества — груда металлолома.

— Почему это? Двигатель заводится не только стартером, но и рукой.

— А искра, Джордж? Ты что, не знаешь, откуда берется искра?

— Я и забыл про искру. Значит, и самолеты приказали долго жить? А как реактивные?

— Некоторые типы реактивных двигателей как будто могут обойтись без электричества, да толк-то какой? На реактивном самолете кроме двигателя до черта всяких приборов, и все они работают от электричества. Голыми руками самолет от земли не оторвешь и на собственную задницу не посадишь.

— Радара не будет. Да и на кой черт он теперь? Войн ведь не будет по крайней мере в ближайшие сто лет.

— Если не двести.

— Послушай-ка, Пит. — Джордж вдруг выпрямился в кресле. — А что будет с атомным распадом? С атомной энергией? С ней ничего не случится?

— Сомневаюсь. Внутриатомные явления все имеют электрическую природу. Держу пари, они питаются не только электронами, думаю, не гнушаются и свободными нейтронами. (И Пит выиграл бы это пари: атомная бомба, которую испытывали в тот день в Неваде, зашипела, как подмоченная шутиха, и тут же погасла, а ядерные реакторы на атомных электростанциях один за другим выбывали из строя. Правительство, правда, предпочло об этом в печати не сообщать.)

Джордж медленно покачал головой, лицо его выражало крайнюю степень изумления.

— Автомобили, троллейбусы, океанские лайнеры… Но ведь это значит, Пит, что мы возвращаемся к допотопной лошадиной силе. Рысаки, тяжеловозы! Если ты думаешь, Пит, вкладывать во что-то деньги, покупай лошадей. Дело верное. Особенно кобыл. Племенная кобыла будет стоить столько, сколько кусок платины, равный ее живому весу.

— Пожалуй, к тому идет. Хотя мы забыли про пар. У нас еще останутся паровые машины, стационарные и локомотивы.

— А ведь верно. Снова впряжем стального коня. Для поездок на дальние расстояния. Но для ближних поездок — верный добрый конь. Ты ездишь верхом?

— Когда-то ездил. Теперь уж годы не те. Я предпочитаю велосипед. Советую тебе завтра купить первым делом велосипед, пока еще страсти вокруг них не разгорелись. Я так непременно куплю.

— Это идея, Пит. Я когда-то очень недурно ездил на велосипеде. Как теперь славно будет прокатиться на велосипеде: едешь и не боишься, что вот-вот тебя собьют, сомнут, раздавят. И знаешь еще что…

— Что?

— Куплю-ка я себе корнет-а-пистон. Мальчишкой я очень прилично играл на корнете. Думаю, что и сейчас еще смог бы. И еще, может, уеду куда-нибудь в глухое местечко, напишу наконец свой ро… Послушай, а как насчет типографии?

— Не бойся, книги умели печатать задолго до электричества. Конечно, все печатные станки придется переделать, перевести с электричества на пар, на что потребуется время. Но книги, Джордж, будут выходить, слава богу.

Джордж Бейли усмехнулся и встал из-за стола. Подошел к окну, посмотрел в черноту ночи. Гроза прошла, небо было ясное.

Напротив, посередине улицы, застыл, как мертвый, пустой трамвай. Из-за угла выехал автомобиль, остановился, двинулся было с места, немного проехал, снова остановился. Свет его фар быстро слабел и наконец погас.

Джордж взглянул на небо, поднес бокал к губам, сделал глоток.

— Нет молний, — печально проговорил он. — Я начинаю жалеть о молниях.

Жизнь, вопреки ожиданию, входила в колею довольно гладко.

Правительство на чрезвычайной сессии приняло мудрое решение о создании единого органа с неограниченными полномочиями — Совета экономической реорганизации с тремя подведомственными ему комиссиями. На Совет была возложена задача координировать действия этих трех комиссий и быстро, без проволочек, урегулировать между ними споры и разногласия. Причем решения его были окончательные и обязательные для всех.

Первая комиссия ведала транспортом. Она немедленно взяла под свое начало все железные дороги страны. Было отдано распоряжение отвести на запасные пути все дизельные локомотивы, в самый короткий срок привести в порядок и пустить в действие все имеющиеся в наличии паровозы, наладить работу путей сообщения без телеграфа и электрической сигнализации. Пока все это приводилось в исполнение, комиссия занималась очередностью перевозок. Было решено в первую очередь перевозить пищевые продукты, затем топливо: уголь и нефть. И затем уже промышленную продукцию по степени важности ее для экономики страны. Вагоны за вагонами, груженные новыми радиоприемниками, электроплитами, холодильниками и другими столь же ненужными теперь товарами, бесцеремонно опрокидывались под откос вдоль железнодорожных линий, откуда их увозили потом на переплавку.

Все лошади были объявлены собственностью государства, зарегистрированы и распределены в зависимости от физического состояния либо на различные виды работ, либо для воспроизводства на племенные заводы. Ломовые лошади использовались для перевозок только в самых экстренных случаях. Особое внимание было уделено разведению лошадей. Комиссия подсчитала, что конный парк за два года удвоится, за три возрастет вчетверо, а через шесть-семь лет лошадь уже будет в каждом гараже вместо автомобиля.

Поскольку фермеры временно остались без конного тягла, а тракторы ненужным хламом ржавели в полях, приходилось обучать их использовать крупный рогатый скот для вспашки и других сельскохозяйственных работ, вплоть до перевозок на небольшие расстояния легких грузов.

Вторая комиссия называлась Бюро перемещения рабочей силы, и занималась она в точности тем, что следовало из ее названия. Бюро выплачивало пособия и компенсации миллионам людей, которые временно остались без работы, подыскивало им новое дело и помогало устраиваться на новом месте.

Третья комиссия, ведавшая всеми энергетическими ресурсами страны, занималась решением самых трудных задач. Ей предстояло выполнить грандиозную задачу: перевести все предприятия страны с электричества на пар и наладить выпуск приборов, машин, двигателей и аппаратуры, работающих без электричества.

Было разыскано несколько стационарных паровых двигателей, которые в те первые дни работали безостановочно все двадцать четыре часа в сутки. Они приводили в действие токарные, штамповочные, строгальные и фрезерные станки, которые, в свою очередь, производили детали новых паровых двигателей всех размеров и любой мощности. Число паровых двигателей росло в геометрической прогрессии, как и число лошадей на племенных конезаводах. Принцип был тот же. Первые паровые двигатели так и назывались в шутку «племенными жеребцами». В металле недостатка не было. Склады фабрик были забиты продукцией, которую нельзя было перевести на другую тягу и которая вследствие этого ожидала своей очереди в переплавку.

И только когда паровых двигателей стало достаточно, чтобы обеспечить энергетическую базу тяжелой промышленности, их стали использовать для производства товаров широкого потребления: керосиновых ламп, одежды, керосинок и примусов, печей, которые топятся углем, ванн, кроватей, велосипедов.

Некоторые крупные фабрики и заводы нельзя было перевести на новую тягу. Они закрывались и прекращали свое существование. Вместе с тем в период реконструкции в различных местах возникали тысячи мелких кустарных предприятий. Мастерские, где работали один или два человека, производили и починяли мебель, обувь, свечи и другие самые разнообразные товары, производство которых не требовало сложного, дорогостоящего оборудования. На первых порах они давали ничтожную прибыль. Но мало-помалу самые преуспевающие стали вставать на ноги: покупали небольшой паровой двигатель, станки, приводимые в действие этим двигателем, и по мере оживления деловой активности, восстановления занятости населения и роста покупательной способности разрастались и крепли, начиная конкурировать с уже более крупными существующими предприятиями по количеству производимого товара и обгонять их по качеству.

Конечно, в этот первоначальный период реконструкции не обошлось без жертв: крушений надежд, внезапного обнищания, личных драм, но все это ни в какое сравнение не шло с тем морем бедствий, которые породил великий кризис начала тридцатых годов. И оздоровление экономики шло куда более быстрыми темпами.

Причина была очевидна: борясь с кризисом и его последствиями, правительства действовали вслепую. Они не знали истинных причин кризиса, вернее, им были ведомы тысячи причин, противоречивых и недостоверных, но как избавиться от кризиса, они не имели ни малейшего понятия. Они полагали, что кризис — явление временное и случайное и что он должен изжить сам себя — в этом было их главное заблуждение. Честно говоря, они не понимали тогда ничего. Вокруг них рушились состояния, тысячи людей оставались без крова, работы и куска хлеба, а они экспериментировали наугад, позволяя кризису расти с неумолимостью снежного кома.

Положение, в котором очутилась страна в 1957 году (и все другие страны, разумеется), было ясным и понятным: из жизни было изъято электричество. Отсюда сам собой вытекал неопровержимый вывод: надо вернуться к пару и лошадиной силе.

Ясно и понятно. Никаких там «если бы», «но», «на всякий случай». И весь народ, кроме, как водится, горсточки маньяков, принялся активно перестраивать жизнь.

Так подошел 1961 год.

Был сырой, промозглый апрельский день, накрапывал дождь. Джордж Бейли ожидал прихода трехчасового поезда на маленькой станции городка Блейкстаун, что в штате Коннектикут. Он прохаживался под навесом вдоль платформы, гадая, кто может пожаловать к ним в такую глушь с этим поездом.

Поезд подошел в три шестнадцать. Пыхтя и отдуваясь, паровоз тащил за собой три пассажирских вагона и один багажный. Дверь багажного вагона открылась, просунулась рука с мешком почты, и дверь снова закрылась. Багажа никакого — значит, никто не приехал…

Высокая темная фигура появилась вдруг на площадке последнего вагона. Человек спрыгнул на перрон, и у Джорджа Бейли вырвался из груди радостный вопль.

— Пит! Дружище! Каким ветром тебя занесло к нам?

— Бейли! Вот уж неожиданность! Что ты здесь делаешь?

— Я? — Джордж тряс руку Пита. — Я здесь живу. Вот уже два года. Купил в пятьдесят девятом газетку «Блейкстаун уикли». Купил, можно сказать, даром. И вот теперь в одном лице совмещаю владельца газеты, редактора, репортера и сторожа. Держу одного печатника. Отдел городской хроники ведет Мейзи. Она…

— Мейзи? Мейзи Хеттерман?

— Мейзи Бейли, лучше скажи. Мы поженились, как только я купил газету, и переехали сюда. А ты как здесь оказался?

— Я сюда по делам. До завтра. Должен встретиться с неким Уилкоксом.

— С Уилкоксом? Это наш местный чудак. Не пойми меня неправильно. В общем-то он славный парень. Увидишь его завтра. А сейчас давай к нам. Пообедаем, переночуешь у нас. Мейзи очень тебе обрадуется. Моя двуколка ждет у вокзала.

— Отлично. Едем, если ты уже кончил здесь все свои дела.

— Да я затем только здесь, чтобы посмотреть, кто приедет. А приехал-то, оказывается, ты. Так что все в порядке. Идем.

Приятели сели в двуколку. Джордж взял вожжи.

— Н-но, Бетси, — понукнул он кобылу и сказал, обращаясь к Питу:

— Ты чем теперь занимаешься, старина?

— Провожу исследования для одной газовой компании. Ищем более экономичную газокалильную сетку. Чтобы давала более яркое пламя и не так изнашивалась. Этот парень, Уилкокс, написал нам, что у него есть кое-что интересное для нас. Компания и послала меня взглянуть, что он придумал. Если дело стоящее, приглашу его с собой в Нью-Йорк, и компания попробует заключить с ним контракт.

— А как идут дела компании?

— Блестяще. За газом будущее, Джордж. Каждый новый дом теперь газифицируют, и многие старые переводят на газовое освещение и отопление. У тебя дома как?

— Тоже, конечно, газ. К счастью, один из моих линотипов очень старого образца, и тигель в нем нагревается от газовой горелки. Так что газ к дому был подведен очень давно. Наша квартира расположена прямо над типографией, и газ пришлось тянуть всего на один этаж. Газ великая вещь. А как поживает Нью-Йорк?

— Прекрасно! Нью-йоркцев теперь всего один миллион. Народу на улицах мало, места стало хватать всем. Воздух лучше, чем в Атлантик-Сити. Представляешь себе огромный город, не отравленный бензиновым перегаром?

— Лошадей для поездок хватает?

— Можно сказать, хватает. Но главный вид транспорта теперь велосипед. Всех от мала до велика охватила велосипедомания. Спрос так велик, что удовлетворить его нет никакой возможности. Заводы работают на полную мощность и не справляются. Почти на каждой улице открылся велоклуб. На велосипедах ездят на работу и с работы. Очень полезно для здоровья. Еще два-три года — о докторах и думать забудем.

— У тебя самого-то есть велосипед?

— А как же! Еще старинного образца, эпохи электричества. Делаю на нем ежедневно по пять миль, чем и нагуливаю прямо-таки волчий аппетит.

— Скажи Мейзи, чтобы включила в меню ярочку покрупнее, — пошутил Джордж. — Ну вот мы и приехали. Тпру-у, Бетси.

Окно на втором этаже поднялось, высунулась Мейзи, глянула вниз.

— Пит! Здравствуй! Надолго к нам?

— Ставь на стол еще один прибор, — крикнул жене Джордж. — Вот только распрягу лошадь, покажу Питу наше хозяйство, и будем обедать.

Из конюшни Джордж черным ходом повел Пита в типографию.

— Наш линотип, — гордо сказал он, показывая на станок.

— Работает от парового двигателя?

— Еще не работает, — улыбнулся Джордж. — Набираем пока вручную. Мне удалось достать всего один двигатель для ротации. Но я уже заказал еще один и для линотипа. Получу его через месяц. Мой наборщик Поп Дженкинс научит меня работать на линотипе, и мы распрощаемся. С линотипом я смогу вести все дело один.

— Не жестоко ли это по отношению к Дженкинсу?

— Какое там жестоко, — покачал головой Джордж. — Он ждет не дождется, когда двигатель наконец придет. Ему седьмой десяток, хочется на покой. Он и поработать-то согласился временно, покуда я не могу обходиться без него. А это мой печатник, старый добрый Мейол. Он у нас не стоит без дела. А это редакция, окна ее выходят на улицу. Хлопотливое дело, но стоящее.

Малвени оглядел все кругом и, улыбнувшись, сказал:

— Я вижу, Джордж, ты нашел свое место в жизни. Ведь ты прирожденный газетчик, собиратель новостей и средоточие общественных интересов маленького города.

— Прирожденный, говоришь? Я влюблен в свою работу. Веришь ли, я работаю как вол, и счастливее меня нет человека на земле. Ну, а теперь идем наверх.

— А как роман, который ты все грозился написать? — спросил Пит, поднимаясь по лестнице.

— Половина уже написана. И знаешь, по-моему, получается неплохо. Но разве тогда я думал о настоящей литературе? Я был циником. Только теперь…

— Я вижу, Джордж, космики твои лучшие друзья.

— Какие космики?

— Интересно, сколько времени нужно словечку, родившемуся в Нью-Йорке, на то, чтобы завоевать право гражданства в провинции? Я говорю о волновиках, разумеется. Один ученый, занимающийся ими, как-то в разговоре назвал их «космиками». Ну и пошло: космики, космики… Мейзи, привет. Какая ты стала красавица!

Ели за обедом неторопливо, с чувством. Джордж принес из погреба холодное пиво в бутылках.

— Боюсь, Пит, ничем более крепким не могу тебя угостить, — сказал он смущенно. — Последнее время совсем перестал пить. Может…

— В трезвенники записался?

— Не то чтобы записался. И зароков как будто не давал. Но вот уже почти год во рту ни капли спиртного не было. Не знаю даже, чем объяснить…

— А я знаю, Джордж, — прервал приятеля Пит. — Я точно знаю, почему ты не пьешь, я ведь и сам теперь пью очень мало. Мы не пьем, потому что для этого нет больше причин. У тебя радиоприемник есть?

— Есть, — усмехнулся Джордж, — бережем как память. Не расстанусь с ним ни за какие деньги. Взгляну на него другой раз и вспомню, какую чушь мне приходилось выдавливать из себя для его ублажения. Тогда я подхожу к нему, щелкаю выключателем, и ничего — тишина! Тишина, по-моему, самая чудесная в мире вещь. Осыпь меня золотом, я не стал бы сейчас включать этот сундук, если бы в проводах бежал, как раньше, электрический ток. Большое удовольствие слушать этих космиков! А что, эфир все еще забит ими?

— Скорее всего, забит. Научно-исследовательский физический центр в Нью-Йорке проводит ежедневные пробы. У них есть крошечный генератор, приводимый в действие паровым двигателем, который они регулярно пускают. И результат всегда один: космики мгновенно пожирают генерируемый ток.

— А вдруг в один прекрасный день они улетят обратно?

— Хелметц считает, — пожал плечами Пит, — что бояться этого не надо! Он говорит, что волновики размножаются пропорционально имеющемуся в их распоряжении электричеству. Даже если еще где-нибудь во Вселенной изобретут радиовещание и космики, соблазнившись, отправятся туда, часть их все равно останется. И стоит заработать нашим динамомашинам, оставшиеся особи начнут размножаться, как мухи, и опять наводнят эфир. Сейчас же они питаются атмосферным электричеством. А как вы здесь развлекаетесь? Что делаете по вечерам?

— По вечерам? Читаем, пишем, ходим в гости, участвуем в любительских спектаклях и концертах. Мейзи — руководитель любительской театральной студии. Я тоже иногда участвую в спектаклях — на третьих ролях, конечно. С тех пор как кино отошло в область преданий, все поголовно увлечены театром. И представь себе, у нас в Блейкстауне обнаружились настоящие таланты. Еще у нас есть шахматный и шашечный клубы, часто устраиваем пикники, велосипедные прогулки по окрестностям. Времени на все не хватает. Я уж не говорю о музыке, сейчас все играют на каком-нибудь инструменте или по крайней мере пытаются играть.

— А ты?

— Играю, конечно. На корнет-а-пистоне. Первый корнет в нашем местном оркестре, играю и соло. К тому же… Боже мой, я и забыл. Сегодня у нас репетиция. В воскресенье даем концерт в городской ратуше. Мне очень не хочется покидать вас…

— А мне нельзя с тобой пойти? Я перед отъездом сунул на всякий случай в саквояж флейту…

— Флейту? Чудесно. У нас как раз не хватает флейт. Неси ее сюда и пойдем. Держу пари, наш дирижер Си Перкинс пленит тебя до воскресенья. Оставайся. Что тебе — ведь это всего на три дня. Давай перед уходом сыграем несколько пассажей для разминки, и двинули. Мейзи, тащи скорее на кухню остатки пиршества и садись за пианино.

Пит Малвени прошел в отведенную для него комнату за флейтой, а Джордж Бейли взял с пианино корнет-а-пистон и проиграл на нем нежную, полную грусти мелодию в минорном ключе. Звук был чист, как звон колокольчика. Губы Джорджа были сегодня в полном порядке.

Держа в руке серебристо поблескивающий рожок, он тихо подошел к окну и поглядел на улицу. Сумерки сгустились совсем, дождя не было.

Невдалеке, цокая копытами, галопом проскакала лошадь, звякнул звонок велосипеда. На другой стороне улицы кто-то наигрывал на гитаре и пел. Джордж глубоко и умиротворенно вздохнул.

Нежно и терпко пахло весной, влажной весенней свежестью.

Мирные апрельские сумерки.

Отдаленное бормотание грома.

«Господи, — подумалось Джорджу, — хотя бы одну малюсенькую молнию».

Джордж жалел о молниях.

Вне игры

Кайл Браден сидел в удобном кресле, глядя на рубильник на противоположной стене, и в миллионный — или миллиардный? — раз думал, готов ли он рискнуть и выключить его. Миллионный — или миллиардный, — потому что сегодня исполнилось ровно тридцать лет, как…

Возможно, он погибнет, хотя неизвестно от чего. Вряд ли от радиации — все атомные бомбы взорвались тридцать лет тому назад. И тем не менее они уничтожили цивилизацию — для этой цели их было более чем достаточно. А по его подсчетам, жалкие остатки человечества могли возродиться не ранее чем через сто лет.

Но что же происходило сейчас там, за силовым полем купола, оградившего его от неимоверных ужасов? Люди, превратившиеся в зверей? Или человечество было стерто с лица земли, уступив место менее воинственным тварям? Нет, хоть кто-то должен был выжить и рано или поздно начать все сначала, и, может быть, память о нем и его деянии останется, пусть как легенда, и удержит остальных от подобного шага. А может, как раз наоборот.

Тридцать лет, подумал Браден. Он устало вздохнул. С другой стороны, у него имелось все необходимое, а одиночество — не такая большая плата за жизнь. Жить одному лучше, чем умереть жуткой, уродливой смертью.

Так он считал тридцать лет тому назад, когда ему исполнилось тридцать семь. Так он считал сейчас, в шестьдесят семь. Он не жалел о своем поступке. Но он устал. В миллионный — или миллиардный? — раз он думал, готов ли рискнуть и выключить рубильник.

А вдруг им удалось вернуться хотя бы к подобию разумной жизни?

Скажем, к земледелию. Он мог бы помочь, дать дельные советы и до самой старости наслаждаться уважением и признательностью.

И он не хотел умирать в одиночестве. Можно жить одному, и даже вполне сносно, но умирать — совсем другое дело. Сейчас они бродят по земле. Вряд ли, конечно, за тридцать лет они стали земледельцами.

Сегодняшний день должен стать решающим. Если верить хронометрам, а они в любом случае не могли намного ошибаться, прошло ровно тридцать лет. Надо подождать еще несколько часов, чтобы отключить рубильник минута в минуту. Безвозвратно. Та самая безвозвратность, которая раньше удерживала его от подобного шага.

Если бы только силовой купол можно было отключать и включать по желанию. Он бы давно решился, скажем, лет через десять-пятнадцать. Но на создание силового поля ушло колоссальное количество энергии, которой почти не требовалось, чтобы поддерживать его.

«Да, — внезапно подумал он. — Сомнениям — конец. Я выключу рубильник, как только пройдут эти несколько часов. Тридцатилетнее одиночество — срок слишком долгий».

Он не хотел оставаться один. Если бы только Мира, секретарша, не бросила его, когда… Слишком поздно, но он все равно вспоминал об этом в миллиардный раз. Зачем так нелепо решила она разделить судьбу остального человечества, пожертвовать своей жизнью ради тех, кому все равно ничем нельзя было помочь? Ведь она любила его. И могла согласиться выйти за него замуж, если бы не вздумала поиграть в благородство. Но и он был слишком резок. Рассказав всю правду, он не дал ей времени опомниться. Как жаль, что она не согласилась.

Да, не повезло. Слишком поздно узнал он последние известия. Включив утром радио, он понял, что остались считанные часы. Нажав на кнопку звонка, он смотрел, как Мира входит в кабинет: красивая, спокойная, безмятежная. Можно было подумать, она никогда не читает газет, не слушает радио, просто не знает, что творится в мире.

— Дорогая моя, — произнес он, и глаза ее изумленно расширились при столь непривычном обращении, но она грациозно присела на краешек стула и открыла блокнот, чтобы, как всегда, записывать под диктовку.

— Нет, Мира, — сказал он. — Мне надо поговорить с вами по личному — сугубо личному — делу. Я хочу сделать вам предложение.

Глаза ее расширились еще больше.

— Доктор Браден, вы… шутите?

— Нет. Никогда. Я знаю, что старше вас, но, надеюсь, разница в возрасте не так велика. Мне тридцать семь лет, хотя сейчас я выгляжу старше: слишком много пришлось работать последние дни. А вам — двадцать семь?

— На прошлой неделе исполнилось двадцать восемь. Но дело не в возрасте. Если я отвечу: «Это так неожиданно», — вы можете решить, что я издеваюсь — слишком избитая фраза. Но ведь так оно и есть. Вы ведь даже, — она озорно улыбнулась, — не пробовали приставать. Первый корректный человек, у которого я работаю.

Браден засмеялся.

— Извините, пожалуйста. Я не знал, что это необходимо. Но, Мира, отнеситесь ко мне серьезно. Вы согласны выйти за меня замуж?

Она задумчиво посмотрела на него.

— Я… не знаю. Как ни странно, я немножечко влюблена в вас. Даже не понимаю почему. Вы никогда не обращали на меня внимания, разговаривали только как с секретаршей, целиком посвятили себя работе.

Вы ни разу не пытались поцеловать меня и не сделали ни одного комплимента. Что я могу ответить? Ваше предложение слишком сухо… слишком внезапно. Может быть, отложим наш разговор на какое-то время? Чтобы вы успели… ну, скажем, объясниться мне в любви? Мне кажется, это не лишнее.

— Но я действительно люблю вас, Мира. Пожалуйста, простите меня. Значит… вы не отказываете мне окончательно? Вам не противна сама мысль о таком замужестве?

Она медленно покачала головой, глядя на него красивыми, блестящими глазами.

— Тогда, Мира, позвольте мне объяснить, почему я не ухаживал за вами и попросил вашей руки так неожиданно. Вы знаете, над чем я работал дни и ночи все последнее время?

— Над каким-то оружием, имеющим оборонное значение. И, если не ошибаюсь, правительство вас не финансировало.

— Совершенно верно, — сказал Браден. — Тупые генералы никогда не поверили бы в мою теорию, так же как и большинство физиков. Но, к счастью, у меня есть — вернее, были — деньги, полученные за некоторые мои патенты в области электроники. Я работал над защитой от атомной и водородной бомб, а заодно любого другого оружия, если, конечно, оно не расколет земной шар на куски. Никто не может проникнуть сквозь мое силовое поле, которое останется стабильным столько лет, сколько я пожелаю. Кроме того, это здание забито сверху донизу всевозможными запасами, даже химическими удобрениями и семенами для выращивания растений без почвы. Двоим хватит на всю жизнь.

— Но… ведь вы передадите свое изобретение правительству? Это — защита от атомной бомбы…

Браден нахмурился.

— Да, конечно, но оно практически не имеет оборонного значения. Тут генералы оказались правы. Видите ли, Мира, энергия, необходимая для создания силового поля, кубически пропорциональна его размерам. Когда я окружу это здание восьмидесятифутовым куполом, энергостанции Кливленда выйдут из строя. А для того, чтобы защитить даже небольшую деревню или, скажем… военный лагерь, нужно столько электроэнергии, сколько вся страна вырабатывает в течение нескольких недель. Отключить силовое поле нереально: для его включения вновь потребуется такое же количество энергии. И поэтому правительство сможет использовать мое изобретение в тех же целях, что я сам: спасти одного-двух человек от ужасов войны и ее последствий. К тому же сейчас слишком поздно.

— Слишком поздно… что вы хотите сказать?

— У них не осталось времени. Дорогая моя, война началась.

Лицо ее побелело как мел.

— Несколько минут тому назад, — сказал он, — по радио объявили, что Бостон уничтожен прямым попаданием атомной бомбы. А вы прекрасно понимаете, к чему это приведет. Я включаю рубильник и не дотронусь до него, пока не смогу убедиться, что мы в безопасности. — Он не стал говорить, что убедиться в этом невозможно. — Мы не можем никому помочь — слишком поздно. Спастись самим — вот единственный выход.

Он вздохнул.

— Простите, что свалился вам как снег на голову, но теперь вы понимаете почему. Я ведь не прошу, чтобы вы дали согласие выйти за меня сию минуту. Подумайте, осмотритесь, рассейте свои сомнения. Дайте мне возможность поухаживать за вами, открыть свои чувства. Только останьтесь. — Он улыбнулся. — Я люблю вас, Мира.

Внезапно она встала со стула, посмотрела на него невидящим взглядом, повернулась и, как слепая, пошла к двери.

— Мира! — вскрикнул он и, выбежав из-за стола, кинулся к ней.

Он догнал ее у двери, но она подняла руку, удерживая его. На лице у нее вновь появилось безмятежное выражение.

— Я должна идти, доктор, — спокойно сказала она. — Когда-то я закончила курсы медсестер и хоть чем-то смогу помочь.

— Но, Мира, подумайте, чем это грозит. Ведь люди превратятся в диких зверей. Их ждет мучительная смерть. Я слишком люблю вас, Мира, и хочу избавить от такой участи. Останьтесь.

Неожиданно она улыбнулась.

— Прощайте, доктор Браден. Боюсь, мне придется погибнуть вместе с остальными дикими зверьми. Такая уж я сумасшедшая.

И дверь за ней закрылась. Из окна он видел, как она сошла со ступенек и побежала, едва очутилась на улице.

В небе послышался рев реактивных самолетов. Возможно, подумал он, пока еще это наши. А может, и нет. Вдруг о его лаборатории стало известно, и они решили первым делом разбомбить Кливленд? Он быстро подбежал к рубильнику и включил его.

За окном, в двадцати футах, возникла серая мгла. Снаружи не доносилось ни звука. Он вышел из дома и уставился на безликое силовое поле, простирающееся на сорок футов в высоту и восемьдесят в ширину. И он знал, что оно уходит на сорок футов вниз, представляя собой идеальную сферу. Никакая сила не могла уничтожить его сверху, ни один червяк не мог проникнуть из-под земли.

Тридцать лет.

Не так уж плохо ему жилось все эти тридцать лет. Он много читал, а любимые книги знал почти наизусть. Он ставил эксперименты, хотя последние семь лет, после шестидесяти, постепенно потерял интерес к науке. Да и зачем дикарям усовершенствования в электронике, если они, скорее всего, не помнят, что такое радио.

И тем не менее он работал и сохранил свой разум, хоть и не изведал счастья.

Он сделал шаг к окну и вгляделся в серую мглу в двадцати футах от него. Если бы можно было хоть на секунду заглянуть в мир и убедиться в своей правоте, а потом опять включить защиту. Невозможно.

Он подошел к рубильнику и уставился на него. Затем внезапно рванул его на себя и побежал к окну. Серая мгла растаяла, и невероятная картина представилась его взору.

Не тот Кливленд, который он знал, а прекрасный, не поддающийся описанию, новый город. Вместо улицы — широкий бульвар. Красивые здания причудливой, незнакомой ему архитектуры. Зеленая трава, цветущие деревья… Что произошло, как это могло быть? Атомная война должна была все уничтожить, и не могло человечество возродиться так быстро. Нелепость. И куда подевались люди?

Как бы в ответ на его вопрос по бульвару промчался автомобиль. Автомобиль? Он никогда не видел ничего подобного. Колеса, казалось, едва касались земли. За рулем сидел мужчина, рядом с ним, на переднем сиденье, женщина. Оба были молоды и красивы.

Внезапно мужчина повернулся в его сторону, и машина мгновенно остановилась. Именно мгновенно, если учесть, с какой скоростью они ехали. Ну конечно, подумал Браден. Сколько раз они проезжали мимо и не видели ничего, кроме серого купола, а сейчас он исчез. Машина вновь тронулась с места. Наверное, сообщить кому следует, решил Браден.

Он вышел из дома и очутился на прекрасно ухоженном зеленом бульваре. Вдыхая полной грудью воздух, Он понял, почему на улице так мало народа и почти нет движения. Его хронометры все-таки наврали. За тридцать лет они ушли вперед, по крайней мере, на несколько часов. Стояло раннее утро: судя по положению солнца — между шестью и семью часами.

Он пошел вперед. Если он останется, к нему придут, как только молодая пара доложит об исчезновении купола. И конечно, расскажут обо всем, что произошло, но ему хотелось самому разобраться в обстановке, узнать, в чем дело.

Он шел вперед. По дороге ему никто не встретился. Правда, в отдалении он видел людей, но вряд ли его одежда настолько отличалась от остальной, чтобы привлечь к себе внимание.

Мимо него промчались еще несколько удивительных автомобилей, но водители даже не посмотрели в его сторону.

Наконец он увидел перед собой открытый магазин и вошел, не в силах больше сдержать своего любопытства. Кудрявый молодой человек приводил прилавок в порядок. Он с недоумением посмотрел на Брадена, потом вежливо спросил:

— Чем могу служить, сэр?

— Пожалуйста, не подумайте, что я сумасшедший. Я вам потом все объясню. Ответьте мне на один вопрос: что произошло тридцать лет назад? Разве не началась атомная война?

Глаза молодого человека загорелись.

— О, вы, должно быть, тот самый ученый, который сидел под куполом? Тогда понятно, почему вы… — Он смутился и замолчал.

— Да, — сказал Браден. — Я сидел под куполом. Но что произошло? После того как Бостон был уничтожен атомной бомбой?

— Несчастный случай, сэр. Космические корабли с Альдеберана прилетели на Землю, чтобы принять нас в содружество обитаемых миров, и один из них взорвался над Бостоном. Их цивилизация куда древнее нашей, и они с радостью согласились нам помочь.

— Значит, войны не было? — хрипло спросил Браден.

— Конечно, нет. С войнами покончено раз и навсегда. Об этой темной поре нашей истории теперь никто не вспоминает, ведь мы — члены Галактического союза. На Земле нет даже отдельных правительств, которые могли бы объявить кому-то войну. И наш прогресс, с помощью Союза, идет небывалыми темпами. Мы колонизировали Марс и Венеру, но и это еще не все. Мы путешествуем к звездам, и даже… — Он умолк.

Браден с трудом стоял на ногах, уцепившись за прилавок. Он пропустил все, остался вне игры. Тридцать лет одиночества.

— И даже — что? — с трудом спросил он.

— Как вам ответить… Мы, конечно, не бессмертны, но будем жить в течение многих столетий. Тридцать лет назад я был ненамного моложе вас. Но… боюсь, вам не повезло, сэр. Курс лечения могут проходить люди средних лет, не старше пятидесяти. А вам…

— Шестьдесят семь, — хрипло ответил Браден. — Благодарю вас.

Вне игры. Звезды… Когда-то он отдал бы все на свете, чтобы полететь к ним. А сейчас он ничего не хотел.

И Мира. Если бы они поженились, то до сих пор остались бы молодыми.

Он вышел из магазина и направился к зданию, которое столько лет было его домом. Наверняка его там ждут. И может быть, они согласятся выполнить единственную его просьбу — дадут энергию, необходимую для включения силового поля, чтобы он провел остатки своих дней под куполом. Да, то, чего он раньше страшился, сейчас стало его единственным желанием: умереть, как жил, одному.

Бесконечная череда отражений

С мгновение кажется: ты ослеп — такая вдруг внезапная тьма среди бела дня.

Конечно, ослеп, думаешь ты: не может же палящее солнце в момент погаснуть, оставив мир в темноте?

Затем нервные окончания доносят до тебя ощущение, что ты стоишь, хотя еще секунду назад удобно сидел, откинувшись в брезентовом кресле. В патио в доме приятеля в Беверли-Хиллз. Разговаривая с Барбарой, твоей невестой. Глядя на Барбару — Барбару в купальнике, — на ее прекрасную, загорелую, блестящую в солнечном свете кожу.

На тебе были плавки. Сейчас ты их не чувствуешь, не ощущаешь давления легкой облегающей эластичной ткани. Ты хочешь их нащупать руками. Бедра обнажены. Ну и дела!

Ты вытягиваешь перед собой руки. Они касаются гладкой поверхности, похожей на стену. Ты разводишь их в стороны, и обе руки упираются в углы. Ты медленно поворачиваешься. Вторая стена, потом третья, потом дверь. Ты в шкафу размером где-то в четыре квадратных фута.

Рука нащупывает дверную ручку. Ты поворачиваешь ее и толкаешь дверь.

Она приоткрывается в освещенную комнату… комнату, где прежде ты никогда не был.

Она невелика, но обставлена со вкусом — хотя стиль мебели тебе незнаком. Как человек воспитанный, ты медленно открываешь дверь полностью. В комнате никого нет.

Ты выходишь наружу и смотришь на оставленный шкаф. Это шкаф и все же не шкаф; размер и форма совпадают, но в нем нет ничего — ни крюка, ни стержня для вешалок, ни полок. Он пуст, с глухими стенами; пространство четыре на четыре фута, и все.

Ты закрываешь дверь в шкаф и оглядываешься. Комната размером примерно двенадцать на шестнадцать футов. Есть дверь, но она закрыта. Окна отсутствуют. Пять предметов мебели, четыре из них узнаваемы, более или менее. Один похож на сугубо функциональный письменный стол. Один — явно кресло… по виду удобное. Имеется еще один стол, хотя у него как бы несколько крышек, на разных уровнях. И наконец — постель или, скорее, тахта. На ней лежит что-то блестящее. Ты подходишь, поднимаешь это «что-то» и рассматриваешь. Это одежда.

Ты обнажен, поэтому надеваешь ее. Из-под кровати (или кушетки) торчат домашние туфли, и ты всовываешь в них ноги. Они точь-в-точь твоего размера и кажутся такими теплыми, такими удобными, как никакая другая обувь, которую тебе приходилось носить. Как будто бы из овечьей шерсти, но мягче.

Теперь ты одет. Ты смотришь на дверь — единственную в комнате, не считая дверцы шкафа (шкафа ли?), откуда ты вышел. Ты подходишь к двери и только хочешь взяться за ручку, как видишь над ней маленький листок с машинописным текстом следующего содержания:

«Замок этой двери снабжен таймером, который откроет ее через час. По причинам, которые вскоре станут вам понятны, вы не сможете покинуть комнату до этого времени. На письменном столе лежит для вас письмо. Пожалуйста, прочтите его».

Подписи нет. Ты смотришь на письменный стол и видишь лежащий на нем конверт.

Однако ты не подходишь к столу и не читаешь письмо.

Почему? Тебе страшно, вот почему.

Ты оглядываешься по сторонам. Источник света обнаружить не удается — свет исходит будто бы отовсюду. Освещение не отраженное; стены и потолок вообще не отражают света.

Там, откуда ты пришел, такого освещения не существует. Что это значит — «откуда ты пришел»?

Ты закрываешь глаза и говоришь себе: «Я Норман Гастингс, адъюнкт-профессор математики Южнокалифорнийского университета. Мне двадцать пять лет, и сейчас 1954-й год».

Ты открываешь глаза и снова оглядываешься.

Это не тот стиль мебели, который распространен в Лос-Анджелесе — или любом другом известном тебе городе — в 1954 году. Вот та вещь в углу — ты даже не состоянии предположить, что это такое. Наверно, точно с таким ощущением твой дед в твоем сегодняшнем возрасте разглядывал телевизор.

Ты осматриваешь себя, этот блестящий наряд, который лежал тут, поджидая тебя. Зажав ткань между большим и указательным пальцами, пробуешь ощутить текстуру.

Ничего подобного касаться тебе никогда не приходилось.

«Я Норман Гастингс. Сейчас 1954 год».

Внезапно возникает желание разобраться во всем, немедленно.

Ты подходишь к письменному столу и берешь конверт. На нем напечатано твое имя: «Норману Гастингсу».

Твои руки слегка дрожат, когда ты открываешь конверт.

«Дорогой Норман», — так начинается письмо.

Ты быстро переводишь взгляд в конец, чтобы прочесть подпись. Ее нет.

Ты возвращаешься к началу и продолжаешь читать.

«Ты уже догадываешься, что попал в будущее. Этот вывод ты сделал из осмотра одежды и комнаты. Все так и было задумано во избежание внезапного шока — чтобы ты сам осознал истину, имея в своем распоряжении несколько минут, а не прочел в письме, которое сейчас держишь в руках — скорее всего, не веря тому, что в нем сказано.

„Шкаф“, из которого ты вышел, представляет собой, как ты сейчас наверняка понимаешь, машину времени. Из него ты шагнул прямо в 2004 год, 7 апреля, — прошло ровно пятьдесят лет с последнего момента, который тебе запомнился.

Возвращение невозможно.

Я сделал с тобой то, за что, может быть, ты меня возненавидишь. Так ли это? Не знаю. Решай сам, хотя вообще-то это не имеет значения. А что имеет значение — и не для тебя одного, — это еще одно решение, которое ты должен принять. Я его принять оказался не способен.

Кто автор письма? Пока не скажу, но к тому времени, когда ты кончишь читать, необходимость в этом отпадет, хотя письмо и не подписано (я знаю, прежде всего ты заглянул в конец в поисках подписи). Ты сам поймешь.

Мне семьдесят пять. Тридцать последних лет своей жизни я отдал изучению „времени“. Я построил первую в мире машину времени, и ее конструкция, даже сам факт ее существования, — мой секрет.

Ты принимаешь участие в первом серьезном эксперименте. Твой долг решить, будут ли проводиться новые эксперименты с моей машиной, следует ли отдать ее миру или уничтожить и никогда больше не использовать».

На этом первая страница письма заканчивается. Ты замираешь на мгновение, не решаясь переходить к следующей. Ты уже догадываешься, что тебя ждет.

И переворачиваешь страницу.

«Я завершил создание первой машины времени неделю назад. По моим расчетам, она должна была работать, но я не знал точно как. Я надеялся, что смогу пересылать объект во времени — только назад, не вперед — физически неизмененным и целым.

Первые же эксперименты показали мою ошибку. Я поместил металлический кубик в машину — миниатюрную по сравнению с той, из которой ты только что вышел, — и настроил ее таким образом, чтобы послать его на десять лет в прошлое. Повернул рукоятку и открыл дверцу, ожидая, что кубик исчез, но вместо этого обнаружил, что он рассыпался в прах.

Я положил второй кубик и послал его на два года назад. Второй вернулся без изменений, если не считать, что он выглядел более новым, более блестящим.

Это дало мне разгадку. Я ожидал, что кубики переместятся назад во времени, и так оно и происходило, но не в том смысле, как я это себе представлял. Эти металлические кубики были изготовлены три года назад. Первый кубик я послал в то время, когда он еще не существовал в своей нынешней форме. Десять лет назад он был рудой. Машина и вернула его в этом состоянии.

Понимаешь, насколько ошибочны были прежние теории о путешествиях во времени? Мы думали, что, войдя в машину, скажем, в 2004 году и установив ее на пятьдесят лет назад, мы выйдем из нее в 1954-м… Но так не получается. Машина не перемещается во времени. Воздействию подвергается только то, что внутри машины, и притом лишь по отношению к себе самому, но не к остальной Вселенной.

Это подтвердил опыт с морской свинкой шести недель от роду. Посланная на пять недель в прошлое, она вернулась детенышем.

Нет необходимости рассказывать о моих экспериментах в деталях. Все записи в письменном столе, позднее ты сможешь сам изучить их.

Теперь понимаешь, что произошло с тобой, Норман?»

Да, ты начинаешь понимать — и покрываешься потом.

Письмо, которое ты сейчас читаешь, ты же и написал, собственной персоной, только в возрасте семидесяти пяти лет, в году 2004-м. Ты — семидесятипятилетний человек, с телом, вернувшимся к тому состоянию, какое у него было пятьдесят лет назад, и утративший все воспоминания о пятидесяти годах жизни.

Ты изобрел машину времени.

И перед тем, как воспользоваться ею самому, ты принял все эти меры, чтобы помочь самому себе сориентироваться. Ты написал себе письмо, которое сейчас читаешь.

Но, если эти пятьдесят лет потеряны — для тебя, — как обстоит дело со всеми твоими друзьями и любимыми? С родителями? С девушкой, на которой ты собираешься… собирался жениться?

Ты продолжаешь чтение.

«Да, ты захочешь знать, что произошло. Мама умерла в 1963-м, папа в 1968-м. В 1956-м ты женился на Барбаре. Мне очень жаль рассказывать тебе об этом, но она погибла спустя три года в авиационной катастрофе. У вас один сын. Его зовут Уолтер, и он все еще жив; сейчас ему сорок шесть, он работает бухгалтером в Канзас-Сити».

Слезы текут из твоих глаз, застилая глаза, лишая возможности читать дальше. Барбара мертва — мертва вот уже сорок пять лет. А всего несколько минут назад ты сидел рядом с ней, сидел в ярком солнечном свете в патио в Беверли-Хилз…

Ты заставляешь себя читать дальше.

«Однако вернемся к моему изобретению. Ты уже начинаешь понимать некоторые из его последствий. Чтобы в полной мере осознать их все, тебе потребуется некоторое время.

Это изобретение не дает возможности путешествовать во времени в том смысле, в каком мы представляли себе путешествия во времени, но оно наделяет нас бессмертием некоторого типа. Бессмертием того типа, который я временно дал нам.

Хорошо ли это? Стоит ли утрата воспоминаний о пятидесяти годах жизни того, чтобы человек вновь обрел относительно молодое тело? Я сумел найти единственный способ ответить на эти вопросы — предпринять попытку самому совершить путешествие во времени, что и сделаю сразу после того, как допишу это письмо и закончу некоторые другие приготовления.

Ответ будешь знать уже ты.

Однако прежде чем принять решение, вспомни, что существует еще одна проблема, более важная, чем психологическая. Я имею в виду перспективу перенаселенности.

Если мир узнает о моем открытии, если все старые и умирающие люди смогут вернуть себе молодость, с каждым поколением население планеты будет практически удваиваться. И уверен — ни мир в целом, ни даже наша относительно просвещенная страна не пожелают в качестве выхода из этой ситуации принять меры принудительного контроля над рождаемостью.

Если дать наше изобретение сегодняшнему миру — миру 2004 года, — то на протяжении ближайших тридцати лет начнутся голод, страдания, войны. Возможна даже полная гибель нашей цивилизации.

Да, мы достигли других планет, но они не пригодны для жизни. Наверно, звезды дали бы нам ответ, но до таких перелетов еще очень, очень далеко. Когда-нибудь это произойдет, и тогда миллионы пригодных для обитания планет станут нашим общим домом. Но как быть, пока этого нет?

Уничтожить машину? А как же все те бессчетные жизни, которые она может спасти? Страдания, которые она в состоянии предотвратить? Подумай о том, что это будет означать для умирающего от рака человека. Подумай…»

Подумай. Ты заканчиваешь читать письмо и кладешь его на стол.

Ты думаешь о Барбаре, умершей сорок пять лет назад. И о том, что три года, пока ты был женат на ней, потеряны для тебя.

Пятьдесят лет потеряны. Ты — тот проклятый семидесятипятилетний старик, который сотворил все это с тобой… и предоставил тебе принятие решения.

Ты не без горечи понимаешь, каким должно быть это решение. Скорее всего, он тоже понимал это и потому мог без опасений отдать его в твои руки. Проклятье, он должен был понимать!

Машина времени — вещь слишком ценная, чтобы ее уничтожить, слишком опасная, чтобы подарить миру.

Другой вариант мучительно очевиден.

Ты должен стать хранителем этой тайны и молчать о ней до тех пор, пока мир созреет для нее, пока человечество полетит к звездам и найдет новые, пригодные для заселения миры. Или пока, даже если ничего этого не произойдет, достигнет такого уровня цивилизованности, который позволит ему избежать перенаселенности, поддерживая уровень рождаемости на уровне случайных — или добровольных — смертей.

Если на протяжении последующих пятидесяти лет ничего этого не случится, что кажется весьма вероятным, тогда ты, дожив до семидесяти пяти, напишешь еще одно письмо вроде этого. Снова подвергнешь себя эксперименту, схожему с тем, через который проходишь сейчас. И конечно, примешь то же самое решение.

Почему нет? Ведь ты будешь тем же самым человеком.

Снова и снова шагая во времени, ты сохранишь этот секрет до тех пор, пока человечество не созреет, чтобы принять его.

Сколько еще раз тебе предстоит сидеть за этим самым столом, обдумывать то, что ты обдумываешь сейчас, чувствовать печаль, которую ты в этот момент испытываешь?

От двери донесся звук щелчка. Ты понимаешь, что она открылась, что ты можешь покинуть эту комнату, можешь начать новую жизнь, занять место того, кто уже отжил свое и ушел навсегда.

Однако ты не торопишься пройти через дверь.

Ты сидишь, невидящим взглядом глядя перед собой, и в твоем сознании возникает образ стоящих друг против друга зеркал, наподобие тех, что были в старинных парикмахерских. В каждом из них уходит вдаль бесконечная череда твоих отражений, с расстоянием делающихся все меньше и меньше.

Руки прочь!

Даптин — вот в чем секрет. Вначале он назывался адаптин, потом название сократили до даптина. Словом, то, что позволяет адаптироваться.

Они объяснили это, когда нам исполнилось десять лет. Наверно, они думали, что раньше мы не поймем, хотя нам уже было много чего известно. Рассказали же нам они сразу после того, как мы сели на Марс.

— Дети, теперь вы дома, — сказал главный учитель после того, как мы оказались в куполе из стекла и стали, который они построили здесь для нас.

И добавил, что сегодня вечером нас ждет особая лекция, очень важная, и мы все должны внимательно ее выслушать.

В тот же вечер он все нам и рассказал — как, почему и для чего. Он стоял перед нами. В скафандре с обогревом, это понятно, и в шлеме, потому что температура в куполе вполне подходила для нас, но для него здесь было уже довольно холодновато, да и воздуха ему не хватало. Его голос доносился через встроенное в шлем радио.

— Дети, — сказал он, — вы дома. Это Марс, планета, на которой вам предстоит прожить всю оставшуюся жизнь. Вы марсиане, первые марсиане. Вы прожили первые пять лет своей жизни на Земле, а вторые пять в космосе. Следующие десять лет вы проведете в этом куполе, хотя к концу этого срока вам все чаще и чаще будет позволено покидать его.

Повзрослев, вы выйдете отсюда, построите дома, заживете собственной жизнью — как настоящие марсиане. Будете вступать в браки, у вас появятся дети. Они тоже будут марсианами.

Настало время рассказать вам историю грандиозного эксперимента, участниками которого вы стали.

И он нам все объяснил.

— Человечество, — сказал он, — достигло Марса в 1985 году. Разумная жизнь здесь отсутствовала, существовали лишь растения и несколько видов бескрылых насекомых. По земным меркам Марс был необитаем. Люди могли выжить на нем лишь внутри куполов или, за пределами их, в скафандрах. Для человека здесь слишком холодно, если не считать буквально нескольких дней в самое теплое время года. Воздух слишком беден кислородом, а длительное пребывание на солнце может закончиться гибелью — из-за более разреженной по сравнению с Землей атмосферы солнечный свет фильтруется очень слабо и оказывает вредоносное воздействие. Растения есть нельзя из-за их чужеродной химии; всю пищу приходится завозить с Земли или выращивать в гидропонных контейнерах.

На протяжении пятидесяти лет люди пытались колонизировать Марс, но все их усилия кончались провалом. Кроме этого купола, построенного для вас, есть здесь еще один, гораздо меньших размеров и расположенный отсюда за много миль.

Создавалось впечатление, что человечество никогда не сможет заселить другие планеты Системы, поскольку среди всех них марсианская среда оказалась наименее враждебной; если не удастся выжить здесь, нечего и пытаться колонизировать остальные.

Но в 2034 году, тридцать лет назад, выдающийся биохимик Веймот открыл даптин. Чудесное лекарство, оказывающее воздействие не на само животное или человека, а лишь на их потомство, причем в течение ограниченного периода времени после его введения.

Это лекарство наделяет потомство почти безграничной приспособляемостью к любым изменяющимся условиям — в том случае, если изменения происходят постепенно.

Доктор Веймот сделал прививку морским свинкам, самцу и самке, и получил от них потомство; каждую из пятерых родившихся свинок он подверг воздействию отличных друг от друга, постепенно изменяющихся условий. Результат был ошеломляющим. Когда морские свинки выросли, одна из них преспокойно жила при температуре минус 40 по Фаренгейту, а другая, напротив, при плюс 150. Третья прекрасно себя чувствовала, получая диету, смертельную для обычного животного, а четвертая благополучно переносила постоянную бомбардировку рентгеновскими лучами, которые убили одного из ее родителей в течение нескольких минут.

Многочисленные последующие эксперименты показали, что если животные, адаптировавшиеся к каким-то условиям, дают потомство, то оно с самого рождения может существовать в этих условиях.

— Спустя десять лет, то есть десять лет назад, — продолжал главный учитель, — появились на свет вы, дети. Ваши родители были тщательно отобраны из числа тех, кто добровольно согласился принять участие в эксперименте. И с самого рождения вы находились в постепенно изменяющихся, строго контролируемых условиях.

Воздух, которым вы дышали, постепенно становился все более разреженным, а содержание кислорода в нем уменьшалось. Компенсируя это, ваши легкие развились и стали обладать большей вместимостью. Именно этим объясняется то, что грудь у вас намного больше, чем у ваших учителей и обслуживающего персонала; когда вы достигнете зрелости и сможете дышать воздухом Марса, эта разница станет еще заметнее.

Ваши тела обросли шерстью, чтобы вы смогли переносить холод. Сейчас вы чувствуете себя комфортно в условиях, которые быстро убили бы обычных людей. С тех пор как вам исполнилось четыре, няням и учителям приходилось носить специальные защитные костюмы, чтобы выжить в условиях, казавшихся вам нормальными.

На протяжении предстоящих десяти лет вы полностью адаптируетесь к Марсу. Будете дышать его воздухом, употреблять в пищу его растения. Будете легко переносить его температурные пики и чувствовать себя исключительно комфортно при средних температурах. Проведя пять лет в космосе в условиях постепенно снижающейся силы тяжести, вы уже сейчас воспринимаете гравитацию Марса как нормальную.

Эта планета станет вашей — чтобы жить здесь и заселять ее. Вы дети Земли, но одновременно первые марсиане.

Конечно, многое из услышанного мы уже знали.

Последний год был самым лучшим. К этому времени воздух в куполе — за исключением герметичных помещений, где жили учителя и обслуживающий персонал, — стал почти как за его пределами, и нам позволяли все дольше и дольше оставаться снаружи. Это здорово — находиться на открытой местности.

В последние месяцы разделение на мальчиков и девочек стало не таким жестким, и мы могли находить себе пару, хотя учителя говорили нам, что в брак вступать не стоит до последнего дня, до окончательного выхода на поверхность. В моем случае найти себе пару не составило труда. Я сделал свой выбор уже давно и никогда не сомневался, что она разделяет мои чувства. И оказался прав.

Завтра день нашего освобождения. Завтра мы станем марсианами, настоящими марсианами. Завтра мы вступим во владение планетой.

Некоторые из нас вот уже несколько недель просто сгорают от нетерпения, но тех, кто поумнее, больше, и мы ждем. Мы ждали двадцать лет, подождем и еще один день.

И этот последний день — завтра.

Завтра, прежде чем выйти наружу, мы по сигналу убьем учителей и остальных землян. Это будет легко — они ничего не подозревают.

Мы притворялись на протяжении многих лет, и они не знают, как мы их ненавидим. Они не знают, какими отвратительными и страшными они нам кажутся, с их уродливыми, бесформенными телами, с их узкими плечами и хилой грудью, с их слабыми свистящими голосами, которые без усиления в марсианской атмосфере и не расслышать, с их бледной и безволосой кожей. За это последнее мы ненавидим их больше всего.

Покончив с ними, мы выйдем наружу и, разгромив второй купол, убьем остальных людей.

Если явятся другие земляне, чтобы наказать нас, мы скроемся в холмах — уж там-то они нас не найдут никогда. Если же они попытаются построить новые купола, мы уничтожим и их. Мы не хотим больше иметь никаких дел с Землей.

Это наша планета, и чужаки нам тут не нужны. Руки прочь от Марса!

Джошуа

— Уолтер, что это такое — Джошуа? — спросила за завтраком миссис Релстон своего мужа, доктора Релстона.

— Ну… Мне кажется, этот термин раньше использовали применительно к членам так называемой Младшей торговой палаты. Не знаю, существуют они еще или нет. Почему ты спрашиваешь?

— Марта говорит, Генри вчера бормотал что-то о Джошуа, о пятидесяти миллионах Джошуа. И обругал ее, когда она спросила, что это значит.

Марта — это миссис Грэхем, а Генри — ее муж, доктор Грэхем. Они жили по соседству. Оба доктора и их жены были дружны.

— Пятьдесят миллионов, — задумчиво произнес доктор Релстон. — Ровно столько сейчас партенов.

Он знал, что говорил: именно они с доктором Грэхемом были ответственны за появление партенов — людей, рожденных партеногенетическим способом. Двадцать лет назад, в 1980 году, они вместе осуществили первый эксперимент партеногенеза применительно к человеку — оплодотворение женской половой клетки без помощи мужчины. Человека, родившегося в результате этого эксперимента, звали Джон. Сейчас он достиг двадцатилетнего возраста и жил вместе с доктором и миссис Грэхем; они усыновили мальчика после смерти его матери в результате несчастного случая несколько лет назад.

Все остальные партены были не старше десяти лет.

Только когда Джону исполнилось десять и выяснилось, что он здоров и развивается нормально, власти сняли запрет и позволили женщинам, которые хотели иметь ребенка, но были одиноки или имели страдающего бесплодием мужа, рожать партеногенетическим путем. Учитывая нехватку мужчин — гибельная эпидемия 1970 года унесла жизни почти трети мужского населения мира, — свыше пятидесяти миллионов женщин пожелали иметь детей посредством партеногенеза и выполнили свое желание. Удачным для восстановления баланса полов стало то обстоятельство, что все появившиеся таким образом на свет дети были мужского пола.

— Марта думает, — сказала миссис Релстон, — что Генри беспокоится из-за Джона, но она не понимает почему. Он такой добрый мальчик.

Внезапно в комнату без стука ворвался доктор Грэхем, с побелевшим лицом и расширившимися от испуга глазами.

— Я оказался прав, — заявил он, глядя на своего коллегу.

— Прав насчет чего?

— Насчет Джона. Я не говорил никому, но знаешь, что он сделал, когда на вечеринке прошлой ночью у нас кончилась выпивка?

Доктор Релстон нахмурился:

— Превратил воду в вино?

— В джин — мы делали мартини. И только что он отправился кататься на водных лыжах — не взяв с собой никаких водных лыж. Сказал, что с верой они ему не нужны.

— О нет, — простонал доктор Релстон и уронил голову на руки.

В истории уже был случай, когда девственница родила ребенка. Теперь подрастали пятьдесят миллионов рожденных девственницами мальчиков. Пройдет десять лет, и в мир придут пятьдесят миллионов… Джошуа.

— Нет, — всхлипнул доктор Релстон. — Нет!

Конец игры

Увы, наш повелитель король слегка утратил боевой дух! Мы понимаем и не осуждаем его, ведь битва оказалась мучительной, долгой и на поле сражения нас осталось до обидного мало. И все же нам хотелось бы, чтобы он вел себя по-другому. Мы сочувствуем его горю: еще бы — потерять королеву! Мы ведь тоже любили ее — но поскольку королева сил ночи погибла с ней заодно, ее потеря вовсе не означает, что битва проиграна. Тем не менее король, который должен быть нашей надежной опорой, вяло улыбается, а обращенные к нам слова утешения звучат фальшиво, потому что в его голосе отчетливо проступает оттенок страха и безнадежности. Но мы все равно любим его и умираем за него, один за другим.

Один за другим мы умираем, защищая его, здесь, на этом залитом кровью поле. Пока кони наших врагов были живы, они втаптывали нас копытами в грязь; сейчас все они мертвы, и свои, и чужие. Чем все это закончится, придет ли победа?

Мы можем только верить в нее, ни в коем случае не впадая в цинизм и отступничество, как бедняга офицер Тиболт.

«Мы сражаемся и умираем, понятия не имея, зачем и почему», — шепнул он мне в какой-то момент битвы.

Мы стояли бок о бок, защищая своего короля, в то время как сражение бушевало на другом краю поля.

Это было лишь началом его отступничества. Он утратил веру в Бога и скатился до веры в богов — богов, играющих с нами в игры и абсолютно безразличных к нам как личностям. Хуже того, он проникся убеждением, будто мы совершаем те или иные поступки не по собственной воле, будто мы не более чем марионетки, а война наша не имеет смысла. И это еще не все! Он вообразил — и это уже полный абсурд! — будто белые цвета, в которые одето наше славное воинство, вовсе не означают доброе начало, а черные, ночные цвета, в какие вырядились наши враги, — не обязательно означают начало злое. И вообще соотношение в мире добра и зла не имеет никакого значения для исхода битвы!

Конечно, все это он выложил только мне и, понятно, шепотом. Как офицер, он знал свои обязанности хорошо. И храбро сражался. И умер храбро, пронзенный копьем рыцаря на черном коне. Я молюсь за него: «Господи, сохрани его душу и даруй ему мир и покой».

Хотя для него это были просто слова: сам он ни во что такое не верил.

Без веры же мы ничто. Как Тиболт мог так заблуждаться? Мы должны победить. Победа — вот единственное, что может спасти нас. Если мы потерпим поражение, это будет означать, что наши товарищи — те, кто на поле битвы отдал свою жизнь, сколько бы нам ни было на этом свете отпущено, — погибли зря. Et tu,[34] Тиболт.

Как сильно ты заблуждался, как сильно! Однако Бог существует, и в Своем величии Он простит тебе твое отступничество, потому что зла в тебе не было, Тиболт. Разве что сомнения, а сомнения — это заблуждение, но не зло.

Без веры мы нич…

Однако что-то переменилось! Наша ладья, которая с самой первой минуты боя поддерживала огнем отряд королевы, внезапно заперла злого черного короля, нашего врага, в его логове. Злодею конец! Ему некуда бежать! Мы победили! Мы победили!

Голос в небе спокойно произносит:

— Шах и мат.

Мы победили! Битва, наши жертвы — все было не напрасно. Тиболт, ты заблуждался, ты…

Но что это? Сама земля наклоняется; одна сторона поля битвы поднимается, и мы соскальзываем… белые и черные вместе… в эту… в эту уродливую коробку… и я вижу, что это общая могила, где уже лежат мертвые…

ЭТО НЕЧЕСТНО: МЫ ПОБЕДИЛИ! ГОСПОДИ, НЕУЖЕЛИ ТИБОЛТ БЫЛ ПРАВ? ЭТО НЕСПРАВЕДЛИВО: МЫ ПОБЕДИЛИ!

Король, мой повелитель, тоже скользит по квадратам…

ЭТО НЕСПРАВЕДЛИВО! ЭТО НЕПРАВИЛЬНО! ЭТО НЕ…

Крови мне, крови!

Из всех вампиров их уцелело лишь двое, Врон и Дрина, — и то потому, что им удалось перенестись на машине времени в будущее и тем самым избежать уничтожения. Охваченные ужасом, страдающие от голода, они держались за руки и утешали друг друга.

Произошло это так: в двадцать втором веке люди обнаружили их и поняли, что легенда о тайно живущих среди людей вампирах вовсе не легенда, а существующий факт. По Земле прокатилась волна погромов, убивали каждого, кого сумели найти, но эти двое, к тому времени уже закончившие создание своей машины, сумели бежать. В будущее, достаточно отдаленное, чтобы само слово «вампир» оказалось там забыто; туда, где они смогли бы начать новую жизнь — и возродить свою расу.

— Я голодна, Врон. Ужасно голодна.

— Я тоже, дорогая Дрина. Скоро мы сделаем еще одну остановку.

Они уже останавливались четыре раза, но каждый раз едва избегали гибели. Вампиров все еще не забыли. Во время последней остановки, полмиллиона лет назад, выяснилось, что миром завладели собаки — в буквальном смысле этого выражения. Человечество вымерло, их место заняли цивилизованные, человекоподобные собаки. Но и они быстро разобрались, кто такие Дрина и Врон. Тем не менее вампиры сумели насладиться нежным вкусом крови молодой суки, но потом за ними бросились в погоню и гнали до самой машины времени.

— Спасибо за то, что ты решился сделать новую остановку, — со вздохом сказала Дрина.

— Не стоит благодарности, — мрачно ответил Врон. — Мы в тупике. У нас кончилось топливо, и здесь мы его не найдем — к этому времени все радиоактивные элементы превратились в свинец. Мы остаемся жить тут или…

Они отправились на разведку.

— Смотри! — взволнованно произнесла Дрина, указывая на кого-то, направляющегося в их сторону. — Таких существ раньше не было! Значит, собаки исчезли и их место занял кто-то другой. Ну, теперь-то уж точно о нас никто не помнит.

Приближающееся существо оказалось телепатом.

«Я слышал ваши мысли, — зазвучало у них в сознании. — Вы хотите знать, известно ли нам, кто такие „вампиры“. Нет, неизвестно».

Дрина в восторге стиснула руку Врона.

— Свобода! — пробормотала она и добавила, терзаемая муками голода: — И еда!

«Вас также интересует, — продолжал голос, — кто я такой. Сегодня на Земле существуют исключительно растительные формы жизни. Я… — Он низко им поклонился. — Я принадлежу к доминирующей расе, ведущей свой род от того, что вы когда-то называли репой».

Марсиане, убирайтесь домой!

Пролог

Если жители Земли оказались не готовы к появлению марсиан, то винить они должны только самих себя.

События предыдущего столетия и особенно нескольких последних десятилетий должны были подготовить их к этому.[35]

Мне могут возразить, что подготовка длилась гораздо дольше — с тех пор, как люди узнали, что Земля вовсе не центр Вселенной, а всего лишь одна из планет, кружащих вокруг Солнца. Начались домыслы: а не могут ли остальные планеты быть населены подобно Земле? Однако подобные рассуждения из-за отсутствия доказательств pro и contra имели чисто умозрительный характер и напоминали дебаты о том, сколько ангелов может поместиться на кончике иглы или был ли у Адама пуп.

Итак, можно принять, что подготовка всерьез началась со Скиапарелли и Лоуэлла. Особенно с Лоуэлла.

Скиапарелли был итальянским астрономом, он первый обнаружил на Марсе canali, хотя никогда не говорил, что они искусственные. Использованное им слово canali означало просто водные артерии.

Американский астроном Лоуэлл придал этому слову новый смысл. Именно Лоуэлл, внимательно изучив и зарисовав canali, возбудил сначала собственное, а потом и всеобщее воображение утверждением, что эти каналы наверняка искусственные. А значит, вот вам доказательство, что Марс обитаем.

Надо сказать, что лишь немногие астрономы соглашались с Лоуэллом; одни отрицали само существование линейных образований или утверждали, что это просто оптическая иллюзия, другие считали их естественными образованиями, но ни в коем случае не каналами.

Однако общественное мнение, обычно предпочитающее позитивные аргументы, отвергло возражения скептиков и стало на сторону Лоуэлла. Ухватившись за его утверждение, оно потребовало сведений о марсианах и получило о них миллионы слов и словес в виде научно-популярных книг и воскресных приложений.

Затем тему с большим шумом подхватила научная фантастика. Это случилось в 1895 году, когда Герберт Дж. Уэллс опубликовал свою великолепную «Войну миров» — классический роман, описывающий вторжение на Землю марсиан, прилетевших в снарядах, выпущенных из пушек.

Эта популярная книга в немалой степени помогла землянам подготовиться к вторжению. Помог этому и другой Уэллс, которого звали Орсон. В канун Дня Всех Святых 1938 года он передал радиопьесу (инсценировку романа Герберта Уэллса) и доказал, хоть и сам того не желая, что уже тогда многие из нас были готовы принять вторжение с Марса за чистую монету. Тысячи людей по всей стране, слишком поздно включив радио и пропустив объявление диктора, что все это выдумки, поверили, что марсиане и вправду приземлились и сразу же взялись истреблять человечество. В зависимости от характера одни из этих людей бросились прятаться под кровать, а другие с оружием выбежали на улицы, с намерением порешить злобных марсиан.

Научная фантастика цвела и ветвилась; то же самое делала и наука, причем в такой степени, что все труднее становилось понять, где в научной фантастике кончается наука и начинается фантастика.

Ракеты Фау-2, летящие через Ла-Манш на Англию. Радар и сонар.

Затем атомная бомба. Люди окончательно уверились, что наука может сделать все, что захочет. Ядерная энергия.

Экспериментальные космические ракеты уже выходили за пределы атмосферы над Белыми Песками в штате Нью-Мексико. Планировалась космическая станция на геоцентрической орбите. Затем на селеноцентрической.

Водородная бомба.

Летающие тарелки. Теперь-то мы, конечно, знаем, что это такое, но тогда многие свято верили, что они прибыли из космоса.

Атомные подводные лодки. Открытие метазита в 1963 году. Теория Варнера, доказывающая, что теория Эйнштейна ошибочна и что скорость света вовсе не предел.

Случиться могло что угодно, и многие ждали этого.

Это касается не только западного полушария. Повсюду люди были готовы поверить во все. Некий японец из Яманаси объявил, что он-де марсианин, и позволил толпе, которая ему поверила, убить себя. Беспорядки в Сингапуре в 1962 году. Известно, что гражданская война на Филиппинах год спустя была вызвана таинственным культом моро, которые утверждали, будто они находятся в мистическом контакте с жителями Венеры и действуют по их указаниям. А в 1964 году произошел трагический случай с двумя американскими военными пилотами, совершившими аварийную посадку на опытном образце стратосферного истребителя. Они сели недалеко от южной границы США и, едва выйдя из самолета в своих комбинезонах и шлемах, были убиты возбужденными мексиканцами, принявшими их за марсиан.

Да, мы должны были приготовиться.

Но к тому ли облику, в котором они явились? И да и нет. Научная фантастика изображала их в тысячах видов — высокими голубыми призраками, микроскопическими ящерицами, большими насекомыми, огненными шарами, странствующими цветами… Фантасты старательно избегали банальностей, но действительность оказалась банальнее некуда: они были маленькими зелеными человечками.

Однако с некоторым отличием… да еще с каким! К этому уж никто не мог приготовиться.

Поскольку многие люди до сих пор думают, что это могло иметь какое-то значение, нужно заметить: 1964 год ничем особым не отличался от десятка предыдущих.

Можно даже сказать, что он начался несколько лучше.

Относительно небольшой спад начала шестидесятых кончился, и курс акций начал подыматься.

Холодная война продолжала держать мир в ледяных оковах, но не было никаких признаков взрыва; во всяком случае, не больше, чем во времена китайского кризиса.

Европа была более сплочена, чем когда-либо после Второй мировой войны, а возрожденная Германия занимала былое место среди промышленных держав. В Соединенных Штатах бизнес переживал пору расцвета, в большинстве гаражей стояло по два автомобиля. Даже в Азии голодали меньше, чем обычно.

Да, 1964 год начинался хорошо.

Часть первая

Явление марсиан

Время действия: ранний вечер 26 марта 1964 года, четверг.

Место действия: двухкомнатный одиноко стоящий домик, почти два километра до ближайшего соседа — городка Индио, штат Калифорния, это километров двести на восток и немного к югу от Лос-Анджелеса.

На сцене в момент поднятия занавеса Люк Деверо, он один.

Почему мы начинаем именно с него? А почему бы и нет? Нужно же с кого-то начать. А Люк, как писатель-фантаст, должен быть подготовлен гораздо лучше, чем большинство людей, к тому, что вот-вот произойдет.

Познакомьтесь с Люком. Тридцать семь лет, рост метр семьдесят пять, вес — на тот момент — семьдесят килограммов. Голова увенчана рыжей шевелюрой, не желающей спокойно лежать без помощи гребня, а Люк никогда не пользовался этим предметом. Под шевелюрой — бледно-голубые глаза, а в них довольно часто — рассеянное выражение; словом, та разновидность взгляда, когда нельзя сказать точно, видят ли тебя, даже если смотрят в упор. Еще ниже — длинный и узкий нос, разумно расположенный в самом центре умеренно вытянутого лица, не бритого сорок восемь часов, а может, и больше.

Одет Люк в данный момент — а сейчас двадцать часов четырнадцать минут среднего западно-американского времени — в белую майку с короткими рукавами, украшенную красными буквами — эмблемой YWCA,[36] — а также потертые джинсы и пару изрядно поношенных мокасин.

Пусть вас не вводит в заблуждение эмблема YWCA на майке. Люк никогда не был и никогда не будет членом этой организации. Майка принадлежала тогда, а может, и раньше, его жене Марджи, возможно, бывшей жене. У Люка не было уверенности относительно того, кем она ему приходится, — Марджи разошлась с ним семь месяцев назад, но решение суда будет набирать законную силу еще пять месяцев. Покидая постель и кухню Люка, она, вероятно, оставила эту майку среди его собственных. Люк редко надевал их в Лос-Анджелесе, а эту нашел только в то утро. Она пришлась ему впору — Марджи была полновата, — и он решил, что, живя один в этой глуши, может в ней походить денек, прежде чем разжалует в тряпки для полировки машины. Майка наверняка не стоила того, чтобы присвоить ее или отослать почтой, даже если бы они с Марджи оставались друзьями. Марджи рассталась с YWCA гораздо раньше, чем с ним, и с тех пор не надевала майку. Возможно, она сунула эту тряпку в его вещи нарочно, ради шутки, однако он в это не верил, памятуя настроение Марджи в тот день, когда она его бросила.

Ну что ж, сегодня ему пришло в голову, что если она оставила майку шутки ради, то шутка не удалась, потому что он нашел ее, когда был один и действительно мог надеть. Если же она подкинула майку, чтобы Люк наткнулся на нее, вспомнил жену и почувствовал сожаление, то тоже обманулась в ожиданиях. С майкой или нет, он время от времени думал о Марджи — правда, без сожалений. Люк был влюблен в девушку, которая почти во всех отношениях являлась противоположностью Марджи. Звали ее Розалинда Холл, и работала она стенографисткой на студии «Парамаунт». Он был без ума от нее. Просто голову потерял.

Конечно, имело значение то, что он был один в доме, вдалеке от асфальтированных дорог. Домик принадлежал его другу Картеру Бенсону, тоже писателю. Время от времени, в относительно холодные месяцы года — вроде как сейчас, — он пользовался хижиной по той же причине, что теперь Люк, — в поисках одиночества, идеи для новой книги и средств к существованию.

Это был третий вечер Люка здесь, и он тоже искал, но никак не мог найти ничего, кроме одиночества. Зато этого было в избытке: никаких телефонов, никаких почтальонов, Люк не видел другого человека даже вдалеке.

Впрочем, именно в тот день у него появилась некая идея. Нечто туманное и пока слишком зыбкое, чтобы это можно было перенести на бумагу хотя бы в виде заметки; нечто столь же неуловимое, как направление мышления… и все-таки нечто. Люк истово верил, что это только начало и шаг вперед по сравнению с тем, как обстояли его дела в Лос-Анджелесе.

Там он переживал самый глубокий кризис за всю свою писательскую карьеру и едва не спятил от того, что за много месяцев не написал ни слова. Хуже того: он чувствовал на затылке горячее дыхание своего издателя — то и дело приходили авиапочтой письма из Нью-Йорка. Тот просил сообщить хотя бы название, которое можно было бы включить в список, как его новейшую книгу, а также настоятельно интересовался, когда он ее закончит и они смогут поставить ее в план. В конце концов, имеют же они право знать это, раз уж дали ему двадцать пять сотен аванса?

Наконец подлинное отчаяние — а немного найдется более подлинных отчаяний, чем то, которое испытывает писатель, который должен творить, но не может, — заставило его одолжить ключи от домика Картера Бенсона и торчать там до тех пор, пока не высидит результата. К счастью, Бенсон только что заключил шестимесячный контракт с какой-то голливудской студией и не нуждался в домике, по крайней мере сейчас.

Вот почему Люк Деверо приехал сюда и не собирался уезжать, пока не родит сюжет и не начнет писать книгу. Не обязательно заканчивать ее здесь; он знал, что если уж наконец начнет, то сможет продолжать работу в своем родном гнезде, то есть там, где не нужно будет больше отказывать себе в вечерах с Розалиндой Холл.

И вот уже три дня кряду с девяти утра до пяти вечера он вышагивал по комнате, стараясь сосредоточиться. Трезвый, но временами близкий к безумию. Вечерами он позволял себе расслабиться, зная, что принуждение мозга к работе в позднее время принесет больше вреда, чем пользы. Это означало почитать и выпить несколько бокалов. Точнее говоря, пять — дозу, которая снимет напряжение, но не позволит упиться и утром не вызовет похмелья. Он делал между бокалами равные промежутки, чтобы их хватило на весь вечер, до одиннадцати часов. Ровно в одиннадцать наступало время отхода ко сну — по крайней мере, пока он жил в этом домике. Нет ничего лучше размеренного образа жизни… вот только до сих пор он не очень-то помогал.

В восемь четырнадцать Люк налил себе третий бокал — его должно было хватить до девяти — и сделал небольшой глоток. Он попытался читать, но безуспешно, поскольку теперь, когда он старался сосредоточиться на чтении, его мозг предпочитал думать о сочинительстве. У них, у мозгов, такое часто бывает.

И, вероятно, потому, что особо не тужился, Люк был сейчас ближе к идее новой книги, чем все последние дни. Он лениво размышлял, что если бы, к примеру, марсиане…

В дверь постучали.

Прежде чем отставить бокал и встать с кресла, Люк удивленно уставился на дверь. Вечер был таким тихим, что никакая машина не могла бы подъехать неслышно, и уж наверняка никто бы не поперся сюда пешком.

Стук повторился, на этот раз громче.

Люк подошел к двери, открыл ее и выглянул наружу, на резкий яркий свет луны. В первый момент он никого не заметил, но потом глянул вниз.

— О нет… — простонал он.

Это был маленький зеленый человечек. Сантиметров восьмидесяти ростом.

— Привет, Джонни, — сказал он. — Это Земля?

— О нет… — повторил Люк Деверо. — Не может быть.

— Почему не может? Должна быть. Смотри. — Пришелец ткнул вверх. — Одна луна, и как раз нужных размеров. Земля — единственная планета Системы с одним спутником. У моей их два.

— О боже, — вздохнул Люк. В Солнечной системе есть только одна планета, у которой два спутника.

— Слушай, Джонни, возьми-ка себя в руки. Земля это или нет?

Люк молча кивнул.

— Отлично, — сказал человечек. — С этим разобрались. А с тобой что такое?

— Э-э-э… — сказал Люк.

— Спятил ты, что ли? Так-то вот у вас встречают гостей? Ты даже не предложишь мне войти?

— В-входи… — сказал Люк и отступил в сторону.

В доме марсианин осмотрелся и поморщился.

— До чего паршивая нора, — заметил он. — Вы, люди, все так живете, или ты из тех, кого зовут белым отребьем? Какая омерзительная мебель!

— Я ее не выбирал, — сказал Люк, оправдываясь. — Это все принадлежит моему другу.

— Значит, ты плохо выбираешь друзей. Ты тут один?

— Я как раз думаю над этим, — ответил Люк. — Еще вопрос, верить ли мне в тебя. Откуда я знаю, может, ты просто пьяная галлюцинация?

Марсианин легко вскочил на кресло и уселся в нем, болтая ногами.

— Знать ты этого не можешь, но если так думаешь, значит, и впрямь напился.

Люк открыл рот, затем снова закрыл его. Он вдруг вспомнил о бокале и ощупью поискал его за спинкой, но вместо того, чтобы схватить бокал, опрокинул его тыльной стороной ладони, и вся выпивка вылилась на стол и на пол. Люк выругался, но тут же утешил себя, что питье было не очень крепким, а для такого случая требовалось что-нибудь убойное. Он подошел к раковине, где держал бутылки с виски, и налил себе полстакана чистого.

Сделав большой глоток, он едва не поперхнулся, но, убедившись, что все попало в нужную дырку, уселся, держа стакан в руке и разглядывая своего гостя.

— Ты что, глаз на меня положил? — спросил марсианин.

Люк не ответил. Он положил на него оба глаза и пока не собирался их закрывать. Теперь он видел, что пришелец был гуманоидом, но не человеком, и это развеяло легкое подозрение, что кто-то из друзей нанял циркового лилипута, чтобы подшутить над ним.

Марсианин или нет, гость решительно не был человеком. На карлика он не походил, ибо тело его было очень коротким и пропорциональным веретенообразным рукам и ногам, а у карликов тела длинные, а конечности короткие. Голова его была относительно большой и более сферичной, чем человеческая, причем совершенно лысой. Не видно было никаких признаков щетины, и Люк подумал, что это существо отроду лишено волос.

На лице у него имелось все, что должно иметь лицо, но не в привычных соотношениях. Губы в два раза шире губ человека, равно как и нос; глаза маленькие и живые, посаженные довольно близко. Уши тоже очень маленькие и без мочек. В лунном свете кожа марсианина казалась оливковой, а при искусственном освещении — изумрудной.

Кисти рук имели по шесть пальцев. Это означало, что и на ногах марсианина их, вероятно, тоже по шесть, но, поскольку он был обут, проверить это не представлялось возможным.

Ботинки он носил темно-зеленые, остальная одежда — штаны в обтяжку и свободная рубашка, сделанные из одного и того же материала, похожего на замшу, — была того же цвета. Шляпы не было.

— Я начинаю в тебя верить, — удивленно сказал Люк и хлебнул еще раз.

Марсианин рассмеялся.

— Неужели все люди такие же тупые и такие же невежливые? Сами пьют, а гостям не предлагают?

— Извини, — сказал Люк. Он встал и пошел за бутылкой и вторым стаканом.

— Это не значит, что мне выпить невтерпеж, — продолжал марсианин. — Я вообще не пью. Мерзкая привычка. Но ты мог бы предложить.

Люк уселся обратно и вздохнул.

— Мог бы, — признал он. — Еще раз прошу прощения. А теперь начнем все сначала. Меня зовут Люк Деверо.

— Чертовски глупое имя.

— Может, и твое покажется глупым мне? Могу я спросить?

— Конечно, о чем разговор.

Люк снова вздохнул.

— Как тебя зовут?

— У марсиан нет имен. Дурацкий обычай.

— Но полезный, когда к кому-то обращаешься. Например… ну-ка, ну-ка, разве ты не назвал меня Джонни?

— Разумеется, назвал. Мы вас всех называем Джонни — или аналогами этого имени на языках, которыми владеем. Зачем запоминать имя каждого, с кем разговариваешь?

Люк глотнул виски.

— Гм-м, — буркнул он. — Может, в этом что-то и есть. Однако перейдем к более важным делам. Откуда мне знать, что ты действительно тут находишься?

— Джонни, я уже говорил, что ты перебрал.

— В этом-то и весь вопрос, — ответил Люк. — Так ли это на самом деле? Если ты действительно здесь сидишь, я охотно соглашусь с тем, что ты не человек, а если признаю это, то не вижу причин не верить тебе на слово, откуда ты взялся. Но если тебя здесь нет, то либо я упился, либо у меня галлюцинации. Вот только я не пьян: до того, как тебя увидеть, я выпил всего два бокала со льдом, а этого и киске не хватит.

— Так зачем же ты пил?

— Это не имеет значения для вопроса, который мы обсуждаем. Остаются две возможности — либо ты сидишь там на самом деле, либо я усосался.

— А почему ты решил, что эти возможности исключают друг друга? Я здесь сижу наверняка, но не знаю, псих ты или нет. Впрочем, это меня совсем не волнует.

Люк вздохнул. Похоже, потребуется много вздохов, чтобы совладать с марсианином. Или много выпивки. Стакан был пуст. Люк пошел и наполнил его виски, опять чистым, но теперь добавил несколько кубиков льда.

Прежде чем он вернулся на свое место, в голову ему пришла одна мысль.

Отставив стакан, он сказал: «Извини, я на минутку», — и вышел. Если марсианин настоящий, где-то рядом должен стоять космический корабль.

Но пусть даже он есть, разве это что-то докажет? Раз уж ему привиделся марсианин, почему не может привидеться и космический корабль?

Однако никакого космического корабля не было, ни иллюзорного, ни настоящего. Луна светила ярко, а местность была ровной, и Люк видел далеко. Он обошел вокруг дома и стоящей за ним машины, так что мог взглянуть на все четыре стороны. Никакого корабля.

Он вернулся в дом, сел в кресло и от души сделал большой глоток виски, а затем уличающе ткнул перстом в марсианина.

— Нет никакого корабля.

— Разумеется.

— В таком случае, как же ты сюда попал?

— Это не твое собачье дело, но я скажу. Я приквимил.

— Что ты имеешь в виду?

— А вот это… — ответил марсианин и исчез с кресла. Слово «вот» донеслось еще с кресла, а «это» — уже из-за спины Люка.

Он повернулся. Марсианин сидел на краю газовой плиты.

— Боже… — молвил Люк. — Телепортация.

Марсианин исчез. Люк снова повернулся и снова обнаружил его в кресле.

— Никакая не телепортация, — сказал марсианин. — Квимение. Для телепортации нужна техника, а для квимения только мозг. Ты этого не можешь, потому что недостаточно развит.

Люк выпил еще.

— И так ты проделал весь путь с Марса?

— Конечно. За секунду до того, как постучал в твою дверь.

— Ты приквимивал сюда раньше? Допустим… — Люк снова ткнул в него пальцем. — Держу пари, что довольно часто. Именно на этом основаны легенды о гномах и…

— Вздор! — отмахнулся марсианин. — У вас, людей, проблемы с мозгами, и этим вызваны ваши суеверия. Меня здесь никогда раньше не бывало. Никого из нас не было. Мы только что открыли принцип квимения на большие расстояния, а до сих пор могли перемещаться только по Марсу. Чтобы сделать его межпланетным, нужно севить хокиму.

Люк еще раз ткнул перстом.

— Тут ты и попался. Как же ты можешь говорить по-английски?

Губы марсианина презрительно скривились. Эти губы превосходно подходили для того, чтобы презрительно кривиться.

— Я говорю на всех ваших примитивных языках. По крайней мере на тех, на которых идут радиопередачи, а все остальные могу изучить в течение часа каждый. Дешевка. А вот вам не изучить марсианского даже за тысячу лет.

— Ну, знаешь ли! — воскликнул Люк. — Ничего удивительного, что вы презираете людей, если составили мнение о нас по нашим радиопрограммам. Признаться, большинство из них вообще ни к черту.

— Значит, большинство из вас тоже ни к черту, иначе вы не пускали бы их в эфир.

У Люка уже кончались терпение и виски в стакане. Он уже начинал верить, что перед ним настоящий марсианин, а не плод его воображения или безумия.

«A-а, — вдруг подумал он, — что мне терять? Если я спятил, ничего не поделаешь, но если это взаправду марсианин, нельзя упустить такую возможность».

— Как там у вас, на Марсе? — спросил он.

— Не твое собачье дело, Джонни.

Люк еще раз глотнул из бокала, сосчитал до десяти и решил быть таким спокойным и рассудительным, как только возможно.

— Слушай, — сказал он. — Сначала я вел себя грубо, потому что ты застал меня врасплох. Хочу перед тобой извиниться. Почему бы нам не стать друзьями?

— А зачем? Ты принадлежишь к примитивной расе.

— Потому что тогда наш разговор станет приятнее для нас обоих.

— Не для меня, Джонни. Мне понравилось дразнить людей. Люблю ругаться. Если ты решил меня разжалобить, я пойду поговорю с кем-нибудь другим.

— Подожди, не… — Люк вдруг понял, что выбрал неверную тактику, если хотел задержать марсианина. — Ну так вали отсюда, если уж собрался, — буркнул он.

Марсианин широко улыбнулся.

— Так-то оно лучше! Теперь можно и поговорить.

— Зачем тебя принесло на Землю?

— Это тоже не твое собачье дело, но я с удовольствием отвечу. Зачем на вашей паршивой планетке люди ходят в зоопарк?

— И долго ты будешь здесь развлекаться?

Марсианин склонил голову набок.

— Настырный ты парень, Джонни. Я тебе не справочное бюро. Что я делаю и зачем — не твое дело. Скажу тебе одно — я прибыл не затем, чтобы преподавать в детском саду.

Стакан Люка снова был пуст, и он снова наполнил его. Если гость желает поругаться, пожалуйста.

— Ах ты, маленький зеленый прыщ, — сказал он, — какого черта я не подумал о том, чтобы…

— Сделать что? Мне? Ты и кто еще?

— Я с фотоаппаратом и вспышкой, — ответил Люк, недоумевая, почему не сообразил насчет этого раньше. — Я хочу сделать хотя бы один снимок. Когда я его проявлю…

Он поставил бокал и бросился в спальню. К счастью, в аппарате была пленка, а во вспышке батарейка: собираясь, он сунул их в чемодан, конечно, не для съемки марсиан, а потому, что Бенсон рассказывал о койотах, часто подходящих по ночам к дому. Люк рассчитывал снять одного из них.

Вернувшись обратно, он быстро отрегулировал аппарат, поднял его одной рукой, держа в другой вспышку.

— Хочешь, чтобы я позировал? — спросил марсианин. Он сунул большие пальцы в уши и замахал остальными десятью. Потом скосил глаза и показал длинный зеленовато-желтый язык.

Люк так его и щелкнул.

Вкрутив во вспышку новую лампу, он перевел кадр и еще раз поднял аппарат к глазам. Однако марсианина на месте не было, его голос доносился из другого угла комнаты.

— Одного хватит, Джонни. Не докучай мне больше.

Люк молниеносно повернулся и направил аппарат в ту сторону, но, прежде чем он успел поднять вспышку, марсианин исчез. Голос из-за спины посоветовал Люку не выставлять себя большим идиотом, чем уродился.

Сдавшись, Люк отложил аппарат. Худо-бедно, один снимок у него есть. Когда он его проявит, на нем будет или марсианин, или пустой стул. Жаль, что пленка не цветная, но всего иметь невозможно.

Он вновь взял стакан и уселся, потому что пол под ногами начал слегка раскачиваться. Пришлось выпить еще, чтобы его успокоить.

— Дерьмо… — сказал он. — Слушай, вы, значит, принимали наши радиопередачи. А как у вас с телевидением, отсталые космиты?

— Что такое телевидение, Джонни?

Люк объяснил ему.

— Волны этого типа не доходят так далеко, — сказал марсианин. — И слава Аргесу. Даже просто слушать вас, людей, противно. Теперь, когда я уже повидал человека и знаю, как вы выглядите…

— Ту-пи-цы, — отчеканил Люк. — Не изобрели телевидения.

— А зачем? Нам оно не нужно. Если в нашем мире происходит такое, что мы хотим увидеть, мы просто квимим туда. Скажи, я случайно наткнулся на такую диковину, или все остальные люди такие же мерзкие, как ты?

Люк едва не подавился виски.

— Ах ты… слушай, думаешь на тебя приятно смотреть?

— Для другого марсианина приятно.

— Держу пари, что девчонки от тебя бьются в истерике, — сказал Люк. — То есть если у вас на Марсе есть девчонки.

— Да, мы двуполые, но, слава Аргесу, не как вы. Неужели вы, земляне, действительно ведете себя так мерзко, как герои ваших радиопостановок? И чувствуете к вашим самкам то, что называете любовью?

— Не твое собачье дело, — отшил его Люк.

— Это ты так думаешь, — заметил марсианин.

И исчез.

Люк встал — не очень уверенно — и огляделся, чтобы проверить, не сквимил ли пришелец в другую часть комнаты. Не сквимил.

Он снова сел и тряхнул головой, чтобы та прояснилась, а потом глотнул виски, чтобы снова ее затуманить.

Слава Богу, или Аргесу, что он сделал фотографию. Завтра утром он вернется на машине в Лос-Анджелес и отдаст ее проявлять. Если на ней окажется пустой стул — сам отдастся в руки психиатра, и поскорее. Если же там будет марсианин… Что ж, тогда он решит, что делать, если еще можно будет что-то сделать.

А пока самым разумным было поскорее напиться. Он и так выпил слишком много, чтобы рисковать и ехать на машине ночью, а чем быстрее заснет с перепою, тем быстрее проснется утром.

Люк прикрыл глаза, а когда снова их открыл, в кресле перед ним сидел марсианин и широко улыбался.

— Я заглянул в твою спальню, больше похожую на хлев, и прочел письма к тебе. Фу, что за бред!

«Письма? Нет у меня с собой никаких писем», — подумал Люк и тут же вспомнил, что есть. Три письма от Розалинды, написанные ему, когда он был в Нью-Йорке три месяца назад. Люк встречался со своим издателем, убеждая того заплатить дополнительный аванс за книгу, которую сейчас пытался начать. Он провел там неделю, главным образом для того, чтобы обновить знакомства с издателями журналов, и писал Розалинде каждый день, а она написала ему трижды. Это были единственные письма, которые он от нее получил. Люк бережно хранил их. В чемодан он их сунул, собираясь прочесть еще раз, если одолеет одиночество.

— Клянусь Аргесом, экий вздор, — сказал марсианин. — И что за кретинский способ записывать свой язык. Я провозился не меньше минуты, прежде чем соотнес буквы со звуками. Подумать только — язык, в котором различные слова произносятся одинаково!

— Черт возьми! — воскликнул Люк. — Ты не имеешь права читать мои письма!

— Цып-цып, — сказал марсианин. — Я имею право делать все, что мне нравится, а ты не хотел рассказывать о ваших любовных обычаях. «Сокровище, дорогой, любимая»!

— Так ты, значит, их прочел, ты, маленький зеленый прыщ! О, если бы…

— И что тогда? — презрительно спросил марсианин.

— Пинками загнал бы тебя обратно на Марс, вот что! — сказал Люк.

Марсианин хрипло засмеялся.

— Береги силы, Джонни, для любви со своей Розалиндой. Пари, что ты уверен, будто она всерьез писала все те свинства, которыми кормила тебя в своих письмах. Пари, что ты уверен, будто она так же втюрилась в тебя, как ты в нее.

— Так же втюрилась… то есть я хотел сказать, чтоб тебе лопнуть…

— Не заработай язву, Джонни. На конверте был адрес — я сейчас к ней сгоняю и проверю для тебя. Не благодари.

— А ну сядь…

Люк снова оказался один.

И стакан его снова был пуст. Преодолев трудный путь до раковины, он наполнил его еще раз. Давно он так не пил, но чем быстрее он накачается, тем будет лучше. И если это возможно, то прежде, чем вернется марсианин, если он и вправду существует.

Люк не мог уже больше этого терпеть. Галлюцинация или реальность — он готов был тут же выбросить марсианина в окно.

И, вероятно, тем самым положил бы начало межпланетной войне.

Опять усевшись в кресло, он сделал большой глоток. Это должно подействовать.

— Как дела, Джонни? Ты еще можешь языком ворочать?

Люк открыл глаза, вспоминая, когда же это он их закрыл. Марсианин вернулся.

— Пшел вон, — сказал Люк. — Убирайся. Завтра я…

— Возьми себя в руки, Джонни. У меня для тебя новость, прямо из Голливуда. Твоя куколка дома и грустит по тебе как ненормальная.

— Да? Я же говорил, что она меня любит, правда? Ты, маленький зеле…

— Так по тебе грустит, что нашла себе утешителя. Высокого блондина. Она звала его Гарри.

Это на мгновение отрезвило Люка. Да, у Розалинды был друг по имени Гарри, но то была платоническая связь — они дружили, потому что работали в одном отделе студии «Парамаунт». Сейчас он убедится, что марсианин врет, а потом влепит ему за сплетни по первое число.

— Гарри Сандерман? — спросил он. — Такой худощавый, надменный, всегда носит крикливое спортивное пальто?..

— Не угадал. Этот Гарри — не тот Гарри, Джонни. Особенно если всегда носит крикливое спортивное пальто. Этот Гарри не носил ничего, кроме часов.

Люк Деверо взвыл, затем кое-как встал и бросился на марсианина. Вытянутые руки его сомкнулись на зеленой шее и… прошли сквозь нее, встретившись друг с другом.

Маленький зеленый человечек широко улыбнулся ему, показал язык и тут же втянул его обратно.

— Хочешь знать, что они делали, Джонни? Твоя Розалинда и ее Гарри?

Люк не ответил. Пошатываясь, он вернулся к стакану и одним глотком прикончил его.

И это было последнее, что он помнил, когда проснулся утром. Он лежал в кровати — сумел, значит, как-то дотащиться до нее, — однако поверх одеяла, а не под ним, причем в одежде, включая туфли на ногах.

Голова разламывалась с похмелья, во рту — словно кошки нагадили.

Он встал и со страхом огляделся.

Никакого зеленого человечка.

Люк подошел к двери в комнату и внимательно осмотрел ее. Взглянул на газовую плиту, прикидывая, стоит ли кофе усилий, потребных, чтобы его приготовить.

Наконец решил, что нет, поскольку можно было получить готовый по дороге в город, в километре от выезда на шоссе. И чем раньше он туда доберется, тем лучше. Он даже не будет мыться и собираться, заберет свои вещи потом. Или попросит кого-нибудь сделать это за него, если самому какое-то время придется провести в психушке.

В эту минуту единственным его желанием было оказаться подальше отсюда, а все прочее пусть горит ясным пламенем. Он не будет даже бриться, пока не вернется домой; в квартире есть запасная бритва, а вся порядочная одежда и так там.

А что потом?

Э-э, потом видно будет, что потом. Похмелье отступит, и можно будет все спокойно обдумать.

Тащась через комнату, он заметил фотоаппарат, помешкал мгновение, потом взял с собой. Можно отдать пленку проявлять, а уж потом предаваться тяжким раздумьям. Был все-таки один шанс из тысячи, что в кресле сидел настоящий марсианин, а не галлюцинация, если забыть, что ладони прошли сквозь него. Возможно, марсиане обладают и другими удивительными способностями, кроме квимения.

Да, если на снимке окажется марсианин, это изменит все мышление Люка, а помышлять о таких материях лучше не с похмелья.

Если марсианина на снимке не будет, единственным разумным поступком — если бы он сумел пересилить себя — был бы звонок к Марджи и вопрос о фамилии психиатра, к которому она так часто пыталась отправить Люка за время их супружеской жизни. До свадьбы Марджи была сиделкой во многих заведениях для душевнобольных и пошла работать в очередное, когда бросила Люка. Кроме того, она рассказывала, что в колледже специализировалась по психологии и, если бы могла позволить себе продолжать учебу, сама стала бы психиатром.

Люк вышел, захлопнул дверь и направился к своей машине.

На капоте ее сидел маленький зеленый человечек.

— Привет, Джонни, — сказал он. — Выглядишь ты неважно, но сам виноват. Пьянство — страшный порок.

Люк вернулся к двери и вошел в дом. Схватив бутылку, налил себе и выпил для куражу. До этого он воздерживался от опохмелки, но раз галлюцинации продолжаются… что ж, клин клином вышибают. Когда перестало жечь горло, он почувствовал себя лучше в физическом смысле. Но не намного.

Он снова закрыл дом и подошел к машине. Марсианин по-прежнему был там. Люк сел за руль и запустил двигатель. Потом выставил голову из окна.

— Эй! — крикнул он. — Как я могу видеть дорогу, если ты тут маячишь?

Марсианин оглянулся и язвительно фыркнул.

— А мне какое дело, видишь ты дорогу или нет? Если ты во что-то врежешься, со мной-то ничего не случится.

Люк вздохнул и поехал. Участок разбитой дороги до шоссе он проехал, выставив голову в окно. Галлюцинация или нет, но он ничего не видел сквозь зеленого человечка, так что приходилось смотреть мимо него.

Стоило ли останавливаться у бара, чтобы выпить кофе? В конце концов, почему нет? Может, марсианин останется там, где сидит? А если он полезет за ним в бар, то о чем беспокоиться — все равно его никто не заметит. Главное, ни о чем с ним не разговаривать. Когда Люк заехал на стоянку, марсианин соскочил с капота машины и пошел за ним в бар. Клиентов в заведении не было — такое иногда случалось. Только бармен с землистым лицом в некогда белом фартуке.

Люк сел на высокий стул, марсианин подпрыгнул, встал на соседний и оперся локтями о стойку.

Бармен повернулся и уставился, но мимо Люка.

— О боже, — пробормотал он. — Еще один.

— Да? — не понял Люк. — Еще один кто? — Он наконец сообразил, что пальцы у него свело — он слишком сильно ухватился за край стойки.

— Еще один чертов марсианин, — объяснил бармен. — Вы что, его не видите?

Люк глубоко втянул в легкие воздух и медленно выдохнул.

— Вы хотите сказать, что их больше?

Бармен потрясенно вытаращился на Люка.

— Парень, где ты был нынче ночью? Один в пустыне, без радио и телевизора? Боже, да их тут верный миллион.

Бармен ошибался. Потом подсчитали, что их было около миллиарда.

Оставим ненадолго Люка Деверо — мы вернемся к нему позже — и посмотрим, что происходило в других местах, пока Люк принимал гостя в домике Бенсона неподалеку от Индио.

Около миллиарда марсиан. Примерно по одному на троих землян — мужчин, женщин и детей.

Их было почти шестьдесят миллионов только в одних Соединенных Штатах. Как оказалось, везде они появились одновременно. В поясе атлантического времени было двадцать четырнадцать. В других поясах — по-своему. В Нью-Йорке это произошло на три часа позже, в двадцать три четырнадцать, когда театры открывали двери, а ночные рестораны заполнялись посетителями. После прихода марсиан они стали куда более шумными, чем прежде. В Лондоне часы показывали четыре четырнадцать утра… и марсиане с радостью помогали людям проснуться. В Москве было уже семь четырнадцать, люди собирались на работу, и то, что многие все-таки пошли туда, свидетельствует о незаурядной отваге. Или, может, Кремля боялись больше, чем марсиан. В Токио было тринадцать четырнадцать, в Гонолулу — восемнадцать четырнадцать.

Множество людей погибло в тот вечер… или полдень, в зависимости от того, где они находились.

Только в Соединенных Штатах потери оцениваются в тридцать тысяч человек, большинство — в первые несколько минут после нашествия марсиан.

Одни умерли от сердечного приступа, другие — от апоплексического удара. Немало погибло от огнестрельных ран, ибо многие схватились за оружие и принялись палить в марсиан. Пули проходили сквозь них, не причиняя никакого вреда, но очень часто попадали в других людей. А некоторые марсиане вквимили в движущиеся машины, обычно на переднее сиденье, рядом с водителем.

Вопль «Газу, Джонни, газу!», доносящийся с места, которое водитель считает пустым, отнюдь не помогает управлению, даже если не поворачивать голову, чтобы посмотреть, что там за чертовщина.

Среди марсиан жертв не было, хотя люди и нападали на них — порой от одного их вида, однако чаще, как в случае Люка Деверо, спровоцированные на это — с огнестрельным оружием, с ножами, топорами, стульями, тарелками, вилами, мясницкими тесаками, саксофонами, книгами, столами, французскими ключами, молотками, косами, ночниками и газонокосилками. Короче, со всем, что попадалось под руку. Марсиане злорадно смеялись и делали оскорбительные замечания.

Некоторые старались подружиться с ними — и с этими людьми марсиане вели себя куда гнуснее.

Впрочем, где бы они ни появлялись и как бы ни бывали приняты, утверждение, что они вызвали замешательство и беспорядки, было бы недомолвкой века.

Возьмем, к примеру, печальные события на телевизионной студии KVAK в Чикаго. Не потому, что тамошние события в принципе отличались от того, что случилось на всех прочих телестудиях, передававших в прямом эфире. Мы просто не можем представить их все.

Это был спектакль с участием ведущих звезд. В сокращенной телевизионной версии «Ромео и Джульетты» выступал Ричард Бретайн, величайший шекспировский актер мира, а вместе с ним — Элен Фергюссон.

Действие началось в восемь вечера и через четырнадцать минут подошло к сцене на балконе из второго акта. На балкон вышла Джульетта, а внизу Ромео начал возвышенно декламировать известнейшие романтические строфы:

— Но что за блеск я вижу на балконе?

Там брезжит свет. Джульетта, ты как день!

Стань у окна, убей луну соседством…[37]

Он как раз дошел до этих слов, как вдруг на перилах балкона, в полуметре от Элен Фергюссон, возник маленький зеленый человечек.

Ричард Бретайн поперхнулся и потерял дар речи, но потом все-таки справился с собой и продолжил монолог. Не было никаких доказательств того, что кто-то еще видит то же, что и он. Что бы там ни было — представление должно продолжаться.

И он читал дальше:

Она и так от зависти больна,

Что ты ее затмила белизною.

Оставь служить богине чисто…

Слово «чистоты» увязло у него в горле. Он умолк, чтобы перевести дух, и услышал общий вздох, что шел со всех концов студии.

И в этот момент маленький зеленый человечек произнес громко, отчетливо и насмешливо:

— Джонни, ты порешь чушь, и отлично знаешь это.

Джульетта выпрямилась, повернулась и увидела то, что находилось рядом с ней на балконе. Взвизгнув, она повисла на перилах в глубоком обмороке.

Зеленый человечек спокойно посмотрел на звезду.

— Что с тобой, киска? — удивился он.

Режиссер был отважным мужчиной и человеком действия. Двадцать лет назад он служил в морской пехоте, шел впереди, а не за спинами своих людей во время штурма Таравы и Квелейна, и получил две медали за мужество, превосходящее его служебный долг во времена, когда мужество даже в пределах этого долга практически равнялось самоубийству. С тех пор он обзавелся тридцатью килограммами лишнего веса и животиком, но по-прежнему оставался человеком смелым.

И он доказал это, выбежав из-за камеры, чтобы схватить пришельца и вышвырнуть его вон.

Он его схватил, но ничего не произошло. Маленький зеленый человечек громко фыркнул, потом вскочил на перила и, пока руки режиссера тщетно пытались ухватить его голени, а не одна другую, повернулся лицом к камере, поднял правую руку, приложил большой палец к носу и помахал остальными.

В этот момент парень в пультовой пришел в себя настолько, чтобы снять спектакль с эфира, и никто из зрителей не узнал, что там было дальше.

Впрочем, если уж о том речь, из почти полумиллиона человек, смотревших представление по своим телевизорам, весьма немногие досмотрели до этого места. В их собственных гостиных появились их собственные марсиане, и им стало не до Шекспира.

Или возьмем печальные случаи с парами, проводящими медовый месяц — ведь в каждый момент времени, даже прямо сейчас, многие пары проводят медовый месяц или что-то вроде… Так сказать, в неофициальном смысле.

Возьмем пример супругов Уильяма Р. и Дороти Грюдеров, возраст соответственно двадцать пять и двадцать два года, которые в тот самый день поженились в Денвере. Билл Грюдер был лейтенантом флота и служил инструктором на Острове Сокровищ в Сан-Франциско. Его невеста Дороти, в девичестве Армстронг, работала в отделе объявлений чикагской «Трибюн». Они познакомились и полюбили друг друга, когда Билл находился на учебной базе у Великих озер в окрестностях Чикаго. Когда Билла перевели в Сан-Франциско, они решили пожениться в первый же день недельного отпуска Билла, встретившись для этого на половине пути, в Денвере, и уместить в эту неделю весь медовый месяц, после которого он вернется в Сан-Франциско, а она поедет с ним.

Поженились они ровно в четыре того самого дня и, если бы знали, что произойдет через несколько часов, немедленно пошли бы в отель, чтобы насладиться своим супружеством без марсиан. Но они, разумеется, этого не знали.

Впрочем, им еще повезло. Они не сразу подцепили марсианина и, значит, имели время морально подготовиться к встрече с ним.

В девять четырнадцать того самого вечера наша парочка входила в номер отеля — после ужина с танцами и пары коктейлей, — убедив самих себя и один другого, что обладают достаточной силой воли, чтобы дождаться подходящего времени лечь в постель, и что поженились они не только ради этого. Гостиничный бой поставил на пол их чемоданы.

Когда Билл вручил ему несколько великоватые чаевые, они услышали первый, как выяснилось позже, из целой серии звуков. Кто-то крикнул в соседней комнате, и крик этот прозвучал эхом других, более отдаленных воплей, что неслись, казалось, со всех сторон. Слышны были гневные мужские возгласы, потом один за другим прогремели шесть выстрелов, словно кто-то опустошил барабан револьвера. В коридоре затопали.

С улицы донесся автомобильный гудок, резкий визг тормозов, а потом снова выстрелы. И громкий вскрик в комнате справа, слишком сдавленный, чтобы можно было разобрать слова, но очень похожий на проклятье.

Билл сурово посмотрел на боя.

— Я думал, у вас спокойный отель. Раньше здесь было тихо.

Лицо парня отражало замешательство.

— Сейчас тоже, сэр. Понятия не имею, что там…

Быстро подойдя к двери, он открыл ее и выглянул в коридор. Однако, кто бы там ни бегал, он уже скрылся за поворотом.

— Прошу прощения, сэр, — сказал бой через плечо. — Не знаю, что происходит, но наверняка что-то случилось. Я, пожалуй, спущусь вниз, а вам советую немедленно закрыть дверь на защелку. Спокойной ночи и большое вам спасибо.

Когда он закрыл дверь, Билл защелкнул задвижку и обратился к Дороти:

— Пустяки, дорогая. Не бери в голову.

Он шагнул к жене, но остановился, когда послышались новые выстрелы — на сей раз с улицы, ведущей к отелю, — и снова торопливый топот. Их комната находилась на четвертом этаже, и одно окно было приоткрыто, так что звуки доносились ясно и отчетливо.

— Минуточку, дорогая, — сказал Билл. — Что-то странное происходит…

Он приблизился к окну, открыл его до самого верха, высунул голову и посмотрел вниз. Дороти присоединилась к нему.

Сначала они ничего не заметили, кроме пустой улицы со стоящими машинами. Потом из подъезда дома напротив выбежали мужчина и ребенок. Ребенок? Даже с такого расстояния и в слабом свете выглядел он довольно странно.

Мужчина остановился и сильно пнул ребенка, если это, конечно, был ребенок. Молодым показалось, что нога мужчины прошла сквозь малыша.

Мужчина опрокинулся — отличный плюх на ягодицы, который был бы смешон в другое время, — затем встал и побежал дальше, а ребенок следом за ним. Один из них что-то говорил, но нельзя было ни разобрать слов, ни определить, кто из двоих говорит, вот только голос совсем не походил на детский.

Вскоре они исчезли за углом. С другой стороны из глубины ночи доносились звуки стрельбы.

Однако больше ничего не было видно.

Супруги переглянулись.

— Билл, что… — начала Дороти. — Может, это начало революции или… или что-то похуже?

— Черт возьми, нет. Только не у нас. Хотя… — Взгляд его остановился на радиоавтомате. Подойдя к нему, он вынул из кармана горсть монет, нашел среди них четвертак, сунул в отверстие и повернул ручку. Девушка присоединилась к мужу, и так они стояли, обнявшись, перед приемником, дожидаясь, пока прогреются лампы. Когда из динамика послышался шум, Билл принялся крутить ручку настройки, и скоро раздался голос, громкий и возбужденный.

«…Марсиане, наверняка марсиане, — говорил он. — Пожалуйста, не впадайте в панику. Бояться их нечего, однако не пробуйте на них нападать — это ничего не даст. Кроме того, они безвредны. Они не угрожают вашему здоровью и жизни по той же причине, по которой вы не можете быть опасны для них. Повторяю, они безвредны.

Повторяю еще раз: вы не сможете им повредить. Ваша рука пройдет сквозь них, как сквозь дым. Пули, ножи и прочее бесполезны по той же причине. Насколько нам известно, никто из них не пытался ранить человека, поэтому соблюдайте спокойствие и не впадайте в панику».

Вмешался другой голос, в пух и прах разбивая все только что сказанное, но диктор заговорил громче, чтобы его заглушить:

«Да, вот один сидит на моем столе, прямо передо мной, и что-то говорит, но я держу микрофон так близко к губам, что…»

— Билл, это все вранье, радиопостановка. Вроде той, о которой мне рассказывали родители… Она была лет двадцать назад. Поймай другую станцию.

— Хорошо, дорогая, — ответил Билл. — Это наверняка какая-то шутка. — И он повернул ручку.

Теперь стал слышен другой голос:

«…Спокойно, соотечественники! Многие уже поубивали других людей или покалечили, пытаясь убить марсиан, а они, надо сказать, вообще не убивают. Так что не делайте ничего такого и соблюдайте спокойствие. Да, они по всему миру, а не только у нас, в Денвере. Часть нашего персонала прослушивает другие станции, принимая столько, сколько может, и пока нет ни одной, которая не упомянула бы о них, хотя бы и с другого конца мира.

Но они не причинят вам вреда. Повторяю: марсиане не причинят вам никакого вреда. Так что нечего волноваться. Минуточку! Один из них уселся мне на плечо — старается что-то мне втолковать, правда я не знаю, что, потому что говорю сам. Попробую предложить ему микрофон и попросить рассеять ваши сомнения. Он не был… гм… вежлив с нами, однако верю, что когда узнает, что обращается к миллионам слушателей, то будет, гм… Коллега, не мог бы ты развеять сомнения нашей огромной аудитории?»

Заговорил другой голос, более высокий, чем у диктора:

«Спасибо, Джонни. Тебе я уже говорил, чтобы ты поцеловал меня в задницу, а теперь рад сказать всем этим твоим миллионам, чтобы…»

Радиостанция умолкла намертво.

Рука Билла свалилась с плеча Дороти, а ее рука — с его плеча. Широко раскрытыми глазами уставились они друг на друга. Потом Дороти робко произнесла:

— Дорогой, попробуй еще с одной станцией. Не может же…

Билл Грюдер потянулся к радио, но так и не дотянулся.

Кто-то за их спинами произнес:

— Привет, Джонни. Привет, киска.

Они обернулись и увидели сами знаете кого. Закинув ногу на ногу, он сидел в проеме окна, из которого несколько минут назад они выглядывали на улицу.

Никто не произнес ни слова, и так прошла целая минута. Ничего не происходило, только ладонь Билла нашла ладонь Дороти и стиснула ее.

Марсианин широко улыбнулся им.

— Языки проглотили, да?

Билл откашлялся.

— Это не иллюзия? Ты действительно мар… марсианин?

— О, Аргес, ну и тупой же ты, Джонни. Мало тебе того, что говорили по радио?

— Ах ты, чертов…

Когда он выпустил руку жены и направился к окну, Дороти схватила его за рукав.

— Билл, успокойся. Помнишь, что говорили по радио?

Билл Грюдер сдержался, но метнул на марсианина испепеляющий взгляд.

— Ну, ладно, — сказал он. — Чего ты хочешь от нас?

— Ничего, Джонни. С какой стати мне от вас чего-то хотеть?

— Ну так убирайся к дьяволу! Нам компания ни к чему.

— Может, вы молодожены?

— Мы поженились сегодня после полудня, — гордо сообщила Дороти.

— Вот здорово, — обрадовался марсианин. — Тогда я и вправду кое-чего хочу. Слыхал я о ваших мерзких любовных обычаях, а теперь смогу и увидеть.

Билл Грюдер освободился из рук жены и энергично прошел в другой конец комнаты. Там он протянул руки к марсианину, сидевшему на подоконнике… и повалился вперед, едва не вылетев при этом в открытое окно.

— Спокойно, спокойно, — сказал марсианин. — Цыпа-цыпа.

Билл вернулся к Дороти и обнял ее, гневно посматривая в сторону окна.

— Черт возьми, — сказал он, — там его нет.

— Это тебе так кажется, дубина, — откликнулся марсианин.

— Все так, как говорили по радио, Билл. Но помни, он тоже не может причинить нам вреда.

— Он уже причиняет. Самим своим существованием.

— Вы знаете, чего я жду, — заметил марсианин. — Если хотите, чтобы я ушел поскорее, не стесняйтесь. Сначала снимите одежды, ладно? Ну, раздевайтесь же.

Билл снова шагнул вперед.

— Ты, маленький зеленый…

Дороти остановила его.

— Билл, дай я попробую по-другому.

Выйдя из-за спины мужа, она умоляюще посмотрела на марсианина.

— Ты ничего не понимаешь. Мы… мы занимаемся любовью, только когда остаемся наедине. Мы не можем и не будем этого делать, пока ты не уйдешь. Прошу тебя, уходи.

— Чепуха, киска. Я останусь.

И остался.

Три с половиной часа сидели они на краешке кровати, пытаясь не обращать внимания на марсианина. И разумеется, не говоря друг другу, что хотят его пересидеть, ибо знали уже, что это еще больше утвердило бы марсианина в его намерениях.

Время от времени они разговаривали или пытались разговаривать, но то была не очень-то умная беседа. Порой Билл подходил к радио, включал его и крутил настройку, надеясь, что кто-то нашел способ разделаться с марсианами или давал конструктивные советы вместо призывов соблюдать спокойствие и не поддаваться панике. Билл в панику не ударился, но и спокойным его назвать было нельзя.

К сожалению, одна станция походила на другую — все производили впечатление сумасшедших домов, охваченных анархией… за исключением тех, что молчали. И никто не придумал, как вести себя с марсианами. Иногда читали заявление президента Соединенных Штатов, председателя Комиссии по атомной энергии или какой-нибудь не менее важной персоны. Все эти заявления советовали людям соблюдать спокойствие и не волноваться, напоминая, что марсиане безвредны и что с ними следует подружиться, если это возможно. Однако ни одна станция не сообщила ни об одном землянине, подружившемся с марсианином.

Наконец Билл в очередной раз плюнул на радио и вернулся на свое место на краю кровати; он совсем забыл, что игнорирует марсианина, и пронзил его яростным взглядом.

Марсианин как будто вообще не обращал внимания на Грюдеров. Достав из кармана инструмент, похожий на небольшую свирель, он наигрывал на нем различные мелодии… если конечно, это были мелодии. Звучали они невыносимо и не вписывались ни в какую земную музыкальную форму. Как будто десяти котам разом откручивали хвосты.

Порой он откладывал свирель и, ничего не говоря, поднимал на них взгляд, что раздражало больше любых слов.

В час ночи терпение Билла Грюдера лопнуло.

— К черту! — сказал он. — В темноте он ничего не увидит. Если я опущу шторы и погашу лампу…

— Дорогой, — обеспокоенно спросила Дороти, — откуда нам знать, что он не видит в темноте? Кошки и совы, например, видят.

Билл заколебался, но только на секунду.

— Вздор! Даже если он видит в темноте, то ничего не увидит сквозь одеяло. Мы можем даже раздеться в постели.

Он подошел к окну и с треском захлопнул его, а потом опустил штору, испытав злорадное удовлетворение, когда рука его прошла сквозь марсианина. Опустив вторую штору, он погасил свет и ощупью вернулся к постели.

И хотя необходимость соблюдать тишину несколько сковывала молодоженов и они не позволяли себе даже шепота, все-таки это была настоящая брачная ночь.

Впрочем, они были бы менее довольны — кстати, назавтра так оно и получилось, — если бы знали (об этом всем стало известно в течение одного-двух дней), что марсиане видят не только в темноте, но и сквозь одеяло. И даже сквозь стену. Способность видеть в Х-лучах, или, что более вероятно, некоторое особое умение вроде квимения, позволяла им видеть сквозь любые твердые тела. Причем очень хорошо: они могли прочесть мелкий шрифт на свернутых документах в задвинутых ящиках и запертых сейфах. Они могли читать письма и книги, не открывая их.

С момента, когда это стало известно, люди поняли, что уже никогда не смогут быть уверены в своем одиночестве, пока черти не заберут марсиан. Даже если ни одного из них нет рядом с вами, он может затаиться в соседней комнате или снаружи здания и смотреть на вас сквозь стену.

Однако мы забегаем вперед, поскольку очень немногие люди узнали или догадались об этом в первую ночь, хотя Люк Деверо мог бы и догадаться, когда марсианин прочел письма от Розалинды, лежавшие в запертом чемодане. Впрочем, тогда он еще не знал, что марсианин просто не мог открыть чемодан и рыться в его вещах. Потом же, когда появилась возможность сопоставить факты, состояние Люка не позволяло ему сопоставлять что бы то ни было с чем бы то ни было. И в ту первую ночь, прежде чем большинство людей узнали об этом, марсиане увидели многое. Особенно те — а их были миллионы, — которые вквимили в спальни с погашенными лампами и выказали достаточно любопытства ко всему, что в них творилось, чтобы какое-то время помалкивать.

Второй по популярности спорт Америки для закрытых помещений получил той ночью куда более сильный удар — заниматься им стало просто невозможно.

Вот, к примеру, что произошло с группой покеристов, игравших по четвергам у Джорджа Келлера, что жил на побережье, в нескольких километрах к северу от Лагуны, в Калифорнии. Джордж был холостяком и пенсионером, он жил там круглый год. Остальные тоже жили в Лагуне; одни ходили на работу, другие владели магазинами.

В тот четверг их было шестеро вместе с Джорджем. В самый раз на хорошую игру, а все они играли хорошо, и ставки были достаточно высоки, чтобы проигравшие оказались на мели. Насчет ставок решают обычно раздающие, но они, как правило, выбирают либо обычный покер, либо открытый с пятью картами — и никогда втемную. Для этих мужчин покер был скорее ритуалом, чем пороком. Четверговые вечера с восьми до часу ночи — а иногда и до двух — были смыслом их жизни, минутами счастья, согревавшими их в остальные дни и вечера. Пожалуй, нельзя назвать их фанатиками, зато адептами — в самый раз. В пять минут девятого они уже сидели в одних рубашках с ослабленными или снятыми галстуками вокруг большого стола в гостиной, готовые начать игру, как только Джордж протасует новую колоду, которую как раз распечатывал. Все купили жетоны, и перед каждым стояли бокалы или открытые банки пива. Пили они неизменно, однако всегда умеренно, чтобы не повредить игре.

Джордж закончил тасовать и раскидал карты, вскрывая их, чтобы проверить, кто получит валета и будет раздавать первым. Выпало Джерри Диксу, главному кассиру местного банка.

Дикс раздал карты и сам выиграл первый круг с тройкой десяток. Однако кон был невелик — только Джордж остался в игре и прикупал карты вместе с ним. К тому же Джордж не мог даже объявить игру; он получил с раздачи пару девяток и не прикупал ничего.

Следующий по очереди, Боб Тримбл, хозяин магазина канцелярских товаров, собрал карты для новой раздачи.

— Деньги на кон, парни, — объявил он. — Теперь пойдет веселей. Каждый что-нибудь получит.

В углу комнаты тихо мурлыкало радио. Джордж Келлер любил музыкальный фон и знал, какие станции ловить вечером в четверг.

Тримбл раздал карты. Джордж взял со столика свои и увидел две пары — семерки и тройки. Слишком слабо, чтобы открывать при первом же слове; кто-нибудь мог его перебить. Если вскроет другой игрок, он сможет остаться в игре и прикупить карту.

— Подожду, — сказал он.

Еще двое спасовали, после чего Уэйнрайт — Гарри Уэйнрайт, директор небольшого универмага — открыл красным жетоном. Дикс и Тримбл вошли, не перебивая его, и Джордж поступил точно так же. Те, что спасовали между Джорджем и Уэйнрайтом, пасанули снова. Это оставило в игре всего четверых и дало возможность Джорджу дешево прикупить пятую карту к двум малым парам; если сделать из них фул, то можно и выиграть.

Тримбл снова взял колоду в руки.

— Сколько карт, Джордж?

— Минуточку, — неожиданно ответил Джордж.

Повернув голову, он слушал радио. В этот момент оно не передавало музыки, и он вдруг осознал, что так продолжается уже несколько минут. Кто-то говорил, причем очень эмоционально, как в рекламе; собственно, голос был на грани истерики. Кроме того, близилась четверть девятого, и если шла передача, на которую Джордж настроился, это должен быть «Час в мире звезд», прерываемый для рекламы только один раз, в половине девятого.

Может, это срочное сообщение — объявление войны, предупреждение о бомбардировке или что-то подобное?

— Минуточку, Боб, — повторил Джордж, кладя карты на стол и вставая со стула. Подойдя к радио, он прибавил громкость.

«…Маленькие зеленые человечки расхаживают по нашей студии и зданию станции. Говорят, что прибыли с Марса. О них сообщают отовсюду. Однако не волнуйтесь — они не могут причинить вам вреда. Они абсолютно безвредны, потому что вы не можете коснуться их тела; ваша рука или то, чем вы в них бросите, проходит сквозь них, словно их вовсе нет, а они по той же причине не могут коснуться вас. Так что перестаньте…»

Ну и так далее.

Слушали уже все шестеро. Потом Джерри Дикс заметил:

— Что за черт, Джордж? Ты прервал игру из-за какой-то научной фантастики?

— Ты уверен, что это постановка? — спросил Джордж.

— У меня было настроено на «Час в мире звезд». На музыку.

— Верно, — вставил Уолт Грейнер. — Минуту или две назад играли вальс Штрауса. «Венский лес», если не ошибаюсь.

— Попытайся на другой волне, Джордж, — предложил Тримбл.

Но едва Джордж успел коснуться ручки настройки, как радио вдруг умолкло.

— Черт, — пробормотал он, крутя ручки. — Надо же было лампе перегореть именно сейчас. Нет даже фонового шума.

— Может, это сделали марсиане? — предположил Уэйнрайт. — Продолжим, Джордж, пока карты не остыли. Они у меня так и рвутся сорвать банк.

Джордж никак не мог решиться. Наконец посмотрел на Уолта Грейнера. Все пятеро приехали из Лагуны в машине Грейнера.

— Уолт, — обратился к нему Джордж, — у тебя в машине есть радио?

— Нет.

— Вот дьявол! К тому же у меня нет телефона — эта чертова телефонная компания не желает ставить столбы так далеко от… А, ладно, хватит!

— Если это тебя всерьез беспокоит, Джордж, — заметил Уолт, — мы все можем быстренько смотаться до города. Или только мы с тобой, а остальные пусть играют. Это не займет много времени. Можно будет потом посидеть подольше, чтобы возместить утрату.

— Если не наткнемся по дороге на космический корабль, полный марсиан, — вставил Джерри Дикс.

— Бред! — воскликнул Уэйнрайт. — Джордж, твое радио просто перенастроилось на другую станцию.

— Мне тоже так кажется, — сказал Дикс. — Да и что с того, если где-то поблизости есть марсиане? Почему бы им самим не заглянуть сюда, если они хотят с нами познакомиться? Это наш покерный вечер, господа. Играем в карты, и пусть жетон идет к жетону.

Джордж Келлер вздохнул.

— Ну, ладно… — согласился он.

Вернувшись к столу, он сел, взял в руки карты и посмотрел в них, чтобы вспомнить, что там есть. Ах да, семерки и тройки. И его очередь прикупать.

— Сколько? — спросил Тримбл, поднимая колоду.

— Одну, — ответил Джордж, сбрасывая лишнюю карту. Однако Тримбл так и не подал ему новую. Внезапно с другой стороны стола Уолт Грейнер произнес каким-то странным голосом:

— Господи боже!

Все на мгновение замерли. Потом уставились на него и тут же быстро повернулись, чтобы увидеть, на что он пялится.

Марсиан было двое. Один сидел на лампе, стоявшей на поду, другой стоял на приемнике.

Джордж Келлер, хозяин дома, первым пришел в себя — может, потому, что почти поверил в сообщение, переданное по радио.

— П-привет, — неуверенно сказал он.

— Привет, Джонни, — ответил марсианин с лампы. — Слушай, бросай-ка ты карты.

— Да?

— Точно говорю, Джонни. У тебя семерки и тройки, и ты купишь до фула, потому что сверху лежит семерка.

Тут вмешался второй марсианин.

— Это просто, Джонни. Ты отдашь штаны за свой фул, потому что вот этот субчик, — он указал на Гарри Уэйнрайта, открывающего торговлю, — вошел с тремя вальтами, а вторая карта в колоде — валет. У него будет каре.

— Можешь сыграть и убедиться, — добавил первый марсианин.

Гарри Уэйнрайт поднялся и бросил на стол перевернутые карты — в том числе три валета. Вытянув руку, он взял колоду у Боба Тримбла и вскрыл две первые карты. Это были семерка и валет.

Как и было сказано.

— Думал, мы тебя дурим, да, Джонни? — спросил первый марсианин.

— A-а, чтоб тебя… — Уэйнрайт двинулся к ближайшему марсианину, под рубашкой его перекатывались мускулы.

— Успокойся! — окликнул его Джордж Келлер. — Гарри, помнишь сообщение по радио? Ты не сможешь их выкинуть, если не можешь коснуться их тела.

— Верно, Джонни, — признал марсианин. — Покажешь себя даже большим болваном, чем был всегда.

Опять встрял второй:

— Что ж вы не садитесь играть? Мы вам поможем, всем играющим.

Тримбл поднялся.

— Один твой, Гарри, — со злостью бросил он. — Я возьму второго. Если радио сказало правду, мы не сможем их выбросить. Но попытаться не мешает…

Не помешало. Но и не помогло.

Во всех странах в ту ночь — или в тот день, если говорить о восточном полушарии, — максимальные людские потери были среди солдат.

На всех военных объектах караулы применили оружие. Одни часовые кричали: «Стой, кто идет!» — а потом стреляли, но большинство открывало огонь сразу и палило до опустошения магазинов. Марсиане смеялись, да еще и подзуживали их.

Солдаты, не имевшие под рукой оружия, побежали за ним. Некоторые взяли гранаты. Офицеры использовали пистолеты.

В результате среди солдат началась жуткая бойня, а марсиане пострадали разве что от грохота.

Самые же страшные моральные муки испытывали офицеры, ответственные за секретные военные объекты. В зависимости от остроты своего ума они быстро или медленно понимали, что нет больше никаких секретов. Только не от марсиан. А поскольку марсиане обожали сплетничать, то и вообще ни от кого.

Дело даже не в том, что они интересовались военными делами как таковыми. В сущности, на них не произвели никакого впечатления ни дислокация установок для запуска ракет с ядерными боеголовками, тайных складов атомных и водородных бомб, ни знание секретных документов и тайных планов.

— Слабовато, Джонни, — сказал один из марсиан, сидя на столе генерала, командующего базой «Эйбл», в те времена наглухо засекреченной. — Слабовато. Со всем, что у тебя есть, ты не справишься даже со стойбищем эскимосов, если они будут знать, как вахрать. А мы можем их научить, учитывая все ваши игрушки.

— А что такое это ваше вахрание?! — рявкнул генерал.

— Не твое собачье дело, Джонни. — С этими словами марсианин повернулся к одному из своих; всего в кабинете их было четверо. — Эй! — позвал он. — Квимим к русским, посмотрим, что есть у них. А заодно расскажем им кое-что.

Двое марсиан исчезли.

— Послушай, — сказал третий четвертому, — вот это цирк! — И принялся читать вслух сверхсекретный документ из запертого сейфа в углу комнаты.

Его коллега презрительно рассмеялся.

Генерал тоже рассмеялся, но без презрения. Он так и смеялся, пока два адъютанта тихонько выводили его.

Пентагон превратился в сумасшедший дом, равно как и Кремль, хотя, надо признать, ни одно из этих зданий особо не привлекло к себе марсиан.

Марсиане были так же беспристрастны, как и вездесущи. Никакие места не интересовали их больше других. Белый ли дом, публичный ли — не имело значения.

Ничто не интересовало их больше или меньше, будь то объекты в Нью-Мексико, где строилась космическая база, или подробности сексуальной жизни беднейшего кули из Калькутты.

И повсюду, всеми возможными способами, они нарушали приватность. Я сказал «приватность»? Она просто перестала существовать.

И разумеется, стало понятно, даже в ту первую ночь, что, пока марсиане будут развлекаться, не будет покоя, не будет конфиденциальности ни в личных делах, ни в интригах правительств.

Их интересовало все, что касалось нас — индивидуально или в общем, — все их смешило или вызывало отвращение.

Предметом исследований марсианской расы был человек. Животные сами по себе не интересовали их, однако они охотно пугали и дразнили животных, если это доставляло людям неприятности или прямой вред.

Лошади особенно боялись марсиан, и езда верхом — будь то ради спорта или ради передвижения — стала не то что бы опасна, а просто невозможна.

Только самые легкомысленные осмеливались, пока марсиане пребывали среди нас, доить корову, если та не была крепко связана.

Собаки обезумели; многие из них покусали своих хозяев, и те прогнали их прочь.

Только кошки привыкли к марсианам и воспринимали их спокойно и хладнокровно.

Впрочем, кошки всегда были сами по себе.

Часть вторая

Пейзаж с марсианами

Итак, марсиане остались, и никто понятия не имел, надолго ли. Судя по тому, что мы о них узнали, они вполне могли остаться здесь навсегда. Это было не наше собачье дело.

Немного удалось узнать о них, кроме того, что стало очевидно после первых дней их пребывания.

Внешне они почти не различались. Хоть и не совсем одинаковые, марсиане походили друг на друга куда больше, чем люди одной расы и пола.

Единственное, в чем проявлялись заметные различия, так это в росте: самый высокий марсианин был около метра, самый маленький — семьдесят сантиметров. У людей было несколько мнений относительно такой разницы в росте. Одни считали, что все пришельцы являются взрослыми самцами, и разница в росте для марсиан так же естественна, как и для людей. Другие утверждали, что разница в росте свидетельствует о разнице в возрасте. Возможно, все они и были взрослыми самцами, но у марсиан, мол, рост не кончается с достижением зрелости, значит, низкие относительно молоды, а высокие — постарше.

Третьи же думали, что высокие особи были мужчинами, а низкие — женщинами и что отличия между полами у марсиан, когда они были одеты, проявлялись только в росте. Поскольку же никто не видел раздетого марсианина, эту гипотезу, как и все иные, нельзя было ни подтвердить, ни опровергнуть.

Наконец, выдвигалась теория, что марсиане в половом смысле были одинаковы, обоеполы, или вообще не имели никаких полов в нашем понимании, а размножались партеногенезом или каким-то иным образом, которого мы просто не можем себе представить. Из того, что мы узнали, они могли расти хоть на деревьях, как кокосовые орехи, и падать, когда созревали, уже взрослыми и разумными, готовыми противостоять своему миру или оказаться среди нас и насмехаться над нашим. В таком случае самые маленькие могли быть в определенном смысле новорожденными, только что упавшими с дерева, но такими же недружелюбными, как большие и старшие особи. Если меньшие не были молодым поколением, значит, мы вообще не видели марсианят.

Мы так никогда и не узнали, что они ели и пили, не узнали даже, ели ли они и пили ли вообще. Разумеется, они не могли употреблять земную пищу, не могли ее даже взять в руки или прикоснуться к ней — по той же причине, по которой мы не могли коснуться марсиан. Большинство людей считали, что поскольку квимение — процесс мгновенный, марсиане просто квимили на Марс, когда испытывали голод или жажду. Или когда хотели спать, если, конечно, нуждались во сне, поскольку никто из людей не видел спящего марсианина.

Мы знали о них на удивление мало.

У нас даже не было уверенности, что они находились здесь в своем истинном виде. Многие люди, особенно ученые, утверждали, что нематериальная и лишенная телесности форма жизни существовать никоим образом не может. По их мнению, мы видели не самих марсиан, а лишь их изображения, а марсиане, имея тела такие же плотные, как и у нас, оставляли их на своей планете, возможно, в состоянии летаргии. Квимение же — это просто способность проецировать астральное тело, видимое, но не осязаемое.

Теория эта объясняла многое, если не все, но оставался один неясный момент, что признавали даже самые ярые ее сторонники. Как нематериальное видение может говорить? Звук — это вибрация воздуха или иных частиц, а значит, простое изображение, которого на самом-то деле вроде как и нет, не могло бы издавать звуки.

Однако марсиане издавали их, да еще как. Настоящие звуки, а не слуховые впечатления в мозгу слушателя; это доказывали магнитофонные записи. Они разговаривали по-настоящему, а также стучали в двери, хотя и крайне редко — марсианин, в тот вечер стучавший в дверь Люка Деверо, был исключением. Большинство квимило безо всякого стука прямо в гостиные, спальни, телестудии, ночные клубы, рестораны — чудесные сцены разыгрывались в тот вечер в ресторанах и барах, — в тюрьмы, казармы, иглу… словом, всюду.

Они отчетливо запечатлевались на фотографиях, в чем убедился бы Люк Деверо, если бы отдал проявлять свою пленку. Были они тут во плоти, нет ли — марсиане были непрозрачны для света. Но не для радара, и ученые из-за этого рвали волосы на головах.

Марсиане утверждали, будто не имеют имен или хотя бы номеров, говорили также, что имена — это абсурд. Никто из них никогда не обратился к человеку по имени. В Соединенных Штатах каждому мужчине они говорили «Джонни», каждой женщине «киска», в других местах употребляли местные аналоги.

В единственной области проявляли они невероятные способности — в языкознании. Марсианин Люка не врал, утверждая, что может изучить любой язык в течение часа или около того.

Марсиане, оказавшиеся среди различных примитивных племен, на языках которых не было радиопередач, поначалу не знали ни слова, но через час могли говорить без ошибок, а через несколько — бегло. И на каком бы языке марсиане ни говорили, они пользовались идиоматическими и даже жаргонными выражениями без той неловкости, которая характерна для людей, только что выучивших чужой язык.

Многие выражения, входившие в их лексикон, наверняка были почерпнуты не из радиопередач. Впрочем, это легко объяснить: в первые несколько секунд после своего появления марсиане (по крайней мере, большая их часть) могли получить всестороннее образование по части проклятий. Марсианин, прервавший спектакль «Ромео и Джульетта» по телевидению своим вульгарным комментарием монолога Ромео в сцене у балкона, несомненно, сначала приквимил в забегаловку, но через несколько секунд, встретив там слишком много собратьев, нашел себе более благодатное угодье.

В умственном развитии марсиане отличались друг от друга еще меньше, чем физически, хотя и здесь отмечались некоторые вариации: одни были хуже других.

Однако каждый в отдельности и все они вместе были агрессивны, болтливы, брюзгливы, враждебны, вульгарны, грубы, дерзки, ехидны, жалящи, зловредны, злы, испорчены, капризны, колки, любопытны и любовь ломающи. Они были маниакальны, мерзки, наглы, надменны, назойливы, насмешливы, отвратительны, паскудны, подлы, похабны, пренебрежительны, раздражающи, сварливы, склочны, твердолобы, упрямы, фальшивы, хамовиты, цепки, чванливы, шельмоваты, щеголеваты, эгоистичны, юродливы и язвительны.

Одинокий и подавленный — рядом не было ни одного марсианина, иначе он совсем уж впал бы в депрессию, — Люк Деверо неторопливо распаковывал два чемодана в номере дешевого пансионата, куда только что вселился.

Кончалась вторая неделя с Вечера Прибытия. Пятьдесят шесть долларов отделяли Люка от голода. Он приехал в Лонг-Бич в поисках работы — любой работы, которая позволила бы ему есть и впредь, когда уже исчезнут эти пятьдесят шесть долларов. Он отказался от попыток писать, по крайней мере пока. В некотором смысле ему повезло, здорово повезло. Ему удалось сдать собственную холостяцкую квартиру в Голливуде, которую он лично обставил и которая обходилась ему в сто долларов ежемесячно. Он взял за нее тоже сто долларов, поскольку сдал вместе с обстановкой. Это позволило сократить расходы на жизнь и сохранить большинство своих вещей и не платить при этом за хранение. Он не сумел бы продать их за сумму, оправдывающую хотя бы хлопоты, тем более что самыми дорогими вещами были телевизор и радиоприемник, в данный исторический момент бесполезные. Если бы марсиане ушли, они снова обрели бы прежнюю ценность.

Вот так он и попал в самый дешевый район Лонг-Бич, имея с собой только два чемодана с одеждой и пишущую машинку… чтобы писать прошения.

«Похоже, мне придется написать их много, — печально подумал Люк. — Даже здесь, в Лонг-Бич, жизнь будет не сладка».

В Голливуде же она была просто невозможна.

Голливуд пострадал сильнее всего. Голливуд, Беверли-Хиллз, Калвер-Сити — весь киногородок. Лишились работы все, как-то связанные с кино, телевидением и радио: актеры, режиссеры, дикторы, словом — все. Все они плыли в одной и той же лодке, и вдруг эта лодка утонула.

В Голливуде пошла цепная реакция, пострадало и все прочее. Обанкротились тысячи магазинов, салонов красоты, отелей, баров, ресторанов и борделей, клиентуру которых составляли в основном люди кинобизнеса.

Голливуд превращался в деревню-призрак. В нем остались лишь те, кто по какой-то причине не сумел выбраться. Не удалось бы выбраться и Люку, разве что пешком, если бы он прождал чуть дольше.

Ему подумалось, что нужно бы ехать от Голливуда подальше, чем в Лонг-Бич, но он не хотел расходовать тающие средства на дальнее путешествие. К тому же дела везде обстояли плохо.

По всей стране — кроме Голливуда, тот просто-напросто капитулировал — уже неделю девизом дня было: работаем нормально.

В некоторых отраслях это более-менее удавалось. Можно привыкнуть управлять грузовиком с марсианином, насмехающимся над тем, как ты его ведешь, или подпрыгивающим на капоте… и даже если не можешь привыкнуть, по крайней мере можешь кое-как работать. Можно продавать продукты, имея на макушке невесомого, хотя и неснимаемого марсианина, размахивающего ногами перед твоим носом и раздражающего и тебя, и клиентов. Такие вещи действуют на нервы, но работать можно.

Но не во всем было так хорошо. Как мы уже видели, первый и самый сильный удар пришелся по индустрии развлечений.

Совершенно невозможно стало вести передачи из студий. Хотя заснятые на пленку представления шли в первую ночь нормально — за исключением станций, где техники ударились в панику при виде марсиан, — все телепрограммы в прямом эфире были прерваны почти разом. Марсиане обожали мешать прямым передачам, как телевизионным, так и радио.

Некоторые теле- и радиостанции закрылись на время осады… или навсегда, если бы марсиане так и остались на Земле. Другие продолжали передачи, используя ранее отснятые материалы, однако было ясно, что людям скоро надоест смотреть и слушать старые программы… даже когда временное отсутствие марсиан в их гостиных позволяло посмотреть и послушать что-то без помех.

Вот почему никто в здравом уме не покупал нового телевизора или приемника, в связи с чем очередные тысячи людей потеряли работу: все занятые в производстве и продаже телевизоров и радиоприемников.

А также те тысячи, что работали в театрах, концертных залах, на стадионах и в других местах массовых развлечений. Массовые развлечения вообще приказали долго жить: массы людей, собиравшиеся в одном месте, привлекали туда массы марсиан, и то, что должно было развлекать людей, развлекало марсиан. Не у дел остались игроки в бейсбол, кассиры, охранники, борцы, кинооператоры…

Да, для всех наступили тяжелые времена. Великая депрессия тридцатых годов теперь казалась эпохой процветания.

«Да, найти работу будет очень нелегко, — подумал Люк. — Чем скорее я этим займусь, тем лучше».

Нетерпеливо швырнул он в ящик несколько последних вещей, заметив с удивлением, что среди них была и майка Марджи с эмблемой YWCA. Зачем он ее взял? Люк коснулся щеки, чтобы вспомнить, побрился ли, провел по волосам складной расческой и вышел из комнаты.

Телефон стоял внизу, на столе. Люк сел на стол и придвинул телефонную книгу. Для начала — две газеты, что издаются в Лонг-Бич. Не потому, что он надеялся на успех, просто журналистика была наименее обременительным занятием, которое пришло ему в голову, и к тому же разговор стоил всего нескольких даймов, так что не мешало попробовать. Кроме того, он знал Хэнка Фримена из «Ньюс», он мог помочь.

Люк набрал номер «Ньюс». На станции сидел марсианин, он заигрывал с телефонисткой и путал соединения, кстати, не без успеха. Но наконец Люку удалось связаться с Хэнком. Тот работал в отделе городских новостей.

— Хэнк, это Люк Деверо. Как дела?

— Чудесно, если тебя не волнует то, что ты говоришь. Как с тобой обходятся зеленые?

— Пожалуй, не хуже, чем с другими. Кроме того, что я ищу работу. Есть шансы попасть в «Лос-Анджелес ньюс»?

— Ноль целых ноль десятых. Список кандидатов на все возможные должности тянется отсюда и до Нью-Йорка. Многие с опытом работы в газете ушли когда-то из редакций на радио или телевидение. А ты когда-нибудь имел дело с прессой?

— Мальчишкой развозил газеты.

— Это тоже не требуется. Извини, Люк, но нет ни единого шанса. Дела идут так плохо, что приходится снижать зарплату. Когда я вижу, сколько знаменитостей пытаются втиснуться к нам со всех сторон, то сам боюсь лишиться работы.

— Приходится снижать зарплату? По-моему, газеты, освободившиеся от конкуренции радио, должны процветать.

— Тиражи-то растут, но доходы газет зависят не от тиражей, а от объявлений, а их все меньше. Столько людей оказались без работы и больше не ходят по магазинам, что всем универмагам в городе пришлось тупым топором отсечь расходы на рекламу. Извини, Люк.

Во вторую газету Люк звонить не стал.

Выйдя в город, он прогулялся по Пин-авеню и направился в сторону южного делового района. Улицы были полны пешеходов и марсиан. Люди были мрачны и молчаливы, но пронзительные голоса марсиан компенсировали это с избытком. Уличное движение стало меньше, водители ехали очень осторожно — марсиане имели привычку внезапно квимить на капот автомобиля, прямо перед ветровым стеклом. Приходилось ехать с ногой на тормозе и останавливать машину на зеленый, но не свет, а цвет марсианина.

Опасно было и проезжать сквозь марсиан, разве что была полная уверенность, что они не стоят перед какой-то преградой, чтобы помешать увидеть ее.

Люку довелось увидеть, как это происходит. На углу Пин-авеню и Седьмой стрит стояла группа марсиан. Они казались необычайно спокойными, и Люк не мог этому надивиться… пока не появился «Кадиллак», ехавший со скоростью километров тридцать в час. Водитель его внезапно газанул и повернул, чтобы их переехать. Как выяснилось, они прикрывали полуметровой ширины канаву для водопроводной трубы. «Кадиллак» подскочил как дикий конь, правое переднее колесо отлетело и покатилось вдоль Пин-авеню. Водитель вышиб стекло головой и выбирался из машины, обливаясь кровью и ругаясь на чем свет стоит. Марсиане же просто обезумели от радости.

На следующем углу Люк купил газету. Увидев подставку чистильщика обуви, он решил воспользоваться его услугами и одновременно просмотреть объявления.

«Последний раз, — пообещал он себе, — пока не найду работу. Отныне придется самому заботиться о своих башмаках».

Люк заглянул в колонку объявлений, ища заголовок: «Мужчина для помощи». Поначалу он решил, что таких объявлений больше нет, но потом нашел четверть страницы, сплошь заполненные ими. Впрочем, как он понял через несколько минут, их могло бы вообще не быть. Предлагаемая работа делилась всего на две категории: высококвалифицированная техническая работа, требующая специального образования и опыта, и работенка для фраеров: должности разносчиков и коммивояжеров с товаром на комиссию. Люк занимался этим несколько лет назад, задолго до того, как ему исполнилось тридцать; он только начинал писать. Тогда он убедился, что не может даже раздать бесплатные образцы, не говоря уже о том, чтобы продать. А это было в хорошие времена. В каком бы отчаянном положении он ни оказался, не было смысла снова браться за это.

Складывая газету, Люк задумался, не ошибся ли он, выбрав Лонг-Бич. Почему он это сделал? Наверное, не потому, что здесь находилась клиника для психически больных, в которой работала его жена. Он не собирался ее навещать — с женщинами покончено, на время, во всяком случае. Короткая, но очень неприятная сцена с Розалиндой на следующий день после возвращения в Голливуд доказала ему: марсианин не лгал, рассказывая о том, что происходило той ночью в ее квартире.

Черт возьми, марсиане никогда не лгали!

Неужели переезд в Лонг-Бич был ошибкой?

Первая страница газеты сообщала, что дела везде плохи. Правда, резко сократились расходы на оборону, заявлял президент. Да, нужно признать, что это вызвало рост безработицы, но деньги отчаянно требовались на социальное обеспечение и впредь будут вкладываться в него. «Социальное же обеспечение — вспомните о голодающих людях, — конечно, важнее обороны», — сказал президент на пресс-конференции.

И верно — расходы на оборону не имели теперь никакого смысла. «У русских и китайцев были свои проблемы, еще хуже, чем у нас. Кроме того, мы уже узнали все их тайны, а они узнали все наши; и война, таким образом, стала невозможна», — с вымученной улыбкой заметил президент.

Люк десять лет назад прослужил три года лейтенантом военного флота и содрогнулся, представив войну в компании марсиан, с радостью помогающих обеим сторонам.

Рынок ценных бумаг по-прежнему в застое, сообщала редакционная статья. Правда, отмечается определенный рост акций развлекательных учреждений, таких как радиостанции, кинотеатры, телевидение и театры. Неделю назад их сочли было бросовыми, но теперь брали за десять процентов номинала. Это была политика дальнего прицела: некоторые считали или надеялись, что марсиане останутся у нас ненадолго. Однако на тяжелой промышленности сокращение расходов на оборону отразилось резким падением курса, ценные бумаги в остальных отраслях понизились на несколько пунктов.

Люк заплатил чистильщику и оставил газету на стульчике. Длинная очередь, уходящая за угол, заставила его свернуть в переулок, чтобы посмотреть, где она кончается. Это было бюро трудоустройства. Он было задумался, не присоединиться ли к очереди, но тут увидел в окне надпись: «Регистрация I» — и прошел мимо. Шанс найти работу через эту контору наверняка не стоил десяти долларов из его тающих финансов. Но сотни людей платили.

А если бы нашелся посредник, не берущий платы, у него царила бы еще большая давка.

Люк продолжал свою бесцельную прогулку.

На импровизированной трибуне у края тротуара, между двумя машинами стоял высокий пожилой мужчина с развевающейся седой бородой и безумным огнем во взгляде. Его равнодушно слушали несколько человек. Люк остановился и оперся плечом о стену здания.

— …А почему, спрашиваю я вас, почему они никогда не лгут при всей своей болтливости? Почему говорят правду? Почему? Чтобы вы, видя отсутствие малой лжи, поверили в их большую ложь! А что, друзья мои, является большой ложью? То, что они марсиане. Они хотят, чтобы вы в это поверили и стали бы навечно прокляты! «Марсиане»! Это дьяволы, дьяволы из самых страшных бездн ада, посланные Сатаной, как и предсказано в Апокалипсисе!

Истинно говорю вам, о мои братья и сестры, вы обречены на вечное проклятие, если не поймете правды, не преклоните колена и не начнете молиться каждый час, днем и ночью, обращаясь к Единственному, кто может прогнать их туда, откуда они явились, дабы подвергнуть нас испытанию и посмеяться над нами. Да, друзья мои, молитесь Богу и Его Сыну, просите прощения за все зло мира, распустившее этих демонов…

Люк пошел дальше.

«Наверное, повсюду в мире, — думал он, — религиозные фанатики практикуют это одинаково».

Ну что ж, это могло даже оказаться правдой. Не было никаких доказательств, что они марсиане. Вот только лично он полагал, что марсиане существовать могут, а в дьяволов, демонов и все остальное не верил сроду. А потому готов был поверить марсианам на слово.

Еще одна очередь в очередное бюро по трудоустройству. Парень, расхаживавший вдоль очереди с пачкой листовок, вручил одну Люку. Тот замедлил шаги, чтобы взглянуть на нее. «ПОБЕДИ ДЕПРЕССИЮ, ПОЛУЧИ НОВУЮ ПРОФЕССИЮ, — значилось на листке. — СТАНЬ СОВЕТНИКОМ ПО ПСИХОЛОГИИ».

Остальное напечатали мелким шрифтом, и Люк сунул листок в карман. Может, попозже… Хотя, похоже, новое жульничество. Кризис рождает мошенников, как падаль — личинок мух.

Еще одна очередь, уходящая за угол, куда длиннее, чем те, что Люк уже миновал. Ему стало интересно: может, это государственное бюро по трудоустройству и здесь не берут денег за регистрацию.

Если да, то не мешает записаться, поскольку в эту минуту Люк не мог придумать себе никакого другого занятия. Кроме того, если деньги кончатся прежде, чем он найдет работу, ему все равно придется зарегистрироваться, чтобы получить пособие. Или зацепиться за одну из программ Службы занятости, которые федеральное правительство готовилось организовать. Может, это будет программа помощи писателям? Если да, он наверняка подошел бы для нее: ведь такая программа не требует даже литературных способностей, все ограничилось бы халтурой типа «Истории Лонг-Бич», а уж такое он мог бы написать хоть спросонья, хоть с похмелья.

К тому же очередь двигалась довольно быстро, настолько быстро, что Люк решил, что там просто дают людям анкеты, которые потом надо бросить в почтовый ящик.

Но как бы то ни было, сначала следовало проверить начало очереди и узнать, в чем тут дело.

Очередь вела в столовую для бедноты, разместившуюся в большом здании, где когда-то находился крытый каток или танцевальный зал. Теперь весь его заполняли длинные столы, наскоро сколоченные из кое-как оструганных досок, и сотни людей, в основном мужчин, хотя встречались и женщины, горбились над мисками с супом. По столам бегали толпы марсиан, «зеленые» часто забирались — впрочем, без какого-либо эффекта — в миски, прыгали над головами обедающих.

Дух от супа шел аппетитный, и Люк вспомнил, что голоден. Время было к полудню, а он еще не завтракал. Так почему бы ему не присоединиться к очереди и не сэкономить немного денег? Казалось, никто никому не задает никаких вопросов — все, стоявшие в очереди, получали миску.

Но все ли? Люк понаблюдал за котлом, из которого какой-то толстяк в несвежем фартуке половником наливал суп в миски, и заметил, что многие люди отказываются от предлагаемой порции, морщатся, поворачиваются и направляются к двери.

Люк положил ладонь на плечо мужчины, который отверг миску.

— В чем дело? — спросил он. — Такой скверный суп? А пахнет неплохо.

— Сам увидишь, старик, — ответил мужчина и поспешил к выходу.

Люк подошел ближе и увидел. В котле с супом сидел марсианин: каждые несколько секунд он наклонялся, опуская в него невероятно длинный зеленоватый язык. Потом он втягивал язык обратно и делал вид, что плюет в суп, издавая при этом мерзкий звук. Толстяк с половником в руке не обращал на это внимания и черпал суп прямо сквозь марсианина. Кое-кто из очереди — как подозревал Люк, те, кто уже бывал здесь раньше, — тоже не обращали внимания или подходили, предусмотрительно отвернувшись.

Люк смотрел на котел еще с минуту, а потом выбрался на улицу и пошел. Он превосходно знал, что присутствие марсианина в котле никак не влияло на качество супа, но это не имело значения — он еще не настолько оголодал.

Он нашел небольшой бар, почти без клиентов, и — вот удача! — без марсиан, и съел там бутерброд с котлетой. Потом заказал еще один и чашку кофе.

Люк приканчивал второй бутерброд и уже собирался выпить кофе, когда заговорил бармен — высокий светловолосый парень лет девятнадцати.

— Я налью вам горячего. — Он вставил чашку в «экспресс», наполнил ее и принес обратно.

— Спасибо, — поблагодарил Люк.

— Может, хотите кусочек пирога?

— Гм-м… спасибо, не нужно.

— С ягодами. За счет фирмы.

— За эту цену — с удовольствием, — улыбнулся Люк. — Но что у вас случилось?

— Шеф сегодня вечером закрывает лавочку. У нас больше пирогов, чем можно продать за день, так почему бы и нет?

Он поставил перед Люком пирог, рядом положил вилку.

— Спасибо, — сказал Люк. — Так плохо идут дела?

— Не то слово, — ответил бармен. — Ужасно!

И верно, многое выглядело ужасно. Особенно в смысле преступности и соблюдения законов. Конечно, можно сказать, что если дела обстояли плохо для копов, то были хороши для мошенников — и наоборот, — однако все выходило совсем не так.

Плохо было защитникам закона и порядка, поскольку число актов насилия и преступлений в состоянии аффекта резко возросло. Нервы людей были напряжены до предела. Ведь нападать на марсиан или ругаться с ними было бесполезно, так что люди собачились и дрались между собой. На улицах и в домах шли потасовки крупные и мелкие. Человеческая жизнь — речь тут не о преднамеренных убийствах, а о тех, что совершались в приступе гнева или временной невменяемости, — не стоила ни цента. Полиция не жаловалась на нехватку работы и на то, что тюрьмы пустуют.

Насколько заняты были копы, настолько же профессиональные преступники сетовали на вынужденный простой и голод. Количество преступлений с целью наживы, будь то кража или грабеж, резко уменьшилось.

И виной тому были марсиане.

Вот вам в качестве типичного случая то, что произошло с Алфом Биллингсом, лондонским карманником, примерно в то же время, когда Люк Деверо ел пироги и бутерброды в Лонг-Бич.

Позволим Алфу рассказать все самому. Валяй, Алф.

— Так вот, значит, шеф, откинулся это я с кичи…

Подожди-ка, Алф. Пожалуй, мне лучше изложить это простыми словами.

Итак, Алф Биллингс, только-только освободившийся из тюрьмы после месячной отсидки, выходил из пивной, где отдал последнюю мелочь за кружку пива. Увидев на улице богато одетого человека, он, естественно, решил его обокрасть. Никто в пределах видимости не походил ни на полицейского, ни на тайного агента. Правда, на крыше автомобиля, что стоял невдалеке, сидел марсианин, но Алф пока мало знал о марсианах. Как бы то ни было, не имея ни пенса за душой, он решил рискнуть — а то негде будет спать ночью. Поэтому он нарочно столкнулся с этим человеком и ловко, буквально на ходу обчистил его.

Именно это и хотел рассказать вам Алф, но я подумал, что лучше это сделать мне. А теперь продолжаю.

Внезапно марсианин оказался на тротуаре рядом с Алфом и радостно запел, указывая на бумажник в его руке:

— А-фе, а-фе, а-фе, смотрите, как почистили фраера!

— Заткнись, сука! — рявкнул Алф, пряча бумажник в карман и поворачиваясь, чтобы дать деру.

Однако марсианин не замолчал. Он пошел рядом с беднягой Алфом, продолжая петь. Оглянувшись через плечо, Алф заметил, что его лох остановился, пощупал задний карман брюк и бросился в погоню за ним и его маленьким спутником.

Алф удрал… за ближайший угол, прямо в объятия бобби.[38]

В общем, вы поняли, что я имею в виду.

Конечно, это не значит, что марсиане были принципиальными противниками нарушения законов, разве что в том смысле, что были противниками всего и всех. Они обожали паскудничать, им нравилось ловить людей либо на стадии планирования преступлений, либо на стадии совершения.

Однако когда преступник бывал пойман, они с не меньшим усердием принимались изводить полицейских. Во время судебных разбирательств они доводили судей, адвокатов, прокуроров, свидетелей и присяжных до такого состояния, что большинство процессов прекращались за недоказанностью обвинения. С марсианами в судебных присутствиях Фемиде пришлось не только завязать глаза, но и заткнуть уши.

— Чертовски вкусный пирог, — сказал Люк, откладывая вилку. — Еще раз спасибо.

— Может, еще кофе?

— Нет, спасибо, я выпил уже достаточно.

— Может, все-таки еще чего-нибудь?

Люк широко улыбнулся.

— Разумеется. Работу.

Высокий парень стоял, нагнувшись и облокотившись на стойку. Внезапно он выпрямился.

— А это мысль, приятель. Возьмешь работу на полдня? С этой минуты и до пяти?

Люк уставился на него.

— Ты что, серьезно? Конечно, возьму. Лучше уж так, чем потратить весь день на поиски другой.

— Ну так ты ее нашел. — Бармен обошел стойку и снял фартук. — Повесь пиджак и надень вот это. — Он бросил фартук на стойку.

— Хорошо, — сказал Люк, не касаясь пока фартука. — Но что все это значит? В чем дело?

— Я возвращаюсь домой, вот в чем, — ответил парень. Затем усмехнулся в ответ на оторопелый взгляд Люка. — Хорошо, я тебе все расскажу. Но сначала познакомимся. Меня зовут Рэнс Картер. — Он протянул руку.

— Люк Деверо, — ответил Люк, пожимая ее.

Рэнс уселся на высокий табурет так, что они оказались лицом друг к другу.

— Я не придумал, что я провинциал, — сказал он. — Во всяком случае, был им пару лет назад, когда приехал в Калифорнию. У папочки с мамочкой небольшая ферма под Хартвиллом в Миссури. Тогда я не был доволен тамошним житьем, но как увидел, что здесь творится и что останусь без работы бог знает на сколько, меня, разумеется, потянуло домой. — Глаза его сверкали от возбуждения — или от тоски по дому, — и с каждой фразой акцент все больше приближался к речи родных мест.

Люк кивнул.

— Хорошая идея. По крайней мере, всегда будешь сыт. И марсиан на ферме будет крутиться меньше, чем в городе.

— Кто его знает. Но я решился, как только шеф заявил, что закрывает дело. Чем быстрее, тем лучше. А сегодня с утра меня так заело, что твоя шутка насчет работы подсказала мне идею. Я обещал шефу посидеть в заведении до пяти — в это время он заступает, — и, похоже, я слишком честен, чтобы просто хлопнуть дверью и смыться. Думаю, ничего не случится, если ты меня подменишь. Как ты считаешь?

— Думаю, ничего, — ответил Люк. — Только вот заплатит ли он мне?

— Это и я могу сделать. Я получаю десять долларов в день, не считая питания, и мне заплатили по вчера. За сегодня мне причитается десять баксов. Я возьму их из кассы и оставлю записку, что пять даю тебе, а пять беру себе.

— Хорошо, — согласился Люк. — Договорились. — Он встал, снял пиджак и повесил его на гвоздь. Потом надел фартук и завязал тесемки.

Рэнс, уже в пиджаке, стоял за прилавком у кассы, доставая две пятидолларовые банкноты.

— О, Ка-а-ли-и-фор-ния, простишь ли ты меня… — весело пропел он и умолк, явно не зная продолжения.

— Что еду я домой, до Хартвилла в Миссури! — закончил Люк.

Рэнс раззявил рот и восхищенно уставился на него.

— Эй, ты это прямо сейчас придумал? — Он щелкнул пальцами. — Значит, ты литератор или что-то вроде.

— Меня устроит «что-то вроде», — ответил Люк. — Кстати, расскажи мне побольше о моих обязанностях.

— Тут и рассказывать нечего. Цены висят на стене, а все, чего нет на виду, найдешь в холодильнике. Вот твои пять долларов, и большое тебе спасибо.

— Удачи, — сказал Люк. Они пожали друг другу руки, и Рэнс вышел, весело напевая: — О, Ка-а-ли-и-фо-о-рния, простишь ли ты меня… до Хартвилла в Миссури…

Десять минут отняло у Люка знакомство с содержимым холодильника и ценами на стене. Похоже, самое сложное, что могли у него попросить, — это яйца с ветчиной. Он довольно часто готовил их для себя дома. Писатели-холостяки, не желающие прерывать работу, чтобы выйти перекусить, становятся неплохими специалистами по быстрому приготовлению некоторых блюд.

Да, работа казалась простой, и у Люка родилась надежда, что хозяин заведения передумает сворачивать дело. Десять долларов в день плюс питание — вполне достаточно, чтобы продержаться какое-то время. А когда нужда отступит, можно снова писать по вечерам.

Однако торговля, или, точнее, ее отсутствие, разбила эту надежду гораздо раньше, чем время подошло к пяти. Клиенты появлялись со скоростью примерно одного в час и оставляли в кассе по полдоллара или еще меньше. Гамбургер и кофе за сорок центов или кофе с пирогом за тридцать пять. Самый азартный немного поднял среднюю величину, поставив доллар без пяти центов на шницель, однако даже для такого профана, как Люк, было ясно, что прибыль не покрывала цены продуктов, увеличенной на торговые накрутки, хотя единственной накруткой была его плата.

Марсиане квимили в бар несколько раз, но получилось так, что не в то время, когда у стойки насыщались клиенты. Компания одного Люка им не улыбалась, и они через пару минут исчезали.

Без четверти пять Люк еще не чувствовал себя голодным, но решил, что мог бы сэкономить немного, сделав запас на вечер. Он приготовил себе бутерброд с ветчиной и съел его, а еще один завернул в бумагу и сунул в карман пиджака.

При этом пальцы его наткнулись на листовку, полученную в полдень на Пин-авеню. Возвращаясь за стойку, Люк взял листовку с собой и развернул, чтобы прочесть за последней чашкой кофе.

«ПОБЕДИ ДЕПРЕССИЮ, ПОЛУЧИ НОВУЮ ПРОФЕССИЮ, — советовала листовка и добавляла пониже меньшими буквами: — Стань советником по психологии».

Ни тот, ни другой заголовок не был отпечатан излишне жирно. Шрифт — десятипунктовая антиква с широкими засечками — был несколько старомоден и приятен для глаза.

«Ты умен, имеешь приятную внешность и образование, но не имеешь работы?» — спрашивала листовка.

Люк едва не кивнул в ответ, потом стал читать дальше.

«Если да, то у тебя есть шанс помочь человечеству и самому себе, став советником по психологии, чтобы советовать людям, как поступать, чтобы сохранить спокойствие и не лишиться рассудка, несмотря на марсиан, как бы долго они ни оставались на Земле.

Если у тебя подходящая квалификация, особенно если ты знаком с психологией, то буквально несколько уроков — максимум два или три — дадут тебе необходимые знания и умение анализировать, чтобы ты помог себе, а потом и другим противостоять преднамеренному покушению на психическое здоровье человека, совершаемому сегодня марсианами.

Численность класса ограничена до семи человек, чтобы сделать возможной свободную дискуссию на каждом занятии. Оплата весьма умеренная — пять долларов за урок.

Твоим профессором будет нижеподписавшийся бакалавр естественных наук (Государственный университет Огайо, 1953), доктор психологии (Калифорнийский государственный университет, 1958), в течение пяти лет проработавший психологом в „Конвэйр, Инк“, активный член Американского психологического общества, автор многочисленных монографий, а также книги „Ты и твои нервы“ (Даттон, 1962), доктор Ральф С. Форбс».

И — номер телефона в Лонг-Бич.

Перед тем как снова свернуть листовку и сунуть в карман, Люк прочел ее еще раз. Это не было похоже на липу… если этот парень действительно обладал всеми перечисленными степенями.

И в этом был смысл. Людям действительно нужна помощь, причем скорая: нервные срывы ширились и множились. Если у доктора Форбса имелся какой-то рецепт…

Люк посмотрел на часы — уже десять минут шестого. Он как раз думал, на сколько может опоздать шеф и не следует ли просто закрыть дверь и уйти, когда она вдруг открылась.

Вошел коренастый мужчина средних лет и внимательно оглядел Люка.

— А где Рэнс?

— На пути в Миссури. Вы хозяин?

— Да. Что тут случилось?

Люк объяснил ему. Хозяин кивнул и прошел за стойку. Там он открыл кассу, прочел записку Рэнса и что-то пробормотал. Потом пересчитал наличные — это не заняло много времени — и вытащил контрольную ленту из кассы, чтобы проверить запись на ней. Снова пробормотал что-то и повернулся к Люку.

— Что, такие вшивые дела? — спросил он. — Или вы стянули несколько долларов?

— Да, такие вшивые, — ответил Люк. — Если бы я наторговал хотя бы десять долларов, может, и соблазнился бы. Но не в такой ситуации, когда наторговал неполные пять. Мое честное имя чуть дороже.

Хозяин вздохнул.

— Ладно, я вам верю. Обедали сегодня?

— Съел один бутерброд. Второй сунул в карман.

— Черт побери, берите еще! Чтобы хватило и на завтра. Я уже закрываю — зачем терять весь вечер? — и забираю домой остатки жратвы. Но ее тут чертова прорва, она протухнет, прежде чем мы с женой ее одолеем.

— Спасибо, тогда я что-нибудь возьму.

Он сделал себе еще два бутерброда — это позволит не тратить завтра деньги на еду.

Вернувшись к себе в комнату, Люк предусмотрительно спрятал бутерброды в один из чемоданов, чтобы обезопасить их от мышей и тараканов — если здесь были мыши и тараканы; он пока ничего такого не заметил. Правда, комнату снял только утром.

Вынув листовку из кармана, Люк вновь принялся читать ее. Внезапно на плече у него возник марсианин и тоже стал читать. Марсианин закончил первым, хихикнул и исчез.

Да, это имело смысл, и Люк решил потратить пять долларов на урок у профессора психологии. Вынув бумажник, он в очередной раз пересчитал деньги. Шестьдесят один доллар — на пять больше, чем оставалось утром после платы за комнату на неделю вперед. Благодаря счастливому стечению обстоятельств он не только обогатился в баре на эти пять долларов, но не потратил сегодня ни цента на еду, да и на завтра обеспечился.

Почему бы не рискнуть этими пятью долларами и убедиться, сможет ли он превратить их в источник постоянного дохода? Черт побери, даже если не удастся и он не получит с этого никаких денег, за пять долларов можно купить информацию о том, как владеть собой. Благодаря этому он сможет снова попытаться писать.

Не откладывая, Люк пошел к телефону в холле, чтобы позвонить по номеру, указанному в листовке.

Спокойный громкий голос в трубке подтвердил ему, что он имеет дело с Ральфом Форбсом.

Люк назвал себя.

— Я прочел вашу листовку, доктор, — сказал он, — и заинтересовался. Когда у вас следующий урок и есть ли еще свободные места?

— Занятий пока не было, мистер Деверо. Первая группа собирается сегодня вечером, в семь, то есть через час. А вторая завтра в два часа дня. В обеих группах осталось еще по несколько мест, точнее говоря, по пять, так что есть выбор.

— В таком случае, чем быстрее, тем лучше, — ответил Люк. — Запишите меня на сегодня. Вы ведете занятия у себя?

— Нет, я снял помещение в Дрежер Билдинге на Пин-авеню, это к северу от Оушен-бульвара. Но прежде чем вы положите трубку, можно задать вам несколько вопросов?

— Конечно, доктор.

— Спасибо. Надеюсь, вы простите мне вопросы о вашем прошлом, перед тем как занести вас в список. Понимаете, мистер Деверо, это не… гм… липа. Разумеется, я надеюсь на этом заработать, но прежде всего хотел бы помочь людям, а помощь — причем огромная — будет нужна многим. В одиночку я не смогу помочь всем, а потому решил действовать через других.

— Понимаю, — ответил Люк. — Вы ищете учеников, чтобы превратить их в апостолов.

Психолог рассмеялся.

— Остроумно подмечено. Но не будем развивать аналогию; уверяю вас, я не считаю себя мессией. Однако во мне достаточно веры в свой дар помогать другим, чтобы старательно отбирать учеников. Особенно учитывая небольшой объем групп. Я хотел бы убедиться, что занимаюсь с людьми, которые… гм…

— Я все понимаю, — прервал его Люк. — Давайте ваши вопросы.

— Есть у вас законченное университетское или равноценное ему образование?

— Я два года ходил в колледж, однако могу поручиться, что мое образование не хуже университетского… в смысле разносторонности. Я всю жизнь был пожирателем книг.

— А можно вас спросить, сколько это уже продолжается?

— Тридцать семь лет. То есть это мне тридцать семь лет, а читаю я лет тридцать.

— Много вы прочли по психологии?

— Ничего серьезного. Так, научно-популярные книги, написанные для дилетантов.

— А кто вы по профессии?

— Писатель.

— Ага! Научная фантастика? Вы часом не Люк Деверо?

Люк почувствовал удовольствие, которое всегда испытывает писатель, когда называют его фамилию.

— Да, — ответил он. — Неужели и вы читаете научную фантастику?

— Конечно, и очень ее люблю. То есть любил две недели назад. Сомневаюсь, чтобы кто-то хотел сейчас читать о пришельцах с другой планеты. По-моему, произошло резкое крушение рынка научной фантастики. Потому вы и ищете новую… гм… профессию?

— Боюсь, что еще до прихода марсиан я переживал самый глубокий кризис в своей писательской карьере, так что не могу валить все на них. Хотя они мне, разумеется, не помогли. А то, что вы сказали о рынке научной фантастики, можно повторить еще раз и гораздо конкретнее. Такого рынка нет и не будет годы и годы после ухода марсиан… если, конечно, они когда-нибудь уйдут.

— Понимаю. Ну что ж, мистер Деверо, сочувствую вашим неудачам. Надеюсь, незачем добавлять, что я буду рад видеть вас в одной из моих групп. Если бы вы с самого начала назвали свое имя, поверьте, вопросы оказались бы лишними. Итак, сегодня вечером в семь?

— Совершенно верно.

Возможно, вопросы психолога и были лишними, однако Люк был рад, что Форбс задал их. Теперь он не сомневался, что это не липа, что парень этот точно тот, за кого себя выдает. И что пять долларов, которые он вскоре потратит, могут стать лучшим капиталовложением в его жизни. Теперь он не сомневался, что получит новую профессию, и к тому же очень нужную людям. Люк чувствовал, что должен пройти весь курс и прослушать столько лекций, сколько Форбс сочтет для него необходимым, даже если их будет больше двух или трех, о которых говорила листовка. Если деньги у него кончатся раньше, Форбс, несомненно, согласится — зная его и восхищаясь им как писателем — дать несколько последних уроков в кредит и позволит заплатить за них, когда Люк начнет зарабатывать, помогая другим.

А между уроками он будет проводить время в публичной библиотеке, будет брать книги домой и изучит все труды по психологии, которые попадут ему в руки. Читал он быстро, и память у него была неплохая, а раз уж занялся этим вопросом, то нужно идти до конца и стать настоящим психологом, если это возможно без докторской степени. Хотя, кто знает, может, когда-нибудь… почему бы и нет? Если он и вправду кончился как писатель, лучше всего браться за дело — как бы трудно это ни было поначалу — и хорошенько освоить другую важную профессию. Он еще достаточно молод.

Люк быстро принял душ и побрился, чуть порезавшись, когда прямо в ухо ему гаркнули «фу!»; секундой раньше там не было никакого марсианина. Впрочем, порез был неглубокий и палочка квасцов справилась с ним в два счета. Интересно, а психолог может противостоять вот такому и избегать реакций, ведущих к травмам? Что ж, Форбс должен знать ответ и на этот вопрос. Если другого выхода не будет, он решит проблему, купив электрическую бритву… как только появятся деньги. Чтобы усилить впечатление, произведенное на Форбса своей фамилией, Люк, особо никогда не заботившийся о внешнем виде, надел лучший костюм — коричневый габардин — и чистую белую рубашку. Немного поколебался, выбирая галстук: узорный или голубой, более консервативный, — и наконец остановился на голубом.

Вышел он, посвистывая, и бодро зашагал, чувствуя, что достиг переломного момента в своей жизни и стоит на пороге новых, лучших времен.

Лифты в Дрежер Билдинге не действовали, но подъем на седьмой этаж не испугал Люка, наоборот, еще и добавил воодушевления.

Когда он открыл дверь в комнату 614, из-за стола навстречу ему встал высокий, худощавый мужчина в толстых очках, одетый в темно-серый костюм.

— Люк Деверо? — спросил он.

— Собственной персоной, доктор Форбс. Но как вы меня узнали?

Форбс усмехнулся.

— Методом исключения — все записавшиеся уже явились, кроме вас и еще одной особы. А еще потому, что видел вашу фотографию на обложке книги.

Люк огляделся и увидел, что в комнате в удобных креслах сидят еще четыре человека. Двое мужчин и две женщины. Все были элегантно одеты и производили впечатление людей интеллигентных и симпатичных. Был также один марсианин, он сидел по-турецки на краю стола Форбса. Он ничего не делал — похоже, даже скучал. Форбс познакомил Люка со всеми… за исключением марсианина. Мужчин звали Кендалл и Брент, женщины представились как мисс Ковальска и миссис Джонстон.

— Я познакомил бы вас и с нашим приятелем с Марса, если бы у него было имя, — со смехом заметил Форбс. — Но они уверяют, что не носят имен.

— Отцепись, Джонни, — буркнул марсианин.

Люк выбрал одно из свободных кресел, а Форбс вернулся на свой вращающийся стул.

— Ровно семь, — сообщил он, посмотрев на часы. — Думаю, следует подождать еще несколько минут, пока придет наш последний слушатель. Вы согласны, господа?

Все утвердительно закивали, а мисс Ковальска спросила:

— Может, нам, пока ждем, рассчитаться с вами?

Пять пятидолларовых бумажек, включая банкнот Люка, перекочевали на стол Форбса. Доктор их там оставил.

— Спасибо, господа, — сказал он. — Пусть они полежат здесь. Если кто-то из вас останется недоволен уроком, он сможет забрать свои деньги. Ага, вот и наш последний слушатель. Мистер Грэшем?

Форбс пожал руку вошедшему, лысому мужчине лет сорока, который показался Люку странно знакомым, хотя он и не мог вспомнить, где его видел. Затем Форбс представил вошедшего остальным. Грэшем заметил стопку банкнот на столе и добавил к ним свои пять долларов, а затем занял свободное место рядом с Люком. Пока Форбс раскладывал на столе свои записи, Грэшем наклонился к Люку и прошептал:

— Мы с вами уже встречались?

— Видимо, да, — ответил Люк. — У меня такое же чувство. Но поговорим потом. Минуточку, кажется…

— Прошу тишины!

Люк умолк и резко откинулся в кресле. В следующее мгновение легкий румянец покрыл его щеки — он понял, что слова эти произнес марсианин, а не Форбс. Марсианин весело поглядывал на Люка.

Форбс улыбнулся:

— Для начала я хотел бы сказать, что вы не сможете игнорировать марсиан — особенно когда они заговорят или сделают что-то неожиданно. Я не собирался пока касаться этого вопроса, но вижу, что на сегодняшнем уроке у меня будет «помощник», поэтому лучше начать с вывода, к которому я хотел подойти постепенно.

Вот он: ваша жизнь, ваши мысли, ваше психическое здоровье, так же как жизнь, мысли и психическое здоровье людей, которым, надеюсь, вы будете давать советы и уроки, меньше пострадают от марсиан, если вы выберете нечто среднее между попыткой полностью их игнорировать и серьезным к ним отношением.

Полное игнорирование — или, скорее, попытка игнорирования, то есть делание вида, будто их среди нас нет, когда не может быть никаких сомнений, что есть, — является попыткой отрицания действительности, которая кратчайшим путем может довести до шизофрении и паранойи. И наоборот, пристальное внимание, глубокая ненависть к ним могут в скором времени завершиться нервным срывом или апоплексическим ударом.

«В этом есть смысл, — снова подумал Люк. — Почти во всем лучшая дорога проходит посредине».

Марсианин на столе Форбса протяжно зевнул.

Внезапно в комнату вквимил еще один марсианин, приземлившись на самую середину стола. Так близко от носа Форбса, что тот невольно икнул, потом улыбнулся классу поверх головы марсианина и попытался взглянуть на свои записи, но новый марсианин уселся прямо на них. Форбс сунул сквозь него руку и отодвинул их в сторону. Марсианин переместился вместе с ними.

Психолог вздохнул и посмотрел на класс.

— Ну что ж, похоже, мне придется говорить, не пользуясь записями. У них, надо сказать, детское чувство юмора.

Он отклонился в сторону, чтобы лучше видеть из-за головы марсианина, сидевшего перед ним. Марсианин тоже отклонился. Форбс выпрямился — марсианин сделал то же.

— Да, именно детское, — повторил Форбс. — Кстати, нужно сказать, что именно благодаря наблюдениям за детьми и за их реакцией на марсиан я сформулировал большинство своих теорий. Все вы, несомненно, заметили, что по прошествии нескольких часов дети привыкают к марсианам, принимают их гораздо легче и охотнее, чем взрослые. Особенно дети в возрасте до пяти лет. У меня самого двое детей и…

— Трое, Джонни, — заметил марсианин с угла стола. — Я читал соглашение, по которому ты отслюнил одной дамульке из Гардена две тысячи долларов, лишь бы она не предъявляла иска об отцовстве.

Форбс покраснел.

— У меня двое детей дома, — с нажимом сказал он, — а еще…

— А еще жена алкоголичка, — добавил марсианин. — Не забудь о жене.

Форбс посидел несколько секунд с закрытыми глазами, словно считал про себя.

— Нервная система ребенка, — продолжал он, — как я объяснял в моей популярной книге «Ты и твои нервы»…

— Не такой уж и популярной, Джонни. В твоей налоговой декларации говорится о неполной тысяче экземпляров.

— Я имел в виду, что она написана в популярной форме.

— Тогда почему же она не продавалась?

— Потому, что люди ее не покупали! — рявкнул Форбс и улыбнулся классу. — Прошу прощения. Зря я втянулся в этот бессмысленный спор. Когда вам задают глупые вопросы, не отвечайте на них.

Марсианин, сидевший на записях Форбса, внезапно перебрался на его голову, размахивая ногами перед его лицом таким образом, чтобы то открывать, то закрывать психологу поле зрения.

Форбс взглянул на записи, теперь открывшиеся перед ним.

— Гм-м… у меня здесь помечено, чтобы напомнить вам… и лучше сделать это сразу, пока я еще могу прочесть… что в общении с людьми, которым вы будете помогать, следует быть абсолютно искренними…

— А сам ты почему не был, Джонни? — спросил второй марсианин.

— …и воздерживаться от голословных утверждений о себе…

— Вроде тех, что ты понаписал в своей листовке, Джонни? Позабыв добавить, что ни одна из твоих монографий никогда не была опубликована?

Форбс покраснел как рак, за маятником из зеленых ног. Он медленно встал, крепко сжимая руками край стола.

— А почему ты не рассказал, Джонни, ни того, что в «Конвэйр» был только ассистентом психолога, ни того, за что тебя вышвырнули? — Марсианин на столе сунул большие пальцы в уши, помахал остальными и громко фыркнул.

Форбс с усилием повернулся к нему, а потом взвыл от боли, когда его кулак, пройдя сквозь марсианина, сбросил на пол тяжелую бронзовую лампу, которую тот заслонял.

Психолог затряс покалеченной рукой, пытаясь увидеть ее сквозь размахивающие ноги второго марсианина. Внезапно оба зеленых человечка исчезли.

Форбс медленно сел и тупо посмотрел на шестерых людей, находившихся перед ним, как будто не понимал, что они тут делают. Потом махнул рукой перед лицом, словно отгоняя что-то, чего там уже не было.

— В общении с марсианами прежде всего нужно пом… — Он умолк, закрыл лицо руками и тихо зарыдал.

Женщина, представившаяся как миссис Джонстон, сидела ближе всех к столу. Она встала, наклонилась вперед и положила ладонь на плечо психолога.

— Мистер Форбс… — сказала она. — Мистер Форбс, что с вами?

Ответа не было, но рыдания постепенно стихли. Остальные тоже поднялись с кресел. Миссис Джонстон повернулась к остальным.

— Мне кажется, лучше оставить его одного, — сказала она.

— И еще, думаю, — она подняла шесть пятидолларовых бумажек, — что мы получили их обратно.

Один банкнот женщина взяла себе, остальные раздала. Все вышли, некоторые на цыпочках.

Все, кроме Люка и мистера Грэшема, что сидел рядом с ним.

— Останемся, — предложил Грэшем. — Ему может понадобиться помощь.

Люк, соглашаясь, кивнул.

Оставшись одни, они приподняли со стола голову Форбса и поддержали его на стуле. Глаза у него были открыты, но психолог смотрел как бы сквозь Люка и Грэшема.

— Шок, — заметил Грэшем. — Он может из него выйти и снова будет здоров. Хотя… — В голосе его звучало сомнение. — Может, лучше вызвать специалистов из дома, где двери без ручек?

Люк осмотрел пораненную кисть Форбса.

— Сломана, — констатировал он. — Помощь нужна ему так или иначе. Вызовем врача. Если до того времени он не выйдет из шока, пусть врач вызывает тех.

— Хорошая идея. Может, даже звонить не придется. Рядом есть кабинет врача; когда я шел сюда, там горел свет. Наверное, у него вечернее дежурство или просто засиделся допоздна.

Врач засиделся допоздна и уже собирался уходить, когда они заглянули к нему. Его привели в комнату Форбса, объяснили, что произошло, и возложили ответственность на него.

Спускаясь по лестнице, Люк сказал:

— Неплохой был человек, пока держался.

— И идея была неплоха, пока держалась.

— Точно, — согласился Люк. — Я и сам чувствую себя гаже некуда. Послушайте, мы же хотели вспомнить, где видели друг друга раньше. Вы не вспомнили?

— Может, в «Парамаунте»? Я работал там шесть лет, пока две недели назад они не свернули лавочку.

— Точно, — сказал Люк. — Ты занимался графиком рабочего сценария. Пару лет назад я провел несколько недель в «Парамаунте», работал над сценариями. Шло неважно, и я бросил это дело. Мой талант проявляется в повествовании, а не в киносценариях.

— Вот и ладно. Так, значит, Деверо?

— Для тебя просто Люк. А тебя зовут Стив, правда?

— Верно. Я тоже чувствую себя неважно. И уже знаю, как потратить те пять долларов, которые только что получил обратно. Ты уже придумал, что сделать со своими?

— То же самое. Куда пойдем, ко мне или к тебе?

Обсудив вопрос, они решили, что лучше пойти к Люку; Стив Грэшем остановился у сестры и ее мужа, а там были дети и другие неудобства, так что комната Люка оказалась наилучшим вариантом.

Они топили свои печали, поглощая стакан за стаканом. Оказалось, что у Люка литраж больше. Вскоре после полуночи Грэшем отключился, а Люк еще шевелился, только руки-ноги чуть заплетались.

Он попытался разбудить Грэшема, но ничего не вышло, поэтому просто налил себе еще и сел со стаканом в руке, чтобы пить и думать, вместо того, чтобы пить и разговаривать. Впрочем, он предпочел бы разговор и уже почти хотел, чтобы появился марсианин. Но ни один так и не заглянул, а Люк еще не был настолько пьян или безумен, чтобы говорить с самим собой.

— Но это пока… — громко произнес он, и звук собственного голоса так испугал его, что он вновь умолк.

«Бедный Форбс», — подумал Люк. Они с Грэшемом удрали от него, а надо было остаться и приложить все усилия, чтобы ему помочь… по крайней мере, пока не убедились бы, что это бесполезно. Они не дождались даже диагноза врача. Интересно, вывел он Форбса из шока или вызвал парней из дома с дверями без ручек?

Можно было позвонить ему и спросить, чем кончилось. Вот только Люк не помнил фамилии врача, а точнее и вовсе не знал.

Еще он мог позвонить в Городскую больницу для душевнобольных в Лонг-Бич и узнать, привозили туда Форбса или нет. А если попросить к телефону Марджи, от нее можно получить больше информации, чем от телефонистки. Но он не хотел разговаривать с Марджи. Хотя нет, пожалуй, хотел. Нет, все-таки не хотел — она с ним развелась, и к дьяволу ее. К дьяволу всех баб!..

Люк вышел в холл и направился к телефону, только слегка покачиваясь. Зато пришлось прикрыть один глаз: сначала — чтобы прочесть мелкий шрифт в телефонной книге, потом — чтобы набрать номер.

Он спросил Марджи.

— Как ее фамилия?

— Э-э… — Целую страшную секунду Люк не мог вспомнить девичью фамилию Марджи. Потом наконец вспомнил, однако решил, что жена могла отказаться от мысли вновь пользоваться ею, тем более что развод не вступил еще в законную силу. — Марджи Деверо. Медсестра.

— Подождите минуточку.

Вскоре голос Марджи произнес:

— Алло?

— Привет, Марджи. Это Люк. Я тебя не разбудил?

— Нет, у меня ночное дежурство. Люк, я рада, что ты звонишь — я за тебя беспокоилась.

— Беспокоилась? Со мной все в порядке. А почему ты беспокоилась?

— Ну, понимаешь… Марсиане… Столько людей… В общем, я беспокоилась.

— Ты думала, они довели меня до безумия? Не волнуйся, дорогая, им до меня не добраться. Я же пишу научную фантастику, помнишь? Я ведь сам придумывал марсиан.

— Ты хорошо себя чувствуешь, Люк? Ты пил?

— Разумеется, пил. Но чувствую себя хорошо. А как у тебя?

— Потихоньку. Очень много работы. Наша больница… ну ты знаешь, это сумасшедший дом. Я не могу разговаривать долго. Тебе что-то нужно?

— Ничего, дорогая. Все путем.

— Мне пора бежать. Но я хотела бы поговорить с тобой, Люк. Позвонишь завтра после полудня?

— Конечно. Во сколько?

— Неважно, только после полудня. Пока, Люк!

— Пока, сокровище!

Он вернулся к своей бутылке и тут вспомнил, что забыл спросить Марджи о Форбсе. А, черт с ним, это не имеет значения. Как бы он ни чувствовал себя, Люк все равно ничего не может поделать.

Странно, что Марджи была так мила с ним. Особенно после того, как узнала, что он пил. Сама она пила мало и всегда злилась на него, когда он позволял себе выпить слишком много, как сегодня, например.

Видимо, она и вправду беспокоилась за него. Но почему?

И вдруг он вспомнил. Она всегда подозревала, что он не совсем нормален. Однажды даже пыталась заставить его пройти обследование; по этому поводу они всегда спорили. Теперь, когда у многих крыша ехала, она подумала, что Люк вполне мог оказаться в числе первых.

К черту ее, если она так решила. Он будет последним, до кого доберутся марсиане, а вовсе не первым.

Люк налил себе еще. Не потому, что нуждался в этом — он и так уже перебрал, — а просто назло Марджи и марсианам. Он им еще покажет.

Один из них был теперь в комнате. Марсианин, ясно, не Марджи.

Люк ткнул в него дрожащим пальцем.

— Ты не сможешь со мной разделаться, — сказал он. — Я сам тебя придумал.

— Тебе и так абзац, Джонни. Ты пьян, как сапожник.

Марсианин с отвращением перевел взгляд с Люка на Грэшема, храпевшего на кровати. Видимо, он пришел к выводу, что ни один из них не заслуживает внимания, потому что тут же исчез.

— Ну вот… я же говорил, — произнес Люк.

Он еще раз хлебнул из стакана, а потом отставил его. Как раз вовремя, потому что голова упала ему на грудь и он заснул.

И снилась ему Марджи. В этом сне были ссоры и драки с нею, но были и… Впрочем, даже если марсиане крутились поблизости, сны пока оставались его личным делом.

Железный занавес дрожал, как осиновый лист во время землетрясения. Вожди пролетариата обнаружили в стране оппозицию, среди которой невозможно провести чистку, которую нельзя даже запугать.

И при этом они не только не могли возложить вину за появление марсиан на империалистов и поджигателей войны, но быстро убедились, что марсиане куда хуже любых поджигателей.

Они не только не были марксистами, но начисто отвергали и осмеивали политическую философию любого сорта. В равной степени смеялись они над всеми земными правительствами и системами, теоретическими в том числе. Да, сами они имели систему идеальную, хоть и не желали отвечать, в чем она заключалась, а в лучшем случае утверждали, что это не наше собачье дело.

Они не были миссионерами и не собирались нам помогать, хотели только знать обо всем, что творилось, а также изводить и нервировать нас, как только могли.

По ту сторону дрожащего занавеса это удавалось им превосходно.

Как мог кто-либо пустить Большую Ложь или хотя бы немного приврать, если со всех сторон его окружали миллионы марсиан, готовых тут же ее опровергнуть! Они всей душой полюбили пропаганду.

А с каким наслаждением они чесали свои языки! Никто не знает, сколько людей было в ускоренном порядке осуждено в коммунистических государствах за первый, а может, и за второй месяц присутствия марсиан — крестьян, директоров заводов, генералов, членов Политбюро. Опасно было что-либо говорить или делать в присутствии марсиан. А марсиане всегда оказывались поблизости.

Разумеется, через некоторое время процесс замедлился. Так и должно было случиться. Невозможно убить всех — во всяком случае, за стенами Кремля, — хотя бы потому, что тогда империалисты и поджигатели войны могут явиться и захватить власть. Невозможно даже сослать всех в Сибирь; конечно, она вместила бы всех, но не сумела бы удержать.

Требовалось пойти на уступки, позволить хоть небольшую свободу мнений. Приходилось оставлять без внимания мелкие отклонения от линии партии, а то и вообще закрывать на них глаза. Уже одно это было просто ужасно.

Но что самое худшее — стала невозможна пропаганда, даже внутри страны, факты и цифры в речах и газетах должны были совпадать с истиной. Марсиане наслаждались выискиванием малейших расхождений, а потом раздували их и доводили до всеобщего сведения.

Как можно управлять страной в таких условиях?

Однако империалистам и поджигателям войны хватало своих проблем. Да и у кого их не было?

Возьмем, к примеру, Ральфа Блейза Уэнделла, родившегося на переломе века и достигшего сейчас шестидесяти четырех лет. Высокого, хотя в последнее время слегка сутулящегося, худощавого, с редеющими седыми волосами и усталыми серыми глазами. Он имел несчастье быть выбранным в 1960 году президентом Соединенных Штатов Америки, хотя тогда это не казалось несчастьем.

Сейчас и до тех пор, пока ноябрьские выборы не положат этому конец, он был президентом страны, населенной стами восемьюдесятью миллионами людей… и почти шестьюдесятью миллионами марсиан.

Сейчас — то есть вечером одного из первых дней мая, через шесть недель после вторжения марсиан — он сидел один в своем Овальном кабинете и размышлял.

Совершенно один, не было даже марсианина. Такое порой случалось. Когда он бывал один или только со своей секретаршей, то имел не меньшие шансы на покой, чем все остальные люди. Президентов и диктаторов марсиане посещали не чаще, чем бухгалтеров и попечителей по делам несовершеннолетних. Они не уважали права личности, не уважали вообще ничего. Но вот сейчас, пусть даже временно, он был один. Дневная норма отработана, но вставать трудно. А может, уже не хватает сил. Он был едва жив от той особой усталости, которую вызывает чувство высокой ответственности в соединении с сознанием полной своей некомпетентности.

В очередной раз с горечью думал он о шести прошедших неделях и о хаосе, который воцарился в стране. О кризисе, по сравнению с которым Великая Депрессия тридцатых годов выглядела как период высокой конъюнктуры, превосходящей все идеалы алчности.

О кризисе, который начался не крахом на бирже, а внезапной потерей работы всеми, кто был занят в индустрии развлечений, причем не только артистами, но и рабочими сцены, билетерами и уборщицами; всеми, занятыми в профессиональном спорте; всеми, как-то связанными с кинобизнесом; всеми, работавшими на радио и телевидении, за исключением техников, присматривающих за передатчиками и ставящих старые записи и фильмы, а также немногих — очень немногих — дикторов и комментаторов.

И всеми музыкантами — как симфонических оркестров, так и дансингов.

Никто понятия не имел, сколько миллионов людей прямо или косвенно были связаны с кино и спортом, пока все они разом не лишились работы.

А падение почти до нуля стоимости акций индустрии развлечений вызвало крах биржи.

Кризис приобрел колоссальные размеры и все разрастался. Производство автомобилей упало на 87 % по сравнению с тем же периодом прошлого года. Люди, даже те, кто еще не потерял работу, не покупали новых машин. Люди сидели по домам. Куда им было ездить? Правда, некоторым приходилось ездить на работу и обратно, но для этого вполне годилась старая машина. Кто был бы настолько наивен, чтобы покупать новую машину во время такого кризиса, особенно при огромном рынке подержанных машин, забитом почти новыми автомобилями? Чудом казалось не то, что производство машин упало на 87 %, а то, что они еще выпускались.

А в ситуации, когда на машинах ездили только по необходимости — езда ради удовольствия перестала его доставлять, — пострадали также нефтедобытчики и нефтепереработчики. Более половины заправочных станций закрылись.

Туда же канули сталь и резина. Безработица росла.

Упадок переживало строительство, ибо у людей не было денег и они не строили домов. Новые безработные.

А тюрьмы?! Они были забиты до отказа, несмотря на то что организованная преступность практически исчезла. Впрочем, теснота в них была и до того, как преступники обнаружили, что их профессия перестала приносить доход. И что прикажете делать с тысячами людей, которых арестовывали каждый день за преступления в состоянии аффекта или от отчаяния?

Что делать с армией, ведь война стала невозможна. Распустить ее? И увеличить армию безработных еще на несколько миллионов человек? Как раз сегодня он подписал закон, немедленно освобождающий со службы каждого солдата и матроса, который мог доказать, что имеет постоянную работу или капитал, гарантирующий, что он не станет подопечным службы социального обеспечения. Но процент уволившихся будет до смешного мал.

Государственный долг… бюджет… программы повышения занятости… армия… бюджет… государственные долги…

Президент Уэнделл закрыл лицо руками и застонал, чувствуя себя очень старым и совершенно беспомощным.

Из угла кабинета донеслось насмешливое эхо его стона.

— Привет, Джонни, — сказал голос. — Снова вкалываешь сверхурочно? Хочешь, помогу?

И смех. Издевательский смех.

Но не у всех дела шли плохо.

Возьмем психиатров, сходящих с ума, чтобы удержать от помешательства других.

Или взять владельцев похоронных бюро. При такой смертности, вызванной ростом числа самоубийств, актов насилия и апоплексических ударов, у наполнителей гробов кризиса никакого не было. Они сколачивали состояния, несмотря на растущую тенденцию к простому закапыванию или сжиганию трупов без какого-либо ритуала, который можно было бы назвать похоронами. Марсиане с большим успехом превращали заупокойные службы в фарс и особенно любили речи пастырей, когда те начинали уклоняться от точного перечисления достоинств покойного или неверно толковать некоторые его физические недостатки. То ли на основании предварительного изучения, то ли благодаря подслушиванию или чтению неизвестных писем или дневников, марсиане, сопровождавшие похороны, всегда ухитрялись уцепиться за любую неправду в надгробном слове. Это становилось просто опасно, даже если любимый покойник признавался образцом для подражания; слишком часто пребывающие в трауре узнавали об ушедшем такие вещи, что их самих хватала кондрашка.

Аптеки процветали, продавая аспирин, успокаивающие средства и затычки для ушей.

Однако наивысший расцвет переживала промышленность, от которой вы, конечно, этого и ожидали, — производство алкоголя.

С незапамятных времен спиртное было для человека любимым зельем, помогающим убежать от жизненных проблем. Ныне жизнь человека проходила среди маленьких зеленых проблемок, которые были в несчетные тысячи раз хуже прежних. Теперь человеку воистину стало от чего бежать.

Разумеется, насасывались по домам.

Но и бары по-прежнему были открыты, полны после полудня и забиты вечером. В большинстве зеркала на стенах были разбиты из-за того, что люди швыряли в марсиан стаканами, бутылками, пепельницами и вообще чем попало, а зеркала не меняли потому, что новые ждала бы та же скорбная участь.

Однако бары продолжали работать, и люди буквально осаждали их. Марсиане их тоже осаждали, хотя и не пили. Хозяева и завсегдатаи нашли паллиативное решение — поднять уровень шума. Музыкальные автоматы врубали на максимальную громкость, а в большинстве баров их стояло, самое малое, по два. Грохота добавляли еще и радиоприемники, так что клиенту приходилось кричать в ухо собеседнику.

Марсиане тоже шумели не без удовольствия, уровень шума становился уже таким, что громче некуда.

Если ты любил выпить в одиночестве — а таких любителей становилось все больше, — в баре у тебя был шанс не пасть жертвой марсианина. Будь их хоть десяток вокруг тебя, но если ты склонялся над стойкой со стаканом в руке и закрытыми глазами, тебе удавалось их не видеть и не слышать. Когда же ты снова открывал глаза и видел их, это тебе уже не мешало.

Да, бары процветали.

Возьмем «Желтый фонарь» на Пин-авеню в Лонг-Бич. Бар как бар, но в нем сидит Люк Деверо, нам сейчас самое время вернуться к нему. Тем более что с ним должно случиться нечто необычайное.

Люк стоит у стойки со стаканом в руке, и глаза его закрыты, так что мы можем рассмотреть его, не мешая.

Он не очень изменился с тех пор, как мы видели его в последний раз, то есть семь недель назад. Он по-прежнему умыт и гладко выбрит, одежда его в довольно приличном состоянии, хотя пиджаку и не помешало бы общение с утюгом, а складочки на воротнике рубашки говорят о том, что теперь Люк стирает сам. Впрочем, это спортивная рубашка, ей и с этого много чести.

Честно говоря, до сегодняшней ночи Люку везло — в том смысле, что он сумел продержаться на свои пятьдесят шесть долларов, время от времени восполняемые мелкими заработками, — за эти семь недель он так и не перешел на пособие.

Но завтра перейдет.

Он принял это решение, имея еще шесть долларов, и поступил весьма мудро. С той ночи, когда он упился на пару с Грэшемом и позвонил Марджи, Люк ни разу не пил. Он жил как монах и пахал как вол, если находил ярмо.

Семь недель его поддерживала гордость. Та самая гордость, кстати, которая не позволяла ему снова позвонить Марджи, как он обещал ей по пьянке в ту ночь. Он хотел это сделать, но у Марджи была работа, а Люк не хотел ни видеть ее, ни разговаривать с ней, пока сам не встанет на ноги.

Однако сегодня, под вечер десятого безрадостного дня кряду — одиннадцать дней назад он заработал три доллара, помогая перевезти мебель, — и после оплаты скромного ужина из вчерашних булочек и холодных паровых котлет навынос, Люк пересчитал свой тающий капитал и обнаружил ровно шесть долларов — цент в цент.

«Пропади все пропадом, — решил он тогда. — Придется сдаться и переходить на пособие, разве что случится чудо».

Впрочем, в чудеса Люк не верил. Если он перейдет на пособие уже завтра, то у него еще хватит денег, чтобы напиться на прощание. После семи недель воздержания и при полупустом желудке шести долларов вполне достаточно, чтобы надраться, даже если он потратит там только часть денег, а на остаток прихватит с собой бутылку. В обоих случаях он проснулся бы с жутким похмельем, но с пустым бумажником и со спокойной совестью мог бы перейти на пособие. Пожалуй, с похмельем это не так гадко, чем без него.

Придя к выводу, что чуда ждать бесполезно, он отправился в «Желтый фонарь», где его ждало чудо.

Люк сидел у стойки бара tête à tête с четвертой порцией и стискивал стакан ладонью. Он был слегка разочарован, потому что первые три подействовали на него довольно слабо. Впрочем, оставались деньги еще на несколько — в кармане, разумеется: никто не кладет деньги на стойку, чтобы сидеть потом с закрытыми глазами. И по той же самой причине стакан крепко держат в руках.

Люк сделал очередной глоток.

Внезапно он почувствовал на плече чью-то руку, и в ухо ему гаркнули:

— Люк!

Крик мог исходить от марсианина, но рука — никоим образом. Кто-то здесь его знал, а он хотел сегодня напиться в одиночестве. Проклятье! Ну что ж, придется избавляться от нахала.

Открыв глаза, Люк повернулся.

Это был Картер Бенсон, он улыбался как призрак. Картер Бенсон, от которого он получил разрешение пользоваться домиком вблизи Индио, где пару месяцев назад пытался начать писать фантастическую книгу, которую так и не написал и уже никогда не напишет.

Картер Бенсон выглядел таким же цветущим, как и всегда, он наверняка по-прежнему был при деньгах. Вот принесла же нелегкая! В другое время — пожалуйста, но в тот вечер Люк не желал видеть даже Картера Бенсона. Пусть даже тот поставит ему выпивку… а он, несомненно, так и сделает, если Люк позволит. Сегодня он хотел пить в одиночестве, чтобы можно было жалеть самого себя за то, что неминуемо произойдет завтра.

Люк кивнул Картеру и сказал:

— До-ре-ми-фа-соль-ля-си-до…

Картер видел его движущиеся губы, но все равно не слышал ни слова. Так не все ли равно, что говорить? Люк снова кивнул, а потом повернулся к своему стакану и закрыл глаза. Картер не дурак; он поймет, в чем дело, и уйдет.

У него было достаточно времени, чтобы сделать еще один глоток и еще раз глубоко вздохнуть от жалости к себе. Потом он снова почувствовал руку на плече. Чертов Картер! Неужели не понимает?

Люк поднял голову — что-то застило ему глаза. Что-то розовое… значит, не марсианин. Что бы это ни было, оно было слишком близко; пришлось отодвинуться, чтобы разглядеть.

Это был чек. Очень знакомый на вид чек, хотя Люк уже давно не видел ничего подобного, — чек, выданный Издательской корпорацией Бенштейна, выпускавшей книги Картера Бенсона и самого Люка. Четыреста шестнадцать долларов и сколько-то там центов. Но зачем, черт возьми, Картер тычет его прямо в нос? Чтобы похвалиться, что все еще зарабатывает писательским трудом и нуждается в помощнике, чтобы это отметить? Шел бы он… Люк опять закрыл глаза.

Очередной настойчивый толчок в плечо заставил открыть их снова. Чек по-прежнему маячил перед глазами.

На этот раз Люк разглядел, что чек выписан на Люка Деверо, а не на Картера Бенсона.

Что еще за черт?! Ведь это он должен деньги Бенштейну за все авансы, которые получил, а не наоборот.

Как бы то ни было, он потянулся дрожащими пальцами, взял чек и подержал на нужном расстоянии от глаз, внимательно разглядывая. Ничего не скажешь, чек выглядел настоящим.

Тут Люк дернулся и выронил чек — прямо сквозь его руку промчался марсианин, гад катался по стойке, как на катке. Люк спокойно поднял чек и повернулся к Картеру; тот все скалил зубы.

— Что за черт? — спросил он, старательно произнося слова, чтобы Картер мог прочитать по движениям его губ.

Картер указал на бар, поднял два пальца, а потом спросил, преувеличенно артикулируя:

— Пойдем выйдем?

Это было не приглашение подраться, как в старые добрые времена. Фраза имела теперь другое значение — достаточно вспомнить оглушительный шум, царящий в барах марсианской эры. Если двое людей хотели поговорить, не желая при этом орать или читать по губам, они выходили через парадную или заднюю дверь и удалялись от бара на несколько шагов, прихватывая выпивку с собой. Если ни один марсианин не преследовал их или не вквимивал внезапно между ними, удавалось спокойно поговорить. Если же марсианин не желал отвязываться, они возвращались обратно и ничего на этом не теряли. Бармены это понимали и не запрещали клиентам выходить наружу с напитками; кроме того, они были слишком заняты, чтобы уследить за всем.

Люк быстро сунул чек в карман и принял два стакана, заказанные Картером, а потом, по возможности незаметно, вышел через заднюю дверь в слабо освещенный переулок. И счастье, так неожиданно нашедшее Люка, не покинуло его — ни один марсианин не последовал за ними.

— Большое спасибо, Картер. И прости, что я поначалу хотел от тебя отвязаться — я как раз начинал прощальную попойку в одиночку, потому что… а-а, неважно. Но что это за чек?

— Ты читал когда-нибудь книгу «Ад в Эльдорадо»?

— Читал ли? Да я же ее сам написал! Но ведь она вышла двенадцать или пятнадцать лет назад. Это был вестерн не из лучших.

— Вот именно! Только вестерн хороший, Люк.

— От нее давно и следа не осталось. Неужели Бернштейн решил ее переиздать?

— Не Бернштейн. Это «Миджет Букс» выпускает новое карманное издание. Рынок вестернов переживает расцвет, и они ищут их повсюду. И дали очень неплохой аванс за переиздание этого старого вестерна.

Люк нахмурился.

— Слушай, Картер, а ты не шутишь? Нет, я, конечно, не смотрю в зубы дареному коню, но с каких это пор четыреста долларов стали неплохим авансом за карманное издание? Конечно, сейчас и это для меня целое состояние, но…

— Успокойся, парень, — прервал его Картер. — Твоя доля составляла три тысячи, а это чертовски хорошо для переиздания в виде покета. Однако ты был должен Бернштейну более двух с половиной тысяч — все авансы, которые ты получил, — и он просто вычел эту сумму. Чек, который у тебя в кармане, это, так сказать, плата нетто — ты ничего никому не должен.

Люк тихо свистнул — это и впрямь меняло дело.

— Бернштейн — лично Берни! — позвонил мне на прошлой неделе, — продолжал Картер. — Почта возвращала письма, отправленные на твой старый адрес, и он понятия не имел, где тебя искать. Я сказал ему, что он может выслать чек на мой адрес, а уж я как-нибудь тебя найду. Он говорил, что…

— А как ты меня нашел?

— Узнал у Марджи, что ты в Лонг-Бич… Ты ведь звонил ей несколько недель назад, но перезванивать не стал и не оставил своего адреса. Я приезжал сюда вечерами и учинял обход баров, зная, что рано или поздно встречу тебя.

— Это чудо, что тебе удалось, — ответил Люк. — Я здесь впервые с той ночи, когда звонил Марджи. И в последний раз… то есть был бы в последний раз, причем на неопределенное время, если бы ты меня не нашел. Так что там сказал Берни?

— Он велел передать тебе, чтобы ты забыл о той фантастической книге. Научная фантастика издохла. Люди бегут сейчас от этого вздора насчет пришельцев из космоса — на их собственных головах сидят марсиане. Однако они по-прежнему читают, растет спрос на детективы, а еще пуще на вестерны. Он велел сказать тебе, что если ты все-таки начал тот НФ-роман… Кстати, ты его начал?

— Нет.

— Это хорошо. Во всяком случае, Берни относительно этого романа повел себя благородно. Он сказал, что заказал его тебе и платил за него авансы и что если ты уже что-то написал, он заплатит за каждое слово, сколько бы их ни было… а ты потом можешь все это порвать и выкинуть. Он не хочет этого даже видеть, зато хочет, чтобы ты перестал над этим работать.

— Это просто, учитывая, что у меня не было даже идеи. То есть она уже начинала формироваться — в твоей хижине, но снова ускользнула. В ту ночь, когда появились марсиане.

— Какие у тебя планы?

— С завтрашнего утра перехожу на… — Люк осекся.

С чеком на четыреста с лишним долларов ему незачем переходить на пособие. Но какие же у него планы? При кризисном падении цен он может продержаться на эти деньги несколько месяцев. Снова при деньгах он мог бы даже заглянуть к Марджи, если бы ему захотелось. Только вот хотелось ли?

— Сам не знаю, — ответил он, и это был ответ и на вопрос Картера, и на свой собственный.

— А я знаю, — заметил Картер. — Знаю, что ты сделаешь, если у тебя остались мозги в голове. Тебе кажется, что ты кончился как писатель, потому что не можешь писать научную фантастику… по той же причине, по которой все остальные не хотят уже ее читать. Фантастика околела. Но что плохого в вестернах? Однажды ты написал один… а может, и не один?

— Один роман. Несколько повестей и рассказов. Вот только… не люблю я вестерны.

— А канавы копать любишь?

— Э-э… не очень.

— Посмотри сюда. — В руке Картера Бенсона снова появился бумажник, он что-то вынул из него и протянул Люку.

Это походило еще на один чек. Да, это и был еще один чек. В слабом свете Люк с трудом разобрал сумму прописью. Чек на одну тысячу долларов, выписанный Люку Деверо и подписанный У. Б. Мораном, главным бухгалтером Издательской корпорации Бернштейна.

Картер протянул руку и забрал чек у Люка.

— Он пока еще не твой, парень. Берни прислал его мне, чтобы я передал тебе как аванс за очередной роман о Диком Западе, если ты согласишься его написать. Велел передать, что если ты согласишься и книга будет не хуже «Ада в Эльдорадо», ты заработаешь на ней по крайней мере пять кусков.

— Давай его сюда, — потребовал Люк. Овладев чеком, он с любовью вгляделся в него.

Депрессия кончилась. Мысли, теснящиеся в голове, начали подталкивать Люка к пишущей машинке. Долина у подножия Скалистых гор, ковбой в седле…

— Браво, — сказал Картер. — А теперь пойдем отметим?

— Черт побери, конечно… или все-таки… Слушай, ты не обидишься, если мы не будем? Или хотя бы отложим на потом?

— Как хочешь. Но что случилось? Торопишься начать?

— Вот именно. Думаю, нужно браться за дело, пока запал не прошел. И пока я трезв. Ты не сердишься?

— Черт возьми, конечно, нет. Я все понимаю и рад, что ты так к этому подходишь. Это как открыть новую страницу в своей жизни. — Картер поставил стакан и достал блокнот с карандашом. — Только сначала дай мне свой адрес и номер телефона.

Люк сообщил ему то и другое, потом протянул руку.

— Огромное спасибо. Можешь не писать Берни, Картер. Я сам ему завтра напишу и сообщу, что вестерн уже начат.

— Молодец, парень. Слушай, Марджи за тебя беспокоится; я понял это по тому, как она со мной говорила. Заставила меня пообещать, что передам ей твой адрес, если найду тебя. Ты согласен?

— Конечно, но можешь не брать в голову. Завтра утром я сам позвоню ей. — Он еще раз пожал Картеру руку и поспешно ушел.

Люк чувствовал такое радостное возбуждение, что, только поднимаясь по лестнице к себе в комнату заметил, что все еще держит в руках стакан виски с содовой; нес его так осторожно, что не пролил ни капли, хотя шел быстро.

Посмеявшись над собой, он остановился на площадке и опростал стакан.

Войдя в комнату. Люк снял пиджак и галстук, закатал рукава. Поставил на стол пишущую машинку, положил пачку бумаги и подвинул стул. Затем вставил в машинку лист желтой бумаги. Он уже решил, что напечатает на ней черновик, так что можно будет не останавливаться для правки. Если нужно будет что-то поправить, он сделает это, редактируя беловой вариант.

Название? Для вестерна это не главное. Достаточно, чтобы оно определяло действие и попахивало Диким Западом. Что-нибудь вроде «Выстрелы на границе» или «Выстрелы над Пекосом».[39]

Разумеется, выстрелы будут, вот только он не хотел снова повторять историю о фронтире — «Ад в Эльдорадо» был именно об этом, — а кроме того, Люк понятия не имел о Пекосе. Лучше всего взять какое-нибудь местечко в Аризоне — там он бывал и мог справиться с описаниями.

Какие реки текут в Аризоне? Колорадо, но она слишком длинна. Разумеется, название, а не река. Еще Троут, но «Выстрелы над Троутом» звучало бы просто смешно.[40] «Выстрелы над Дактилем» — еще хуже.

Ага, есть! Хила. «Выстрелы над Хилой». Это даже могло бы сойти за аллитерацию для тех, кто не знал, что название произносится как «Хила», а не «Джила».[41] И даже для тех, кто знал, это было вполне хорошее название.

Большими буквами Люк напечатал новообретенное название вверху страницы.

Немного ниже: «Люк Девере». Этой фамилией он подписал «Ад в Эльдорадо» и несколько других своих вестернов. «Деверо» казалось слишком претенциозным для ковбойской оперы. Если же Берни думал иначе и считал, что слава, завоеванная Люком на романах, сохранилась до сих пор и поможет продать вестерн, то это его дело. За тысячу долларов аванса и четыре тысячи возможного гонорара Берни пусть ставит на книгу любую фамилию, какую захочет. Это было больше, чем Люк обычно получал за фантастический роман.

Еще ниже он отстучал посредине «Глава 1», отступил несколько строк и перевел каретку вправо. Он был готов.

Люк решил ковать железо, пока горячо, пусть сюжет или хотя бы детали вылупляются сами, по мере работы.

Что ни говори, а для вестерна не так уж много разновидностей сюжета. Допустим, он применит основной тип, который использовал в одной из своих повестушек под названием «Гром над прерией». Два противоборствующих ранчо, одно управляемое «черной душой», другое — положительным героем. И сейчас будет по одному ранчо по обе стороны реки Хилы, вот и название. У «черной души» ранчо, разумеется, больше, и там служат наемные бандиты, у положительного героя — меньше, и, возможно, пара ковбоев, которых бандитами не назовешь.

Зато у него, конечно, есть дочь. Если уж берешься за роман, ты должен вывести в нем симпатичную девчонку.

Теперь действие набирает скорость.

Нужно почаще менять рассказчиков. Сначала это некий авантюрист, которого нанял «черный» и который как раз приехал, чтобы присоединиться к большому ранчо.

Однако в глубине души этот парень неплохой человек и вскоре влюбится в дочь хорошего фермера. И перейдет на другую сторону, и поспешит на помощь хорошим людям, когда убедится, что…

Опробовано и безотказно. Верняк.

Пальцы Люка повисли над клавишами, постучали по пробельной, чтобы обозначить абзац, а потом начали выстукивать:

«Когда Дон Марстон подъехал поближе к фигуре, поджидающей его на дороге, та превратилась в человека с грозным взглядом, руки которого держали винтовку, уперев ее прикладом в луку седла…»

Взад-вперед бегала каретка, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, по мере того как Люк втягивался, отключившись от всего, кроме возникающих на бумаге слов.

И тут на каретке появился марсианин, один из самых мелких.

— Хей-хо! — крикнул он. — Жупийя, хо, Сильвер! Быстрее, Джонни, быстрее!

Люк вскрикнул.

А потом…

— Кататония, доктор? — спросил практикант.

Врач скорой помощи потер впалую щеку, глядя на неподвижную фигуру, лежавшую на кровати.

— Очень странно, — сказал он. — Несомненно, фиксируется состояние кататонического столбняка, но это лишь переходная фаза. — Он повернулся к хозяйке Люка, стоявшей в дверях комнаты. — Так вы утверждаете, что сначала услышали крик?

— Совершенно верно. Мне показалось, что это из его комнаты, поэтому я вышла в холл, чтобы прислушаться, но там стучала пишущая машинка. Ну, я решила, что все в порядке, и пошла к себе. А потом, минуты через две-три, разбилось окно, и тогда я открыла дверь к нему в комнату и вошла. Смотрю — окно выбито, а он лежит с другой стороны на пожарной лестнице. Повезло ему с этой лестницей.

— Странная история, — сказал врач.

— Вы его заберете, доктор? С таким кровотечением…

— Заберем, заберем. Кстати, не беспокойтесь — кровотечение у него не опасное.

— Только не для моего белья. А кто заплатит за выбитое окно?

Врач вздохнул.

— Это не входит в мои обязанности, миссис. Однако, прежде чем увозить его, нужно остановить кровь. Вы не могли бы вскипятить нам немного воды?

— Уже иду, доктор.

Когда хозяйка вышла, практикант удивленно посмотрел на врача.

— Вы действительно хотели, чтобы она кипятила для нас воду, или…

— Разумеется, нет, Пит. Я хотел, чтобы она сунула голову под кран, но она бы не согласилась. Всегда проси женщин вскипятить воду, если хочешь от них избавиться.

— Похоже, это действует. Промыть ему раны спиртом или так заберем?

— Промой их здесь, Пит. Я хочу немного осмотреться. Кроме того, есть шанс, что он придет в себя и сам спустится с третьего этажа.

Врач подошел к столу, на котором стояла пишущая машинка. Из каретки торчал лист. Начав читать, он на секунду остановился на фамилии.

— Люк Девере, — сказал он. — Звучит очень знакомо, Пит. Где это я в последнее время слышал фамилию Девере?

— Не знаю, сэр.

— Это начало какого-то вестерна. Я бы сказал, романа, потому что начинается с первой главы. Три абзаца читаются хорошо… потом идет место, где буква пробила бумагу. Я бы сказал, что он дошел до сих пор, когда что-то произошло. Наверняка марсианин.

— А есть ли еще какая-то причина, от которой люди теряют рассудок, сэр?

Врач вздохнул.

— Бывали и другие причины, но сейчас они не стоят того, чтобы из-за них сходить с ума. Что ж, именно тогда он и закричал. А потом… хозяйка права, он написал еще несколько строк. Иди-ка, прочти, что тут написано.

— Еще минуту, сэр. Я промываю последнюю ссадину.

Наконец он подошел к столу.

— До этого места все нормально, — сказал врач, показывая пальцем. — Здесь рычаг пробил бумагу. А потом… «ЖУПИЙЯ ХЕЙ СИЛЬВЕР ЖУПИЙЯ ХО СИЛЬВЕР ЖУПИЙЯ ХЕЙ ЖУПИЙЯ ХО СИЛЬВЕР ЖУПИЙЯ ХЕЙ ЖУПИЙЯ ХО СИЛЬВЕР ВПЕРЕД ЖУПИЙЯ СИЛЬВЕР ХО ВПЕРЕД ЖУПИЙЯ ХЕЙ СИЛЬВЕР ХЕЙ ВПЕРЕД ЖУПИЙЯ ЖУПИЙЯ ВПЕРЕД ВПЕРЕД В СТРАНУ МЕЧТЫ И СНОВ ЖУПИЙЯ ВПЕРЕД».

— Такую телеграмму мог бы послать одинокий ковбой своей лошади. Вы что-нибудь понимаете, сэр?

— Не очень. Это как-то связано с тем, что с ним произошло, но понятия не имею как. Впрочем, я в этом деле человек новый. Ну что, Пит, займемся бумажной работой или сразу отнесем его в машину?

— Сначала проверим его бумажник.

— Зачем?

— Если у него есть деньги — неважно сколько, — придется ему отправиться в частную психиатрическую клинику. Если есть указание: «В случае несчастного случая сообщить…», — то мы сообщим первыми, и, может, его родственники раскошелятся на платную клинику. У нас такая давка, что нужно все проверять, прежде чем принять кого-то. У него есть бумажник?

— Да, в заднем кармане брюк. Минуточку. — Практикант перевернул человека, неподвижно лежащего на кровати, вынул из кармана бумажник и открыл. — Три доллара, — сказал он.

— А эти сложенные бумажки, случайно, не чеки?

— Возможно. — Практикант вынул их, развернул сначала одну, потом другую и тихо свистнул. — Почти полторы тысячи. Если они настоящие…

Врач заглянул ему через плечо.

— Настоящие, в крайнем случае искусно подделанные. Это уважаемая издательская фирма. Ну-ка… выписаны на имя Люка Деверо. «Люк Девере», видимо, просто литературный псевдоним, но довольно похожий и звучит знакомо.

Практикант пожал плечами.

— Мне это ни о чем не говорит. Хотя, с другой стороны, я читаю мало беллетристики. Времени нет.

— Я не о сходстве фамилий. Есть одна девушка, сиделка из Городской больницы для душевнобольных, так вот она просила всех врачей и психиатров Лонг-Бич сообщить, если кому-то в качестве пациента попадется Люк Деверо. Думаю, это ее бывший муж. Ее фамилия тоже Деверо, а имя… э-э… вылетело из головы.

— Жаль. Выходит, нам есть кому сообщить. А что с этими чеками? Платежеспособен он или нет?

— Имея тысячу четыреста долларов?

— Но ведь чеки не подписаны, а он пока не в состоянии ничего подписать.

— Гм-м… — задумчиво хмыкнул врач. — Я тебя понимаю. Ну что ж, как я уже говорил, в данном случае кататония, думаю, является состоянием переходным. Но если его признают душевнобольным, будет ли его подпись иметь силу?

— Нечего нам заранее об этом беспокоиться. Поговорим сначала с той дамочкой, его бывшей женой. Может, она возьмет ответственность на себя и избавит нас от хлопот?

— Неплохая мысль. Кажется, в холле на этом этаже есть телефон. Останься здесь и следи за ним, Пит, — он в любой момент может прийти в себя.

Врач вышел в коридор и через пять минут вернулся.

— Ну, все улажено, — сообщил он. — Она этим займется. Частная клиника — за ее счет в случае неувязки с чеками. Она отправляет за ним машину, только просит, чтобы мы дождались ее.

— Неплохо, — заметил практикант, зевая. — Интересно, что заставило ее подозревать, что он может так кончить? Расстройство психики?

— Частично — да. Но прежде всего, она боялась, что с ним может случиться беда, если он снова начнет писать. Кажется, после прихода марсиан он не написал ни слова, даже не пытался. Еще она сказала, что когда он по-настоящему углублялся в работу и быстро писал, то выходил из себя по любому поводу. Когда он писал, ей приходилось ходить по дому на цыпочках и… в общем, понимаешь, что я имею в виду.

— Наверное, многие реагируют похоже, когда хотят на чем-то сосредоточиться. Интересно, что сделал ему марсианин сегодня ночью?

— Я знаю не больше тебя. Но что бы ни случилось, это произошло в процессе творчества, в тот момент, когда он взялся за работу. И все-таки интересно — что же это было.

— Почему бы вам не спросить у меня?

Оба повернулись. Люк Деверо сидел на краю кровати с марсианином на коленях.

— А-а? — довольно глупо спросил врач.

Люк улыбнулся и посмотрел на него глазами, которые были — или, по крайней мере, казались — совершенно спокойными и разумными.

— Я вам расскажу, что случилось, — сказал он, — если это вас вправду интересует. Два месяца назад у меня началось психическое заболевание… видимо, от напряжения, в котором я жил, пытаясь заставить себя писать, — у меня ничего не получалось. Я жил в небольшом домике за городом, и у меня начались галлюцинации: марсиане мерещились. Так продолжалось до сегодня, а теперь прошло.

— А вы… уверены, что это были галлюцинации? — спросил врач, одновременно положив ладонь на плечо практиканта, чтобы тот молчал. Если бы пациент в подобном состоянии слишком резко посмотрел вниз, он мог бы впасть в шок.

Однако молодой человек не понял.

— В таком случае как вы назовете существо у вас на коленях? — спросил он Люка.

Люк посмотрел вниз. Марсианин уставился на него, показал Люку длинный желтоватый язык и с громким чмоканьем втянул его обратно. Потом высунул еще раз и потряс им перед носом Люка.

Тот поднял голову и удивленно взглянул на практиканта.

— У меня на коленях ничего нет. Спятили вы, что ли?

Случай с Люком Деверо, о котором доктор Элликот X. Снайдер, психиатр и основатель Фонда Снайдера и клиники, в которую привезли Люка, позднее написал монографию, был, вероятно, исключением. Во всяком случае, ни один уважающий себя психиатр не упоминал ни об одном случае, чтобы пациент, который прекрасно видел и слышал, не видел и не слышал марсиан.

Разумеется, имелось много людей, страдающих одновременно от слепоты и глухоты. Поскольку прикосновения марсиан были неощутимы и они не имели ни вкуса, ни запаха, этим несчастным людям невозможно было предоставить объективного или чувственно воспринимаемого доказательства существования марсиан, и им приходилось поверить на слово — передаваемое каким-либо образом, — что инопланетные существа не выдумка. Некоторые из этих людей никогда не поверили в них до конца. Сами понимаете, трудно упрекать их за это.

И конечно, были миллионы — много миллионов — здоровых и психически больных ученых, атеистов и просто дураков, признающих факт их существования, но отказывающихся признавать их марсианами.

Самую многочисленную группу среди них составляли суеверные люди и религиозные фанатики, утверждавшие, что самозваные марсиане на самом деле были гномами, гоблинами, демонами, джиннами, домовыми, духами, колдунами, нечистой силой, призраками, привидениями, силами тьмы или зла, троллями, феями, чертями, эльфами и всем прочим из этого набора.

По всему миру в монашеских орденах, сектах и приходах происходили по этой причине расколы. Пресвитерианская церковь, например, разделилась на три самостоятельные конфессии. Возникла церковь пресвитерианско-сатанистская, утверждавшая, что это были дьяволы, посланные из ада для того, чтобы покарать нас за грехи; образовалась церковь пресвитерианско-научная, признававшая, что это марсиане и что их вторжение на Землю является таким же божьим деянием — ни больше, ни меньше, — как и множество землетрясений, пожаров и наводнений, с помощью которых Он время от времени совершенствует свои позитивные деяния. И наконец, возникла церковь ревизионистско-пресвитерианская, соглашавшаяся с основной доктриной сатанистов, но делавшая еще один шаг и признававшая пришельцев марсианами благодаря простой ревизии взглядов на локализацию ада. Небольшая группа представителей этого течения, называющая себя ревизионистами, верила в то что, поскольку ад находится на Марсе, рай должен быть под вечными облаками Венеры, этой сестры Земли.

Почти каждая вера распалась или распадалась по таким же — или еще более шокирующим — линиям раздела. Исключением были церковь христианской науки и римско-католическая церковь.

Церковь христианской науки сохранила большинство приверженцев — а те, что ушли, предпочли присоединиться к другим группам, а не создавать собственные учения, — утверждая, что пришельцы не были ни дьяволами, ни марсианами, а просто видимым и слышимым порождением человеческого греха, и, если бы мы не пожелали верить в их существование, они бы ушли. Как можно видеть, доктрина эта весьма похожа на параноидальный бред Люка Деверо, за исключением того, что теория Люка оправдалась, по крайней мере, в отношении его самого.

Римско-католическая церковь сохранила единство и почти девяносто процентов своих последователей благодаря здравому смыслу или, если хотите, непогрешимости папы. Его булла возвестила созыв специальной конференции католических теологов и католических ученых с целью выработки позиции святого престола и объявила, что до оглашения формального решения католики могут считать и так и этак. Конференция собралась через месяц и все заседала; поскольку условием завершения совещания было принятие единогласного решения, похоже было, что они будут сидеть бесконечно, предотвращая этим опасность схизмы. Правда, в различных странах молодые девицы имели божественные — хотя и противоречащие друг другу — видения относительно природы марсиан, а также их места и предназначения во Вселенной, но ни одно из этих видений не признавалось церковью истинным и каждое завоевало только местных приверженцев. Даже то, которое имела некая чилийка, похвалявшаяся стигматами: отпечатками маленьких шестипалых ручек на своих ладонях.

У людей, более склонных к суевериям, чем к религии, количество гипотез относительно марсиан стремилось к бесконечности. Так же как и количество предлагаемых способов избавления от них с использованием сил зла. Отдельные группы сходились в том, что, независимо от природы марсиан, молитва к Богу, чтобы он освободил нас от них, недопустима.

Однако на волне моды на суеверия превосходно расходились книги о чарах, демонологии, а также руководства по черной и белой магии. Испытывались все известные формы чудотворства, темных практик и заклятий. Кроме того, изобретались новые.

Среди прорицателей, практикующих астрологию, нумерологию и миллиарды прочих видов мантики[42] — от гадания на картах до изучения бараньих кишок, — предсказывание дня и часа ухода марсиан стало настолько распространено, что независимо от того, когда они покинут Землю, правы должны были оказаться сотни прогнозистов. И каждый прорицатель, предсказывавший их исход в течение нескольких ближайших дней, мог обзавестись приверженцами. На ближайшие несколько дней.

— Самый странный случай в моей практике, миссис Деверо, — констатировал доктор Снайдер.

Он сидел в своем роскошно обставленном кабинете за дорогим столом красного дерева. Невысокий мужчина со сверлящим взглядом и улыбчивым лицом, напоминающим полную луну.

— Но почему, доктор? — спросила Марджи Деверо. Она была очень красива, сидя в кресле, выпрямив спину, — в кресле, созданном для того, чтобы в нем развалиться. Высокая девушка с волосами цвета меда и голубыми глазами, она приехала в санаторий прямо с дежурства в больнице. — Другими словами, ваш диагноз — паранойя?

— С истерической слепотой и глухотой к марсианам. При этом я не хочу сказать, что случай трудный, миссис Деверо. Ваш муж — первый и единственный известный мне параноик, которому живется в десять раз лучше, чем любому из здоровых. Я ему завидую и никак не могу решиться на лечение.

— Но ведь…

— Люк — я должен был хорошо узнать его, чтобы называть просто по имени, — провел здесь уже неделю. Он чувствует себя абсолютно счастливым — за исключением того, что постоянно спрашивает о вас, и успешно работает над романом о Диком Западе. От восьми до десяти часов в день. Он закончил уже четвертую главу; я читал их все, они превосходны. Так сложилось, что я люблю вестерны, читал их по несколько штук в неделю и хорошо знаю жанр. Это не какая-нибудь халтура, а настоящая литература, не уступающая лучшим книгам Зейна Грея, Люка Шорта или Хэйкса и других ведущих мастеров. Мне удалось достать «Ад в Эльдорадо», первый роман Люка о Диком Западе, он его написал несколько лет назад… Это было еще до того, как вы поженились?

— Задолго до этого.

— И я его прочел. Тот, над которым он сейчас работает, на порядок лучше. Не удивлюсь, если он окажется на самом верху списка бестселлеров или так близко к вершине, как только может оказаться вестерн. Но бестселлер там или нет, он неизбежно станет классикой своего жанра. Так вот, если я вылечу его от этой мании… от его уверенности, что никаких марсиан нет…

— Я понимаю, куда вы клоните. Он никогда не закончит эту книгу… разве что марсиане снова доведут его до безумия.

— Причем до такой же степени безумия. Один шанс из миллиона. Станет ли он счастливее, вновь видя и слыша марсиан, но не имея возможности писать?

— Так вы предлагаете вообще не лечить его?

— Я уж и сам не знаю. Мягко говоря, у меня проблемы, миссис Деверо… Это совершенно непрофессионально: иметь на руках пациента, которого можно вылечить и даже не попытаться. Я никогда не допускал такой ситуации и не должен допускать ее впредь. Однако…

— Вы что-то узнали о его чеках?

— Конечно. Я позвонил его издателю, мистеру Бернштейну. Чек на меньшую сумму, четыреста долларов, — это деньги, которые издатель был ему должен. Хорошо, если бы он переписал этот чек на вас — тогда его можно будет депонировать или использовать на содержание Люка в случае чего. Считая по сто долларов за недельное пребывание у нас, одного этого чека хватит для оплаты прошедшей недели и еще трех. Чек на большую сумму…

— А ваш гонорар, доктор?

— Мой гонорар? Как я могу требовать гонорар, если даже не пытаюсь его лечить? Но вернемся ко второму чеку, на тысячу долларов. Это аванс за роман о Диком Западе. Когда я все объяснил мистеру Бернштейну: что Люк психически болен, но на редкость споро работает над романом — он отнесся к этому скептически. Боюсь, он не доверяет моему вкусу. Он попросил одолжить у Люка рукопись, позвонить ему еще раз, за его счет, и прочесть первую главу по телефону. Я сделал это — разговор, должно быть, стоил более ста долларов, — и Бернштейн был восхищен. Сказал, что если остальное будет на таком же уровне, то книга принесет Люку, самое малое, десять тысяч долларов, а может, и во много раз больше. По его словам, Люк, естественно, может получить деньги и оставить себе как аванс. И если я сделаю что-то, что помешает Люку закончить книгу, то он лично прилетит сюда и собственноручно меня застрелит. Разумеется, я не допускаю, что он действительно хотел это сделать, а если бы даже допускал, не мог бы позволить, чтобы это повлияло на мое решение. Хотя…

Он виновато развел руками. На правой появился марсианин, бросил: «Отцепись, Джонни», — и исчез.

Доктор Снайдер вздохнул.

— Взгляните на это под другим углом, миссис Деверо. Примем десять тысяч долларов за минимум того, что «Тропа в никуда» — он изменил не только название, но и переписал начало романа — может принести Люку. Те четыре главы, которые он написал за эту неделю, составляют примерно четвертую часть книги.

Таким образом, можно смело утверждать, что за последнюю неделю он заработал две с половиной тысячи долларов. Если работа у него и дальше пойдет в таком темпе, он заработает в месяц десять тысяч долларов. Учитывая перерывы между книгами и то, что сейчас он пишет очень быстро, компенсируя творческий кризис, который переживал так долго, в этом году он должен заработать не менее пятидесяти тысяч долларов. И кто знает, может, даже сто или двести, если, как утверждает Бернштейн, этот роман может принести ему значительно больше обычного гонорара. У меня, миссис Деверо, в прошлом году чистыми вышло двадцать пять тысяч. И вы хотите, чтобы я его лечил?

Марджи Деверо улыбнулась.

— Я и сама боюсь об этом думать. До сих пор лучшим годом Люка был второй год нашей супружеской жизни, когда он заработал двенадцать тысяч. Но я кое-чего не понимаю, доктор…

— Чего именно?

— С какой целью вы меня вызвали? Конечно, я хочу с ним увидеться, но ведь вы решили, что лучше мне этого не делать, что это может помешать Люку или довести его до безумия, прервать его работу или даже положить ей конец. Я говорю это не потому, что хотела бы ждать дольше, но если, работая в таком темпе, он может закончить роман за три недели, может, мне все-таки разумнее подождать? Даже если… он снова изменится, то пусть закончит хотя бы эту книгу.

Доктор Снайдер печально улыбнулся и сказал:

— К сожалению, у меня не было выбора, миссис Деверо. Люк забастовал.

— Забастовал?

— Сегодня утром он заявил, что не напишет ни слова, пока я не позвоню вам и не попрошу, чтобы вы пришли его навестить. Он говорил совершенно серьезно.

— Значит, он потерял сегодня рабочий день?

— О нет. Всего полчаса — столько времени я искал вас по телефону. Он вновь сел работать, как только я сказал, что вы обещали заглянуть вечером. Люк поверил мне на слово.

— Это меня радует. Но прежде чем я пойду к нему, может, у вас будут какие-то рекомендации, доктор?

— Прошу с ним не спорить, особенно насчет его болезни. Если вдруг появятся марсиане, помните, что Люк не видит их и не слышит. И что это полностью соответствует действительности… он не притворяется.

— И я, конечно, тоже должна их игнорировать? Вы же отлично знаете, доктор, что это не всегда возможно. Если, например, марсианин крикнет внезапно вам в ухо, когда вы ничего такого не ожидаете…

— Люк знает, что остальные по-прежнему видят марсиан. Его не удивит, если вы внезапно вздрогнете. А если попросите повторить только что сказанное, он поймет, что марсианин кричал громче, чем он говорил; то есть что вам показалось, будто марсианин крикнул.

— А если марсианин нарочно начнет шуметь, когда я буду говорить с Люком? Как это может быть, доктор, что его подсознание не позволяет ему принимать звуки, издаваемые марсианином, хотя Люк может отчетливо слышать мои слова? Неужели это правда?

— Да. Я это проверял. Его подсознание просто отфильтрует голос марсианина, и он будет слышать только вас, даже если вы будете шептать, а марсианин кричать. Это похоже на то, что происходит с людьми, работающими у пневматических молотов или у других шумных машин. Правда, там скорее многолетняя привычка, чем истерическая глухота, позволяет им слышать и понимать обычную речь выше — или, точнее, ниже — уровня шума.

— Ясно. Теперь я поняла, как он может слышать, несмотря на помехи. А как со зрением? Ведь марсиане непрозрачны. Как можно видеть сквозь марсианина, даже если не верить в его существование? Допустим, какой-то марсианин появится между мною и Люком, когда он будет на меня смотреть. Не понимаю, как он сможет не увидеть марсианина — пусть хотя бы как пятно, но ведь невозможно, чтобы он видел меня сквозь него; он же должен отдавать себе отчет, что между нами что-то находится.

— Он просто отводит взгляд. Обычный защитный механизм специфической слепоты на почве истерии. А его слепота именно специфична, потому что он видит все, кроме марсиан.

Видите ли, между сознанием и подсознанием существует некое разделение, и подсознание Люка подшучивает над сознанием. И заставляет его отворачиваться или вообще закрывать глаза, вместо того чтобы позволить ему убедиться, что в его поле зрения находится нечто, мешающее видеть.

— Но как он объясняет для себя это… отворачивание и закрывание глаз?

— Его подсознание подсовывает какое-нибудь объяснение. Присмотритесь к нему, когда появится марсианин, и сами убедитесь. — Доктор вздохнул. — Я точно установил это в первые же дни. Я провел много времени в его комнате, разговаривая с ним, а также читая или делая вид, будто читаю, пока он работал. Не один раз между пишущей машинкой и Люком вквимивался марсианин, и каждый раз Люк закладывал руки за голову и откидывался назад, глядя в потолок…

— Он всегда так делает, когда пишет — прерывается ненадолго, чтобы подумать.

— Разумеется. Но в данном случае именно подсознание прерывало ход его мыслей и заставляло делать именно так, иначе он смотрел бы на клавиши и не видел их. Когда мы беседовали с ним и между нами возникал марсианин, Люк всегда находил причину встать и отойти в сторону. Однажды марсианин уселся ему на голову и совершенно перекрыл поле зрения, свесив ноги перед лицом. Люк просто закрыл глаза — вообще-то я этого не видел, потому что марсианские ноги мешали и мне, — и извинился передо мной за это, объяснив, что они у него устали. Его подсознание не позволяет ему признать, что перед ним находится нечто непрозрачное.

— Я начинаю понимать, доктор. Если бы кто-то попытался доказать Люку, что марсиане существуют; если бы он заверял его, что один из них размахивает ногами перед лицом Люка или провоцировал открыть глаза и сказать, сколько пальцев ему показывают, Люк просто отказался бы под каким-нибудь предлогом.

— Да. Вижу, у вас есть опыт общения с параноиками, миссис Деверо. Давно вы работаете в больнице?

— В сумме почти шесть лет, но за последнее время только десять месяцев — с тех пор, как мы с Люком живем отдельно. И пять с небольшим лет до нашей свадьбы.

— А не могли бы вы мне сказать — разумеется, только как врачу, — чем был вызван ваш разрыв?

— Охотно, доктор… только, может, в другой раз? Это было множество всяких мелочей, а не что-то определенное, и объяснение займет много времени… особенно если быть справедливой.

— Разумеется. — Доктор Снайдер взглянул на часы. — Боже, я и не заметил, что так задержал вас. Люк, наверно, уже ногти грызет. Но прежде чем вы подниметесь наверх, можно задать вам один довольно необычный вопрос?

— Конечно, можно.

— Мы очень нуждаемся в сиделках. Не согласитесь ли вы уйти из Городской больницы и работать у меня?

Марджи рассмеялась.

— А что в этом необычного?

— Мотивы, по которым я хочу вас переманить. Люк пришел к выводу, что очень вас любит, что совершил страшную ошибку, позволив вам уйти. По вашему беспокойству и заботливости я делаю вывод, что… гм-м… что вы разделяете его чувства.

— Ну… я не уверена, доктор. Да, я беспокоюсь и думаю, что сама была во многом виновата. Сама я чертовски заурядна и, видимо, не понимала в достаточной мере его психических проблем как писателя. Но смогу ли я снова его полюбить? Этого я не узнаю, пока не увижу его.

— Тогда мои мотивы обоснованны только в случае положительного ответа. Если вы решите работать и жить здесь, я выделю вам смежную с его палатой комнату. Обычно она, разумеется, закрыта…

Марджи снова улыбнулась.

— Я дам вам ответ перед уходом, доктор. Полагаю, вас обрадует известие — если я все-таки соглашусь, — что в этом случае вы не погрешите против морали. Формально мы все еще супруги. Я могу опротестовать развод в любой момент, пока еще он не обрел юридическую силу, то есть в течение трех месяцев.

— Это хорошо. Вы найдете Люка в шестой палате на втором этаже. Вам придется самой открыть дверь — ручка на ней только со стороны коридора. Чтобы выйти, просто нажмите звонок. Кто-нибудь придет и выпустит вас.

— Спасибо, доктор, — Марджи встала.

— И загляните сюда, если перед уходом захотите со мной поговорить. Боюсь только, что… гм-м…

— Что вы уже ляжете спать? — Марджи широко улыбнулась. — Честно говоря, доктор, я и сама ничего еще не знаю. Я так давно не видела Люка…

Она вышла из кабинета и направилась к лестнице, покрытой толстой ковровой дорожкой, а потом в глубь коридора, высматривая дверь с номером шесть. Из-за нее доносился быстрый стрекот пишущей машинки.

Марджи тихонько постучала, чтобы предупредить Люка, и открыла дверь.

Люк вскочил из-за машинки и бросился к ней. Она едва успела закрыть за собой дверь. Волосы его были взлохмачены, но глаза сияли.

— Марджи! О, Марджи! — воскликнул он и начал ее целовать, крепко прижимая к себе правой рукой — левая протянулась к выключателю. Комната погрузилась в темноту.

У нее даже не было времени проверить, есть ли в комнате марсианин.

А через несколько минут это стало ей безразлично. В конце концов, марсианин не был человеком.

А она была.

К этому времени многие люди осознали, что марсиане не были людьми, особенно когда их присутствие — или возможное присутствие — могло помешать процессу совокупления.

В первые дни после прибытия марсиан многие запаниковали, полагая, что если пришельцы останутся надолго, человечество вымрет через одно поколение, прекратив размножаться.

Когда стало известно — а новость эта разошлась быстро, — что марсиане не только видят в темноте, но обладают рентгеновским зрением и видят через белье, одеяла, подушки и даже сквозь стены, сексуальная жизнь человека — даже узаконенная супружеская сексуальная жизнь — на время притихла.

Привыкшие, за исключением личностей неполноценных и испорченных, к полному одиночеству (разумеется, не считая партнера) при получении даже самых обычных и нормальнейших удовольствий от собственных тел, люди не могли сразу смириться с вероятностью, что за ними наблюдают независимо от принимаемых мер предосторожности. Особенно притом, что вне зависимости от собственной формы воспроизведения марсиане весьма интересовались нашей.

Насколько депрессивным оказалось их присутствие, демонстрирует статистика рождаемости — по крайней мере, в части, касающейся супружеских сексуальных контактов, — для первого квартала 1965 года.

В январе 1965 года (то есть спустя девять месяцев плюс одну неделю от появления марсиан) рождаемость в Соединенных Штатах уменьшилась в 33 раза, причем многие январские дети родились в начале месяца и были переношены, то есть зачаты они были до ночи 26 марта 1964 года. В большинстве прочих стран падение рождаемости было почти столь же велико, а в Англии еще больше. Даже во Франции этот показатель уменьшился в пять раз с лишним.

В феврале (десятом месяце плюс еще неделя от Появления) рождаемость снова начала расти. В Штатах она составила 30 % от нормы, в Англии — 22 %, а во Франции — 49 %.

До конца марта показатель рождаемости поднялся до 80 % во всех странах мира, а во Франции аж до 137 %. Понятно, что французы вовсю наверстывали упущенное, пока другие народы испытывали еще некоторую скованность.

Земляне оставались людьми, а марсиане — нет.

Результаты опросов по методу Кинси, проведенных в апреле, показали, что почти все супружеские пары возобновили, хотя бы спорадически, половую жизнь. А поскольку за большинством диалогов, на которых основывались исследования, наблюдали марсиане, знающие доподлинные факты, нет никаких сомнений, что результаты оказались гораздо точнее, нежели данные, скажем, двадцатилетней давности.

Почти повсеместно сексом занимались только по ночам, в полной темноте. Утренние и послеполуденные сеансы даже у молодоженов ушли в прошлое. А затычки для ушей применялись почти повсеместно; даже дикари, не имевшие доступа к аптекам, продающим затычки, обнаружили действенность глиняных шариков, применявшихся с той же целью. Оснащенная таким образом и находящаяся в полной темноте особа, а точнее — пара, — могла игнорировать присутствие марсиан и не слышать их непрерывных комментариев, обычно крайне непристойных.

Однако при данных обстоятельствах предбрачные и внебрачные сексуальные контакты оказались исключены, уж очень просто было превратиться в мишень для сплетен. Только совершенно не имеющие стыда могли позволить себе такое.

Да и в супружестве половые отношения стали реже и менее приятными, поскольку сопровождались неизбежной скованностью, не говоря уже о том, что бессмысленно шептать нежные словечки в заткнутое ухо.

Конечно, секс был уже не тем, как в старые добрые времена, но по крайней мере его осталось достаточно, чтобы поддержать вид.

Дверь в кабинет доктора Снайдера была открыта, но Марджи Деверо постояла на пороге, пока врач не поднял голову и не пригласил ее войти. Он увидел, что она принесла с собой две машинописные копии, и глаза его заблестели.

— Закончил?

Марджи кивнула.

— И последнюю главу тоже? Она такая же хорошая, как первые?

— По-моему, да, доктор. У вас есть время прочесть?

— Конечно! Я свободен, просто делал кое-какие заметки к реферату.

— Отлично. Если у вас найдется бумага и веревка, я упакую, пока вы будете читать копию.

— В этом шкафу вы найдете все, что нужно.

Какое-то время каждый был занят своим делом. Марджи закончила на несколько минут раньше и ждала, пока врач дойдет до последней страницы и поднимет голову.

— Прекрасно, — сказал он. — И не только в литературном смысле, но и в коммерческом. Это бестселлер. Кстати, вы здесь уже месяц?

— Завтра будет месяц.

— Значит, в общей сложности он писал пять недель. Видите: вы ему ничуть не помешали.

Марджи улыбнулась.

— Я старалась держаться от Люка подальше, когда он работал. Это было не слишком трудно, ведь я в это время тоже работала. Я отнесу пакет на почту, как только закончу дежурство.

— Прошу вас, отнесите прямо сейчас. И отправьте авиапочтой. Бернштейн немедленно пустит это в набор. Пока вы будете ходить, мы с Люком справимся одни. Но не дольше.

— Что вы имеете в виду?

— Вы хотите и дальше работать здесь?

— Конечно, почему бы и нет? Вы недовольны моей работой?

— Вы прекрасно знаете, что доволен. И хочу, чтобы вы остались. Но, Марджи… зачем вам это? За последние пять недель ваш муж заработал столько, что хватит года на два. Учитывая понижение цен в результате кризиса, на пять тысяч в год вы оба можете жить почти по-королевски.

— Но…

— Знаю, деньги — это еще не все, но у вас достаточно, чтобы стартовать. Те тысяча четыреста лежат нетронутые. А поскольку ваш оклад покрыл все мои расходы на Люка, все ваши личные сбережения остались в целости и сохранности. Уверен, что Бернштейн выплатит новый аванс, если вы его попросите, еще до выхода книги.

— Вы хотите от меня избавиться, доктор Снайдер?

— Бросьте, Марджи, вы же не настолько глупы. Я просто не могу понять, зачем человеку работать, если в этом нет нужды. Я бы не стал.

— Правда? Сейчас, когда человечество нуждается в психиатрической помощи больше, чем когда-либо, вы отошли бы в сторону, если бы могли себе это позволить?

Доктор Снайдер вздохнул.

— Я понимаю, куда вы клоните, Марджи. Честно говоря, я мог бы уйти, если бы продал свою клинику. Но я не предполагал, что и у сиделок может оказаться такой подход к делу.

— У этой вот сиделки может, — ответила Марджи. — Кроме того, как быть с Люком? Я не осталась бы здесь, если бы не он. По-вашему, ему здесь больше нечего делать?

На сей раз вздох доктора Снайдера был действительно глубоким.

— Марджи… — сказал он. — Пожалуй, именно это беспокоит меня больше всего… если не считать марсиан. Кстати, похоже, они освободили нас от своей опеки?

— Их у Люка было шестеро, когда он отдавал мне рукопись.

— И что они делали?

— Танцевали на нем. А он лежал на кровати и обдумывал сюжет новой книги.

— Он не хочет отдохнуть? Я бы предпочел, чтобы… — Врач криво усмехнулся. — Не хочу, чтобы он перетрудился. Что, если он сорвется?

— Он хотел устроить себе свободную неделю начиная с завтрашнего дня. Однако сначала хочет обдумать сюжет новой книги и ее название. Говорит, что если сумеет, тогда его подсознание само начнет охотиться за идеями, а он будет отдыхать, и когда почувствует себя готовым для работы, она пойдет как по маслу.

— Но это лишит его подсознание отдыха. Какой же писатель работает таким образом?

— Я знаю, некоторые поступают именно так. Мне бы хотелось поговорить с вами насчет отдыха Люка. После дежурства? Или, может, прямо сейчас?

— Вы уже закончили дежурство. Рукопись может подождать еще несколько минут, так что говорите.

— Мы с Люком обсудили это прошлой ночью, после того как он сказал, что сегодня закончит роман. Он охотно остался бы здесь при двух условиях. Во-первых, что я тоже освобожусь от работы на эту неделю. Во-вторых, что замок на его двери сменят, чтобы можно было выйти в парк. Он сказал, что предпочел бы отдыхать здесь, чем где-либо еще, только бы не чувствовать себя взаперти, и что мы могли бы устроить себе второй медовый месяц, если бы мне тоже не приходилось работать.

— Договорились. А замок в его двери вовсе не нужен. Порой мне кажется, Марджи, что Люк — единственный здесь человек, пребывающий в здравом уме. И лучше всех приспособленный к жизни, не говоря уж о том, что зарабатывает побольше прочих. Вы что-нибудь знаете о его новой книге?

— Он говорил, что сюжет ее будет разворачиваться в Таосе, штат Нью-Мексико, кажется, в тысяча восемьсот сорок седьмом году. И что ему придется немного порыться в библиотеке.

— Убийство губернатора Рента? Безумно интересный период. Я смогу помочь Люку: у меня есть несколько книг, которые ему пригодятся.

— Превосходно. Это избавит меня от похода в библиотеку или книжный магазин. Ну что ж…

Марджи встала и потянулась за пакетом, но потом передумала и снова села.

— Доктор, я хотела бы с вами поговорить еще об одном. А этот конверт может подождать несколько минут. Разве что вы…

— Говорите, Марджи. Я свободен как никогда. Даже марсиан поблизости нет.

Он на всякий случай огляделся. Их действительно не было.

— Доктор, о чем думает Люк на самом деле? Мне пока удавалось обходить эту тему, но ведь так будет не всегда. А если марсиане появятся во время разговора… словом, я должна знать, как мне быть. Люк знает, что я вижу и слышу марсиан. Иногда мне не удается сдержаться при виде их. Я обязательно гашу свет и вставляю в уши пробки, когда… гм-м…

— Когда темнота и заткнутые уши показаны, — подсказал врач.

— Вот именно. Но он знает, что я вижу их и слышу, а он — нет. Не думает ли он, что я ненормальна? Что все спятили, кроме Люка Деверо? Как вы считаете?

Доктор Снайдер снял очки и тщательно протер стекла.

— Это очень трудный вопрос, Марджи.

— Потому что вы не знаете ответа или потому что это трудно объяснить?

— И то и другое. В первые дни я не раз говорил с Люком. Он был слегка не в себе, можно даже сказать, несколько более чем слегка. Марсиан нет — это он знал точно. У него было то ли расстройство психики, то ли просто галлюцинации, вот он их и видел. Однако он не мог объяснить — коль скоро все прочие люди тоже галлюцинируют, — почему он выздоровел, а остальные — нет.

— Но… тогда, он должен думать, что все мы сошли с ума.

— Вы верите в духов, Марджи? Конечно, нет. Но это совершенно другое дело. Верящие в духов — это просто люди, наделенные богатым воображением, которым кажется, что они повсюду видят марсиан.

— Но… ведь все видят марсиан. Кроме него.

Доктор Снайдер пожал плечами.

— Тем не менее он рассуждает именно так. Аналогия с духами — его идея, а не моя, и в определенном смысле она хороша. Так сложилось, что некоторые мои друзья убеждены, будто видят духов. Вряд ли это значит, что они спятили, потому что я духов не вижу или не могу видеть. А может, просто не хочу.

— Однако… духов нельзя заснять, нельзя записать их голоса.

— Люди верят, будто делают и то и другое. Вы явно читали маловато книг по психологии. Это не значит, что вы непременно должны были их читать, я просто обращаю ваше внимание, что аналогия с духами не лишена смысла.

— Значит, вы хотите сказать, что Люк вовсе не болен психически?

— Разумеется, болен. Или это так, или все остальные спятили, включая вас и меня. А в это я уж никак не могу поверить.

Марджи вздохнула.

— Боюсь, это мне мало поможет, если Люк когда-нибудь захочет поговорить со мной об этом.

— Он может никогда не захотеть. Со мной он говорил, пожалуй, неохотно. Если вам повезет больше, позвольте говорить ему, а сами просто слушайте. Не нужно никаких дискуссий. И боже вас упаси относиться к нему снисходительно. Но если заметите в Люке какую-то перемену или если он начнет по-другому вести себя, пожалуйста, дайте мне знать.

— Хорошо. Только зачем это, если вы не собираетесь его лечить?

— Зачем? — Доктор Снайдер нахмурился. — Моя дорогая Марджи, ваш муж безумен. В данный момент он подвержен весьма удобной форме безумия; Люк, вероятно, самый счастливый человек на Земле. Но что будет, если форма его безумия переменится?

— А разве паранойя может перейти во что-то другое?

Психиатр развел руками.

— Я все время забываю, что вы не дилетант. Нужно сказать, что его систематизированная иллюзия может приобрести иную, куда менее удобную форму.

— Например, он снова поверит в марсиан и усомнится в реальности людей?

Доктор Снайдер улыбнулся.

— Ну-у, не так резко, моя дорогая. Но вполне возможно… — Улыбка исчезла с его лица. — Словом, он может усомниться и в тех и в других.

— Вы, конечно, шутите?

— Нет, не шучу. Это вполне обычная форма паранойи. И если уж зашла об этом речь, форма веры, исповедуемой многими психически больными. Вы слыхали о солипсизме?

— Мне встречалось это слово.

— Оно латинское, solus — единственный, и ipse — сам. Это признание своего «я» единственной реальностью. Логическое следствие рассуждения, начинающегося с «Cogito, ergo sum» — «мыслю, следовательно существую», — а кончающегося констатацией невозможности сделать хотя бы шаг дальше. Вера, что мир вокруг тебя и все люди, кроме тебя самого, — просто плод твоего воображения.

Марджи рассмеялась.

— Теперь я вспомнила. Я слышала об этом в колледже.

— Многие однажды задумываются над этим, пусть даже и не всерьез. Вера соблазнительная и совершенно неопровержимая. Однако для параноика это готовая иллюзия, которую незачем даже упорядочивать или хотя бы обосновывать. А поскольку Люк уже не верит в марсиан, переход в эту веру может оказаться следующим шагом.

— Вы допускаете, что он может сделать этот шаг?

— Все возможно, моя дорогая. Мы в состоянии лишь внимательно наблюдать и быть готовыми к изменению, заранее отмечая признаки его приближения. А вы находитесь в самом лучшем положении, чтобы заметить первое предупреждение.

— Понимаю, доктор. Я буду осторожна. И спасибо вам за все.

Марджи вновь встала. На этот раз она взяла пакет и вышла.

Доктор Снайдер смотрел ей вслед. Потом какое-то время сидел неподвижно, глядя на дверь, за которой исчезла Марджи. Он дышал чаще, чем обычно.

«Чертов Деверо, — сказал он себе. — Нечувствительный к марсианам и женатый на такой женщине. Никто не должен иметь столько счастья разом, это просто нечестно».

Его собственная жена… впрочем, сейчас он предпочитал не думать о своей жене.

Во всяком случае не сразу после того, как расстался с Марджи Деверо.

Он взял в руку карандаш и подвинул к себе блокнот, где делал пометки к реферату, который собирался прочесть на собрании ячейки ППФ.

Да, существовал ППФ, Психологический противомарсианский фронт. Он набирал силу, хотя по-прежнему — по состоянию на середину июля, то есть спустя почти четыре месяца после Появления, — явно плыл в никуда.

В Соединенных Штатах, как и во всех прочих странах мира, почти все психологи и психиатры входили в подобные организации. Каждая сообщала о своих открытиях и теориях — к сожалению, теорий было больше, чем открытий, — в специальный филиал ООН, оперативно для этого созданный и названный ЦКТП, Центром координации психологического труда, главной задачей которого был перевод и распространение сообщений.

Один только Отдел переводов этого Центра занимал три больших здания и давал работу тысячам людей.

Членство в ППФ и аналогичных организациях в разных странах было добровольным, а работа бесплатной. Однако почти все, имеющие подходящую квалификацию, записались, а отсутствие оплаты не имело значения, поскольку все психологи и психиатры, сумевшие остаться в здравом уме, зарабатывали достаточно.

Разумеется, не собирались никакие конференции — толпа психологов была так же неработоспособна, как любая другая толпа. Множество людей означало множество марсиан, и уровень помех лишал выступления всякого смысла. Большинство членов ППФ работали сами по себе и отправляли отчеты по почте. Кроме того, они получали груды чужих отчетов и опробовали на пациентах идеи, которые казались стоящими.

Возможно, имелся и некоторый прогресс: что ни говори, а все меньше людей сходили с ума. Могло быть так — а могло и не быть, как утверждали некоторые, — что большинство землян с психикой слишком слабой, чтобы выносить марсиан, уже успели эмигрировать в безумие.

Другие прислушивались к совету, который психиатры давали еще остававшимся в здравом уме. По их мнению, размеры безумия уменьшались, когда человек окончательно понимал, что в психическом смысле игнорировать марсиан безопасно только до некоторой степени. Следовало отвечать им проклятиями и время от времени выходить из себя. В противном случае в человеке нарастала злость, словно пар в котле, лишенном выпускного клапана, и человек терял голову.

Не менее важным был совет не пытаться подружиться с ними. Поначалу люди пробовали это делать, и считалось, что максимальное число психических заболеваний вызывалось ответной реакцией. Множество людей, мужчин и женщин, пытались сделать это в первую ночь, а некоторые — еще долго после нее. Несколько человек — вероятно, они были святыми и к тому же удивительно сдержанными людьми — не прекращали попыток.

Секрет заключался в том, что марсиане постоянно перемещались. Ни один не оставался долго на одном месте или в контакте с одним и тем же человеком, семьей или группой людей. Нельзя исключить, хотя и трудно в это поверить, что чрезвычайно терпеливому человеку удалось бы жить в дружбе с каким-то марсианином и завоевать его доверие, если бы этот человек имел возможность долго общаться с этим марсианином.

Однако ни один марсианин не оказался «этим». Через минуту, через час, в крайнем случае назавтра, дружелюбный человек вдруг обнаруживал, что начинает все с самого начала с новым марсианином. Откровенно говоря, те, которые старались быть с ними вежливыми, замечали, что меняют марсиан чаще, чем те, которые огрызались. Симпатичные люди были скучны марсианам, их стихией был конфликт, только им они и наслаждались.

Впрочем, вернемся к ППФ.

Некоторые его члены предпочитали работать небольшими группами, ячейками. Особенно те, кто — будучи членами Психологического фронта — изучал, точнее, пытался изучать психологию марсиан. Иметь рядом марсианина даже удобно, когда их изучаешь или рассуждаешь о них.

Именно к такой ячейке, состоящей из шести членов, принадлежал доктор Элликот X. Снайдер, и в тот вечер она должна была собраться. А пока он вставил лист в пишущую машинку — заметки к реферату были готовы. Конечно, он предпочел бы просто прочитать его, пользуясь заметками, — доктор любил говорить и не выносил писанины, — однако всегда существовала опасность, что болтовня марсиан не позволит держать речь и придется пускать реферат по рукам. Кроме того, если члены ячейки одобряли содержание реферата, он отправлялся на более высокий уровень и даже получал шанс на публикацию. А именно реферат доктора Снайдера особенно заслуживал публикации.

Начало реферата доктора Снайдера выглядело так:

«Я уверен, что единственной психологической слабостью марсиан, их ахиллесовой пятой, является то, что они органически не могут лгать. Разумеется, мне известно, что мысль эта уже высказывалась и обсуждалась, как известно и то, что многие — особенно наши русские коллеги — истово верят, будто марсиане умеют лгать и фактически это делают, что причина, по которой они всегда говорят правду о наших делах — ибо никто еще не поймал их на доказанной лжи на темы о Земле, — двояка. Во-первых, это делает их болтовню более эффективной и раздражающей, так как мы не можем сомневаться в том, что нам говорят. Во-вторых, коль скоро нельзя доказать лживости в делах мелких, они готовят нас к тому, чтобы мы без всяких сомнений поверили в какую-то их большую ложь о собственной природе и причинах вторжения на Землю. Идея, что где-то должна таиться большая ложь, кажется нашим русским коллегам более обоснованной. Впрочем, так долго живя со своей собственной большой ложью…»

Доктор Снайдер перестал писать, прочел начало последней фразы и зачеркнул его. Поскольку реферат этот будет распространяться за границей, незачем заранее настраивать часть читателей против того, что он хочет сказать.

«Полагаю, однако, что с помощью логических аргументов можно неопровержимо доказать, что марсиане не только не лгут, но и вообще лгать не могут.

Разумеется, их цель — досадить нам как можно сильнее, однако из их уст ни разу не прозвучала одна фраза, которая усилила бы наши страдания свыше всякой меры: ни разу они не сказали нам, что собираются остаться здесь навсегда. С момента их появления единственным ответом — если они вообще давали его — на вопрос, когда они собираются вернуться домой или долго ли собираются здесь оставаться, было „не твое собачье дело“ или нечто подобное.

Для большинства из нас единственным, что позволяет нам держаться несмотря ни на что, является надежда, что однажды, завтра или через десять лет, марсиане уберутся отсюда и мы никогда больше их не увидим. Сам факт, что их появление было таким неожиданным, позволяет надеяться, что и уйдут они подобным же образом.

Если бы марсиане могли лгать, просто невероятно, чтобы они отказали себе в удовольствии сообщить нам, что они собираются стать постоянными жителями Земли. Значит, они не могут лгать.

Из этой простой логической посылки следует очень приятный вывод: очевидно, марсиане знают, что будут находиться на Земле не вечно. В противном случае им вовсе не нужно было бы лгать, чтобы еще более усилить наши страдания…»

В нескольких сантиметрах от правого уха доктора Снайдера раздался визгливый хохот. Доктор подскочил, но предусмотрительно не повернулся, зная, что увидит харю марсианина невыносимо близко от своего лица.

— Очень хитро, Джонни, очень хитро. И полезно, как ты знаешь, и полезно.

— Идеальный логический вывод, — заметил доктор Снайдер. — Исключительно логичный. Вы не можете лгать.

— А вот я могу, — сказал марсианин. — Подумай немного над логикой моего высказывания, Джонни.

Доктор Снайдер подумал над логикой этих слов и охнул. Поскольку марсианин утверждал, что может лгать, то либо он сказал правду и может лгать, либо солгал и не может…

Залп визгливого хохота вновь отдался в его ухе.

А потом воцарилась тишина, в которой доктор Снайдер вынул листок из машинки, мужественно отказался от идеи сложить его так, чтобы потом можно было вырезать снежинку, и вместо этого просто порвал его в клочья. Обрывки он швырнул в корзину для мусора и застыл, нахохлившись.

— Доктор Снайдер, что с вами? — донесся от двери голос Марджи.

— Ничего. — Он поднял голову, стараясь придать лицу обычное выражение. Вероятно, ему это удалось, потому что Марджи явно ни о чем не догадалась.

— Глаза болят от усталости, — объяснил он. — Я хотел, чтобы они немного отдохнули.

— Ага. Я отправила рукопись, а времени только четыре часа. Я точно не буду вам нужна?

— Нет. Хотя… минуточку. Загляните к Джорджу и скажите, чтобы сменил замок в комнате Люка. Пусть поставит обычный.

— Хорошо. Вы закончили свой реферат?

— Да, кончил.

— Вот и хорошо. Я поищу Джорджа.

Она вышла из комнаты, и вскоре с лестницы, ведущей в подвал, донесся стук ее каблуков.

Снайдер с трудом встал, чувствуя себя страшно усталым, разочарованным и пустым. Нужно отдохнуть, немного вздремнуть. Если он заснет и проспит собрание ячейки, в этом не будет ничего страшного. Он нуждался в сне больше, чем в еде или бесплодной дискуссии с коллегами психиатрами.

Тяжело ступая, он поднялся по лестнице на второй этаж и двинулся по коридору.

Перед дверью Люка он остановился и мрачно посмотрел на нее. Чертов счастливчик. Лежит там и думает или читает. А если поблизости крутятся марсиане, даже не знает об этом. Не видит их и не слышит.

Абсолютно счастлив и идеально приспособлен. Кто же спятил — Люк или все остальные?

И у него есть Марджи.

Чтоб ему пусто было! Надо бы бросить его на съедение волкам — другим психиатрам, — и пусть экспериментируют с ним и лечат, превращая в такого же несчастного, как и все, или загоняя в новый вид безумия, не такой приятный.

Надо бы, но он этого не сделает.

Снайдер вошел в комнату, которой всегда пользовался, когда не хотел возвращаться домой на Сигнал-Хилл, и закрыл дверь. Подняв трубку телефона, он позвонил жене.

— Пожалуй, я не вернусь сегодня, дорогая, — сказал он. — Я подумал, лучше позвонить тебе, пока ты не взялась за обед.

— Что-то случилось, Элликот?

— Нет, просто я здорово устал. Хочу вздремнуть и если просплю… в общем, мне нужно поспать.

— У тебя сегодня собрание.

— На него я тоже могу не успеть. Но если все-таки пойду, то потом приду домой.

— Хорошо, Элликот. Марсиане сегодня активны как никогда. Представляешь, двое из них…

— Пожалуйста, дорогая, не нужно о марсианах. Расскажешь в другой раз, хорошо? До свидания, дорогая.

Кладя трубку, он увидел в зеркале измученное лицо, свое собственное измученное лицо. Да, ему нужен сон. Он еще раз поднял трубку и позвонил секретарше, которая также обслуживала коммутатор и вела картотеку.

— Дорис? Не соединяй меня ни с кем. Если будут какие-то звонки, говори, что меня нет.

— Хорошо, доктор. До какого часа?

— До отмены моей просьбы. И передай то же Эстелл, когда придет, если я не позвоню до конца твоей смены, хорошо? Спасибо.

Он снова увидел в зеркале свое лицо. Щеки запали, седины стало в два раза больше, чем полгода назад.

«Так значит, марсиане не умеют лгать?» — спросил он самого себя.

Потом позволил себе довести эту мысль до ее страшного конца: «Если марсиане умели лгать — а они умели, — то факт, что не было разговоров о том, чтобы остаться навсегда, вовсе не доказывал, что они не останутся. Кто знает, может, позволяя нам жить надеждой и наслаждаясь нашими страданиями, они испытывали больше удовольствия, чем если бы прикончили человечество, отобрав у него надежду. Если бы все люди совершили самоубийство или спятили, марсианам не над кем стало бы издеваться».

А логика его рассуждений была так отчетливо красива и так красиво отчетлива…

В этот момент что-то затуманило его разум, и он не сразу вспомнил, где в его рассуждениях было слабое место. Ах да! Если кто-то утверждает, что может лгать, значит, он может; в противном случае он бы лгал, утверждая, что может лгать, а поскольку он лжет…

Снайдер сумел вырваться из этого порочного круга, прежде чем запутался окончательно. Сняв пиджак и галстук, он повесил их на спинку стула, сел на кровать и скинул ботинки.

Потом лег на спину и закрыл глаза.

Мгновением позже он резко подскочил, когда одновременно в оба его уха хрипло фыркнули. Он забыл о пробках.

Доктор встал, вложил в уши затычки и снова лег.

На этот раз он заснул.

И увидел сон.

О марсианах.

Научно-техническое движение против марсиан не было так организованно, как психологическое, однако выказывало большую активность. В отличие от психиатров, постоянно занятых с пациентами и едва выкраивающих время для научных исследований и экспериментов, физики посвящали изучению марсиан все свое время.

Научные исследования во всех остальных областях просто прекратились.

Линия фронта проходила через все крупные лаборатории мира. Брукхевен, Лос-Аламос, Харвич, Брауншвейг, Дубна, Троицк и Токаяма — вот лишь несколько из них.

Не говоря уже о чердаке, подвале и гараже каждого землянина, обладавшего минимальными знаниями в любой области науки или псевдонауки. Электротехника, электроника, химия, белая и черная магия, алхимия, лозоискательство, бионика, оптика, акустика, токсикология и топология практиковались как методы изучения или возможной обороны.

Марсиане должны были иметь слабое место. Должен был существовать способ заставить марсианина крикнуть «Ой!»

Их бомбардировали лучами альфа, бета, гамма, дельта, дзета, эта, тета и омега.

Когда подворачивался случай — а марсиане не избегали, но и не искали сами возможностей подвергнуться эксперименту, — их поражали электрическими разрядами во много миллионов вольт, захватывали в сильные и слабые магнитные поля, подвергали воздействию микро- и макроволн.

Их испытывали холодом, близким к абсолютному нулю, и максимальным жаром, какой мы только могли получить, — температурой синтеза атомного ядра. Нет, ее не удалось достичь в лаборатории. После некоторого колебания власти распорядились, несмотря на присутствие марсиан, провести пробный взрыв водородной бомбы, запланированный на апрель. Поскольку они и так уже знали все наши тайны, нам нечего было терять. Кроме того, имелась надежда, что кто-нибудь из них захочет взглянуть на бомбу вблизи в момент взрыва. Один марсианин уселся прямо на нее, а после взрыва приквимил на мостик адмиральского корабля и недовольно спросил:

— Не мог найти хлопушку получше, Джонни?

Их фотографировали для нужд науки во всех видах света, какие только можно придумать: в инфракрасном, ультрафиолетовом, дневном, в свете натриевых и дуговых ламп, в свете свечи, солнца, луны и звезд.

Их опрыскивали всеми известными жидкостями, включая синильную кислоту, тяжелую и святую воду, не забывали и средства от насекомых.

Звуки, которые они издавали голосом или иным способом, записывались с помощью всех известных устройств. Марсиан разглядывали в микроскопы, телескопы, спектроскопы и иконоскопы.

Практические результаты равнялись нулю; ни один ученый не сумел испортить настроение марсианину.

Теоретические результаты не имели значения. Очень мало удалось узнать о них сверх того, что и так знали после нескольких первых дней.

Они отражали свет только видимой части спектра: 0,0004-0,00076 мм; любое излучение выше или ниже этой полосы проходило сквозь них без потерь и преломления. Их невозможно было обнаружить рентгеновскими лучами, радиоволнами или радаром.

На них вообще не действовало ни гравитационное, ни магнитное поле. Никакой вид энергии, никакие твердые или газообразные вещества, которые мы смогли на них опробовать. Марсиане не поглощали и не отражали звук, однако могли его испускать.

Это интриговало ученых даже больше, чем то, что они отражают свет. Звук — явление более простое, чем свет, по крайней мере лучше изученное. Это волновое воздействие на упругую среду, обычно воздух, и если в телесном и реальном смысле марсиан в данном месте не было, как они могли вызывать колебания воздуха, которые мы слышали? Однако они их вызывали, и это были не субъективные впечатления в мозгах слушателей, поскольку звук этот можно было записывать и воспроизводить. Так же как можно было регистрировать и видеть на фотоснимке световые волны, которые они отражали.

Разумеется, ни один ученый ex definitione[43] не верил, что они были демонами или дьяволами. Однако многие ученые не хотели верить, что они прибыли с Марса или — если уж о том речь — из нашей Вселенной. Они наверняка представляли иной вид материи — если материи вообще, насколько мы понимаем ее сущность, — и, должно быть, явились из иной вселенной, в которой физические законы совершенно отличны от наших. А возможно, из другого измерения.

Или, что еще более возможно, они сами имели больше измерений, чем мы.

Разве не могли они быть двумерными существами, чей трехмерный облик являлся следствием их присутствия в трехмерной вселенной? Дамочки тоже кажутся на киноэкране трехмерными, пока не попытаешься схватить одну из них за руку.

Могли они также быть проекциями в трехмерный мир существ четырех- или пятимерных, наглость которых основывалась на обладании большим числом измерений, чем мы могли воспринять и понять.

Люк Деверо проснулся, потянулся и зевнул, испытывая блаженство и приятную расслабленность. Было третье утро недельного отдыха, который он устроил себе по окончании «Тропы в никуда». Самого заслуженного отдыха, который он когда-либо заслуживал: после завершения книги ровно за пять недель. Книги, которая принесет ему больше денег, чем любая из предыдущих.

К тому же — никаких проблем со следующей книгой. Уже какое-то время основные сюжетные линии были разложены по полочкам в его мозгу, и если бы Марджи не настаивала на отдыхе, он успел бы уже написать по крайней мере первую главу. У Люка руки чесались поскорее сесть за машинку.

Ну что ж, он поставил четкое условие: будет отдыхать, если и Марджи сделает то же самое. Из этого практически родился второй медовый месяц, почти идеальный.

«Почти идеальный?» — спросил он себя и тут же поймал свой мозг на попытке уйти от этого вопроса. Если даже второй медовый месяц не был идеальным, он не хотел знать почему.

Но почему не хотел знать? Это было всего на шаг дальше основного вопроса, но все-таки непонятно тяготило.

«А ведь я мыслю», — подумал он. А не должен бы, потому что мышление каким-то образом могло все испортить. Может, потому он и работал над книгой так напряженно, чтобы не мыслить?

Но чтобы не мыслить о чем? Его разум снова встревожился. И в этот момент Люк очнулся от полусна, и все к нему вернулось.

Марсиане.

«Посмотри в глаза правде, той правде, от которой ты старался сбежать: что каждый продолжает их видеть, а ты нет. Что ты безумен; а ведь ты знаешь, что это не так… или же все остальные сошли с ума.

Ни то ни другое не имеет смысла, а ведь один вариант из двух должен быть правдой. С тех пор как пять недель назад ты видел своего последнего марсианина, ты бежишь от этой проблемы и делаешь все, чтобы избежать мыслей о ней, поскольку даже мысли о таком страшном парадоксе могут снова довести тебя до безумия, в которое ты впал прежде и начал видеть…»

Люк со страхом открыл глаза и осмотрелся. Марсиан не было. Ну разумеется, ведь марсиан не существовало. Он был абсолютно уверен в этом, откуда бы ни бралась его уверенность.

Так же как в том, что теперь он был здоров.

Он повернулся, чтобы взглянуть на Марджи. Она спокойно спала с лицом невинным, как у ангела. Ее волосы цвета меда, рассыпанные по подушке, вызывали восторг даже непричесанными. Одеяло сбилось, обнажив нежный розовый сосок; Люк приподнялся на локте и склонил голову, чтобы его поцеловать. Но очень осторожно, чтобы ее не разбудить; бледный свет в окне ясно говорил, что еще очень рано. И чтобы не разбудить при этом самого себя. Прошедший месяц показал, что она не желала иметь с ним дела при свете дня, а только ночью и с этими чертовыми пробками в ушах, так что он не мог с ней разговаривать. Проклятые марсиане! Впрочем, эта сторона отпуска оказалась неплоха — ведь это их второй медовый месяц, а не первый; Марджи уже тридцать семь лет, и потребности ее с утра невелики.

Люк лег на спину и снова закрыл глаза, хотя уже знал, что не сможет заснуть снова.

И не смог. Может, через десять, а может, через двадцать минут он наконец почувствовал, что с каждой секундой все больше просыпается, поэтому осторожно выскользнул из кровати и оделся. Еще не было и половины седьмого, но он мог бы выйти и погулять по парку. А Марджи пусть поспит вволю.

Взяв туфли в руки, он на цыпочках вышел в холл и тихо притворил за собой дверь. Потом сел на лестнице, чтобы обуться.

Ни одна из входных дверей санатория не была заперта; полностью изолированные пациенты — менее половины всех больных — находились в палатах, часто под наблюдением. Люк вышел через боковую дверь.

Утро было безоблачное, хотя и холодноватое. Даже в первые дни августа раннее утро в южной Калифорнии может быть почти холодным, и Люк дрожал, жалея, что не надел пуловер под спортивную куртку. Впрочем, солнце поднялось уже довольно высоко, и скоро станет тепло. Если он будет идти быстро, ничего с ним не случится.

Энергично шагая, он добрался до забора, а затем пошел вдоль него. Поверху не было колючей проволоки, и любой среднеразвитый человек, включая и Люка, мог через него перебраться. Забор служил скорее для изоляции от города, чем как преграда.

Люк прикинул, не выбраться ли наружу и не погулять ли на свободе с полчасика, но потом отказался от этой мысли. Если его кто-то заметит, доктор Снайдер может забеспокоиться и лишить пациента привилегий. Доктор Снайдер — известный паникер. Кроме того, парк был обширен и можно было досыта нагуляться и в его пределах.

Он пошел дальше вдоль забора, потом свернул в аллею.

И тут увидел, что не один. На зеленой скамейке, какие во множестве были разбросаны по всему парку, сидел невысокий мужчина с густой черной бородой и в очках с золотой оправой. Он был одет с необычайной тщательностью, включая начищенные до блеска черные туфли, прикрытые легкими серыми гетрами. Люк с любопытством разглядывал гетры — он и не знал, что кто-то еще их носит. Бородач сосредоточенно смотрел поверх плеча Люка.

— Прелестное утро, — заметил Люк. Раз уж он остановился, было невежливо промолчать.

Бородач не реагировал. Люк повернул голову, посмотрел через плечо и увидел дерево. Ничего, кроме того, что обычно видишь, глядя на дерево: листья и ветки. Ни птичьего гнезда, ни хотя бы залетной птицы.

Люк снова повернулся к бородачу, но тот продолжал разглядывать дерево, по-прежнему не обращая внимания на Люка. Может, глухой? Или?..

— Прошу прощения, — сказал Люк, а когда не получил ответа, у него родилось страшное подозрение. Он шагнул вперед и осторожно коснулся плеча мужчины. Тот чуть вздрогнул, протянул руку и машинально потер плечо, не отводя, однако, взгляда от дерева.

«Что бы он сделал, если бы я размахнулся и ударил его?» — подумал Люк.

Вместо этого он вытянул руку и повел ею взад-вперед перед лицом мужчины. Бородач моргнул, снял очки, потер сначала один глаз, потом второй, снова надел очки и опять уставился на дерево.

Люк вздрогнул и пошел дальше.

«Боже, — сказал он сам себе, — он меня не видит, не слышит и не верит в то, что я здесь, перед ним. Точно так же, как я не верю…

И все же, когда я его коснулся, он это почувствовал, хотя…

Слепота истерического происхождения, объяснил мне доктор Снайдер, когда я спросил его, почему — если существуют марсиане — я не вижу пустых пятен, сквозь которые ничего не видно, даже если не замечаю самих марсиан.

Он объяснил мне еще, что я…

Точно как этот человек…»

Недалеко стояла еще одна скамейка, и Люк сел на нее, повернув голову, чтобы видеть бородача, все еще сидящего на своей лавке метрах в двадцати дальше. И все так же смотрящего на дерево.

«На что-то, чего там нет, — подумал Люк. — Или на что-то, чего там нет для меня, но существует для него. И кто же из нас прав?

Он думает, что меня нет, а я думаю, что я есть… и кто прав в этом немом споре?

Видимо, я; по этому вопросу, если не по всем другим. Я мыслю, следовательно, существую.

Но откуда мне знать, существует ли он?

Почему он не может быть плодом моего воображения?

Глупый солипсизм — пример сомнений, которые каждый переживает в возрасте созревания, а потом освобождается от них.

Однако это дает пищу для размышлений, когда другие люди и ты начинаете видеть все по-разному.

Не бородач, нет. Это просто еще один псих. Он тут ни при чем».

Возможно — только возможно, — что именно короткая встреча Люка с этим человеком подтолкнула его мысли на нужные рельсы.

В ту ночь, когда он упился с Грэшемом, прямо перед тем, как вырубиться, появился марсианин, и Люк поругался. «Я тебя придумал», — вспомнил он свои слова.

«Ну и что?

А если это правда? Что, если мой разум в пьяном виде признался в том, о чем трезвый не имел даже понятия?

А если солипсизм не так уж и глуп?

Что, если Вселенная и все люди внутри нее просто созданы воображением Люка Деверо?

Что, если это я, Люк Деверо, придумал марсиан в ночь их появления, когда сидел в одиночестве в домике Картера Бенсона под Индио?»

Люк встал и снова пошел, да побыстрее, чтобы ускорить работу мозга. Он сосредоточился на том вечере. Перед тем как в дверь постучали, ему пришла идея фантастического романа, который он пытался написать. Он еще подумал тогда: «Что было бы, если бы марсиане…»

Однако продолжения мысли он никак не мог вспомнить. Ее прервал стук марсианина.

Вот только прервал ли?

А если даже сознание не сформулировало эту мысль до конца, она закончилась уже в его подсознании: «Что было бы, если бы марсиане оказались маленькими зелеными человечками, видимыми, но и бесплотными, а через секунду один из них постучал бы в дверь и сказал: „Привет, Джонни. Это Земля?“» И с этого места идея развивалась.

Почему бы и нет?

А вот почему: он напридумывал уже сотни возможных ситуаций, если учесть короткие рассказы, но ни одна из них не воплотилась в тот момент, когда он о ней думал.

Ну… а если в ту ночь обстоятельства были несколько иными? Или, что правдоподобнее, в его разуме возник дефект от усталости мозга и беспокойства… вызвавший оторванность «факта» — книжного мира, который его разум обычно создавал вокруг себя, — от «фантазии», то есть того, что он воображал и переносил на бумагу в виде литературной фикции и что в данном случае действительно было фикцией-внутри-фикции.

Это имело смысл, хоть и звучало бессмысленно.

Но что же произошло чуть больше пяти недель назад, когда он перестал верить в марсиан? Почему другие люди, коль скоро они сами были плодами воображения Люка, не перестали в них верить и продолжали видеть то, во что сам он уже не верил и что, следовательно, перестало существовать?

Он заметил очередную скамейку и сел на нее. Да, это был крепкий орешек.

В самом деле? Ночью, пять недель назад, его разум пережил потрясение. Он не мог вспомнить, что именно случилось, за исключением того, что речь шла о марсианине, но, судя по результату — кататонии, — это было необычайно сильное потрясение.

Возможно, это просто выбило веру в марсиан из сознательной части его разума — той части, которая сейчас думала, — не убрав из подсознания расхождений между фактом и фикцией, между вымышленной «настоящей» Вселенной и сюжетом романа; расхождений, которые с самого начала сделали фиктивных марсиан мнимо реальными.

Он вовсе не был параноиком. У него просто была шизофрения.

Одна часть его разума — сознание, мыслящая часть, — не верила в марсиан и всегда знала, что их не существует.

Но вторая, глубинная часть, подсознание, создатель и очаг воображения и иллюзий, не получила этой информации. Подсознание по-прежнему считало марсиан настоящими, такими же настоящими, как все прочее, и точно так же, конечно, считали все прочие существа из его воображения — люди.

Люк встал и пошел дальше.

Все оказалось просто. Ему лишь требовалось как-то переслать необходимую информацию в свое подсознание.

Чувствуя себя довольно глупо, он мысленно крикнул:

«Эй, нет никаких марсиан! Другие люди тоже не должны их видеть!»

Помогло? А почему бы и нет, если он нашел нужное решение. А Люк не сомневался, что нашел его.

Он дошел до угла сада и повернул в сторону кухни. Завтрак должен быть уже готов, а ему нужно проверить по поведению других людей, по-прежнему ли они видят марсиан.

Люк посмотрел на часы. Было десять минут восьмого, еще двадцать минут до первого гонга на завтрак, но в большой кухне стояли стол и стулья, и уже с семи часов ранних пташек поили там кофе.

Он вошел в кухню и огляделся. Повар суетился у печи, сиделка готовила поднос с завтраком для какого-то изолированного пациента. Санитаров не было видно, вероятно, они накрывали столы в столовой.

На кухне две пациентки пили за столом кофе — обе в возрасте, одна в купальном халате, другая в обычном.

Все они выглядели спокойными и сдержанными, не выказывали никаких признаков волнения. Люк сам не мог заметить марсиан, ему нужно было определить их присутствие по реакции других людей.

«Нужно просто подождать», — решил он.

Он налил себе чашку кофе, отнес ее к столу и сел рядом с женщинами.

— Доброе утро, миссис Марчисон, — сказал он той, которую знал; Марджи вчера представила их друг другу.

— Доброе утро, мистер Деверо, — ответила миссис Марчисон. — А как ваша прелестная жена? Еще спит?

— Да. Я встал пораньше, чтобы немного пройтись. Отличное утро.

— Похоже на то. Это миссис Рэндолл, мистер Деверо, если вы еще не знакомы.

Люк пробормотал что-то вежливое.

— Очень приятно, мистер Деверо, — ответила миссис Рэндолл.

— Если вы гуляли в парке, то, может, видели моего мужа?

— Я встретил только одного человека, — ответил Люк, — мужчину с черной бородой.

Женщина кивнула, и Люк продолжил:

— Недалеко от северо-западного угла парка. Сидит на скамейке и все время вглядывается в дерево.

Миссис Рэндолл вздохнула.

— Наверняка обдумывает свою речь. На этой неделе он возомнил, будто он Исуко, бедняга. — Она отодвинула стул от стола. — Пойду скажу ему, что кофе готов.

Люк начал было отодвигать свой стул, собираясь сходить вместо нее, но вовремя вспомнил, что бородач его не видит и не слышит, поэтому передать ему сообщение будет сложно.

Когда дверь за ней закрылась, миссис Марчисон коснулась ладонью руки Люка.

— Такая милая пара, — заметила она. — Это просто ужасно…

— Миссис Рэндолл производит очень приятное впечатление, — ответил Люк. — С ним же мне… гм… не удалось познакомиться. Оба они… гм?

— Да, разумеется, но каждый думает, что только другой. — Женщина наклонилась ближе. — Но я кое-что подозреваю, мистер Деверо. Мне кажется, оба они шпионы с Венеры! — Она прошипела это буквально ему в ухо, так что Люк откинулся назад и, делая вид, что вытирает губы, стер брызги со щеки.

Чтобы сменить неприятную тему, он спросил:

— Что она имела в виду, говоря, что ее муж на этой неделе сука?

— Не сука, мистер Деверо. Исуко.

Теперь, когда ему повторили, слово или фамилия показалось ему знакомым, но Люк все еще не мог вспомнить, где и когда его слышал.

Он вдруг подумал, что может оказаться в неловком положении, если миссис Рэндолл приведет мужа к столу в его присутствии. Поэтому он воздержался от дальнейших расспросов, быстро допил кофе и попрощался, сказав, что хочет проверить, не проснулась ли его жена.

Ему удалось исчезнуть вовремя — Рэндоллы как раз входили в кухню.

Услышав, что Марджи ходит по комнате, Люк тихо постучал, чтобы не испугать ее, и вошел.

— Люк! — Она обняла его за шею и поцеловала. — Был на прогулке в парке? — Марджи кончала одеваться; на ней были лифчик, трусики и туфли, а платье она отложила, чтобы освободить руки.

— Да, и выпил кофе. Надевай платье, можно идти на завтрак.

Он сел в кресло и стал смотреть, как она поднимает платье над головой и начинает классическую серию изгибов, неуклюжих и все-таки чарующих, когда на них смотришь.

— Марджи, что или кто такой Исуко?

Из-под платья донеслись какие-то сдавленные звуки, а потом из воротника вынырнула голова. Марджи с удивлением смотрела на Люка, пока руки ее разглаживали складки материи.

— Люк, ты не читаешь газ… Впрочем, конечно, не читаешь. Но ты должен помнить Ято Исуко с тех пор, когда еще читал!

— Разумеется, — сказал Люк. Имя и фамилия, произнесенные вместе, помогли ему вспомнить, кем был этот человек. — О нем теперь часто вспоминают в новостях?

— Вспоминают в новостях? Вот уже три дня, как он сам по себе новость. Завтра он должен выступить с речью по радио на весь мир. С тех пор как об этом объявлено, газеты не пишут ни о чем другом.

— Выступление по радио? А разве марсиане не мешают?

— Уже не могут, Люк. Тут мы с ними справились: изобрели новый микрофон, гортанный, и марсиане не могут уже встревать. Это была большая сенсация, неделю назад, перед заявлением Исуко.

— А как это действует? Я о микрофоне.

— Он вообще не принимает звук, как таковой. Я не инженер и не знаю подробностей, но он снимает вибрации непосредственно с гортани говорящего и преобразует их в радиоволны. Не нужно даже говорить громко, достаточно… как же это называется?

— Артикулировать, — подсказал Люк, вспомнив свой собственный опыт общения с подсознанием несколько минут назад. Интересно, помогло ли это? Он не видел признаков марсиан вокруг себя.

— А о чем будет его речь?

— Никто этого не знает, но все считают, что о марсианах… о чем еще мог бы он сказать всему миру? Ходят слухи — никто не знает, правда ли это, — что некий марсианин установил наконец деловой контакт с Исуко и сказал, на каких условиях марсиане покинут Землю. Это похоже на правду. Должен же у них быть какой-то предводитель, король там, президент, диктатор или как его еще… И если бы он захотел установить контакт, Исуко — самая лучшая кандидатура.

Люк сумел удержаться от усмешки, даже не кивнул головой. Какой сюрприз ждет Исуко завтра…

— Марджи, когда ты в последний раз видела марсианина?

Она посмотрела на него с легким удивлением.

— Почему ты спрашиваешь, Люк?

— Ну… из любопытства.

— Если хочешь знать, их сейчас двое в комнате.

— Вот как…

Не помогло.

— Я готова, — сказала Марджи. — Идем вниз?

Подали завтрак. Люк ел угрюмо, совсем не чувствуя вкуса ветчины и яиц; с тем же успехом это могли быть опилки.

Почему не помогло?

Проклятое подсознание! Может, оно глухо к его артикуляции?

А может, просто не верит ему?

Внезапно он пришел к выводу, что должен вырваться из этого заведения. Здесь было не место для решения подобных проблем — могло оказаться, что это сумасшедший дом, хотя кто-то и назвал его санаторием.

А общество Марджи настолько же чаровало, насколько и отвлекало.

Он был совершенно один, когда придумал марсиан, — значит, один должен от них избавиться. Один, вдали от всего и всех.

Домик Картера Бенсона вблизи Индио? Разумеется, ведь там все и началось!

Правда, был август и днем там царила адская жара, зато Картера там сейчас наверняка нет. Значит, незачем спрашивать разрешения, он даже не будет знать, что Люк туда поехал, и не выдаст его, если Люка начнут искать. Марджи не знала этого места, он никогда не упоминал ей о нем.

Но надо быть осторожным. Сейчас ускользать слишком рано, потому что банк открывают только в девять, а именно там должна быть его первая остановка. Слава богу, Марджи открыла им общий счет и принесла ему бланк с образцами подписей. Нужно будет снять несколько сотен долларов, чтобы хватило на подержанную машину; иного способа добраться до домика Бенсона не было. А свою машину он продал, еще когда уехал из Голливуда. Пришлось отдать ее всего за двести пятьдесят долларов, хотя несколько месяцев назад — тогда еще существовало такое понятие, как езда ради удовольствия, — он мог бы получить все пятьсот. Ничего, зато теперь машины дешевы; меньше чем за сотню можно будет подыскать что-нибудь подходящее, чтобы доехать до места и выбираться в Индио за покупками… если то, что он задумал, отнимет много времени.

— Плохо себя чувствуешь, Люк?

— Да нет, с чего бы? — ответил он и решил, что можно начинать подготовку к своему бегству. — Просто спать хочется. Я все ворочался ночью, вряд ли поспал больше двух часов.

— Может, пойдешь наверх и вздремнешь, дорогой?

Люк сделал вид, что мешкает.

— Ну… может, попозже, когда совсем уж невтерпеж станет. Сейчас я чувствую вялость, какую-то тяжесть, но не знаю, засну ли.

— Хорошо… Хочешь чем-нибудь заняться?

— Может, поиграем в бадминтон? Пока я не устану настолько, чтобы заснуть и проспать несколько часов?

Для игры в бадминтон было, пожалуй, слишком ветрено, однако они поиграли с полчаса, до половины девятого, после чего Люк зевнул и объявил, что теперь всерьез захотел спать.

— Ты можешь сходить со мной наверх, — предложил он. — Если тебе что-то нужно в комнате, можешь взять это сейчас и потом не беспокоить меня до обеда, если я просплю так долго.

— Иди один, мне ничего не нужно. Обещаю не будить тебя до двенадцати.

Люк поцеловал ее, жалея, что поцелуй так короток. Ведь они снова расстаются. Он вошел в здание и отправился наверх, к себе в комнату.

Там Люк сел за машинку и написал Марджи записку, заверяя, что любит ее, но должен сделать нечто важное и что беспокоиться не стоит, потому что он скоро вернется.

Затем он открыл сумочку Марджи и взял деньги на такси до города, на случай, если сможет его поймать. Если получится, он сэкономит немного времени, но даже если придется всю дорогу до банка идти пешком, то и тогда он попадет туда до одиннадцати, и будет еще достаточно рано.

Люк выглянул в окно — проверить, не наткнется ли в парке на Марджи. Оказалось, что нет. Он перешел к окну в конце холла, но и оттуда ее не увидел. Зато, когда осторожно спускался по лестнице, услышал ее голос, доносящийся из открытой двери в кабинет доктора Снайдера:

— …Я не очень беспокоюсь, но он вел себя как-то странно. Хотя не думаю, чтобы…

Люк бесшумно вышел через боковую дверь и пробрался на зады сада, где ряд деревьев заслонял забор от построек.

Теперь единственной опасностью оставалось, что кто-нибудь увидит, как он лезет через забор, и позвонит в полицию или в санаторий.

Но никто его не увидел.

Было пятое августа 1964 года. В Нью-Йорке — без нескольких минут час, в иных часовых поясах — соответственно.

Близился великий момент.

Ято Исуко, генеральный секретарь Организации Объединенных Наций, одиноко сидел в небольшой студии радиостанции. Он был готов и теперь только ждал.

Полон надежд и опасений.

Ларингофон был на своем месте, в ушах генерального секретаря торчали пробки, которые позволят ему не отвлекаться, когда он начнет говорить. Кроме того, он закроет глаза, как только режиссер подаст знак.

Вспомнив, что ларингофон еще не включен, он несколько раз откашлялся, не сводя глаз с небольшого окошечка и человека по другую сторону стекла.

Ему вот-вот предстояло обратиться к самой большой аудитории, которая когда-либо слушала отдельного человека. Когда-либо и где-либо. За исключением группки дикарей и детей, еще слишком маленьких, чтобы говорить и понимать, практически все люди на планете услышат его слова — прямо или через переводчика.

Подготовка была настолько же тороплива, насколько утомительна. Все правительства Земли сотрудничали в полной мере, все радиостанции мира будут принимать и ретранслировать его выступление. Каждая действующая радиостанция и многие из тех, что закрылись, но быстро активировались для этой цели. И все корабли на всех морях.

Нужно будет говорить не торопясь, делать паузы после фраз, чтобы тысячи переводчиков могли за ним успеть.

Даже кочевники в самых отсталых районах, и те будут слушать: предприняты необходимые меры, чтобы там, где это только возможно, туземцы выслушали переводы, даваемые по горячим следам у ближайшего радиоприемника. В цивилизованных государствах все еще работающие заводы и учреждения будут закрыты, а их работники соберутся перед приемниками и громкоговорителями; людей, остающихся дома и не имеющих приемников, просили присоединяться к соседям, у которых они есть.

Отсюда следовало, что слушать его будут три миллиарда людей. И миллиард марсиан.

Если повезет, он станет самым известным… Исуко быстро отогнал эту тщеславную мысль. Он должен думать об интересах человечества, а не о своих собственных. И если ему повезет, нужно будет немедленно уйти с должности: пользоваться своим успехом некрасиво.

Если же он проиграет… впрочем, и об этом нельзя думать.

Похоже, в студии не было марсиан, во всяком случае, в той части режиссерской комнаты, которую он видел через стекло, не было ни одного.

Исуко еще раз откашлялся, и вовремя. По другую сторону окна оператор повернул ручку и кивнул ему.

Ято Исуко закрыл глаза и заговорил.

— Жители Земли, — сказал он, — я обращаюсь к вам и, через вас, к нашим гостям с Марса. Прежде всего к ним. Однако нужно, чтобы вы тоже слушали и, когда я закончу, могли ответить на вопрос, который я вам задам.

Затем он продолжал:

— Марсиане, по причине, известной только вам, вы не говорили, почему оказались среди нас. Возможно, вы действительно подлы и злобны, и наши страдания доставляют вам удовольствие.

Возможно, ваша психика, образ вашего мышления настолько чужды нам, что мы не поняли вас, хотя вы прилагали все усилия, чтобы объяснить нам свое поведение.

Но я не верю ни в то, ни в другое.

Если бы вы действительно были таковы, какими выглядите или каких изображаете — сварливыми и мстительными, — мы хотя бы несколько раз поймали вас на ссорах или драках между собой.

Однако мы ничего такого не слышали и никогда не видели. Марсиане, вы просто маскируетесь перед нами, изображаете кого-то, кем не являетесь.

Люди по всей Земле зашевелились…

— Марсиане, — продолжал Исуко, — есть какая-то тайная цель в том, что вы делаете. Это может и должно быть одним из двух, разве что понимание ваших мотивов превосходит мои возможности, разве что ваши мотивы выходят за пределы человеческой логики.

Возможно, ваши мотивы благородны и вы прибыли сюда с чистой душой. Вы знали, что мы разобщены, ненавидим друг друга, ведем между собой войны и находимся на пороге последней решающей войны.

Возможно, вы пришли к выводу, что мы, будучи такими, какие есть, можем объединиться только ради общей борьбы с противником; когда общая ненависть превосходит взаимную враждебность, она уже кажется настолько бессмысленной, что мы о ней почти и не помним.

Но есть и другая возможность — вы доброжелательны, хотя и не враждебны. Возможно, узнав, что мы стоим на пороге космических полетов, вы не захотели видеть нас на Марсе.

Возможно, на Марсе вы вполне вещественны, подвержены ударам и потому боитесь нас; боитесь, что мы могли бы вас завоевать, вскоре или через несколько столетий. Кто знает, может, мы просто скучны вам, как наверняка вам скучны наши радиопередачи, и вы просто не хотите нашего присутствия на своей планете.

Если один из двух упомянутых мною мотивов соответствует действительности, а я считаю, что третьего не дано, вы должны понимать, что, вынуждая нас поступать определенным образом или запрещая нам отправляться на Марс, скорее вызвали бы враждебность, чем достигли бы своей цели.

Вы хотели, чтобы мы сами поняли это и поступали согласно вашим желаниям.

Разве важно, чтобы мы знали или, скорее, угадали, какая из двух основных целей соответствует действительности?

Так вот, независимо от этого я докажу вам, что вы добились своей цели.

Я говорю от имени всех жителей Земли и сейчас докажу это.

Затем он добавил:

— Мы клянемся закончить войны между собой. Клянемся никогда не отправлять ни одного космического корабля на вашу планету — разве что однажды вы пригласите нас к себе, но и тогда вам придется нас упрашивать.

Наконец он торжественно произнес:

— А теперь доказательство. Земляне, согласны ли вы со мной по этим двум вопросам? Если да, то где бы вы ни были, подтвердите это так громко, как только можете! Но чтобы переводчики успели за мной, подождите немного, пока я дам вам знать и скажу… пора!

— ДА!

— YES!

— OUI!

— SI!

— ТАК!

— НАЛ!

— NAM!

— SZI!

— JA!

— ANO!

— LA!

И тысячи других слов, каждое из которых означало одно и то же. Вырвавшиеся из глоток и вместе с тем из сердец всех людей, что слушали Исуко.

И среди них ни одного «но» или «нет».

Это был самый чудовищный звук под солнцем. По сравнению с ним водородная бомба была комариным писком, а извержение Кракатау — тихим шепотом.

Не было никаких сомнений, что все марсиане на Земле услышали его. Если бы между планетами имелась атмосфера, передающая звуковые колебания, его услышали бы и марсиане на Марсе.

Ято Исуко услышал его, несмотря на пробки в ушах. И почувствовал, как от него содрогнулось все здание.

Он не произнес ни слова больше, чтобы не портить эффект от этого великолепного звука. Открыв глаза, он кивнул оператору, глубоко вздохнул, заметил движение переключателя, потянулся к ушам и вынул пробки.

Потом встал, совершенно выжатый, и медленно направился к небольшому тамбуру, отделявшему студию от коридора. Там он остановился на секунду, чтобы успокоиться.

При этом он случайно повернулся и увидел свое отражение в зеркале на стене.

На голове его по-турецки сидел марсианин. Исуко увидел в зеркале его ехидный взгляд и услышал, как марсианин сказал ему:

— Отцепись, Джонни.

Тогда Исуко понял, что пришло время для того, к чему он приготовился на случай неудачи.

Вытащив из кармана церемониальный кинжал, Исуко вынул его из ножен, а потом сел на пол так, как того требовала традиция. Обратившись к своим предкам, он свершил краткий вступительный ритуал, а затем с помощью кинжала…

…ушел с поста генерального секретаря Организации Объединенных Наций.

В день выступления Исуко биржу закрыли в полдень.

Назавтра, шестого августа, она снова закрылась в полдень, но по другой причине: президент распорядился в срочном порядке закрыть ее на неопределенное время. В то утро акции, стоимость которых в момент открытия биржи равнялась лишь доле вчерашней цены, которая в свою очередь равнялась доле цены домарсианских времен, не находили покупателей и стремительно падали. Чрезвычайное распоряжение остановило сделки в тот момент, когда по крайней мере часть акций стоила не дороже бумаги, на которой они были отпечатаны.

Еще одна сенсация ждала людей в тот день: сообщение правительства о девяностопроцентном сокращении вооруженных сил. На пресс-конференции президент признал, что решение это продиктовано отчаянием. Это значительно увеличит ряды безработных, однако шаг этот стал неизбежен, поскольку правительство фактически обанкротилось. Проще держать людей на пособии, чем в казармах. Все другие государства поступали подобным же образом, однако все равно оставались на грани банкротства. Каждое из этих распоряжений еще вчера бы вызвало революцию… если не учитывать, что даже самые фанатичные революционеры не желали принимать власть в таких условиях.

Теснимый, терроризируемый, отуманенный, преследуемый и подталкиваемый средний гражданин среднего государства с тревогой смотрел в таинственное будущее и с тоской мечтал о старых добрых временах, когда главными его заботами были болезни, налоги и термоядерная бомба.

Часть третья

Уход марсиан

В августе 1964 года человек с довольно необычным именем Хирам Педро Обердорфер из Чикаго, штат Иллинойс, изобрел устройство, которое назвал субатомным антикосмитным супервибратором.

Мистер Обердорфер получил образование в Гейдельберге, штат Висконсин. Его формальное образование закончилось восьмым классом, но на протяжении пятидесяти с лишним лет, которые прошли с тех пор, он был запойным читателем научно-популярных журналов и статей на темы науки в воскресных приложениях. Он был теоретиком-энтузиастом и, по его собственным словам — а кто мы такие, чтобы в них сомневаться? — «знал науку лучше всех этих лаборантов».

В течение многих лет он работал привратником дома на Деарборн-стрит недалеко от Гранд-авеню и жил в двух подвальных комнатах того самого дома. В одной комнате он готовил, ел и спал, во второй проводил ту часть жизни, которая имела для него основное значение. Это была его мастерская.

Кроме рабочего стола и различных электрических инструментов, в мастерской находились несколько шкафчиков, а в них и на них, а также на полу и в ящиках валялись части старых автомашин, старые же радиодетали, старые части старых швейных машин и пылесосов. И это не говоря о частях машин стиральных и пишущих, велосипедов, газонокосилок, лодочных моторов, телевизоров, часов, телефонов, всевозможных инструментов, электрических моторчиков, фотоаппаратов, граммофонов, электрических вентиляторов, двустволок и счетчиков Гейгера-Мюллера. Словом, неисчислимые сокровища в одной маленькой комнате.

Его обязанности привратника были не очень обременительны, особенно летом, и оставляли множество времени на изобретения или на второй его любимый способ времяпрепровождения — отдых и размышления на площади У Психов.

Площадь У Психов — это небольшой городской парк на перекрестке улиц, и называется он, конечно, по-другому, однако никто этим названием не пользуется. Живут там в основном бродяги, пьянчужки и повернутые всех сортов. Сразу уточним, что мистер Обердорфер не был одним из них. Он имел постоянную работу и пил исключительно пиво, да и то в разумных количествах. На случай обвинения в психической болезни он мог доказать свою нормальность, поскольку имел документы, выданные при выписке из психиатрической клиники, в которой провел некоторое время несколько лет назад.

Мистеру Обердорферу марсиане докучали гораздо меньше, чем большинству людей, — по счастливому стечению обстоятельств он был совершенно глух.

Конечно, кое в чем они мешали и ему. Не имея возможности слушать, он обожал разговаривать. Можно даже сказать, что мистер Обердорфер думал вслух, поскольку обычно он разговаривал сам с собой все время, пока занимался изобретениями. Разумеется, выходки марсиан были ему не страшны — даже и не слыша себя, он прекрасно знал, что говорит, заглушали его при этом или нет. Однако у него был дружок, с которым он любил поболтать, — мужчина по имени Пит. Обердорфер пришел к выводу, что марсиане порой вмешивались в его одностороннюю беседу с другом.

Летом Пита всегда можно было найти У Психов — на четвертой скамейке по левой стороне аллеи, ведущей наискосок от центра скверика к юго-восточному углу. Осенью Пит исчезал. Обердорфер предполагал, что он улетает на юг с птицами. Однако каждой весной он появлялся снова, и мистер Обердорфер мог вернуться к прерванному разговору.

Это действительно была односторонняя беседа, поскольку Пит был немым. Впрочем, он с удовольствием слушал мистера Обердорфера, верил, что видит перед собой великого мыслителя и ученого, с чем мистер Обердорфер полностью соглашался. Для поддержания беседы Питу хватало нескольких простых жестов: кивок или покачивание головой означали да или нет, поднятые брови — просьбу дополнительного объяснения. Но даже эти сигналы редко бывали нужны: обычно хватало выражения восторга или напряженного внимания слушателя. Еще большей редкостью было использование карандаша и блокнота, каковые мистер Обердорфер постоянно носил с собой.

Однако в то особенное лето Пит все чаще применял новый сигнал — прикладывал ладонь к уху. Когда Пит впервые использовал его, мистер Обердорфер удивился, поскольку знал, что говорит достаточно громко. Он подал Питу бумагу и карандаш с просьбой объясниться, и Пит написал: «Ничо не слышу. Марсианы шумят».

В связи с этим мистер Обердорфер почувствовал себя обязанным говорить громче, но факт этот слегка его раздражал. Впрочем, гораздо меньше, чем обитателей соседних скамеек, которым его громкий голос мешал уже после того, как болтовня марсиан прекратилась. И это понятно — ведь мистер Обердорфер никоим образом не мог знать, что марсиане уже ушли.

Даже когда в то особенное лето Пит не просил говорить громче, разговор был уже не тем, что прежде. Слишком часто выражение лица Пита ясно говорило о том, что он слушал что-то другое, вместо — или кроме — мистера Обердорфера. И каждый раз, когда мистер Обердорфер оглядывался при этом по сторонам, он замечал марсианина или марсиан и знал уже, что Пит беспокоится, и это может довести Пита до невроза, а значит, косвенным образом, должно довести до невроза и его самого.

Мистер Обердорфер начал подумывать, не стоит ли сделать чего-нибудь с этими марсианами.

Однако только к середине августа он окончательно решил что-то с ними делать. В середине августа Пит неожиданно исчез с площади У Психов. Несколько дней подряд мистеру Обердорферу не удавалось найти Пита, и он принялся расспрашивать обитателей соседних скамеек, тех, которых видел настолько часто, что мог считать здешними завсегдатаями, что с ним случилось. Какое-то время он не получал в ответ ничего, кроме покачиваний головой или иных знаков отказа, например пожатия плечами. Потом вдруг какой-то мужчина с седой бородой начал ему что-то объяснять, на что мистер Обердорфер ответил, что он глухой, и протянул тому блокнот и карандаш. Возникла временная трудность, когда оказалось, что бородач не умеет ни писать, ни читать, однако они нашли посредника, достаточно трезвого, чтобы выслушать историю седобородого и изложить ее в письменном виде мистеру Обердорферу. Пит, оказывается, сидел в тюрьме.

Мистер Обердорфер тут же отправился в полицию и после многих недоразумений, вызванных тем, что там было предостаточно Питов, а он не знал фамилию своего приятеля, разведал наконец, где того держат. Он немедленно побежал туда, чтобы увидеться с другом и помочь, если сможет.

Оказалось, что Пит уже осужден и не будет нуждаться в его помощи еще тридцать дней; впрочем, он с удовольствием принял десять долларов на курево.

Все-таки мистеру Обердорферу удалось «поговорить» с Питом с помощью карандаша и блокнота и узнать, что случилось.

Очищенная от орфографических ошибок версия событий Пита выглядела так, что он ни в чем не был виноват, а полиция его просто подставила. В общем, он был немного пьян, иначе не пытался бы совершить кражу среди бела дня, да еще в присутствии марсиан.

Марсиане заманили его в киоск и обещали постоять на шухере, а потом заложили и, пока он набивал карманы, натравили на него копа. Во всем были виноваты только марсиане.

Его патетический рассказ настолько раззадорил мистера Обердорфера, что он сразу решил сделать что-то с марсианами. В тот же вечер. Он человек терпеливый, но теперь его терпение кончилось.

По пути домой он решил нарушить свою многолетнюю привычку и поесть в ресторане — если не придется прерывать мыслительный процесс для еды, он выиграет еще на старте.

Заказав свиные ножки с кислой капустой и дожидаясь, пока принесут заказ, он начал думать. Но тихо, чтобы не мешать другим людям у бара.

Он упорядочил для себя все, что прочитал о марсианах в научно-популярных журналах, а также все, что прочел об электричестве, электронике и теории относительности.

Логичное решение он получил одновременно с тем, как ему подали ножки с капустой.

— Это должен быть, — сказал он официантке, — субатомный антикосмитный супервибратор! Только он с ними справится.

Ее ответ, если он вообще последовал, прошел незамеченным, и мы его не приводим.

Разумеется, ему пришлось прекратить думать, пока он ел, однако он громко думал всю дорогу домой. Едва оказавшись у себя, Обердорфер отключил сигнальное устройство — вместо звонка у него была красная мигалка, — чтобы ни один жилец не мог ему помешать чепухой о текущем кране или испортившемся холодильнике, и взялся за монтаж субатомного антикосмитного супервибратора.

«Этот лодочный мотор используем для привода, — подумал он, воплощая слово в дело. — Только снять винт, и будет готов генератор постоянного напряжения на… сколько же вольт?» Поднял напряжение трансформатором, пустил его в индукционную катушку и продолжал работу.

Только однажды столкнулся он с серьезной трудностью. Это произошло, когда он понял, что ему понадобится вибрационная мембрана диаметром в двадцать сантиметров. Ничего подобного в его мастерской не было, а поскольку было почти восемь часов и все магазины уже закрылись, он едва не отказался от своей затеи.

Однако его спасла Армия Спасения, о которой он вовремя вспомнил. Выйдя из дома, Обердорфер направился на Кларк-стрит и бродил по улице, пока девица из Армии не прибыла для обхода баров. Пришлось пожертвовать ради дела тридцатью долларами, прежде чем она согласилась расстаться со своим бубном; и хорошо еще, что она сдалась на этой сумме, поскольку это были все деньги, которые он имел при себе. Кроме того, если бы она не согласилась, он решился уже вырвать бубен и бежать, а это, вероятно, кончилось бы для него встречей с Питом в его новом обиталище. Мистер Обердорфер был полным мужчиной и быстро бегать не умел — одышка мешала.

Бубен после удаления с него бляшек оказался в самый раз для его целей. Посыпанный щепоткой намагниченных опилок и размещенный между катодной лампой и алюминиевой кастрюлей, служащей сеткой, он не только отфильтрует нежелательные лучи дельта, рассчитал мистер Обердорфер, но вибрация опилок — после запуска лодочного мотора — еще и вызовет необходимую флуктуацию индуктивности.

Спустя час после обычного своего времена отхода ко сну мистер Обердорфер припаял последний контакт и отступил на шаг, чтобы взглянуть на деле рук своих. Потом довольно вздохнул. Хорошо. Должно сработать!

Затем он проверил, на всю ли ширину охвачено вентиляционное отверстие. Субатомная вибрация должна иметь выход, иначе она будет действовать только в этой комнате. Зато, однажды выпущенная, она отразится от ионосферы и, подобно радиоволнам, в несколько секунд обежит весь мир.

Убедившись, что в баке лодочного мотора довольно топлива, он намотал на ротор шнур и приготовился дернуть, но тут призадумался. Марсиане заглядывали в мастерскую время от времени в течение всего вечера, но в этот момент ни одного не было. Лучше подождать, пока появится хоть один, а потом запустить машину и сразу же убедиться, действует она или нет.

Он перешел в другую комнату, вынул из холодильника бутылку пива и открыл ее. Вернувшись с нею в мастерскую, он сел, потягивая пиво, и стал ждать марсианина.

Где-то снаружи пробили часы, но мистер Обердорфер, будучи глухим, этого не услышал.

Марсианин появился, сидя верхом на субатомном антикосмитном супервибраторе.

Мистер Обердорфер отставил пиво, протянул руку и дернул шнур. Мотор завелся, машина заработала.

С марсианином ничего не случилось.

— Ему нужно несколько минут, чтобы накопить потенциал, — объяснил мистер Обердорфер, скорее самому себе, чем марсианину.

Он снова сел и взялся за пиво, дожидаясь, пока пройдут эти несколько минут.

Было примерно пять минут двенадцатого чикагского времени, 19 августа, среда.

В четыре часа 19 августа 1964 года в Лонг-Бич, штат Калифорния, — это соответствовало шести вечера в Чикаго, почти точно то время, когда мистер Обердорфер пришел домой, съев порцию свиных ножек с кислой капустой и готовый начать работу над своим субатомным и прочее. — Марджи Деверо остановилась в дверях кабинета доктора Снайдера и спросила:

— Вы заняты, доктор?

— Нисколько, Марджи. Входите, — ответил заваленный работой доктор Снайдер. — Садитесь, пожалуйста.

Она села.

— Доктор, — сказала Марджи, слегка запыхавшись, — я наконец придумала, как мы сможем найти Люка.

— Надеюсь, это хорошая идея, Марджи. Прошло уже две недели.

Прошло уже на день больше. Минуло пятнадцать дней и четыре часа с тех пор, как Марджи вошла в их с Люком комнату наверху, чтобы разбудить Люка, и вместо мужа нашла записку.

Она побежала с ней к доктору Снайдеру. Их первой мыслью был банк, поскольку, кроме нескольких долларов из сумочки Марджи, денег у Люка не было. Однако в банке ответили, что Люк уже снял пятьсот долларов с общего счета.

Позднее стало известно, что примерно через полчаса после визита Люка в банк какой-то мужчина, соответствующий описанию, но назвавшийся другой фамилией, купил подержанную машину и заплатил за нее сто долларов наличными.

У доктора Снайдера была рука в полиции, и по всему юго-западу пошел кружить словесный портрет Люка, а также описание его машины — старого желтого «меркури» модели 1957 года. Сам же доктор Снайдер кружил по всем психиатрическим заведениям того же региона.

— Мы пришли к выводу, — продолжала Марджи, — что он, скорее всего, поехал в тот же домик, где находился в ночь появления марсиан. Вы по-прежнему так считаете?

— Конечно. Он уверен, что придумал марсиан, — так сказано в записке. Поэтому ясно, что он вернулся в то самое место, чтобы постараться воспроизвести те самые обстоятельства и исправить то, что, по его мнению, он сделал. Однако вы говорили, будто понятия не имеете, где находится этот домик.

— Я по-прежнему этого не знаю, кроме того, что он должен находиться недалеко от Лос-Анджелеса. Но мне кое-что вспомнилось, доктор. Несколько лет назад Люк упомянул, что Картер купил себе хату где-то недалеко от Индио. Держу пари, это именно то.

— Вы уже говорили с этим Бенсоном, правда?

— Да, я звонила ему. Только я спрашивала, не видел ли он Люка. Он ответил, что нет, но обещал сообщить, если что-то услышит. Я не спрашивала, пользовался ли Люк его домом в марте, а Картеру не пришло в голову сказать мне об этом, потому что я не рассказала ему всей истории и того, что Люк, по нашему мнению, мог вернуться туда. Я просто не подумала об этом.

— Гм, — буркнул врач. — Что ж, хоть какой-то шанс. Но может ли Люк пользоваться домом Бенсона без его согласия?

— В марте, вероятно, согласие у него было. На этот же раз он скрывается, не забывайте! Ему не нужно, чтобы даже Картер знал, куда он поехал. Кроме того, Люк знал, что Картеру дом не понадобится… только не в августе.

— Вполне возможно. Так вы хотите позвонить Бенсону? Вот телефон.

— Я позвоню от дежурной, доктор. Поиски могут затянуться, а вы очень заняты, хоть и говорите, что нет.

Но поиски Картера Бенсона не заняли много времени. Марджи вернулась через несколько минут, сияющая.

— Доктор, в марте Люк пользовался домиком Картера. Я знаю, как туда проехать! — Она помахала листком бумаги.

— Молодец! И что теперь, по-вашему, нужно делать? Позвонить в полицию Индио или?..

— Какая еще полиция? Я сама к нему поеду, как только закончу дежурство.

— Можете не ждать окончания дежурства, моя дорогая. Но так ли уж обязательно вам ехать самой? Мы не знаем, до какой степени прогрессировала его болезнь, и может оказаться, что вы его… выведете из равновесия.

— Уж я его выведу из равновесия! А если серьезно, доктор, то не беспокойтесь. Я справлюсь с ним при любых обстоятельствах. — Она взглянула на часы. — Пятнадцать минут пятого. Если вы отпускаете меня, я буду там, самое позднее, между девятью и десятью.

— Не хотите взять с собой кого-нибудь из персонала?

— Ни в коем случае.

— Ну хорошо, моя дорогая. Только поезжайте осторожно.

Под вечер третьего дня третьей луны времени антилоп куду — почти в это же время в Чикаго мистер Обердорфер расспрашивал на площади У Психов про своего пропавшего приятеля — шаман по имени Бугасси был вызван к вождю племени мопароби, что обреталось в Экваториальной Африке. Вождя звали М’Карти, однако он не был родственником бывшего сенатора Соединенных Штатов со схожей фамилией.

— Сделай куку на марсиан, — потребовал М’Карти от Бугасси.

Разумеется, он называл их не марсианами. Вождь использовал слово «гнаямката», этимология которого представляется нам следующим образом: «гна» — то есть пигмей, «ям» — то есть зеленый, «кат» — то есть небо. Гласная на конце образовывала множественное число, а все вместе означало — зеленые пигмеи с неба.

Бугасси склонил голову.

— Я сделаю большой куку, — пообещал он.

Лучше, чтобы это был чертовски большой куку — уж Бугасси-то знал об этом.

Должность шамана в племени мопароби не относится к безопасным. Продолжительность их жизни невелика, разве что действительно хороший шаман. И она была бы еще меньше, если бы вождь чаще обращался к кому-либо из своих шаманов с официальным требованием, поскольку закон гласил, что не оправдавший доверия должен пополнить мясом кладовую племени. А мопароби — людоеды.

Когда появились марсиане, у мопароби было шестеро шаманов, но теперь Бугасси остался один. С интервалами в одну луну — поскольку табу запрещает вождю требовать делать куку раньше чем в полнолуние, через двадцать восемь дней после создания предыдущего, — пять шаманов попытались, провалились и внесли свои вклады в общий котел.

Теперь пришла очередь Бугасси, и по голодным взглядам, которые бросали на него М’Карти и остальные соплеменники, он понял, что они будут почти так же рады его поражению, как и успеху. Мопароби уже двадцать восемь дней не ели мяса.

Вся Африка жаждала мяса.

Некоторые племена, живущие исключительно или почти исключительно охотой, практически голодали. Другим приходилось совершать изнурительные переходы в районы, где можно было найти растительную пищу — плоды и ягоды.

Охота стала просто невозможной.

Почти все создания, на которых человек охотился ради пропитания, бегают быстрее него, а то и летают. Он вынужден подкрадываться к ним против ветра и тихо, пока не окажется на расстоянии смертельного удара.

При марсианах не было и речи, чтобы тихо подкрасться к дичи. С наслаждением помогали они туземцам охотиться, и помощь эта состояла в том, что они бежали или квимили перед охотником, распугивая радостными криками возможную добычу.

В результате животные мчались от них со всех ног.

Это приводило к тому, что охотник возвращался с охоты с пустыми руками, в девяносто девяти случаях из ста не имея возможности выстрелить из лука или бросить копье, не говоря уже о том, чтобы поразить цель.

Это был великий кризис. Иного типа чем более цивилизованные кризисы, ширившиеся в более цивилизованных странах, но не менее разрушительный.

Занимавшимся животноводством тоже досталось. Марсиане обожали вскакивать на спины скота и вызывать среди него панику. Коль скоро марсиане были бесплотны и ничего не весили, корова, разумеется, не могла чувствовать марсианина на своей спине. Однако, когда тот наклонялся вперед и во все горло орал в ее ухо: «Ивриго’м Н’гари!» — «Жу-пийя хей!» по-масайски, — в то самое время, когда десяток или более марсиан кричали: «Ивриго’м Н’гари!» в уши десятка или более других коров и быков, — вот вам и паника.

Африка не любила марсиан.

Однако вернемся к Бугасси.

«Я сделаю большой куку», — пообещал он М’Карти. Да, это должен быть большой куку и в прямом, и в переносном смысле. Когда вскоре после появления с неба маленьких зеленых пигмеев М’Карти вызвал шестерых своих чародеев, он говорил с ними долго и серьезно. Он приложил все старания, чтобы убедить или заставить их объединить свое искусство и использовать общую мудрость для создания самого большого куку в мире.

Они отказались, и даже угроза пыток и мучительной смерти на них не подействовала. Их тайны были святы и дороже самой жизни.

Однако некоторый компромисс был все же достигнут. Им предстояло каждый месяц тянуть жребий о своем месте в очереди, и каждый согласился на то, что если — и только если — потерпит неудачу, то раскроет все свои тайны, включая в обязательном порядке ингредиенты и заклятия, вошедшие в состав его куку, а уж потом сделает свой вклад в животы племени.

Бугасси вытащил самый длинный прутик и теперь, пять месяцев спустя, обладал знаниями как всех прочих шаманов, так и своими собственными — а шаманы мопароби славятся как самые искусные во всей Африке. К тому же он точно знал все предметы и слова, вошедшие в состав пяти неудачных куку.

Располагая такой энциклопедией, он обдумывал свой собственный куку уже с предыдущего полнолуния, когда душа Нарибото, пятого шамана, рассталась со съедобным телом, из которого Бугасси досталась печень. Он сохранил небольшой кусочек этой печени; наполовину сгнивший к этому времени, он превосходно подходил для включения в состав его собственного куку.

Бугасси знал, что его куку не должно подвести не только потому, что такой исход был бы для него самого весьма неприятен, но и потому… что ж, суммированные знания всех шаманов мопароби просто не могли подвести.

Это будет куку, который уничтожит все прочие куку, а вместе с ними и марсиан.

Это будет чудовищный куку, он вместит все ингредиенты и все заклятия, использованные в пяти предыдущих, а кроме того, будет содержать еще одиннадцать его собственных ингредиентов и девятнадцать заклятий — семь из них были танцевальными фигурами, — его личную тайну.

Все необходимое было под рукой, но собранное вместе — каким бы маленьким ни было по отдельности — должно было заполнить мочевой пузырь слона, который и станет вместилищем куку. Разумеется, слон был убит шесть месяцев назад. После прихода марсиан не было убито ни одного большого животного. Составление куку должно было длиться всю ночь, поскольку отдельные составляющие требовалось добавлять в сопровождении нужного заклятия или танца, другие же заклятия и танцы будут соединять ингредиенты.

Никто из мопароби не сомкнул глаз той ночью. Все они сидели вокруг большого костра, куда женщины время от времени подкидывали дрова, и следили за работой Бугасси, за его танцами и прыжками. Это было утомительное дело, и все с грустью отметили, что он потерял в весе.

Перед самым рассветом Бугасси упал пластом перед вождем М’Карти.

— Куку готов, — сказал он.

— Гнаямката все еще здесь, — грозно заметил М’Карти. И верно, они были активны как никогда — всю ночь следили за приготовлениями да еще и делали вид, будто помогают. Несколько раз Бугасси спотыкался в танце из-за них, а один раз даже упал лицом вниз, когда они бросились ему под ноги. Однако каждый раз он терпеливо повторял последовательность фигур, так что ни одно па не было пропущено.

Бугасси приподнялся на руке в пыли и свободной рукой указал на ближайшее дерево.

— Куку должен висеть высоко над землей, — заявил он.

М’Карти отдал приказ, и трое негритят вскочили со своих мест, чтобы его выполнить. Они обвязали куку веревкой, сплетенной из лиан, затем один вскарабкался на дерево и перекинул веревку через сук, а двое других стали поднимать куку. Когда он оказался в трех метрах от земли, Бугасси, который успел подняться, крикнул им, что уже хватит. Веревку закрепили, тот, что был на дереве, слез и присоединился к остальным.

Бугасси подошел к дереву, ступая так, словно у него болели ноги — а так оно и было, — и встал под куку. Он повернулся лицом на восток, туда, где небо уже начинало сереть, а солнце было под самым горизонтом, и сложил руки на груди.

— Когда лучи солнца упадут на куку, — сказал он торжественным, хотя и слегка охрипшим голосом, — гнаямката уйдут.

Над горизонтом появился красный край солнца, его первые лучи осветили верхушку дерева, на котором висел куку.

Через минуту первые лучи солнца достигнут куку.

Случайно или нет, но это было в тот самый момент, когда в Чикаго, штат Иллинойс, Соединенные Штаты Америки, некий Хирам Педро Обердорфер, привратник и изобретатель, сидел и пил пиво, дожидаясь, пока его субатомный антикосмитный супервибратор накопит нужный потенциал.

С точностью до трех четвертей часа к этой минуте, около восьми пятнадцати тихоокеанского времени, в домике недалеко от Индио, в Калифорнии, Люк Деверо наливал себе третий в тот вечер стакан.

Это был его четырнадцатый вечер, впустую проведенный в этом домике.

Это был пятнадцатый вечер со времени бегства из санатория — если это можно назвать бегством. Первый вечер тоже был проведен впустую, но по другой причине. В Риверсайде, примерно на полпути между Лонг-Бич и Индио, у него вышла из строя машина, старый «меркури» 1957 года, купленный за сто долларов. Когда он отбуксировал его в мастерскую, ему сказали, что ремонт невозможно закончить раньше чем завтра после обеда. Пришлось провести в отеле Риверсайда скучный вечер и невыносимую ночь. Люку казалось странным и неприятным, что он должен снова спать один.

До полудня он занимался покупками, относя их в мастерскую и грузя в машину, над которой работал механик. Люк купил подержанную пишущую машинку и, разумеется, немного бумаги. Он как раз выбирал, какую бы взять, когда в двенадцать часов тихоокеанского времени выступление Ято Исуко пошло в эфир и остановило торговлю, потому что хозяин включил радио и все собрались вокруг него. Зная, что основная посылка Исуко — марсиане, мол, существовали на самом деле — абсолютно неверна, Люк слегка разозлился, но потом даже развеселился, слушая смешные рассуждения генерального секретаря.

Люк купил чемодан и кое-что из одежды, бритву, мыло и расческу, а также достаточно продуктов и алкоголя, чтобы можно было не ездить за покупками в Индио по крайней мере первые дни. Он надеялся, что не застрянет здесь надолго.

Забрав машину и заплатив за ремонт почти половину ее стоимости, Люк добрался до домика перед самой темнотой. Он решил, что слишком устал, чтобы браться за великий труд, к тому же вспомнил, что забыл кое о чем: будучи один, он не имел возможности узнать, удалось ему или нет.

На следующее утро он опять поехал в Индио и купил самый лучший и дорогой приемник, какой только сумел найти, — аппарат, принимающий программы всей страны, с помощью которого можно было ловить новости, передаваемые в любое время дня и ночи.

Первый же выпуск новостей даст ему ответ.

Вот только выпуски новостей снова и снова сообщали, что марсиане все еще здесь. Не то чтобы они начинались со слов: «Марсиане среди нас»; просто почти каждая передача хотя бы косвенно касалась их или рассказывала о кризисе и прочих трудностях, вызванных ими. Люк тем временем пробовал все, что приходило ему в голову, и от этих попыток едва не сходил с ума.

Он знал, что марсиане, как и все остальное, плод его воображения, что он их выдумал в тот вечер пять месяцев назад, в марте, когда тужился придумать сюжет для фантастического романа. Он их придумал.

До этого он придумал сотни различных сюжетов и ни один из них не воплотился в реальность, а значит, в тот вечер произошло что-то еще, и Люк испытывал все, чтобы точно воспроизвести те обстоятельства, тот настрой, вообще все. Включая, разумеется, и масштабы пьянства, тот мерзкий вкус во рту с перепоя, поскольку это могло оказаться важным. Он не брал ни капли в рот в течение дня, как и в тот день, независимо от глубины похмелья, с которым мог проснуться — меряя шагами комнату и все глубже погружаясь в отчаяние; тогда — в поисках сюжета, теперь — в поисках ответа. Сейчас, как и тогда, он позволял себе первый стакан только после ужина, а потом выдерживал надлежащие паузы между стаканами и придавал своему питью весьма умеренный темп… пока с отвращением не сдавался в конце вечера.

Что же было не так?

Он придумал марсиан, вообразив их себе, правда? Почему же он не может их «раздумать», коль скоро перестал их себе воображать и познал правду? Разумеется, познал. Но почему другие люди не перестали их видеть и слышать? Наверное, это психическая блокада, объяснил себе Люк. Однако название, данное явлению, делу не помогло.

Глотнув из стакана, он уставился на него, стараясь точно вспомнить, сколько стаканов выпил в ту мартовскую ночь. Их было немного, он это знал; Люк чувствовал — их не больше тех двух, что уже выпил сегодня, прежде чем налил себе третий.

А может, питье не имело с этим ничего общего?

Он еще раз глотнул, отставил стакан и начал ходить по комнате.

«Нет никаких марсиан, — подумал он. — И никогда не было; они существовали, как все прочее и все остальные люди, только когда я их себе воображал. А я уже вообще их не воображаю. Значит…»

Может, теперь подействовало?

Люк подошел к приемнику, включил его и подождал, пока тот нагреется. Он выслушал несколько программ и внезапно понял, что даже если минуту назад добился своего, должно пройти какое-то время — поскольку марсиан не везде видели постоянно, — прежде чем люди начнут понимать, что их больше нет. Наконец диктор новостей произнес:

— В эту минуту в нашей студии какой-то марсианин пытается…

Люк выключил приемник.

Сделав еще глоток, он зашагал снова. Потом сел, допил стакан и налил еще один.

Внезапно его осенило.

Может, он сумеет перехитрить психическую блокаду, обойдя ее, вместо того чтобы ломиться сквозь нее. Эта блокада могла возникнуть единственно потому, что ему не хватало веры в себя, несмотря на то, что он знал о своей правоте. Может, нужно вообразить что-то другое, что-то совершенно отличное, и когда воображение вызовет это к жизни, даже его чертовому подсознанию не удастся этого отрицать, и вот тогда, в этот самый момент…

Стоит попробовать. Терять ему нечего.

Вот только нужно было представить что-то такое, в чем он действительно нуждался; а в чем он нуждался в эту минуту сильнее всего… кроме избавления от марсиан?

Разумеется, в Марджи.

После двух недель изоляции он чувствовал себя безумно одиноким. Люк уже знал, что если бы ему удалось представить Марджи здесь, а благодаря этому привести ее сюда, он мог бы сломать психическую блокаду.

«Давай посмотрим, — говорил он себе, — представим, что она едет ко мне на своей машине, уже миновала Индио, и ехать ей осталось всего метров пятьсот. Вскоре я услышу машину».

Вскоре он и вправду услышал машину.

Люк заставил себя подойти — не подбежать, а именно подойти — к двери и открыть ее. Стали видны снопы света от фар. Должен ли он… уже сейчас?..

Нет, он подождет, пока не убедится. Если бы даже машина подъехала так близко, что он мог бы решить, будто узнает машину Марджи. Но ведь многие машины выглядят одинаково. Он подождет, пока автомобиль не остановится и из него не выйдет Марджи… тогда все станет ясно. Именно в эту чудесную минуту он подумает: «Нет никаких марсиан».

И они исчезнут.

Через несколько минут машина остановится перед домом.

Это происходило примерно в пять минут десятого вечера тихоокеанского времени. В Чикаго было пять минут двенадцатого, и мистер Обердорфер тянул пиво, ожидая, пока его супервибратор накопит потребный потенциал; в Экваториальной Африке начинало светать, и шаман по имени Бугасси стоял, скрестив руки, под самым большим в мире куку, ожидая, пока на него упадут первые лучи солнца.

Четыре минуты спустя, через сто сорок шесть дней и пятьдесят минут после своего появления, марсиане исчезли. Одновременно отовсюду. То есть отовсюду на Земле.

Независимо от того, куда они направились, не известно ни одного заслуживающего доверия случая встречи с марсианином после этого времени. В ночных кошмарах и в состоянии delirium tremens[44] марсиан видят до сих пор, но такие видения трудно счесть заслуживающими доверия.

Так и по сей день.

Эпилог

По сей день никто не знает, зачем они являлись и почему ушли.

Это не значит, что нет людей, которые думают, будто знают это; по крайней мере, они высказывают смелые мысли по этому вопросу.

Миллионы людей по-прежнему считают, что это были не марсиане, а просто черти, и что они вернулись в свой ад, а не на Марс. Потому что Бог, который отправил их покарать нас за наши грехи, в результате наших к нему молитв снова стал Богом милосердным.

Еще больше людей согласны с тем, что они прибыли все-таки с Марса и туда же вернулись. Большинство, хотя и не все, заслугу их изгнания приписывают Ято Исуко, указывая на то, что, хотя рассуждения Исуко с самого начала были верны и его предложение марсианам нашло такое невероятное подтверждение, трудно было ожидать от марсиан, что они среагируют немедленно. Они должны были где-то собраться, все обсудить и решить, достаточно ли мы искренни и достаточно ли усмирены. При этом напоминается и о том, что марсиане после выступления Исуко оставались всего две недели, что, несомненно, не очень долго для принятия такого решения.

Как бы то ни было, крупные армии больше не создаются, и ни одна страна не собирается посылать какие-либо ракеты на Марс — а вдруг Исуко был полностью или хотя бы отчасти прав?

Впрочем, не все верят, что Бог или Исуко имели какое-то отношение к уходу марсиан.

Одно африканское племя, например, точно знает, что это куку Бугасси отправило гнаямката обратно в кат.

Некий привратник из Чикаго отлично знает, что прогнал марсиан своим субатомным антикосмитным супервибратором.

И эти последние, разумеется, лишь первые из длинного списка сотен тысяч других ученых и мистиков, которые, по-своему, делали все, что могли, чтобы добиться той же цели. И каждый, разумеется, считал, что именно ему это в конце концов удалось.

Но Люк-то, разумеется, знает, что все они ошибаются. Впрочем, неважно, что они думают, коль скоро все равно существуют только в его голове. А учитывая то, что теперь он очень популярный автор вестернов, создавший за четыре года четыре бестселлера, приобретший превосходный дом в Беверли-Хиллз, два «кадиллака», имеющий любимую и любящую жену и двухлетних близнецов. — Люк очень осторожно позволяет работать своему воображению. Он вполне доволен Вселенной, которую сейчас воображает, и не хочет больше рисковать.

Лишь в одном вопросе относительно марсиан Люк Деверо согласен со всеми остальными, включая Обердорфера и Бугасси.

Он не тоскует по ним и не желает их возвращения.

Послесловие автора

Мои издатели пишут мне:

«Перед тем как отправить в печать рукопись романа „Марсиане, убирайтесь домой!“, мы хотели бы предложить вам снабдить ее постскриптумом, раскрывающим нам и читателям правду о марсианах.

Коль скоро вы автор книги, то именно вы лучше всех должны знать, были они, в конце концов, с Марса или из ада, и был ли ваш герой, Люк Деверо, прав, считая, что марсиане вместе со всем остальным во Вселенной существовали только в его воображении.

Было бы непорядочно по отношению к вашим читателям не сообщить им этого».

Есть много вещей непорядочных, включая — в особенности — вышеприведенное пожелание моих издателей!

Я хотел бы избегнуть здесь окончательных суждений, поскольку правда бывает страшной, а в данном случае будет страшной, если вы в нее поверите. Впрочем, вот вам она.

Люк прав: Вселенная и все, что в ней находится, существует только в его воображении. Люк выдумал и Вселенную, и марсиан.

Но ведь это я выдумал Люка. Так куда же это помещает и его, и марсиан?

А также вас всех?

Фредерик Браун.

Тусон, Аризона, 1955

Часть 3

Добро пожаловать в сумасшедший дом

Круговорот

Не сосчитать, сколько дней подряд он грузно шлепал по голодным лесам и голодным равнинам, поросшим кустарниками-заморышами, или брел по сочным зеленым берегам ручьев, несущихся к большой воде. А голод неизменно тащился рядом.

Похоже, он голодал уже целую вечность.

Вообще-то иногда удавалось кое-что перехватить, но обязательно какую-нибудь мелюзгу. Какую-нибудь финтифлюшку из тех, что с копытами, или из трехногих. Рослых среди них не попадалось. Слопаешь такую козявку и лишь раздразнишь свой аппетит — свой чудовищный, ненасытный аппетит динозавра.

Да и улепетывать эта мелкота умела здорово. Стоило ему увидеть кого-нибудь из них, пасть переполнялась слюной и он кидался, сотрясая землю, но эти пушистые бестии успевали прошмыгнуть между деревьев и скрыться. Он гнался за ними, сгибая в дугу тонкие стволы, попадавшиеся на пути, но мелкоты уже и след простыл.

Их тонюсенькие ножки бегали быстрее, нежели его массивные, внушительные ножищи. Один его шаг равнялся полусотне шажков этой мелочи, но они почему-то успевали сделать не полсотни, а сотню. Самое обидное, даже на безлесных равнинах, где вокруг — ни деревца, он и там не мог их поймать.

Сто лет непрерывного голода.

Он, королевский тираннозавр,[45] властелин всего и вся, самая могущественная и несокрушимая боевая машина из плоти и костей, какая только появлялась под этим солнцем, был способен уничтожить любого, кто осмелится встать у него на пути. Но они не вставали у него на пути. Они убегали.

Эта мелкота, эта противная мелюзга. Они убегали. Некоторые улетали. Были и такие, что скакали с ветки на ветку. Он гнался за ними, не отставая ни на шаг, а потом… потом они вспрыгивали на дерево, которое превышало его двадцатипятифутовый рост и было достаточно крупным — не выдернешь из земли. Эти наглые твари раскачивались в каких-нибудь десяти футах от его могучих челюстей и острых зубов. Он ревел в голодной ярости, а они лишь скалились и тараторили на своем невразумительном языке.

Голод. Днем и ночью — только голод.

Сто лет хронического недоедания. Он был последним из своего племени. Давно уже не осталось тех, кто отважился бы бросить ему вызов и сразиться с ним, и кем он, победив в битве, смог бы наполнить свой желудок.

Его синевато-серая кожа болталась обвислыми складками, а внутренности все усыхали и усыхали от нескончаемой боли и приступов голода.

Он не отличался цепкой памятью, но все же смутно помнил: когда-то жизнь у него была совсем иной. Он был помоложе и неистово бился с теми, кто не убегал, а принимал вызов. Правда, они уже и тогда попадались редко, но временами ему везло. И каждый поединок кончался его победой и гибелью противника.

Что и говорить, то были достойные противники. Взять хотя бы того бронто… бронто… в общем, закован был весь в броню, да еще с жуткими острыми шипами по всей спине. Того и гляди, наскочит на тебя и вмиг располовинит. Или вот еще был один: трехрогий и с большущим костяным воротником. И все они передвигались, как положено, на четырех ногах. Правильнее сказать, они передвигались на четырех ногах, пока не встречались с ним. Потом им было уже некуда двигаться.

Он помнил и других, внешне почти похожих на него. Кое-кто из них был намного выше, чем он, однако и их он с легкостью убивал. Попадались и совсем громадины с маленькой головкой и неширокой пастью. Те не понимали прелести мяса и общипывали листья с деревьев или жевали траву.

Ведь жили же когда-то на земле великаны. И сколько пищи было в каждом из них… После поединка он мог насытиться до отвала и целыми днями дремать, переваривая съеденное. А потом можно было снова перекусить, если, конечно, настырные перепончатокрылые птички с длинными клювами и острыми зубами не успевали растащить остатки его роскошного пиршества.

Но даже если и успевали, его это не тревожило. Стоило шагнуть в любом направлении — и новый противник, новый поединок. Когда он был голоден, он убивал их ради пропитания. Когда не был — убивал просто так, чтобы немного развлечься и испытать радость битвы. И жилось ему тогда очень даже неплохо. В конце концов он поубивал их всех: и рогатых, и покрытых панцирем, и прочих уродов. Всех, кто бегал и ползал. Его могучая спина и бока были исполосованы шрамами тех давних сражений.

Да, жили же когда-то великаны. А теперь — одна мелкота. Мелюзга, которая только и норовит, что убежать, улететь или забраться повыше. Станут они сражаться, жди!

Были среди них такие наглецы, что дразнили его, бегая вокруг. И всегда, почти всегда оставались недосягаемыми для его клиновидных обоюдоострых зубов длиною в шесть дюймов. Пусть ему только попадется эта волосатая мелочь; р-раз, и их теплая кровь потечет по его чешуйчатой шее. Но они почти всегда ускользают.

То-то и оно, что «почти». Бывали все же приятные мгновения, когда его челюсти смыкались не впустую, но редко. И разве такой мелюзги достаточно, чтобы утолить непомерный голод королевского тираннозавра, повелителя всех прочих тираннозавров? Только где они? Похоже, повелитель остался без подданных.

Голод сжигал его изнутри. Жуткий, изнуряющий голод, который его постоянно куда-то гнал.

Голод гнал его и сегодня, заставлял топать по лесу напролом, сминая кусты и деревья, словно луговую траву. А мелюзга, как всегда, улепетывала от него прочь. Цок-цок — стучали их копыта, так-так — шлепали лапы бескопытных. Они убегали, убегали, убегали.

Лес эпохи эоцена буквально кишел жизнью. Измельчавшей жизнью, научившейся ускользать всеми доступными способами. Эта жизнь уже не примет вызов и не станет сражаться, сотрясая землю своим громоподобным ревом и заливая окрестности потоками крови, как бывало, когда один великан шел на другого. Она, эта жизнь, заставит тебя играть в догонялки, ибо не хочет ни сражаться, ни погибать.

И так везде, даже в горячих болотах. В них водились скользкие твари, снующие в мутной воде, но поди их поймай. Плавают они, точно живые молнии, а потом шмыгнут себе в гнилое бревно. Только его располосуешь — их уже и там нет.

Темнело. Он заметно ослаб, отчего каждый шаг отзывался в теле пронзительной болью. Он голодал уже сотню лет подряд, но боль была куда хуже голода. Однако сейчас даже слабость не позволяла ему остановиться. Нечто гнало его дальше, заставляя пыхтеть от натуги.

Это нечто сидело на большом дереве, уцепившись за ветку. Ях! Ях! Ях! — монотонно и насмешливо повторяло оно. Обломанный кусок другой ветки царапнул его по спине, не причинив вреда. Но то было оскорблением властелина. Может, это нечто намерено сражаться? Надежда на бой придала ему сил.

Он изогнулся и кинулся на ветку, задевшую его. Та разлетелась в щепки. Тогда он поднялся во весь свой рост и протрубил вызов маленькому нечто, засевшему в вышине большого дерева. Однако нечто не собиралось спускаться; оно продолжало свои «Ях! Ях! Ях!» и трусливо пряталось.

Он со всей силой вцепился в ствол дерева, но тот был толщиною в пять футов и даже не покачнулся под его напором. Недоуменно взревев, он дважды обогнул дерево, затем побрел навстречу сгущающейся темноте.

Впереди на молоденьком деревце сидело маленькое серое пушистое нечто. Он метнулся туда, но, когда его челюсти перекусили ствол, пушистого комочка там уже не было. Он опоздал; серое нечто успело спрыгнуть на землю и затеряться среди теней.

Стемнело. Он различал лишь очертания деревьев, пока не выбрался за залитую лунным светом равнину. Нечто продолжало его гнать. Маленький живой комочек находился слева от него, примостившись на корточках среди голой земли. Он бросился туда. Нечто не шевелилось, пока он не оказался совсем рядом. Тогда с внезапностью молнии нечто юркнуло в какую-то щель и пропало.

После этого он уже еде переставлял ноги, и мышцы с большой неохотой сгибались и разгибались.

На рассвете он вышел к реке.

Сил почти не осталось, но он все-таки подошел к воде, погрузил в нее свою массивную голову и стал шумно пить. В животе заворочалась грызущая боль. Она вдруг сделалась невыносимой, затем притупилась. Он продолжал пить.

Напившись, он медленно и грузно осел в прибрежную жижу. Нет, он не упал; просто ноги начали подгибаться, пока он не оказался по брюхо в теплой вязкой глине. Восходящее солнце светило ему прямо в глаза. Он не шевелился. Боль, что раньше жила у него в животе, охватила все тело. В ней уже не было прежней остроты. Боль была тупая; не столько боль, сколько болезненная слабость.

Солнце успело подняться и теперь медленно опускалось.

Глаза его подернулись дымкой. Над ним летали мелкие крылатые твари, чертя ленивые и трусливые круги. Крылатые твари вполне годились в пищу, но они не желали спускаться вниз и сражаться.

Когда стемнело, появились другие твари. Их глаза — целый круг глаз — сверкали в двух футах над землей. Он слышал возбужденное тявканье, сменившееся воем. Опять мелюзга, годная в пищу, но не желающая быть убитой и съеденной. Та самая измельчавшая жизнь, что заставляла его играть в догонялки.

Круг сверкающих глаз. Крылья, хлопающие в лунном небе.

Пища была повсюду, но ускользающая, готовая дать деру, едва только завидит или заслышит его. Пища, у которой были слишком острые глаза и чуткие уши, никогда не подводившие ее. Мелкота. Мелюзга, предпочитавшая убегать, а не сражаться.

Он лежал головой к реке, почти у самой кромки воды. Утром, когда в глаза ему вновь заглянуло красно-оранжевое солнце, он кое-как сумел доползти до воды. Пить, он очень хотел пить. Он напился вдоволь… до судороги, всколыхнувшей все его тело. Тогда он уронил голову в воду и затих. Насовсем.

Крылатые твари начали медленно снижаться.

Армагеддон

Случилось все это в Цинциннати. Представьте себе, именно в Цинциннати! Просто уму непостижимо, правда? Боже упаси, я не хочу о Цинциннати сказать ничего плохого, но все-таки это не пуп Земли и даже не столица штата Огайо. Просто маленький старинный городок, довольно приятный, во всяком случае, не хуже прочих. Но даже на заседаниях местной Торговой палаты неоднократно подчеркивалось, что город пока не ставит перед собой цели выйти на мировую арену. И если это самое, можно сказать, историческое выступление Гербера Великого — ну и имечко, правда? — состоялось именно в Цинциннати, то это, понятно, чистая случайность. Конечно, если бы об этой истории пронюхали газеты, Цинциннати прославился бы на весь мир, а если бы им удалось раскопать, какую роль в ней сыграл малыш Герби, он стал бы таким знаменитым, что всякие там отличники носили бы за ним его школьный ранец. Газетные заголовки сравнивали бы его с Георгием Победоносцем или еще с кем-нибудь столь же славным. Загвоздка в том, что все, кто был в этот вечер на представлении, напрочь позабыли все случившееся. Но вот что самое обидное: малыш Герби Уэстерман тоже начисто все позабыл; даже водяной пистолет, с которым он не расстается, ни о чем ему не напоминает.

Когда престидижитатор начал представление, Герби затаил дыхание, даже о водяном пистолете забыл. Пистолет был новехонький, его купили Герби только что, по дороге в театр. Добиться этого было не так-то просто — надо было не мытьем так катаньем провести ничего не подозревающих родителей дальней дорогой: по Вэйн-стрит и через базарную площадь. При помощи нескольких хитрых приемчиков, которыми мастерски владеет любой мальчишка, это все-таки удалось, и Герби стал счастливым обладателем вожделенного пистолета. Но теперь его куда больше занимало то, что творилось на сцене, причем наблюдал он за работой коллеги с профессиональным интересом. Надо сказать, фокус с протыканием карт не был для Герби тайной, он и сам умел его делать не хуже. Правда, он пользовался специальной детской колодой с уменьшенными картами, которая продавалась в комплекте с волшебным ящиком, но ведь ему было всего девять лет и руки у него были меньше, чем у взрослого. (Если уж честно, карты в его руках поворачивались очень даже заметно, хоть он об этом и не догадывался.)

На сцене Гербер Великий демонстрировал прокалывание семи карт одновременно. Герби по собственному опыту знал, что это требует большой силы и ловкости. Он одобрительно кивал, глядя на фокусника. Тут он вспомнил, что следующий в программе — тот самый фокус, которого он ждал. Герби, не поворачиваясь, легонько подергал мать за рукав:

— Мам, спроси у папы, нет ли у него запасного носового платка.

Краем глаза он наблюдал за матерью, и как только она повернулась к отцу, Герби молниеносно вскочил и ринулся к проходу. Сами понимаете, платок ему был ни к чему, это был отвлекающий маневр, и Герби провел это просто блестяще. Герби видел это представление не в первый раз и знал, что сейчас Гербер попросит какого-нибудь мальчика выйти на сцену и помочь ему. К этому моменту Герби хотел быть свободным как птица. Фокусник только-только открыл рот, а Герби уже стоял в проходе у самой сцены. В прошлый раз он оказался десятым, но сейчас, благодаря тщательной подготовке, опередил всех. А ведь обстановка осложнялась присутствием родителей — в тот раз Герби был на представлении один. Неизвестно, разрешила бы мать сделать то, что он задумал, никогда не поймешь, что у взрослых на уме. Поэтому Герби пришлось подстраховаться и отвлечь ее внимание.

— …кто-нибудь подняться на сцену.

Эти слова еще не успели вылететь из рта фокусника, а нога Герби уже твердо стояла на первой ступеньке. За его спиной послышались разочарованные вздохи и огорченный шепот конкурентов, и под эти протяжные звуки Герби, немало довольный собой, поднялся на сцену, улыбаясь от уха до уха.

Настало время фокуса с тремя голубями, для него магу и нужен был помощник из зрителей. Ну а у Герби к этому трюку был чисто профессиональный интерес: он никак не мог понять, как же это делается. Может, с помощью фальшивой стенки в ящике? Но где ее можно там устроить? Что ж, Герби предстояло держать этот самый ящик, и если он ничего не поймет, значит, лучше ему до конца жизни собирать марки или спичечные этикетки.

Герби поднял голову и понимающе, как коллега коллеге, улыбнулся магу. Даже если ему удастся разгадать секрет фокуса, он никому не скажет ни слова. Есть такая вещь — профессиональная солидарность.

Но когда Герби встретился взглядом с фокусником, улыбка его погасла, а по спине пробежали мурашки. Вблизи Гербер Великий выглядел ужасно старым… И еще — он стал гораздо выше с тех пор, как Герби был на первом его представлении… Ему вдруг показалось, что это вообще другой человек…

Но тут ассистент принес на большом подносе ящик. Герби немного успокоился, отвел глаза от лица мага и вспомнил наконец, зачем он вылез на сцену. Ассистент почему-то прихрамывал. Герби на всякий случай немного присел и заглянул под поднос — а вдруг секрет скрывается именно там? Но дно подноса было абсолютно гладким.

Гербер взял ящик и разложил его. Ассистент, хромая еще сильнее, заковылял прочь.

«Наверное, он хромает нарочно, чтобы отвлечь внимание зрителей», — решил Герби.

Все стенки ящика крепились к днищу на шарнирах, а к задней стенке — тоже на шарнирах — была приделана крышка, она могла запираться на маленькие медные крючочки. Фокусник полностью разложил ящик — тот стал плоским, словно блин, — и показал его почтенной публике.

Герби быстренько зашел сзади, чтобы получше разглядеть заднюю стенку, которая внушала наибольшие подозрения. Точно! В крышке была маленькая треугольная дырка, замаскированная зеркальцем. Зеркало устанавливалось под определенным углом, так что из зала заметить его было невозможно. Да, трючок-то с бородой! Герби был слегка разочарован.

Фокусник сложил ящик так, что зеркальце оказалось внутри, и живо повернулся к Герби.

— Ну а теперь, юноша…

Событие, которое в этот момент произошло в горах Тибета, не было началом. Скорее уж, это было последнее звено в цепи.

Всю предыдущую неделю там стояла странная погода, ну просто-таки совершенно неслыханная. Была дикая жара, и в горах началось массированное таяние снегов. Огромные потоки воды с грохотом устремились со склонов вниз. Ничего подобного не могли припомнить даже самые древние старцы. Небольшие ручьи, ранее безобидные, превратились в бурные реки.

Многие из молитвенных мельниц, которыми были утыканы берега, начали вертеться с бешеной скоростью, а некоторые были затоплены и остановились. Испуганные ламы, дрожа, бродили в ледяной воде и безуспешно пытались вытащить затонувшие мельницы на мелководье, где они снова могли бы продолжать свое вращение, исполненное высшего смысла.

Одна древняя маленькая мельница вертелась с незапамятных времен. Даже старейшие из лам не помнили, что за молитва была на ее барабане. Так вот, эта мельница оказалась наполовину затопленной, а вода все прибывала.

Лама по имени Кларут решил спасти мельницу и взял ее, собираясь отнести в безопасное место, но оступился на скользком камне и рухнул в воду. Мельница выпала у него из рук, и поток тут же унес ее на глубину.

Если бы не эта досадная случайность, которая на самом деле, конечно, не была случайностью, если бы только мельница продолжала вертеться — все было бы в порядке, и мир не оказался бы на грани гибели.

Дрожа от холода, лама встал из ледяной воды и принялся спасать другие молитвенные мельницы.

«Ничего страшного, если одна пропала», — подумал он.

Откуда ему было знать, что мир уже стоит на пороге Армагеддона и что именно этот маленький барабан и сдерживал до сих пор напор темных сил.

Итак, молитвенная мельница Вамгур-Ула была уничтожена. Поток отнес ее за километр, где она зацепилась за выступ скалы и неподвижно застыла.

Случилось это как раз в ту минуту, когда были произнесены слова:

— Ну а теперь, юноша…

Вы уже поняли, что речь теперь снова пойдет о Цинциннати. Герби Уэстерман в этот миг посмотрел на мага, удивляясь, что он прервался на полуслове, и увидел, что черты фокусника перекосились, будто от жуткой боли. Тут же лицо его начало искажаться, стало неузнаваемым, хотя — вот ведь поразительно — в то же время как бы оставалось прежним.

Маг негромко рассмеялся; этот зловещий смех вобрал в себя все зло, какое только есть на свете, все мыслимые и немыслимые пороки. И каждый, кто услышал этот смех, сразу понял, кто таков этот фокусник. Это разом поняли все зрители, включая самых отъявленных атеистов, и никто, раз осознав эту страшную правду, уже ни на секунду в ней не усомнился.

При этом в зале стояла жуткая, прямо-таки неестественная тишина. Никто не издал ни звука, все затаили дыхание. И людям даже не было страшно, ведь страх рождается от колебаний, неопределенности, от сомнений. А тут никто уже не сомневался, все были уверены — это конец.

Смех становился все громче и громче, вот он уже заполнил весь зал и превратился в могучий грохот, от которого осыпалась пыль даже на галерке. В зале никто не шелохнулся, застыли даже мухи на потолке, будто пришпиленные этим смехом.

И тогда Сатана заговорил:

— Дорогие зрители, спасибо, что почтили своим вниманием мое скромное выступление. — Он издевательски раскланялся. — Представление окончено… Больше никогда не будет никаких представлений, — пояснил он и снова рассмеялся.

В зале вдруг сгустился мрак, хотя все лампы по-прежнему горели. Потом в мертвой тишине послышался странный звук, похожий на хлопанье кожистых крыльев. Звук начал нарастать, будто зал наполнялся какими-то невидимыми крылатыми монстрами. Потом сцена озарилась багровым светом, а на голове и плечах мага вспыхнули язычки пламени. Такие же огоньки вспыхнули вдоль авансцены, окольцевали рампу. Ящик, который Герби Уэстерман все еще держал в руках, тоже загорелся, и мальчик его уронил.

Тут, наверное, надо вспомнить, что Герби Уэстерман состоял в городской команде юных пожарников, так что дальнейшие его действия были чисто рефлекторными. Конечно, девятилетнему парнишке трудно осознать, что такое Армагеддон, но что-то он наверняка понял. Например, то, что вода против такого пламени бессильна.

Но он действовал машинально, как его учили в команде юных пожарников. Он выхватил из кармана водяной пистолет, направил его на ящик и сиканул. Пламя погасло! Струя была довольно сильной, брызги попали и на брюки Гербера Великого; тот стоял лицом к публике и не видел манипуляций с пистолетом.

И тут все изменилось, словно по волшебству. Разом погасли все огоньки, исчез багровый свет, освещение в зале стало прежним. Затихло хлопанье кожистых крыльев, а может, просто утонуло в шуме очнувшейся публики.

Фокусник закрыл глаза и через силу прохрипел:

— Повелеваю все забыть! Никто и никогда не вспомнит о том, что здесь случилось. На это у меня еще хватит сил…

Он с трудом повернулся и поднял ящик.

— Надо быть осторожнее, малыш. Держи вот так. — Он легонько ударил по ящику своей палочкой, крышка распахнулась и оттуда вылетели три белых голубя. Мягкий шорох их крыльев нисколько не походил на жуткое кожистое хлопанье.

С выражением мрачной решимости на лице отец Герби Уэстермана спустился по лестнице и твердым шагом направился в кухню. Там на стене висел кожаный ремень для правки бритвы.

— Генри, дорогой, — сказала миссис Уэстерман, помешивая кипящий суп, — конечно, он зря стрельнул в машину, когда мы возвращались домой… Но ведь это всего лишь простая вода. Стоит ли так строго его наказывать?

— Дело не в этом, — мрачно покачал головой Генри Уэстерман. — Вспомни-ка: мы купили этот пистолет на базаре и после этого никуда не заходили; только в церковь, договориться с отцом Риком насчет конфирмации. Тогда где же, по-твоему, этот бандит заправил свой пистолет? В церкви, вот где! Из чаши со святой водой!

Походкой тяжелой, как само возмездие, отец с ремнем в руке поднялся наверх. Послышались ритмичные удары, им вторили столь же ритмичные вопли.

Так вознаградили Герби Уэстермана, спасителя мира.

Подарок

Был ранний тихий вечер. Доктор Джеймс Грэхем, известный ученый, возглавляющий правительственный проект необычайной важности, сидел, глубоко задумавшись, в своем любимом кресле.

Наступили его любимые часы. Именно здесь, в тихом полумраке гостиной, после долгого дня суеты и напряженной работы в лаборатории, он чаще всего находил остроумные и безошибочные решения самых трудных задач. Но сегодня ни формулы, ни чертежи совершенно не лезли в голову. Грэхема одолевали грустные мысли о судьбе единственного сына, который возился со своими игрушками в соседней комнате. Мальчик, абсолютно здоровый физически, был умственно отсталым. Когда несколько лет тому назад стало ясно, что ребенок неизлечимо болен, Грэхем, безумно его любивший, был буквально убит. Но со временем он привык и к несчастью. Горечь ушла, в душе остались лишь грусть и бесконечная нежность к сыну.

Вдруг кто-то позвонил у двери. Очнувшись от своих мыслей, Грэхем пошел в прихожую. Перед тем как выйти в холл, он зажег свет в гостиной; задумавшись, он и не заметил, как стемнело. Странно… кто бы это мог быть? В другой день Грэхем непременно рассердился бы — какого черта так поздно, к тому же без приглашения и предупреждения. Но сегодня он даже обрадовался: можно будет отвлечься от тягостных размышлений.

Он отворил дверь. На крыльце стоял совершенно незнакомый человек.

— Доктор Грэхем?

Грэхем кивнул.

— Моя фамилия Нэйменд. Если возможно, я хотел бы поговорить с вами.

Грэхем окинул его взглядом. Невысокого роста, худощавый, лицо — самое обычное, каких тысячи. Опасаться вроде бы нечего.

— Ну… заходите, располагайтесь, — пригласил он.

Некоторое время незнакомец сидел молча, как бы собираясь с мыслями, потом крепко сцепил пальцы, подался вперед и горячо заговорил:

— Доктор Грэхем! Вам ведь ясно: то, над чем вы сейчас работаете, обрекает человечество на гибель. Есть и другие открытия, тоже опасные, но ваше… Оно не оставляет ни единого шанса. Оно просто бесчеловечно!

«Псих!» — подумал Грэхем и мысленно выругал себя за легкомыслие. Надо было еще на пороге спросить, о чем будет разговор.

— Оружие, которое вы разработали… — начал было незнакомец, но вдруг замолчал и оглянулся на дверь.

Из детской выбежал мальчик лет пятнадцати. Нэйменда, сидящего в глубоком кресле, он не заметил и прямым ходом подлетел к отцу.

— Пап, ты мне почитаешь? — Веселый детский голосок мог бы принадлежать ребенку лет четырех, но никак не пятнадцатилетнему подростку.

Грэхем обхватил его за плечи, а сам бросил испытующий взгляд на посетителя, гадая, знает ли тот, что мальчик болен.

— Погоди, Гарри, — ласково сказал Грэхем. Его голос выдавал всю глубину любви и нежности. — Папе сейчас некогда, но папа скоро освободится. Поиграй пока у себя в комнате. Я скоро приду и почитаю тебе.

— Я хочу «Малыша Цыпленка»! Почитаешь про Малыша Цыпленка?

— Как скажешь. А теперь беги. Хотя нет, постой-ка, Гарри. Познакомься с мистером Нэймендом.

Лицо Гарри озарилось улыбкой, смущенной и радостной.

— Привет, Гарри, рад тебя видеть. — Нэйменд улыбнулся в ответ и протянул мальчику руку.

Гарри взял гостя за руку и долго ее не отпускал. Было видно, что ему очень хочется влезть к Нэйменду на колени.

— А теперь иди к себе, Гарри. — Грэхем легонько подтолкнул его к двери. Гарри повернулся и вприпрыжку помчался в соседнюю комнату, позабыв закрыть дверь.

Грэхем и Нэйменд переглянулись.

— Чудесный паренек! — сказал Нэйменд, и голос его звучал вполне искренне. — Не дай бог, чтобы рассказ Малыша Цыпленка оказался правдой.

Грэхем в недоумении посмотрел на него.

— Вы помните то место, где Цыпленок рассказывает, что небо обрушилось на землю? Чудесная книжка, с детства ее помню.

Когда Грэхем понял, что его сын и вправду понравился гостю, Нэйменд показался ему симпатичным.

Но теперь он вдруг вспомнил, зачем тот явился. Грэхем терпеть не мог болтовни об абстрактном гуманизме.

— Боюсь, мистер Нэйменд, что мы только понапрасну тратим время, — решительно сказал он. — Я уже тысячу раз слышал все, что вы собираетесь мне сказать. Может быть, вы и правы в какой-то степени, да вот только я тут совершенно ни при чем. Я — ученый, прежде всего ученый. Все в один голос кричат, будто я изобрел абсолютное оружие. В какой-то степени это так, но моя-то цель совсем другая. А это оружие, что называется, промежуточный результат, не более того. Главное для меня как для ученого — продвинуть науку еще на шаг вперед и тем самым способствовать прогрессу человечества. В этом и заключен, по-моему, высший гуманизм, высшая человечность!

Эта маленькая речь прозвучала так горячо и с такой уверенностью, что гость, видимо, понял всю бесполезность своего визита.

— Что ж… раз так, мне остается только откланяться. Вы ведь просто не хотите говорить об этом, правда, доктор Грэхем? Я сейчас уйду, только вот… Может у вас найдется что-нибудь выпить? Желательно покрепче…

Грэхем уже успокоился.

— Конечно, найдется, — любезно сказал он. — Виски с содовой подойдет?

— Самое то.

Грэхем отправился на кухню за выпивкой, а когда через некоторое время вернулся, Нэйменд как раз выходил из детской со словами: «Спокойной ночи, Гарри». Грэхем слышал, как сын радостно откликнулся: «Спокойной ночи, мистер Нэйменд». Голос его звенел от счастья.

Грэхем смешал две порции, и они выпили. Предложение повторить Нэйменд отклонил и засобирался уходить.

— Я тут позволил себе кое-что подарить вашему сыну, пока вы были на кухне. Надеюсь, доктор, вы не рассердитесь?

— Ну что вы, конечно, нет, мистер Нэйменд. Большое спасибо. Спокойной ночи.

Закрыв за гостем дверь, Грэхем тут же направился в детскую.

— Ну вот, Гарри, я и освободился! Сейчас будем читать про…

Он так и застыл с открытым ртом. Потом его прошиб холодный пот, на лбу выступила испарина. Громадным усилием воли он заставил себя удержать на лице улыбку, с которой вошел, чтобы ребенок не почувствовал, какой ужас охватил, отца. На негнущихся ногах он подошел к постели.

— Дай-ка я посмотрю твой подарок, Гарри. — Очень трудно было сказать это легким, беззаботным тоном, чтобы мальчик не испугался и не случилось непоправимое.

Когда Грэхем осторожно взял зловещий подарок, руки его тряслись.

«Боже, — подумал он, — какой нелюдью надо быть, чтобы подарить ребенку заряженный револьвер… такому ребенку! Это же бесчеловечно!»

Новенький

— Пап, а люди — они настоящие?

— Малыш, ты и впрямь этого не знаешь, залей тебя вода? Разве у вас в классе Аштарот не рассказывал об этом? Если нет, для чего тогда я плачу им по десять БТЕ[46] за семестр?

— Рассказывал, пап. Но я почти ничего не понял из его объяснений.

— Хм, как бы тебе сказать… Аштарот — он малость… Постой, а что он говорил?

— Он говорил, что люди — настоящие, а мы — нет. И еще: мы существуем только потому, что они верят в нас. То есть мы — это фрукт… какой-то их фрукт.

— Плод их воображения?

— Верно, пап. Мы — плод их воображения. Аштарот так нам объяснял.

— Ну и что тут непонятного? Разве тебе мало этого ответа?

— Слушай, пап, если мы — ненастоящие, то почему мы здесь? Я имел в виду…

— Ладно, малыш. Видно, придется мне самому объяснить тебе это. Но вообще-то не особо забивай себе голову подобными штучками. Они имеют лишь академическую ценность.

— Что значит, «академическую ценность»?

— А то и значит, что к жизни их не особо приставишь. Но знать это надо, чтобы не выглядеть неучем вроде какой-нибудь тупой дриады. Настоящим вещам ты должен учиться на занятиях у Лебалома и Мардука. И не шаляй-валяй, а усердно.

— Ты говоришь про красную магию, одержание и…

— Да, малыш, про них. Красную магию ты должен изучать с особым прилежанием. Ты же — огненный элементаль, понимаешь? Она — твои дрова… Ладно, не будем отвлекаться. Так вот, все топливо, из которого состоит мир, подразделяется на два вида: разум и материю. Это тебе понятно?

— Да, пап.

— Думаю, тебе не надо доказывать, что разум выше материи? Ученые головешки называют разум высшим планом существования. Возьмем, к примеру, камни. Они и подобные им штуки — это чистая материя, то есть низшая форма существования. Люди, так сказать, промежуточная форма. У них есть и то и другое. Тела у них материальные, как и камни, но их поступки направляются разумом. Теперь понимаешь, почему их называют промежуточной формой?

— Кажется, да, пап, но…

— Не перебивай. Есть еще третья и высшая форма существования… это мы. Элементали, боги и те, кого люди по невежеству называют мифическими существами: банши, русалки, африты и луп-гару… словом все-все, кого ты видишь вокруг. Мы выше.

— Но если мы — ненастоящие, как тогда…

— Помолчи, бестолочь. Мы выше, поскольку являемся чистым разумом, понимаешь? Мы — порождение чистого разума, малыш. Вся разница лишь в том, что люди эволюционировали из безмозглой материи, а мы эволюционировали из людей. Можно сказать, они нас породили. Теперь понятно?

— Вроде, понятно, пап. А что, если они перестанут в нас верить?

— Не бойся, не перестанут. Всегда были и будут те, кто верит в нас, и этого достаточно. Разумеется, чем больше людей верит в наше существование, тем сильнее становится каждый из нас. Нынешнее старичье вроде Амон-Ра и Бел-Мардука — наглядный тому пример. Они состарились и одряхлели, потому что сегодня у них нет настоящих последователей. А когда-то, малыш, они были важными шишками. Помню, какие заварушки устраивал Бел-Мардук на Гарпиях.[47] А сегодня — еле ковыляет, без палки шагу ступить не может. Или вот Тор. Малыш, ты бы слышал, какой гвалт он подымал всего несколько веков назад.

— Пап, но если в них почти перестали верить, что с ними будет? Они умрут?

— Как тебе сказать… теоретически, да. Но у нас всегда есть спасительный фитиль. Существует такая порода людей, которая верит всему. Точнее, сомневается в своих сомнениях. Они — ядро нашего существования. Тебе знакомо это слово? Пусть все потешаются над каким-нибудь устаревшим верованием, обязательно найдется хотя бы несколько человек, которых сжигает искорка сомнения. А этого нам достаточно.

— Пап, а что будет, если люди породят новое мифическое существо? Оно тоже окажется здесь и будет жить среди нас?

— Конечно, малыш. Именно так мы все здесь и появились; кто раньше, кто позже. Вот, например, полтергейсты. Они — еще новички. И вся эта эктоплазма, что плавает вокруг и только мешает ходить, — тоже новая. Или взять, допустим, Поля Баньяна.[48] Ты ведь знаешь этого великана? Он у нас совсем недавно, каких-нибудь сто лет, так что он немногим тебя старше. Здесь полно новых обитателей. Разумеется, они не сразу появляются; одних надо просто позвать, других вызвать заклинаниями. Но рано или поздно мы всегда узнаём, кто у нас в новых соседях.

— Подходяще ты мне все растолковал, пап. Спасибо. Тебя я понимаю куда легче, чем Аштарота. Он вечно сыплет длинными мудреными словами: «трансмогрификация» или «суперактуализация», а толку никакого.

— Ну вот и отлично, малыш. А теперь ступай играть. Только больше не води к нам своих дружков из водных элементалей. От них в доме такой пар поднимается, что собственного носа не видно. И вообще я сегодня жду важного гостя.

— Кого, пап?

— Ко мне обещал зайти Дарвет, верховный огненный демон. Сам понимаешь, такие гости каждый день не являются. Потому я и хочу, чтобы ты не мешался под ногами.

— Ну, пап! А мне что, нельзя?

— Нет, малыш. У нас с ним будет серьезный взрослый разговор. Он тут заарканил одного человечка, а это дело тонкое и деликатное.

— Как это, «заарканил одного человечка»? Зачем ему человек?

— Чтобы устраивать пожары в мире людей, зачем же еще! Дарвет намерен по-настоящему заняться его воспитанием. Он говорил, что постарается не допустить прежних ошибок, как тогда с Нероном или с коровой миссис О’Лири.[49] На этот раз у него просто грандиозный замысел.

— Пап, мне что, совсем нельзя посмотреть?

— Позже, сынок. Сейчас-то и смотреть пока не на что. По меркам людей, этот человек — совсем младенец. Но у Дарвета потрясающее чувство предвидения. Он собирается, как говорят у людей, буквально с пеленок воспитывать этого парня. Конечно, придется потратить годы, зато потом, когда все произойдет, можно будет поджаривать небеса.

— Но тогда-то ты разрешишь мне посмотреть?

— Разумеется, малыш. А теперь — марш на улицу. И держись подальше от замороженных великанов. Понял?

— Понял, пап.

Это продолжалось целых двадцать два года. Он постоянно взбрыкивал и отбивался. И вдруг — всё наперекосяк…

Это было с ним всегда, с самых первых месяцев жизни; может, с первых дней, когда Уолли Смит себя еще не помнил. Едва научившись вставать, он стоял на пухлых ножках, держась пухлыми ручонками за прутья манежа, и зачарованно смотрел, как его отец взял тонкую палочку, потер о подошву ботинка, а затем поднес к своей трубке.

Какие смешные облака выплывали из отцовской трубки. Они были вроде бы настоящими и одновременно похожими на серых призраков. Но облака мало занимали Уолли.

Вытаращив глазенки, он смотрел на пламя.

Оно плясало на конце палочки. Оно освещало все вокруг себя и меняло очертания всего. Желто-красно-голубое чудо, волшебство красоты.

Держась одной ручонкой, чтобы не упасть, другой он потянулся за пламенем. Его пламенем. Пламя принадлежало ему, и Уолли хотел его взять.

Отец отодвинул восхитительную палочку на безопасное расстояние и улыбнулся, исполненный слепой отцовской гордости. Он ничего не заподозрил.

— Красиво, сынок, да? Но трогать нельзя. Огонь жжется.

Да, Уолли, огонь жжется. И сжигает.

Еще до школы Уолли Смит успел немало узнать про огонь. Теперь он не понаслышке знал, что огонь жжется. Он убедился в этом на собственном опыте — болезненном, но отнюдь не горестном. В память на плече Уолли остался шрам. Стоило только расстегнуть рубашку, и он сразу видел белесое пятно шрама.

Огонь пометил не только плечо Уолли. Другую отметину получили его глаза.

Глаза Уолли тоже достаточно рано познакомились с огнем. Но не пламя коснулось их. Солнце, восхитительное и губительное солнце. Когда мать выносила детский манеж во двор, Уолли смотрел на солнце. Правильнее сказать, восхищенно взирал, как на пламя спички. Он смотрел на солнце, пока не начинали болеть глаза. Но Уолли и тогда продолжал смотреть, протягивая к солнцу подросшие ручки. Он знал, что солнце — это тоже огонь; пламя, родственное пламени, которое всегда танцевало на конце палочек, когда отец подносил их к трубке.

Огонь. Уолли полюбил его.

Любовь редко обходится без жертв. Уолли расплатился сильной близорукостью и с ранних лет был вынужден носить очки с толстыми стеклами.

Призывная комиссия, едва взглянув на его очки, даже не стала отправлять Уолли на медосмотр. Из-за этих толстых стекол (точнее, по причине скрывавшейся за ними близорукости) Уолли объявили негодным к военной службе и сказали, что больше его не задерживают.

Уолли сильно огорчился, поскольку он хотел попасть в армию. Он не мог забыть киножурнал, где показывали новые огнеметы. Если бы только в его руках оказался такой огнемет!

Однако желание пряталось у него в подсознании. Уолли не догадывался, что это оно заставляет его мечтать о солдатской форме. На дворе стояла осень сорок первого, и Штаты еще только втягивались в войну. Позже, уже после декабря,[50] эта подсознательная причина поугасла, но не потухла совсем. Уолли Смит был патриотом и хорошим американцем, а это куда важнее, чем быть хорошим пироманьяком.

Как бы то ни было, Уолли победил пироманию. Или думал, что победил. Если она еще и оставалось в нем, то запряталась совсем глубоко и почти не тревожила его мысли. Можно сказать, что одну из дорог его разума перегородил здоровенный щит с надписью: «Дальше — ни шагу!»

Правда, желание поиграть с огнеметом его немного встревожило. Но потом… потом был Пирл-Харбор, и Уолли пришлось всерьез задуматься, чем вызвано его желание убивать япошек: истинным патриотизмом или же ему все еще хотелось понажимать на курок огнемета.

Пока он ломал над этим голову, на Филиппинах стало совсем жарко, а японцы расползлись по Малайскому полуострову и добрались до Сингапура. Их подводные лодки теперь шныряли вдоль западного побережья Штатов. Похоже, страна нуждалась в таких, как Уолли. Боевая злость твердила ему: пиромания там или нет, он, прежде всего, — американский патриот, а в закавыках собственной психики он разберется потом.

Уолли попытал счастье на трех призывных пунктах и везде получил отказ. К этому времени фабрику, где он работал, перевели на военные рельсы… Впрочем, мы, кажется, забежали вперед.

В семь лет отец показал Уолли Смита психиатру.

— Да, — заключил психиатр. — Пиромания. Либо сильная тенденция к ее развитию.

— А чем… это вызвано, доктор?

Думаю, вы вдоволь навидались психиатров. На рекламах пивных дрожжей. Внешне все они были похожи на какого-нибудь светилу Венской школы.[51] Может, в этом и есть своя доля правды. Помните, наверное, целую плеяду светил Венской школы, советовавших принимать пивные дрожжи по любому поводу: от пошатнувшейся нравственности до вросших ногтей? Очень убедительные советы, успевшие намозолить глаза едва ли не всем. А потом нацисты прошлись по Австрии своим катком, и из ее вен потекла кровь. От подобного кровопускания пивные дрожжи уже не спасали. Итак, мысленно создайте собирательный образ всех психиатров Венской школы, воспевавших пивные дрожжи, и вы поймете, как выглядел психиатр, к которому привели Уолли Смита.

— А чем… это вызвано, доктор?

— Эмоциональной нестабильностью, мистер Смит. Пиромания не является психическим заболеванием. Постарайтесь это понять. Правильнее будет сказать: не является до тех пор, пока… остается под контролем. Это — разновидность невроза навязчивых состояний, обусловленного эмоциональной нестабильностью. Почему у вашего сына невроз нашел свое проявление через этот канал? Видите ли, возможно, в раннем детстве ребенок перенес психическую травму, которая…

— Простите, доктор, как вы сказали?

— Травму. Своеобразное ранение психики, удар по разуму. В случае пиромании это могла быть боль, вызванная сильным ожогом. Думаю, мистер Смит, вам известна старая поговорка: «Обжегшееся дитя прочь бежит от огня»?

Психиатр снисходительно улыбнулся и жестом профессионального экзорциста, изгоняющего бесов, взмахнул… нет, не волшебной палочкой. За неимением таковой, он взмахнул своим пенсне на черном шелковом шнурке.

— Так вот, мистер Смит, в действительности все обстоит как раз наоборот. Обжегшееся дитя тянется к огню. Любит огонь. Скажите, в раннем детстве Уолли обжигался?

— А как же, доктор. Было ему года четыре. Он добрался до спичек и…

Черт бы тебя подрал, док! Неужели ты не заметил, что у мальчишки шрам на плече? Но в другом ты прав: обжегшийся ребенок любит огонь, иначе не было бы всех этих игр с огнем и ожогов.

Психиатр забыл расспросить отца о том, что было раньше, еще до той коробки спичек. Впрочем, если бы мистер Смит и припомнил что-нибудь, ученый муж энергично принялся бы это опровергать. Он бы стал уверять отца, что огонь притягивает к себе всех детей; тем более что ни до эпизода со спичками, ни после в поведении Уолли не наблюдалось никаких аномалий. Если только психиатр во всеоружии научных теорий ступил на «боевую тропу» травм, он с блеском и не особо напрягаясь объяснит вам любые причины подобных мелких отклонений в поведении ребенка.

Как бы там ни было, психиатр обнаружил причину и вылечил Уолли. На некоторое время.

— Дарвет, не пора ли?

— Нет, я еще подожду.

— Жаль, было бы забавно поглазеть, как полыхает эта школа. Она бы мигом занялась, а пожарные лестницы у них такие узкие.

— Угу. Но я все равно намерен подождать.

— Думаешь, в будущем он сможет развернуться покруче?

— В том-то вся и штука.

— А ты не боишься, что он улизнет с твоего крючка?

— Только не он.

— Уолли, сынок, надо вставать.

— Я уже проснулся, мама.

Уолли сел на постели. Волосы у него торчали во все стороны. Он нащупал очки, без которых мать представляла собой бесформенное пятно.

— Послушай, мама, мне опять снился тот сон. Ну… это огненное существо, и другое, похожее на него. Они разговаривали между собой. Про школу и…

— Уолли, доктор запретил тебе говорить о таких снах. Вот когда он спросит, тогда и рассказывай. Помнишь, что он тебе объяснял? Когда ты о них говоришь, они застревают у тебя в мозгу. Ты их запоминаешь, думаешь про них, и потому они снятся тебе опять. Понимаешь, сынок?

— Понимаю. Но почему я не могу рассказать тебе?

— Да потому, что доктор не велел рассказывать про эти сны никому. Даже мне. Ты мне лучше расскажи, что у тебя вчера было в школе. Снова нелады с арифметикой?

Само собой, психиатр живо интересовался снами. В профессии психиатра, как вы знаете, сны играют важную роль. Однако Уолли нес какую-то бессмыслицу, где было не за что зацепиться. Уолли тут не виноват: просто он был еще слишком мал. Вам доводилось слышать, как семилетние дети пересказывают содержание фильма? То-то и оно.

О своих снах Уолли рассказывал психиатру примерно так:

— …Потом, значит, это большое желтое существо… начали они, в общем, но не очень. И тот большой… ну, повыше другого, который красный… он говорил про рыбалку и сказал, что лизать крючок ему не нравится. Потом…

Уолли чинно сидел на краешке стула, плотно сцепив руки, и через толстые стекла очков во все глаза пялился на психиатра. И забивал его ученые мозги своей околесицей.

— Мой юный друг, когда сегодня будешь ложиться спать, постарайся думать о чем-нибудь приятном. О том, что тебе очень нравится. Допустим…

— Про костер можно думать, доктор?

— Нет! Я хотел сказать, думай, как ты играешь в бейсбол или катаешься на коньках.

Родители Уолли внимательно следили за сыном. Мало того что от него были надежно спрятаны спички. Они решили убрать из дома все, что было связано с огнем. Родители заменили газовую плиту электрической, хотя она стоила кучу денег и прожгла изрядную дыру в их семейном бюджете. Но нет худа без добра. Чтобы не дразнить сына спичками, отец Уолли бросил курить и сэкономленными на табаке деньгами частично покрыл взносы за новую плиту.

Лечение Уолли шло успешно. Психиатр ставил это себе в заслугу, считая своим моральным гонораром и не забывая брать гонорары обычные. Во всяком случае, опасные внешние симптомы исчезли. Огонь по-прежнему завораживал Уолли, но какой мальчишка в его возрасте не бегает за пожарными машинами?

Уолли Смит вырос в ладного молодого человека, высокого и немного неуклюжего. Из него мог бы получиться неплохой баскетболист, если бы не близорукость. С такими глазами в баскетбол не поиграешь.

Он не курил, а попробовав один или два раза выпить, решил, что выпивка тоже не для него. Спиртное расшатывало тот самый щит с надписью «Дальше — ни шагу!» и открывало доступ на запретную тропинку его разума… В тот вечер он чуть не поджег фабрику, где работал экспедитором в отделе отправки грузов. Но не поджег.

— Ну теперь-то, Дарвет, пора?

— Нет еще.

— Повелитель, куда уж дальше? Его фабрика — деревянное обветшалое строение. Они там делают всякую мелочь. Из целлулоида. Дарвет, ты же видел, как горит целлулоид!

— Замечательно горит. Но…

— Думаешь, подвернется что-то более впечатляющее?

— Я не думаю. Я знаю.

На следующее утро голова Уолли Смита буквально раскалывалась с похмелья. Но это еще было не самое страшное. В кармане он обнаружил коробок спичек. Когда вчерашним вечером он садился за стол, спичек у него, естественно, не было. Уолли не помнил, когда и где он подобрал коробок.

Его бросило в дрожь от одной лишь мысли, что он подобрал коробок и положил себе в карман. Следом явилась другая, невыносимая мысль, от которой ему захотелось кричать: ведь он не просто так сунул коробок себе в карман. Он это сделал с какой-то целью. Уолли понимал, что балансирует над пропастью. Он смутно догадывался, зачем ему понадобился коробок, и эта догадка была страшнее всего.

В то утро Уолли дал себе зарок. Он решил, что никогда, ни при каких обстоятельствах больше не притронется к выпивке. Пока он трезв, он может быть уверен в себе. Пока сознательный разум управляет его поступками, он не будет пироманьяком. Не будет, черт побери! Ведь психиатр еще в детстве вылечил его от пиромании. Разве можно в этом сомневаться? Ни в коем случае.

Но все равно в его взгляде сохранялось что-то… пироманьячное. К счастью, за толстыми стеклами очков это не особо было видно. Правда, Дот, она временами замечала. Дот Вендлер, девушка, с которой он встречался.

Она не знала, что тем злополучным вечером в его жизни произошла и другая трагедия. Уолли уже собирался сделать Дот предложение, однако теперь…

Честно ли будет, раздумывал Уолли, если он попросит Дот стать его женой, когда он больше не уверен в себе? Он почти уже решил порвать с ней, чтобы не видеть ее и не мучиться. Шаг был решительным, и сделать его сразу Уолли не отважился. Он нашел для себя компромисс. Свидания с Дот продолжались, только о предложении он и думать забыл. Чем-то это напоминало поведение человека, решившего сесть на диету, но при каждом удобном случае глазевшего на витрины с деликатесами.

А потом наступило 7 декабря 1941 года. Через день после налета на Пирл-Харбор Уолли обошел три призывных пункта и везде получил категорический отказ.

Дот пыталась его утешить, хотя в душе была рада.

— Не вешай носа, Уолли, — говорила она. — Я уверена, скоро твоя фабрика начнет работать на оборону. Сейчас такие фабрики начинают переоборудовать. Ты принесешь немало пользы. Ведь нужно, чтобы кто-то делал оружие и эту… амуницию. Страна нуждается в работниках вроде тебя не меньше, чем в солдатах. И ты…

Она хотела сказать, что работа на оборонной фабрике наполнит его жизнь необходимым смыслом, и тогда он успокоится и женится на ней. Но об этом она, естественно, промолчала.

В начале января сорок второго оказалось, что Дот права. На время переоборудования фабрики Уолли отправили в двухнедельный отпуск. Первая неделя прошла замечательно: Дот тоже дали отпуск, и они везде ходили вместе. Уолли не знал, что она взяла отпуск за свой счет, только бы находиться с ним рядом. Дот, естественно, промолчала и об этом.

В конце второй недели его вызвали на работу. Переоборудование фабрики заняло сравнительно мало времени. Фабрика Уолли и прежде работала с химикатами, так что, в отличие от какого-нибудь машиностроительного завода, здесь понадобились лишь незначительные изменения.

Теперь вместо целлулоидных безделушек фабрике предстояло выпускать очень нужное для войны вещество. Когда у работавших хватало времени, они называли его полным именем — тринитротолуол. А поскольку времени на оборонной фабрике, как всегда, было в обрез, вещество называли тремя буквами: ТНТ. Знакомая аббревиатура, не правда ли?

— Дарвет, а теперь пора?

— Пора!

Ближе к полудню Уолли Смит почувствовал себя как-то странно. С ним творилось что-то неладное. Не со здоровьем. С его разумом. Уолли не знал, что именно неладно с его разумом, только чувствовал, что дальше будет еще хуже.

К фабрике подходила железнодорожная ветка. В обеденный перерыв Уолли отправился на погрузочную платформу, решив перекусить там, а не в конторе. На путях стояло около дюжины товарных вагонов. Десять рабочих, невзирая на обеденный час, разгружали один из них. Мешки, которые они таскали, были наполнены чем-то тяжелым.

— Что там в мешках? — окликнул Уолли знакомого рабочего.

— Цемент всего-навсего. Будут делать несгораемые стены.

— A-а, — протянул Уолли. — И когда их начнут делать?

Рабочий скинул со спины мешок и грязной рукой отер потный лоб.

— Завтра. Знаешь, как это делается? — Парень усмехнулся. — Они сносят старую стену, строят опалубку и заливают ее цементом. Пока он твердеет, берутся за следующую. И так — все стены подряд и никаких тебе простоев.

— М-да, — отозвался Уолли. — Это столько цемента навезли?

— He-а, цемент только в одном вагоне. В остальных — сырье и химикалии. Черт побери, мне будет куда спокойнее, когда эту дребедень упрячут за прочные стены. А пока что… Знаешь, Уолли, если тут что-нибудь случится, это будет пострашнее, чем Черный Том[52] в прошлую войну. Вагоны набиты такими «дровишками», что огонь слижет подчистую нефтеперерабатывающий завод. Ты ведь знаешь, что за игрушка стоит по ту сторону железки?

— Знаю, — сказал Уолли. — Хотя у них там полно охраны и всяких мер секретности, но…

— Но порядка там — ни на грош, — докончил за него рабочий. — Естественно, нам спешно нужны оружие и боеприпасы, только какой идиот додумался поставить пороховую бочку рядом с бензиновой цистерной? Эта фабричонка — не то место, чтобы играться с тротильчиком. Тут до завода доплюнуть можно. А если завод взлетит на воздух вместе со всеми их мерами предосторожности, это потянет за собой столько…

Парень сощурился и поглядел на Уолли Смита.

— Что-то мы с тобой увязли в болтовне. Ты давай, за пределами фабрики языком-то не чеши про все это.

Уолли с очень серьезным видом кивнул.

Рабочий нагнулся было, чтобы подхватить мешок, потом выпрямился.

— Меры предосторожности, конечно, дело нужное. Но здесь хватит одного вшивого шпиона, и считай, что мы войну проиграли. Если ему повезет и он пролезет куда надо… здесь столько всякого горючего и хлопучего добра… Как говорят политики, это… поколеблет баланс сил на Тихоокеанском театре военных действий. Вот так-то, приятель.

— Представляю, сколько бы людей при этом погибло, — сказал Уолли.

— Кто их там считать будет? Ну, укокошит тысячу, велика важность! На Восточном фронте столько гибнет каждый день. Даже больше. Знаешь, Уолли… Черт меня раздери, не к добру я сегодня эту болтовню замесил.

Он взвалил мешок на плечи и зашагал к зданию фабрики.

Уолли в раздумье доел обед, смял бумагу, в которую тот был завернут, и запихнул в несгораемую металлическую урну. Он взглянул на часы: до конца перерыва оставалось еще десять минут. Уолли снова уселся на краю платформы.

Он знал, что ему нужно сделать. Уволиться с работы. Даже если существовала миллионная доля вероятности… Не было никакой миллионной доли! Его же вылечили. Вылечили, твердил он себе. Он — вполне нормальный человек. И очень нужный на оборонной фабрике, потому что делает хоть и скромную, но весьма ответственную работу.

А почему бы ему не позвонить тому психиатру, у которого он лечился в детстве? Доктор этот никуда не уехал. Позвонить ему, рассказать все начистоту и спросить совета. Если он скажет увольняться, тогда…

Уолли мог бы позвонить ему из отдела и договориться о вечерней встрече. Нет, из отдела лучше не звонить. Тогда можно из автомата в коридоре. Пятицентовик у него всяко найдется. Уолли точно помнил, что в кошельке у него лежал пятицентовик.

Он встал, полез в карман за кошельком. Там лежали четыре монетки по одному центу. Уолли оторопело глядел на блестящие кружочки. Каким чертом их занесло в его кошелек? И где его пятицентовик?

Уолли полез в другой карман, и у него заледенела рука.

Пальцы нащупали картонную книжечку, а в ней были… картонные спички. Боясь вздохнуть, Уолли водил пальцами по столь странному для его кармана предмету. Сомнений не оставалось: то действительно была книжечка картонных спичек, совершенно полная. Под нею лежала еще одна. Такие книжечки продавались по две штуки за цент. Вот и разгадка, куда подевался его пятицентовик и почему в кошельке лежат четыре монетки сдачи.

Но ведь он вообще не покупал и не носил с собой спичек. Не мог же он…

Или мог?

Уолли вспомнил, какая странность приключилась с ним утром по пути на работу. Тогда он не придал ей особого значения. Он шел себе на фабрику и вдруг… оказался на углу улиц Гранта и Уилера. А перекресток этот, надо сказать, лежал в стороне от его обычного пути, каким он всегда ходил на фабрику. Получалось, Уолли прошел целый квартал и даже не заметил, что идет в другую сторону.

По рассеянности — так он объяснил себе случившееся. Замечтался. Однако в квартале, куда он забрел, было полно магазинчиков. И в каждом продавались спички.

Конечно, можно замечтаться и незаметно уйти совсем не туда, куда надо. Но можно ли совершить покупку — причем весьма опасную покупку, зловещую покупку — и начисто забыть о ней?

А если он сумел бессознательно купить спички, где гарантия, что он бессознательно не чиркнет одну из них?

Надо убираться с фабрики, пока не поздно!

Быстрее, Уолли, пока ты еще осознаёшь, что делаешь, и пока еще можешь…

Он выхватил из кармана обе книжечки со спичками и запихнул в щель на крышке несгораемой урны.

Потом он спешно вернулся в здание фабрики. Стиснув зубы, с побелевшим от напряжения лицом Уолли едва ли не опрометью промчался по длинному коридору и толкнул дверь отдела отправки грузов.

— Мистер Дэвис, я ухожу, — выдохнул он с порога.

Лысый пожилой человек, сидевший за письменным столом, оторвался от бумаг. Судя по его мягкому, приветливому лицу, он не слишком удивился.

— В чем дело, Уолли? Что-то случилось или… тебе нездоровится?

Уолли постарался изобразить полное спокойствие.

— Я… я просто ухожу, мистер Дэвис, — сказал он. — Чего тут объяснять?

— Но, Уолли, ты не можешь так просто уйти. У нас не хватает работников. А ты хорошо знаешь всю работу в отделе. Если мы возьмем кого-то на твое место, пройдет не меньше месяца, пока человек освоится. Ты должен был заранее известить нас о своем намерении. Дай нам хотя бы неделю, чтобы мы подыскали…

— Нет, я ухожу прямо сейчас. У меня…

— Черт тебя побери, Уолли, но это попахивает дезертирством. Пойми, парень, ты же здесь необходим. Если хочешь знать, наша работа по важности сравнима с… с Батаанским фронтом.[53] Фабрика играет такую же роль в войне, как наш треклятый Тихоокеанский флот. Она… ты же знаешь, что мы выпускаем. И вообще, из-за чего ты уходишь?

— Я… я просто ухожу, и все.

Лысый человек встал из-за стола. Его лицо уже не было ни мягким, ни приветливым. Макушка его головы едва дотягивала Уолли до плеча, но в эту минуту он показался парню настоящим великаном.

— Либо ты выложишь мне все как есть, либо я отправлюсь прямо к…

С этими словами мистер Дэвис, сжав кулаки, стал надвигаться на Уолли.

Уолли дал задний ход.

— Послушайте, мистер Дэвис, вы меня не поняли. Я не хочу увольняться с работы. У меня…

— Эй, где Дарвет? Разыщите его и немедленно приведите сюда!

— Увяз в споре с Аполлоном. Греки пытаются отговорить его от этой затеи, поскольку Греция на стороне Америки и хочет, чтобы американцы победили. Но Аполлон и вся его компашка забыли, что времена уже не те и никто их всерьез не послушает.

— Заткнись. Дарвет, ты меня слышишь?

— Чего тебе?

— Твой пироманьяк… он собирается разболтать о твоем замысле. Его же немедленно посадят под замок, и он не сможет…

— Сам понимаю.

— Поторопись! Ты же можешь все потерять…

— Говорю, замолкните все. Мне нужно сосредоточиться… Ага, я его вновь заарканил.

— Послушайте, мистер Дэвис. Я… я совсем не это имел в виду. У меня голова жутко раскалывается. Все мысли поперепутались, я сам не знал, что несу. Мне нужно на время отлучиться с работы, чтобы пойти…

— Так бы и сказал, Уолли. Согласись, парень, глупо увольняться с работы, если у тебя заболела голова. Я отпускаю тебя, иди к своему врачу. Но обязательно возвращайся: сегодня, завтра или на следующей неделе. Словом, когда у тебя все пройдет. Ну пойми: если тебе нездоровится, зачем брать расчет?

— Вы правы, мистер Дэвис. Извините, что наговорил тут разной чепухи. Чертова головная боль, даже думать мешает. Я постараюсь вернуться как можно раньше. Может, даже сегодня.

Молодец Уолли, ты его достаточно облапошил. Теперь скажи этому лысому чурбану, что тебе нужно сходить к врачу. Причина вполне уважительная, никто ничего не заподозрит, а ты сможешь купить спички. Тебе нельзя залезть в урну за теми, которые ты так глупо выкинул. Это будет выглядеть подозрительным и привлечет к тебе внимание.

Давай, Уолли, иди и купи спички. Ты же знаешь, как с ними обращаться. Правда, Уолли? Ты потратишь всего один жалкий цент — точнее, какую-то ничтожную часть жалкого цента, зато… Тебя грызет совесть. Понимаю: на ней повиснет тысяча жизней, миллиарды долларов ущерба и невесть сколько загубленного времени, пока ваша оборонная промышленность будет очухиваться. Но это будет потрясающий пожар, Уолли. Представляешь: все небо станет красным — красным, словно кровь. Ты представляешь, Уолли?

А теперь объясни этому лысому…

— Знаете, мистер Дэвис, у меня и раньше бывали такие приступы головной боли. Пока длится приступ, хоть на стенку лезь. Но через несколько часов все проходит. Я сейчас подумал и решил: в пять я вернусь и отработаю еще четыре часа, чтобы компенсировать свое отсутствие. Вас устраивает?

— Еще бы, Уолли. Главное, чтобы к тому времени у тебя окончательно прошла голова. Ты же знаешь, мы и так в запарке. Чем раньше ты вернешься, тем лучше.

— Благодарю вас, мистер Дэвис. Я обязательно вернусь к пяти часам. Всего хорошего.

— Ты оказался прав, Дарвет: из этого парня выйдет толк. А вечером, надеюсь, будет еще веселее.

— Вечером всегда веселее.

— Ты просто молодчина, Дарвет. Уж такое зрелище я ни за что не пропущу. Помнишь Чикаго?[54] А Черного Тома? А Рим?[55]

— Этот пожар переплюнет их всех.

— Меня что-то беспокоят греки: Гермес, Улисс и вся их шайка. Что, если они собьются вместе и попытаются тебе помешать? Да еще кликнут себе на подмогу кого-нибудь из мифологии других стран? Дарвет, ты готов к таким неожиданностям?

— Неожиданностям? Не смеши меня. У этих пустобрехов нынче нет никакой реальной силы. В них почти перестали верить. Если они ввяжутся, я одним мизинцем разделаюсь с ними. Учти, если понадобится, нам тоже помогут. Я заручился поддержкой Зигфрида, Сугимото и их ребят.

— Ну и конечно, римляне.

— Римляне? Нет, их эта война не занимает. Они и так не жалуют Муссолини. Не волнуйся, все пройдет в лучшем виде. В случае чего кто-нибудь из моих демонов быстро погасит любое сопротивление.

— Превосходно, Дарвет. Забей на меня местечко в ложе.

Для Уолли вечер начался отнюдь не весело. В семь, когда ему еще оставалось работать два часа, стало темнеть. И эта темнота показалась Уолли Смиту какой-то враждебной.

Одна часть его разума сознавала, что он занимается привычной работой. Он переговаривался и шутил с сослуживцами из вечерней смены. Все они были ему хорошо знакомы; Уолли частенько работал сверхурочно, прихватывая несколько часов от вечерней смены.

Его тело действовало без всяких волевых приказов. Он поднимал и переносил грузы, которые нужно было поднять и перенести, сортировал карточки в картотеке, заполнял накладные и сопроводительные документы. И руки, и голос действовали как будто сами по себе.

Но была и другая часть разума Уолли Смита, и вот она, скорее всего, и являлась настоящей. Она стояла в стороне, смотрела, как работает его тело, и слушала его голос. Тот Уолли Смит, объятый ужасом, беспомощно топтался на краю пропасти. Теперь он знал все. Он опрокинул предупредительный щит и прошел по запретной тропе. Он знал о Дарвете и о том, что должен сделать по воле Дарвета.

В девять вечера он скажет, что ему пора домой, и покинет отдел. Пройдя по коридору, завернет в неприметную угловую комнатенку, куда заранее он натаскал целую груду разного хлама. Легковоспламеняющегося хлама, способного вспыхнуть от одной спички. Раньше чем кто-либо спохватится, огонь доберется до стены, отделяющей эту комнатенку от соседнего помещения. А за стеной…

Оставались сущие пустяки: повернуть рукоятку и отключить систему автоматического пожаротушения, после чего зажечь всего одну спичку.

Робкий желтоватый огонек и потом… огненный поток, пожирающий все на своем пути. Геенна огненная. Ад кромешный. Этот огонь не остановишь. Красные языки будут слизывать постройку за постройкой и превращать человеческие тела в обугленные головешки. Спасшихся от огня контузит нескончаемыми взрывами; они упадут, не в силах выбраться, и тоже сгорят.

Разум Уолли Смита напоминал сейчас котел, где бурлила чудовищная мешанина. Кошмарные видения, проносившееся у него в мозгу, были вполне знакомыми: в детстве они уже наполняли его сны. Тогда он не знал, кто они — эти диковинные существа, и не мог связно рассказать о них психиатру. Теперь же, пусть смутно, он догадывался. Они пришли из мифов и легенд. Их создало человеческое воображение. Значит, в действительности их не было.

Но в кошмарной действительности, переполнявшей разум Уолли Смита, они были. Живые и настоящие.

Он даже слышал их — не голоса; он воспринимал их мысли. Среди непонятного и бессмысленного ему попадались знакомые имена, одинаково звучавшие на любом языке. И еще одно имя, незнакомое ему; они повторяли это имя едва ли не через каждое слово: Дарвет. Огненное существо. Каким-то уголком сознания Уолли понимал: это Дарвет заставил его купить спички. И в первый раз, утром, и потом днем, когда он отпросился с работы. И теперь Дарвет терпеливо дожидался девяти часов.

Уолли цепенел от ужаса и отвращения к самому себе. Другая его часть как ни в чем не бывало продолжала заполнять накладные и перебрасываться шутками с сослуживцами.

Часы показывали без одной минуты девять.

Уолли Смит зевнул.

— Думаю, мне пора домой, — сказал он. — До завтра, мальчики.

Он неторопливо подошел к часам и пробил свою карточку учета рабочего времени. Потом надел плащ, шляпу и вышел из отдела.

Уолли прошел несколько десятков шагов по коридору. Идеальное место: здесь его не увидят ни сослуживцы, ни тем более сонные охранники у входа. Дальше он двинулся крадучись, словно пантера, и вскоре оказался у двери угловой комнатенки. Той самой, доверху забитой легковоспламеняющимся хламом.

Уолли неслышно закрыл за собой дверь. Не зажигая света, он вытащил картонную книжечку, оторвал спичку, чиркнул. Пламя. Совсем как в раннем детстве, когда он впервые увидел в отцовской руке спичку и танцующее облачко пламени. Маленький Уолли до сих пор тянулся своими пухлыми ручонками к пламени на конце спички. Оно освещало все вокруг себя и меняло очертания всего. Желто-красно-голубое чудо, волшебство красоты. Пламя.

Теперь дождаться, пока спичка разгорится, поднести ее… хотя бы к той кучке и подождать еще немного, чтобы огонь набрал силу. Поначалу пламя бывает такое нежное, даже хрупкое.

— Нет! — закричала другая часть его разума. — Нельзя, Уолли! Не смей!

Поздно, Уолли, тебе уже не остановиться. Все твои «нельзя» и «не смей» — пустые слова. Ведь ты — не более чем лошадь, а вожжи находятся в руках у Дарвета, огненного демона. Он сильнее тебя, Уолли. Он сильнее всех в том кошмарном мире, который ты сейчас видишь. Сколько ни зови на помощь, это бесполезно, Уолли.

Не веришь? Попробуй позвать любого из них. Начни хотя бы со старины Молоха — он и ухом не поведет. Он собрался от души насладиться сегодняшним зрелищем. И остальные — тоже. Не все, конечно. Похоже, Тор — вон он, стоит поодаль — не испытывает никакой радости. Он — воин и понимает, каково сейчас приходится твоей стране. Однако Тор не станет связываться с Дарветом. И никто из них не станет.

Смотри, в каком неистовом танце кружится огненный царь и все огненные элементали. А остальные с удовольствием смотрят. Тут и седобородый Зевс, и еще кто-то с крокодильей головой. Вот и Дагон,[56] восседающий верхом на Сцилле.[57] Здесь они все — существа, порожденные и порождаемые человеческим воображением.

Никто из них не поможет тебе, Уолли. Ты — один на один с Дарветом. А сейчас не трать время, наклонись и подожги эту кучу хлама. Прикрой спичку рукой, чтобы не погасла — из-под двери дует.

Не правда ли, Уолли, ты попал в дурацкий переплет? Ты вынужден подчиняться воле того, кого на самом деле нет, кто существует лишь потому, что люди его придумали и поверили в его существование. Ты — сумасшедший, Уолли. Безумец. А может, ты просто… выдуман, как и все остальное? Кто ты на самом деле, как не мысль, впряженная в кусок глины? А кто они? Тоже мысли, только лишенные упряжи.

Не сдавайся, Уолли. Зови на помощь. Кто-то обязательно должен откликнуться. Зови, но не голосом — это бесполезно. Разумом зови! На той стороне непременно есть кто-то, способный остановить Дарвета. Тот, кто с тобой заодно.

ДА! Вспомнил, есть! ПОМОГИТЕ!

Час спустя Уолли подходил к своему дому. Как он сюда добирался — остается только гадать. Над головой сияло усыпанное звездами небо. И никакого кроваво-красного зарева. Спичкой ему обожгло большой и указательный пальцы на правой руке, однако он почти не ощущал боли.

Хозяйка, у которой он снимал комнату, сидела на террасе в кресле-качалке.

— Что-то ты рано вернулся, Уолли, — сказала она.

— Рано?

— Конечно, рано. Ты же сам мне утром говорил, что сегодня встречаешься со своей девушкой. Я думала, после работы ты отправишься прямо к ней.

Уолли в панике кинулся к телефону. Дрожащими пальцами он набрал номер и с трудом дождался, пока в трубке раздастся голос Дот.

— Уолли, что случилось? Я уже не знала, что и думать.

— Прости, Дот. Пришлось задержаться сверхурочно. Даже позвонить не смог. Послушай, Дот, можно я приду к тебе прямо сейчас? И еще. Ты выйдешь за меня замуж?

— Что? Что ты сказал, Уолли?

— Дорогая, все в лучшем виде. Так ты выйдешь за меня замуж?

— Знаешь… Уолли, приходи ко мне, и я тебе скажу. А как понимать твои слова: «все в лучшем виде»?

— Дождись, пока приду. Я тебе объясню.

Дот жила в шести кварталах отсюда. Пока Уолли шел к ее дому, здравый смысл взял в нем верх. Уолли понял, что ничего не расскажет ей о случившемся. Он придумал вполне убедительную историю и знал, что Дот в нее поверит. Из такой породы мужчин выходят хорошие мужья. Уолли Смит был вполне готов стать хорошим мужем, если получит согласие.

Согласие он получил.

— Пап!

— Тише, малыш.

— Почему тише, пап? И зачем ты залез под кровать?

— Тс-с. Все в лучшем виде, только говори потише. Я подозреваю, что он по-прежнему где-то здесь.

— Кто, пап?

— Новенький. Тот самый… Малыш, неужели ты проспал вчерашнюю заварушку? Это же была величайшая битва за целых семнадцать столетий!

— Чего-то не помню, пап. Кто с кем сражался?

— Новенький. Он так отделал Дарвета, что наш демон до сих пор в себя прийти не может. Пара дружков бросились Дарвету на подмогу — из тех он вообще дух вышиб. А теперь он бродит поблизости и…

— Ищет, кого бы еще отдубасить?

— Сказать по правде, я не знаю. Вчера первым в драку он не лез. Наверное, он и с Дарветом бы не сцепился, если бы тот человек, которым хвастался Дарвет, не позвал его на помощь.

— А ты-то зачем прячешься, пап?

— Потому что… Понимаешь, малыш, я же — огненный элементаль, и новенький может посчитать меня другом Дарвета. Не хочу рисковать, пока все не успокоится. Понимаешь? Ну и ну! Должно быть, в этого новенького верит тьма тьмущая людей, раз он такой сильный. Так отлупцевать Дарвета…

— Как его зовут, пап? Откуда он взялся? Из мифа? Или из легенды?

— Не знаю, малыш. Пусть кто-нибудь другой спросит его об этом.

— Пап, я гляну на него сквозь портьеру. Не бойся, я совсем стушуюсь.

— Конечно, малыш, погляди. Только будь осторожен. Ты его видишь?

— Похоже, это он. Знаешь, пап, внешне он совсем не страшный, но…

— Но не надо понапрасну рисковать, малыш. Я даже не подойду к окну. Я же ярче тебя, и он меня заметит. Вчера в темноте я его толком и рассмотреть не смог. Расскажи мне, как он выглядит при дневном свете.

— Говорю тебе, пап, в нем нет ничего страшного. Высокий, долговязый, с седой козлиной бородкой. На нем красно-белые полосатые штаны, заправленные в сапоги. На голове у него цилиндр: голубой с белыми звездами. Только три цвета: красный, белый, голубой.[58] Пап, в этом есть какой-то особый смысл?

— Судя по тому, что произошло вчерашним вечером, в этом непременно должен быть какой-то смысл. Но не жди, что я сейчас вылезу и пойду его расспрашивать. Уж лучше я посижу под кроватью и подожду, пока кто-нибудь не узнает у новенького его имя!

Оно и видно

Бросив взгляд на часы, Генри Блоджет схватился за голову. Уже два часа ночи! Он раздраженно захлопнул учебник — все равно ему нипочем не успеть до утра. Чем больше он зубрил геометрию, тем меньше понимал. Математика вообще плохо давалась ему, а уж геометрия! Ее даже зубрить невозможно.

Если он завтра провалится, его вышвырнут из колледжа: у него и без того уже три хвоста за прошлые семестры. Еще один провал — и его отчислят автоматически.

Тогда конец всему: мечтам, карьере. Но сейчас его могло спасти только чудо.

Вдруг он вскинул голову, даже на стуле подпрыгнул. А почему бы не призвать на помощь тайные силы? Генри издавна интересовался магией и даже собрал небольшую библиотечку. В этих книгах простым языком объяснялось, как вызывать демонов и как подчинять их своей воле. До сих пор он не решался попробовать, но сейчас стоило рискнуть. Хуже не будет. Все равно без волшебства геометрию не осилить.

Он подошел к полке, достал самую толковую книгу по черной магии, открыл на нужной странице и повторил простые инструкции.

Генри взялся за дело: сдвинул мебель к стенам, мелом нарисовал посреди пола пентаграмму, ступил в нее и произнес заклинание.

Демон явился. Он был куда страшнее, чем предполагал Генри. Собравшись с духом, Блоджет обратился к сути дела.

Мне никак не дается геометрия… Оно и видно! — прогремел демон; в голосе его слышалось торжество.

Полыхая пламенем, он вышел из мелового шестиугольника, который Генри нарисовал вместо пентаграммы.

Роковая ошибка

Мистер Уолтер Бакстер прочел множество детективных романов, которые обожал. Поэтому, решив прикончить родного дядю, он был уверен, что не совершит ни одной ошибки.

А чтобы исключить саму возможность ошибки, полагал он, в основу всего нужно положить простоту. Предельную простоту. Никаких заранее организованных алиби: все они могут быть опровергнуты. Никакого сложного modus operandi.[59] Никаких ухищрений, придуманных специально, чтобы сбить полицию с толку.

Ну, одно маленькое ухищрение пусть будет. Совсем простенькое. Заодно нужно ограбить и дядюшкин дом, чтобы убийство выглядело как результат непредвиденных обстоятельств, возникших во время кражи со взломом. В противном случае подозрения падут прежде всего на самого Бакстера как единственного наследника дяди.

Он приобрел небольшой ломик, проделав это таким образом, чтобы невозможно было отследить покупателя. Ломик послужит ему как инструментом, так и оружием.

Он продумал все до мельчайших деталей, зная, что не должен совершить ни единой ошибки, и уверенный, что не сделает этого. С особой тщательностью он выбрал время для преступления.

С помощью лома окно открылось легко, без малейшего шума. Бакстер проник в гостиную. Дверь в спальню была приоткрыта, но оттуда не доносилось ни звука. Поэтому сначала он решил инсценировать ограбление. Он знал, где дядя хранит наличность, но нужно было создать впечатление, будто грабитель этого не знает. Лунного света вполне хватало, и он, тихо ступая, направился…

Два часа спустя у себя дома он быстро разделся и нырнул в постель. Маловероятно, что полиции станет известно о преступлении раньше утра, но он будет готов, если это произойдет раньше. От денег и лома он избавился; душа разрывалась, когда он уничтожал несколько сотен долларов, но безопасность была важнее. Ведь это мелочь по сравнению с пятьюдесятью тысячами с хвостиком, которые он унаследует.

В дверь постучали. Уже? Он взял себя в руки, подошел к двери и открыл ее. Шериф и его помощник ворвались в дом.

— Уолтер Бакстер? Вот ордер на ваш арест. Одевайтесь и следуйте за нами.

— Ордер на мой арест? За что?

— Ограбление. Ваш дядя видел вас из своей спальни, но не издал ни звука, пока вы не покинули дом. После этого он пришел к нам и дал показания под присягой…

У Уолтера Бакстера отвалилась челюсть. Он все-таки допустил ошибку!

Спланировал идеальное убийство, но, увлекшись инсценировкой ограбления, забыл совершить его.

Земляне, дары приносящие

Дар Рай размышлял в одиночестве, когда снаружи донеслась мысль, соответствующая стуку в дверь. Мысленным усилием откатив дверь в сторону, Дар Рай сказал: «Входите, друг мой». Он мог, разумеется, передать слова телепатически, но при разговоре один на один звуковая речь более любезна.

В комнату вошел Эджон Хи.

— Вы сегодня засиделись, вождь, — сказал он.

— Да, Хи, ведь сегодня, через час, прибудет ракета с Земли, и я хочу это видеть собственными глазами. Да, я знаю, что она упадет в тысяче миль отсюда, если расчеты землян верны. Но даже ошибись они и упади ракета на расстоянии, в два раза большем от нас, вспышка ядерного взрыва все равно будет видна. Я так долго ждал этого дня! Пусть на борту ракеты нет землян — все равно это первый контакт. Для них, во всяком случае. Наши телепаты уже многие столетия читают их мысли, но ведь физический контакт между Землей и Марсом произойдет только сегодня!

Хи удобно устроился в низком кресле.

— Это верно, — ответил он. — Правда, я не очень внимательно следил за последними сообщениями и не понял, зачем им понадобилось взрывать ядерный заряд. Я знаю, что они считают нашу планету необитаемой, но все же…

— Они будут наблюдать за взрывом в телескопы своей лунной обсерватории, чтобы составить спектрографический анализ и получить более точные данные об атмосфере и почве Марса. А затем еще несколько противостояний, и они прилетят к нам!

Марс ждал прихода людей. Вернее, не весь Марс, а то, что осталось от марсианской цивилизации, — маленький городок с населением около девятисот душ. Цивилизация Марса была намного старше земной, но она умирала. И марсиане ждали контакта с Землей, думая и о своем будущем, и о будущем землян. Ведь их цивилизация развивалась совсем не так, как на Голубой планете. Марсиане не создали техники, не накопили знаний в области точных наук. Но они овладели парапсихологическими свойствами мозга, о которых земляне лишь начали смутно догадываться. Марс многому мог научить Землю: телепатии, телекинезу, эмпатии… А Земля, надеялись марсиане, сможет с помощью науки и техники оживить их умирающую планету.

И вот сегодня Рай, вождь марсиан, и Хи, его помощник и близкий друг, подняли бокалы за будущее, а затем забрались на крышу самого высокого здания и ждали, устремив взоры на север, где должна была появиться ракета.

— Вон она грохнула, Вилли, — сказал Рог Эверетт, оторвавшись наконец от окуляра телескопа. — Теперь узнаем, что на Марсе к чему.

Он и Вилли Сантер обменялись торжественным рукопожатием по поводу исторического события.

— Надеюсь, мы там никого не убили, а, Рог? Мы попали точно?

— Можно считать, что да. Ракета отклонилась от цели не больше чем на тысячу миль к югу. При запуске на пятьдесят миллионов миль это пустяки. Вилли, а как по-твоему, марсиане существуют?

С секунду подумав, Вилли уверенно ответил:

— Нет.

И был прав.

Семейка Гейзенстаков

Обри Уолтерс вовсе не была странной девочкой, и в этом-то как раз и заключалась странность произошедшего. Обри была вполне обыкновенным ребенком вполне обыкновенных родителей, живших в многоквартирном доме на улице Отиса. Один вечер в неделю родители посвящали бриджу, другой — походу в театр или ночной клуб, а все остальные вечера наслаждались тишиной и уютом домашнего очага.

Обри было девять лет. В таком возрасте женскую половину человечества еще не огорчают ни веснушки, ни тонкие волосики, свисающие жиденькими прядками. Обри довольно сносно училась в недорогой частной школе, куда ее отдали родители. Она легко и охотно заводила себе друзей. Хуже обстояло дело с уроками музыки. Обри весьма скверно играла на трехчетвертной скрипке.[60]

Если говорить о недостатках Обри, то величайшим из них было ее пристрастие засиживаться допоздна. Но в этом нужно винить ее родителей, позволявших девочке сидеть со взрослыми до тех пор, пока она не раззевается и сама не попросится спать. Даже в свои пять-шесть лет Обри редко ложилась раньше десяти. Иногда миссис Уолтерс спохватывалась и насильно укладывала дочь вовремя. Результатов это не давало: Обри не желала засыпать, а лишь ворочалась в постели. Так какой смысл мучить ребенка?

В девятилетием возрасте Обри уже ложилась спать одновременно с родителями, то есть в одиннадцать. Но это по обычным дням. Если же родители играли в бридж или куда-нибудь отправлялись, то девочка, разумеется, ложилась еще позже. Чаще всего родители брали Обри с собой. Ей нравилось везде, куда бы ее ни привели. В театре она не елозила на сиденье, не шаркала ногами, а сидела тихохонько, как мышка. В ночном клубе, пока родители коротали время за одной-двумя порциями коктейля, она с серьезностью девятилетней леди разглядывала сквозь стенки бокала с имбирным пивом и их, и окружающее общество. Шумная атмосфера ночного клуба, музыка и танцы приводили Обри в неописуемый восторг, и она зачарованно смотрела на все это как на волшебную сказку.

Иногда к ним присоединялся и дядя Ричард — брат матери. Они с Обри были добрыми друзьями. Он-то и подарил ей этих кукол.

— Забавная история приключилась со мной сегодня, — рассказывал дядя Ричард. — Иду я себе по площади Роджерса, прохожу мимо Морского центра… Эдит, ты, наверное, помнишь — доктор Хауэрд много лет арендовал там помещение под свой кабинет… И вдруг у меня за спиной что-то шлепается на тротуар. Я обернулся. Смотрю — эта коробка.

«Эта коробка» была белого цвета и размером чуть превосходила обычную обувную коробку. Она была довольно странным образом перевязана серой лентой. Сэм Уолтерс, отец Обри, с любопытством разглядывал находку Ричарда.

— Смотри ты, даже не помялась, — сказал Сэм. — Похоже, упала не с верхних этажей. А она что, именно так и была перевязана?

— Представь себе, да. Правда, мне пришлось немного сдвинуть ленту, чтобы заглянуть внутрь, но потом я опять ее расправил. Вы, верно, подумали, что я сразу же открыл коробку? Разумеется, нет. Я остановился, задрал голову и начал высматривать того, кто мог ее уронить. Я думал, что этот человек непременно должен выглядывать из окна. Но все окна были закрыты. Тогда я поднял коробку. Внутри что-то лежало, причем не слишком тяжелое. И сама коробка, и лента выглядели… словом, мне не показалось, что коробку выбросили намеренно. Короче говоря, я стоял с задранной головой, ждал, но поскольку никто не выглядывал из окон, я немного потряс коробку и…

— Понятно, понятно, — нетерпеливо перебил Ричарда Сэм Уолтерс. — Не надо лишних подробностей. Словом, ты так и не узнал, кто ее уронил, да?

— Да. Тогда я поднялся на четвертый этаж и стал заходить в помещения, расположенные над тем местом, где я подобрал коробку. В каждой комнате кто-нибудь да был, однако все уверяли, что подобную коробку видят впервые. Быть может, подумал я, коробка упала с оконного карниза. Но…

— Дик, а что там внутри? — спросила Эдит Уолтерс.

— Куклы. Целых четыре штуки. Я их принес, чтобы показать Обри. Если ей они понравятся, пусть оставит себе.

Он развязал коробку.

— О-о-о, дядя Ричард, — восторженно протянула Обри. — Да они… они такие миленькие.

— Хм, судя по их наряду, они больше похожи на маленькие манекены, чем на кукол, — сказал Сэм. — Такие игрушки наверняка стоят по нескольку долларов каждая. Ты уверен, что владелец не хватится их?

Ричард пожал плечами.

— Каким образом? Говорю тебе, я прошел по четырем этажам, разыскивая возможного владельца. Но коробка вряд ли упала даже с высоты четвертого этажа; она же целехонька. А когда я ее открыл… Взгляни-ка сам.

Ричард достал одну из кукол и показал Сэму.

— Воск. Они восковые. И ни одна не сломалась. Мне кажется, коробка упала со второго этажа. Но даже если и со второго, все равно странно.

Он вновь пожал плечами.

— Это Гейзенстаки, — объявила Обри.

— Что-что? — переспросил Сэм.

— Я буду называть их Гейзенстаками, — ответила ему дочь. — Вот папа Гейзенстак, вот — мама Гейзенстак, а эта девочка — Обри Гейзенстак. Остался еще один мужчина. Он у нас будет дядя Гейзенстак, потому что он — дядя Обри.

Сэм усмехнулся.

— Это что же, совсем как у нас? Погоди-ка. Если дядя… Гейзенстак приходится братом маме Гейзенстак, как дядя Ричард — твоей маме, у него должна быть другая фамилия.

— Нет, та же самая, — упрямо сказала Обри. — Они все — Гейзенстаки. Папа, ты купишь мне для них дом?

— Кукольный дом? Видишь ли… — хотел возразить Сэм, но тут он встретился взглядом с глазами жены и вспомнил. У Обри на следующей неделе — день рождения, и они с Эдит ломали головы над тем, что бы ей подарить.

— Пока не знаю, — поспешно добавил Сэм. — Но я подумаю об этом.

Родители подарили Обри восхитительный кукольный дом. Правда, в нем был только один этаж, зато выглядел дом как настоящий. Крыша у него снималась, поэтому Обри могла переставлять мебель и перемешать кукол из комнаты в комнату. Дом был удивительно соразмерным с подаренными дядей Ричардом манекенчиками.

Восторгам Обри не было конца. Она забросила все свои прежние игрушки. Девочку целиком поглотила жизнь семьи Гейзенстаков.

Через какое-то время Сэм Уолтерс стал замечать некоторые странности в поведении членов этой семейки. Поначалу он лишь посмеивался над чередой совпадений, но потом эти совпадения начали всерьез тревожить его, и улыбка сменилась откровенным недоумением.

Наконец, не выдержав, Сэм припер Ричарда к стенке. Все четверо только что вернулись из театра.

— Дик, мне надо с тобой поговорить.

— Слушаю, Сэм.

— Я об этих куклах, Дик. Где ты их раздобыл?

Ричард изумленно уставился на него.

— Ты о чем, Сэм? Разве я не рассказывал, откуда они появились?

— Рассказывал. Но, может, ты пошутил или что-нибудь в этом роде? Я хочу сказать, может, ты их купил для Обри и подумал, что мы с Эдит будем возражать против столь дорогого подарка. Вот ты и…

— Уверяю тебя, я их не покупал.

— Но, Дик, эти чертовы куклы не могли упасть из окна и не разбиться. Они же восковые. Слушай, может, кто-то шел за тобой сзади? Или проезжал мимо в машине?

— Говорю тебе, Сэм, на тротуаре не было ни души. И никаких машин. Я и сам ломал над этим голову. Но если бы я вам наврал, неужели я бы стал выдумывать такую заковыристую историю? Я бы сочинил что-нибудь попроще: скажем, нашел на скамейке в парке. Или в кинотеатре, на пустом сиденье. Кстати, а почему эти куклы тебя так волнуют?

— Да вот, просто вспомнил и задумался.

Сэм Уолтерс и дальше продолжал вспоминать и задумываться.

Большинство совпадений касались обыкновенных бытовых пустяков. Как-то однажды Обри сказала:

— Сегодня утром папа Гейзенстак не пошел на работу. Он заболел и лежит в постели.

— Неужели? — удивился Сэм. — И что же случилось с мистером Гейзенстаком?

— Думаю, он съел что-то несвежее и отравился.

На следующее утро, за завтраком, Сэм спросил у дочери:

— И как здоровье мистера Гейзенстака?

— Получше, но врач и сегодня не велел ему идти на работу. Возможно, только завтра.

Назавтра мистер Гейзенстак поправился и пошел на работу. Но почему-то именно в этот день у Сэма Уолтерса после ланча на работе схватило живот. Он вызвал врача и был вынужден два дня проваляться в постели. Такого с ним не случалось уже много лет.

Одни совпадения происходили быстрее, другие — медленнее, и потому нельзя было утверждать: если в семье Гейзенстаков что-то произошло, то ровно через сутки то же самое произойдет в семье Уолтерсов. Иногда временной промежуток был не более часа, а иногда растягивался на целую неделю.

— Сегодня мама Гейзенстак поругалась с папой Гейзенстаком, — объявила Обри.

Сэм изо всех сил старался избежать ссоры с Эдит, но так и не сумел. В тот вечер он вернулся домой позже обычного. Сэму и раньше приходилось задерживаться на работе, и Эдит относилась к этому нормально. Но сегодня жену словно подменили. Спокойные объяснения Сэма лишь подливали масла в огонь. Кончилось тем, что он сам не выдержал и взорвался.

— Дядя Гейзенстак собирается навестить друзей.

Ричард давно никуда не выезжал из города, а тут вдруг объявил, что на следующей неделе отправляется в Нью-Йорк.

— Помните Пита и Эми? — спросил он родителей Обри. — Получил от них письмо. Просят приехать.

— Когда? — едва не зарычал на него Сэм. — Когда ты получил письмо?

— Вчера.

— Значит на прошлой неделе ты еще никуда не… Дик, наверное, я задаю глупый вопрос, но ты ведь даже не думал ехать, правда? Ты кому-нибудь заикался, что собираешься в Нью-Йорк или еще куда?

— Уверяю тебя, у меня и в мыслях не было ехать. Я вообще месяцами не вспоминал про Пита и Эми, пока не получил это письмо. Зовут меня погостить у них недельку.

— Возможно, ты вернешься через три дня, — сказал ему Сэм.

Сэм никак не объяснил своих слов даже потом, когда через три дня Ричард и в самом деле вернулся обратно. Он не хотел выглядеть последним идиотом и утверждать, что заранее знал, сколько времени брат жены прогостит у своих друзей, поскольку дядя Гейзенстак уезжал ровно на три дня.

Сэм Уолтерс стал внимательно наблюдать за дочерью. Естественно, это она выдумывала разные события в жизни Гейзенстаков и заставляла кукольную семейку вести себя подобным образом. Тогда возникал вопрос: обладала ли Обри сверхъестественным чутьем, бессознательно заставляющим ее предсказывать события, которые должны были произойти с ними троими и с Ричардом?

Он не верил в ясновидение. И все же… вдруг Обри — ясновидящая?

— Сегодня миссис Гейзенстак отправляется по магазинам. Она решила купить себе новое пальто.

Все это смахивало на заранее спланированную инсценировку. Услышав слова дочери, Эдит улыбнулась и посмотрела на Сэма.

— Как будто напоминание мне, — сказала она. — Завтра я хотела поехать в центр. Там будет распродажа.

— Но, Эдит, хотя на Америку и не падают бомбы, военные времена есть военные времена. И ты прекрасно можешь обойтись без нового пальто.

Трудно сказать, какую связь усматривал Сэм между покупкой пальто и положением дел на фронтах. Однако он спорил с такой запальчивостью, что даже опоздал на работу. Все приводимые им доводы были нелепыми; новое пальто не угрожало подорвать семейный бюджет. К тому же Эдит целых два года ничего себе не покупала. Сэм боялся назвать истинную причину спора: он не хотел, чтобы жена точь-в-точь подражала поступкам миссис Гейзен… Он не решался произнести такую откровенную нелепицу вслух. Он не решался произнести это даже мысленно.

Эдит все-таки купила себе новое пальто.

Странно, думал Сэм, что больше никто не замечает этих совпадений. Ричард не каждый день бывает у них, а Эдит… Эдит умела, сидя рядом и слушая болтовню дочери, почти ничего не слышать.

— Папа, сегодня Обри Гейзенстак принесла домой табель. По арифметике ей поставили девяносто, по грамматике — восемьдесят,[61] а по…

Через пару дней Сэм позвонил директору школы. Чтобы никто из домашних не подслушал, он зашел на переговорный пункт и позвонил из автомата.

— Мистер Брэдли, позвольте вам задать один вопрос. Скорее всего, он покажется вам… странным, но для меня он очень важен. Возможно ли, чтобы ученики в вашей школе заранее знали, какие оценки им выставят в табель?

Директор, несомненно, удивился его вопросу, но вполне корректно ответил, что подобное невозможно. Даже сами учителя их не знают, пока не выведут средних оценок, а это всегда делается в день выдачи табелей. Так было и вчера: пока у детей длился игровой час, им готовили табели.

— Сэм, ты в последнее время стал неважно выглядеть, — сказал Ричард. — Неприятности на работе? Напрасно волнуешься, сейчас дела потихоньку начинают идти в гору, а уж по поводу твоей фирмы тебе вообще нечего волноваться.

— Понимаешь, Дик, я не то чтобы волнуюсь. То есть… почти не волнуюсь…

Сэму пришлось спешно выворачиваться и придумывать несуществующие, но правдоподобные сложности. Ричард заглотнул наживку и принялся ему доказывать, насколько это все пустяки.

Сэм по-прежнему много думал о Гейзенстаках. Чересчур много. Это еще куда ни шло, будь Сэм человеком легковерным или суеверным. Но он не был ни тем ни другим, и потому каждое новое совпадение било по нему чуть больнее, чем предыдущее.

Эдит и Ричард оба заметили, что с Сэмом что-то творится.

— Дик, в последнее время он стал как-то странно себя вести, — сказала Эдит брату, когда ни Сэма, ни Обри не было дома. — Я начинаю не на шутку тревожиться. Он… Как ты думаешь, может, уговорить его показаться…

— Психиатру? Эх, если бы он нас послушал! Я в этом не уверен. Понимаешь, Эдит, что-то гложет его изнутри. Я пробовал разговорить его, вызвать на откровенность. Какое там, Сэм моментально захлопывался. Вообще-то я и так знаю. Думаю, здесь не обошлось без этих треклятых кукол.

— Кукол? Ты говоришь про кукол, которых ты подарил Обри?

— Да, про этих… Гейзенстаков. Он часто сидит и глазеет на кукольный дом. Я слышал, каким тоном он спрашивал о них у Обри. Он не подыгрывал детской фантазии, а спрашивал вполне серьезно. Мне кажется, у Сэма развилось что-то вроде мании. Его просто заклинило на Гейзенстаках.

— Дик, но ведь это… жутко.

— Попробуем с другого конца, Эдит. По-моему, Обри уже охладела к своим куклам. Скажи, у нее есть сейчас какое-нибудь заветное желание?

— Научиться танцевать. Но ведь она продолжает заниматься на скрипке. Даже не знаю, как она это все потянет.

— Это уже другой вопрос. Если вместо кукол ты пообещаешь ей уроки танцев, она согласится? Я считаю, что кукол надо как можно быстрее убрать из вашей квартиры. Но их нельзя отбирать у Обри силой, поэтому…

— Тогда что мы ей скажем?

— Скажи ей, что дядя Ричард знает одну неимущую семью. Там… ну, допустим, трое маленьких дочерей, у которых вообще нет кукол. Распиши это поярче и поубедительнее. Думаю, Обри согласится.

— Предположим, она согласится. А что мы скажем Сэму? Его-то не проведешь.

— А Сэму ты скажешь, что, по-твоему, Обри уже довольно большая девочка, чтобы возиться с куклами. Можешь сказать, что они разжигают в ней нездоровый интерес и что ее доктор посоветовал удалить кукол из дома.

Обри встретила предложение матери без особого восторга. Она действительно поостыла к Гейзенстакам. Но расстаться с ними? Чем они мешают ей учиться танцевать?

— Обри, ты ведь уже не маленькая. Пойми, дорогая: если мы с папой что-то делаем для тебя, ты ведь тоже должна что-то сделать для других. Ты мечтаешь научиться танцевать. А те девочки из бедной семьи мечтают поиграть с куклами. Но у их родителей нет денег на кукол.

В конце концов спасительная материнская ложь возымела желаемое действие. Обри согласилась отдать кукол. Правда, уроки танцев начинались только через десять дней, и Обри заявила, что раньше этого времени с куклами не расстанется. Мать пыталась спорить, но ничего не добилась.

— Не переживай, Эди, — успокаивал ее брат. — Уж лучше потерпеть десять дней, зато… Вот я о чем подумал. Если Обри не отдаст кукол добровольно, поднимется шум, и Сэм раскроет наш замысел. Ты ведь ничего не сказала ему про «трех бедных малышек»?

— Нет. Может, стоило сказать? Вдруг ему это тоже понравится?

— Сомневаюсь. Мы же не знаем, чем эти куклы так притягивают его. Или чем пугают. Подожди, пока все не случится, тогда и расскажешь. Обри уже почти не смотрит на Гейзенстаков. А вот Сэм вполне может запротестовать и оставить их у вас в квартире. Если же мы поставим его перед свершившимся фактом, ему волей-неволей придется согласиться.

— Ты прав, Дик. Не бойся, Обри ничего ему не разболтает. У нас с ней уговор. Я ей сказала, что уроки танцев — сюрприз для папы, и если она заикнется ему про кукол, все сорвется.

— Какая ты молодчина, Эдит.

Возможно, все пошло бы по-иному, если бы Сэму своевременно рассказали сказку про бедную семью. А возможно, это ничего не изменило бы в ходе событий.

Бедняга Сэм. Ему досталось буквально на следующий же вечер. В гости к Обри пришла ее школьная подруга, и они играли с кукольным домом. Сэм наблюдал за обеими девочками, стараясь не выдавать своего интереса. Эдит была поглощена вязаньем, а Ричард погрузился в газету.

Только Сэм прислушивался к детским разговорам и услышал, как подруга предложила Обри:

— А теперь давай поиграем в похороны. Пусть один из них…

Сэм Уолтерс сдавленно вскрикнул и метнулся в другой конец гостиной, едва не поскользнувшись на паркете.

Тихого семейного вечера как не бывало. Эдит и Ричарду все же удалось соблюсти внешние приличия. Эдит взглянула на часы и сказала, что подруге Обри пора домой. Многозначительно переглянувшись, они с Ричардом вывели девочку в прихожую.

— Ты видел? — прошептала Эдит, когда за маленькой гостьей закрылась дверь.

— Дело дрянь, Эдит. Сдается мне, дальше ждать нельзя. В конце концов, Обри же согласилась их отдать, и…

Сэму по-прежнему было тяжеловато дышать. Обри почти с опаской глядела на отца. Она впервые глядела на него так, и Сэму стало стыдно.

— Прости меня, доченька, — сказал он. — Но обещай мне, что ты никогда не будешь играть ни с одной из своих кукол в похороны. И никогда не будешь играть с ними в опасную болезнь или в несчастный случай. Никогда, слышишь? Обещаешь?

— Конечно, папа. Я сегодня вообще больше не буду с ними играть.

Обри накрыла дом Гейзенстаков крышей и вышла на кухню.

— Я поговорю с Обри наедине и все улажу, — шепнула Ричарду Эдит. — Ты попробуй расшевелить Сэма. Предложи ему куда-нибудь съездить и развеяться. Придумай что-нибудь. Главное, чтобы он согласился.

Сэм по-прежнему смотрел на кукольный дом.

— Что-то мы давно нигде не были, — нарочито веселым тоном произнес Ричард. — Не съездить ли нам проветрить мозги? Как ты насчет этого, Сэм? А то сидим и сидим в четырех стенах. Сколько можно?

Сэм глубоко вздохнул.

— Идет, Дик. Если ты считаешь, что мне стоит проветрить мозги…

Эдит вошла в гостиную вместе с Обри и подмигнула брату.

— Итак, мужчины отправляются на стоянку и берут такси. За это время мы с Обри успеем собраться и будем ждать вас внизу.

Улучив момент, когда Сэм, надевая плащ, повернулся к ним спиной, Ричард вопросительно посмотрел на сестру. Эдит кивнула.

На улице стоял густой туман, скрывавший серой пеленой все, кроме ближайших нескольких ярдов. Сэм сказал, что за такси отправится он один, а Ричард пусть остается у подъезда и ждет Эдит с Обри. Они спустились раньше, чем Сэм нашел машину и вернулся.

— Ты… — начал Ричард.

— Да, Дик. Я собиралась их выбросить, а вместо этого отдала. Так даже лучше. Кто знает, вдруг бы он начал их искать по мусорным бакам?

— Говоришь, отдала? Кому?

— Кино да и только, Дик. Представляешь, открываю я дверь в коридор и вижу какую-то старуху. Одета, как одеваются приходящие уборщицы. Наверное, убирала в одной из соседних квартир. Видок, надо сказать, у нее был довольно ведьменный. Но когда она заметила у меня в руках кукол…

— Кажется, такси подъезжает, — перебил ее Ричард. — Так ты отдала кукол ей?

— Да. Ты бы видел, как она потянулась к ним! Как девчонка. Спрашивает: Отдаете? Мне? Насовсем? Никогда бы не подумала, что старухи могут сходить с ума по куклам. Я засмеялась и сказала: «Да, мэм. Отдаю на…»

Эдит замолчала, увидев силуэт подъехавшего такси.

— Экипаж подан! — крикнул Сэм, открыв дверцу.

Обри первой шмыгнула в такси. За нею туда уселись Эдит и Ричард. Машина тронулась.

Туман стал еще гуще. Из окон такси была видна только его плотная серая стена. Точнее, плотное серое пространство, внезапно и полностью отделившее автомобиль от внешнего мира. Даже ветровое стекло было сплошь серым.

— Как он способен гнать с такой скоростью? — с заметной тревогой в голосе спросил Ричард. — И вообще, Сэм, куда мы едем?

— Черт побери! — хлопнул себя по лбу Сэм. — Я же забыл ей сказать.

— Ей?

— Ну да. Нас везет женщина. Сейчас в городе полно такси, которые водят женщины. Надо ей…

Сэм наклонился и постучал по стеклу перегородки, отделявшей место водителя от салона. Женщина обернулась.

Увидев ее лицо, Эдит пронзительно закричала.

Первая машина времени

Доктор Грэйнгер торжественно объявил:

— Джентльмены, первая машина времени.

Три его друга изумленно вздрогнули.

Д-р Грэйнгер держал в руке небольшой кубик с циферблатами и выключателем.

— Достаточно поставить стрелки на нужную дату, — пояснил он, — нажать кнопку, и вы окажетесь там, где хотите.

Смидли, один из трех ближайших друзей доктора, потянулся за кубиком и повертел его, осматривая со всех сторон.

— Ты не шутишь? — спросил он.

— Убедился на собственном опыте, — ответил Грэйнгер. — Я настроил его на вчерашний день и, представляешь, увидел собственную спину, когда выходил из кабинета. Даже страшно стало.

— Интересно, тебе не захотелось дать самому себе хорошего пинка?

Доктор Грэйнгер рассмеялся.

— У меня могло ничего не выйти, ведь тогда я изменил бы прошлое. Старый парадокс путешествий во времени, который все обсуждают. Что произойдет, если отправиться в прошлое и убить дедушку, пока он еще не встретился с бабушкой?

Смидли, все еще сжимая кубик в руке, неожиданно попятился и, глядя на трех своих друзей, недобро усмехнулся.

— Именно это я и собираюсь сделать, — заявил он. — Пока ты тут рассказывал, я поставил стрелки ровно на шестьдесят лет назад.

— Смидл! Не смей! — Д-р Грэйнгер сделал шаг вперед.

— Стой на месте, или я нажму кнопку. Но если хочешь, попытаюсь объяснить, почему я так поступаю.

Грэйнгер остановился.

— Я тоже слышал об этом парадоксе, — продолжил Смидли, — и он всегда меня интересовал, так как я не сомневался, что убью своего дедушку, если мне только представится такая возможность. Он был жестоким тираном и превратил в ад жизнь моей бабушки и моих родителей. Считай, что я дождался своего часа.

Смидли нажал на кнопку.

В глазах у него помутилось, и… он очутился на невспаханном поле. Не прошло и минуты, как Смидли сориентировался. Если он находится на том месте, где когда-то построят дом Грэйнгера, ферма его прадедушки была расположена всего в миле к югу. Смидли пошел вперед. По дороге он подобрал обломок дерева, из которого получилась неплохая дубинка.

Неподалеку от фермы он увидел рыжеволосого юнца, избивающего собаку.

— Немедленно прекрати! — взревел Смидли, кидаясь на помощь псу.

— Не суй нос не в свое дело, — ответил юнец и поднял кнут.

Смидли взмахнул дубинкой.

Через шестьдесят лет доктор Грэйнгер торжественно объявил:

— Джентльмены, первая машина времени.

Два его друга изумленно вздрогнули.

Шелест крыльев

Нельзя сказать, чтобы покер был для Грампа религией, но первые пятьдесят или около того лет его жизни игра эта ближе всего совпадала с его понятием о религии. Примерно столько ему и было, когда я начал жить с ним и Грам. Это случилось давно, в маленьком городке в Огайо. Я хорошо помню дату, потому что как раз перед этим убили президента Маккинли. То есть я не хочу сказать, что между убийством Маккинли и моим намерением поселиться с Грампом и Грам имеется какая-то связь; просто и то и другое совпало по времени. Мне тогда было десять.

Грам была добрая женщина, методистка, и в руки не брала карт, разве что невзначай или убирая колоду, которую Грамп мог положить где угодно. Но и тогда она обращалась с ней осторожно, словно та могла взорваться в ее руках. Много лет назад она бросила любые попытки заставить Грампа отказаться от его дикарской привычки, но все равно не уставала донимать мужа по этому поводу.

Грамп пропускал ее брюзжание мимо ушей — во всяком случае, так мне казалось; привык, наверное, за долгие годы. Сам я был слишком молод, чтобы понимать, какую странную пару они собой представляли — городской атеист и рьяная методистка, председатель местного миссионерского общества. Для меня в те времена они были просто Грампом и Грам; я не видел ничего странного в том, что они любят друг друга и живут вместе, несмотря на свои различия.

Может, в этом и впрямь не было ничего странного. Ведь цинизм Грампа был всего лишь коркой, не более; внутри он был человек добрый. Один из самых добрых и великодушных людей, которых я когда-либо знал. В задиру он превращался только в тех случаях, когда дело доходило до религиозных предрассудков и религии вообще — между тем и другим он не видел никакой разницы. Ну и при игре в покер — с друзьями или, если уж на то пошло, с кем угодно, где угодно и когда угодно.

Играл он хорошо и выигрывал чаще, чем проигрывал. Считал, что примерно десятую часть заработка ему дает покер; остальные девять десятых приносила овощеводческая ферма на окраине города. На самом деле ферма давала все, потому что Грам настояла, чтобы десятую часть заработка они отдавали методистской церкви и миссии.

Возможно, что таким способом Грам рассчитывалась со своей совестью за совместную жизнь с Грампом. Но в любом случае она злилась больше, когда он проигрывал, чем если выигрывал. Как она мирилась с его атеизмом, этого я не знаю. Скорее всего, никогда по-настоящему не верила в его атеизм, несмотря на то что Грамп отрицал все догматы церкви.

Я прожил с ними примерно три года; ко времени «большой перемены» мне было почти тринадцать. Хотя это случилось давно, я в жизни не забуду тот вечер. Вечер, когда началась «перемена». Вечер, когда я услышал в столовой шелест кожистых крыльев.

В тот вечер продавец семян сначала сел с нами обедать, а потом они с Грампом принялись играть в покер.

Его звали — я не забыл и этого — Чарли Брис. Он был невысокий, ростом почти с меня — естественно на ту пору, то есть выше пяти футов на дюйм или два, и вес имел фунтов в сто. Коротко остриженные черные волосы начинались чуть ли не от бровей, дальше редели и на макушке увенчивались лысиной величиной с серебряный доллар. Я хорошо запомнил это пятнышко лысины; всю игру я простоял у него за спиной с мыслью о том, как точно оно соответствует размеру серебряных долларов — «колеса», так их называли тогда, — лежащих перед ним на столе.

Я не помню, о чем шел разговор за обедом. Наверно, о семенах, потому что Грамп к тому времени еще не дал продавцу заказ. Он пришел где-нибудь в средине дня, когда Грамп был в городе, договаривался о продаже своих овощей. Грам ожидала его с минуты на минуту и уговорила продавца задержаться. Но к тому времени, когда Грамп с опустевшей телегой вернулся обратно, было уже так поздно, что Грам пригласила продавца остаться с нами пообедать, и тот согласился.

Помню, Грамп и Чарли Брис все еще сидели за столом, когда я помогал Грам мыть посуду. Перед Брисом лежал бланк, и он заканчивал вписывать туда заказ Грампа.

О покере речь зашла тогда, когда я уже полностью освободил стол и вернулся, чтобы привести в порядок салфетки; не знаю, кто из них начал этот разговор первым. Грамп возбужденно рассказывал, какая в последний раз — это было несколько вечеров назад — ему выпала «рука». Незнакомец — да, я забыл сказать: Чарли Брис действительно был для нас незнакомцем; мы никогда не встречали его прежде, да и потом тоже; скорее всего, он ушел куда-то в другое место — слушал с заинтересованной улыбкой. Нет, я не запомнил его лица, но вот улыбка осталась в памяти.

Я поднял салфетки и специальные стаканы для них, чтобы Грам сняла со стола скатерть. И пока она ее складывала, я вставил три салфетки — ее, Грампа и мою — в эти стаканы, а салфетку продавца положил в грязное белье. На лице Грам вновь возникло то самое выражение — плотно сжатые губы, осуждающий взгляд, — появлявшееся всегда, когда Грамп садился за карты или просто упоминал о них.

Грамп спросил:

— Ма, где карты?

Грам презрительно фыркнула.

— Там, куда ты их положил, Уильям, — ответила она.

Грамп достал карты из выдвижного ящика буфета, где обычно их и держал, затем вынул из кармана горсть серебра. Сидя за столом друг против друга, они с незнакомцем, с Чарли Брисом, начали играть в покер.

Некоторое время я еще оставался на кухне, помогал Грам с посудой. Когда я вернулся, большая часть серебра лежала перед Брисом, а Грамп доставал из бумажника и клал рядом с собой груду долларовых банкнот. Тогда долларовые банкноты были больше, не такие узкие, как сейчас.

Покончив с посудой, я стоял и наблюдал за игрой. Не помню, какая кому выпадала «рука»; зато хорошо помню, как деньги передвигались то туда, то обратно, хотя ни один не выигрывал больше десяти, от силы двадцати долларов. Еще помню, как спустя какое-то время незнакомец посмотрел на часы и сказал, что хотел бы успеть на десятичасовой поезд и, следовательно, надо бы закруглиться где-то в половине десятого, и Грамп согласился.

Так они и сделали, и к половине десятого в выигрыше оказался Брис. Он подсчитал деньги, вложенные в игру, а потом груду оставшихся серебряных долларов и усмехнулся.

— Тринадцать долларов ровно, — подытожил он. — Тринадцать кружков серебра.

— Дьявол! — сказал Грамп; это было его любимое выражение.

Грам фыркнула.

— Упомянешь дьявола, — заявила она, — и услышишь шелест его крыльев.

Чарли Брис рассмеялся, взял в руки карты и спросил, с легким треском ведя пальцем по верху колоды:

— Вроде этого, да?

И тут мне почему-то сделалось страшно.

Грам фыркнула в ответ и сказала:

— Да, вроде этого. Ну, джентльмены, прошу извинить меня… А тебе, Джонни, тоже нечего здесь задерживаться.

И она поднялась к себе.

Продавец засмеялся и опять затрещал колодой. На этот раз громче. Не знаю, этот ли звук меня напугал, или тринадцать кружков серебра, или что-то еще. Не желая оставаться у него за спиной, я обошел стол. Он увидел мое лицо и, усмехнувшись, сказал:

— Сынок, у тебя такой вид, будто ты веришь в дьявола и думаешь, что я — это он и есть. Угадал?

— Нет, сэр, — ответил я, но, видимо, без особой твердости.

Грамп громко расхохотался, а был он из тех людей, которые редко смеются громко.

— Ну, ты и удивил меня, Джонни, — сказал он. — Будь я проклят, но ты, похоже, и впрямь веришь в это! — И он снова рассмеялся.

Чарли Брис посмотрел на него, мерцая глазами, и спросил:

— А ты веришь?

— Хватит об этом, Чарли. Не вбивай в голову парнишке всякие глупости. — Грамп оглянулся, чтобы убедиться, что Грам ушла. — Не хочу, чтобы он вырос суеверным.

— Все суеверны, более или менее, — ответил Чарли.

Грамп покачал головой.

— Только не я.

— Тебе так кажется. Готов держать пари: если копнуть поглубже, ты такой же, как все.

Грамп нахмурился.

— Держать пари? Каким это образом?

Продавец опять затрещал картами и положил колоду на стол. Затем взял со стола «колеса», вновь их пересчитал и сказал:

— Ставлю тринадцать долларов против твоего одного: ты побоишься доказать делом, что не веришь в дьявола. Эти тринадцать «колес» серебра тому доказательством.

Грамп снова достал бумажник, вынул оттуда долларовую банкноту и положил ее рядом с «колесами» продавца.

Чарли Брис вытащил из кармана авторучку, ту самую, которой Грамп подписывал заказ на семена. Я хорошо запомнил ее, ведь это была одна из первых авторучек, которые я увидел в жизни, и она меня сильно заинтересовала.

Чарли Брис вручил авторучку Грампу, достал из кармана незаполненный бланк заказа, перевернул его чистой стороной вверх и положил на стол перед хозяином дома.

— Пиши, — сказал он. — «За тринадцать долларов я продаю свою душу». И поставь подпись.

Грамп засмеялся и начать писать, сначала быстро, но потом его рука стала двигаться все медленнее, медленнее и наконец остановилась; со своего места я не мог разглядеть, что он успел написать.

Он посмотрел через стол на Бриса и сказал:

— А что, если?..

Посмотрел на бумагу, на деньги, лежащие на столе: четырнадцать долларов — тринадцать серебряных и один бумажкой.

На его губах мелькнула бледная тень улыбки.

— Забирай деньги, Чарли. Ты выиграл.

На этом все кончилось. Продавец засмеялся, сгреб деньги, и Грамп пошел провожать его на железнодорожную станцию.

Но только после этого случая Грамп сделался другим человеком. О, в покер он играл, как и прежде, — этого «перемена» не коснулась. Даже после того, как он начал по воскресеньям регулярно ходить с Грам в церковь и в конце концов стал членом приходского совета, он продолжал играть в карты, а Грам продолжала пилить его по этому поводу. Он и меня научил играть, хотя она была против.

Мы никогда больше не видели Чарли Бриса; может, он делал теперь свой бизнес в других местах или вообще поменял работу. И до самого дня похорон Грампа, а было это в 1913-м, я не знал, что Грам в тот вечер слышала весь разговор Бриса со своим мужем, включая пари, которое они заключили; оказывается, к этому моменту она еще не поднялась к себе наверх, а наводила порядок в бельевом чулане. Она рассказала мне об этом на обратном пути с похорон, десять лет спустя.

Помню, я спросил, вмешалась бы она и остановила бы Грампа, соберись он поставить подпись. Она улыбнулась и ответила:

— Он не подписал бы, Джонни. Но если б даже и подписал, это не имело бы никакого значения. Существуй дьявол на самом деле, Бог не позволил бы ему в замаскированном виде шататься среди людей, искушая их таким образом.

— А ты бы подписала, Грам? — спросил я.

— Тринадцать долларов за то, чтобы написать на клочке бумаги этакую глупость, Джонни? Конечно, подписала бы. А ты нет?

— Не знаю, — ответил я.

С тех пор прошло много лет, но я по-прежнему не знаю ответа на этот вопрос.

Шутка

Высокий мужчина в зеленом костюме с блестками протянул руку через прилавок.

— Джим Грили, — представился он. — Компания «Забавные новинки».

Продавец сигар принял протянутую руку и конвульсивно дернулся. Что-то непонятное с писком стало биться в его ладонь, причем довольно болезненно.

Высокий мужчина разразился жизнерадостным смехом.

— Игрушечная пискля. — Он повернул руку ладонью к своему собеседнику, демонстрируя маленькую металлическую штуковину. — Вибрирует при рукопожатии. Прелесть, правда? Одно из наших лучших изделий. Дайте-ка мне четыре тех, что покрепче, которые пара за четвертак. Спасибо.

Он положил на стойку полдоллара и, пряча улыбку, принялся раскуривать сигару, наблюдая за тем, как продавец тщетно пытается оторвать монету от прилавка. Затем Грили со смехом положил на прилавок другую монету — на этот раз самую обыкновенную, — а первую оторвал с помощью специального маленького ножа, прикрепленного к цепочке для часов.

— Новинка, но очень перспективная. Смех — дело хорошее, вы согласны? «Все за шутку!» — таков девиз нашей компании и мой лично. Я торгую новинками.

— Меня не интересует… — начал продавец сигар.

— Да не бойтесь, не пытаюсь я вам ничего всучить, — сказал мужчина. — Я торгую оптом. Просто сам тащусь, демонстрируя наши штучки. Уверяю вас, на них стоит взглянуть.

Он выдул кольцо сигарного дыма и зашагал к конторке отеля.

— Двойной с ванной, — сказал он клерку. — Там должно быть забронировано… Джим Грили. Вещи скоро доставят со станции, а моя жена прибудет чуть позже.

Он достал из кармана авторучку, отвергнув предложенную клерком, и заполнил бланк. Чернила были ярко-голубые, но когда спустя несколько мгновений клерк хотел убрать заполненный бланк, бумага оказалась девственно чистой. Хорошая получилась шутка. Объясняя клерку, в чем дело, и заполняя новую карточку, Грили от души веселился, заодно радуясь удачной рекламе, которую сделал своей компании.

— Оставьте ключ в ящике. Я не буду сейчас подниматься. Где тут у вас телефон?

Он направился к ряду телефонных кабин и набрал номер. Ответил женский голос.

— Это полиция, — с хрипотцой произнес он. — У нас есть сведения, что вы сдаете комнаты преступникам. Это правда?

— Джим! Как я рада, что ты снова в городе!

— Я тоже, лапочка. Надеюсь, берег чист, твоего мужа нет? Постой, не отвечай; ты не сказала бы то, что сказала, если бы он был тут, верно? Когда он вернется?

— В девять, Джим. Ты заедешь за мной до этого? Я оставлю ему записку, что заболела сестра и я останусь у нее.

— Отлично, душечка. На это я и рассчитывал. Так, посмотрим… Сейчас полшестого. Уже лечу.

— Не так скоро, Джим. Мне нужно закончить кое-какие дела, и я не одета. Приезжай, ну… не раньше восьми, но не позже половины девятого.

— Идет, моя прелесть. В восемь. У нас будет уйма времени, и я уже зарегистрировался. Двойной номер.

— Откуда ты знал, что я смогу вырваться?

Грили рассмеялся.

— Если б ты не смогла, я всего лишь набрал бы другой номер из моего маленького черного списка. Ну-ну, не заводись, я просто шучу. Я звоню из отеля, но на самом деле я еще не зарегистрировался. Это тоже шутка. Что я в тебе обожаю, Мари, это чувство юмора: ты в состоянии оценить шутку. Мне может понравиться только тот человек, у кого чувство юмора схоже с моим.

— Тебе может понравиться?

— В смысле, кого я люблю. До изнеможения. А твой муж, Мари? У него есть чувство юмора?

— Чуть-чуть. Сумасшедшее, в некотором смысле. Не такое, как у тебя. Ну что, у вас появились новые модели?

— Есть кое-что. Я тебе покажу. Одна из них — комбинированная камера, которая… короче, сама увидишь. И не беспокойся, душечка. Я помню, ты говорила, что у тебя слабое сердце, но от моих трюков тебе страшно не станет. У меня нет ни малейшего желания пугать тебя, дорогая. Скорее наоборот.

— Ах ты, дурачок! Ладно, Джим, не раньше восьми, идет? Но не позже половины девятого.

— Договорились, ласточка. До встречи.

Он отошел от телефонной кабины, напевая: «Ночь с малышкой ждет меня сегодня», остановился перед зеркалом, поправил броский галстук. Провел ладонью по лицу. Да, нужно побриться; щетина пока не заметна, но уже ощущается. Ну, у него впереди уйма времени.

Он зашагал туда, где сидел мальчишка-посыльный.

— До которого часа ты на службе, сынок?

— До двух тридцати. Я только что заступил.

— Хорошо. Какие тут правила насчет выпивки?

— После девяти нельзя. То есть, конечно, иногда можно, но рискованно. Может, мне раздобыть для вас бутылку заранее?

— Пожалуй. — Грили достал из бумажника банкноты. — Комната шестьсот три. Принеси галлон хлебной водки и пару бутылок содовой. Где-то около девяти я позвоню вниз и скажу, что нам нужен лед, тогда и принесешь. И послушай, я хочу, чтобы ты помог мне с одной маленькой мистификацией. Тут есть клопы или тараканы?

— Чего?

Грили усмехнулся.

— Может, есть, а может, нет, но посмотри на этих искусственных тварей. Хороши, да? — Он достал из кармана коробочку и открыл ее. — Собираюсь подшутить над своей женой, а до ее прихода мне неохота подниматься в номер. Возьми их и выпусти туда, где им самое место, понял? В смысле, отогни покрывало и вытряхни этих красавцев на постель. Чертовски похожи на настоящих, верно? Она наверняка завизжит, когда их увидит. Ты любишь розыгрыши, сынок?

— Конечно.

— Я покажу тебе кое-что забавное, когда принесешь наверх лед. У меня полный чемодан разных штучек. Ну, давай, уж постарайся как следует с этими клопами.

Он подмигнул посыльному, пересек вестибюль и вышел на улицу.

Зайдя в бар, он заказал хлебной водки и стакан воды. Пока бармен наливал, Грили подошел к музыкальному автомату, бросил в него десятицентовую монету и нажал кнопку. Затем вернулся на свое место, насвистывая «Свидание с ангелом». Музыкальный автомат вторил ему, слегка перевирая мелодию.

— Вы выглядите счастливым, — сказал бармен. — Большинство парней приходят сюда, когда их одолевает тревога.

— Никаких тревог, — ответил Грили. — И я стал еще счастливее, найдя в твоем автомате старую песенку, и она точно в жилу. Только вот в ангеле, с которым мне предстоит свидание, есть кое-что и от дьявола, слава тебе Господи. По сути она настоящий чертенок. — Он протянул руку через стойку. — Пожми руку счастливому человеку.

Пискля в его руке запищала, и бармен от неожиданности подскочил.

Грили рассмеялся.

— Выпей со мной, парень, — сказал он, — и не смотри так испуганно. Я обожаю полезные шутки. Торгую ими.

Бармен улыбнулся, правда без особого энтузиазма, и сказал:

— Здорово у вас получилось. Так и быть, выпью с вами. Только заменю. — Он показал на стакан с водой. — Туда попал волос. — Он вылил воду, положил стакан в грязную посуду и принес другой, из граненого стекла с замысловатым рисунком.

— Неплохо задумано, — сказал Грили, — но я же сказал, что сам торгую такими вещами и, уж конечно, всегда сумею распознать протекающий стакан. Кроме того, это старая модель. Всего одна дырочка сбоку, и, стоит заткнуть ее пальцем, ничего не потечет. Смотри, вот так. Удачи тебе! — Протекающий стакан больше не протекал. — Ставлю выпивку нам обоим. Мне симпатичен парень, который не только понимает шутки, но и сам не прочь приколоться. — Он засмеялся. — Попытаться приколоться, точнее говоря. Давай, налей нам еще по одной, и я расскажу тебе о некоторых новых штуковинах, которые мы продаем. Есть, например, такая, из искусственной кожи… о, кажется, я прихватил образец с собой.

Он достал из кармана какой-то свернутый трубочкой предмет и положил его на стойку. Предмет тут же сам развернулся. Это оказалась пугающе похожая на настоящее лицо маска.

— У нас их сколько угодно, на все вкусы, есть даже страшно дорогие, резиновые, — продолжал Грили. — Прилегает настолько плотно, что практически держится сама по себе. И, черт возьми, выглядит так реально, что нужно посмотреть не раз и не два, причем с близкого расстояния, чтобы понять, что это не настоящий мистер такой-то. Подойдет для любого костюмированного бала и уж тем более для Хэллоуина.

— Выглядит и вправду очень реально, — сказал бармен.

— Да уж, готов поспорить на твои ботинки. Вот увидишь, скоро войдет в моду. У нас, правда, пока в производстве таких всего несколько штук. Эта модель называется Красавчик Дан. Налей-ка нам еще по одной.

Грили скатал маску и спрятал ее в карман. Музыкальный ящик кончил играть мелодию. Грили сунул в него монету и снова поставил «Свидание с ангелом». На этот раз дождался, пока заиграла музыка, и только потом стал насвистывать, подстраиваясь под звучание автомата.

Вернувшись к стойке, он сказал:

— У меня и впрямь свидание с ангелом. Маленькой такой блондинкой, Мари Райме. Красавица. Лучшая девчонка в городе. Ну, вздрогнули.

На этот раз Грили забыл зажать пальцем дырочку, и яркий галстук окропили влажные пятна. Он посмотрел на них и расхохотался. И заказал выпивку для всех посетителей. Она ему не слишком дорого обошлась, поскольку, кроме него и бармена, в зале сидел лишь один клиент.

Клиент ответил тем же широким жестом, после чего Грили вновь расщедрился. Он показал им два новых трюка с монетами. В одном он балансировал четвертаком на краю стакана, предварительно позволив зрителям внимательно осмотреть и монету, и стакан. Он объяснил бармену, как это было проделано, только после того, как тот тоже оплатил круговую.

Грили покинул таверну после семи. Он был не пьян, но приятно навеселе. Ему было по-настоящему хорошо. Неплохо бы перекусить, подумал он.

Оглянулся вокруг в поисках ресторана — приличного, конечно, — но потом решил, что не стоит. Может, Мари рассчитывает, что он пригласит ее на обед. Лучше тогда и поесть.

И что случится, если он придет чуть пораньше? Он может подождать, может поболтать с ней, пока она будет собираться.

Он поискал взглядом такси, но близко не было ни одной машины. Тогда он быстро пошел пешком, насвистывая «Ночь с малышкой ждет меня сегодня» и жалея, что этой песни не было в музыкальном автомате.

Надвигались сумерки. Он бодро шагал, весело насвистывая. Время еще оставалось, можно было зайти куда-нибудь и добавить, но ему не хотелось. Сейчас он в хорошей форме, а позже они еще выпьют.

В хорошей форме… Ну а побриться, вдруг вспомнил он. Остановился, ощупал лицо. Да уж, побриться явно не мешает. Удача не оставляла его. Буквально пару шагов назад он прошел мимо маленькой ниши в стене, представляющей собой дверь в парикмахерскую. Он вернулся и заглянул внутрь. Там был только парикмахер, ни одного клиента.

Грили хотел войти сразу, но передумал. Усмехаясь, он проскользнул в закуток между этим домом и следующим, достал из кармана маску и натянул ее на лицо. Отличный прикол — посмотреть, как поведет себя парикмахер, когда он в этой маске усядется к нему в кресло. Грили не без труда сдерживал смех, опасаясь, как бы маска не соскользнула с лица.

Он вошел в парикмахерскую, повесил шляпу на вешалку, уселся в кресло и сказал слегка приглушенным маской голосом:

— Побриться, пожалуйста.

Когда парикмахер, стоя рядом с креслом, наклонился поближе и на его физиономии возникло выражение недоверчивого изумления, крупный мужчина в зеленом костюме не в силах был больше сдерживать смех. Он расхохотался, маска соскользнула с лица. Он подхватил ее и показал парикмахеру.

— Чертовски похоже на настоящее, верно? — отсмеявшись, спросил он.

— Да уж, — восхищенно ответил коротышка-парикмахер. — Скажите, где делают такие?

— В моей компании. «Забавные новинки».

— Я, знаете ли, играю в любительских спектаклях, — сказал парикмахер. — Как думаете, можно использовать эти штуки… для комических ролей? Не знаю, есть ли у вас маски с комическим выражением лица?

— Есть, есть. Мы и производим, и продаем — оптом, конечно. Но вы сможете купить их в розницу — здесь, в городе, у «Брахмана и Минтона». Я созвонюсь с ними завтра, и мы пришлем, что вам требуется. М-м-м, а как насчет побрить? У меня свидание с ангелом.

— Конечно, — ответил коротышка. — Значит, «Брахман и Минтон». Мы у них покупаем грим и костюмы. Прекрасно.

Он намочил полотенце под струей горячей воды, отжал его, положил на лицо Грили и взбил в специальной чашке мыльную пену.

Человек в зеленом костюме напевал с закрытым ртом под горячим полотенцем «Свидание с ангелом». Парикмахер убрал полотенце и искусными движениями нанес на лицо пену.

— Да, у меня свидание с ангелом, но сейчас еще слишком рано, — сказал Грили. — Поэтому сделайте мне все по полной программе — массаж и что там еще полагается. Жаль, что сам по себе я не настолько хорош, как в этой маске — это наш Красавчик Дан, между прочим. Так она называется. Да, вам непременно следует посмотреть и другие. Ну, вы их увидите, если через недельку заглянете к «Брахману и Минтону».

— Да, сэр, — откликнулся парикмахер. — Вы сказали — все по полной программе? Включая массаж лица? — Кончив править бритву, он принялся за работу.

— Почему бы и нет? У меня бездна времени. Ночь с малышкой ждет меня сегодня. Та еще штучка, скажу я вам. Светлые волосы, стрижка под пажа, а фигура — просто отпад. Сдает меблированные комнаты неподалеку отсюда. Эй, у меня возникла идея. Отличная получится шутка!

— Что?

— Я над ней подшучу. Натяну маску и позвоню в дверь. Вот так красавчик ко мне пожаловал, подумает она. Потом, правда, испытает разочарование, когда я сниму маску и она увидит мою харю, но шутка будет хороша. Спорю, она не слишком разочаруется, когда поймет, что перед ней добрый старина Джим. Да, так я и сделаю. — Он рассмеялся в предвкушении удовольствия и спросил: — А который час?

Может, удастся немного соснуть? С бритьем покончено, а массирующие движения приятно усыпляют.

— Десять минут восьмого.

— Хорошо. Еще полно времени. Я должен оказаться там до девяти. Это когда… Скажите, а маска в самом деле обманула вас, когда я вошел?

— Безусловно, — ответил парикмахер. — Я ничего не подозревал, пока не наклонился к вам близко.

— Отлично. Думаю, Мари Райме тоже обманется, когда я позвоню в ее дверь. Кстати, а как называется эта ваша любительская труппа? Я скажу Брахману, чтобы они придержали несколько экземпляров для вас.

— Просто труппа общественного центра на Лесном проспекте. Меня зовут Дейн. Брахман знает меня. Скажите ему, что мы обязательно возьмем несколько штук.

Горячее полотенце, прохладный крем, массирующие движения пальцев. Мужчина в зеленом костюме с блесками задремал.

— О’кей, мистер, — сказал парикмахер. — Вы в полном порядке. С вас доллар шестьдесят пять. — Он засмеялся. — Я даже натянул на вас маску, когда закончил. Желаю удачи.

Грили сел, посмотрел в зеркало.

— Отлично. — Он поднялся и достал из бумажника два доллара. — Мы в расчете. Доброй ночи.

Он надел шляпу и вышел. Было почти совсем темно. Взглянув на часы, он увидел, что уже половина девятого. То, что надо.

Он снова принялся напевать про себя «Ночь с малышкой ждет меня сегодня». Ему хотелось просвистеть мотив, но мешала маска. Прежде чем подняться по ступеням, он остановился перед домом и огляделся. Посмеиваясь, снял висящую рядом с дверью табличку «СДАЮТСЯ КОМНАТЫ», нажал на кнопку и услышал, как внутри зазвенел звонок.

Спустя несколько мгновений он услышал звук приближающихся шагов. Дверь открылась, Грили слегка поклонился. И сказал, надеясь, что она не узнает голос:

— Вы сдаёте… комнаты, пудьте мюбезны?

Она была хороша, так же хороша, как ему запомнилось с прошлого приезда месяц назад. Поколебавшись, она ответила:

— Ну да, но, боюсь, я не смогу показать вам их сегодня вечером. Я ожидаю друга и сейчас занята.

Он снова поклонился и сказал:

— Что же, бадам. Я еще вернус.

И потом вскинул подбородок. Маска сползла на лоб, и он сдернул ее вместе со шляпой.

Ухмыляясь от уха до уха, он начал говорить… Ну, это не имеет значения, что именно он говорил, поскольку Мари Райме вскрикнула и упала, превратившись в безвольную груду алого шелка, розовой плоти и золотистых волос.

Ошеломленный, Грили уронил вывеску, которую все еще держал в руке, и наклонился над женщиной.

— Мари, дорогая, какого… — начал он, но тут же выпрямился и закрыл дверь.

Потом снова наклонился и, вспомнив, что у нее слабое сердце, приложил руку туда, где оно должно было биться. Должно было, но не билось.

Нужно как можно быстрее убираться отсюда. Имея в Миннеаполисе жену и ребенка, он не мог себе позволить… Да, нужно смываться.

Все еще в шоке, Грили вышел за дверь.

В парикмахерской было темно. Он остановился у двери. Поверхность темного стекла, на которой мерцал отблеск уличных огней, была одновременно и прозрачной, и зеркальной. Глядя на нее, он увидел три вещи.

В стекле, как в зеркале, отразилось его лицо, и оно выглядело… просто жутко. Ярко-зеленое, с тщательно подведенными тенями, делавшими его похожим на лицо ходячего трупа, упыря с запавшими глазами, щеками и голубыми губами. Ярко-зеленое лицо над зеленым костюмом и броским красным галстуком — грим, который опытный в этом деле парикмахер, видимо, наложил, пока клиент дремал…

И записка, пришпиленная к двери парикмахерской с внутренней стороны, написанная на белой бумаге зеленым карандашом:

ЗАКРЫТО

Дейн Райме

Мари Райме, Дейн Райме, тупо подумал Грили. Сквозь стекло, внутри темной парикмахерской, он смутно различил… одетую в белое фигуру коротышки-парикмахера, свисающего с люстры и медленно поворачивающегося — вправо-влево, вправо-влево…

Рыбья доля

Свою русалку Роберт Палмер встретил однажды ночью на берегу океана где-то между Майами и мысом Код. Он проводил неподалеку время с друзьями, и, когда все отправились отдыхать, он, поскольку сна не было ни в одном глазу, решил пойти прогуляться по берегу, ярко освещенному лунным светом. Обогнул изгиб береговой линии и… Там он ее и нашел. Она сидела на чуть выступающем из песка бревне и расчесывала свои длинные черные прекрасные волосы.

Роберт знал, конечно, что русалок на самом деле не существует, — но тем не менее она была здесь. Он подошел поближе и за несколько шагов до нее громко откашлялся.

Испуганным движением она перекинула назад волосы, закрывающие лицо и грудь, и он увидел, что ее красота превосходит все на свете каноны — и существовавшие, и тем более существующие.

В первый момент во взгляде ее устремленных на него, широко распахнутых темно-голубых глаз отразился испуг.

— Ты человек? — спросила она.

У Роберта по этому поводу не было никаких сомнений; он заверил ее, что да, так оно и есть.

Испуг исчез из ее взгляда, она улыбнулась.

— Я слышала о людях, но никогда не встречала ни одного. — Она сделала жест, приглашая присесть его рядом с ней на бревно.

Роберт без колебаний уселся. Они разговаривали без умолку, а спустя какое-то время он обнял ее. Но русалка сказала, что ей надо обратно в море. Тогда он поцеловал ее, пожелал доброй ночи, и она обещала встретиться с ним на том же месте в тот же час завтра.

Когда он вернулся в дом своих друзей, его распирало от счастья. Он влюбился.

Три ночи подряд он встречался с нею, и на третью ночь признался в любви, сказал, что хочет на ней жениться… хотя с этим, по-видимому, возникнет некоторая проблема…

— Я тоже люблю тебя, Роберт. И проблема, которая волнует тебя, разрешима. Я обращусь к Тритону.

— Тритону? Кажется, я слышал это слово, но…

— Это морское божество. Обладая магической силой, он может кое-что изменять таким образом, чтобы мы могли выходить замуж. И потом он поженит нас. Ты хорошо плаваешь? На встречу с ним нам придется плыть. Ведь тритоны никогда не выходят на берег.

Он заверил ее, что превосходно плавает, и она пообещала, что встреча с Тритоном состоится ближайшей ночью.

Он вернулся в дом своих друзей в состоянии восторга. Он не знал, что сделает Тритон — превратит ли его возлюбленную в человеческое существо или его самого в существо водное, — но это Роберта не волновало. Он уже настолько потерял голову от любви, что важным казалось одно — лишь бы оба они стали одной породы и смогли пожениться. А как, в какой форме, — ему было все равно.

На следующую ночь — ночь их свадьбы — она ждала его на том же самом бревне.

— Садись, — сказала она. — Когда Тритон появится, он протрубит в свою раковину.

Так они и сидели, обнявшись, пока не услышали, как над водой летит трубный зов раковины. Роберт быстро разделся и на руках внес русалку в воду. Они поплыли и скоро добрались до Тритона. Чтобы не утонуть, Роберту приходилось безостановочно работать руками и ногами.

— Вы хотите воссоединиться в браке? — спросил он.

И Роберт, и русалка ответили утвердительно.

— В таком случае объявляю вас мужем и женой.

В тот же миг Роберт почувствовал, что ему больше не нужно работать руками и ногами. Делая волнообразные движения сильным хвостом, он легко удерживался на воде. Тритон снова протрубил в свою раковину — на таком расстоянии этот звук буквально оглушал — и уплыл.

Роберт плыл рядом с женой, обнимая и целуя ее. Однако он чувствовал — что-то идет не так. Поцелуи явно доставляли ему удовольствие, но настоящего возбуждения не было, как не было и шевеления плоти, которое возникало, когда он целовал ее на берегу. Внезапно он осознал, что у него и паха как такового больше не существует.

— Но как?.. — спросил он. — Я имею в виду, дорогая, как мы?..

— Будем размножаться? Очень просто, дорогой, и совсем не тем грязным способом, что наземные создания. Видишь ли, русалки не только млекопитающие, но и яйцекладущие. Когда придет время, я отложу яйцо, из него вылупится наш ребеночек, и я буду выкармливать его. Твое участие…

— Да? — с тревогой спросил Роберт.

— …будет состоять ровно в том, что и у других рыб, дорогой. Ты просто проплывешь над яйцом и оплодотворишь его. Ничего больше.

Роберт застонал и сразу же решил утопиться: выпустил из рук новобрачную и стал погружаться в пучину моря.

Но, понятное дело, жабры не позволили ему утонуть.

Принцип Иегуди

Я постепенно схожу с ума.

И Чарли Свэн тоже постепенно сходит с ума. Возможно, его сносит с катушек даже сильнее, чем меня, поскольку это он все затеял. Я имею в виду сварганенную им странную штуковину. Чарли думал, будто хорошо знает, что это такое и как оно действует.

Когда Чарли явился ко мне со своим изобретением и заявил, что оно работает на… «принципе Иегуди», я посчитал это очередной шуткой своего друга. Сейчас бы я сказал, что Чарли думал, будто это работает на принципе Иегуди.

— На принципе Иегуди? — переспросил тогда я, не слишком поняв, о чем речь.

— Да, на принципе Иегуди, — повторил Чарли. — На силе человечка, которого здесь нет. Это он все делает.

— Что делает? — не понял я.

Здесь я должен отвлечься и рассказать о его штуковине. Внешне она представляла собой матерчатый обруч, надетый на голову Чарли. К обручу была прикреплена круглая черная коробочка размером ничуть не больше коробочки из-под пилюль. Она находилась на уровне лба Чарли. С внутренней стороны обруча были приделаны два круглых медных диска, которые плотно прилегали к вискам моего друга. От них отходили завитки проводов, спускавшиеся к нагрудному карману куртки, где лежала обыкновенная плоская батарейка.

Не скажу, чтобы изобретение впечатлило меня. Кажется, я видел картинку с чем-то похожим, какую-то рекламу устройства для лечения головной боли. Не знаю, излечивало ли оно боль или усиливало, но по возбужденному блеску в глазах Чарли можно было подумать, что он изобрел едва ли не машину времени.

— Что делает? — не понял я.

— Все, что пожелаешь, — ответил Чарли. — Конечно, в пределах разумного. Дом он тебе не передвинет и паровоз в квартиру тоже не пригонит. Но более скромные и реальные просьбы он исполнит.

— Кто исполнит?

— Иегуди.

Я мысленно сосчитал до пяти. Меня что-то не тянуло расспрашивать, кто он такой, этот Иегуди.

До прихода Чарли я рылся в своих старых рукописях, выискивая, не найдется ли там какой-нибудь стоящей идейки, которую можно запихнуть в иную обертку и превратить в новый рассказ. Я перекинул бумажную кипу на кровать, освободив стол. Потом я сел и сказал:

— Отлично. Если твой Иегуди такой расторопный, вели ему принести мне выпить.

— Чего бы ты хотел выпить?

Я посмотрел на Чарли. Он не шутил. Правильнее сказать, шутил, но умело сохранял серьезное лицо.

— Джин-бак,[62] — сказал я. — Джин-бак с нормальным количеством джина, если твой Иегуди знает, что это такое.

— Протяни руку, — попросил Чарли.

Я протянул руку. Не обращаясь ко мне, Чарли произнес:

— Принеси Хенку джин-бак и покрепче.

Сказав это, он кивнул головой.

И тут что-то произошло либо с Чарли, либо с моими глазами. Не знаю, что это было, но на мгновение его заволокло туманом. Я заморгал, и туман рассеялся.

В следующее мгновение я невольно завопил, поскольку моя вытянутая рука одновременно стала холодной и мокрой. Послышался шум льющейся жидкости, и на ковре, возле самых моих ног, появилась лужица. Как раз под моей протянутой рукой.

— Нужно было попросить его принести коктейль в бокале, — сказал Чарли.

Я посмотрел на Чарли, потом на лужицу и, наконец, на свои пальцы. После этого я поднес руку ко рту и лизнул указательный палец.

Джин-бак с нормальным количеством джина. Я опять посмотрел на Чарли.

— Ты не забрызгался? — невинным тоном спросил он.

— Слушай, Чарли, — начал я. — Мы с тобой знакомы десять лет и вместе учились. Но если ты выкинешь еще один такой же фортель, я тебя не только забрызгаю, но и в грязи изваляю. Я…

— С ним надо быть предельно точным, — невозмутимо ответил Чарли. — Хорошо, смотри еще раз. Внимательно смотри.

И вновь, не обращаясь ко мне, он заговорил в пустое пространство:

— Принеси нам «пяташку»[63] джина, в бутылке. Полдюжины лимонов, нарезанных ломтиками, на тарелке. Две бутылки содовой, по кварте[64] каждая, и тарелку с кубиками льда. Все это поставишь вон туда, на стол.

Как и в прошлый раз, он слегка наклонил голову, и будь я проклят, если он опять на секунду-другую не расплылся в туманное пятно. Расплылся — самое подходящее слово.

— Ты расплылся, — сообщил я ему, чувствуя, как у меня немного заболела голова.

— Я так и думал, — сказал Чарли. — Дома, когда я упражнялся, я смотрелся в зеркало. Тогда я решил: может, это у меня с глазами? Потому и пришел к тебе, чтобы проверить. Коктейли сам смешивать будешь или мне смешать?

Я бросил взгляд на стол. Там стояло все, что заказывал Чарли. Я невольно проглотил слюну.

— Все настоящее, — заверил меня Чарли.

От волнения он шумно дышал.

— Сработало, Хенк. Оно работает. Мы разбогатеем! Мы сможем…

Чарли продолжал возбужденно говорить, но я не слушал его. Я медленно встал и подошел к столу. На нем действительно стояли бутылки, тарелка с лимонами и тарелка со льдом. Когда я потряс бутылку с содовой, жидкость забурлила пузырьками. Лед был настоящим холодным льдом.

Я решил, что думать над появлением всего этого изобилия я буду потом, когда выпью. Мне очень нужно было выпить. Из аптечного шкафчика я достал пару бокалов, а из картотечного ящичка извлек открывалку. Я быстро соорудил два коктейля, наполовину заполнив каждый бокал джином.

Потом мне в голову ударила мысль, и я спросил Чарли:

— Может, Иегуди тоже хочет выпить?

Чарли улыбнулся.

— Достаточно нас двоих.

— Для начала, — ответил я, не разделяя его веселья.

Я подал ему бокал и сказал:

— За Иегуди.

Я мигом проглотил содержимое своего бокала и начал смешивать новую порцию.

— Мне тоже, — попросил Чарли. — Погоди, повремени минутку.

— В нынешних обстоятельствах, — возразил я, — минута — слишком долгий промежуток между двумя порциями. Кое-как я еще могу выдержать эту минуту, но потом… Стой, а почему бы не попросить Иегуди смешать нам коктейли?

— Именно это я и хотел тебе предложить. Мне нужно кое-что проверить. Ты наденешь обруч и отдашь Иегуди распоряжение. Я хочу понаблюдать за тобой.

— Мне… отдавать ему распоряжение?

— Тебе, — сказал Чарли. — Не бойся, это совершенно безвредно, а мне необходимо убедиться, что мое изобретение работает не только по моим приказам. А то вдруг оно настроено исключительно на мой мозг? Вот ты и проверишь.

— Я?

— Ты.

Он снял с головы обруч и протянул мне вместе с болтавшейся на проводах батарейкой. Я взял изобретение Чарли. На вид в нем не было ничего опасного. Устройство работало от низковольтной батарейки и вряд ли могло причинить мне какой-то вред.

Я надел обруч.

— Смешай нам коктейли, — приказал я Иегуди и посмотрел на стол.

Там все оставалось по-прежнему.

— Когда ты произнесешь фразу, нужно слегка кивнуть головой, — объяснил мне Чарли. — В коробочке находится маленький маятниковый выключатель, который должен замкнуть цепь.

— Сделай нам, пожалуйста, две порции джин-бака. В бокалах, — сказал я, после чего кивнул головой.

Подняв голову, я увидел на столе две готовые порции коктейля.

— Не стоять мне на ногах, — пробормотал я.

Я наклонился, чтобы взять бокал и… оказался на полу.

— Будь осторожен, Хенк, — предостерег меня Чарли. — Ты наклонился, а это было равнозначно кивку. Выключатель сработал. И еще. Когда у тебя на голове обруч, следи за своими словами. Если ты не хочешь, чтобы они исполнились, ни в коем случае не кивай и не наклоняйся.

Я так и остался сидеть на полу.

— Садани меня паяльной лампой, — вырвалось у меня жаргонное выражение студенческих лет.

Но, к счастью, я не кивнул. Я даже не пошевельнулся. Когда до меня дошло, что я сейчас сказал, я вообще замер, боясь вздохнуть, поскольку мог ненароком качнуть маятник.

У меня задубела шея. С величайшей осторожностью я снял обруч и положил на пол. Потом я встал и почувствовал, что у меня все болит. Наверное, на теле были ссадины, но кости уцелели. Я схватил бокал и залпом осушил его. Коктейль был смешан превосходно, однако следующую порцию я смешал без помощи Иегуди. Сам смешал, налив в бокал три четверти джина.

Держа бокал в руке, я обогнул то место, где лежал обруч, и сел на кровать.

— Чарли, — сказал я, — ты действительно изобрел нечто. Может, я в этом не смыслю, но чувствую. Так чего ж мы ждем?

— Что ты имеешь в виду? — спросил Чарли.

— То, что имел бы в виду любой мужчина, который еще не разучился радоваться жизни. Если твоя чертова штучка исполняет почти любые желания, почему бы нам не закатить пирушку? Кого выбираешь: Лили Сент-Сир[65] или Эстер Уильямс?[66] Меня бы устроила любая из них.

Он печально покачал головой.

— Пойми, Хенк, существуют ограничения. Я попробую тебе объяснить.

— Я бы предпочел попробовать с Лили, тогда бы и объяснений не понадобилось, — признался я. — Но раз она отсутствует, займемся объяснениями. Начнем с Иегуди. Я знаю двоих людей, которых так зовут. Один из них — скрипач Иегуди Менухин.[67] Второй Иегуди — человечек, которого здесь нет. Думаю, вряд ли мистер Менухин стал бы отрываться от музыки, чтобы притащить нам джин, поэтому…

— Конечно, не стал бы. И человечек, которого здесь нет, тоже не стал бы. Я просто подшутил над тобой, Хенк. Никакого человечка не существует.

Я медленно повторял его слова:

— Никакого… человечка… не… существует.

Я почувствовал, что захожу в тупик.

— Как прикажешь понимать, что никакого человечка не существует? А кто же тогда Иегуди?

— Нет никакого Иегуди, Хенк. Просто это имя… понимаешь, оно здорово подошло к моей идее, и для краткости я стал называть свое изобретение Иегуди.

— И как же твое изобретение называется во всей его полноте?

— Автоматический низкочастотный сверхускоритель самовнушения.

Я допил остатки коктейля.

— Замечательно. Правда, мне как-то приятнее называть его принципом Иегуди. Но давай-ка разгадаем еще одну загадку. Кто принес нам сюда выпивку и все остальное? Джин, содовая, лимоны и лед не по воздуху же прилетели.

— Я принес. А ты смешал нам и вторую порцию, и третью. Теперь понимаешь?

— Честно сказать, не совсем.

Чарли вздохнул.

— Между височными пластинами создается поле. Оно в несколько тысяч раз усиливает молекулярные колебания, а значит — и скорость процессов в органической материи. Мозг и все тело начинают работать быстрее. Приказ, который ты отдаешь перед тем, как сработает маятниковый выключатель, становится самовнушением. Получается, ты выполняешь приказ, который сам себе отдал. Но выполняешь с такой умопомрачительной скоростью, что никто не видит, как ты движешься. Ты расплываешься, превращаешься в туманное пятно, поскольку исчезаешь и возвращаешься почти мгновенно. Теперь тебе ясно?

— Почти ясно, — сказал я. — За исключением пустяка. Кто такой Иегуди?

Я двинулся к столу и стал смешивать два новых коктейля. На этот раз пропорция джина достигла семи восьмых.

Чарли не рассердился, а терпеливо продолжал объяснять:

— Действие совершается настолько быстро, что не успевает запечатлеться в твоей памяти. Не знаю почему, но память не подвержена ускорению. И для отдавшего приказ, и для наблюдателя весь эффект заключается… в общем, человечек, которого здесь нет, спонтанно подчиняется отданному приказу. В этом и заключается весь эффект.

— Какой человечек? Иегуди?

— А почему бы нет?

— Мы с тобой что, откуда начали, туда и вернулись? — спросил я. — Давай выпьем еще. Эта порция слабовата, но и я сам уже не в лучшем виде. Итак, ты приволок джин. Откуда?

— Вероятнее всего, из ближайшего бара. Я же этого не помню.

— И успел за него заплатить?

Чарли вытащил бумажник, раскрыл его.

— Похоже, пяти долларов не хватает. Значит, оставил на кассе. Мое подсознание не опустится до воровства.

— Но какая от этого польза? — раздраженно спросил я. — Я не про твое подсознание, Чарли. Я про принцип Иегуди. Ты вполне мог купить джин и все остальное по дороге сюда. И я без всяких ускорений мог бы смешать нам несколько порций коктейля. Но если ты уверен, что твой принцип не может привести к нам Лили Сент-Сир и Эстер Уильямс…

— Не может. Понимаешь, принцип Иегуди не может выполнить ничего такого, чего не мог бы сделать ты сам. Ведь не Иегуди это делает. Ты. Уразумей эту простую истину, Хенк, и тогда ты поймешь все остальное.

— Но ты так и не ответил мне на вопрос. Какая от этого польза?

Он снова вздохнул.

— Польза, разумеется, не в том, чтобы слетать за джином или в одну секунду сбить коктейли. Все это — не более чем демонстрация возможностей. Истинное назначение…

— Подожди, — остановил я его. — Раз уж ты заговорил о выпивке, давай сделаем паузу. У меня опять пересохло в горле.

Я поперся к столу и решил обойтись без содовой. Просто налил в каждый бокал почти доверху джина, бросил по ломтику лимона и по кубику льда.

Чарли попробовал и сморщился.

Я отхлебнул из своего бокала.

— Кисловато получилось, — признался я. — Зря я положил лимон. Надо поскорее это выпить, пока лед не растаял, иначе вкус вообще пропадет.

— Истинное назначение, — продолжил Чарли, — заключается…

— Постой, Чарли. Ты вполне мог ошибиться. Я говорю про ограниченные возможности. Я сейчас нацеплю твой обруч и велю Иегуди привести к нам Лили и…

— Не будь идиотом, Хенк. Я сделал эту штуку своими руками и знаю, как она действует. С ее помощью ты не приведешь сюда ни Лили Сент-Сир, ни Эстер Уильямс, ни Бруклинский мост.

— Ты в этом уверен?

— На сто процентов.

Каким же я был идиотом, что поверил ему. Я соорудил еще две порции коктейля… вернее, просто налил по бокалу джина, после чего присел на край кровати. Кровать слегка раскачивалась.

— Теперь я могу слушать твои объяснения, — сказал я Чарли. — Так какое же истинное назначение у твоего изобретения?

Чарли Свэн заморгал и не без труда сосредоточил свой взгляд на мне.

— Истинное назначение… чего?

Я выговаривал слова медленно и потому ни разу не сбился.

— Истинное назначение автоматического низкочастотного сверхускорителя самовнушения, называемого также Иегуди. Что он мне даст?

— A-а, вот ты о чем, — протянул Чарли.

— Да, все о том же. Хочу услышать про истинное назначение.

— Что даст, говоришь? Представь, что тебе спешно нужно выполнить какую-то работу. Или сделать то, чего тебе жутко не хочется делать, но надо. Тогда ты…

— Это годится, когда нужно писать рассказ, а писать не хочется и голова пустая?

— Вполне годится. Написать рассказ, покрасить дом, перемыть гору посуды, проложить гравийную дорожку… словом, сделать то, что обычно делаешь из-под палки. В таком случае ты надеваешь обруч и приказываешь себе…

— Не себе, а Иегуди, — поправил его я.

— Хорошо, приказываешь Иегуди и… работа готова. Разумеется, ее сделал ты сам, но поскольку ты ничего не помнишь, у тебя не возникает противного чувства. Да и работа делается куда быстрее.

— Тебя что-то размыло, — сказал ему я.

Он поднял бокал и посмотрел сквозь стекло на свет лампочки. И внутри лампочки, и внутри бокала было одинаково пусто.

— И тебя размыло, — сообщил Чарли.

— Кого?

Он не ответил. Я заметил, что стул, на котором он сидел, стал раскачиваться, описывая дугу длиною не меньше ярда. От созерцания Чарли у меня закружилась голова, и я закрыл глаза. Однако сидеть с закрытыми глазами оказалось еще хуже, и я открыл их снова.

— И что, действительно можно написать рассказ? — спросил я.

— Действительно.

— Слушай, а мне и в самом деле нужно написать рассказ. Я уже несколько дней тяну с ним. Так зачем писать самому? Почему бы не дать Иегуди возможность потрудиться?

Я поднял обруч и надел на голову. На этот раз никаких вольностей. Ни одного лишнего слова.

— Напиши рассказ, — произнес я и кивнул.

Ничего не произошло.

Потом я вспомнил: ничего и не должно произойти. Точнее, все произошло, но я этого не помню. Я двинулся прямо к письменному столу, где стояла пишущая машинка.

В ней торчала закладка бумаги: белый основной лист, желтый лист второго экземпляра, между которыми помещалась тонкая черная копирка. Напечатанный текст занимал менее половины страницы. Внизу чернело еще какое-то слово, но мне было его не разобрать. Я снял очки. Но без очков я видел еще хуже, поэтому я надел их снова, почти уткнулся в лист и сосредоточился. Внизу вразрядку было напечатано: «Конец».

Рядом с машинкой лежала аккуратная, хотя и тонкая стопка чередующихся белых и желтых листов.

Потрясающе. Я написал рассказ. Если в закромах моего подсознания завалялись какие-то оригинальные мысли, тогда я, наверное, превзошел самого себя. Тогда все, что я писал до сих пор, можно смело выбрасывать на помойку.

Скверно, что я не мог прочесть собственный рассказ. Надо сходить к глазнику и выписать очки посильнее.

— Чарли, я написал рассказ.

— Когда?

— Сейчас.

— Я тебя не видел.

— Меня размыло, — сказал я. — Но ты и не смотрел.

Я снова сидел на кровати и даже не помнил, как до нее добирался.

— Чарли, это просто восхитительно.

— Что восхитительно?

— Всё. Жизнь. Птицы на деревьях. Соленые крендельки. Рассказ, написанный за доли секунды. Представляешь, теперь мне достаточно работать одну секунду в неделю! Помнишь, как мы мальчишками мечтали о такой свободе? «Нет ни уроков, ни книг, ни доски. Кончилась школа, где дохли с тоски», — продекламировал я любимый стишок нашего детства. — Чарли, это восхитительно!

Похоже, мои восторги его расшевелили.

— Хенк, я рад, что ты начинаешь понимать возможности моего изобретения. Они почти неограниченны.

— То-то и оно, что почти, — вздохнул я. — Лили Сент-Сир и Эстер Уильямс они…

— Опять ты за свое? У тебя все-таки однобокий разум.

— Ошибаешься, двубокий, — возразил я. — Я хочу видеть их обеих. Чарли, а ты уверен…

Джин и слава изобретателя сморили моего друга. У него начал заплетаться язык.

— Да, — устало произнес он, что на заплетающемся языке прозвучало как «два-а».

— Чарли, хоть ты и сильно поднабрался, ты не будешь возражать, если я попробую?

— С-сам и с-стреляйся.

Наверное, многим такие слова показались бы пьяным бредом, но я их отлично понял. Чарли явно хотел сказать: «Сам и стреляй за ними». Была у нас в свое время такая любимая фразочка — «стрелять за девчонками». Но, повторяю, джин и бремя славы превратили ее в устах Чарли в весьма зловещее предложение.

Я решил над ним подшутить.

— Чарли, и тебе будет все равно? — спросил я.

— Аб… абсолютно. С-сам и с-стреляйся.

Мне почему-то стало не по себе.

— Ты вообще понимаешь, что говоришь? — спросил я его.

— А ч-что я г-говорю?

— Ты только что сказал… «Сам и стреляйся».

Наверное, даже боги не застрахованы от ошибок. Только когда боги ошибаются, у них вряд ли на голове бывает надет обруч с черной коробочкой и проводами. А может, и надет. Тогда это объяснило бы очень многое в нашем мире.

Должно быть, я кивнул головой, поскольку буквально секунду спустя раздался выстрел.

Я заорал и вскочил на ноги. Чарли тоже вскочил. Он мгновенно протрезвел.

— Хенк, ты его не снимал? Неужели ты…

Я быстро осмотрел себя. На моей рубашке не было ни пятнышка крови. Я не ощущал никакой боли. Я вообще ничего не ощущал.

Меня перестало трясти. Я поглядел на Чарли. Он тоже был целехонек.

— Но кто? — спросил я его. — Как…

— Хенк, — тихо отозвался он. — Стреляли не в твоей квартире. Где-то в коридоре или на лестнице.

— На лестнице?

У меня в мозгу шевельнулась страшная догадка. Я увидел… человечка, которого здесь нет. Его здесь и не было. Он был на лестнице. Теперь его не стало и там.

— Чарли, это был Иегуди! Он застрелился, потому что я произнес: «Сам и стреляйся» и качнул маятниковый выключатель. Ты ошибся или наврал мне, когда назвал свою штучку автоматическим низкочастотным… и все прочее. Я тебе поверил. А ведь все это делал Иегуди. Он был…

— Заткнись, — угрюмо проговорил Чарли.

Он молча пошел к входной двери. Я двинулся следом за ним. Мы вышли в коридор. Там отчетливо пахло порохом. Запах шел со стороны лестницы. Мы поднялись на полмарша вверх. Судя по запаху, это случилось здесь. Но сейчас лестница была пуста.

— Никого, — отрешенно сказал Чарли.

— Я хочу, чтобы ты снова появился там, где тебя сегодня не было, — словно заклинание, произнес я.

— Заткнись, — уже резким тоном потребовал Чарли.

Мы вернулись ко мне.

— Попробуем разобраться, — сказал Чарли. — Ты произнес: «Возьми и застрелись», после чего либо кивнул, либо наклонился. Но ведь ты себя не застрелил. Выстрел раздался…

Он не договорил и замотал головой, пытаясь заставить ее работать яснее.

— Давай выпьем кофе, — предложил он. — Горячего черного кофе. У тебя есть… впрочем, обруч по-прежнему на твоей голове. Попробуй заказать кофе, но умоляю, будь осторожен.

— Принеси нам две чашки горячего черного кофе, — сказал я и кивнул.

Кофе не появился. Я заранее знал, что так и будет.

Чарли сорвал обруч с моей головы и надел на свою. Он повторил мои слова и тоже кивнул.

— Иегуди мертв, — сказал я ему. — Он застрелился. Твоя штучка теперь бесполезна, поэтому я сам приготовлю кофе.

Я поставил кофейник на плитку.

— Чарли, а если предположить, что все это было делом рук Иегуди? Откуда ты знал, ограничены его возможности или безграничны? Может, он сумел бы привести сюда Лили…

— Заткнись, — оборвал меня Чарли. — Я пытаюсь понять.

Я заткнулся и не стал мешать его попыткам понять.

К тому времени, когда я сварил кофе, я отлично понимал, к чему привели наши глупые разговоры.

Я разлил кофе по чашкам и одну из них поставил перед Чарли. Он успел раскрыть черную коробочку и сосредоточенно изучал ее внутренности. Я увидел миниатюрный маятниковый выключатель и массу тонких проводочков.

— Не понимаю, — растерянно пробормотал Чарли. — Ничего не сломано. Ни один провод не оборвался.

— Может, батарейка села? — подсказал я.

Я достал свой фонарик и вывернул оттуда лампочку. Когда Чарли подсоединил ее к батарейке, лампочка ярко вспыхнула.

— Попробуем рассуждать с самого начала, — предложил я. — Твое устройство работало. С его помощью мы получили джин, содовую и прочее. С его помощью в наших бокалах оказались смешанные коктейли. А дальше…

— Я как раз об этом и думаю, — перебил меня Чарли. — Когда ты сказал: «Не стоять мне на ногах» и наклонился за бокалом… помнишь, чем это кончилось?

— Я помню, что меня буквально сбило с ног воздушной струей. Я был не настолько пьян, чтобы упасть самому. Может, вся разница в местоимениях? Тогда я сказал: «Не стоять мне на ногах». А последний приказ звучал по-другому: «Сам и стреляйся». Иными словами: застрели себя. Если бы я сказал: «Застрели меня»…

Я не договорил. По спине у меня поползли мурашки.

Вид у Чарли был совсем очумелый.

— Но ведь я все разрабатывал на научной основе, — сказал он мне. — Хенк, это был не просто несчастный случай. Я не мог допустить ошибку. Твои рассуждения насчет Иегуди… Это же сплошная чушь!

Я вспомнил его объяснения, но попытался взглянуть на них под иным углом зрения.

— Допустим, твое устройство создавало поле, и оно воздействовало на мозг. Но давай на минуту представим, что ты неправильно понял природу этого поля. А вдруг поле позволяло тебе проецировать мысли? Ты думал о Иегуди. Ты не мог о нем не думать, поскольку назвал свою теорию — пусть в шутку — принципом Иегуди. И потому Иегуди…

— Но это же полнейшая глупость, — сказал Чарли.

— Придумай объяснение получше.

Он встал и пошел за новой порцией кофе. Я тоже пошел, но к письменному столу. Я взял напечатанные листы, рассортировал их и разложил по порядку. После этого я принялся читать рассказ.

— Ну и как рассказ? — послышался из другого конца комнаты голос Чарли.

Услышав в ответ мое невразумительное бормотание, он подбежал ко мне и стал читать, заглядывая через плечо. Я подал ему первую страницу. Рассказ назывался «Принцип Иегуди». А начинался он так:

«Я постепенно схожу с ума.

И Чарли Свэн тоже постепенно сходит с ума. Возможно, его сносит с катушек даже сильнее, чем меня, поскольку это он все затеял. Я имею в виду сварганенную им странную штуковину. Чарли думал, будто хорошо знает, что это такое и как оно действует…»

Я прочитывал очередную страницу и передавал ее Чарли. Да, мы читали этот рассказ. Тот самый, что вы читаете сейчас, включая и ту его часть, о которой я в данный момент веду речь. И все это было написано заранее.

Дочитав, мы с Чарли сели на первые попавшиеся стулья.

Он глядел на меня, а я глядел на него.

Дважды Чарли порывался что-то сказать и снова закрывал рот.

— В-время, Хенк, — наконец выдавил он. — Возможно, открытый мной принцип каким-то образом связан и со временем. Рассказ написан заранее. Понимаешь, Хенк, заранее? Мое устройство заработает снова. Я знаю, как это сделать. Это великое открытие. Это…

— Это колоссальное открытие, — согласился я. — Но твое устройство больше не будет работать. Иегуди мертв. Он застрелился на лестнице.

— Ты с ума сошел, — сказал Чарли.

— Пока еще нет, — ответил я.

Я взглянул на первый лист рассказа и прочитал начальную фразу:

— «Я постепенно схожу с ума».

Я постепенно схожу с ума.

А что будет?

— Перед вами, джентльмены, первая и единственная машина времени, — объявил двум своим коллегам профессор Джонсон. — Это всего лишь действующая модель, но и она способна перемещать предметы весом до трех фунтов пяти унций на двенадцать минут в прошлое или в будущее.

Машина и вправду выглядела скромно — платформа и два больших циферблата.

Профессор взял в руки металлический кубик.

— Мы экспериментировали, — сказал он, — с медным кубом весом в один фунт и две трети унции. Сейчас я отправлю его на пять минут вперед, в будущее.

Он склонился над одним из циферблатов и передвинул стрелку.

— Прошу заметить время.

Коллеги разом посмотрели на свои часы. Профессор Джонсон осторожно поместил кубик на платформу, и тот сразу же исчез.

Он появился на прежнем месте через пять минут, секунда в секунду.

Профессор Джонсон осторожно взял кубик.

— А теперь я перемещу его на пять минут в прошлое. — Он передвинул стрелку на другом циферблате и взглянул на часы.

— Сейчас без шести минут три. Я настроил машину на три часа ровно. Это значит, что без пяти три кубик исчезнет из моей руки и окажется на платформе за пять минут до того, как я его туда положу.

— Не понимаю, как же вы в этом случае его туда положите, — сказал один из гостей.

— Когда я поднесу руку к платформе, кубик исчезнет с нее и окажется у меня в руке, чтобы я смог положить его. Смотрите.

И правда — кубик исчез с его ладони.

Но появился на платформе машины времени.

— Убедились? За пять минут до того, как я должен положить его на платформу, он уже лежит там.

Второй коллега призадумался, наморщив лоб.

— А что будет, — спросил он, — если вы раздумаете класть на место кубик, который сейчас лежит на платформе, — раздумаете за пять минут до того, как должны положить его туда? Может получиться парадокс.

— Забавно… — сказал профессор Джонсон. — Я, право, не думал над таким вариантом. Давайте попробуем. Итак, я не…

Парадокса не получилось. Медный кубик остался на месте.

Вместо этого исчезли профессор, его коллеги, а заодно и вся Вселенная.

Послание с того света

Лаверти вошел в распахнутую стеклянную дверь, молча прошагал по ковру и остановился за спиной работающего за письменным столом седовласого человека.

— Эй, конгрессмен! — сказал он.

Конгрессмен Куин повернул голову и вскочил, увидел направленный на него револьвер.

— Лаверти… Не глупи.

Лаверти усмехнулся.

— Я говорил тебе, что в один прекрасный день сделаю это. Я ждал четыре года. Сейчас мне ничто не угрожает.

— Тебе не выбраться отсюда, Лаверти. Я оставил письмо, которое будет доставлено по назначению, если меня убьют.

Лаверти рассмеялся.

— Лжешь, Куин. В этом письме тебе пришлось бы объяснить мотивы моего поступка и тем самым бросить тень на свое доброе имя. Не в твоих интересах, чтобы меня допрашивали и судили, ведь в этом случае истина выплыла бы наружу и навсегда покрыла бы тебя позором.

Лаверти шесть раз нажал на спусковой крючок.

Вышел из здания, сел в свою машину. Проезжая по мосту, избавился от орудия убийства, поехал к себе домой и лег в постель.

Его мирный сон прервал звонок в дверь. Он накинул халат, подошел к двери, открыл ее.

В тот же миг сердце его остановилось.

Человек, позвонивший в дверь Лаверти, был удивлен и потрясен, но поступил как положено. Перешагнул через тело Лаверти, нашел телефон, вызвал полицию. И стал ждать.

Теперь, когда врач объявил, что Лаверти мертв, лейтенант полиции приступил к допросу.

— Ваше имя? — спросил он.

— Бебкок. Генри Бебкок. Я должен был вручить мистеру Лаверти письмо. Вот оно.

Лейтенант взял конверт, после мгновенного колебания вскрыл его и вытащил лист бумаги.

— Но это же просто чистый лист.

— Мне об этом ничего не известно, лейтенант. Мой босс, конгрессмен Куин, отдал мне это письмо много лет назад. И приказал доставить его Лаверти, если с конгрессменом Куином произойдет что-то необычное. Как только я услышал по радио…

— Да, знаю. Он был найден мертвым сегодня вечером. Какого рода работу вы для него выполняли?

— Ну, это вообще-то секрет, но теперь, полагаю, он утратил свое значение. Я заменял его: произносил не имеющие особой важности речи и участвовал во встречах, которых он хотел избежать. Видите ли, лейтенант, я его двойник.

Ничего не случилось

Конечно, никто не знал, что для Лоренса Кэйна все было предопределено уже в тот момент, когда он сбил девушку на велосипеде. Кульминация наступила сентябрьским вечером за кулисами ночного клуба, хотя произойти это могло когда угодно и где угодно.

Перед этим он три вечера подряд смотрел номер местной падшей звезды Кинни Кин. Номер был, что называется, зажигательным: под конец из всей одежды на Кинни оставался только голубой свет да три клочка материи в стратегически значимых пунктах. И если уж говорить военным языком, сама Кинни была сложена как бетонный бастион. Когда она кончила возбуждать мужскую похоть и скрылась за кулисами, Лоренс решил, что номер был бы гораздо приятнее, если бы исполнялся в более приватной обстановке, а именно в его холостяцкой квартире и для ограниченной аудитории, точнее, для него одного.

Впрочем, его планы не исключали и более существенных впечатлений.

Итак, Кинни освободилась, шоу заканчивалось, словом, трудно было выбрать лучший момент для частной беседы.

Лоренс Кэйн вышел из зала, прошел по аллее вокруг здания и отыскал служебный вход. Пятидолларовая купюра, врученная швейцару, вполне сошла за пропуск, и минуту спустя он уже стучал в дверь уборной, украшенную позолоченной звездой.

— Кто там? — послышалось из-за двери.

Кэйн хорошо понимал, что переговоры через дверь ничего не дадут. Он был достаточно искушен в театральных обычаях и сразу выбрал верный ответ, чтобы сойти за своего человека, который, возможно, вовсе не собирается подкатываться к усталой женщине с гнусными предложениями.

— Вы одеты? — спросил он.

— Подождите минутку, — ответила Кинни и вскоре разрешила войти.

Лоренс вошел. Кинни была в красивом пеньюаре из тех, которые так идут голубоглазым блондинкам. Кэйн раскланялся, представился и посвятил Кинни в детали своего плана.

Он был готов к тому, что Кинни поначалу будет отнекиваться, был готов даже к решительному отказу. На этот случай он приготовил весомый четырехзначный довод; столько Кинни не зарабатывала за неделю, а может, и за месяц, ведь второразрядный ночной клуб — не Карнеги-холл, это касается и гонораров. Но на вежливое предложение ангажемента Кинни ответила грубой бранью; мало того, она влепила Лоренсу пощечину. Довольно крепкую. Напрасно она это сделала.

В ярости он выхватил револьвер, отступил на шаг и прострелил ей сердце.

Потом он вышел на улицу, подозвал такси и поехал домой. Там он немного выпил, чтобы успокоить нервы, и улегся спать. Когда глубокой ночью к нему явились полицейские с ордером на арест, он долго не мог взять в толк, о каком таком убийстве идет речь.

Мортимер Мерсон, лучший в городе адвокат, отработал с утра пораньше восемнадцать лунок и зашел передохнуть в холл гольф-клуба. Там его ждала записка: его просили как можно скорее позвонить городскому судье Аманде Хейс, что он тотчас же и сделал.

— Доброе утро, ваша честь, — начал он. — Что у вас случилось?

— Кое-что, Морти. Если вы сейчас не сильно заняты, зайдите ко мне. Тогда мне не придется излагать дело по телефону.

— Через час я буду к вашим услугам, — пообещал адвокат.

И поехал во Дворец Правосудия.

— Еще раз доброе утро, судья, — сказал он Аманде Хейс, на этот раз лично. — Вдохните поглубже, дорогая, и расскажите, в чем дело.

— Надеюсь, вы уже почуяли, что дело это я приготовила для вас. Если коротко — этой ночью по подозрению в убийстве арестован один человек. Он отказывается давать показания в отсутствие адвоката, но своего адвоката у него нет. Он говорит, что никогда не соприкасался с правосудием и даже не знает ни одного адвоката. Он попросил прокурора порекомендовать кого-нибудь из вашей братии, а тот передал эту просьбу мне.

— Стало быть, очередное бесплатное дело! — вздохнул Мерсон. — Что ж, никуда от них не денешься. Вы официально назначаете меня?

— Не плачьте, бедное дитя, — утешила адвоката госпожа судья, — дело вовсе не бесплатное. Ваш потенциальный клиент хотя и не миллионер, но все же человек весьма состоятельный. Этот молодой бонвиван хорошо известен в высшем свете и вполне способен платить, даже по вашему несусветному тарифу. Ну, об этом вы с ним сами договоритесь, если он согласится на вашу кандидатуру.

— Конечно, этот добродетельный юноша невинен, словно агнец, и стал жертвой гнусного оговора? Кстати, как его зовут?

— Вам его имя знакомо, если вы читаете в газетах светскую хронику. Его зовут Лоренс Кэйн.

— Да, это имя мне попадалось. Такие обычно не убивают. Правда, сегодняшних газет я еще не читал. Кого убили? И вообще, расскажите-ка поподробнее.

— По правде говоря, милый Морти, дело это не подарок: у вашего клиента нет ни единого шанса, разве что вы умудритесь доказать невменяемость. Потерпевшая была известна под псевдонимом Кинни Кин. Настоящее имя выясняется. Она исполняла стриптиз в ночном клубе «Мажестик», гвоздь программы, так сказать. Множество свидетелей видели, что Кэйн вышел из зала сразу после номера Кинни Кин. Швейцар, что пустил Кэйна через служебный вход, знал его в лицо; собственно, поэтому его и нашли так быстро. Тот же швейцар показал, что Кэйн вскоре вышел и что перед этим он слышал звук выстрела. Кстати, выстрел слышали и другие. А вскоре мисс Кин была найдена мертвой.

— Ну-у… — сказал Мерсон. — Тут слова Кэйна против слов швейцара. Здесь есть за что зацепиться: не составит труда доказать, что этот швейцар — психопат и лжец олимпийского класса.

— Не сомневаюсь. Но полиция, учитывая связи Кэйна, испросила ордер не только на арест, но и на обыск в его квартире. В кармане его пиджака нашли револьвер тридцать второго калибра со стреляной гильзой в барабане, а Кинни Кин была убита пулей именно тридцать второго калибра. Эксперты утверждают, что она была выпущена из револьвера Кэйна.

— Ясно. А сам он, значит, не желает ничего говорить, пока не посоветуется с адвокатом?

— Да, если не считать одной довольно странной фразы. Он произнес ее, когда его доставили в тюрьму. Полицейские передали ее слово в слово. Он сказал: «Боже мой, выходит, она была настоящей!» Как вы думаете, что бы это значило?

— Не представляю, ваша честь. Но если он согласится, чтобы я защищал его, я непременно спрошу. Не знаю, благодарить мне вас за это или проклинать в душе. Похоже, вы подсунули мне пресловутую палку о двух концах.

— Так ведь я знаю, что это ваш любимый инструмент, Морти. К тому же, выиграете вы процесс или проиграете, гонорар все равно у вас в кармане. Примите вдобавок добрый совет: не пытайтесь добиться освобождения Кэйна под залог до суда. Прокурор зубами вцепился в эту пулю и в протокол экспертизы. Для него это дело совершенно ясное — умышленное убийство без смягчающих обстоятельств. Он даже прекратил следствие. Так что суд состоится, как только вы исчерпаете все свои проволочки. Вас интересует еще что-нибудь?

— Пожалуй, нет, — ответил Мерсон и откланялся.

Надзиратель привел Лоренса Кэйна в комнату для свиданий и оставил наедине с Мортимером Мерсоном. Адвокат представился, они обменялись рукопожатием. Мерсон отметил для себя, что Кэйн скорее заинтригован, чем обеспокоен. Это был высокий мужчина лет сорока, красивый, но не слишком. Он выглядел вполне элегантно, хотя и провел ночь в тюремной камере. Очевидно, он был из тех людей, которые сохраняют элегантность, даже если их бросить в одиночестве и без багажа где-нибудь в джунглях Конго.

— Я рад, мистер Мерсон, что вы согласились защищать меня. Удивительно, как я сам не догадался обратиться к вам: я ведь слышал о вас от своих знакомых и читал в газетах о ваших процессах. Что будем делать? Выслушаете сперва меня или примете сразу, в радости и в горе?

— Приму сразу, — ответил Мерсон, — в радости и в горе, пока…

Он прервался: венчальную формулу не стоило произносить до конца при человеке, на которого уже пала тень электрического стула.

— …пока смерть не разлучит нас, — с улыбкой закончил Кэйн. — Вот и хорошо.

Они уселись по сторонам стола.

— Нам предстоит часто встречаться, — сказал Кэйн, — так что давайте без церемоний. Зовите меня Ларри.

— А меня — Морти, — ответил Мерсон. — Прежде чем вы расскажете свою версию дела, мне хотелось бы задать пару вопросов. Вы…

— Подождите, Морти. Сперва я спрошу вас: вы уверены, что здесь нет микрофонов и нас никто не подслушивает?

— Абсолютно уверен. Итак, первый вопрос: вы в самом деле убили Кинни Кин?

— Да.

— Полицейские утверждают, будто после ареста вы сказали: «Боже мой, выходит, она была настоящей!» Говорили вы эти слова? Если да, то что это значит?

— Я был тогда не в лучшей форме, Морти, и вряд ли вспомню точно… Может, я и сказал что-нибудь в этом роде, во всяком случае, подумал я именно это. А вот что это означает… в двух словах не объяснишь. Придется вам выслушать все с самого начала.

— Хорошо. Не торопитесь. Спешить нам некуда: я могу оттянуть процесс месяца на три, а то и больше.

— Столько времени нам не понадобится. Все это… только не требуйте пока объяснений, что я имею в виду… это началось с полгода назад, а именно — третьего апреля, в половине третьего утра. Я возвращался с приема в Арманд-Виллидж и…

— Извините, но я вынужден буду часто прерывать вас: мне нужны подробности. Вы сами сидели за рулем? С вами никого не было?

— Никого, я сам вел свой «ягуар».

— Вы были пьяны? Может, превысили скорость?

— Честно говоря, почти трезвый. Прием был скучный, и я уехал рано, так что хорошенько выпить просто не успел. Дорогой я проголодался и остановился у придорожного ресторанчика. Там я, правда, принял еще один коктейль, но потом съел здоровенный бифштекс с овощным гарниром и выпил несколько чашек кофе. Словом, из ресторана я вышел даже трезвее, чем раньше. Кроме того, я полчаса ехал в открытой машине на свежем ночном воздухе. Так что тогда я был трезвее, чем сейчас, а с прошлого вечера у меня капли во рту не было…

— Прервитесь на минутку. — Мерсон достал из заднего кармана плоскую серебряную фляжку и подал Кэйну. — Раритет времен сухого закона. Она помогает мне играть роль сенбернара, особенно если мой клиент не знает, как в тюрьме достают выпивку.

— Уф-ф! — выдохнул Кэйн, приложившись к фляжке. — Разрешаю вам удвоить ваш гонорар — ведь эта услуга не входит в обязанности адвоката. Так на чем я остановился? Да, я утверждал, что был совершенно трезвым. Вы спрашивали насчет скорости? Пожалуй, да, превысил. Я ехал по Уэйн-стрит, подъезжал к Ростоу…

— То есть вы были неподалеку от сорок четвертого поста?

— Именно. Про полицейский пост я еще расскажу. Скорость там ограничена сорока милями в час, но я разогнался до шестидесяти — ведь в половине третьего ночи там не бывает ни одной машины. Там никто не смотрит на указатели, если не считать старых леди из Пасадены…

— Но эти леди по ночам не катаются. Впрочем, извините, я вас слушаю…

— Внезапно из какого-то переулка прямо мне под колеса выкатилась девушка на велосипеде; она тоже разогналась вовсю. Я среагировал довольно быстро, нажал на тормоз. Ей было не более семнадцати лет, волосы были повязаны пестрым платком по-цыгански, с узлом сзади. Одета она была в зеленую безрукавку ангорской шерсти и велосипедные трусики. Велосипед был красного цвета.

— И вы успели все это заметить?

— Успел. Она как бы отпечаталась у меня в памяти, я и сейчас ее вижу, будто все это было только вчера. В последний момент она повернула голову и взглянула на меня. Я хорошо помню испуганный взгляд и очки в массивной оправе.

Затормозил я так резко, что «ягуар» чуть не завертело волчком. У меня отличная реакция, но когда едешь на шестидесяти, можно только уменьшить скорость, но не остановиться, так что налетел я на нее со скоростью не менее пятидесяти миль в час… Удар был страшный… Я переехал ее сперва передними колесами, потом задними, и только метров через десять я остановил-таки свой «ягуар»…

Впереди я увидел павильон полицейского поста, выскочил из машины и побежал туда. У меня не хватило смелости оглянуться и посмотреть на то, что осталось позади. К тому же… я все равно ничем не мог ей помочь. Она наверняка погибла — такого удара хватило бы на десятерых.

Я сломя голову вбежал в павильон, и едва отдышавшись, рассказал все полицейским. Двое из них пошли со мною на место происшествия. Поначалу я почти бежал, но копы шли шагом, и я тоже сбавил темп: сами понимаете, мне не хотелось оказаться там первым. А когда мы пришли на место…

— Догадываюсь, — перебил адвокат. — Не было ни девушки, ни велосипеда.

Кэйн кивнул.

— Мой «ягуар» стоял поперек дороги, фары горели, ключ торчал в замке зажигания, но мотор заглох. Ясно был виден тормозной след, он шел от самого переулка. Но больше ничего не было: ни девушки, ни велосипеда, ни крови, ни обломков. И на моем «ягуаре» не было ни царапины. Полицейские приняли меня за психа, и их можно понять. Они даже не позволили мне сесть за руль. Один из копов отвел машину на обочину, а ключ оставил у себя. Потом они отвели меня на пост и допросили.

Я провел там всю ночь. Можно было позвонить кому-нибудь из друзей, попросить связаться с адвокатом, чтобы он приехал и забрал меня под залог, но мне это даже в голову не пришло, так я был ошеломлен. Наверное, если бы даже меня отпустили, я не знал бы, куда идти и что делать. Мне нужно было успокоиться, хорошенько все обдумать, и полицейские предоставили мне такую возможность. Я был хорошо одет, в бумажнике лежала куча денег, и копы решили, что пусть даже я и псих, но псих состоятельный, а значит, и обходиться со мною надо соответственно. Вместо того чтобы запихнуть меня в отстойник для пьянчуг, они открыли отдельную камеру, где я мог размышлять сколько захочу. Ясно, что заснуть я даже не пытался.

Утром ко мне явился психиатр. Но я к этому времени вполне пришел в себя и надумал, что от полиции в этом деле толку мало, а значит, надо поскорее с нею развязываться. Я повторил свой рассказ, но тоном ниже — умолчал о том, как хрустнул велосипед под колесами «ягуара», и о толчке, из-за которого я чуть не вылетел сквозь лобовое стекло. Словом, у психиатра создалось впечатление, что я стал жертвой зрительной галлюцинации, и только. Он сказал, что такое, мол, бывает от утомления, и меня отпустили на все четыре стороны.

Кэйн помолчал, отхлебнул из серебряной фляжки.

— Вам все понятно? — вдруг спросил он. — Вы ни о чем не спрашиваете. Надо думать, вы мне просто не верите.

— Сейчас спрошу. Вы уверены, что провели ночь на сорок четвертом посту? Вам это не пригрезилось? Я смогу найти документы, подтверждающие это? Они могут пригодиться, равно как показания полицейских и психиатра: можно попытаться доказать, что вы невменяемы и, таким образом, не несете ответственности за свои действия.

Кэйн криво усмехнулся.

— Конечно, все это было на самом деле. И столкновение тоже было. Правда, ночь на полицейском посту проще доказать — сохранился протокол, да и копы меня, наверное, запомнили.

— Ясно. Рассказывайте дальше.

— Так вот, полиция списала все на галлюцинацию и успокоилась. Тогда я решил действовать сам. Я завел «ягуар» на яму, осмотрел снизу, но не нашел никаких следов. Выходило так, что и в самом деле ничего не случилось: по крайней мере, машина этого не заметила.

Тогда я зашел с другого конца: решил установить, откуда взялась велосипедистка. Я нанял частных детективов — это обошлось мне в несколько тысяч, — и они прочесали всю округу, разыскивая девушку по моему описанию, с велосипедом или без. Они нашли несколько похожих девушек и незаметно показали мне. Без толку.

Наконец через своих друзей я познакомился с психиатром, самым лучшим и, ясно, самым дорогим в здешних местах. Угробил на него два месяца, и все зря. Я так и не добился от него, что он думал по этому поводу. Вы, наверное, знаете, как работает психиатр: позволяет вам выговориться, подталкивает к самоанализу и ждет, когда вы сами объясните себе и ему, в чем причина ваших бед. После этого пациент благодарит врача, а тот благословляет его и отпускает с миром. Такой подход срабатывает, если пациент подсознательно знает решение своей проблемы, но у меня-то был совсем другой случай. В итоге я решил поберечь время и деньги и отказался от услуг психиатра.

Но проблема оставалась, и я доверился кое-кому из ближайших друзей. Один из них, профессор философии, рассказал мне, что есть такая наука, онтология. Я кое-что почитал и начал помаленьку догадываться. Дальше — больше, наконец я пришел к решению, а оно повлекло за собой совершенно поразительные выводы. Правда, вчерашний вечер показал, что эти выводы не совсем верны.

— Он-то-ло-ги-я, — проговорил Мерсон. — Что-то я такое слышал, но не могу припомнить…

— Уэбстеровский словарь определяет ее так: «Онтология — наука, занимающаяся вопросами бытия или реальности; отрасль знания, объясняющая природу, основные свойства и связи существования как такового». — Кэйн посмотрел на часы. — Извините, Морти, но рассказывать придется долго. Я утомился, да и вы, наверное, тоже. Может, отложим до завтра?

— Хорошо, Ларри, — согласился Мерсон и поднялся. Кэйн прикончил виски и отдал фляжку адвокату.

— А нельзя ли нам и завтра поиграть в сенбернара и альпиниста?

— Я побывал на сорок четвертом посту, — начал назавтра Мерсон, — и отыскал протокол допроса. Еще я встретился с одним из полицейских, что были с вами на месте… словом, у вашей машины. Все подтвердилось, за исключением самого инцидента.

— Ну, тогда я, пожалуй, начну с того, на чем вчера остановился, — сказал Кэйн. — Итак, онтология изучает природу самой реальности. Начитавшись философских трудов, я сделался солипсистом. Солипсизм утверждает, что весь окружающий мир — всего лишь продукт воображения индивида… в данном случае — моего воображения. То есть я — реален, а все прочие вещи и люди существуют лишь в моем мозгу.

— То есть, — нахмурился Мерсон, — эта девушка на велосипеде сначала существовала только в вашем воображении, а потом, когда вы на нее наехали, перестала существовать, так сказать, ретроспективно? Исчезла и не оставила по себе никакого следа, если не считать ваших переживаний?

— Вот и я рассуждал так же и наконец надумал поставить решающий опыт: убить кого-нибудь и посмотреть, что из этого выйдет.

— Но ведь людей убивают каждый день, Ларри, а я что-то не слышал, чтобы они исчезали вместе со своим прошлым.

— Поймите, тех людей убиваю не я, — истово объяснил Кэйн. — Это совсем другое дело, если считать весь мир продуктом именно моего воображения. А девушку на велосипеде убил я, лично, сам.

— Ну ладно, — Мерсон глубоко вздохнул. — Значит, вы решили убить кого-нибудь, чтобы проверить вашу гипотезу, и застрелили Кинни Кин. А почему она не…

— Да нет же! — перебил Кэйн. — Я убил совсем другого человека, и было это с месяц назад. Это был мужчина. Нет смысла называть его имя и прочее, потому что с тех самых пор он исчез так же абсолютно, как и девушка на велосипеде. Конечно, результат этого опыта я предсказать не мог и не стал в него палить чуть ли не у всех на глазах, как в ночном клубе. Я был очень осторожен. Даже если бы он не исчез, полиция никогда не вышла бы на меня.

Итак, я убил его, обнаружил, что все его следы в прошлом исчезли, и решил, что моя теория подтвердилась. С тех пор я начал носить с собой револьвер. Я был совершенно убежден, что смогу убить кого угодно, когда угодно, причем совершенно безнаказанно. Моральная сторона дела меня не заботила: при чем тут мораль, если я убиваю не человека, а лишь плод собственного воображения?

— Как сказать… — буркнул Мерсон.

— Вообще-то я человек спокойный, — продолжал Кэйн. — До вчерашнего вечера я ни разу не пускал револьвер в ход. Но эта дрянь хлестнула меня по лицу, причем очень сильно, что называется, от всей души. Я света не взвидел, автоматически выхватил револьвер и нажал курок…

— …Но Кинни Кин оказалась не менее реальной, чем вы сами, — подхватил адвокат. — Вас обвинили в убийстве, а теория разлетелась вдребезги.

— Не совсем. Исключения лишь подтверждают правило. Со вчерашнего вечера я много передумал и решил, что если Кинни Кин была реальной, значит, я — не единственный настоящий человек. Следовательно, мир состоит из реальных и нереальных людей, причем нереальные существуют лишь как продукт сознания реальных. Сколько нас, реальных? Не знаю. Возможно, всего лишь горстка, может — тысячи, а может, и миллионы. Мне трудно судить, ведь мой опыт исчерпывается тремя особами, из которых одна оказалась реальной.

— Допустим. Но зачем нужна такая двойственность?

— Откуда я знаю? Предположить я могу что угодно, любой бред, но какой толк? Возможно, это некий заговор или тайный союз. Но против чего и ради чего? Не может быть, чтобы все реальные люди входили в этот союз — я, например, ни о чем таком не знаю. — Кэйн невесело усмехнулся. — Этой ночью я видел странный сон. Знаете, бывают такие… на грани с явью. Его даже рассказать толком невозможно: в нем нет никакой внутренней логики, так… отдельные образы. Так вот, мне приснилось, что где-то есть этакий архив реальности, ему-то и обязаны своим существованием настоящие люди. Архив этот можно пополнять, а можно и сокращать. Все реальные люди входят в некое сообщество, но не знают об этом. Резидент этого сообщества есть в каждом городе и, конечно, работает где-то кем-то для прикрытия. Дальше я ничего не помню… Ну вот, я совсем разболтался… Простите, Морти, что заставил вас слушать этакую чушь.

Ну вот, теперь вы знаете все. Надо подумать, вы посоветуете мне прикинуться невменяемым. Пожалуй, так и придется сделать, иначе я — убийца без смягчающих обстоятельств. Кстати, что мне грозит в таком случае?

— В таком случае… — Мерсон рассеянно поиграл карандашом и вдруг взглянул Кэйну прямо в глаза. — Психиатра, о котором вы упомянули, зовут не Бэлбрайт?

— Точно!

— Превосходно! Бэлбрайт — мой хороший приятель, а в суде его считают лучшим из экспертов. Можно смело сказать: во всей стране таких немного. Когда мы участвовали в процессах вместе, все они оканчивались оправдательным вердиктом. Прежде чем разрабатывать защиту, я хотел бы посоветоваться с ним. Я приглашу его сюда, а вы снова откровенно обо всем расскажете. Идет?

— Конечно. Вот только… не сможет ли он оказать мне одну услугу?

— А почему бы нет? О чем речь?

— Попросите его захватить с собой вашу фляжку. Вы представить себе не можете, до какой степени она способствует откровенности.

В кабинете Мерсона запел интерком. Адвокат нажал кнопку.

— К вам пришел доктор Бэлбрайт, — доложила секретарша.

Мерсон велел немедленно проводить доктора в кабинет.

— Привет, знахарь, — поздоровался он. — Дай отдых ногам и поведай мне, в чем дело.

Бэлбрайт переместил свой вес с подошв на ягодицы и закурил.

— Поначалу я ничего не понял, — начал он, — но когда узнал о его прежних болезнях, мне все стало ясно. Однажды — ему тогда было двадцать два года, — играя в поло, он получил битой по голове. Удар повлек сильную контузию и потерю памяти. Сначала это была полная амнезия, затем память вернулась, но только о детских годах. Воспоминания юности, вплоть до контузии, проявлялись лишь изредка и фрагментарно.

— Господи! Он забыл все, чему его учили?

— Вот именно. У него бывали просветления… взять хотя бы этот сон, о котором ты говорил. Конечно, можно попытаться полечить его, но боюсь, что уже слишком поздно. Другое дело, если бы мы занялись им до того, как он убил Кинни Кин. Мы не можем рисковать и оставлять его карточку в архиве. Пусть даже его признают невменяемым… Так что придется…

— Что ж, — вздохнул Мерсон. — Сейчас я позвоню куда следует, а потом пойду к нему. Жаль парня, но ничего не поделаешь.

Адвокат нажал кнопку интеркома.

— Дороти, вызовите мистера Доджа и соедините нас напрямую.

Бэлбрайт попрощался и ушел. Вскоре один из телефонов зазвонил, и Мерсон снял трубку.

— Додж?.. Говорит Мерсон… Нас никто не слышит?.. Хорошо. Код восемьдесят четыре. Немедленно уберите из архива карточку Лоренса Кэйна… Да, Кэйн Лоренс… Да, это совершенно необходимо и неотложно. Завтра получите мой рапорт.

Он выдвинул ящик стола, взял пистолет, вышел из конторы, подозвал такси и поехал во Дворец Правосудия.

Там он попросил свидания со своим клиентом и, как только Кэйн уселся напротив, выстрелил ему в лоб. Потом подождал минуту, пока тело не исчезло, и поднялся к судье Аманде Хейс. Нужно было проверить, все ли прошло гладко.

— Приветствую, ваша честь, — сказал он. — Не вы ли говорили мне что-то о деле какого-то Лоренса Кэйна? Никак не могу вспомнить…

— Нет, Морти. Я первый раз слышу это имя.

— Значит, вы мне о нем не говорили? Ладно, попытаюсь вспомнить, от кого я слышал это имя. Спасибо, ваша честь. До скорого…

Звездная карусель

Роджер Джером Пфлюггер, чью нелепую фамилию я могу оправдать только тем, что она подлинная, во время описываемых событий был сотрудником Коулской обсерватории.

Несмотря на молодость, он не блистал талантом, хотя свои обязанности выполнял хорошо и дома каждый вечер в течение часа с большим усердием занимался дифференциальным и интегральным исчислениями и мечтал в неопределенном будущем стать директором какой-нибудь известной обсерватории.

Тем не менее свой рассказ о событиях конца марта 1987 года мы должны начать с Роджера Пфлюггера — по той веской причине, что именно он первым во всем мире заметил смещение звезд.

А посему позвольте представить вам Роджера Пфлюггера.

Рост высокий, цвет лица мучнистый, как следствие сидячего образа жизни, черепаховые очки с толстыми линзами, темные волосы, подстриженные ежиком по моде второй половины восьмидесятых годов нашего века, одет не хорошо и не плохо, курит больше, чем следовало бы…

В тот день, с которого начинается наше повествование, без четверти пять Роджер был занят двумя делами сразу. Во-первых, он рассматривал в блинк-микроскоп фотопластинки с изображением области неба в созвездии Близнецов, полученные перед самым рассветом, а во-вторых, взвешивал, можно ли позвонить Элси и пригласить ее куда-нибудь, когда в кармане всего три доллара, на которые еще надо дожить до конца недели.

Несомненно, каждый нормальный молодой человек не раз и не два стоял перед такой же дилеммой, но вот что такое блинк-микроскоп и как он действует, знает далеко не каждый читатель. А потому обратим свой взор не на Элси, а на созвездие Близнецов.

В блинк-микроскоп вставляются две фотографии одного и того же участка неба, но снятые в разное время фотографии располагаются строго симметрично, и, пользуясь особым затвором, наблюдатель видит в окуляре то одну, то другую. Если они абсолютно одинаковы, то он даже не замечает переключения, но если положение какой-то из точек на второй фотографии отличается от ее положения на первой, ему покажется, что она прыгает взад и вперед.

Роджер нажал на затвор, и одна из точек подпрыгнула. Как и сам Роджер. Он повторил операцию, на мгновение совершенно забыв (как и мы с вами) про Элси, и точка снова подпрыгнула. Примерно на одну десятую дуговой секунды.

Роджер разогнул спину и почесал затылок. Он закурил сигарету, тут же бросил ее в пепельницу и снова нагнулся над микроскопом.

Точка снова подпрыгнула.

Гарри Вессон, ночной дежурный, вошел в комнату и начал снимать пальто.

— Гарри! — окликнул его Роджер. — Этот чертов блинк забарахлил.

— А? — сказал Гарри.

— Да. Поллукс сдвинулся на десятую секунды.

— А? — сказал Гарри. — Ну что ж, это вполне соответствует параллаксу. Тридцать два световых года — параллакс Поллукса ноль одна… ну, ноль одна. Немного больше одной десятой секунды. Так и должно быть, если твоя первая фотография была снята полгода назад, когда Земля находилась в противоположной точке своей орбиты.

— Да нет же, Гарри! Ее сняли прошлой ночью. Интервал между ними — сутки.

— Ты свихнулся.

— Посмотри сам.

До пяти часов оставалось еще несколько минут, но Гарри великодушно не посчитался с этим и сел за микроскоп. Он нажал кнопку затвора, и Поллукс услужливо подпрыгнул.

В том, что прыгал именно Поллукс, сомнений быть не могло, так как эта точка яркостью значительно превосходила все остальные на пластинке. Видимая величина Поллукса — 1,2, он входит в число двенадцати самых ярких звезд небосвода, и в созвездии Близнецов другой такой просто нет. И ни одна из более слабых звезд вокруг Поллукса даже не дрогнула!

— Хм! — сказал Гарри Вессон. Он нахмурился и посмотрел еще раз. — Одна из пластинок неправильно датирована, только и всего. Я сейчас проверю.

— Датированы они обе правильно, — упрямо возразил Роджер. — Я сам их регистрировал.

— То-то и оно. Иди-ка ты домой! Уже пять. Если Поллукс за прошлые сутки сдвинулся у тебя на одну десятую, я, уж так и быть, верну его на место.

И Роджер ушел.

Его томило какое-то неприятное предчувствие, словно уходить не следовало. Он не мог понять, что, собственно, его смущает, но что-то было не так. И он решил пройтись до дому пешком, а не ждать автобуса.

Поллукс — неподвижная звезда. Она не могла сдвинуться за сутки на одну десятую дуговой секунды.

«Тридцать два световых года, — прикидывал Роджер. — Одна десятая секунды. Да это же в несколько раз быстрее скорости света! Получается полная чепуха».

Не правда ли?

Роджер почувствовал, что ни заниматься, ни читать ему не хочется. Хватит ли трех долларов, если он все-таки позвонит Элси?

Впереди замаячила вывеска ломбарда, и Роджер не устоял перед искушением. Он заложил часы и позвонил Элси.

— Пообедаем и сходим на ревю?

— С удовольствием.

И до половины второго ночи, когда Роджер проводил Элси домой, он не вспоминал про астрономию. Ничего странного. Было бы удивительнее, если бы он про нее вспоминал.

Но едва он расстался с Элси, как его вновь охватило тревожное чувство. Сначала он не понял почему. Но идти домой ему не хотелось.

Бар на углу был еще открыт, и Роджер свернул туда. После второй рюмки он сообразил, что его гнетет. И заказал третью.

— Хэнк, ты Поллукса знаешь? — спросил он у бармена.

— Какого Поллукса?

— Неважно, — сказал Роджер. Он допил рюмку и пришел к выводу, что где-то напутал. Поллукс не мог сместиться.

Выйдя из бара, Роджер решительно зашагал домой. Но возле самой двери ему вдруг захотелось посмотреть на Поллукс. Конечно, невооруженным глазом смещения в одну десятую секунды не различишь, но все-таки…

Он задрал голову и, ориентируясь по серпу Льва, отыскал Близнецов — из всего созвездия были видны только Кастор и Поллукс, потому что небо затягивала легкая дымка. Вот они, голубчики! И тут ему показалось, будто расстояние между ними увеличилось. Что было заведомой чепухой. Это значило бы, что речь идет уже не о секундах или минутах, а о градусах!

Роджер еще раз посмотрел на них, перевел взгляд на ковш Большой Медведицы и остановился как вкопанный. Он зажмурился, потом осторожно приоткрыл глаза.

Ковш изменился. Его чуть-чуть перекосило. Расстояние между Алькором и Мицаром в ручке ковша стало как будто больше, чем между Мицаром и Алькаидом. Фекда и Мерак на дне ковша сблизились, и его носик стал острее. Заметно острее.

Не веря глазам, Роджер провел воображаемую линию через Мерак и Дубге к Полярной звезде. Ему пришлось мысленно искривить ее. Без этого Полярная звезда против всяких правил осталась бы градусах в пяти в стороне от линии, по которой бесчисленные поколения людей находили ее сразу и точно.

Тяжело дыша, Роджер снял очки и тщательно протер их. Потом снова надел. Ковш остался перекошенным.

Как и Лев, на которого он снова поглядел. Во всяком случае, Регул сместился на один-два градуса.

Один-два градуса! И это — при расстоянии до Регула! Шестьдесят пять световых лет, как будто? Да, что-то вроде.

Тут его осенила спасительная мысль — он же пил! И Роджер вошел в подъезд, не рискнув еще раз взглянуть на небо.

Он лег, но заснуть не мог.

Пьяным он себя не чувствовал. Его душило волнение, и сон не шел. Может, позвонить в обсерваторию? Но вдруг по его голосу заметно, что он перебрал лишнего? Ну и пусть! Роджер решительно спрыгнул с кровати и пошел к телефону.

Номер обсерватории не отвечал. Он позвонил на станцию и после некоторых препирательств выяснил, что непрерывные звонки астрономов-любителей вынудили администрацию обсерватории принять решительные меры: телефоны обсерватории отключены и включаются только при междугородных вызовах, когда звонят из других обсерваторий.

— Спасибо, — сказал Роджер растерянно. — А вы не могли бы вызвать мне такси?

Эта просьба была настолько странной, что дежурный по станции выполнил ее.

Обсерватория походила на приют для умалишенных.

Утром большинство газет оповестило своих читателей об астрономической новости — в коротенькой заметке на последней странице. Однако все факты были изложены точно.

А именно: за последние двое суток у кое-каких звезд — как правило, наиболее ярких — было обнаружено заметное собственное движение.

«Из этого вовсе не следует, — не преминул объяснить нью-йоркский „Прожектор“, — что до сих пор они обходились заимствованным. На языке астрономов „собственное движение“ подразумевает смещение звезды на небосводе по отношению к другим звездам. До сих пор наибольшее собственное движение наблюдалось у звезды Барнарда в созвездии Змееносца, которая за год смещается на десять с четвертью дуговых секунд. Звезда Барнарда не видна невооруженным глазом».

Наверное, в эти сутки ни один астроном на Земле не сомкнул глаз.

Обсерватории заперли свои двери, предварительно впустив в них всех сотрудников и служителей, и проникнуть туда удалось лишь немногим репортерам. Посмотрев, что там происходит, они уходили — в полном недоумении, но уверенные, что происходит нечто необыкновенное.

Блинк-микроскопы мигали шторками затворов, а астрономы — глазами. Кофе поглощался в неимоверных количествах. Шесть ведущих обсерваторий вызвали наряды полиции. На две из них шли приступом банды осатанелых любителей астрономии, а в четырех остальных споры между сотрудниками закончились рукопашной. По залам Ликской обсерватории словно пронесся ураган, а Джеймса Трувелла, председателя английского Королевского астрономического общества, доставили в лондонскую клинику с легким сотрясением мозга, после того как вспыльчивый подчиненный разбил о его лысину тяжелую фотопластинку из толстого стекла.

Но все эти прискорбные происшествия были скорее исключениями, в большинстве же обсерваторий царил строгий порядок хорошо организованного приюта для умалишенных.

Все внимание в них сосредоточивалось на динамиках, которые передавали последние сообщения, непрерывно поступавшие с ночной стороны Земли, где наблюдение необъяснимого феномена продолжалось.

Астрономы под ночными небесами Сингапура, Шанхая и Сиднея работали, в буквальном смысле слова, не отрываясь от телефонных трубок.

Особенно интересными были известия из Сиднея и Мельбурна, освещавшие ситуацию в небе Южного полушария, невидимого в США и Европе даже ночью. Из этих сообщений следовало, что Южный Крест перестал быть крестом, потому что его альфа и бета сдвинулись к северу. Альфа и бета Центавра, Канопус и Ахернар — все показывали значительное собственное движение, смещаясь к северу. Южный Треугольник и Магеллановы Облака оставались такими же, как всегда, а сигма Октана, слабая звезда, ближайшая к Южному полюсу, не сдвинулась с места ни на йоту.

В целом количество движущихся звезд в небе Южного полушария было заметно меньше, чем в Северном; зато их относительное собственное движение оказалось значительно более быстрым. И хотя все они смешались к северу, пути их не имели строгого направления на север и не конвергировали к какой-то определенной точке.

Астрономы США и Европы переварили эти факты и запили их новыми литрами кофе.

Вечерние газеты, особенно в Америке, проявили значительно больше интереса к необычайным событиям в небесах. Большинство отвело для них целых полколонки на первой странице (хотя и без шапки) с продолжением на третьей. Длина продолжения зависела от числа заявлений видных и не очень видных астрономов, которыми удалось заручиться редактору.

Однако в этих заявлениях ученые ограничивались сухими фактами, предпочитая никак их не истолковывать. По их словам, сами факты были достаточно поразительными и следовало избегать скоропалительных выводов. Подождите, скоро все прояснится. Во всяком случае, то движение, что мы наблюдаем сейчас, можно назвать движением с большой скоростью.

— Но с какой именно? — спросил один из редакторов.

— С большей, чем это возможно, — был ответ.

Впрочем, все-таки нельзя утверждать, что ни одному газетчику не удалось тогда же вытянуть из ученых хоть какие-то выводы. Чарльз Уонгрен, предприимчивый издатель чикагского «Лезвия», спустил солидную сумму на междугородные телефонные разговоры. Шестьдесят с лишним попыток все-таки дали результаты, и ему удалось связаться с директорами пяти известных обсерваторий. И каждому он задал один и тот же вопрос: «Все-таки какова, по вашему мнению, причина, пусть самая невероятная, движения звезд, наблюдающегося в последние двое суток?»

Он составил сводку ответов:

«Если бы я знал!» — Дж. Ф. Стэббс, Триппская обсерватория, Лонг-Айленд.

«Кто-то свихнулся или что-то свихнулось. И лучше, чтобы это был я», — Генри Коллистер Макадамс, обсерватория Ллойда, Бостон.

«Того, что происходит, быть не может, и, следовательно, никаких причин для этого нет», — Леттер Тушауэр Тинни, Бургойнская обсерватория, Альбукерк.

«Ищу в штат опытного астролога. Не порекомендуете ли?» — Патрик Уайтекер, Льюкасская обсерватория, штат Вермонт.

Окинув грустным взглядом эту сводку, которая обошлась ему в 187 долларов 35 центов, включая налоги, Чарльз Уонгрен подписал чек на оплату телефонных разговоров и выбросил сводку в корзину. Потом он позвонил постоянному сотруднику своего научного отдела.

— Не можете ли вы написать нам серию статей по восемьдесят машинописных страниц про эту астрономическую сенсацию?

— Конечно, могу, — отозвался автор. — А про какую сенсацию?

И тут выяснилось, что последнюю неделю он провел на лоне природы, где удил рыбу, газет не читал и на небо не смотрел. Впрочем, статьи он написал. И даже придал им некоторую пикантность, проиллюстрировав их старинными звездными картами, на которых созвездия изображались в дезабилье, и добавил фотографию современной девицы в невидимом купальнике, но зато с подзорной трубой в руке, наведенной предположительно на одну из загулявших звезд. Тираж «Лезвия» повысился на 21,7 %.

И вновь в Коулской обсерватории настало пять часов — ровно через двадцать четыре часа пятнадцать минут после начала всей этой неразберихи. Роджер Пфлюггер — да-да, мы вновь возвращаемся к нему — внезапно проснулся, потому что на его плечо легла отеческая ладонь.

— Идите домой, Роджер, — ласково сказал Кервин Армбрестер, директор обсерватории.

Роджер подскочил как ужаленный.

— Извините, мистер Армбрестер. Я нечаянно.

— Чепуха! Конечно, вы не можете сидеть здесь без конца. Да и мы все тоже. Идите, идите домой.

Роджер Пфлюггер пошел домой. Но когда он принял душ, спать ему расхотелось. Да и часы показывали всего четверть седьмого. Он позвонил Элси.

— Мне ужасно жалко, Роджер, но я уже договорилась с подругой. Но что творится? Я имею в виду — со звездами.

— Они движутся, Элси. И никто не знает почему.

— А я думала, что звезды всегда движутся, — возразила Элси. — Ведь и Солнце — тоже звезда? А ты мне объяснял, что Солнце движется к какой-то там точке в Самсоне.

— В Геркулесе, — поправил Роджер.

— Ну да, в Геркулесе. Ведь ты же сам говорил, что все звезды движутся. Так что же тут такого?

— Это совсем другое дело, — сказал Роджер. — Возьми, к примеру, Канопус. Он вдруг начал двигаться со скоростью семь световых лет в день. А этого не может быть!

— Отчего не может?

— Ничто не может двигаться быстрее света, вот отчего, — терпеливо объяснил Роджер.

— Но если этот твой Канопус движется быстрее, значит, он может! — рассудительно заметила Элси. — Или у тебя телескоп испортился, или еще что-нибудь. Да и вообще до него же далеко!

— Сто шестьдесят световых лет. Так далеко, что сейчас мы видим его таким, каким он был сто шестьдесят лет назад.

— Так, может, он вовсе и не движется, — заявила Элси. — То есть он подвигался и перестал сто пятьдесят лет назад, а вы тут с ума сходите из-за того, чего больше и нет. А ты меня еще любишь?

— Очень. А ты никак не можешь передоговориться с подругой?

— Боюсь, что нет, Роджер. Мне самой очень жалко.

Роджеру пришлось удовлетвориться этим. Он решил пойти куда-нибудь поужинать.

Было совсем светло, и звезды в густо-синем небе еще не загорались. Но Роджер знал, что в эту ночь от многих созвездий останутся только воспоминания.

Шагая по тротуару, он перебирал в уме замечания Элси — ей-богу, они были нисколько не глупее тех, что он наслушался у себя в обсерватории. И они натолкнули его на мысль, которая раньше ему в голову не приходила, — поведение звезд оказалось даже еще непонятнее, чем он думал. Ведь все они начали двигаться в один и тот же вечер, но здесь было что-то не так. Альфа и бета Центавра должны были начать двигаться года четыре тому назад, Ригель же — пятьсот сорок лет назад, когда Христофор Колумб еще бегал в коротких штанишках, а то и вовсе без них. Вега пустилась в путь в год его, Роджера, рождения, двадцать шесть лет назад. Другими словами, каждая из этой сотни звезд должна была прийти в движение в момент, определявшийся ее расстоянием от Земли. Причем с точностью до одной световой секунды, так как изучение снятых в предыдущую ночь фотографий показало, что новое движение всех до единой звезд началось ровно в четыре часа десять минут по Гринвичу. Ну и клубочек!

Разве что свет обладает бесконечной скоростью…

Если же это не так (о душевном состоянии Роджера можно судить по тому факту, что он начал свои рассуждения с немыслимого «если»), то… то… то — что? Он по-прежнему ничего не понимал. И испытывал жгучее возмущение: да что же это такое, в самом деле?!

Роджер вошел в закусочную и сел. Из радиоприемника неслись оглушительные звуки — самые последние достижения в области антиритма, исполнявшиеся на струнно-духовых инструментах и на вложенных друг в друга барабанах. В паузах диктор исступленно восхвалял тот или иной товар.

Роджер жевал бутерброд, наслаждался антиритмикой и выключал из своего сознания рекламу — это искусство он, как и все люди восьмидесятых годов, постиг в совершенстве. По этой причине и последние известия, которые сменили музыкальную программу, продолжали влетать в одно ухо Роджера и вылетать из другого, не задерживаясь в его сознании. И прошло довольно много времени, прежде чем он понял, что пропускает мимо ушей отнюдь не панегирик очередному пищевому концентрату. Собственно говоря, его внимание привлек знакомый голос, и после двух-трех фраз он уже не сомневался, что слушает Милтона Хейла, прославленного физика, чья новая теория принципа индетерминантности совсем недавно вызвала такую бурю в научных кругах. Профессор Хейл, по-видимому, давал интервью радиокомментатору.

— …И, следовательно, небесное тело может обладать позицией или скоростью, но не тем и другим сразу в пределах данной системы пространства — времени.

— Доктор Хейл, не могли бы вы объяснить это на более понятном языке? — медовым голосом осведомился радиокомментатор.

— Это и есть понятный язык, сэр! Если же прибегнуть к научной терминологии, то, исходя из гейзенберговского принципа сжатия, эн в седьмой степени в скобках, определяющее псевдопозицию дитриховского целого числа квантов, деленное на коэффициент искривления массы в седьмой степени…

— Благодарю вас, доктор Хейл, но, боюсь, это не совсем понятно нашим слушателям.

«Зато тебе понятно!» — раздраженно подумал Роджер Пфлюггер.

— Я не сомневаюсь, доктор Хейл, что больше всего нашим слушателям хотелось бы узнать, действительно ли звезды пришли в движение или это только иллюзия.

— И то и другое. Это движение реально в системе пространства, но не в системе пространства — времени.

— Не могли бы вы объяснить это подробнее, профессор?

— Конечно. Трудность здесь носит чисто гносеологический характер. Исходя из чистой причинности, воздействие макроскопического…

«А за нею во всю прыть тихими шагами волк старался переплыть миску с пирогами», — подумал Роджер Пфлюггер.

— …на параллелизм градиента энтропии…

— Ха! — сказал Роджер вслух.

— Вы что-то сказали, сэр? — спросила официантка. До этого Роджер не обращал на нее никакого внимания. Она оказалась миниатюрной и очень симпатичной блондинкой. Роджер улыбнулся ей.

— Все зависит от того, с точки зрения какой системы пространства-времени оценивать эту проблему, — задумчиво ответил он. — Трудность тут гносеологическая.

Чтобы загладить эту выходку, он дал ей на чай больше, чем позволяли его средства, и вышел из закусочной.

Именитый физик явно знал о происходящем меньше, чем человек с улицы. Человек с улицы знал хотя бы, что звезды либо движутся, либо нет. Профессор Хейл не знал, по-видимому, и этого. Спрятавшись за дымовую завесу звучных определений, он намекнул, что звезды одновременно и движутся, и не движутся.

Роджер задрал голову, но в небе, озаренном разноцветными огнями реклам, слабо светились лишь две-три звезды. Еще рано, решил он.

Роджер завернул в бар, но не допил даже первой рюмки, так как виски показалось ему удивительно противным. Он не понимал, что продолжительная бессонница действует на него сильнее всякого алкоголя. Он знал только, что вовсе не хочет спать, и собирался бродить по городу, пока не почувствует, что уже пора ложиться. Тот, кто в эту минуту оглушил бы его ударом не слишком тяжелого мешка с песком, оказал бы ему большую услугу, но такого благодетеля не нашлось.

Роджер шел и шел, пока не увидел ослепительные огни синерамы. Он купил билет и добрался до своего места в тот момент, когда на экране замелькали заключительные кадры сладенького финала первой из полнометражных картин программы. Несколько рекламных мультфильмов он пропустил, так сказать, мимо глаз, хотя взгляд его и был устремлен на экран.

— А теперь, — прозвучал голос диктора, — мы предлагаем вашему вниманию вид ночного неба над Лондоном в три часа утра.

Экран усеяли сотни крохотных пятнышек. Это были звезды. Роджер наклонился вперед, чтобы ничего не упустить — наконец-то вместо всяческой словесной шелухи он увидит и услышит нечто стоящее.

— Стрелка, — произнес голос за кадром, когда на экране возникла стрелка, — указывает на Полярную звезду, которая в настоящее время сместилась на десять градусов в направлении к Большой Медведице. Сама же Большая Медведица утратила форму ковша, однако сейчас стрелка укажет звезды, из которых он прежде слагался.

Роджер, затаив дыхание, следил за стрелкой и слушал голос.

— Алькаид и Дубге, — произнес голос. — Неизменные звезды утратили неизменность, но… — На экране внезапно вспыхнуло изображение ультрасовременной кухни. — Плиты с маркой «Две звезды» неизменно сохраняют все свои превосходные качества. Блюда, изготовленные супервибрационным методом, вкусны по-прежнему. Плиты с маркой «Две звезды» не знают себе равных.

Роджер Пфлюггер неторопливо поднялся и зашагал по проходу к экрану, доставая из кармана перочинный нож. Прыжок — и он оказался на невысокой эстраде. Экран он резал без всякого неистовства. Его удары были точны и рассчитаны так, чтобы причинять как можно больше повреждений при минимальной затрате усилий.

К тому времени, когда трое рослых капельдинеров заключили его в крепкие объятия, экран был изуродован весьма основательно. Роджер не сопротивлялся. Когда капельдинеры сдали его полицейскому, он также не оказал ни малейшего сопротивления. Час спустя в полицейском суде он невозмутимо выслушал предъявленные ему обвинения.

— Признаете вы себя виновным или нет? — спросил судья.

— Ваша честь, это же чисто гносеологический вопрос, — ответил Роджер чистосердечно. — Неизменные звезды движутся, но лучшие в мире воздушные хлебцы фирмы Корни все еще определяют псевдопозицию дитриховского целого числа квантов, деленную на седьмую степень коэффициента искривления!

Десять минут спустя он уже сладко спал. Правда, в камере, но очень сладко. Полицейские оставили его в покое, сообразив, что ему полезно выспаться…

Среди других мелких трагедий этой ночи можно поведать о судьбе шхуны «Рансагансетт», пробиравшейся вдоль берегов Калифорнии. Собственно говоря, не очень-то близко от этих берегов. Внезапный шторм унес ее далеко в открытое море. А как далеко, ее шкипер мог только догадываться.

«Рансагансетт», американская шхуна с немецкой командой и венесуэльским портом приписки, занималась контрабандной доставкой спиртных напитков из Энсенады (Нижняя Калифорния) в Канаду. Это была ветхая четырехмоторная посудина с весьма ненадежным компасом и древним радиоприемником 1955 года, который во время шторма раскапризничался так, что Гросс, старший помощник, ничего не мог с ним поделать.

Однако к этому времени от хмурых туч осталась лишь легкая дымка, а затихающий ветер быстро разогнал и ее. Ганс Гросс стоял в ожидании на палубе, держа в руке древнюю астролябию. Его окружал непроницаемый мрак, потому что «Рансагансетт», чтобы не привлекать внимания береговой охраны, шла без огней.

— Проясняется, мистер Гросс? — донесся снизу голос капитана.

— Та, сэр. Пыстро проясняется.

В каюте капитан Рэндолл снова начал сдавать карты второму помощнику и судовому механику. Команда шхуны (пожилой немец с деревянной ногой, носивший фамилию Вайс) мирно спала на крамболе лагуна — что это значит, объяснить не берусь.[68]

Прошло полчаса. Потом еще час. Капитан проигрывал Хальмштадту, механику, все больше.

— Мистер Гросс! — крикнул он.

Ответа не последовало. Он крикнул еще раз, но с тем же результатом.

— Айн момент, счастливчики, — сказал он и поднялся по трапу на палубу.

На палубе, задрав голову и широко разинув рот, стоял Гросс. Небо было совсем чистым.

— Мистер Гросс! — крикнул капитан Рэндолл.

Второй помощник не отозвался. Капитан вдруг заметил, что Гросс медленно вращается вокруг своей оси.

— Ганс! — сказал капитан Рэндолл. — Что на тебя накатило?

И тоже посмотрел вверх.

На первый взгляд небо казалось обычным. Ангелы там не летали и патрульные самолеты тоже. Ковш… Капитан Рэндолл медленно повернулся вокруг своей оси, хотя и быстрее, чем Ганс Гросс. Куда девалась Большая Медведица?

Да и все прочее тоже. Он не видел ни одного знакомого созвездия. Ни треугольника Лиры, ни пояса Ориона, ни рогов Овна.

Хуже того… Что это еще за многоугольник из восьми ярких звезд? Явное созвездие, но он никогда его не видел, хотя огибал и мыс Горн, и мыс Доброй Надежды. А что, если… Да нет же! Южного-то Креста нигде не видно!

Пошатываясь как пьяный, капитан Рэндолл подошел к трапу.

— Мистер Вайскопф! — позвал он. — Мистер Хельмштадт! Поднимитесь на палубу!

Они поднялись и посмотрели. Некоторое время все хранили молчание.

— Выключите моторы, мистер Хельмштадт, — сказал капитан.

Хельмштадт отдал честь — чего раньше никогда не делал — и спустился в машинное отделение.

— Распутать Вакса, капитан? — спросил Вайскопф.

— Зачем?

— Не снаю.

Капитан поразмыслил.

— Разбудите его, — сказал он.

— Мы, я тумаю, на планете дер Марс, — сказал Гросс.

Но капитан уже взвесил и отбросил такую возможность.

— Нет, — отрезал он. — С любой планеты Солнечной системы созвездия будут выглядеть практически одинаково.

— Фы тумаете, мы профалились сквось космос?

Шум моторов внезапно смолк, и теперь был слышен только привычный мягкий плеск волн о борта. Шхуна покачивалась на зыби.

Вайскопф вернулся с Вайсом, за ними на палубу вылез Хельмштадт и снова отдал честь.

— Жду ваших приказаний, капитан.

Капитан Рэндолл махнул рукой в сторону кормы, где стояли укутанные брезентом бочки.

— Вскрыть груз! — скомандовал он.

За карты больше не садились. На заре, освещенные первыми лучами солнца, которого они уже не надеялись увидеть — а в эту минуту безусловно и не видели, — пятеро бесчувственных моряков были сняты с их шхуны и доставлены в порт Сан-Франциско. Проделал эту операцию патруль береговой охраны. Ночью дрейфовавшая «Рансагансетт» прошла Золотые Ворота и мягко ткнулась о причал парома.

Шхуна тащила за собой на буксире большой брезент, пронзенный гарпуном, линь которого был привязан к бизань-мачте. Что все это означало, так и осталось необъясненным, хотя позднее капитан Рэндолл и вспомнил смутно, что вроде бы загарпунил в ту ночь кашалота. Однако старший матрос по фамилии Вайс так и не вспомнил, что же все-таки произошло с его деревянной ногой. Но, может, оно и к лучшему.

Милтон Хейл, доктор наук, прославленный физик, наконец умолк и отошел от выключенного микрофона.

— Большое спасибо, профессор, — сказал радиокомментатор. — Э… чек можете получить в кассе. Вы… э… знаете где.

— Да-да, знаю, — подтвердил ученый, добродушный толстячок. Пушистая седая борода придавала ему несомненное сходство с Санта Клаусом в миниатюре. В глазах у него то и дело вспыхивали веселые искры. Он курил короткую трубочку.

Закрыв за собой звуконепроницаемую дверь, он энергичной походкой направился к окошку кассы.

— Здравствуйте, деточка, — сказал он дежурной кассирше. — Если не ошибаюсь, у вас должно быть два чека для профессора Хейла.

— Вы профессор Хейл?

— Не берусь утверждать наверное, но так сказано в моем удостоверении личности, и, следовательно, мы можем принять, что это так.

— Два чека?

— Два чека. За одну и ту же передачу, согласно особому распоряжению. Кстати, сегодня в Мабри неплохое ревю.

— Да? Вот ваши чеки, профессор Хейл. На семьдесят пять долларов и на двадцать пять. Все правильно?

— Более чем. Ну а как насчет ревю?

— Если хотите, я спрошу мужа. Он здешний швейцар.

Профессор Хейл вздохнул, но веселые искры в его глазах не погасли.

— Я думаю, ваш супруг не будет возражать, — сказал он. — Вот билеты, деточка. Идите с ним. А мне еще надо вечером поработать.

Кассирша широко открыла глаза, но билеты взяла.

Профессор Хейл направился к телефону-автомату и позвонил домой. Домом профессора Хейла и им самим твердой рукой правила его старшая сестра.

— Агата, мне придется остаться до ночи в лаборатории, — сказал он.

— Милтон, ты прекрасно можешь работать и дома, у себя в кабинете. Я слышала твою передачу, Милтон. Ты говорил чудесно.

— Всякую чепуху, Агата. Невероятную чушь. Что, собственно, я сказал?

— Ну, ты сказал, что… э… звезды были… то есть ты был…

— Вот именно, Агата. Я ставил себе целью предотвратить панику среди населения. Если бы я сказал правду, слушатели перепугались бы. Но мое ученое самодовольство оставило их в убеждении, что ситуация… э… полностью контролируется. А ты знаешь, Агата, что я подразумевал, говоря о параллелизме градиента энтропии?

— Ну… не совсем.

— Вот и я тоже.

— Милтон, ты пил!

— Пока еще нет… Нет, что ты! Но сегодня я не могу работать дома. В университете у меня под рукой будут все справочники. И звездные карты.

— Но, Милтон, а как же твой гонорар? Ты же знаешь, что тебе опасно носить при себе деньги, когда ты… в таком настроении.

— Я получил не наличными, а чеком. Сейчас отошлю его тебе по почте. Хорошо?

— Ну что ж. Если уж тебе нужны все справочники… До свиданья, Милтон.

Профессор Хейл вошел в почтовое отделение. Он кассировал чек на двадцать пять долларов. А второй, на семьдесят пять, заклеил в конверт и бросил в ящик.

Просовывая конверт в щель, он поглядел на вечернее небо, вздрогнул и отвел глаза. Потом кратчайшим путем отправился в ближайший бар и заказал большую рюмку виски.

— Давненько вы к нам не заглядывали, профессор, — сказал Майк, бармен.

— Это вы правильно подметили, Майк. Налейте-ка мне еще.

— С удовольствием. И за счет заведения. Мы сейчас слушали вас по радио. Здорово вы говорили.

— Угу.

— Я прямо заслушался. Сын-то у меня летчик, ну и мне немножко не по себе было — чего это, думаю, в небе делается. Но раз уж вы там в своих университетах все про это знаете, так беспокоиться нечего. Хорошо вы говорили, профессор. Мне только хотелось бы спросить вас об одной вещи.

— Этого я и боялся, — сказал профессор Хейл.

— Я про звезды. Они же куда-то движутся! А вот куда? То есть если они на самом деле движутся, как вы говорили.

— Точно этого определить нельзя, Майк.

— А они движутся по прямой? То есть каждая из них?

Именитый ученый заколебался.

— Ну… и да и нет, Майк. Спектрографический анализ показывает, что все они сохраняют прежнее расстояние от нас, все до единой. И следовательно, каждая из них — если они действительно движутся — описывает круг с нами в центре. А потому они движутся как бы по прямой, не приближаясь к нам и не удаляясь.

— А изобразить эти круги вы можете?

— Да. На звездном глобусе. Это уже сделано. Впечатление такое, будто все они направляются к определенному участку неба, но не в одну какую-то точку. Другими словами, их пути пока не пересекаются.

— А к какому же это участку?

— Он находится примерно где-то между Большой Медведицей и Львом. Те, что дальше, движутся быстрее, те, что ближе, — медленнее. Да ну вас к черту, Майк! Я пришел сюда, чтобы забыть о звездах, а не разговаривать о них. Налейте мне еще.

— Минуточку, профессор. А когда они туда доберутся, они что — остановятся или поползут дальше?

— А я откуда знаю, Майк? Они начали двигаться внезапно, в одну и ту же минуту и, так сказать, с полной скоростью — то есть их скорость с первого же момента была такой, какой остается сейчас, они ее, так сказать, не набирали. И значит, остановиться они тоже могут сразу, без предупреждения…

Он сам остановился с внезапностью, какой могла бы позавидовать любая звезда, и уставился на свое отражение в зеркале за стойкой так, словно никогда прежде себя не видел.

— Что с вами, профессор?

— Майк!

— Что?

— Майк, вы — гений!

— Я? Что это вы?

Профессор Хейл испустил легкий стон.

— Майк, мне придется сейчас же отправиться в университет. Чтобы под рукой были справочники и звездные карты. Вы вернули меня на путь истины, Майк. Но дайте-ка мне с собой бутылочку этого виски.

— «Тартанового пледа»? Большую?

— Большую. И побыстрее. Мне нужно поговорить с одним человеком про собачью звезду.

— Вы это серьезно, профессор?

Доктор Хейл испустил вздох.

— Это вы виноваты, Майк. Собачьей звездой называют Сириус. И зачем только я пришел сюда, Майк! В первый раз за три месяца удалось вырваться, и надо же вам было все испортить.

Он взял такси, отправился в университет, отпер свой кабинет и зажег лампы там и в библиотеке. Потом сделал хороший глоток «Тартанового пледа» и взялся за работу.

Для начала после некоторых пререканий с дежурным по коммутатору ему удалось добиться, чтобы его соединили с директором Коулской обсерватории.

— Это Хейл, — сказал он. — Армбрестер, у меня есть идея. Но прежде чем заняться ею, я хотел бы уточнить данные. Насколько мне известно, новое собственное движение продемонстрировали четыреста шестьдесят восемь звезд. Это число по-прежнему верно?

— Да, Милтон. Движутся только они.

— Отлично. У меня есть их список. А скорость движения остается неизменной?

— Да. Как это ни невероятно, она постоянна. А в чем заключается ваша идея?

— Сначала я хочу ее проверить. Если что-нибудь получится, я вам позвоню.

Но позвонить он забыл.

Это была долгая и кропотливая работа. Взяв карту звездного неба с участком между Большой Медведицей и Львом, он нанес на нее 468 линий, которые обозначили траектории взбесившихся звезд. На полях карты у начала каждой линии он записал видимую скорость звезды, но не в световых годах в час, а в градусах в час с точностью до пятого знака.

Потом он принялся рассуждать.

— Исходя из предпосылки, что эти звезды начали двигаться одновременно, — бормотал он себе под нос, — предположим, что и остановятся они одновременно. Когда? Скажем, завтра в десять вечера.

Он проверил это предположение, нанеся на карту соответствующие позиции звезд. Нет, не то!

Час ночи? Уже что-то похожее на дело.

Полночь?

Вот оно! Во всяком случае, достаточно близко. Несколько минут разницы в ту или иную сторону значения не имели, так что тратить время на точные вычисления не стоило. Теперь он знает все. Невероятно, но факт!

Профессор Хейл еще раз приложился к бутылке и мрачно уставился на карту. Потом прошел в библиотеку, взял справочник и получил нужную информацию. Адрес.

С этого момента начинается эпопея странствий профессора Хейла. Правда, как оказалось, бесполезных, но все же в чем-то сравнимых со странствиями Одиссея.

Начал он с того, что сделал еще глоток. Затем ограбил сейф в кабинете ректора, благо комбинация цифр была ему известна. Записка, которую он оставил в сейфе, могла служить образцом лаконичности:

«Взял деньги. Объясню потом».

После этого он сделал еще глоток, сунул бутылку в карман, вышел на улицу и подозвал такси.

— Куда, сэр? — спросил шофер, когда пассажир сел.

Профессор Хейл назвал адрес.

— Фремонт-стрит? Простите, сэр, но я не знаю, где эта улица.

— В Бостоне, — сказал Хейл. — Ах да! Я же вам этого не сказал! В Бостоне.

— Это что — в штате Массачусетс? Пожалуй, далековато отсюда.

— Тем более нет оснований тратить время на пустые пререкания, — рассудительно сказал профессор Хейл.

Короткие переговоры под шуршание бумажек, изъятых из ректорского сейфа, рассеяли опасения шофера, и они покатили.

Ночь для марта выдалась на редкость холодная, а обогреватель в такси работал не слишком хорошо. Зато «Тартановый плед» отлично согревал и профессора, и шофера, так что через Нью-Хейвен они промчались, распевая старинные ковбойские песни:

— «Мы несемся, мы несемся в дикий голубой простор!»

По слухам, которые, впрочем, могут и не соответствовать действительности, в Хартфорде профессор Хейл якобы одарил сияющей улыбкой даму, которая ждала последнего трамвая, и осведомился, не в Бостон ли ей надо. Но, по-видимому, она ехала не в Бостон, потому что в пять часов утра, когда такси остановилось перед домом номер 614 по Фремонт-стрит в Бостоне, в нем сидели только профессор Хейл и шофер.

Профессор Хейл вылез и поглядел на дом. Это был типичный особняк миллионера, окруженный высокой чугунной оградой с колючей проволокой поверху. Ворота и калитка были заперты, а звонка, по-видимому, не имелось.

Но дом находился от тротуара не дальше чем на бросок камня, и профессор Хейл не преминул воспользоваться этим обстоятельством. Он бросил камень. Потом еще один. В конце концов ему удалось разбить окно.

Вскоре в образовавшуюся дыру просунулась чья-то голова. Дворецкий, решил профессор Хейл.

— Я профессор Милтон Хейл! — крикнул он. — Мне нужно немедленно увидеть мистера Резерфорда Снивели. По крайне важному делу!

— Мистер Снивели в отъезде, сэр, — сказал дворецкий. — А вот окно…

— К черту окно! — объяснил профессор Хейл. — Где Снивели?

— Ловит рыбу.

— Где?

— Я получил распоряжение не давать этих сведений.

Быть может, профессор Хейл был несколько навеселе.

— Нет, вы их дадите! — крикнул он. — По приказу президента Соединенных Штатов!

Дворецкий засмеялся.

— Я его что-то не вижу.

— Так увидите! — сказал Хейл и снова влез в такси. Шофер спал, и профессор потряс его за плечо.

— В Белый дом, — сказал профессор Хейл.

— А?

— В Белый дом в Вашингтоне, — пояснил профессор Хейл. — И поживее!

Он вытащил стодолларовую бумажку. Шофер посмотрел на нее и испустил стон. Но сунул ее в карман и включил мотор.

Пошел легкий снег.

Когда такси скрылось за углом, Резерфорд Р. Снивели, ухмыляясь, втянул голову в комнату. Мистер Снивели не держал дворецкого.

Если бы профессор Хейл был ближе знаком с привычками эксцентричного мистера Снивели, он знал бы, что вся прислуга в доме номер 614 по Фремонт-стрит приходящая и уже в двенадцать часов дня покидает особняк, куда приходит в десять. Если не считать этих двух часов, мистер Снивели постоянно пребывал в величественном одиночестве. Ни друзей, ни светских знакомых у него не было. Все свободное время, которое у него оставалось от управления делами одной из ведущих галантерейных фирм страны, он проводил в своей домашней мастерской за изготовлением всевозможных занятных приспособлений и аппаратов.

У Снивели была пепельница, которая услужливо подавала ему зажженную сигарету всякий раз, когда он протягивал к ней руку, и радиокомбайн, который автоматически включался на программах, оплачиваемых фирмой «Снивели», и выключался, едва они подходили к концу. Его ванна мелодично аккомпанировала ему, когда он затягивал песню, плескаясь в воде, и еще у него была машина, которая читала ему на сон грядущий вставленную в нее книгу.

Пусть жизнь Снивели была одинокой, но ее, несомненно, скрашивал некоторый комфорт. Конечно, он был чудаком, но человеку с ежегодным доходом в четыре миллиона это вполне по карману. А уж если ты начал жизнь сыном кассира в мелком пароходстве, то это и совсем неплохо.

Мистер Снивели проводил такси самодовольным смешком, возвратился в постель и уснул сном праведника.

«Значит, кто-то разобрался, в чем дело, на девятнадцать часов раньше срока, — подумал он, засыпая. — Ну и на здоровье!»

Ни один уголовный кодекс не предусматривал наказания за то, что он сделал…

В этот день астрономические отделы книжных магазинов стремительно опустели. У широкой публики вдруг проснулся горячий интерес к небесным явлениям, и даже древние пропыленные тома ньютоновской «Principia» шли нарасхват по бешеным ценам.

Эфир заполнили сообщения о новых небесных чудесах. Однако в них было очень мало не только науки, но и просто здравого смысла, ибо почти все астрономы в этот день крепко спали. Двое суток они не смыкали глаз, но на третьи, измученные душой и телом, махнули рукой на звезды, считая, что им (астрономам, а не звездам) следует немного соснуть, а небесные светила могут сами о себе позаботиться.

Баснословные гонорары, предложенные телевизионными и радиокомпаниями, соблазнили двух-трех из них, и они попробовали выступить с лекциями, но чем меньше будет сказано об этих плачевных попытках, тем лучше. Профессор Карвер Блейк, объясняя многочисленным телезрителям разницу между апогеем и перигеем, впал в каталептическое состояние.

Большой спрос был и на физиков. Однако попытки связаться с самым именитым из них оказались тщетными. Краткая записка: «Взял деньги. Объясню потом», — единственный ключ к исчезновению профессора Милтона Хейла — ничего не дала. Его сестра Агата опасалась худшего.

Впервые за всю историю человечества астрономические новости печатались в газетах под аршинными заголовками.

Снегопад, начавшийся утром на атлантическом побережье, все усиливался. Перед въездом в Уотербери (штат Коннектикут) шофер профессора Хейла почувствовал, что всему есть предел. Что он, железный, что ли, чтобы без передышки гонять то в Бостон, то в Вашингтон? Разве можно требовать такого от человека хоть бы и за сто долларов?

И уж, во всяком случае, не в такой буран. Видимости никакой, даже когда удается разлепить веки. А пассажир храпит себе на заднем сиденье. Почему бы не съехать на обочину и не подремать часок? Всего часок! Пассажир ведь и не заметит ничего. И вообще, псих какой-то — кажется, мог бы сесть на поезд или на самолет.

Бесспорно, профессор Хейл мог бы воспользоваться этими видами транспорта, если бы вспомнил про них. Но он мало куда ездил, да и «Тартановый плед» сыграл свою роль. Профессор Хейл привык пользоваться такси — ни тебе билетов, ни пересадок. В деньгах он не был стеснен, голова его, окутанная «Тартановым пледом», не сработала, и он не подумал о том, что при длительной поездке на такси имеет дело с человеческим фактором.

Но когда он, совсем оледенев, проснулся в неподвижной машине, ему пришлось-таки об этом подумать. Шофер спал богатырским сном и, сколько ученый его ни тряс, продолжал храпеть. В довершение всего часы профессора Хейла остановились, и он не имел ни малейшего представления ни о времени, ни о том, где он может находиться.

К несчастью, он так и не научился водить автомобиль, а потому, сделав энергичный глоток, чтобы немного согреться, вылез из такси, но тут рядом с ним остановился другой автомобиль.

Это была полицейская машина, а за рулем сидел замечательный полицейский — один полицейский на миллион.

Хейл замахал руками.

— Я профессор Хейл, — завопил он, перекрикивая вой ветра. — Мы заблудились. Где я нахожусь?

— Влезайте скорей ко мне, пока совсем не замерзли, — распорядился полицейский. — Уж не вы ли профессор Милтон Хейл?

— Да.

— Я читал все ваши книги, профессор, — сказал полицейский. — Обожаю физику и всегда мечтал познакомиться с вами. Мне хотелось бы узнать ваше мнение о пересмотренной величине кванта.

— Речь идет о жизни и смерти! — сказал профессор Хейл. — Не могли бы вы меня доставить на ближайший аэродром?

— Само собой, профессор.

— Но послушайте… а как же шофер такси? Ведь если мы не примем каких-нибудь мер, он замерзнет.

— Я перетащу его в кузов моей машины, а такси отгоню подальше на обочину. Остальным можно будет заняться позже.

— Поторопитесь, если нетрудно.

Услужливый полицейский поторопился. Потом сел за руль, и они тронулись.

— Так, значит, о величине кванта, профессор, — начал он и осекся: профессор Хейл спал непробудным сном.

Полицейский подъехал к аэровокзалу в Уотербери. Остановившись перед кассами, он осторожно разбудил профессора.

— Аэропорт, сэр.

Он еще не успел договорить, а профессор уже выскочил из машины и, спотыкаясь, вбежал в помещение кассы. Он крикнул через плечо: «Спасибо!» — и чуть было не растянулся на пороге.

Рев разогреваемых двигателей суперстратолайнера подстегнул его, на ногах словно выросли крылья, и он в мгновение ока очутился перед окошком кассы.

— Какой это самолет?

— Прямой вашингтонский рейс. Отлет через минуту. Боюсь, вы не успеете.

Профессор Хейл сунул в окошко стодолларовую бумажку.

— Билет! — прохрипел он. — Сдачу оставьте себе.

Схватив билет, профессор взлетел по лестнице к двери стратолайнера в тот момент, когда она уже закрывалась. Он упал на сиденье, еле переводя дух. Когда стюардесса подошла взять его билет, он спал мертвым сном, и ей пришлось самой застегнуть ему ремни.

Вскоре она его разбудила: почти все пассажиры сошли.

Профессор Хейл стремглав скатился по лестнице и кинулся через поле к зданию аэровокзала. Он бросил взгляд на огромные часы. Было еще только девять, и, несколько успокоившись, профессор Хейл юркнул в дверцу машины с надписью «Такси».

— В Белый дом, — сказал он шоферу. — Долго туда ехать?

— Десять минут.

Профессор Хейл удовлетворенно вздохнул и откинулся на сиденье. На этот раз он не заснул. Спать ему совершенно не хотелось. Но он закрыл глаза, чтобы обдумать, как лучше всего объяснить президенту положение.

— Приехали, сэр.

Профессор Хейл расплатился, торопливо вылез из такси и взбежал по ступенькам. Здание оказалось не совсем таким, каким он себе его представлял, но терять время на праздные размышления было некогда. Он увидел конторку и бросился к ней.

— Мне нужно немедленно увидеться с президентом. Дело государственной важности!

Человек за конторкой нахмурился.

— С каким именно президентом?

Глаза профессора Хейла полезли на лоб.

— С президентом Сое… Послушайте, что это за здание? И какой это город?

Человек за конторкой нахмурился еще больше.

— Это отель «Белый дом», — ответил он. — В городе Сиэтле, штат Вашингтон.

Хейл упал без чувств. Он пришел в себя через три часа в больнице. Была полночь — по тихоокеанскому времени. Следовательно, на атлантическом побережье страны шел четвертый час утра. Другими словами, когда он выходил из самолета в Сиэтле, штат Вашингтон, в городе Вашингтоне, столице страны, и в Бостоне была как раз полночь.

Профессор Хейл бросился к окну и погрозил небесам сжатым кулаком. Бесполезный жест!

Однако на атлантическом побережье метель к вечеру улеглась, и в воздухе висел только легкий туман. Телефоны метеорологических бюро звонили не переставая: всех, кто жаждал взглянуть на звездное небо, интересовало, рассеется ли туман.

— Поднимается океанский бриз, — отвечали им. — Он уже достаточно силен и разгонит туман за час или два.

К четверти двенадцатого небо над Бостоном совсем прояснилось. Несмотря на пронзительный холод, улицы были запружены толпами людей, которые, задрав головы, следили за звездной каруселью. И все отказывались верить глазам. Не может быть!

По городу прокатывался нарастающий ропот. Без четверти двенадцать сомневаться было уже нельзя, и ропот внезапно стих — для того лишь, чтобы в последние минуты перед полуночью перейти в оглушительный рев. Разные люди воспринимали случившееся по-разному: кто негодовал, а кто смеялся, кто леденел от ужаса, а кто презрительно кривил губы. Кое-кто даже приходил в восторг.

Вскоре повсюду в городе люди начали двигаться к Фремонт-стрит. Они шли пешком, ехали в автомобилях и на городском транспорте, и маршруты их сходились в одной точке.

Без пяти минут двенадцать Резерфорд Снивели все еще сидел у себя в кабинете за спущенными шторами. Он так и не поддался искушению подойти к окну и выглянуть. Нет, он посмотрит, когда дело будет завершено!

По-видимому, все шло отлично. Об этом свидетельствовал гул голосов — несомненно гневный, — нараставший вокруг его дома. Он слышал, что толпа выкрикивает его фамилию.

Тем не менее он дождался последнего удара часов и только тогда вышел на балкон. Как ни хотелось ему посмотреть вверх, на небо, он принудил себя сначала взглянуть вниз, на улицу. Там колыхалась толпа, разъяренная толпа. Но он презирал толпы.

Сквозь толпу пробирались автомобили. Из одного вылез мэр Бостона в сопровождении начальника городской полиции. Ну и что? Он не нарушил никакого закона.

И вот настал вожделенный миг. Минута его торжества. Снивели возвел глаза к безмолвному небу и увидел… четыреста шестьдесят восемь самых ярких звезд, безмолвно кричавших:

«МОЙТЕСЬ МЫЛОМ СНИВЛИ!»

Упоение длилось ровно четыре секунды. Затем его лицо полиловело, глаза выпучились.

— Господи! — прохрипел мистер Снивели. — Фамилия переврана!

Его лицо стало уже совсем фиолетовым. Как подрубленное дерево, он рухнул на перила балкона и полетел вниз.

Машина скорой помощи тотчас доставила бездыханного миллионера в ближайшую больницу, где врач констатировал смерть, вызванную кровоизлиянием в мозг.

Но его фамилия, пусть и перевранная, продолжала сиять в вышине. Звезды перестали двигаться, они вновь застыли в неизменном положении — для того, чтобы провозглашать:

«МОЙТЕСЬ МЫЛОМ СНИВЛИ!»

Среди бесчисленных объяснений, предлагавшихся всеми, кто претендовал хоть на какие-то знания в области астрономии или физики (а также черной магии), наиболее ясным и логичным — и близким к истине — оказалось объяснение, выдвинутое Уэнделлом Мейеном, почетным председателем нью-йоркского астрономического общества.

— Совершенно очевидно, — заявил профессор Мейен, — что это оптическая иллюзия, созданная рефракцией. Разумеется, никакие силы, подвластные человеку, не могут воздействовать на звезду. Следовательно, на самом деле все звезды занимают на небосводе прежние позиции. Я убежден, что Снивели нашел способ преломлять свет звезд где-то в верхних слоях атмосферы так, чтобы создавалось впечатление, будто звезды смещаются. Где-то и сейчас работают его передатчики, посылая какие-то волны определенной частоты. Хотя мы пока не знаем, как именно это достигается, все же в самой идее поля, способного, подобно призме или силе тяготения, отклонять световые волны от их пути, нет ничего невозможного.

Он говорил еще много, но достаточно привести только самый конец его речи:

— Эффект этот не может быть вечным, как не вечен создающий его передатчик. Рано или поздно машина Снивели будет найдена и выключена, или же она сломается, или какие-нибудь ее части износятся…

Точность выводов профессора Мейена подтвердилась, когда спустя два месяца и восемь дней после этих событий бостонская электрокомпания за неуплату по счетам прекратила подачу тока в дом номер 901 по Уэст-Роджер-стрит, расположенный в десяти кварталах от особняка Снивели. Едва ток был отключен, как с ночной стороны Земли поступили взволнованные сообщения, что все звезды в мгновение ока очутились на своих прежних местах.

Расследование установило, что Элмер Смит, купивший этот дом полгода назад, как две капли воды походил на Резерфорда Снивели, и можно было не сомневаться, что Элмер и Снивели — одно и то же лицо.

На чердаке там обнаружили сложный лабиринт из четырехсот шестидесяти восьми антенн разной длины, направленных в разные стороны. Передатчик, к которому они были присоединены, размерами не превосходил обычный радиопередатчик. Удивительно, но факт! И, согласно данным электрокомпании, тока он потреблял немногим больше. Однако при попытке вскрыть его он рассыпался в пыль.

Как ни странно, серьёзных последствий случившееся почти не имело.

Люди стали относиться к звездам с большей нежностью, но доверяли им меньше.

Роджер Пфлюггер вышел из тюрьмы и женился на Элси. Сиэтл произвел на профессора Милтона Хейла самое приятное впечатление, и он поселился там навсегда. На расстоянии в две тысячи миль он впервые в жизни рискнул показать нос своей старшей сестре Агате. Жизнь его стала гораздо приятнее, но есть основания опасаться, что его новые книги будут теперь появляться гораздо реже.

Остается упомянуть об одном прискорбном факте, который наводит на грустные размышления. Факт этот столь же унизителен для нашей гордости, сколь и многозначителен.

За те два месяца и восемь дней, пока передатчик Снивели еще действовал, спрос на мыло Снивели возрос на 915 %!

Вуду

Миссис Деккер только что вернулась с Гаити. Отдыхала она в одиночестве — это должно было остудить страсти Деккеров перед серьезным разговором о разводе.

Не тут-то было. Страсти по-прежнему кипели, то есть супруги ненавидели друг друга еще больше, чем прежде.

— Половина, — твердо заявила миссис Деккер. — Ты получишь развод, если я получу половину всех денег и имущества.

— Не смеши, — отмахнулся мистер Деккер.

— Подожди смеяться. Я могла бы получить все — и без малейших затруднений. Не понимаешь? Дело в том, что на Гаити я изучала колдовство «вуду».

— Ерунда! — объявил мистер Деккер.

— Никакая не ерунда. Тебе повезло, что я порядочная женщина; другая уморила бы тебя — и концы в воду. И получила бы все деньги, все имущество и всю недвижимость, причем совершенно безнаказанно — такую смерть ни один доктор не отличит от инфаркта.

— Бред! — отрезал мистер Деккер.

— Ты уверен? Хочешь, докажу? Шпилька и воск у меня под рукой. Дай мне несколько своих волосков или кусочек ногтя, этого должно хватить.

— Дичь! — рявкнул мистер Деккер.

— Тогда чего ты боишься? Я-то знаю, чем дело кончится, но если ты останешься в живых, я дам тебе развод и не возьму ни цента. Ну а… в другом случае — просто унаследую все.

— Ладно, — согласился мистер Деккер и посмотрел на свои ногти. — Слишком коротко острижены, лучше я дам тебе пару волосков. Готовь свою шпильку.

Он вышел и вскоре вернулся со склянкой из-под аспирина, в которой было несколько коротких волосков. Миссис Деккер к этому времени уже размяла воск. Она замешала в него волоски и слепила корявую куколку.

— Вот увидишь… — промолвила она и вонзила шпильку в грудь куклы.

То, что увидел мистер Деккер, и вправду поразило его, но, скорее, приятно. Конечно, ни в какое колдовство он не верил, но издавна привык обходиться без лишнего риска.

Кроме того, его раздражало, что жена так редко чистит свою щетку для волос.

Три короткие счастливые жизни Юстаса Вивера

Собрав свою машину времени, Юстас Вивер возликовал — правда, втихомолку. Пока никто о ней не знает, у мира один властелин — он, Юстас. Ни один жадина и представить не смог бы того богатства, которое Юстас мог теперь сколотить ни за что ни про что. Вот именно, ни за что ни про что: достаточно прыгнуть в ближайшее будущее и узнать, какие акции пошли в гору и какая лошадь победила в заезде, а потом, вернувшись в свое время, купить эти акции и поставить на эту лошадь.

Именно с лошадей и придется начинать — к акциям без капитала не подступишься. Впрочем, и на ипподроме он легко мог превратить пару долларов в пару тысяч. Правда, скачки в этом сезоне проводились только на юге, а Юстасу нипочем было не добраться ни до Калифорнии, ни до Флориды: билеты на самолет стоили не меньше сотни, а у него и десятки не было. Он работал кладовщиком в супермаркете и со своего жалованья мог бы копить на билет месяц, а то и больше.

Ждать так долго, когда богатство, считай, в руках — это же просто смешно! Юстас вспомнил сейф в магазине, где он, считая часы, отбарабанивал с часу дня и до девяти вечера, до закрытия. Уж тысчонка-другая там наверняка найдется! Правда, замок у него какой-то хитрый, с часовым механизмом, но разве это препятствие для изобретателя машины времени?

Решив не откладывать дела в долгий ящик, Юстас захватил машину времени на работу. Он постарался, чтобы она была покомпактнее и помещалась в чехле от старого фотоаппарата, так что легко пронес ее в магазин и спрятал в своем одежном шкафчике.

Смену свою он отработал обычным порядком, а за несколько минут до закрытия спрятался в подсобке, зарывшись в груду картонных коробок. Юстас был уверен, что никто его не хватится — все, как обычно, торопились по домам, — но на всякий случай просидел в своем убежище лишний час. Наконец он раскидал надоевшие картонки, достал из шкафчика футляр с машиной времени и подошел к сейфу.

Часовой механизм автоматически открывал замок сейфа через одиннадцать часов после того, как его запирали, — вот, собственно, и вся хитрость. Юстас презрительно ухмыльнулся и перевел регулятор машины времени на одиннадцать часов вперед. Он крепко стиснул ручку сейфа — предварительные эксперименты показали, что во времени вместе с ним перемещаются лишь те предметы, которые надеваешь на себя или держишь в руках, — и нажал кнопку.

Поначалу казалось, будто ничего не произошло, но вскоре послышались щелчки — замок открывался. И одновременно — голоса за спиной. Юстас в панике обернулся и тут же понял, что сглупил: он перенесся к девяти часам утра завтрашнего дня, к открытию магазина. Вся утренняя смена — продавцы, кладовщики, грузчики и прочие, — обнаружив, что сейфа нет, столпилась вокруг того места, где прежде стоял здоровенный стальной ящик.

И вдруг сейф явился просто из ничего, а вместе с ним — вцепившийся в ручку Юстас Вивер.

Слава богу, машина времени была у него в руке. Он мгновенно перевел регулятор на ноль — за точку отсчета он взял тот момент, когда закончил монтаж аппарата, — и снова нажал кнопку. И вернулся во вчера, в канун эскапады с сейфом…

Собрав машину времени, Юстас Вивер сразу понял, что, пока о ней никто не знает, у мира один властелин — он, Юстас. Достаточно прыгнуть в ближайшее будущее и узнать, какие лошади победили в заезде и какие акции пошли в гору. А потом, вернувшись в свое время, ставить на этих лошадей и покупать эти акции.

Конечно, начинать придется на ипподроме — для биржи нужны приличные деньги, это вам не тотализатор. Но и с лошадьми все обстояло не так-то просто: скачки в этом сезоне проводились только на юге, а денег на самолет не было.

И тут Юстасу вспомнился сейф в супермаркете, где он работал кладовщиком. Тысяча-другая там наверняка найдется! Правда, замок у этой железяки хитрый, с часовым механизмом, но с машиной времени открыть такой замок — раз плюнуть…

Сказано — сделано. Юстас взял с собой машину времени — она легко помещалась в чехле от старого фотоаппарата — и спрятал в одежном шкафчике. За несколько минут до закрытия магазина он спрятался в подсобке, зарывшись в груду пустых коробок. Для верности он просидел в своем убежище лишний час. Наконец он сбросил опостылевшие картонки, достал из одежного шкафчика машину времени и подошел к сейфу. Презрительно ухмыляясь, Юстас перевел регулятор на одиннадцать часов вперед и хотел тут же нажать кнопку, но спохватился: так он перенесется в девять часов завтрашнего утра, ровнехонько к началу утренней смены. Замок сейфа, конечно, откроется, но вокруг будет полно народу — продавцы, кладовщики, грузчики и прочие, словом, вся смена. Недолго думая, он переставил регулятор на двадцать четыре часа вперед, ухватился за ручку сейфа и нажал кнопку.

Юстас открыл толстую стальную дверь, рассовал по карманам банкноты и поспешил к служебному выходу. Он уже взялся отодвигать мощный засов, но тут вспомнил, что у него есть машина времени. Магазин заперт, внутри — никого, все шито-крыто или, если угодно, ищи-свищи. А Юстас Вивер — у себя дома в момент завершения монтажа машины времени.

Тут он понял, что с такой машиной только полный болван не сфабрикует себе железное алиби. Пусть хоть землю носом роют: ко времени ограбления Юстас Вивер окажется за тысячу километров, во Флориде или в Калифорнии, чин-чином зарегистрированный в каком-нибудь отеле не из худших.

Он поставил регулятор на ноль и нажал кнопку…

Собрав свою машину времени, Юстас Вивер мигом сообразил, что, пока о ней никто не проведал, у мира только один властелин — он, Юстас. На скачках, а потом на бирже он как нечего делать сколотит себе любое состояние, какое только захочет. Вот только начать, считай, не с чего — за душой ни цента.

Но тут он вспомнил, что в супермаркете, где он работал кладовщиком, стоит здоровенный сейф. Правда, он запирается на хитрый замок с часовым механизмом, но если уж человек повелевает временем, то какой-то замок для него — сущая ерунда…

Юстас Вивер присел на койку, намереваясь покурить и неспешно все обдумать. Он полез в карман за сигаретами… и вместе с мятой пачкой выудил с дюжину десяток! Он обшарил карманы — во всех были деньги. Юстас разложил нежданное богатство на одеяле, выудил крупные купюры и прикинул сумму в мелких. Невесть откуда на него свалилось тысячи полторы наличными.

Вдруг он все понял и залился смехом. Выходит, он уже побывал в будущем, уже обчистил сейф супермаркета. А потом перенесся в прошлое, то есть в тот самый момент, когда закончил монтаж машины времени. Другими словами, отхватил куш еще до ограбления. Оставались сущие пустяки: по-быстрому слинять из города и ко времени ограбления оказаться в Калифорнии.

Через два часа он уже летел в Лос-Анджелес. Беспокоило его только одно обстоятельство: вернувшись из будущего, он начисто забыл, что там с ним произошло.

Но деньги-то — вот они! Тоже вернулись, никуда не делись. А значит, точно так же вернутся и записи, и газеты с биржевыми курсами, и результаты скачек. А что нужно еще?

В Лос-Анджелесе Юстас Вивер поселился в отеле не из худших, забрался под одеяло и проспал чуть не до полудня.

Такси его застряло в уличной пробке, и хотя к первому заезду он опоздал, но успел-таки списать с табло номер победившей лошади. Он посмотрел еще пять заездов, но ставок, конечно, не делал, только записывал номера победителей. Призового гита он решил не дожидаться. Словно прогуливаясь, Юстас высмотрел за трибунами укромный уголок и незаметно скользнул туда. Он достал машину времени, перевел регулятор на два часа назад и нажал кнопку.

Ничего. Нажал еще раз — и снова ничего.

— Зря стараешься, — послышалось из-за спины. — Твоя машинка не сработает — мы нейтрализовали эту зону.

Юстас быстро обернулся. Перед ним стояли два здоровенных парня, сильно похожих друг на друга, только один был блондином, почти альбиносом, а второй — жгучим брюнетом. Правые руки они со значением держали в карманах.

— Темпоральная полиция из двадцать первого века, — объявил брюнет. — Мы уполномочены пресечь злоупотребление машиной времени.

— Но… но в-ведь я еще н-не ставил, — пробормотал Юстас, заикаясь.

— Ты просто не успел, — сказал блондин. — Обычно, обнаружив изобретателя, который собирается злоупотребить MB в корыстных целях, мы на первый случай ограничиваемся предупреждением. Но мы заглянули в твое прошлое и увидели, что ты уже злоупотребил ею — ограбил магазин. Надеюсь, ты не будешь оспаривать, что это серьезное преступление.

Он достал из правого кармана что-то страшноватое… вроде пистолета.

— Послушайте, парни, но нельзя же… — начал Юстас.

— Можно и нужно, — ответил блондин и нажал на спуск.

Время Юстаса Вивера кончилось.

Мистер Десять процентов

Страх совершенно парализовал меня. Завтра — последний день моей жизни. Завтра в комнате за узенькой зеленой дверцей я узнаю, каков на вкус этот циангидрит. Но не это страшит меня. Умереть я готов, но…

Все началось со встречи с Роско. Перед этим я сам стал А. Рос. — Ант Роско. Сейчас я попытаюсь объяснить.

Тогда я был молод, довольно красив, в меру умен, недурно воспитан. Тогда меня звали Биллом Виллером. Уже пять лет я пытался стать актером кино или, на худой конец, телевидения, но пока не попал даже в рекламный ролик, не говоря уже о каких-то ролях. А чтобы не околеть с голоду, я крутился, как белка в колесе, каждый вечер с шести до двух в одном погребке Санта-Моники.

В этой работе был свой плюс — день оставался свободным для осуществления моей мечты. Я ездил на автобусе в Голливуд и обивал пороги агентов и студий. Как раз в тот вечер, когда фортуна повернулась ко мне профилем, я решил не ходить на работу. И в Голливуд я не ездил уже восемь дней. Я разрешил себе отдыхать, загорать на пляже и размышлять о будущем. Меня всерьез занимал вопрос, какой тип занятий может хоть в какой-то мере удовлетворить мои высокие духовные потребности. До сих пор я считал — или актер, или ничто. Отказавшись от надежд стать актером, я вынужден был провести ревизию своих представлений.

Так вот, фортуна подмигнула мне в шесть часов вечера, как раз в тот момент, когда я уже должен был появиться у себя в погребке, так как день был не выходной. Это случилось в Санта-Монике, на бульваре Олимпик, недалеко от Четвертой стрит.

Я нашел бумажник.

Наличными там было тридцать пять долларов. Плюс кредитная карточка «Юнион-клаб» и карточка «Интернэшнл-клаб». Плюс «Карт Бланш» и несколько каких-то еще.

Пришлось зайти в ближайший бар, присесть и пропустить стаканчик, чтобы обмозговать происшедшее.

Я принципиальный противник мошенничества, но, взвесив все свои обстоятельства, решил, что такая находка, да еще в самую гнусную пору жизни, должна означать крутой поворот к лучшему.

Понятно, пользоваться чужими кредитными карточками не только грешно, но и рискованно. Однако в первый вечер или даже ночь попробовать можно. Мне хватит на хороший ужин, скромную выпивку, отель средней руки и девушку по вызову. Но с девушками не расплачиваются кредитными карточками, значит, нужно получить звонкую монету. Вероятно, чтобы дойти до стадии вызова девушки, мне понадобится не один заход. Даже при минимальном везении к концу вечера у меня может оказаться приличная сумма. В последний раз я воспользуюсь кредитной карточкой, чтобы получить место в самолете, который унесет меня подальше от этой безнадежной дыры. Я начну новую жизнь на новом месте, буду работать. Только не играть. С этими глупостями покончено… ну, разве что так… в любительских спектаклях… для души…

Время было дорого. Я тщательно обдумал все детали.

Начал я с того, что попросил бармена вызвать мне такси. Дома потренировался с полчасика и научился сносно имитировать подпись на кредитных карточках. Я должен был расписываться, не глядя на образец. Я опять вызвал такси и, пока дожидался его, собрал вещички. Когда машина пришла, я был уже вполне готов и попросил отвезти меня в бюро проката автомобилей.

Я размечтался о «кадиллаке» и был слегка разочарован, когда мне предложили всего лишь «крайслер». В сущности, это было не так уж важно — и на меня, и на мою машину обратят внимание только служащие на стоянках.

В бюро я сказал то, что намеревался говорить всем в течение этого вечера: я временно не при деньгах и буду очень признателен… и подпишу соответствующий счет со своей кредитной карточкой. Да, конечно, другие документы у меня есть. Вот водительская лицензия. Имя в ней то же, что и на карточках… Они проверили имя по списку и выдали мне пятьдесят долларов. Так началась моя преступная карьера.

Поскольку я уже проголодался, то поехал в направлении Голливуда, в Билшир, оставил машину на стоянке и переступил порог ресторана. Все столики в зале были заняты. Метрдотель спросил, не могу ли я подождать минут пятнадцать-двадцать. Я ответил, что это меня вполне устроит, а когда столик освободится, он найдет меня в баре. Туда я и направился.

В баре был один-единственный свободный стул. Я сел и оказался рядом с каким-то типом, который, по-видимому, тоже был один. Еще за столиком сидели мужчина и женщина, но те не сводили друг с друга глаз и шептались, не обращая ни на кого внимания. Незнакомец был невысок, одет с иголочки. Его густые, но странно светлые волосы были тщательно уложены, седоватые усы аккуратно подстрижены. Однако складывалось впечатление, что он, несмотря на седину, довольно молод. Это впечатление создавали здоровый румянец и нежная, гладкая кожа лица. Видимо, он тоже недавно зашел в бар — бокала перед ним еще не было.

Так случилось, что нас свел бармен. Это вышло нечаянно — мы сидели рядом, бармен принял наши заказы и, подав выпивку, поинтересовался, выписать один или два счета. Я уже раскрыл рот, но мой миниатюрный сосед повернулся ко мне и спросил, не окажу ли я ему честь выпить с ним за его счет. Мне осталось только поблагодарить его и принять приглашение. Взаимно пожелав друг другу здоровья, мы завязали разговор.

Помнится, мы не обременяли себя условностями знакомства, а сразу накинулись на главную тему летнего лос-анджелесского вечера: шансы «доджеров» в чемпионате.

Бывшая моя актерская профессия требовала знания различных акцентов, и я много над этим работал. Произношение моего нового знакомого было необычным: оксфордский английский с небольшими ливанскими вкраплениями, расцвеченный к тому же чисто голливудскими блестками. При этом он то и дело употреблял просторечные обороты. Я даже не рискую передавать здесь его речь — у меня все равно ничего не выйдет.

Он мне сразу очень понравился — похоже, и я ему показался симпатичным. Почти сразу мы стали звать друг друга просто по имени. Он назвался Роско, а я сказал, что меня зовут Джерри, памятуя, что в кредитной карточке было имя Д. Р. Бергер. Мне пришло в голову пригласить его разделить со мной стол, если он еще не обедал. Я прикинул, что если все пойдет так, как до сих пор, два обеда обойдутся мне не намного дороже одного. Бейсбольная тема быстро иссякла, ибо мы не относились к знатокам и даже к любителям. Разговор как-то сам собой перекинулся на кино. Оказалось, мой собеседник имел кое-какое отношение к этой отрасли. Особой активности он не проявлял, но имел капиталовложения во многих независимых кинофирмах и паре телевизионных программ. В течение последних трех лет он производил и продавал фильмы от Лондона до Лос-Анджелеса. Вдруг он поинтересовался, не актер ли я. Ему показалось, что у меня манеры и стиль поведения как у актера.

Не могу объяснить, как это получилось, но, неожиданно для себя, я выложил ему всю горькую историю крушения своих надежд. Причем про себя с удивлением отметил, что, вновь переживая ее, не испытывал обиды на судьбу, а, наоборот, даже бравировал своими неудачами. Еще более странным было то, что теперь я сам увидел всю смехотворность моих попыток. Тут ко мне подошел официант и спросил, не я ли ожидаю столика. Я обрадовался и попросил Роско принять мое приглашение и разделить со мной обед. Он направился за мной.

Во время обеда я дотягивал свою историю. Я судорожно соображал, какой конец к ней приделать, чтобы мое нынешнее благополучие не показалось нелогичным. Пришлось довольствоваться банальной развязкой: я изобрел дядюшку, оставившего мне мизерное наследство. Я добавил, что получил хороший урок, который никогда не забуду, и свой капиталец уже не брошу в бездонную бочку, которую пытался наполнить в течение пяти лет. Теперь я вернусь домой и подыщу какое-нибудь стоящее занятие.

Появился официант, оставил счет и повернулся, чтобы уйти. Я окликнул его, положил на тарелку хорошие чаевые и карточку. Я боялся, что Роско станет настаивать, чтобы оплатить счет или хотя бы разделить его. Мне нужно было получить наличными хотя бы по одной из карточек. Я поинтересовался у Роско — больше для того, чтобы поддержать разговор, чем для справки, — смогу ли я получить деньги у «Дерби», поскольку у меня маловато наличных.

— К чему пользоваться услугами «Дерби»? — удивился он. — Я при деньгах. Пятьсот долларов вас устроит, дружище?

Я изо всех сил старался, чтобы мое лицо не излучало сияния. Как можно спокойнее я сказал, что этого вполне достаточно. Больше ста долларов получить я не надеялся. Ресторан мог постараться ради клиента, но размахнуться широко, конечно, не рискнет. Я попросил у официанта чистую чековую книжку. Я старательно выписал название банка, заученное еще у себя дома, и оторвал чек на предъявителя, Роско тем временем вытащил из кармана золотой зажим. В нем все банкноты были по сто долларов, и было их там, похоже, не меньше десятка.

Он отстегнул пять штук, протянул мне, а я ему — чек.

Он взглянул на него, и брови его от удивления поползли на лоб.

— Джерри, дорогой, — воскликнул он. — У меня и без того было намерение пригласить вас к себе, чтобы кое-что предложить. Теперь я еще больше вами заинтересовался. Представьте, мы — тезки. Если только вы не нашли бумажник, который я потерял сегодня вечером в Санта-Монике.

Да, теперь-то я с божьей помощью понимаю, что это не могло быть простым совпадением в таком огромном городе, как Лос-Анджелес. А тогда что я мог подумать? Я даже не мог утверждать, что он следил за мной. Ведь когда я пришел в «Дерби», он был уже там.

Я подумал было, не рвануть ли к двери. Настоящего моего имени никто здесь не знает, если я вырвусь отсюда, то улизнуть мне удастся легко. Но эта безумная мысль быстро улетучилась. Как только я побегу, он закричит: «Держи вора», — взвод официантов кинется на меня, дадут подножку и… все.

Тем временем он совершенно спокойно продолжал:

— Д. Р. — это Джошуа Роско. Не надо делать глупостей, лучше выслушайте мое предложение. Согласны?

Он поднялся. Я растерянно кивнул, покорно встал, гадая, что же это за предложение. На «голубого» он, вроде, не похож. Даже если это так, я буду защищаться.

Итак, я двинулся за ним. Едва мы вышли на улицу, около входа в ресторан резко затормозила полицейская машина. Меня прошиб холодный пот. Я с трудом взял себя в руки, увидев, что они не за мной. Роско протянул швейцару доллар, достав его из кармана, где беспорядочно лежала мелочь; золотой зажим скреплял кое-что покрупнее. Он велел вызвать такси. Я хотел сказать, что недалеко стоит моя машина, но вовремя удержался, сообразив, что она мне еще может понадобиться.

Пока мы ехали, он молчал. Я попытался произвести мысленный подсчет. Вообще-то я мог вернуть ему почти все: у меня же был свой стартовый капитал в двадцать пять долларов. Ресторанный счет плюс чаевые унесли двенадцать долларов. Если я тут же отведу «крайслер», то за мной будет только тридцать километров за два, ну, может, за три часа. Я не потратил тех пятидесяти долларов, которые получил там по кредитной карточке. Их тоже можно вернуть Роско. Только бы он согласился на тот вариант, который я предложу.

Такси остановилось около весьма приличного дома. У тротуара напротив опять стояла полицейская машина. Господи, да что за наваждение! Я шагнул из такси. Что ж, выслушаю его, попробую предложить ему свой вариант. Если не выйдет, придется прибегнуть к силе.

На лифте мы поднялись на четвертый этаж. Роско открыл дверь в аккуратную, но явно холостяцкую квартиру. Позже я узнал, что в ней шесть комнат, прислуга приходящая. Он жестом пригласил меня сесть на диван, а сам направился к небольшому бару в углу комнаты.

— Коньяк? — не оборачиваясь спросил он.

Я сглотнул комок в горле и решился предложить возмещение. Он спокойно разлил коньяк, подошел и протянул мне один из бокалов.

— Бросьте вы выкручиваться, Джерри. Однако я хотел бы знать, это ваше настоящее имя или вы его случайно выбрали по первому инициалу на кредитных карточках?

— Меня зовут Билли. Уильям Трент.

Я вовсе не собирался раскрывать свою настоящую фамилию, не убедившись, что ничем не рискую. А имя я назвал настоящее.

Мне полегчало, когда я увидел, что он опускается в кресло напротив, а не на диван рядом со мной.

— Нет, не пойдет. Чересчур банально, — рассуждал он. — Как вам такое: Брик?[69] К вашей рыжей шевелюре больше подойдет это имя. Скажем, Брик Бреннон. Нормально?

Пока мне нравилось. Главным образом то, что он не звал копов и не делал мне авансов. Обзывать меня он мог, сколько его душе было угодно.

— Ну что ж! Ваше здоровье, Брик. Теперь вернемся к вашей истории: есть в ней хоть доля правды?

— Все правда! — сорвался я. — Только дядюшкино наследство замените найденным бумажником.

Он поставил стакан, пересек комнату и взял с небольшого письменного стола какие-то листки. Это был сценарий. Он выбрал эпизод и показал мне, откуда читать.

— Прочтите из этой пьески странички полторы. Роль Филиппа. Это лесоруб. Грубый, неотесанный. Канадский акцент. Жену свою он сильно любит, но в данный момент обозлился на нее. Здесь сцена ссоры. Прочтите сначала про себя, потом вслух. Реплики жены вслух не читайте.

Я прочитал про себя, потом изобразил этого Филиппа. Роско велел мне пролистнуть несколько страниц до интересной сцены и зачитать реплики другого персонажа. Затем последовала еще одна роль. Каждый раз он давал кое-какие пояснения к характеру персонажа: о манере говорить, об отношениях к другим участникам сцены.

Поправив меня таким образом несколько раз, он разрешил положить сценарий и отхлебнуть из бокала. Сам он не торопясь смаковал свой коньяк.

— Ладно, — вымолвил он наконец, — похоже, вы и вправду актер. Видимо, вам просто не везло. Хотите, я в течение двух лет сделаю из вас звезду? Но вы полностью должны довериться мне.

— А что с меня? — обалдел я. Я стал всерьез опасаться, не спятил ли он.

— С вас?.. Десять процентов. Но десять процентов со всей суммы и наличными. Как вы догадались, я не профессиональный агент. Если вам понадобятся услуги такого агента, то ему ведь тоже надо платить десять процентов, чтобы он занимался вашими делами, заключал контракты и все такое. Специфика моей деятельности в том, что я всегда остаюсь за кулисами.

— Мне-то это подходит, но все упирается в импресарио. У меня никогда не было подходящего.

— Этим займусь я. У вас будет подходящий импресарио. Ему тоже будете платить десять процентов с девяноста процентов общей суммы ваших доходов, потому что он не должен знать… Никто не должен знать о соглашении между нами. Вы уменьшите декларацию доходов на его десять процентов, а на мои — нет, потому что они будут передаваться из рук в руки. Будем договариваться?

— Согласен, — решился я.

В этом я был совершенно искренен. В отчаянные минуты мне приходили в голову мысли подкупить импресарио. Я готов был отдать ему двадцать, а то и пятьдесят процентов, лишь бы он вывел меня в люди. Я даже открыто предлагал это в тех случаях, когда мне удавалось прорваться в контору. Меня без сожаления выкидывали за дверь.

— О чем еще мы условимся?

— Пожалуй, только об одном: мы не заключаем никакого письменного соглашения, поэтому вы дадите мне честное слово, что не бросите меня, когда я помогу вам стать звездой. Вот что конкретно я предлагаю. В течение первого года мы можем аннулировать наш договор. Если же за этот первый год ваш доход достигнет или превысит двадцать пять тысяч долларов, наш договор становится окончательным и нерушимым. Договорились?

— Да.

Как бы я ни старался на актерском поприще, мои усилия еще не принесли мне и сотни долларов. Двадцать пять тысяч — это была мечта.

Даже если он спятил, я ничем не рисковал. Еще я понял, что сегодня он не собирается отправлять меня в тюрьму. Я встряхнулся и вернулся с небес на землю. В кармане у меня все еще лежал его бумажник. Я достал его.

— Я хотел бы возместить то, что…

— Ах да, — вздохнул он. — Детали меня всегда угнетают. Давайте покончим с ними как можно быстрее. Поведайте мне, что вы предприняли с тех пор, как нашли бумажник.

Я выдал ему полный отчет обо всех исторических событиях этого вечера и положил бумажник на стол.

Роско взял его, вытащил оттуда деньги и сунул бумажник в карман.

— Итак, что мы имеем? Вот эти пятьсот тридцать пять долларов принадлежат мне. Я даю их вам взаймы. Сейчас вы отведете взятый «крайслер» и вернете им пятьдесят долларов наличными. Счет, подписанный вами моим именем в ресторане, забудем, будем считать, что я угостил вас обедом. Итак, на работу в погребок больше не ходите. Можете снять в Голливуде студию с квартирой. Прямо сегодня вечером этим и займитесь.

Далее… Как у вас с гардеробом? Костюм на вас вполне приличный, однако если это лучшее, что у вас есть, то завтра же купите новый, да и все прочее тоже. Кстати, купите также черную кожаную мотоциклетную куртку и джинсы, если их у вас нет.

— Куртку? Зачем?

— Слушайте, что я вам говорю. Стойте-ка. — Он достал свой зажим с банкнотами, отсчитал восемь сотенных и протянул мне.

— Будете должны мне на восемьсот долларов больше. Вам нужно купить машину. Концы у вас будут приличные: то в «Юниверсал», то в Колвер… Голливуд, конечно, центр киноиндустрии, но не вся она в нем сосредоточилась. Подержанную машину можно купить за пятьсот долларов. Через несколько месяцев купите новую, а старую продадите. Что же еще?.. Скажите, Билл Трент — ваше настоящее имя?

— Нет. Настоящее — Билл Биллер.

— Забудем его. Как договорились, теперь вы — Брик Бреннон. Пока все. Завтра вы мне позвоните около полудня. Обязательно, это уже работа. Номер моего телефона есть в телефонной книге, а имя мое вы вряд ли забудете. — Здесь он позволил себе слегка улыбнуться.

Весь вечер я был занят, правда, не тем, что задумал в самом его начале. До «Дерби» я доехал на такси, взял со стоянки свой «крайслер» и поехал на нем в Санта-Монику. Там мои объяснения никого не интересовали. Взяв обратно пятьдесят долларов, которые давали мне взаймы, служащий порвал подписанный мною чек. Я упросил его взять на хранение мои чемоданы и пешком отправился покупать машину. Бродил я недолго. На одной из стоянок был выставлен на продажу вполне приличный «рэмблер». За него просили пять сотен. Я опробовал его, объехав вокруг квартала, поторговался по привычке и, сойдясь на четырехстах пятидесяти, отдал наличными. Потом я забрал чемоданы и рванул в Голливуд. Я успел туда еще достаточно рано, чтобы заняться поисками квартиры. Мне удалось и это. Я отлично устроился: жилье, место для стоянки «рэмблера», душ, услуги телефонистки — все это за сто пятьдесят долларов в месяц. Время тянулось страшно медленно, вечер никак не кончался. Я завершил все дела задолго до того часа, когда по моему первоначальному плану очередь могла дойти до девушки, но я вымотался до предела. Меня хватило только на то, чтобы распаковать чемоданы. После этого я свалился в постель. Сначала чересчур возбужденные нервы не давали мне уснуть. В изнеможении я лежал с открытыми глазами. Постепенно стало приходить успокоение, а там и сон охватил меня.

На следующее утро я вспомнил все советы моего покровителя и первым делом поехал на Голливудский бульвар, чтобы купить шикарный костюм, соответствующее белье и еще кое-какую мелочь. Я прихватил и кожаную куртку, которая казалась мне совершенно лишней. Джинсы я покупать не стал, решив обойтись старыми. Я вернулся домой, сделал гимнастику, принял душ, позавтракал в ресторанчике напротив, и тут подошло время звонить Роско.

— Ну что ж! Этим утром вы неплохо проявили себя. Так держать, молодой человек! — сказал он. — Теперь к делу. Вы знаете агента по имени Рэй Рамспэй?

Да, я его знал. Он был для меня недосягаем. Это был самый крупный поставщик актерского мяса на студии. Он занимался только с теми клиентами, которых сам тщательно отобрал и проверил. Я даже близко не осмеливался к нему подойти.

— У вас с ним встреча в четырнадцать часов. Не опаздывайте.

— Да, конечно… Вам позвонить насчет результатов?

— Я и так все узнаю. Брик, дорогой, теперь вы будете звонить только тогда, когда получите деньги за свою работу. После этого сразу позвоните мне. Мы договоримся, где встретиться — у меня или в другом месте, — и вы отсчитаете мои проценты. Наличными.

Я очень постарался не опоздать к Рамспэю. В назначенное время я был в его бюро. Мне даже ждать не пришлось: секретарша немедленно провела меня к шефу. Рамспэй без предисловий приступил к делу.

— Мне рекомендовал вас Роско. Я ему доверяю. Если он сказал, что вы подходите, значит, подходите. Вот этот контракт вы должны подписать. Контракт стандартный, но все же рекомендую его прочитать, прежде чем подписывать. В приемной у моей секретарши вы спокойно его изучите. А я пока позвоню кое-куда.

Я бросил взгляд на бумагу. Контракт был отпечатан типографским способом. Я готов был подписать его не читая, но, видя, что Рамспэй явно выпроваживает меня, чтобы поговорить по телефону без свидетеля, вышел с контрактом в приемную. Я уселся и стал внимательно его читать, потом подписал. Секретарша, которая не сводила с меня глаз, позвонила Рамспэю и сообщила мне, что он меня ждет.

— Так, я кое-что для вас подыскал, — повернулся он ко мне. — Пока роль небольшая, но все артисты, пока их никто не знает, начинают именно с таких. На этот раз у вас будет только общий план. Съемка будет проходить в Рино. Эту роль должен был исполнять один парень, но с ним сегодня утром произошел несчастный случай. Я позвонил, они будут вас ждать. Постарайтесь явиться побыстрее. Сможете быть там в три часа?

Я потерял дар речи, поэтому ответил кивком.

— Прекрасно. Там спросите Теда Кроутера. Чтобы сэкономить время, можете сразу одеться для роли. Сейчас объясню. Вы играете мелкую шпану, одного из банальных хулиганов, который подражает Брандо в «Дикаре». Джинсы и кожаная куртка у вас есть?

Я снова поперхнулся и снова кивнул.

— Езжайте скорее домой, переодевайтесь и дуйте туда, дружище. Мне кажется, мы на верном пути.

Вот так я получил свою первую роль. В последующие дни я был слишком занят, чтобы всерьез задуматься над вопросом, каким образом Роско заранее мог знать, что для успешного старта моей актерской карьеры понадобится кожаная куртка. Когда он посоветовал мне ее купить, несчастный случай с тем парнем еще не произошел. Потом, поразмыслив, я понял, почему он так поступил. Только один раз проглянула его «хитрая итальянская сущность», как он выражался. Это тот момент, когда он с первого захода и вроде бы без проблем пристроил меня к импресарио больших звезд, что само по себе было чудом. В дальнейшем я контактировал только с Рамспэем. Кстати, мы с ним прекрасно ладили. А в тот первый раз Роско хотел произвести впечатление.

Но особенно я не задумывался, лишнего времени не было ни для размышлений, ни тем более для опасений. Работа тут же полностью захватила меня. Я играл сначала маленькие роли, иной раз всего лишь в эпизодах, каждый раз такие, чтоб я мог выложиться, но не надорваться. К концу года я устроился — точнее, меня пристроили — на вполне серьезные вторые роли. Зарабатывал я уже очень прилично, но, без сомнения, мог зарабатывать еще больше. Мудрость Рамспэя как импресарио заключалась в том, что он, случалось, отказывался за меня от лучше оплачиваемых ролей и заставлял играть те, что подешевле. Он заботился о том, чтобы я не превратился в определенный типаж, чтобы меня не отождествляли только с одним амплуа. Он смело отказывался в таких случаях, пусть даже предлагаемая роль была одной из центральных в скетче или даже в сериале, если я не мог бы в ней показать ничего нового.

Тем не менее мой доход перевалил за пятьдесят тысяч долларов. Это в два раза превосходило сумму, при которой мое соглашение с Роско становилось нерушимым. Таким оно и стало. Я платил по двум контрактам, два раза по десять процентов: один раз с вычетом налогов, другой — с чистых и наличными. После этого у меня оставалось чуть больше пятисот долларов в неделю, плюс «ягуар», шкафы, набитые первоклассным барахлом и роскошная квартира.

На второй год нашего соглашения мой доход удвоился. Я имею в виду удвоение чистого дохода, он превысил тысячу долларов в неделю. Общий доход был значительно больше, к тому же я попал теперь в категорию облагаемых более высоким налогом. У меня было прочное положение актера на вторых ролях. Я снимался в самых крупных вторых ролях. Имя мое стало довольно известным. Когда я соглашался играть в телевизионных сериалах, в титрах меня называли дарстеллером. В спектаклях же я все чаще оказывался на положении звезды.

Однако именно в тот год кое-что напомнило мне о способностях Роско к предвидению — более подходящего слова не подберешь. Я столкнулся с неожиданной гранью его характера, и в наших отношениях появилось нечто новое. Он счел это само собой разумеющимся.

Сейчас я расскажу о том, что предварило дальнейшие значительные события. Мне пришлось провести неделю в Лас-Вегасе, вживаясь в роль. Я никогда не замечал за собой склонности к игре, но однажды вечером от скуки заглянул в казино. Я взял на тысячу долларов фишек и, делая ставки по сто долларов, получил хорошую серию. Очень скоро я поставил на максимум — пятьсот долларов. Мне везло: буквально через минуту передо мной лежали двадцать тысяч долларов. Потом, естественно, удача от меня отвернулась. Я остановился, когда у меня осталось одиннадцать тысяч, то есть десять тысяч чистого дохода. Вернувшись из Лас-Вегаса, я встретился с Роско, чтобы расплатиться с ним и отдать его обычные десять процентов. Он сосчитал, что оставалось за мной со времени нашей последней встречи, и потребовал еще тысячу — десять процентов от суммы, выигранной в казино. Я отдал немедленно, у меня и в мыслях не было скрывать свои доходы. Я просто не подумал, что это общий доход. Мне не показалось странным, что он узнал о выигрыше, — в казино со мной было много актеров.

Тогда я этому событию не придал значения, задумался об этом позднее. Со своей съемочной группой примерно через неделю я опять оказался в Лас-Вегасе. Мне опять захотелось поиграть — почему бы и нет, деньги у меня были.

На сей раз мне не везло с самого начала, а в общей сложности я проиграл четыре тысячи. Я искал счастья по разным казино. Проиграв в одном, я тут же уходил в другое. Таким образом я побывал в десятке заведений. Со мной никого не было, о моем проигрыше никто не знал. По приезде я, как обычно, выложил Роско десять процентов. К моему удивлению, он тут же вернул четыреста долларов. Я сообразил, что если он получает процент с моего выигрыша, то должен делить со мной и проигрыш. Но… как он узнал?

Итак, я убедился, что он берет десять процентов со всего. Но самое потрясающее было впереди. Я женился и… Да, так оно и случилось. Все же я хотел бы кое-что объяснить.

Третий год моей артистической карьеры начался моим первым ангажементом в качестве звезды в значительном фильме. Это пять тысяч в неделю. В фильме были две главные роли. Моей партнершей оказалась молодая восхитительная красотка, восходящая звезда по имени Лорна Говард. Перед съемкой продюсер свел нас в своем кабинете, чтобы уточнить кое-какие детали. У него, видите ли, мелькнула идея.

— Послушайте меня, ребята. Конечно, это только предложение, — сказал он. — Вы оба молоды и свободны. Что, если бы вы поженились? Это станет отличной рекламой. Фильму будет обеспечен успех… да и ваша карьера… В конце концов, можно считать это браком по расчету. — Он хорошо сыграл безразличие.

Повернувшись к Лорне, я вопросительно поднял бровь.

— А вы как относитесь к браку по расчету?

— Все зависит от того, что считать браком по расчету, — улыбнулась она.

Вот так решился вопрос о нашей свадьбе. Сейчас, вспоминая свое прошлое, я затрудняюсь объяснить, почему я не использовал в отношении женщин на полную катушку те возможности, которые мне предоставили мои успехи в актерской карьере. Конечно, монахом я не жил, но мои связи с женщинами были и немногочисленны и неинтересны, точнее, безлики и серы. Серьезных привязанностей у меня не случалось. Два года пролетели в напряженной работе, и к концу дня я порой так уставал, что хотелось только добрести до постели. Тут уж не до женщин, когда рано утром нужно торопиться на съемочную площадку. Иногда по целым неделям у меня не возникало желания.

После женитьбы все изменилось. Хотя любовь между нами так и не возникла, брак наш не остался в границах фиктивного. Лорна была соблазнительна в той же степени, в какой и красива. Поначалу все было замечательно, и меня это вполне устраивало. Мы не ставили друг перед другом никаких моральных обязательств, были абсолютно свободны: любви-то не было. Не было и ревности. Со своей стороны я никогда не пользовался этой свободой, мне хватало Лорны. А вот меня ей было недостаточно. Я вскоре заметил, что у нее есть интрижка. Я также понял, что эта связь занимает процентов десять, когда узнал, кто ее любовник.

Воспитывать жену не было оснований, но брак сразу утратил для меня весь свой вкус. Она это почувствовала и постепенно стала отдаляться от меня. Наконец однажды, уже закончив сниматься в фильме, она съездила в Рино, чтобы тайно развестись со мной. Кстати, мне это не стоило ни гроша. Она была богаче меня. Я уверен, что, если бы мне пришлось заплатить за развод или выплачивать алименты, десять процентов этих моих расходов были бы мне возвращены.

Жизнь продолжалась. Мне предложили контракт на следующую роль. Оплата была астрономической. Вот здесь-то я и понял все. Большинство людей не очень-то разбирается в финансовых тонкостях, я и сам никогда не задумывался о них. А тут пришлось. Если облагаемая часть дохода превышает двести тысяч долларов и налогоплательщик не женат, девяносто один процент с того, что превышает двести тысяч, забирается. Налогоплательщику остается только девять процентов, из них еще полагается заплатить местные налоги. А я должен был отдать еще десять процентов общего дохода, которые идут из рук в руки, то есть не списываются. Итак, я начинал терять деньги, едва мой доход переваливал за двести тысяч. Дойди я до полумиллиона, все мои сбережения уйдут на десятипроцентный налог. Звездой мне не бывать!

Однако убить Роско я решил не поэтому. Хотя положить конец нашему договору было давно пора. Вообще-то денег мне не так уж хотелось, всемирной славы тоже. Во всяком случае, можно было играть в одном фильме за год. Многие звезды так и делают. Конечно, радости такой расклад принес бы мало, да и Рамспэй был бы не в восторге. Но… что прикажете делать, не платить же свои деньги за свою же работу.

К роковому шагу меня толкнуло то, что я влюбился. Любовь нахлынула внезапно и охватила меня всего. Я преобразился. Это была первая в моей жизни любовь и, как я был убежден, последняя. Слава богу, она не была актрисой и никогда ни о чем таком не мечтала. Ее звали Бесси Эванс. Она была простой машинисткой. Она влюбилась в меня так же сильно, как я в нее, и тоже с первого взгляда.

Обычной пошлой связи с Бесси я не хотел. Я мечтал жениться на ней, жить честно и спокойно. Поэтому Роско нужно было убрать. Пока Роско был жив, я не мог жениться. И не хотел. Если он получит десять процентов и с этого брака, я все равно его убью. Так что лучше убить заранее.

Объяснить Бесси, почему мы не можем пожениться немедленно, было трудно. Я просто попросил ее верить мне. Она и верила. Моя бедная девочка, как она мне верила!

Я тщательно продумал план уничтожения Роско. Я так хотел освободиться! Бесси я поселил в маленькой квартирке в Кербанке под другим именем. Я ходил к ней так редко, как только позволял жар нашей любви. Когда шел к ней, принимал все меры предосторожности, чтобы меня не выследили.

Не хочу описывать все мои приготовления к убийству Роско. Я раздобыл револьвер, который будет обнаружен на месте убийства, но на меня не укажет ни в коем случае. Подобрал ключ от его квартиры. Я загримировался так хитро, что никто бы меня не опознал, если бы увидел в его квартире или на улице возле его дома.

Около трех утра я открыл дверь в его квартиру. Сжимая револьвер, почти бесшумно я пробрался через гостиную и рванул дверь в спальню. В тусклом свете наступающего утра, сочившемся из окна, я увидел, как он сел в постели.

Я выстрелил шесть раз.

После выстрелов наступила абсолютная тишина. Я уже шел обратно, когда услышал скрип осторожно закрываемого окна. Он доносился из кухни. Я вспомнил, что кухонное окно у Роско выходит на пожарную лестницу.

Я замер от ужасной мысли. Дрожащей рукой я потянулся к выключателю. В спальне вспыхнул свет. Моя ужасная догадка подтвердилась. В кровати был не Роско. В кровати была Бесси. Теперь одна Бесси… Это она поднялась навстречу мне. Десять процентов Роско брал со всего: с доходов, с брака, с…

Я умер уже там, в этой проклятой спальне. Жить мне было ни к чему, и если бы в револьвере оставалась хоть одна пуля, я пустил бы ее себе в лоб. Я машинально позвонил в полицию, чтобы правосудие выполнило за меня эту работу, отправив в газовую камеру.

На вопросы полиции я отказался отвечать, чтобы не дать адвокату возможности уцепиться за мою невменяемость. Когда он ко мне явился, я наплел ему всякого вздора, он насобирал для защиты кое-какого материала. На процессе инициативу захватил прокурор, на его перекрестном допросе я позволял методично отрывать от себя кусок за куском. Мне нужен был только смертный приговор!

Роско словно провалился, никто не знал, где он. Его пытались найти, чтобы допросить, ведь преступление совершилось в его квартире. Однако особенно они не усердствовали: все и без него было ясно.

И вот я ожидаю исполнения приговора. Но наш с Роско договор так и остался «окончательным и нерушимым», никто его не расторгал. Поэтому я уже много ночей не смыкаю глаз, размышляя, что же такое десять процентов от смерти.

Я что же, останусь на десять процентов живым? С десятью процентами сознания? Сколько времени это продлится? Вечно?.. Может, я буду возвращаться к жизни на один из десяти дней, на один год из десяти? А во что я буду воплощен?

Если Роско тот, кем я его теперь считаю, что он будет делать с десятью процентами души?

Я знаю одно: завтра это выяснится.

И я боюсь.

Хобби

— Ходят слухи… — произнес Сэнгстрем и завертел головой, желая убедиться, что, кроме него и фармацевта, в крохотной аптеке никого не было. Фармацевт походил на гнома со скрюченной фигурой, сморщенным лицом и весьма неопределенным возрастом от пятидесяти до ста лет. Они были одни, но Сэнгстрем все равно понизил голос до шепота: — …что у вас имеется яд, который невозможно обнаружить никакими средствами.

Фармацевт кивнул. Он вышел из-за прилавка, запер дверь на ключ, вернулся обратно и указал на еле заметный вход в служебное помещение.

— Я как раз собирался выпить чашечку кофе, — сказал он. — Пойдемте, я угощу вас.

Сэнгстрем шагнул за прилавок и вслед за гномом очутился в небольшой комнате, от пола до потолка уставленной полками с пузырьками и бутылками всевозможных размеров. Фармацевт включил электрокофеварку, достал две чашки и пригласил Сэнгстрема к столу. Сам он уселся напротив.

— Я вас слушаю, — сказал он. — Кого вы хотите убить и почему?

— Какое это имеет значение? — буркнул Сэнгстрем. — Разве недостаточно, что я плачу деньги…

Фармацевт перебил его, подняв руку:

— Для меня это имеет значение. Я должен быть уверен, что вы заслуживаете того, что просите. В противном случае… — Он пожал плечами.

— Ну, хорошо. — Сэнгстрем вздохнул. — Вы спросили, кого… Мою жену. Что же касается «почему»…

И он пустился в долгие рассуждения.

Кофе вскипел, и фармацевт извинился и наполнил чашки, а Сэнгстрем все еще продолжал говорить. Наконец он умолк.

Фармацевт кивнул головой.

— Да. Изредка я даю людям яд, о котором никто не знает, если считаю, что они того заслуживают. Я не беру денег. Я помог многим убийцам.

— Прекрасно, — заявил Сэнгстрем. — Прошу вас, дайте мне его поскорее.

Фармацевт улыбнулся.

— Уже. К тому времени, как вскипел кофе, я решил, что вы вполне заслуживаете небольшой дозы. Как я уже говорил, вы получили ее бесплатно, но противоядие стоит денег.

Сэнгстрем побледнел. Но он заранее подготовился — если не к такому обороту дела, то во всяком случае к шантажу или обману — и, не колеблясь, вытащил из кармана пистолет.

Маленький фармацевт ухмыльнулся.

— Не посмеете. Разве удастся вам найти противоядие, — он махнул рукой на полки, — среди тысячи пузырьков и бутылок? Или, наоборот, быстродействующий яд? Конечно, вы можете решить, что я вас обманул и никакого яда не существует. Что ж, в таком случае стреляйте. Ответ вы узнаете часа через три, когда он начнет действовать.

— Сколько стоит противоядие? — хрипло спросил Сэнгстрем.

— Цена вполне разумная: тысячу долларов. В конце концов, каждый человек должен жить, и если мое хобби — предотвращать убийства, почему бы мне на нем не заработать? Как вы считаете?

Сэнгстрем проворчал что-то нечленораздельное, положил пистолет рядом с собой на стол, вытащил бумажник и отсчитал тысячу долларов сотенными купюрами. Прежде всего необходимо получить противоядие, а там можно посчитаться с проклятым гномом.

Фармацевт спокойно сидел на стуле, не делая попытки забрать деньги.

— И еще одна маленькая деталь, — сказал он. — Вы сейчас напишете письмо, где расскажете о своем намерении, надеюсь, бывшем. Затем вам придется подождать, пока я отправлю его своему знакомому из уголовной полиции. Это послужит гарантией безопасности как вашей жены, так и моей лично. Как только я опущу письмо в ящик, вы получите противоядие. Вот перо и бумага. Да, кстати, еще одна просьба, но я на ней не настаиваю. Пожалуйста, рассказывайте повсюду о моем замечательном яде. Кто знает, мистер Сэнгстрем? Если у вас есть враги, жизнь, которую вы спасете, может оказаться вашей собственной.

Добро пожаловать в сумасшедший дом!

I

Так уж получилось: проснувшись, он все знал. Сомнения окончательно его оставили, когда он стоял у окна в комнате редакции и смотрел, как косые лучи утреннего солнца освещают здания, стоящие напротив, отбрасывая длинные тени на тротуары. Он знал, что очень скоро, возможно даже сегодня, произойдет нечто важное. Хорошее или плохое — неизвестно, но его мучили мрачные предчувствия. И не без причины: сюрпризы редко бывают приятными, в особенности если речь идет о серьезных вещах. Беда может прийти с любой стороны, а разнообразие причин бесконечно велико.

— Здравствуйте, мистер Вайн, — послышался голос у него за спиной.

Он медленно отвернулся от окна, что само по себе было странно: обычно движения этого невысокого подвижного человека напоминали стремительные и легкие движения кошки. Но сейчас что-то заставило его не спешить, словно он больше не рассчитывал увидеть игру светотени за стеклом.

— Привет и тебе, Рыжий, — ответил он.

Веснушчатый мальчик-рассыльный сказал:

— Его милость желают вас видеть.

— Прямо сейчас?

— Ну нет. Как вам удобно. Может быть, на следующей неделе. Если вы заняты, назначьте время.

Он взял Рыжего за подбородок, и рассыльный отступил назад, делая вид, что ужасно напуган.

Подойдя к автомату с охлажденной водой, он нажал на кнопку, и вода полилась в бумажный стаканчик.

Гарри Уилер заглянул в комнату и сказал:

— Здорово, Наппи. Что случилось? Вызывают на ковер?

— Конечно, чтобы сообщить о повышении, — отозвался он, выпил воду из стаканчика, смял его и выбросил в корзинку для мусора.

Потом он вышел в коридор, сделал несколько шагов и оказался в кабинете.

Уолтер Дж. Кэндлер, главный редактор, оторвался от лежащих на столе бумаг и приветливо сказал:

— Присаживайтесь, Вайн. Я сейчас закончу.

И снова опустил взгляд на бумаги.

Он уселся на стул, стоявший напротив стола, вытащил сигарету из нагрудного кармана рубашки и закурил. Потом его взгляд уперся в тыльную сторону листа, который изучал главный редактор. Она была девственно чистой.

Главный редактор отложил лист и посмотрел на него.

— Вайн, у меня очень сложный случай. Как раз то, что у вас получается лучше, чем у других.

Он ухмыльнулся, не спуская взгляда с главного редактора.

— Если это комплимент, то спасибо.

— Да, конечно, комплимент. Вам уже приходилось выполнять для нас весьма непростую работу. Однако здесь ситуация иная. Никогда прежде я не просил репортера сделать то, чего не стал бы делать сам. Я бы не стал, поэтому и вас просить об этом не буду.

Главный редактор взял лист бумаги, который изучал перед приходом Вайна, и вновь положил его на стол, даже не опустив взгляда.

— Вы когда-нибудь слышали об Элсворте Джойсе Рэндольфе?

— Главе психиатрической больницы? Да, черт побери, я с ним пару раз встречался, но не более того.

— И какое впечатление он на вас произвел?

Он чувствовал, как внимательно смотрит на него главный редактор, как будто ответ на этот вопрос был очень важен.

— Что вас интересует? — спросил он. — Что вы имели в виду? Вы хотите знать, симпатичный ли он парень, хороший ли политик, обладает ли манерами профессионального психиатра?

— Насколько вменяемым он вам показался?

Он посмотрел на Кэндлера и понял, что тот не шутит. Лицо главного редактора стало совершенно непроницаемым.

Он рассмеялся, но тут же резко оборвал смех. Наклонившись вперед над столом Кэндлера, он спросил:

— Элсворт Джойс Рэндольф. Вы говорите об Элсворте Джойсе Рэндольфе?

Кэндлер кивнул.

— Доктор Рэндольф был здесь сегодня утром. И поведал мне довольно странную историю. Он не просил ее опубликовать. Он лишь хотел, чтобы я ее проверил, прислав своего лучшего репортера. Сказал, что, если все подтвердится, мы можем напечатать его рассказ крупными красными буквами на передней полосе. — Кэндлер мрачно ухмыльнулся. — Ну, это в наших силах.

Он потушил сигарету и внимательно посмотрел на Кэндлера.

— Рассказанная доктором Рэндольфом история настолько необычна, что у вас появились сомнения относительно его вменяемости?

— Совершенно верно.

— А почему вам кажется, что задание трудное?

— Док сказал, что репортер сможет проверить истинность его рассказа только изнутри.

— Вы хотите сказать, что мне придется отправиться туда в качестве санитара или в каком-нибудь другом качестве?

— Вот именно, в другом, — сказал Кэндлер.

— Ага.

Он встал со стула и, подойдя к окну, повернулся спиной к главному редактору. Солнце практически не успело переместиться. Однако тени на улице выглядели иначе — тут не могло быть никаких сомнений. И лабиринт теней внутри его души также изменился. Да, он знал, что нечто похожее произойдет. Он повернулся и сказал:

— Нет. Проклятье, нет.

Кэндлер едва заметно пожал плечами:

— Не могу вас винить. Я вас даже ни о чем не просил. Сам бы я не согласился.

— И что, по словам Элсворта Джойса Рэндольфа, происходит в его сумасшедшем доме?

— Я ничего не могу вам рассказать, Вайн. Я обещал Рэндольфу — вне зависимости от того, согласитесь вы отправиться к нему в клинику или нет.

— Значит, даже если я соглашусь, я не буду знать, что искать?

— Именно. Иначе эксперимент лишится объективности. Вы станете искать нечто определенное — и найдете, есть оно там или нет. Или будете настолько предубеждены, что, обнаружив истину, откажетесь в нее поверить, даже если она укусит вас за ногу.

Он отошел от окна, остановился перед столом и стукнул по нему кулаком.

— Черт возьми, Кэндлер, почему я? Вы же знаете, что произошло со мной три года назад.

— Да, конечно. Амнезия.

— Конечно, амнезия. Всего-то и дел. Но я никогда не скрывал, что не сумел полностью от нее избавиться. Мне тридцать лет — или нет? Мои воспоминания берут свое начало три года назад. Вы себе представляете, каково это — каждый раз наталкиваться на непреодолимую стену? О, безусловно, я знаю, что находится по другую сторону стены. Знаю, поскольку мне рассказали. Мне известно, что десять лет назад я начал работать здесь рассыльным. Знаю, где и когда родился, знаю, что мои родители умерли. Я знаю, как они выглядели, — но только благодаря тому, что видел фотографии. Я знаю, что у меня нет жены и детей, потому что все так говорят. Конечно, с тех пор моя жизнь складывается удачно. После того как я вышел из больницы — а я не помню, из-за чего туда попал, говорят, был какой-то несчастный случай, — мне повезло, поскольку я по-прежнему умел писать репортажи, хотя мне пришлось заново выучить имена всех сотрудников газеты. Мое положение было ничуть не хуже, чем у репортера-новичка, неожиданно оказавшегося в незнакомом городе. И все старались мне помочь.

Кэндлер поднял руку, чтобы остановить поток его слов.

— Ладно, Наппи. Вы отказались, и этого достаточно. Я не совсем понимаю, какое отношение ваше прошлое имеет к истории Рэндольфа, но вам достаточно один раз сказать «нет». Давайте забудем о моем предложении.

Однако он никак не мог успокоиться.

— Вы не видите, как это связано с историей Рэндольфа? Вы просите — ну ладно, не просите, а предлагаете, — чтобы я прикинулся сумасшедшим и отправился в клинику в качестве пациента. Но где человек возьмет уверенность в себе, если он даже не знает, в какую школу ходил, не в силах вспомнить, при каких обстоятельствах познакомился с людьми, с которыми работает каждый день, не помнит, как пришел в газету, — короче, не имеет ни малейшего представления о том, что с ним происходило более трех лет назад!

Он вновь стукнул кулаком по столу, но затем на его лице появилось виноватое выражение.

— Извините. Я не собирался скандалить.

— Присядьте, — предложил Кэндлер.

— Я же сказал, что отказываюсь.

— Все равно присядьте.

Он сел, вытащил еще одну сигарету и закурил.

— Я не хотел об этом говорить, — продолжал Кэндлер, — но теперь должен. Я не знал, что вы до сих пор болезненно относитесь к своей амнезии. Мне казалось, она уже в прошлом. Послушайте, когда доктор Рэндольф попросил прислать нашего лучшего репортера, я сразу же рассказал ему о вас. И о вашем прошлом. Кстати, он тоже вспомнил, что вы с ним встречались. Однако он не знал, что у вас была потеря памяти.

— И вы предложили мою кандидатуру именно по этой причине?

— Давайте вернемся к вашему вопросу позже. Доктор Рэндольф сказал, что, пока вы будете находиться в клинике, он с радостью попробует применить новые, более мягкие формы шоковой терапии, которые могут помочь вам вернуть утраченные воспоминания. Он считает, что у вас есть вполне реальные шансы.

— Однако он не дал никаких гарантий.

— Рэндольф сказал, что шансы велики и что вреда это точно не причинит.

Он погасил сигарету, хотя успел сделать всего три затяжки, и молча посмотрел на Кэндлера. Редактор прекрасно понимал, о чем думает Вайн.

— Успокойтесь, мой мальчик, — сказал Кэндлер. — Не забывайте, я заговорил о предложении Рэндольфа только после того, как вы сами сказали, что вас сильно тревожит потеря памяти. Я вовсе не пытался использовать его предложение в качестве последнего довода. Просто я хочу быть с вами абсолютно честным.

— Честным!

Кэндлер пожал плечами.

— Вы сказали «нет». Я принял ваш отказ. А потом вы начали вопить, и мне пришлось заговорить о том, о чем я собирался молчать. Забудем о моем предложении. Как продвигается ваш репортаж о взятках? Нашли новые улики?

— Вы собираетесь предложить расследование в клинике кому-нибудь другому?

— Нет. Вы самая подходящая кандидатура.

— Но в чем состоит проблема? Она должна быть совсем необычной, если вы ставите под сомнение вменяемость доктора Рэндольфа. Он считает, что его врачи должны поменяться местами с пациентами, или что? И как я туда попаду?

Он рассмеялся.

— Ах да, конечно, вы не можете мне рассказать. Великолепная приманка, лучше не придумаешь. Любопытство — и надежда пробить стену. А как насчет всего остального? Если я скажу «да», как долго мне придется там оставаться? И какие там условия? Как я выйду на свободу? И как мне туда попасть?

— Вайн, — медленно заговорил Кэндлер, — я уже не уверен, что хочу, чтобы вы туда отправились. Забудьте о моем предложении.

— Вот уж нет. Во всяком случае до тех пор, пока вы не ответите на мои вопросы.

— Хорошо. Вы отправитесь в клинику анонимно, так что ваша репутация не пострадает, если у вас ничего не получится. Ну а если вы добьетесь успеха, то сможете рассказать всю правду, в том числе и о тайном сговоре с доктором Рэндольфом относительно вашего проникновения в клинику. Никто не будет оказывать на вас давления. Возможно, вы справитесь за несколько дней — и в любом случае проведете там не более пары недель.

— Кто, кроме Рэндольфа, будет знать, зачем я ложусь в клинику?

— Никто. — Кэндлер наклонился вперед и поднял четыре пальца левой руки. — В курсе событий будет четыре человека. Вы. — Он указал на один палец. — Я. — Он показал на второй. — Доктор Рэндольф. — Третий палец. — И еще один репортер из нашей газеты.

— Я не против, но зачем нам нужен еще один репортер?

— В качестве посредника. Во-первых, он пойдет с вами к психиатру — Рэндольф порекомендует доктора, которого вы сумеете без труда обмануть. Репортер сыграет роль вашего брата, он попросит, чтобы вас осмотрели и поставили диагноз. Вы должны будете его убедить в том, что спятили. Конечно, потребуются свидетельства двух врачей, чтобы отправить вас в клинику, но вторым станет сам Рэндольф. Ваш мнимый брат выберет Рэндольфа.

— И я отправлюсь в клинику под вымышленным именем?

— Если захотите. Конечно, в этом нет никакой необходимости.

— По-моему, тоже. Естественно, никакая информация не должна просочиться в газеты. И предупредите всех в газете, кроме моего… кстати, если я буду пользоваться своим именем, то брата не удастся придумать. Но Чарли Дорр, мой двоюродный брат и ближайший родственник, работает у нас в отделе распространения. Он подойдет, не так ли?

— Безусловно. Но потом ему и в дальнейшем придется исполнять роль посредника. Посещать вас в клинике и приносить сюда ваши сообщения.

— А если через две недели мне ничего не удастся обнаружить, вы меня вытащите из клиники?

Кэндлер кивнул:

— Я свяжусь с Рэндольфом, он вас осмотрит и объявит, что вы поправились. Вы вернетесь обратно, и все будут считать, что вы уходили в отпуск.

— И какой вид безумия я должен симулировать?

Кэндлер заерзал на своем кресле.

— Ну… почему бы не использовать историю с Наппи? Я хочу сказать, паранойя — это форма безумия, которая, как сказал мне доктор Рэндольф, не имеет никаких физических симптомов. Это лишь мания, опирающаяся на события реального мира. Параноик может быть разумен во всех аспектах жизни, кроме одного.

Он со слабой улыбкой посмотрел на Кэндлера:

— Вы считаете, что мне следует вообразить себя Наполеоном?

Кэндлер развел руками.

— Вы сами можете выбрать себе манию. Но вам не кажется этот вариант естественным? Газетчики постоянно называют вас Наппи. И… — Кэндлер заметно смутился, — все прочее. — Затем он встряхнул головой и посмотрел на репортера. — Так вы действительно хотите взяться за это задание?

Вайн встал:

— Думаю, да. Завтра утром я дам вам знать. Мне необходимо немного пожить с этой мыслью, но неофициально — да. Вас такой вариант устраивает?

Кэндлер кивнул.

— Сейчас я намерен уйти — мне нужно сходить в библиотеку и почитать про паранойю. К тому же другой работы у меня сейчас нет. А вечером я поговорю с Чарли Дорром. Идет?

— Отлично. Спасибо.

Он улыбнулся Кэндлеру и наклонился над столом:

— Теперь, когда все так далеко зашло, я открою вам один секрет. Только никому не говорите. Я — Наполеон!

Отличная заключительная реплика — и он ушел.

II

Надев пиджак и шляпу, он вышел из прохлады кондиционеров и оказался под лучами жаркого солнца. Он покинул тихое безумие редакции, которое там наступает, когда близится время сдачи очередного номера, и оказался в другом сумасшедшем доме — знойного июльского дня.

Сдвинув шляпу, он вытер лоб носовым платком. Куда он направляется? Нет, только не в библиотеку, изучать паранойю; это был лишь удобный предлог, чтобы получить выходной. Два года назад он прочитал все, что только сумел добыть, о паранойе и смежных областях психиатрии. И стал настоящим экспертом. Он мог с легкостью обмануть любого врача и убедить его в своей нормальности — или безумии.

Углубившись в парк на север, он нашел удобную скамейку в тени, уселся, снял шляпу и еще раз протер носовым платком лицо.

Он смотрел на ярко-зеленую траву в лучах полуденного солнца, на голубей, трясущих при ходьбе своими глупыми головами, на рыжую белку, которая спустилась по стволу дерева, бросила на него быстрый взгляд и торопливо вскарабкалась обратно.

И он стал размышлять о стене амнезии, вставшей в его сознании три года назад.

На самом деле эта стена вовсе не была стеной. Фраза завораживала его. Голуби на траве, стена в голове. Двадцать семь лет жизни до несчастного случая. Три года после него.

Нет, это части не одной и той же жизни.

Впрочем, никто ничего не знал. До сегодняшнего дня он даже намекнуть на правду не осмеливался — если это действительно правда. Выходя из кабинета Кэндлера, он впервые произнес ее вслух, в качестве фразы, завершающей разговор, зная, что главный редактор воспримет его слова как шутку. Однако он понимал, что должен соблюдать осторожность: стоит начать слишком часто произносить вслух эти слова, и у окружающих появятся ненужные вопросы.

Он вышел на свободу, а не остался в клинике только благодаря тому, что среди прочих полученных им ранений сломал челюсть. Именно сломанная челюсть — она была в гипсе, когда он пришел в себя через сорок восемь часов после того, как его автомобиль врезался в грузовик в десяти милях от города, — не позволяла ему говорить в течение трех недель.

К концу трех недель, несмотря на переполнявшие его боль и замешательство, он сумел придумать стену. Амнезия оказалась очень удобным объяснением, куда более достоверным, чем правда, как он ее понимал.

Но правильно ли он все понимает?

Вот уже три года его преследует призрак — с тех самых пор, как он пришел в себя в белой комнате и увидел незнакомца в необычной одежде, который сидел возле его постели, совсем не похожей на койки полевых госпиталей, в которых ему доводилось бывать. Он с удивлением разглядывал кровать со странным сооружением над головой. А когда он перевел глаза с незнакомца на свое тело, то сразу увидел, что одна его нога и обе руке в гипсе, а нога еще и подвешена к блоку, укрепленному на потолке.

Он попытался открыть рот и спросить, где находится и что с ним произошло, но обнаружил, что и челюсть закована в гипс.

Оставалось лишь смотреть на незнакомца и надеяться, что тот сам все ему расскажет, и незнакомец улыбнулся и сказал:

— Привет, Джордж. Ты снова с нами, да? С тобой все будет хорошо.

Язык показался ему странным, пока он не сообразил: английский. Значит, он попал в руки к англичанам? Он плохо знал их язык, однако прекрасно понимал речь незнакомца. И почему незнакомец называет его Джорджем?

Возможно, сомнения отразились в его глазах, поскольку незнакомец подошел поближе к постели.

— Быть может, ты еще не до конца пришел в себя, Джордж. Ты попал в серьезную аварию. Твоя машина врезалась в грузовик со щебенкой. Это случилось два дня назад, но ты очнулся только сейчас. С тобой все будет в порядке, но некоторое время, пока все кости не срастутся, тебе придется провести в больнице. Однако никаких других серьезных ранений ты не получил.

На него накатили волны боли, смывая удивление и сомнения, и он закрыл глаза.

— Мы сделаем вам укол, мистер Вайн, — послышался женский голос.

Но он не осмелился еще раз открыть глаза. Сражаться с болью легче, когда ничего не видишь.

Он ощутил укол иглы в предплечье. И очень скоро провалился в пустоту.

Когда он снова пришел в себя — двенадцать часов спустя, как он узнал впоследствии, — то обнаружил, что по-прежнему находится в белой комнате, на той же диковинной кровати, только теперь в комнате была женщина в странном белом костюме. Она стояла в ногах его постели и изучала лист бумаги, приколотый к дощечке.

Она улыбнулась ему, как только увидела, что он открыл глаза.

— Доброе утро, мистер Вайн. Надеюсь, вам лучше. Я скажу доктору Холту, что вы проснулись.

Она ушла и вскоре вернулась с мужчиной, одетым не менее странно, чем первый незнакомец, который называл его Джорджем. Доктор посмотрел на него и улыбнулся.

— Наконец у меня появился пациент, который не может мне возражать. И даже писать записки. — Потом его лицо стало серьезным. — Вы испытываете боль? Моргните один раз, если нет, и два раза, если вам больно.

Сейчас боль была не слишком сильной, и он моргнул один раз. Доктор удовлетворенно кивнул.

— Ваш кузен постоянно нам звонит, — продолжал доктор. — Он будет доволен, что вы уже в состоянии, ну, если не говорить, то слушать. Полагаю, ему можно навестить вас сегодня вечером.

Сиделка поправила одеяло, а потом они проявили сострадание и ушли, оставив его одного. Наконец у него появилась возможность разобраться в собственных мыслях.

Разобраться? Все это происходило три года назад, а он до сих пор так ничего и не понял.

Удивительный факт: они говорят на английском, и он прекрасно понимает их варварский язык, несмотря на то что раньше практически его не знал. Как мог несчастный случай привести к такому?

А еще они называют его совсем другим именем.

«Джордж» — так обратился к нему вчера вечером незнакомец. А сиделка произнесла «мистер Вайн». Джордж Вайн — несомненно, английское имя.

Но одна вещь потрясла его в тысячи раз больше всего остального: вчерашние слова незнакомца (возможно, это кузен, о котором упоминал доктор?) относительно несчастного случая. «Твоя машина врезалась в грузовик со щебенкой».

Поразительная вещь, сплошные противоречия: он знает, что такое автомобиль и что такое грузовик. И не помнит, как вел машину и как произошло столкновение… ничего не помнит после того, как сидел в палатке после Лоди…[70] но… но каким образом изображение автомобиля с бензиновым двигателем возникло в его сознании? Ведь раньше он никогда не слышал ни о чем подобном.

Произошло какое-то безумное смешение двух миров. Мир, в котором он прожил двадцать семь лет, мир, в котором он родился двадцать семь лет назад, 15 августа 1769 года, на Корсике. Мир, в котором заснул — как ему казалось прошлой ночью — в палатке под Лоди, в должности генерала итальянской армии после своей первой значительной победы.

И — этот беспокойный белый мир, в котором он проснулся, белый мир, где все разговаривают по-английски, который (теперь, когда у него появилась возможность подумать, он понял это) сильно отличается от английского, слышанного им в Валенсии и Тулоне, но который он прекрасно понимал и не сомневался, что сможет на нем говорить, как только срастется челюсть. Мир, где люди называли его Джорджем Вайном и произносили слова, ему неизвестные, но порождавшие в его сознании определенные картины.

Автомобиль, грузовик. Разные виды машин — слово само всплыло в сознании. Он сосредоточился на том, что такое машина и как она работает, и тут же наткнулся на соответствующую информацию. Блок цилиндров, поршни, которые приводятся в движение взрывами паров бензина при помощи электрической искры от генератора…

Электричество. Он открыл глаза, посмотрел вверх, на озаренный отраженным светом потолок, и понял, что знает: это электрический свет — и в целом даже понимает, что такое электричество.

Итальянец Гальвани… да, он читал об экспериментах Гальвани, но от них не было никакой практической пользы, например такого яркого света. Глядя на отраженный свет, он представил себе мощь генератора водяных электростанций, бесконечные мили проводов, двигатели, приводящие в движение генераторы. Он затаил дыхание — новые понятия пришли к нему из глубин собственного мозга.

Первые неуверенные эксперименты Гальвани со слабыми токами и дергающимися лягушачьими лапками едва ли могли предвещать создание удивительного света, потерявшего всю свою таинственность, — и это самое странное. Часть его сознания находила свет невероятным, а другая относилась к нему как к чему-то естественному и понимала общие принципы его существования.

«Что ж, — подумал он, — сейчас прикинем: электрический свет изобретен Томасом Алвой Эдисоном примерно…» Смешно, он собирался сказать «около 1900 года», но сейчас ведь 1796-й!

А потом ему в голову пришла еще более ужасная мысль, и он попытался сесть, но помешали жгучая боль и гипс. 1900 год давно прошел, подсказала ему память, и Эдисон умер в 1931-м, а человек по имени Наполеон Бонапарт умер за сто десять лет до этого — в 1821 году.

Вот тогда он едва не сошел с ума.

Так или иначе, но тот факт, что он не мог говорить, спас его от сумасшедшего дома. У него появилось время все обдумать и понять, что он должен имитировать амнезию, сделать вид, что ничего не помнит о своей жизни до катастрофы. Из-за амнезии человека не сажают в сумасшедший дом. Ему рассказывают, кто он такой, а потом разрешают вернуться к прежней жизни. И у него появляется шанс связать все концы, сплести их в единую нить, бесконечно повторяя попытки вспомнить прошлое.

Три года назад он сумел это сделать. А завтра намерен пойти к психиатру и заявить, что он — Наполеон!

III

Солнце приближалось к горизонту. Над головой, словно огромная птица, пролетел самолет. Он поднял глаза к небу, не выдержал и рассмеялся, но его смех прозвучал тихо и совсем не походил на смех безумца. Просто ему стало ужасно смешно, когда он представил себе, как Наполеон Бонапарт летит на таком самолете, — сама идея показалась чудовищной.

Он никогда не летал на самолете, во всяком случае воспоминаний у него не сохранилось. Возможно, Джордж Вайн летал; за двадцать семь прожитых лет — почему бы и нет? Но значит ли это, что он летал? Еще один вопрос, на который нет ответа.

Он встал и зашагал дальше. Почти пять часов, скоро Чарли Дорр отправится домой обедать. Наверное, лучше позвонить ему сейчас и договориться о встрече.

Зайдя в ближайший бар, он позвонил, и ему удалось поймать Чарли.

— Это Джордж. Ты вечером будешь дома?

— Конечно, Джордж. Я собирался поиграть в покер, но все отменил, когда узнал, что ты придешь.

— Когда ты узнал… А, тебе звонил Кэндлер?

— Да. Послушай, я не знал, что ты позвонишь, иначе я бы позвал Марджи. Может, сходим куда-нибудь пообедать? Она наверняка не станет возражать; я ей позвоню, если ты не против.

— Лучше не стоит, Чарли. Я уже договорился относительно обеда. Да и покер тебе не нужно отменять. Я зайду около семи и не отниму у тебя много времени. Мне хватит часа. Ты ведь никуда не уйдешь до восьми, верно?

— Не беспокойся, сегодня мне и самому не очень хотелось играть в карты. К тому же ты давно ко мне не заходил. Жду тебя в семь.

Подойдя к стойке, он заказал пива. Почему он отказался от приглашения на обед? Наверное, ему хотелось еще пару часов провести в одиночестве перед разговором с кем бы то ни было, даже с Чарли и Марджи.

Он неторопливо потягивал пиво, решив, что сегодня это будет единственная кружка: необходимо сохранить трезвую голову. Еще не поздно отказаться, он ведь оставил себе лазейку. Утром он зайдет к Кэндлеру и скажет, что передумал.

Поверх края кружки он смотрел на себя в зеркало на задней стене бара. Маленький, рыжеволосый, с веснушками на носу, коренастый. Маленький и коренастый вполне подходило, но все остальное! Ни малейшего сходства.

Он медленно выпил еще одну кружку и в половине шестого вышел из бара.

И вновь пошел пешком — теперь в сторону центра. Миновал здание «Блейд» и посмотрел на окно третьего этажа, откуда разглядывал улицу, когда Кэндлер его вызвал. Интересно, доведется ли ему еще когда-нибудь сидеть возле окна и глазеть на залитую утренним солнцем улицу?

Возможно. А может быть, и нет.

Он подумал о Клэр. Хочет ли он встретиться с ней сегодня вечером?

Если быть честным с самим собой, то, пожалуй, нет. Но если он исчезнет на две недели, не предупредив, о ней можно забыть.

Нет, так поступать он не станет.

Он зашел в аптеку и позвонил ей домой.

— Это Джордж. Послушай, Клэр, завтра я отправляюсь на задание. Не знаю, сколько времени оно может занять, — от нескольких дней до двух недель. Давай встретимся сегодня вечером, чтобы попрощаться?

— Хорошо, Джордж. В котором часу?

— После девяти, но не слишком поздно. Тебя устраивает? Сначала я зайду по делу к Чарли и, возможно, задержусь у него до девяти.

— Конечно, Джордж. В любое время.

Он подошел к стойке и, хотя ему не хотелось есть, заказал сэндвич и кусок пирога. Потом посмотрел на часы. Четверть седьмого. Если идти пешком, то к семи он как раз будет у Чарли. И он пошел пешком.

Чарли встретил его у двери. Приложив палец к губам, он кивнул в сторону кухни, где Марджи вытирала тарелки.

— Я ничего не сказал Марджи, не стоит ее тревожить.

Он хотел спросить, почему его новое задание может встревожить Марджи, но промолчал. Возможно, его пугал ответ. Получилось бы, что Марджи продолжает беспокоить его судьба, а это плохой знак. Ему казалось, что в последние три года все складывалось нормально.

В любом случае он не успел бы задать вопрос, поскольку Чарли завел его в гостиную, а оттуда до кухни рукой подать.

— Рад, что ты решил сыграть партию в шахматы, Джордж, — заявил Чарли. — Марджи собралась в кино. А я — перекинуться в картишки, чтобы не сидеть дома в одиночестве.

Он достал из шкафа шахматную доску, положил на кофейный столик и принялся расставлять фигуры.

Почти сразу же вошла Марджи с подносом, на котором стояли бокалы с холодным пивом.

— Привет, Джордж. Я слышала, ты уезжаешь на пару недель.

Он кивнул:

— Вот только не знаю куда. Кэндлер, наш главный редактор, спросил, готов ли я к поездке в другой город, и я согласился. Завтра он мне расскажет.

Чарли зажал в правой и левой руке по пешке, он коснулся левой и получил белые. И сразу двинул королевскую пешку вперед на два поля, а когда Чарли ответил тем же, сделал ход ферзевой пешкой.

Между тем Марджи вертелась у зеркала, поправляя шляпку.

— На случай, если ты уже уйдешь, когда я вернусь, прощаюсь и желаю тебе удачи.

— Спасибо, Марджи. До встречи.

Она подошла к нему и быстро поцеловала в лоб.

— Береги себя, Джордж.

На мгновение его глаза встретились с голубыми глазами Марджи, и он подумал, что она о нем тревожится. И это слегка его напугало.

Как только дверь за ней закрылась, он сказал.

— Давай не будем заканчивать партию, Чарли, а сразу перейдем к делу, поскольку в девять я должен быть у Клэр. Я не знаю, как долго буду отсутствовать, поэтому хотел с ней попрощаться.

Чарли посмотрел на него.

— У вас с Клэр серьезно, Джордж?

— Не знаю.

Чарли взял пиво и сделал глоток. А потом заговорил неожиданно быстро и деловито:

— Ладно, давай перейдем к делу. Завтра в одиннадцать часов мы идем на прием к человеку по фамилии Ирвинг. Доктор В. И. Ирвинг, квартал Эпплтон. Он психиатр, его рекомендовал доктор Рэндольф. Я звонил ему сегодня утром после того, как поговорил с Кэндлером. А Кэндлер уже успел связаться с Рэндольфом. Я представился своим настоящим именем и рассказал ему следующее: у меня есть кузен, который в последнее время ведет себя странно. Я бы хотел, чтобы доктор с ним поговорил. Я не назвал имя кузена и не рассказал, что именно в его поведении меня насторожило. Объяснил это тем, что хотел бы услышать непредвзятое мнение. Еще я сообщил, что уговорил тебя встретиться с психиатром, но я знаком только с Рэндольфом. Я позвонил Рэндольфу, а он посоветовал нам обратиться к доктору Ирвингу, поскольку сам он почти не занимается частной практикой. Еще я доложил, что являюсь твоим ближайшим родственником — больше у тебя никого нет. Таким образом, Рэндольф станет вторым специалистом, который подпишет необходимые бумаги. Если ты сумеешь убедить Ирвинга, что нуждаешься в госпитализации, я смогу настоять, чтобы тебя осмотрел Рэндольф. В такой ситуации Рэндольф, естественно, отказываться не станет.

— Ты ничего не сказал доктору относительно вида безумия, которым я страдаю?

Чарли покачал головой.

— Таким образом, завтра никто из нас не пойдет на работу в «Блейд». Я уйду из дома в обычное время, и Марджи ничего не заподозрит, а с тобой мы встретимся в центре — скажем, в вестибюле «Кристины» — без пятнадцати одиннадцать. И если ты сумеешь убедить Ирвинга, что нуждаешься в лечении, мы свяжемся с Рэндольфом и завтра же покончим с формальностями.

— А если я передумаю?

— Тогда я отменю встречу. Вот и все. Послушай, кажется, мы все обсудили. Давай сыграем партию; сейчас всего двадцать минут восьмого.

Он покачал головой:

— Я бы предпочел просто поговорить, Чарли. Кроме того, ты кое-что забыл. Как часто ты намерен меня навещать, чтобы передавать мои отчеты Кэндлеру?

— О да, конечно, запамятовал. Я буду приходить в дни, отведенные для посещений, — три раза в неделю. По понедельникам, средам и пятницам. Завтра пятница, ты ляжешь в клинику. Значит, я первый раз навещу тебя в понедельник.

— Ладно. Скажи, Чарли, а Кэндлер намекал тебе, что мне предстоит узнать в клинике?

Чарли Дорр задумчиво покачал головой:

— Нет, ни слова. А о чем речь? Или все настолько секретно, что ты не можешь мне рассказать?

Он задумчиво посмотрел на Чарли. И неожиданно понял, что не в силах сказать ему правду: ведь он и сам ничего не знает. Ему не хотелось выглядеть глупо в глазах своего кузена. Когда он разговаривал с Кэндлером, доводы редактора показались ему резонными, но сейчас…

— Ну, если он промолчал, то и мне лучше держать рот на замке, Чарли. — Поскольку собственные слова показались ему не слишком убедительными, он добавил: — К тому же я обещал Кэндлеру.

Оба бокала опустели, и Чарли отправился на кухню, чтобы вновь их наполнить.

Он последовал за Чарли, предпочитая разговаривать в неформальной обстановке кухни. Усевшись верхом на стул, он оперся локтями на спинку, а Чарли устроился возле холодильника.

— За тебя! — сказал Чарли, и они выпили, а потом Чарли спросил: — Ты приготовил историю для дока Ирвинга?

Он кивнул.

— Кэндлер рассказал тебе, о чем я намерен говорить врачу?

— Ты хочешь признаться ему, что ты Наполеон? — со смехом спросил Чарли.

Был ли его смех искренним? Он посмотрел на Чарли и понял, что его предположения не имеют под собой никакой почвы. Чарли всегда был честным и откровенным парнем. Чарли и Марджи — его лучшие друзья, точнее, были лучшими друзьями в течение тех трех лет, что он их знает. На самом деле, если верить Чарли, намного дольше. Однако он должен спросить, чтобы быть уверенным.

— Чарли, я хочу задать тебе один дьявольски неприятный вопрос. Ты со мной до конца откровенен?

— Что?

— Я задаю тебе дьявольски неприятный вопрос. Слушай, Чарли, вы с Кэндлером не считаете меня сумасшедшим? Возможно, вы с ним договорились засадить меня в клинику или хотя бы убедить сходить к психиатру. И проделали все так, чтобы я не заподозрил подвоха.

Чарли потрясенно посмотрел на него:

— Господи, Джордж, как ты мог такое обо мне подумать?

— Нет, я так не думаю. Но… ты мог посчитать, что это для моего же блага. Послушай, Чарли, если дело действительно обстоит именно так, то я хочу, чтобы ты знал: ты поступаешь нечестно. Завтра я намерен наврать психиатру и постараюсь убедить его в своем безумии. Я попаду в тяжелое положение. Ты меня понимаешь, Чарли?

Чарли слегка побледнел.

— Клянусь богом, Джордж, ничего похожего не было. Я знаю лишь то, что вы с Кэндлером мне рассказали.

— Значит, ты считаешь, что я совершенно нормален?

Чарли облизнул губы.

— Ты хочешь знать правду?

— Да.

— До сих пор я в этом не сомневался. Ну, конечно, амнезия есть некое отклонение от нормы. К тому же ты так от нее и не оправился, но речь ведь о другом?

— О другом.

— Тогда, до сих пор… Джордж, твой вопрос напоминает манию преследования, если ты и в самом деле боишься, что я вступил в заговор с Кэндлером против тебя. Ну зачем нам с Кэндлером тебе лгать?

— Извини, Чарли, — сказал он. — Бес попутал. На самом деле я так не думаю. — Он посмотрел на часы. — Давай закончим партию, ладно?

— Вот и отлично. Подожди, я налью нам пива.

Он играл невнимательно и уже через пять минут умудрился проиграть. Отклонив предложение Чарли отыграться, он откинулся на спинку стула.

— Чарли, ты когда-нибудь слышал о шахматных фигурах черного и красного цвета?

— Н-нет. Черные и белые или красные и белые, других мне не доводилось встречать. А почему ты спрашиваешь?

— Ну… — Он ухмыльнулся. — Наверное, сейчас мне не стоит об этом говорить, ведь я только что заставил тебя усомниться в моей вменяемости, но мне часто снится один и тот же сон. В нем нет ничего особенного, если не считать того, что он все время повторяется. В частности, шахматная партия с красными и черными фигурами. Ну, ты знаешь, как бывает во сне: события представляются реальными, но на самом деле я даже не знаю, шахматы ли это. Однако мне кажется, что я все осознаю. А потом все куда-то исчезает. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Конечно. Продолжай.

— Понимаешь, Чарли, я все время спрашиваю себя: не связаны ли повторяющиеся сны с моей амнезией — стеной, которую мне никак не удается преодолеть? Впервые в жизни… ну, возможно, не в жизни, а за последние три года, которые я помню, мне снятся повторяющиеся сны. Быть может, это знак того, что воспоминания начинают возвращаться. А вдруг у меня когда-то был набор красно-черных фигур? Или в школе, в которую я ходил в детстве, баскетбольные команды носили черную и красную форму — ну, что-нибудь в таком роде?

Чарли довольно долго молчал, а потом покачал головой.

— Нет, — сказал он, — ничего похожего я не помню. Конечно, красное и черное есть в рулетке — rouge et noir. А еще это цвета игральных карт.

— Нет, я практически уверен, что никакой связи с рулеткой или картами нет. Речь идет об игре между красными и черными. Они и есть игроки. Подумай хорошенько, Чарли; но не о том, где ты мог столкнуться с такой идеей, а где и когда это могло произойти со мной.

Некоторое время он наблюдал, как Чарли ищет ответ на его вопрос, а потом махнул рукой.

— Ладно, не напрягайся, Чарли. Выслушай следующую фразу: ярко сияющий.

— Ярко сияющий что?

— Только два слова: ярко сияющий. Они что-нибудь для тебя значат?

— Нет.

— Ну тогда забудь, — сказал он.

IV

Поскольку было еще слишком рано, он обошел вокруг дома Клэр и, погрузившись в унылые размышления, остановился под большим вязом, чтобы выкурить последнюю сигарету.

Впрочем, о чем тут было думать? Нужно попрощаться с ней. Сказать «до свидания». Всего два слова. И уклониться от вопросов — не говорить, куда он направляется и сколько будет отсутствовать. Вести себя спокойно и небрежно, словно они всего лишь знакомые.

Все должно произойти именно так. Он знаком с Клэр Уилсон полтора года, и все это время их отношения остаются неопределенными; так поступать нечестно. Ради нее он должен поставить точку. Ну какое право он имеет просить ее руки, не более чем безумец, возомнивший себя Наполеоном!

Он бросил сигарету на землю и яростно затоптал ее каблуком, а потом решительно поднялся на крыльцо и нажал кнопку звонка.

Клэр сама открыла дверь. Свет, который падал из холла, превращал ее волосы в золотой ореол, оставляя лицо в тени.

Ему так захотелось ее обнять, что он сжал руки в кулаки и опустил их.

— Привет, Клэр, — с глупой усмешкой сказал он. — Как дела?

— Не знаю, Джордж. А у тебя как дела? Разве ты не зайдешь?

Она отошла в сторону, чтобы дать ему войти, и свет озарил ее озабоченное милое лицо. «Она понимает: что-то произошло», — подумал он. Выражение лица и голос выдавали ее беспокойство.

Он не хотел входить.

— Сегодня прекрасная погода, Клэр. Давай погуляем.

— Хорошо, Джордж. — Она вышла на крыльцо. — Вечер действительно прекрасный… а какие красивые звезды на небе! — Она повернулась и посмотрела на него. — Одна из них твоя?

Он слегка вздрогнул. Потом сошел со ступенек крыльца и взял Клэр под руку.

— Все эти звезды мои, — легко ответил он. — Хочешь какую-нибудь купить?

— А ты не подаришь мне одну? Всего одну крошечную звездочку? Пусть мне придется смотреть в телескоп, чтобы ее увидеть.

Они пошли по тротуару, дом Клэр остался у них за спиной, и неожиданно голос у нее изменился и она задала другой вопрос:

— Что случилось, Джордж?

Он открыл рот, чтобы заверить ее, что все в порядке, но закрыл его, так ничего и не сказав. Лгать ей не хотелось, а правду открыть он не мог. Казалось бы, вопрос Клэр упростил ситуацию, но он не знал, что делать.

— Ты хочешь навсегда со мной попрощаться, Джордж? — неожиданно спросила она, когда он так ничего и не ответил.

— Да, — ответил он, и во рту у него пересохло. Сам не понимая, что с ним происходит, он облизнул губы и продолжил: — Боюсь, что так, Клэр.

— Почему?

Он не мог заставить себя посмотреть на нее и упрямо разглядывал тротуар у себя под ногами.

— Я не могу тебе объяснить, Клэр. Но у меня нет другого выхода. Так будет лучше для нас обоих.

— Скажи мне честно, Джордж. Ты действительно уезжаешь? Или это только предлог?

— Нет, я и правда уезжаю и не знаю насколько. Только не спрашивай меня куда. Я не могу тебе сказать.

— Может быть, я сама скажу тебе, Джордж. Ты не возражаешь?

Конечно, он возражал — категорически. Но как можно было сказать об этом Клэр? И он промолчал, поскольку произнести «да» не имел права.

Они шли по маленькому парку, занимающему всего один квартал, — пожалуй, его единственным достоинством было наличие скамеек. Каким-то образом получилось, что они направились к одной из них. В парке прогуливались и другие люди, но довольно далеко. Он так и не ответил на вопрос Клэр.

Она села на скамейку рядом с ним.

— Тебя тревожит состояние твоего рассудка, не так ли, Джордж?

— Ну… в некотором смысле, да.

— И ты уезжаешь, чтобы как-то решить эту проблему? За тобой будут наблюдать и лечить тебя?

— Да, примерно так. Но все непросто, Клэр… и я не имею права рассказать тебе правду.

Она накрыла его руку своей ладонью.

— Я чувствовала, что причина в этом, Джордж. И не прошу тебя что-то мне объяснять. Только… не говори то, что ты собирался сказать. Скажи лучше «до встречи», а не «прощай». Если не хочешь, можешь даже не писать. Только не проявляй благородство и не заканчивай наши отношения сейчас — ради моего блага. По крайней мере, подожди результатов твоей поездки. Хорошо?

Он сглотнул. Она говорила так, словно проблема предельно проста, а на самом деле все было очень запутанно.

— Ладно, Клэр, — с тоской сказал он. — Пусть будет так, как ты хочешь.

Неожиданно она встала.

— Давай вернемся, Джордж.

Он тоже встал.

— Но еще рано.

— Я знаю, но иногда… Мне кажется, сейчас самый подходящий момент, чтобы попрощаться, Джордж. Понимаю, это звучит глупо, но после того, что ты сказал, любые разговоры принесут лишь печаль.

Он тихо рассмеялся:

— Да, я понимаю.

Они молча зашагали к дому Клэр. Он не знал, каким было их молчание — счастливым или грустным, им владели смешанные чувства.

Поднявшись на крыльцо, они оказались в тени. Клэр повернулась к нему.

— Джордж, — тихо сказала она.

Но он молчал.

— Проклятье, Джордж, прекрати вести себя так благородно. Если, конечно, ты меня любишь. И если все это время ты не водил меня за нос.

У него был небогатый выбор: убежать отсюда со всех ног или сделать то, что он сделал. Он обнял Клэр и поцеловал ее. Жадно.

Когда их поцелуй закончился — это произошло далеко не сразу, — он слегка задыхался, а мысли у него перемешались. И он сказал ей слова, которые вовсе не намеревался произносить:

— Я люблю тебя, Клэр. Я люблю тебя, я так тебя люблю.

— И я люблю тебя, дорогой, — ответила Клэр. — Ты ведь вернешься ко мне, правда?

И он ответил:

— Да. Да.

От дома Клэр до его квартиры было четыре мили, но ему показалось, что он добрался за несколько секунд.

Он включил свет в своей комнате и сел у окна, а его разум вновь устремился в лабиринты, по которым блуждал в течение трех лет.

Никаких новых факторов не возникло, но теперь он решил рискнуть. И у него появилась надежда, что все так или иначе разрешится.

За окном яркими бриллиантами сияли звезды. Может быть, одна из них его судьба? Если да, то он последует за ней даже в клинику для душевнобольных. В нем росла уверенность, что все произошло не случайно, что это не простое совпадение, что прозвучавший в виде шутки вопрос на самом деле приведет к истине.

Его путеводная звезда.

Ярко сияющая? Нет, фраза из сна звучала немного иначе. Ярко сияющий. Но что сияет ярко?

А красное и черное? Он обдумал все варианты, которые предложил Чарли, и многое, многое другое. Например, шашки. Нет, не так.

Красное и черное.

Ну, скоро он узнает ответ, ждать осталось недолго.

Немного погодя он отправился спать, однако прошло много времени, прежде чем ему удалось заснуть.

V

Чарли Дорр вышел из кабинета и протянул руку:

— Удачи тебе, Джордж. Доктор готов с тобой поговорить.

Он пожал руку Чарли и сказал:

— Тебе нет смысла меня ждать. Встретимся в понедельник, когда ты придешь меня навестить.

— Я тебя подожду, — возразил Чарли. — Мне ведь сегодня не нужно возвращаться в редакцию. Кроме того, возможно, тебе не придется туда идти.

Он отпустил руку Чарли и всмотрелся в его лицо.

— Что ты хочешь этим сказать, Чарли?

— Что? — удивился Чарли. — Ну, возможно, он скажет, что с тобой все в порядке, или предложит периодически заходить для бесед, пока ты окончательно не поправишься, или… — Чарли немного смутился, — еще что-нибудь.

Не веря своим глазам, он смотрел на Чарли. Он чуть было не спросил: «Кто из нас безумец, я или ты?», но сейчас подобный вопрос прозвучал бы глупо. Однако ему хотелось знать наверняка, что слова Чарли не являются случайной оговоркой; быть может, он слишком вошел в свою роль, когда беседовал с доктором.

— Чарли, разве ты не помнишь, что…

Незаконченный вопрос повис в воздухе, поскольку Чарли смотрел на него, явно ничего не понимая.

Он прочел ответ на лице кузена; зачем слушать, как его произнесут губы Чарли?

— Да брось ты, я тебя подожду. Удачи, Джордж.

Он посмотрел в глаза Чарли и кивнул, а потом решительно вошел в кабинет врача. Закрыв за собой дверь, он внимательно посмотрел на мужчину, который сидел за письменным столом и встал, чтобы поздороваться с новым пациентом. Это был высокий широкоплечий человек с седыми волосами.

— Доктор Ирвинг?

— Да, мистер Вайн. Присаживайтесь, пожалуйста.

Он уселся в удобное мягкое кресло, стоявшее напротив письменного стола.

— Мистер Вайн, — заговорил врач, — первый визит такого сорта всегда довольно труден, прежде всего для пациента. Пока вы не узнаете меня лучше, вам будет непросто преодолеть определенную сдержанность. Не так-то легко говорить о себе. Вы готовы сами все рассказать или предпочитаете, чтобы я задавал вопросы?

Он обдумал вопрос доктора. История, которую он собирался рассказать, была готова, но несколько слов, сказанные Чарли, все меняли.

— Быть может, мне будет легче, если вы станете задавать вопросы, — сказал он.

— Очень хорошо. — Доктор Ирвинг взял карандаш и положил перед собой лист бумаги. — Где и когда вы родились?

Он глубоко вздохнул.

— Насколько мне известно, это произошло на Корсике пятнадцатого августа тысяча семьсот шестьдесят девятого года. Конечно, я не помню, как родился. Однако у меня остались достаточно яркие воспоминания о детстве на Корсике. Мы жили там до тех пор, пока мне не исполнилось десять лет, после чего меня отправили в школу, расположенную в Бриенне.

Вместо того чтобы записывать, доктор барабанил карандашом по столу.

— Какой сейчас месяц и год?

— Август тысяча девятьсот сорок седьмого года. Да, я понимаю, что в таком случае мне должно быть сто семьдесят один год. Вы хотите знать, как я объясняю этот факт? Никак. Как и то, что Наполеон Бонапарт умер в тысяча восемьсот двадцать первом году.

Он откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди, глядя в потолок.

— Я не пытаюсь найти объяснение парадоксам и несоответствиям. Однако прекрасно понимаю, что они имеются. Но если верить моей памяти, отказавшись от логики и всех «за» и «против», я был Наполеоном в течение двадцати семи лет. Я не стану рассказывать о том, что произошло за эти годы: необходимая информация имеется в любом учебнике. Но в тысяча семьсот девяносто шестом году, после сражения у Лоди, будучи командующим итальянской армии, я отправился спать. Насколько мне известно, как любой другой человек. Однако проснулся я — не ощущая, кстати сказать, что мой сон был каким-то необычным, — в больнице. И мне рассказали, что меня зовут Джордж Вайн, что идет тысяча девятьсот сорок четвертый год, а мне двадцать семь лет. Пожалуй, только это и сходилось — возраст. Больше ничего. У меня не осталось ни малейших воспоминаний о прежней жизни Джорджа Вайна до того момента, как я пришел в себя в больнице после автокатастрофы. Теперь я многое знаю о его прежней жизни, но только то, что мне рассказали другие. Я знаю, где и когда он родился, какую посещал школу и когда начал работать в «Блейд». Я знаю, когда он записался в армию и когда демобилизован — в конце тысяча девятьсот сорок третьего года, поскольку у него возникли проблемы с коленом. Кстати, это произошло не во время военных действий, просто несчастный случай.

Доктор перестал постукивать карандашом по столу.

— Вы знали все это в течение трех лет — и никому не рассказывали?

— Да. После катастрофы у меня было время все обдумать, и я решил принять на веру то, что мне сказали относительно моей личности. В противном случае меня бы не выпустили из клиники. Между прочим, я пытался сам найти ответ. Я изучал теорию времени Данна и даже Чарльза Форта![71] — Он неожиданно усмехнулся. — Вы читали о Каспере Хаузере?[72]

Доктор Ирвинг кивнул.

— Возможно, он также не решался рассказать правду. Интересно, сколько еще людей, утверждавших, что они потеряли память, на самом деле говорили неправду, чтобы не признаваться в том, что они помнят вещи совершенно невозможные?

— Ваш кузен, — медленно проговорил доктор Ирвинг, — сказал, что до автокатастрофы вы, как он выразился, были слегка помешаны на жизни Наполеона. Вы что-нибудь об этом помните?

— Я уже говорил вам, что ничего не помню. Но могу подтвердить слова Чарли Дорра. Судя по всему, я, Джордж Вайн, если я когда-нибудь был Джорджем Вайном, действительно интересовался Наполеоном, читал о нем, считал своим героем и довольно много говорил о Наполеоне. Настолько много, что коллеги по редакции дали мне прозвище «Наппи».

— Как я заметил, вы считаете себя и Джорджа Вайна различными личностями. Так являетесь вы Джорджем Вайном или нет?

— Я называюсь им три года. А раньше… я не помню, что был Джорджем Вайном. И не думаю, что являюсь этим человеком. Я полагаю, насколько я вообще могу судить о чем-либо, что три года назад я оказался в теле Джорджа Вайна.

— И что вы делали в течение ста с лишним лет?

— Понятия не имею. Кстати, я не сомневаюсь, что нахожусь в теле Джорджа Вайна. Вместе с ним я унаследовал его умения — за исключением личных воспоминаний. Например, я знаю, как быть репортером, хотя не помню никого из людей, с которыми работал раньше. Я владею английским, а также пишу статьи. Я без проблем обращаюсь с пишущей машинкой. Более того, у меня такой же почерк, как у него.

— Но если вы не считаете себя Джорджем Вайном, как вы объясняете происходящее?

Он наклонился вперед.

— Я считаю, что часть меня — это Джордж Вайн, а часть — нет. Я полагаю, что произошел некий перенос, недоступный сознанию обычных людей. Однако я не думаю, что он обязательно был сверхъестественным или что я безумен. А как думаете вы?

Доктор Ирвинг ничего не ответил и предпочел сменить тему.

— Вы хранили свою тайну в течение трех лет, и я могу вас понять. А теперь вы решили ее раскрыть. По каким причинам? Почему вы изменили свое отношение к происходящему?

Очевидно, этот вопрос тревожил доктора Ирвинга.

— Потому что я не верю в совпадения, — ответил он. — Потому что ситуация изменилась. Потому что я готов рискнуть своей свободой — ведь параноиков запирают в клиниках — ради того, чтобы узнать правду.

— Но что именно изменилось?

— Вчера мой редактор предположил, что я имитирую безумие по вполне практическим причинам. Именно тот вид безумия, о котором идет речь. Конечно, я готов признать такую вероятность. Но жить я могу, только считая себя нормальным. Вы знаете, что вы доктор Уиллард И. Ирвинг; вы в состоянии успешно существовать, только если данное допущение верно, но откуда вы знаете, что это так? Возможно, вы безумны, но уверены, что с вами все в порядке.

— Вы предполагаете, что ваш редактор — участник, э-э, заговора против вас? Вы считаете, что он хочет упрятать вас в клинику?

— Не знаю. Вот что произошло со вчерашнего дня.

Он глубоко вздохнул. И бросился вперед. Он повторил Ирвингу весь свой разговор с Кэндлером, а также слова Кэндлера о докторе Рэндольфе, пересказал свою вчерашнюю беседу с Чарли Дорром и сообщил о недоумевающем Чарли, который поджидал его за дверью.

— Вот и все, — закончил он свой рассказ и с любопытством посмотрел в лицо доктору Ирвингу, пытаясь понять, что тот думает. А потом небрежно добавил: — Естественно, вы мне не верите. Вы считаете, что я безумен.

Встретившись взглядом с доктором Ирвингом, он продолжал:

— У вас нет выбора — если только вы не посчитаете, что я все придумал, чтобы убедить вас в собственном безумии. Как ученый и психиатр, вы не имеете права признать, что вещи, в которые я верю, действительно могут иметь место. Я не прав?

— Боюсь, вы правы. Поэтому…

— Поэтому вам ничего не остается, как подписать мой диагноз. Я решил довести дело до конца. Сейчас я отправлюсь к доктору Элсворту Джойсу Рэндольфу, чтобы он также подписал мне направление в клинику.

— Вы не станете возражать?

— А это может на что-то повлиять?

— В некотором смысле, мистер Вайн. Если пациент относится к психиатру с предубеждением, ему лучше обратиться к другому врачу. Если вам кажется, что доктор Рэндольф вступил против вас в заговор, я бы предложил вам сменить врача.

— Даже если я выбрал Рэндольфа? — тихо спросил он.

Доктор Ирвинг энергично замахал рукой:

— Конечно, если вы и мистер Дорр предпочитаете…

— Мы предпочитаем.

Доктор Ирвинг медленно наклонил седую голову.

— Естественно, вы должны понимать одну вещь: если мы с доктором Рэндольфом решим, что вам следует лечь в клинику, то вовсе не для того, чтобы изолировать вас от общества. Мы постараемся вас вылечить.

Он кивнул.

Доктор Ирвинг встал.

— Вы меня извините? Я позвоню доктору Рэндольфу.

Он смотрел, как доктор Ирвинг выходит во внутреннюю дверь своего кабинета. «Телефон стоит у него на столе, — подумал он. — Доктор не хочет, чтобы я слышал его разговор».

Он молча сидел и ждал возвращения доктора Ирвинга.

— Доктор Рэндольф свободен, — с порога заявил Ирвинг. — Я вызвал такси. Вы подождете еще немного? Я бы хотел поговорить с вашим кузеном, мистером Дорром.

Теперь он даже не повернулся, чтобы проследить взглядом за удаляющимся в другую дверь доктором. Он мог бы подойти к двери и попытаться подслушать разговор, который они вели тихими голосами, но не стал вставать и сидел до тех пор, пока не открылась дверь и голос Чарли произнес:

— Выходи, Джордж. Такси ждет нас внизу.

Они спустились на лифте, сели в такси, и доктор Ирвинг назвал адрес.

Где-то на половине пути он сказал:

— Какой сегодня чудесный день.

— Совершенно верно, — откашлявшись, ответил Чарли.

Оставшуюся часть пути проделали молча.

VI

Его одели в серые брюки и серую рубашку с распахнутым воротом, без галстука, на котором он мог бы попытаться повеситься. По той же причине забрали ремень; впрочем, брюки сидели на нем так плотно, что потерять их он не мог. Решетки на окнах гарантировали, что он не выпадет из окна.

Однако помещение, в которое его поместили, ничем не походило на тюремную камеру: это была просторная больничная палата на третьем этаже. В палате находилось еще семь пациентов, и он принялся их разглядывать. Двое играли в шашки, сидя на полу, а доска лежала между ними. Один сидел на стуле, уставившись в пустоту; двое стояли возле решетки распахнутого окна и мирно о чем-то беседовали. Один читал журнал. Еще один устроился в углу и уверенно играл арпеджио на фортепиано, которого не было и в помине.

Он стоял у стены, продолжая наблюдать за остальными обитателями палаты. После того как он пробыл здесь два часа, ему показалось, что прошло два года.

Беседа с доктором Элсвортом Джойсом Рэндольфом прошла гладко. Она почти не отличалась от разговора с доктором Ирвингом. И не было сомнений, что доктор Рэндольф никогда о нем раньше не слышал.

Конечно, он был готов к такому повороту событий.

Им овладело полное спокойствие. Он решил, что некоторое время не будет ни о чем думать, не станет тревожиться, постарается ничего не чувствовать.

Он подошел к играющим в шашки и стал наблюдать за развитием партии.

Игроки старательно соблюдали правила. Один из них поднял голову и спросил:

— Как вас зовут?

Вполне разумный вопрос; проблема заключалась лишь в том, что ни один человек в своем уме не станет четыре раза подряд задавать один и тот же вопрос.

— Джордж Вайн, — ответил он.

— А меня зовут Бессингтон, Рэй Бессингтон. Называйте меня Рэй. Вы безумны?

— Нет.

— Некоторые из нас лишились рассудка, некоторые — нет. Вот он. — Рэй показал на человека, игравшего на воображаемом фортепиано, — лишился. Вы играете в шашки?

— Не слишком хорошо.

— Вот и отлично. Скоро у нас будет обед. Если хотите что-нибудь узнать, спрашивайте у меня.

— А как отсюда выйти? Подождите, я не шучу. Я совершенно серьезно: какова процедура?

— Раз в месяц вы предстаете перед советом клиники. Они задают вопросы и решают, стоит вам оставаться здесь или нет. Иногда в вас втыкают иголки. Из-за чего вы здесь?

— Из-за чего? Что вас интересует?

— Слабоумие, маниакально-депрессивный психоз, имбецильность, депрессия…

— Ах вот вы о чем. Паранойя, наверное.

— Это плохо. Тогда в вас обязательно будут втыкать иголки.

Прозвенел колокол.

— Обед, — сказал второй игрок в шашки. — Вы пытались совершить самоубийство? Или кого-нибудь убить?

— Нет.

— Тогда вам позволят есть за столом и пользоваться ножом и вилкой.

Дверь палаты распахнулась. Она открывалась наружу. На пороге появился охранник и сказал:

— Пора.

Все вышли в коридор, за исключением человека, который продолжал сидеть на стуле и смотреть в пустоту.

— А как же этот? — спросил он у Рэя Бессингтона.

— Сегодня он останется без обеда. У него маниакально-депрессивный психоз, и сейчас наступил период депрессии. Здесь разрешается пропускать один прием пищи, а если отказываешься есть в следующий раз, тебя кормят насильно. Вы страдаете от депрессии?

— Нет.

— Вам повезло. Это настоящий ад, когда начинаешь терять интерес к жизни.

Столовая оказалась огромной. За столами на скамейках сидели многочисленные пациенты в серых рубашках и брюках. Охранник взял его за руку и показал место рядом с дверью. Он увидел маленькую тарелку с едой и ложку.

— А разве мне не дадут нож и вилку? Мне сказали, что…

Охранник подтолкнул его к скамейке.

— В течение семи дней за вами будут наблюдать. Раньше никто не получает нож и вилку. Садитесь.

Он сел. За его столом у всех были ложки. Все уже приступили к трапезе, некоторые чавкали и разбрызгивали пищу. Он старался смотреть в свою тарелку. Еда показалась ему безвкусной. Он съел ломтик картофелины из своей похлебки и несколько кусочков мяса.

Кофе принесли в жестяных кружках. Сначала он не понял почему, но потом сообразил, что разбить обычную чашку, вроде тех, что используют в дешевых кафе, легко и она может стать очень страшным оружием.

Кофе оказался слабым и теплым; он не мог его пить.

Он откинулся на спинку скамейки и закрыл глаза. Когда он вновь их открыл, перед ним стояла пустая тарелка и кружка, а сидевший слева от него человек ел с поразительной быстротой. Это был пациент, который играл на несуществующем фортепиано.

«Если я пробуду здесь достаточно долго, у меня появится аппетит и я начну есть». Однако мысль о длительном пребывании в клинике ему совсем не понравилась.

После того как прозвенел колокол, пациенты начали вставать — один стол, потом другой и так далее. Пациенты повиновались каким-то сигналам, которых он не заметил. Их группа вошла в столовую последней; а вышли они первыми.

Рэй Бессингтон оказался рядом с ним, когда они оказались на лестнице.

— Вы привыкнете. Так как вы сказали, вас зовут? — спросил Рэй.

— Джордж Вайн.

Бессингтон рассмеялся. Дверь за ними закрылась, и он услышал, как поворачивается ключ в замке.

На улице уже стемнело. Подойдя к одному из окон, он посмотрел сквозь решетку на небо. Над кроной растущего в саду вяза сияла единственная звезда. Его звезда? Что ж, он последовал за ней сюда. На звезду набежала туча.

Кто-то встал рядом с ним. Он повернул голову и увидел человека, игравшего на фортепиано. У него было смуглое лицо иностранца с пронзительными черными глазами. Он улыбался, словно вспомнил замечательную шутку.

— Вы здесь новенький, не так ли? Или вас перевели из другой палаты?

— Я новенький. Меня зовут Джордж Вайн.

— Барони. Музыкант. Ну, во всяком случае, был им раньше. А теперь… не будем об этом. У вас есть вопросы?

— Конечно. Как отсюда выбраться.

Барони рассмеялся — не слишком весело, но и не так чтобы грустно.

— Во-первых, убедить их, что вы поправились. Вы хотите рассказать о своих проблемах? Некоторые из нас делают это охотно, другие упорно молчат.

Он посмотрел на Барони, размышляя о том, к какой категории он относится. И наконец ответил:

— Пожалуй, я не против. Я… думаю, что я Наполеон.

— А на самом деле?

— Что «на самом деле»?

— Вы Наполеон? Если нет, вы сумеете выйти отсюда через шесть месяцев. А если да, то это плохо. Скорее всего, вы здесь умрете.

— Но почему? Если я Наполеон, то я разумен и…

— Это не имеет значения. Важно, что думают по данному поводу они. А они считают так: если вы уверены, будто являетесь Наполеоном, значит, вы сумасшедший. Q. Е. D.[73] И вы остаетесь здесь.

— Даже если скажу, что считаю себя Джорджем Вайном?

— Они уже много раз лечили паранойю. И готовы к самым неожиданным вариантам. Когда параноику здесь надоедает, он пытается выбраться при помощи лжи. Они родились не вчера. И знают все.

— В целом, да, но как…

Неожиданно по его спине пробежал холодок. Ему не пришлось заканчивать вопрос. «Они втыкают в тебя иголки…» Когда Рэй Бессингтон сказал ему об этом, он его не понял.

Смуглый пациент кивнул.

— Сыворотка правды, — сказал он. — Параноик считается вылечившимся, когда начинает говорить правду, и прежде чем отпустить его, они хотят быть полностью уверены в том, что он говорит правду.

И он подумал о том, в какую изящную ловушку угодил практически добровольно. Здесь он, наверное, и умрет.

Он прижался лбом к прохладным прутьям решетки и закрыл глаза. Послышались удаляющиеся шаги, и он понял, что остался в одиночестве.

Он открыл глаза и посмотрел во тьму: тучи успели закрыть еще и луну.

«Клэр, — подумал он. — Клэр».

Ловушка.

Но… если есть ловушка, должен существовать и охотник.

Он либо безумен, либо нормален. Если он нормален, значит, попал в ловушку, а если есть ловушка, значит, есть и охотник или даже несколько охотников.

Если он безумен…

Господи, пусть он будет безумен. Тогда все станет простым и понятным, и когда-нибудь он выйдет отсюда, вновь начнет работать на «Блейд», возможно даже, к нему вернутся воспоминания о прежней жизни Джорджа Вайна.

Вот в чем загвоздка. Он не Джордж Вайн.

Но есть и еще одна загвоздка. Он не сумасшедший.

Холод прутьев решетки на лбу.

Через некоторое время он услышал, как открывается дверь, и обернулся. В палату вошли два охранника. В его груди шевельнулась отчаянная надежда. Но тут же исчезла.

— Пора спать, парни, — объявил один из охранников, посмотрел на находящегося в депрессии больного, который продолжал неподвижно сидеть на стуле, и сказал: — Чокнутый. Эй, Бессингтон, помоги мне его уложить.

Второй охранник, грузный мужчина с короткой стрижкой, как у борца, подошел к окну.

— Вы. Кажется, вы новенький. Вайн, верно?

Он кивнул.

— Хотите неприятностей или будете вести себя хорошо?

Пальцы правой руки охранника сжались в кулак, и он отвел руку назад.

— Мне не нужны неприятности. У меня их и так хватает.

Охранник слегка расслабился.

— Ладно, если вы и дальше будете так себя вести, у вас все будет в порядке. Свободная койка вон там, справа. — Он показал. — Оставайтесь на ней до самого утра и не выступайте. Если в палате поднимется шум, мы придем и разберемся с нарушителями порядка. Мы знаем как. Вам не понравится.

Не доверяя своему голосу, он просто кивнул. Потом повернулся и направился в отсек, указанный охранником. Здесь стояли две койки. На одной из них лежал на спине впавший в депрессию больной, который смотрел в потолок широко раскрытыми глазами. С него сняли туфли, но раздевать не стали.

Он повернулся к своей койке, понимая, что ничем не сможет помочь соседу, не сумеет пробиться к нему сквозь стену страдания, постоянного спутника маниакально-депрессивного психоза.

Он откинул серое одеяло и нашел под ним еще одно серое одеяло, которое лежало на жестком, но гладком матрасе. Сняв брюки и рубашку, он повесил их на крючок, торчащий из стены над кроватью. Потом огляделся по сторонам в поисках выключателя, чтобы погасить свет над головой, но ничего не нашел. И тут свет погас сам.

Единственным источником света осталась лампа, горевшая в коридоре, однако этого оказалось достаточно, чтобы снять туфли и носки и лечь на койку.

Некоторое время он лежал тихо. До него доносилось только два вида звуков, приглушенных и далеких: где-то в другом отсеке кто-то тихонько и монотонно напевал, и где-то еще кто-то плакал. Он даже не слышал, как дышит его сосед.

Затем послышалось шарканье босых ног, и кто-то стоящий в открытом дверном проеме сказал:

— Джордж Вайн.

— Да? — ответил он.

— Шшш, не так громко. Это Бессингтон. Хочу кое-что рассказать об охраннике. Мне следовало предупредить вас раньше. Ни в коем случае не связывайтесь с ним.

— Я и не пытался.

— Я слышал. Вы очень умны. Он изобьет вас без всякой пощады, если вы дадите ему хоть малейший повод. Он садист. Многие охранники склонны к садизму, они ненормальные — они сами так себя называют. Если за излишнюю жестокость их увольняют из одной клиники, они сразу же находят себе работу в другой. Утром он придет опять. Я вас предупредил.

Тень в дверном проеме исчезла.

Он лежал в полумраке, в почти полной темноте, его разум погрузился в какое-то оцепенение. Знают ли люди, сошедшие с ума, что они безумны? Понимают ли что-нибудь? Неужели все они настолько же уверены в собственной правоте, как и он?..

Тихое, неподвижное существо на соседней койке, несомненно, страдает, оно лишилось способности к человеческому общению, погрузившись в пучину горя, недоступного пониманию разумных…

— Наполеон Бонапарт!

Ясный голос, но как он прозвучал — в его сознании или наяву? Он сел на койке. Его глаза впились во тьму, но не могли различить в дверном проеме ни силуэта, ни даже тени.

— Да? — сказал он.

VII

Только теперь, сидя на койке и ответив: «Да», он осознал, какое имя произнес обратившийся к нему голос.

— Вставай. Одевайся.

Он спустил ноги на пол и встал. Потянулся за рубашкой и успел просунуть руки в рукава, когда ему пришло в голову спросить:

— Зачем?

— Чтобы узнать правду.

— Кто вы такой? — спросил он.

— Не нужно говорить вслух. Я тебя слышу. Я нахожусь внутри тебя и снаружи. У меня нет имени.

— Тогда что вы такое? — не подумав, спросил он вслух.

— Инструмент Ярко Сияющего.

Он уронил брюки, которые успел снять с крючка. Осторожно присел на край кровати, наклонился и принялся шарить перед собой.

Его разум так же мучительно шарил. Шарил — вот только что он пытался найти? Наконец он отыскал вопрос, главный вопрос. На сей раз он не стал задавать его вслух, а подумал его, сосредоточился на нем, натягивая брюки.

«Я безумен?»

Ответ «Нет» прозвучал ясно и четко, словно произнесенное слово.

Он нашел свои туфли и надел их. Завязывая шнурки, он продолжал размышлять.

«Кто — или что — есть Ярко Сияющий?»

«Ярко Сияющий есть то, что составляет Землю. Это разум нашей планеты. Один из трех разумов Солнечной системы, один из многих во Вселенной. Земля носит имя Ярко Сияющего».

«Я не понимаю», — подумал он.

«Поймешь. Ты готов?»

Он закончил завязывать второй шнурок и встал.

«Пойдем, — сказал голос. — Старайся шагать бесшумно».

Казалось, что-то ведет его в полнейшей темноте, хотя он не ощущал физических прикосновений и не видел никого рядом с собой. Однако он шел уверенно, несмотря на то что старался ступать на цыпочках, твердо зная, что не споткнется о невидимое препятствие. Он пересек всю палату, и его ладонь легла на ручку двери.

Он осторожно приоткрыл дверь. Его ослепил свет. Голос сказал: «Подожди», и он застыл на месте. Из освещенного коридора до него доносились звуки: шуршание бумаги, шелест переворачиваемых страниц.

Затем с противоположной стороны послышался пронзительный крик. Заскрипел стул, раздался топот бегущих ног, удаляющихся в сторону крика. Открылась и вновь закрылась дверь.

«Пойдем», — вновь заговорил голос, и он распахнул дверь и прошел по коридору мимо столика и опустевшего стула.

Еще одна дверь, новый коридор. «Подожди, — сказал голос и после паузы добавил: — Иди». На сей раз охранник спал. Он на цыпочках прошел мимо и стал спускаться по лестнице.

Ему удалось придумать вопрос: «Куда я иду?»

«Безумен», — сказал голос.

«Но вы же говорили, что я не…» Он заговорил вслух, и звук собственного голоса напугал его едва ли не больше ответа на последний вопрос. В наступившей тишине раздался щелчок переключателя и прозвучали чьи-то слова:

— Да?.. Ладно, доктор, я сейчас приду.

Звук шагов и закрывающейся двери лифта.

Он спустился еще на один лестничный пролет, свернул за угол и оказался перед входом в главный зал. Здесь стоял столик и щит коммутатора. Он прошел мимо, к двери на улицу. Она была закрыта на тяжелый засов, и он отодвинул его в сторону.

И вышел наружу, в ночь.

Он тихо прошел по цементированной площадке, а затем по гравию. Наконец его ноги почувствовали траву, и отпала необходимость идти на цыпочках. Было темно, как в брюхе у слона; он ощущал близкое присутствие деревьев, изредка его лицо задевали листья, но он шагал быстро и уверенно и вытянул вперед руку как раз вовремя, чтобы нащупать кирпичную стену.

Ему удалось достать до верха стены, он подтянулся и перелез через нее. Оказалось, что сверху стена утыкана битым стеклом, и он сильно порезал тело и порвал одежду, однако не ощутил боли, хотя раны его кровоточили.

Он зашагал по освещенной дороге, по темным и пустым улицам, пока не добрался до окутанного тенями переулка. Открыл калитку, ведущую на задний двор, подошел к дому. Распахнул дверь и оказался внутри. В одной из комнат в передней части дома горел свет; он заметил желтый прямоугольник в конце коридора. Он быстро прошел по коридору и вошел в комнату.

Тот, кто сидел за столом, встал. Кто-то, какой-то человек, чье лицо он знал, но не мог…

— Да, — улыбаясь, сказал человек, — ты меня знаешь, но не узнаешь. Твое сознание находится под частичным контролем, и способность меня узнать заблокирована. Кроме этого, а также нечувствительности к боли — ты сильно порезался о стекло, перелезая через стену, — твой разум абсолютно нормален.

— Что все это значит? — спросил он. — Почему меня сюда привели?

— Потому что ты нормален. Мне очень жаль, потому что этого не должно быть. Дело не столько в том, что ты сохранил воспоминания о своей прежней жизни, после того как тебя переместили. Такое случается. Главное, что ты каким-то образом узнал то, чего не должен знать, — о Ярко Сияющем и об Игре между красными и черными. По этой причине…

— По этой причине что? — спросил он.

Человек, которого он знал, но не мог узнать, мягко улыбнулся.

— По этой причине ты должен узнать остальное, чтобы ничего не знать. Поскольку все будет прибавлено к нулю. И правда сведет тебя с ума.

— Я не верю.

— Конечно, не веришь. Если правда покажется тебе постижимой, она не сведет тебя с ума. Но тебе не под силу постичь правду.

Его подхватила могучая волна гнева. Он смотрел на знакомое лицо, которое не мог узнать, а потом перевел взгляд на себя, на свою разорванную серую одежду и окровавленные руки. Пальцы скрючились, как когти, от желания убить — кого-нибудь, того, кто стоял перед ним, кем бы он ни был.

— Что вы такое? — спросил он.

— Я инструмент Ярко Сияющего.

— Тот же, что привел меня сюда, или другой?

— Один — это все, все — это один. Между целым и его частями нет различия. Один инструмент есть другой инструмент, красное есть черное, а черное есть белое, и между ними нет различий. Ярко Сияющий — душа Земли. Я использую слово «душа» как самое подходящее по смыслу из твоего словаря.

Ненависть стала ослепительно-яркой. Ему показалось, что еще немного — и он сумеет на нее опереться.

— Но что такое Ярко Сияющий?

В его устах эти слова прозвучали точно проклятие.

— Знание сведет тебя с ума. Ты хочешь знать?

— Да.

Он превратил в проклятие даже это коротенькое, односложное слово.

Свет потускнел. Или виной тому его глаза? Сумрак наполнил комнату, свет отступил, превратился в крошечный кубик тусклого свечения, на который он смотрел откуда-то издалека, из темноты, и который продолжал тускнеть, становясь булавочной головкой, а внутри яркой точки света это ненавистное существо, этот человек — человек ли? — продолжал стоять возле письменного стола.

В темноту, в космос, вверх и прочь от Земли — тусклая сфера в ночи, удаляющаяся сфера, очерченная на фоне поблескивающей черноты вечного пространства черным диском, затмевающим звезды.

Она прекратила уменьшаться, и время остановилось. Казалось, часы Вселенной замерли на месте. Рядом с ним, из пустоты, заговорил голос инструмента Ярко Сияющего:

— Узри, человек Земли.

И он узрел. Нет, никаких внешних изменений не произошло, но начались внутренние, словно все его чувства стали способны воспринимать нечто ранее недоступное.

Шар Земли засиял. Ярко засиял.

— Ты видишь разум, управляющий Землей, — сказал голос. — Сумма черного, белого и красного, ставших единым целым, они разделены не больше, чем доли головного мозга, троица, являющаяся единой.

Сияющий шар и звезды за ним потускнели, темнота сгустилась, и вскоре остался лишь слабый свет, который постепенно набирал силу… и он вновь оказался в комнате с человеком, стоящим возле письменного стола.

— Ты видел, — сказал тот, кого он терпеть не мог. — Но ты не понял. Ты спрашиваешь, что ты видел и что есть Ярко Сияющий? Это групповой разум, истинный разум Земли, один из трех, обитающих в Солнечной системе, один из множества во Вселенной. Но что же тогда есть человек? Люди — лишь пешки в игре, невероятно сложной для тебя, в игре между красными и черными, белыми и черными. Игре ради развлечения, которую ведет одна часть организма против другой части, чтобы как-то заполнить мгновения вечности. Есть и более масштабные игры, ведущиеся между галактиками. Но они проходят без участия людей. Человек — это паразит, свойственный только Земле, которая какое-то время терпит его присутствие. Человека нет больше нигде, ни в одном из уголков космоса, да и здесь он появился совсем недавно. Вот-вот начнется новая война на шахматной доске, которую, по мнению человека, он ведет сам… Ты начинаешь понимать.

Стоявший у стола улыбнулся.

— Ты хочешь знать о себе. Но это сущий пустяк. Просто перед сражением у Лоди был сделан ход. Красные получили возможность сделать хороший ход; потребовалась другая, более сильная личность; наступил поворотный момент в истории, то есть в игре. Теперь ты понимаешь? Была произведена замена — и другой человек стал Наполеоном.

— А потом? — с трудом проговорил он.

— Ярко Сияющий не убивает. Тебя нужно было куда-то деть. Много лет спустя человек по имени Джордж Вайн погиб в автокатастрофе, однако его тело оказалось вполне пригодным. Джордж Вайн не был сумасшедшим, но у него был комплекс Наполеона. Перенос получился весьма забавным.

— Несомненно. — И вновь он не мог добраться до человека, стоявшего возле стола. Между ними словно выросла стена ненависти. — Значит, Джордж Вайн мертв?

— Да. А ты, поскольку теперь знаешь слишком много, должен сойти с ума, чтобы потерять это знание. Правда сведет тебя с ума.

— Нет!

Инструмент лишь улыбнулся.

VIII

Комната, этот кубик света, затуманилась и как будто покачнулась. Продолжая стоять на месте, он двигался назад, приняв горизонтальное положение.

Теперь весь его вес приходился на спину, и под ним вновь оказалась жесткая койка, покрытая шершавым серым одеялом. Он снова обрел способность двигаться — и сел.

Неужели ему приснился сон? Действительно ли он выходил за пределы клиники? Он поднял руки и сжал ладони — они были увлажнены чем-то липким. А также рубашка и брюки на бедрах и коленях.

И на нем были надеты туфли.

Он испачкался собственной кровью, когда перелезал через стену. Обезболивающий эффект прекратился, и он почувствовал острую боль в руках, на груди, животе и ногах.

— Я не безумен! Я не безумен! — вслух сказал он.

Или прокричал?

— Пока еще нет, — послышался голос.

Голос, который звучал раньше в этой самой палате? Или голос, принадлежавший человеку, который стоял в ярко освещенной комнате? А может быть, это один и тот же голос?

— Спроси: «Что есть человек?» — продолжал голос.

Он автоматически повторил вопрос.

— Человек есть тупиковая ветвь эволюции, он появился слишком поздно, чтобы конкурировать с другими разумами. Человек всегда находился под контролем Ярко Сияющего, который был уже старым и мудрым, когда человек только начал подниматься с четверенек. Человек — паразит на планете, населенной еще до того, как он появился, населенной существом, которое есть один и множество, миллиард клеток, но единый разум, единый интеллект, единая воля, — и это верно для всех населенных планет во Вселенной. Человек есть шутка, клоун, паразит. Он — ничто, а станет еще менее значимым.

— Добро пожаловать в сумасшедший дом!

Он снова встал с постели. Снова прошел через палату к двери, ведущей в коридор; из-под нее пробивался тонкий луч света. Но на сей раз его рука не потянулась к ручке. Он стоял и смотрел на дверь, которая начала светиться. Постепенно она стала светлой и ясно видимой.

Казалось, включился невидимый прожектор, и дверь стала сияющим прямоугольником в окружении тьмы, стала такой же яркой, как луч света, пробивавшийся из-под нее.

— Ты видишь перед собой клетку твоего правителя, клетку, которая сама по себе лишена разума, одну из триллионов, в совокупности являющихся разумом, который управляет Землей — и тобой. А этот разум — один из миллионов других разумов, что управляют Вселенной.

— Дверь? Я не…

Голос больше ничего не говорил; голос ушел, но в сознании того, кого называли Джорджем Вайном, раздалось эхо беззвучного смеха.

Он наклонился ближе и увидел то, что ему было положено увидеть. Вверх по двери полз муравей.

Его глаза следили за насекомым, и леденящий страх быстро охватывал все его существо. Сотни вещей, рассказанных и показанных ему, вдруг превратились в единую картину, картину абсолютного ужаса. Черное, белое, красное; черные муравьи, белые муравьи, красные муравьи; играющие людьми, отдельные доли одного группового мозга, единый разум. Человек — это случайность, паразит, пешка; миллионы планет во Вселенной населены расами насекомых, образующих единый разум планеты, и все они, соединенные вместе, являются одним космическим разумом, который есть — Бог!

Односложное слово так и не было произнесено.

Вместо этого он сошел с ума.

Он начал колотить по внезапно потемневшей двери окровавленными руками, коленями, лицом, всем своим телом, хотя уже успел забыть зачем, успел забыть о том, что хотел раздавить.

Он был буйно помешанным — dementia ргаесох, а не паранойя, — когда его тело освободили от безумия и дали покой, надев на него смирительную рубашку.

Он был тихо помешанным — паранойя, а не dementia ргаесох, — когда спустя одиннадцать месяцев его освободили из больницы как выздоровевшего.

Дело в том, что паранойя — довольно специфическое заболевание: у него нет физических симптомов, оно проявляется лишь в определенной мании. Шоковая терапия излечила его от буйного помешательства, оставив лишь определенную манию — теперь он считал себя Джорджем Вайном, репортером.

Поскольку врачи клиники думали так же, они не сочли это манией и постановили, что он совершенно вменяем.

Он женился на Клэр; он по-прежнему работает в «Блейд» — на человека по имени Кэндлер. Он продолжает играть в шахматы со своим кузеном, Чарли Дорром. И периодически посещает доктора Ирвинга и доктора Рэндольфа.

Кто из этих людей внутренне улыбается? И что пользы вам это знать?

Это не имеет значения. Разве вы не поняли? Ничто не имеет значения!

Eine Kleine Nachtmusik[74]

Его звали Дули Хенкс, и он был одним из нас — немного параноиком, чуть-чуть шизофреником, в основном же — чудаком с мощной idee fixe. Его навязчивая идея состояла в том, что в один прекрасный день он отыщет звук, который искал всю жизнь. По крайней мере, искал с тех пор, как еще подростком купил кларнет и выучился на нем играть. С того времени прошло уже двадцать лет. Честно говоря, музыкант он был так себе. Все, что у него имелось, — это его кларнет. Кларнет был ему и розгой, и посохом, и метлой, дававшей ему возможность перелетать с континента на континент в поисках звука. Выступая то там, то здесь, он зарабатывал несколько долларов, фунтов, драхм или рублей и отправлялся дальше, пока не кончались деньги. Когда же они кончались, он направлялся в ближайший город — достаточно крупный, чтобы там можно было получить ангажемент на разовое выступление.

Сам он не представлял себе, на что должен походить звук, но не сомневался, что узнает его, как только услышит. Трижды он думал, что нашел его. Первый раз в Австралии, когда услышал манок для буйволов. Потом в Калькутте, это был звук волынки, которым факир заклинал кобру. Последний раз это случилось к западу от Найроби, когда он услышал одновременно смех гиены и львиный рык. Но при повторном прослушивании манка для буйволов оказалось, что это не более чем громкий и неприятный звук. Волынка, купленная у факира за двадцать рупий, звучала голосом кустарной свирели, грубым и хрипловатым, с очень малым диапазоном и отсутствием даже хроматической гаммы. Звуки же, услышанные им в джунглях, в конечном счете, распались просто на львиный рык и на смех гиены и отнюдь не сливались в единый звук.

Вообще-то Дули Хенкс обладал большим и редким талантом, который мог бы дать ему много больше, чем игра на кларнете: он был чрезвычайно одарен в языковом отношении. Знал дюжину языков и на всех говорил свободно и без акцента. Пробыв в стране всего несколько недель, он овладевал ее языком и говорил на нем не хуже, чем местный житель. При этом он никогда не пытался извлечь выгоду из своего дара — просто не хотел этого делать. Каким бы посредственным исполнителем Дули ни был, его любовью оставался кларнет.

В тот период жизни, о котором мы ведем речь, языком, освоенным Дули за три недели, был немецкий. Произошло это в пивном баре в Ганновере, Западная Германия, за время игры в небольшом эстрадном оркестре. И, соответственно, у него в кармане лежали марки.

Пешая прогулка, занявшая весь день — только часть пути на участке продолжительного подъема он предпочел проехать в «фольксвагене», — завершилась привалом на берегу Везера. Дули стоял, окутанный лунным светом, на нем была прогулочная одежда, за спиной — рюкзак с костюмом для выступлений. Футляр с кларнетом был у него в руке; он никогда не доверял инструмент чемодану, когда летал или ехал, и рюкзаку, когда путешествовал пешком.

Вдохновляемый демоном-искусителем, он внезапно почувствовал возбуждение — или предчувствие. Словом, ощущение того, что наконец-то он близок к тому, чтобы найти звук. Его охватила дрожь. Никогда прежде предчувствие не овладевало им с такой силой, даже в случае с гиеной и львом.

Но где это должно произойти? Прямо здесь, на берегу? Или в ближайшем городе? Во всяком случае, не дальше ближайшего города — уж очень сильным было предчувствие. Устрашающе сильным. Почти на грани безумия. Он внезапно понял, что в самом деле сойдет с ума, если не найдет его как можно скорее. А может, он уже и вправду начал сходить с ума?

Дули стоял, глядя на воду, залитую светом луны. Внезапно что-то совершенно бесшумно появилось на водной глади, в лунном свете блеснуло белым и исчезло снова. Дули не сводил взгляда с этого места. Рыба? Но он не слышал ни плеска. Рука? Рука манящей его русалки, плывущей из Северного моря и будто бы говорящей: «Иди! Какая чудная сегодня вода»? (Хотя это не соответствовало действительности; вода была уж очень холодная.) Водяная фея? Дева Рейна, неведомой силой перенесенная в Везер?

Да и можно ли расценивать случившееся как знак?

Дрожа от этой мысли, Дули стоял на берегу Везера и представлял себе, что может произойти дальше… Вот он медленно входит в реку, играя на кларнете то, что подскажут чувства, и чем больше он погружается, тем выше запрокидывает голову — инструмент, зажатый в его руке, должен уйти в воду последним, когда река скроет Дули полностью. И звук, каким бы он ни был, будет издавать булькающая вода, сомкнувшаяся над ним. Сперва над ним, а потом и над кларнетом. Он вспомнил расхожее утверждение, к которому всегда относился с иконоборческим презрением, а сейчас вполне был готов принять, что перед человеком, когда он тонет, как во вспышке проносится вся его жизнь. Какой сумасшедший калейдоскоп! И какой вдохновляющий — для финальных нот инструмента! Какое безумное смешение картин всего его бурного, пронизанного сладкой грустью, мучительного существования — в тот последний миг, когда легкие исторгнут остатки воздуха и холодная, темная вода хлынет в них. Дули Хенкс стискивал дрожащими пальцами свой старенький кларнет, и все его тело трепетало, едва ли не физически ощущая удушье.

Но нет, сказал он себе. Кто здесь его услышит? Кто об этом узнает? Ведь это важно — чтобы кто-нибудь слышал, знал. Иначе его поиски, его открытие, вся его жизнь окажутся лишены смысла. Бессмертие невозможно как результат одиночного понимания собственного величия. И какой толк от звука, если он принесет ему смерть, а не бессмертие?

Тупик. Опять тупик. Может, это случится в ближайшем городе? Да, да, в городе! Предчувствие снова овладело им. Что за глупая мысль — утопиться? Ради того, чтобы найти звук, он готов пойти на убийство — но не себя же! Это лишало его поиски всякого смысла.

Чувствуя себя так, словно он только что с трудом избежал опасности, Дули двинулся назад от реки, вышел на параллельную ей дорогу и зашагал в сторону огней ближайшего города. В жилах Хенкса не текла индейская кровь — по крайней мере, ему не было об этом известно, — тем не менее он двигался как индеец, ставя одну ногу перед другой, словно шел по туго натянутому канату. И бесшумно — почти бесшумно, переступая с носка на пятку, — насколько это было возможно, когда на ногах ботинки. Шел он быстро, несмотря на то, что вечер едва начался и в его распоряжении было достаточно времени, чтобы найти отель, скинуть с плеч рюкзак и обследовать город, пока не наступит ночь и город не затянет туманом.

Дули тревожило, насколько сильным оказался импульс к самоубийству на берегу Везера и как близок он был к его осуществлению. Подобное случалось и прежде, но никогда с такой силой. В последний раз это произошло в Нью-Йорке, на крыше «Эмпайр Стейт Билдинг», в сотне этажей над землей. День был яркий, ясный, и магия открывшегося сверху простора заворожила его. Внезапно им овладело то же самое безумное ликование, уверенность, пришедшая во вспышке озарения, что его поиски окончены, что до цели можно дотянуться рукой. Все, что нужно, — это достать из футляра кларнет и собрать его. Чарующий вид подарит инструменту первую чистую ноту, и головы зрителей в удивлении повернутся к нему. И тут же все изумленно пораскрывают рты — когда он прыгнет в пропасть и воздух огласят тоскующие, протяжные ноты — причудливая мелодия, вдохновленная разноцветным вихрем вращающейся внизу улицы. И люди, с зачарованным, испуганным видом провожающие его глазами, услышат Звук, его Звук, великолепное фортиссимо, выдающийся финал его самой лучшей из сольных партий, а затем все сменится резкой финальной нотой, когда тело врежется в мостовую. Плоть, кровь, сломанные кости, впечатанные в бетон, и на последнем дыхании — воздух рвущийся из кларнета, за миг до того, как инструмент выпадает из безжизненных пальцев.

Дули спасся тогда лишь благодаря тому, что стремглав бросился к лифту.

Умирать он не хочет. Нужно все время себе об этом напоминать. Любую другую цену он готов заплатить, но только не эту.

Он уже углубился в старинные городские кварталы с темными, узкими улочками и древними зданиями. От реки наползал туман, змеями струился по мостовым, набухал, заполнял улицы. Однако, несмотря на туман, на другой стороне мощенной булыжником улицы он разглядел светящуюся вывеску отеля «Unter den Linden». Для такого маленького отеля название выглядело претенциозно, но по виду отель был недорогим, а Дули только это и требовалось. Да, он действительно оказался недорогим. Дули снял номер и отнес туда рюкзак. Подумал, не сменить ли прогулочную одежду на приличный костюм, и решил остаться в чем был. Сегодня ночью он не собирался работать, для этого у него будет завтра. Но кларнет он возьмет с собой, он всегда его брал с собой. Вдруг ему попадется местечко, где есть другие музыканты. И вдруг они пригласят его присоединиться к ним. Тогда он расспросит их, как найти здесь работу. Появление человека с футляром для инструмента автоматически вводит его в среду музыкантов, если таковая имеется. Хоть в Германии, хоть где угодно.

Проходя мимо стойки, он расспросил клерка — лет которому было, наверное, столько же, сколько самой гостинице, — как добраться до центра города. Потому что, как и везде, самые оживленные места находились в центре. Выйдя наружу, он пошел в направлении, указанном стариком, но улицы были такие извилистые, а туман — густой, что, пройдя два-три квартала, он потерял ориентацию и даже не смог бы определить направление, откуда пришел.

Так он бродил бесцельно, пока не оказался в каком-то удивительно жутком месте. Эта ничем не объяснимая жуткая атмосфера сильно подействовала на Дули, и он со всех ног пустился бежать оттуда, но внезапно остановился. До него дошло, что в воздухе разлита музыка, таинственный, западающий в душу мотив. Он замер, вслушиваясь, а затем двинулся по темной улочке в поисках источника музыки. Играл, казалось, один-единственный инструмент, наверняка язычковый, но по звучанию он отличался от кларнета или гобоя. Звук поначалу был громким, потом сделался тише. Дули тщетно оглядывался в поисках света или какого-либо движения, которые могли стать ключом к тому, откуда исходит звук. Ничего не найдя, он пошел обратно, теперь на цыпочках, и музыка опять зазвучала громче. Еще несколько шагов, и вновь она стала затихать. Дули вернулся на эти несколько шагов и замер, вглядываясь в мрачное, как бы погруженное в раздумья здание. Ни в одном окне не было света. Однако музыка все еще витала вокруг и… Возможно, она шла откуда-то снизу? Из-под мостовой?

Он сделал шаг в сторону здания и увидел то, чего не мог разглядеть прежде. Параллельно фасаду, открытые, без перил, вниз уходили стертые ступени. И там, в самом низу, отчетливо проступал контур двери, с трех сторон обрисованный пробивающимся из-за нее светом. Музыка раздавалась оттуда. И голоса, теперь он явственно слышал их.

Он осторожно спустился по ступеням и заколебался на мгновение, не зная, стоит ли постучать или лучше открыть дверь и войти. Никакой вывески он не заметил, но, может, это все же место общественное? Настолько хорошо известное его завсегдатаям, что никакой вывески и не требуется? А вдруг это личная вечеринка и он будет незваным гостем?

Дули решил, что его сомнения может разрешить простой факт — заперта дверь или нет. Он легонько ее толкнул, дверь открылась, и Дули вошел.

Теперь музыка нежно обнимала его со всех сторон. Все-таки это было заведение общественное, что-то вроде винного погребка. В дальнем конце большого зала возвышались три огромные винные бочки с кранами. Стояли столики, за ними сидели люди, мужчины и женщины. Перед всеми — стаканы с вином. Не пивные кружки — по-видимому, здесь подавали только вино. Кое-кто взглянул на него, но так, без всякого интереса, как будто ничего необычного в его появлении не было. Да, это точно не частная вечеринка.

Музыкант — он был один — сидел на высоком стуле в дальнем углу зала. Дым в помещении стоял почти такой же густой, как и туман на улице, а глаза Дули еще не привыкли к полумраку. С такого расстояния он не мог определить, что у музыканта за инструмент — кларнет, гобой или что-то другое. Удивительно, но даже его уши не могли ответить на этот вопрос, хотя сейчас он находился с музыкантом в одном помещении.

Дули закрыл за собой дверь и пошел между столиками, выискивая свободный и чтобы был как можно ближе к маэстро. Нашел, уселся и начал изучать инструмент — как глазами, так и ушами. Он показался ему знакомым. Дули определенно видел что-то подобное, только где?

— Ja, mein Herr?[75] — прошептали над его ухом, и он обернулся. У столика стоял толстый маленький официант в кожаном фартуке. — Бургундское? Рислинг?

Дули не разбирался в винах и что-то назвал наугад. Официант отошел, и он положил на стол груду марок, чтобы его не прерывали, когда принесут вино.

Он снова принялся разглядывать инструмент, пытаясь не слушать его, чтобы сконцентрироваться на зрительных впечатлениях. Длиною он был с кларнет — возможно, немного больше и с чуть более расширяющимся книзу раструбом. Сделан был инструмент из цельного куска темного, явно ценного дерева, по цвету где-то между темным орехом и красным. Великолепно отполирован. Имелись отверстия для пальцев и всего три клавиши: две внизу, для расширения диапазона, и одна наверху, для большого пальца, клавиша октавы.

Он закрыл глаза, сосредоточенно вспоминая, где видел подобный инструмент. Ну, где же?

И постепенно воспоминание всплыло. В музее, вот где. Скорее всего, в Нью-Йорке, в городе, где Дули родился, вырос и который покинул в двадцать четыре года. Воспоминание относилось к тому периоду, когда он был еще подростком. Что это был за музей? Неважно. Там имелось помещение, или несколько помещений, со стеклянными витринами, в которых были выставлены древние и средневековые музыкальные инструменты: виола да гамба,[76] виола д’аморе,[77] свирели, старинные флейты, лютни, барабаны и дудки. А в одной из витрин за стеклом лежали одни гобои — старинные и средневековые, предшественники современных. И этот инструмент, который Дули, как зачарованный, слушал сейчас, относился именно к типу не очень древних и все же, по современным меркам, устаревших гобоев. У старинных были сферические мундштуки с язычками внутри; этот же инструмент представлял собой нечто среднее между ними и современным гобоем. Гобой прошел разные стадии развития, от полного отсутствия клавиш, с одними отверстиями для пальцев, до полудюжины или около того клавиш. И, да, существовал вариант с тремя клавишами, идентичный этому инструменту, с той лишь разницей, что тот был из светлого дерева, а этот из темного.

Ну конечно, Дули видел его, когда был подростком, чуть постарше десяти, только-только перешедшим в среднюю школу. Тогда он едва начинал интересоваться музыкой и еще не получил своего первого кларнета; вот и пытался решить для себя, на чем ему хотелось бы играть. Именно по этой причине древние инструменты и их история на короткое время увлекли его. В библиотеке средней школы он нашел книгу о них и прочел ее. Там говорилось… Господь Всемогущий, там говорилось, что средневековые гобои звучали грубо, в низком регистре и на пронзительно высоких нотах! Ложь чистой воды, если этот инструмент характерен для своего типа. Он звучал ровно на всем своем диапазоне и имел глубокие тона, определенно более приятные для слуха, чем у современного гобоя. Он звучал даже лучше, чем кларнет; кларнет мог сравниться с ним только в своем нижнем регистре, или, как его еще называли, регистре шалюмо.

И Дули Хенкс понял со всей определенностью, что непременно должен заполучить такой инструмент и завладеет им, чего бы это ему ни стоило.

Приняв для себя такое безоговорочное решение и по-прежнему ощущая, что музыка ласкает его, словно женщина, и возбуждает так, как ни одна женщина ни разу не возбуждала, Дули открыл глаза. И поскольку, сосредоточившись, он слегка наклонился вперед, то прямо перед собой увидел большой стакан с красным вином. Он взял его и, глядя поверх, каким-то чудом сумел поймать взгляд музыканта. Дули поднял стакан в молчаливом тосте и одним махом выпил вино.

Оно оказалось неожиданно хорошим. Когда Дули снова устремил взгляд на музыканта, тот слегка развернулся на стуле и сейчас смотрел в другую сторону. Это давало шанс получше разглядеть исполнителя. Музыкант был высок, худощав и не слишком здоров на вид. Точно определить его возраст не представлялось возможным — где-то от сорока до шестидесяти. Вид у него был потрепанный: изношенный пиджак плохо соответствовал мешковатым брюкам и кричаще красному с желтыми полосками шарфу, обмотанному вокруг тощей шеи с сильно выступающим кадыком. Кадык подскакивал каждый раз, когда он набирал воздуха для игры. Взъерошенные волосы нуждались в стрижке, худое лицо казалось странно съежившимся, а голубые глаза имели такой светлый оттенок, как будто вылиняли.

С финальными звуками высокого тона — сильно удивившими Дули, поскольку они прозвучали по крайней мере на половину октавы выше, чем, по его понятиям, это соответствовало возможностям инструмента, и сопровождались мягким резонансом в нижнем регистре, — музыка смолкла.

Последовали несколько секунд почти ошеломляющего молчания, а затем грянули аплодисменты, все более громкие. Дули тоже хлопал, с таким энтузиазмом, что заболели ладони. Музыкант, глядя прямо перед собой, казалось, ничего не замечал. Спустя примерно полминуты он снова поднес инструмент к губам, и, как только прозвучала первая нота, аплодисменты смолкли.

Дули почувствовал мягкое прикосновение к плечу и оглянулся. Это был опять толстый низенький официант. На этот раз он просто вопросительно вскинул брови. Когда, забрав пустой стакан, он ушел, Дули снова закрыл глаза и полностью отдался музыке.

Музыке? Да, это была музыка, но музыка того рода, какого ему никогда не доводилось слышать прежде. Или это было смешение всех родов музыки, древних и современных, джаза и классики, мастерское смешение всевозможных парадоксов или, может быть, противоположностей, таких как радость и боль, лед и пламя, мягкий бриз и бушующий ураган, любовь и ненависть.

Когда Дули открыл глаза, перед ним снова стоял полный стакан. На этот раз он пил вино медленными глотками. Как ему до сих пор удавалось жить, не замечая, что существует вино? Нет, время от времени он выпивал стаканчик, но никогда не пробовал ничего подобного. Или это музыка придавала вину такой вкус?

Музыкант сделал паузу, и Дули снова захлопал вместе с остальными. На этот раз музыкант оторвался от стула и коротко поклонился, а затем, зажав инструмент под мышкой, быстро, неуклюжей походкой с легким наклоном вперед пересек зал — к несчастью, далеко от столика Дули, провожавшего его взглядом. Музыкант уселся за очень маленький столик у противоположной стены, столик на одного, поскольку около него стояло лишь одно кресло. По-видимому, человеку хотелось побыть в одиночестве, иначе он занял бы другое место.

Дули оглянулся, поймал взгляд коротышки-официанта и сделал ему знак подойти. Тот подошел, и Дули попросил отнести стакан вина музыканту, а заодно спросить, не желает ли тот пересесть за столик Дули, сказав при этом, что Дули тоже музыкант и хочет познакомиться со своим коллегой.

— Не думаю, что он согласится, — ответил официант. — На все подобные предложения он отвечает вежливым отказом. Что касается вина, в этом нет нужды; несколько раз на протяжении вечера мы для него пускаем по кругу шляпу. Вы можете внести свою долю, если желаете.

— Да, желаю, — сказал Дули. — И все же отнесите ему вина от меня и передайте то, что я сказал.

— Ja, mein Herr.

Сперва взяв марки, официант отошел к одной из трех бочек, нацедил вина и понес стакан музыканту. Поставил на его столик и заговорил, показывая на Дули. Чтобы не было никакой ошибки, Дули встал и слегка поклонился.

Музыкант в ответ тоже поднялся и поклонился, заметно ниже, почти до пояса. Затем снова сел за свой столик, и Дули понял, что его предложение отклонено. Ну, будут и другие возможности, и другие вечера. Он огорчился, но не слишком и продолжал потягивать вино. Даже без музыки оно было изумительно на вкус, а может, сказывался эффект последействия музыки?

Флегматичный краснолицый бюргер проходил мимо со шляпой с надписью «Для музыканта», и Дули, заметив в ней отсутствие крупных банкнот и не желая выделяться, бросил туда две марки.

Потом увидел, что пара, сидевшая за столом прямо перед столиком музыканта, поднялась и собирается уходить. Вот что ему требовалось! Быстро допив вино, он собрал со стола деньги, взял кларнет и зашагал к освободившемуся столику. Оттуда не только будет лучше видно и слышно; это идеальная возможность в следующем перерыве лично перехватить музыканта. И вместо того, чтобы, как обычно, опустить футляр с кларнетом на пол, Дули положил его на столик, чтобы музыкант увидел его и понял, что перед ним не просто музыкант — само по себе это достаточно расплывчатое понятие, — но музыкант, который тоже играет на деревянном духовом инструменте.

Несколько минут спустя он подал знак принести еще вина, и когда официант выполнил заказ, задержал его, чтобы поговорить.

— Я так понял, наш друг отверг мое предложение, — сказал он. — Могу я спросить, как его зовут?

— Отто, mein Herr.

— Отто… а дальше? У него что, нет фамилии?

Глаза официанта вспыхнули.

— Я спросил его как-то. Niemand, ответил он мне. Отто Niemand.

Дули засмеялся. Он знал, что Niemand по-немецки означает «никто».

— Давно он тут играет?

— О, только сегодня ночью. Он переходит из одного заведения в другое. Сегодня мы впервые увидели его спустя почти год. Он всегда приходит на одну ночь, и мы пускаем для него шляпу по кругу. Обычно у нас тут нет музыки, просто винный погребок. — Дули нахмурился. Значит, он должен наладить контакт именно сегодняшней ночью. — Просто винный погребок, — повторил официант. — Но мы также подаем сэндвичи, если пожелаете. Ветчина, колбаса, сыр…

— Скоро он начнет играть снова? — перебил его Дули. — У него большие перерывы?

— О, сегодня он больше играть не будет. Минуту назад, неся вам вино, я видел, как он ушел. Мы теперь, наверно, долго его не увидим…

Дули схватил футляр с кларнетом и бросился бежать со всей скоростью, которую удавалось развить между тесно стоящими столиками. Выскочил за дверь, даже не подумав закрыть ее, и понесся вверх по ступеням. Туман поредел, сейчас он висел лишь клочьями. Однако ни в одном направлении не был виден Никто. Дули замер, прислушиваясь. Сначала до него долетал лишь шум из винного погребка, потом, слава богу, кто-то затворил дверь, и справа от себя он услышал шаги.

Терять ему было нечего, и он бросился в ту сторону. Добежав до угла, остановился и снова прислушался; вроде бы уловил звук шагов и побежал на него. Спустя полквартала он увидел впереди фигуру, но слишком далеко, чтобы узнать человека, хотя, благодарение богу, такую же высокую и худую. Возможно, это был музыкант. Неподалеку сквозь туман Дули смог разглядеть огни и услышал шум движения. Похоже, это тот поворот, который он пропустил, пытаясь следовать указаниям клерка из отеля в поисках центральной, деловой части города; или, по крайней мере, это где-то рядом, поскольку городок невелик.

Дули сократил расстояние до четверти квартала, открыл рот, чтобы окликнуть идущего впереди, но почувствовал, что задыхается от бега, и перешел на шаг. Невозможно было потерять человека теперь, когда тот находился так близко. Восстановив дыхание, Дули начал медленно сокращать дистанцию.

Он был уже на расстоянии всего нескольких шагов от него — хвала Господу, это действительно был музыкант — и пошел быстрее, чтобы догнать и заговорить, когда тот сошел на обочину и начал переходить улицу. В тот же момент за его спиной из-за угла на полной скорости вывернул автомобиль, водитель которого, по всей видимости, был пьян. На мгновение машина вильнула в сторону, но тут же снова выровняла свой бег и понеслась прямо на ни о чем не подозревающего музыканта. Дули, в жизни не совершивший сознательно ни одного героического поступка, выбежал на середину улицы и с силой толкнул музыканта в спину, с пути приближающейся автомашины. По инерции он и сам пролетел вперед, свалился на музыканта и, хватая ртом воздух, распростерся, закрывая его собой; автомобиль пронесся мимо, но так близко, что порыв воздуха всколыхнул и надул одежду. Подняв голову, он увидел, как в тумане исчезли красные глаза задних огней машины.

Чувствуя, как сердце барабаном стучит в ушах, он откатился в сторону, дождался, когда музыкант поднимется, и медленно встал сам.

— Она была так близко?

Дули кивнул, с трудом проглотив в горле комок.

— На волосок от гибели.

Музыкант вытащил из-под пиджака инструмент и осмотрел его.

— Цел.

Только тут Дули осознал, что у него-то в руках ничего нет, и резко обернулся в поисках футляра с кларнетом. И увидел его. Наверно, футляр выпал, когда Дули вскинул руки, чтобы оттолкнуть музыканта. Надо полагать, по нему проехались и переднее, и заднее колеса, поскольку он был полностью расплющен. И футляр, и сам кларнет разбились, превратившись в груду бесполезного хлама. Дули провел по футляру пальцами, поднял его и бросил в сточную канаву.

Музыкант подошел и остановился рядом.

— Какая жалость. Потерять инструмент — все равно что потерять друга.

В этот момент в голову Дули пришла одна идея. Не отвечая, он напустил на себя скорбный вид, в реальности мало соответствующий его ощущениям. Потеря кларнета, конечно, ударит по бумажнику, но невосполнимой ее не назовешь. У него хватит денег, чтобы купить подержанный, не слишком выдающийся инструмент, с которым можно будет начать выступать. А потом придется просто работать чуть больше, а тратить чуть меньше, пока он не сможет приобрести по-настоящему хороший инструмент вроде того, которого только что лишился. Тот стоил ему три сотни — не марок, долларов. Так или иначе, он будет иметь кларнет. В данный момент, однако, его гораздо больше волновало, как бы заполучить инструмент немецкого музыканта или другой в том же духе. Три сотни долларов, не марок, — гроши по сравнению с тем, что он отдал бы за него. И если этот человек прочувствует, что обязан ему жизнью, и предложит…

— Это моя вина, — сказал музыкант. — Надо было смотреть по сторонам! Хотелось бы мне иметь возможность купить для вас новый… это ведь был кларнет?

— Да, — ответил Дули тоном человека, находящегося на грани отчаяния, а отнюдь не на пороге величайшего открытия в своей жизни. — Ну, что упало, то пропало. Может, нам пойти выпить, помянуть, так сказать?..

— Пошли ко мне, — сказал музыкант. — У меня есть вино. Нам никто не помешает, и я смогу сыграть пару мелодий, которые не исполняю на публике. Вы ведь тоже музыкант. — Он засмеялся, — «Eine Kleine Nachtmusic», а? Маленькую ночную серенаду, но не Моцарта, мою собственную.

Дули сумел скрыть радость и кивнул с почти безразличным видом.

— О’кей, Отто Никто. Меня зовут Дули Хенкс.

Музыкант рассмеялся.

— Зови меня Отто, Дули. Я обхожусь без фамилии, поэтому называю вместо нее «Никто» всем, кто пристает ко мне с этим вопросом. Пошли, Дули. Тут недалеко.

Это и вправду оказалось недалеко, всего на расстоянии квартала. Музыкант свернул к старому, потемневшему от времени дому. Открыл ключом дверь, достал маленький карманный фонарик и, освещая им дорогу, повел Дули вверх по широкой, не застланной ковром лестнице. По пути он объяснил, что дом нежилой и подлежит сносу, поэтому электричество отключено. Однако хозяин дал ему ключ и позволил жить тут, пока дом еще стоит; здесь имелась кое-какая мебель, и, худо-бедно, но он устроился. Ему нравится, что дом полностью в его распоряжении; это позволяет играть и ночью, не мешая никому спать.

Он открыл дверь в комнату и вошел. Дули подождал в дверном проеме, пока музыкант зажжет стоящую на кухонном столе масляную лампу, а затем вошел следом. Кроме стола, здесь имелись лишь стул с прямой спинкой, кресло-качалка и постель.

— Садись, Дули, — сказал музыкант. — На кровати удобнее, чем на стуле. А я люблю играть, сидя в кресле-качалке. — Он достал из верхнего ящика стола два стакана и бутылку. — Похоже, я ошибся. Мне казалось, тут осталось вино, а это бренди. Однако оно и лучше, верно?

— Лучше, да.

Дули сел на постель. Он с трудом сдерживал желание попросить позволения прямо сейчас самому опробовать старинный гобой, но чувствовал, что разумнее дождаться, пока подействует бренди.

Музыкант вручил ему большой стакан бренди, налил себе, взял инструмент в другую руку, опустился в кресло-качалку и поднял стакан.

— За музыку, Дули.

— За Nachtmusic, — ответил Дули и сделал большой глоток. Внутри словно вспыхнул огонь, но бренди оказался хорошим. Он не в силах был больше ждать. — Отто, ты не будешь возражать, если я взгляну на твой инструмент? Это ведь старинный гобой, верно?

— Да. Не многие узнали бы его, даже музыканты. Однако прости, Дули. Я не могу позволить тебе взять его в руки. Как и сыграть на нем, чего ты, наверно, тоже хочешь. Прости, но не могу, друг мой.

Дули кивнул, изо всех сил стараясь не выдать своего огорчения. Ночь только начинается, сказал он себе; еще пара столь внушительных стаканов бренди, и Отто, возможно, смягчится. Тем временем нужно попытаться разузнать все, что можно.

— Этот… твой инструмент, он настоящий? В смысле, средневековый, не современная копия?

— Я сделал его сам, собственными руками. Это мое любимое детище. Но, мой друг, держись кларнета, вот тебе мой совет. И не проси меня сделать для тебя такой же: это невозможно. Я работал с различными резцами и на токарном станке на протяжении многих лет. Теперь у меня уже нет той сноровки. Ты умеешь резать по дереву?

Дули покачал головой:

— Я даже ногти стригу с трудом. Где можно достать инструмент такого типа?

Музыкант пожал плечами.

— Большинство уцелевших — в музеях, — ответил он. — Существуют, конечно, и частные коллекции старинных инструментов, и некоторые из этих инструментов даже способны играть, но там за него заломят немыслимую цену. Нет, друг мой, я очень, очень советую тебе проявить мудрость и продолжать играть на кларнете. — Дули Хенкс не мог сказать, что он думает на самом деле, и потому промолчав. — Завтра мы обсудим, как тебе раздобыть новый кларнет. А сегодня давай забудем о нем. И забудем о твоем желании рассмотреть мой гобой и даже сыграть на нем — да, я знаю, ты просишь лишь подержать его в руках. Однако, взяв его, неужели ты удержишься и не поднесешь к губам? Давай лучше выпьем еще, а потом я сыграю для нас. Prosit!

Они выпили. Музыкант попросил Дули рассказать о себе, и тот выполнил его просьбу. Он рассказал о себе почти все, что имело значение, за исключением одной, самой важной вещи — своей навязчивой идеи и того факта, что ради нее он готов даже пойти на убийство, если не будет другого выхода.

Торопиться ни к чему, думал Дули, вся ночь впереди. Он рассказывал, они пили. Они приканчивали уже по третьему стакану — последнему, поскольку бутылка опустела, — когда Дули закончил свою историю и воцарилось молчание.

С мягкой улыбкой музыкант допил свой стакан, поставил его и положил обе руки на инструмент.

— Дули… как ты насчет того, чтобы развлечься с девушками?

Дули внезапно почувствовал, что немного пьян.

— Конечно, — со смехом ответил он. — Хоть полная комната девушек. Блондинок, брюнеток, рыжих. — Он не мог позволить какой-то немчуре перепить себя, а потому тоже допил свой бренди и откинулся на постели, спиной и затылком опираясь о стену. — Давай их сюда, Отто.

Тот кивнул и начал играть. И внезапно мучительное ощущение глубоко проникающей в сердце музыки, которое Дули испытал в винном погребе, вернулось. Однако на этот раз мелодия была другой, живой и одновременно чувственной. Она была так прекрасна, что это причиняло боль, и на мгновение Дули овладела ярость: будь ты проклят, подумал он, ты играешь на моем инструменте; ты у меня в долгу за мой разбитый кларнет. Зависть и ревность вспыхнули в нем, словно пламя, и он уже готов был встать и что-то сделать, но тут…

Не успел он сдвинуться с места, как сквозь музыку пробился другой звук. Казалось, он исходит снаружи, со стороны тротуара: быстрое «клик-клик-кликети-клик» — звук, во всем мире ассоциирующийся со стуком высоких каблуков. Он становился все ближе — да, это стучали каблуки, множество каблуков, по дереву, по не застланной ковром лестнице, и потом — и все это каким-то образом вплеталось в музыку — послышалось негромкое «стук-стук» в дверь. Как во сне, Дули повернул голову к двери как раз в тот момент, когда она распахнулась; девушки потоком хлынули в комнату и окружили его, затопив физическим теплом своих тел и немыслимым ароматом духов. Сначала Дули смотрел на них в блаженном неверии, но оно тут же покинуло его: если это иллюзия, пусть. Он потянулся к ним обеими руками — и, да, их можно было коснуться. Тут были голубоглазые брюнетки, кареглазые блондинки и зеленоглазые рыжие; изящные, маленького роста, и крупные, похожие на изваяния. И все они были сказочно хороши.

Свет масляной лампы каким-то образом потускнел, хотя она не погасла, а музыка, теперь все более неистовая, исходила, казалось, непонятно откуда, как будто музыканта больше не было в комнате. Дули подумал, что это очень тактично с его стороны. Вскоре, полностью раскрепостившись, он отдался во власть девушек, кидаясь от одной к другой, словно мальчик в магазине со сладостями. Или римлянин во время оргии, хотя ни римляне, ни боги с Олимпа, пожалуй, никогда не испытывали подобного наслаждения.

Наконец, ощущая в себе изумительное состояние опустошенности, он вытянулся на постели и уснул в окружении мягких, благоухающих женских тел.

Он проснулся внезапно, совершенно протрезвевший, и никак не мог сообразить, сколько сейчас времени. Однако в комнате было холодно; возможно, это его и разбудило. Открыв глаза, он увидел, что лежит один на постели, и лампа снова (или все еще?) горит на столе. И музыкант тоже здесь: крепко спит в кресле-качалке, сжимая инструмент обеими руками, а его красный с желтыми полосками шарф обмотан вокруг тощей шеи, и голова откинута назад.

Произошло все это на самом деле? Или музыка оказала усыпляющее воздействие и девушки ему просто приснились? Он тут же отбросил подобные мысли как не имеющие значения. Сейчас значение имело лишь то, что он не уйдет отсюда без старинного гобоя. Неужели придется пойти ради этого на убийство? Да, понял он. Если просто украсть инструмент у спящего человека, ему ни за что не вывезти гобой за пределы Германии. Тем более что Отто знает его настоящее имя, то, которое стоит в паспорте, и его, безусловно, уже будут ждать на границе. Если же он оставит после себя труп, да еще здесь, в заброшенном доме, мертвого найдут спустя недели, а то и месяцы, когда он, Дули, уже давно будет в безопасности, в Америке. К тому времени любые улики против него, даже сам факт обладания инструментом, станут слишком зыбки, чтобы на их основании выписать ордер на его экстрадицию в Европу. Он скажет, что Отто подарил ему гобой взамен кларнета, который разбился, когда он спасал музыканту жизнь. Он не сможет представить доказательств в защиту этого утверждения, но ведь и у них не будет доказательств против.

Дули неслышно встал с постели, на цыпочках подошел к спящему в кресле-качалке человеку и остановился, глядя на него сверху вниз. Это будет нетрудно, поскольку средство просто просилось в руки. Шарф, уже обмотанный вокруг тощей шеи, со свисающими концами. Дули на цыпочках обошел качалку, встал сзади, протянул руки над худыми плечами, крепко схватил концы шарфа и со всей своей силой потянул их в разные стороны. И замер в таком положении. Музыкант, по-видимому, оказался слабее, чем Дули думал. Его сопротивление было недолгим. Но, даже умирая, он продолжал стискивать инструмент правой рукой, левой же без всякого толка старался освободиться от шарфа. Мучился музыкант недолго.

Первым делом Дули для полной уверенности проверил у него пульс, а потом извлек инструмент из мертвых пальцев маэстро. Наконец-то гобой был у него в руках.

Он держал инструмент, трепеща от страстного желания. Когда можно будет опробовать его без помех? Не в отеле, конечно, посреди ночи, рискуя разбудить других постояльцев и привлечь тем самым к себе внимание.

Ну почему бы не здесь, не сейчас, в этом заброшенном доме? Вряд ли у него будет лучший шанс, прежде чем он покинет страну. Да, здесь и сейчас, в этом доме, до того как он сотрет отпечатки пальцев со всего, к чему прикасался, и уничтожит другие следы своего пребывания в этом месте. Здесь и сейчас, но негромко, чтобы не разбудить спящих соседей, на случай, если кто-то из них сумеет уловить разницу между его первой попыткой и игрой бывшего обладателя инструмента.

Он начал играть, поначалу тихо, готовый в любой момент отложить гобой, если извлечет из него пронзительные, неприятные звуки, что вполне вероятно, когда играешь на инструменте, которым не владеешь. Однако очень быстро возникло странное чувство, что ничего подобного не произойдет. В принципе он имел представление об игре на язычковых инструментах; когда-то в Нью-Йорке он снимал помещение вместе с гобоистом и пытался играть на его инструменте с мыслью приобрести такой же, для расширения собственных возможностей. Однако потом решил отказаться от этой идеи, потому что предпочитал играть в маленьких эстрадных ансамблях, а гобой, как ему казалось, больше подходит для больших групп.

А что с аппликатурой? Он посмотрел вниз и увидел, что пальцы естественным образом расположились над отверстиями для них и клавишами. Он подвигал пальцами и с удивлением увидел, как они начали свой маленький танец, действуя как бы по собственной воле. Заставив их остановиться, он с волнением приложил инструмент к губам и подул. Звук получился среднего регистра, негромкий, отчетливый, чистый. Поднимая один палец за другим, он сыграл диатоническую гамму; а потом интуитивно заставил себя забыть о пальцах, просто думать о гамме, и позволил пальцам самим повторять ее снова и снова, каждый раз с тем же чистым звуком. Подумал о гамме в другом ключе и сыграл ее, а вслед за ней и арпеджио. Он не был знаком с аппликатурой, но пальцы, оказывается, ее знали.

Он может играть на этом инструменте. И будет.

«Почему бы не устроиться поудобнее?» — подумал Дули, с трудом сдерживая нарастающее возбуждение. Подошел к постели и уселся на ней в той позе, в какой слушал игру музыканта, — спиной и затылком опираясь о стену. Поднес инструмент к губам и заиграл, на этот раз не заботясь о силе звука. Конечно, если соседи услышат, они подумают, что это Отто, а его и фа по ночам для них дело привычное.

Он подумал о мелодиях, услышанных в винном погребке, и пальцы их моментально вспомнили. Охваченный неземным восторгом, расслабившись, он играл так, как никогда не играл на кларнете. И снова, как и тогда, когда он слушал игру Отто, его поражала чистота и богатство тона, так похожего на нижний регистр кларнета, но значительно выше.

Он играл, и тысячи звуков словно бы сливались в один. Мелодия парадоксов, где черное и белое смешивалось, создавая прекрасную, как бы светящуюся изнутри, западающую в душу музыку.

И потом, практически без перехода, он понял, что играет странную мелодию, никогда не слышанную прежде. Инстинктивно он чувствовал, что она, — творение этого изумительного инструмента. Зовущая, манящая мелодия, вроде той, с помощью которой Отто привел сюда девушек, на самом деле или лишь в воображении. И все же это была другая мелодия — не чувственная, а вроде бы даже зловещая, или нет?

Какая разница! Главное, что она прекрасна, и он не мог остановить танец пальцев или перестать вдувать в нее жизнь своим дыханием.

А затем, сквозь музыку, он услышал и другой звук. На этот раз не «клик-клик» высоких каблучков, а скребущий, царапающий звук, как будто издаваемый тысячами крошечных лап с коготками. Потом он увидел их, внезапно хлынувших из всех щелей деревянного здания, которых прежде не замечал. Крысы побежали к постели и полезли на нее. С парализующей внезапностью все кусочки мозаики встали на свое место, и с усилием, ставшим последним в жизни Дули, он оторвал проклятый инструмент от губ и открыл рот, чтобы закричать. Но твари уже кишели везде — и вокруг, и на нем: огромные, рыжевато-коричневые, маленькие, черные… И прежде, чем он успел закричать, самая большая черная крыса, та, которая возглавляла воинство, прыгнула, вонзила острые зубы в кончик его языка и висела на нем до тех пор, пока рвущийся изо рта крик с еле слышным бульканьем не обернулся молчанием.

В ночи над спящим городом Гамельном долго плыл звук. Звук пиршества.

В дверь постучали

Хотите, расскажу вам страшную историю? В ней всего две фразы: «Последний человек на Земле сидел в комнате. И тут в дверь постучали…»

Всего две фразы, точка и многоточие. Именно многоточие и должно пугать: что это там постучало в дверь. Встречаясь с неведомым, человеческое воображение рождает всякие ужасные образы.

А на самом деле ничего страшного не было.

Последний человек на Земле — да и во всей Вселенной — сидел в комнате. Один. Комната казалась ему странной, и он как раз размышлял почему. Выводы не пугали, но и не радовали. Он вообще был не из пугливых, Уолтер Филан, еще два дня назад — профессор кафедры антропологии в Натанском университете. Он не выделялся ни героической внешностью, ни крутым нравом, и сам это знал лучше всех прочих.

Впрочем, сейчас его мало беспокоило, как он выглядит со стороны. Честно сказать, его теперь уже ничто не беспокоило. Два дня назад все человечество сгинуло буквально в одночасье, остался только он сам и еще какая-то женщина. Где эта женщина, кто она, откуда — все это ни в малой степени не трогало Уолтера Филана. Скорее всего, им никогда не суждено увидеться. Ну и ладно.

Вот уже полгода женщины не играли в жизни Уолтера никакой роли, с тех пор как умерла Марта. Она была хорошей женой, хоть и любила покомандовать, и Уолтер любил ее, любил спокойно, но крепко. Когда она умерла, ему было тридцать восемь лет, а сейчас — всего сорок, но он совершенно не думал о женщинах. Вся его жизнь свелась к книгам: одни надо было прочесть, другие — написать. Теперь писать стало не для кого, зато для чтения у него была впереди целая жизнь.

Конечно, компания не помешала бы, но и без нее можно было прожить. Кто знает, может быть, когда-нибудь его будет устраивать общество занов, хотя сейчас в это трудно поверить. Заны, бесспорно, разумны, но ведь и муравьи разумны на свой манер, а люди сроду не общались с муравьями. Почему-то Уолтеру сдавалось, что разум занов схож с муравьиным, хотя пока все доказывало обратное. Это заны держали людей за букашек, это они сотворили с Землей такое, что человек мог бы сделать с муравейником. Только гораздо эффективнее.

Они были с ним довольно обходительны. Они объяснили Уолтеру, что он проведет в этой комнате всю свою жизнь — они сказали: «Бу-дешь всег-да», — и дали ему множество книг, когда он, осознав ситуацию, объявил, что не может жить без чтения.

Интеллект занов был, несомненно, весьма высок, но не без странностей. К примеру, английский они освоили буквально за считанные часы, но так и не научились произносить слова слитно, говорили по слогам, как малые дети.

Впрочем, я отвлекся.

Итак, в дверь постучали.

Я нарочно не поставил многоточия, чтобы не пугать вас попусту.

— Заходите, — сказал Уолтер, и дверь распахнулась. На пороге стоял, конечно же, зан, похожий на всех прочих занов. Уолтеру они все казались одинаковыми, словно горошины из одного стручка. Все они были не выше четырех футов и выглядели совершенно не по-земному. Хотя ясно было, что теперь они стали на Земле доминирующим видом.

— Хэлло, Джордж, — сказал Уолтер. Собственно, имен у занов не водилось, и Уолтер всех их чохом окрестил Джорджами. Те не возражали.

— Хэл-ло, У-ол-тер, — сказал зан.

Так уж повелось между ними — стук в дверь и обмен самыми обычными приветствиями.

«Интересно, — подумал Уолтер, — зачем зан пожаловал на этот раз?»

— Во-пер-вых, У-ол-тер, мы про-сим те-бя си-деть ли-цом вот в э-ту сто-ро-ну.

— Вот оно что! Эта стена прозрачна с вашей стороны, да?

— Да, про-зрач-на.

— Я подозревал это, — вздохнул Уолтер. — Стена гладкая, не как другие три; и мебели возле нее нет. Ну, а если я откажусь? Тогда вы меня убьете? Я буду только рад.

— Не у-бьем. От-бе-рем у те-бя кни-ги.

— Ваша взяла, Джордж. Ради книг я готов хоть волчком вертеться. А сколько еще зверушек в вашем зоопарке?

— Е-ще две-сти шест-над-цать.

— Всего-то? — Уолтер с укоризной покачал головой. — Да вас забьет любой второсортный зверинец… то есть забил бы. У вас была какая-то система или вы хватали наобум?

— Ви-дов слиш-ком мно-го. Мы бра-ли о-дин из сотни. Сам-ца и сам-ку.

— А кем же вы кормите хищников?

— Мы син-те-зи-ру-ем для них пи-щу.

— Понятно… Растения вы тоже отобрали?

— Им из-ме-не-ние не по-вре-ди-ло. О-ни о-ста-лись в преж-нем со-ста-ве и ко-ли-че-стве.

— Повезло зелени. Не то что нам… Помнится, Джордж, ты сказал «во-первых». Что там у тебя еще?

— Дво-е жи-вот-ных у-сну-ли и не про-сы-па-ют-ся. О-ни по-хо-ло-де-ли. Мы не по-ни-ма-ем при-чи-ны.

— Такое встречается сплошь и рядом. Не беспокойтесь: наверное, они просто сдохли. От этого не застрахован даже самый лучший зоопарк.

— Сдо-хли? Э-то о-зна-ча-ет «у-мер-ли»? Но ведь их ни-кто не у-ми-рал. Мы их да-же не тро-га-ли.

Уолтер Филан воззрился на зана.

— Да ты что, Джордж, не знаешь, что такое смерть?

— Зна-ю. Для э-то-го су-ще-ство у-би-ва-ют, и о-но по-том не су-ще-ству-ет.

— Тебе сколько лет? — спросил Уолтер.

— Шест-над-цать… Но ты не зна-ешь на-ших мер. За э-то вре-мя тво-я пла-не-та сде-ла-ла семь ты-сяч о-боро-тов во-круг сво-ей зве-зды. Я мо-ло-дой.

— Да уж, сущий младенец. — Уолтер даже присвистнул. — Вот что, Джордж, — сказал он после краткого раздумья, — похоже, придется просветить тебя насчет нашей планеты. Есть среди нас кое-кто… постарше вас всех: безносая мадам с острой косой и песочными часами. Ей ваше «изменение» не повредило.

— К ка-ко-му ви-ду о-на от-но-сит-ся? О-на сам-ка?

— Она сама по себе. Мы зовем ее Старухой Смертью или Неумолимой Жницей. Так вот: на нашей планете все существа — и люди, и животные — живут лишь до тех пор, пока она не вмешается.

— Зна-чит, э-то о-на у-би-ла э-тих су-ществ? Дру-гих о-на то-же у-бьет?

Уолтер собрался было ответить, но осекся — что-то в интонациях зана насторожило его. Похоже, тот нахмурился бы, если бы у него было что хмурить.

— Надо бы взглянуть на них, — сказал он наконец. — Это можно?

— Мож-но, — ответил зан. — И-дем.

На следующее утро в помещение Уолтера Филана вошли несколько занов. Они быстро вынесли мебель и книги, а потом пригласили выйти Уолтера. Миновав дверь, он оказался в другой комнате, куда большей, чем прежняя.

Уолтер уселся в кресло. Ждать пришлось недолго. Когда в дверь постучали, он уже знал, кто там.

— Войдите, — сказал он, поднимаясь.

Какой-то зан открыл дверь и отошел в сторону. Вошла женщина.

— Хэлло, — сказал Уолтер и поклонился. — Меня зовут Уолтер Филан. Джордж, наверное, не представил меня? Впрочем, оно и понятно: откуда ему знать наши обычаи…

— Меня зовут Грейс Эванс, мистер Филан, — спокойно представилась женщина. — Но что здесь затевается? Зачем меня сюда привели?

Ей было около тридцати, ростом она была не ниже Уолтера и хорошо сложена.

«Вот и Марте было столько же, — подумал Уолтер. — Да, пожалуй, она здорово напоминает Марту».

В манерах ее сразу же ощущалась спокойная уверенность.

«Тоже как у Марты…»

— Это вы скоро поймете, если еще не догадались, — ответил Уолтер. — Давайте лучше поговорим пока о другом. Вы знаете, что случилось?

— Они… всех убили, да?

— Да. Садитесь, в ногах правды нет. Вы знаете, как они это сделали?

Женщина опустилась в мягкое кресло.

— Не знаю, — ответила она. — Да и какая нам теперь разница?

— Согласен… Но один из занов рассказал мне кое-что. Правда, я не знаю, откуда они взялись на наши головы; возможно, из другой звездной системы. Вы видели их корабль?

— Да. Вот громадина-то!

— Это точно. Но вернемся к тому, что случилось. Они произвели «изменение». У них есть какой-то излучатель, он производит некие «колебания». Радиоволны, скорее всего. И вот этими-то колебаниями они уничтожили все живое на Земле, кроме растений. Уничтожили почти мгновенно и, надеюсь, безболезненно. К этому времени мы с вами и еще две с небольшим сотни животных были уже под защитой корабля, потому и уцелели. Нас взяли в качестве образцов земной фауны. Вы, наверное, уже поняли, что это зоопарк?

— Я… у меня мелькала такая мысль.

— Вот эта стена прозрачна, если смотреть с той стороны. В каждой такой камере для животных созданы привычные условия. Сами камеры пластиковые; оборудование занов штампует их по полудюжине в час. Будь у нас такая технология, мы бы давно позабыли о жилищных кризисах. Впрочем, теперь эта проблема исчерпана. Кроме того, человечество — то есть мы с вами — может не опасаться атомной войны. Надо сказать, заны разом разрешили множество проблем.

Грейс Эванс чуть улыбнулась.

— Да уж… Операция прошла успешно, только вот пациент скончался. Проблем у нас хватало… А вы помните, как заны вас забрали? Я вот ничего не помню; просто заснула вечером, а проснулась уже тут.

— И я не помню. Наверное, сперва заны излучали эти свои «колебания» вполсилы, чтобы все потеряли сознание. А потом, набрав достаточно живности для своего зверинца, они врубили излучатели до упора. И все дела. Правда, они только вчера разобрались, что мы не бессмертны.

— Мы не… что?

— Занам естественная смерть неведома, хотя их можно убить. Точнее, была неведома до вчерашнего дня. Дело в том, что двое из нас умерли.

— Двое из нас? A-а, понятно.

— Да-да, двое из нашего зверинца. Потеря, сами понимаете, невосполнимая. Заны надеялись, что эта забава надолго, но мы, по их меркам, живем всего минуту-другую.

— Вы хотите сказать, что они не знали, сколько мы живем?

— Именно, — кивнул Уолтер. — Один из занов сказал мне, что ему семь тысяч лет, так вот, по их понятиям он еще юноша. Кстати, у них, как и у нас, два пола, но воспроизводятся они, надо полагать, раз в десять тысяч лет или около того. Вчера они узнали, как быстротечна наша жизнь, и это их до печенок проняло, если у них, конечно, есть печенки. Похоже, они решили содержать животных попарно и сохранить если не особей, то хотя бы вид.

— Вот, значит, в чем дело! — вспыхнула Грейс Эванс, вскакивая. — Ну, если вы надеетесь… если эти твари надеются…

Она метнулась к двери.

— Дверь заперта, — спокойно сообщил Уолтер Филан. — Но вам не стоит беспокоиться. Возможно, они и надеются, но не я. Можете не говорить, что не согласились бы, даже будь я последним мужчиной на Земле. Сейчас это прозвучит трюизмом.

— Они что, так и будут держать нас в этой комнатенке?

— Почему же «комнатенке»? Места здесь хватает, как-нибудь устроимся. Спать я могу вот в этом кресле. И запомните: я согласен с вами по всем пунктам. Не говоря уже о чувствах, пусть лучше люди вымрут напрочь, чем будут жить в зверинце.

— И на том спасибо, — ответила она.

Глаза ее гневно сверкнули, но Уолтер понял, что ярость эта адресована не ему.

«Как она похожа на Марту!» — подумал он и произнес с улыбкой:

— Впрочем, если вы передумаете…

Тут ему показалось, что Грейс сейчас залепит ему пощечину, но она лишь тихо сказала:

— Настоящий мужчина на вашем месте уже придумал бы, как… Вы ведь сказали, будто их можно убить.

— Наших-то хозяев? Можно. Все это время я наблюдал за ними и сделал кое-какие выводы. Пусть даже с виду они совсем другие, но у них сходный с нашим метаболизм — есть пищеварение и кровообращение. Мне кажется, они уязвимы в той же степени, что и мы.

— Но вы же говорили…

— Различия, конечно, тоже есть. Люди стареют, а заны, похоже, нет. Может быть, какие-то железы обновляют клетки их организмов. У людей клетки тоже обновляются, но медленно. А у занов, должно быть, эти железы работают интенсивнее.

— Да, возможно, — ответила она. — А вот боли они, по-моему, не ощущают.

Вот на это Уолтер и надеялся.

— С чего вы взяли? — с деланным равнодушием осведомился он.

— Я нашла кусок проволоки и натянула у порога. Зан запнулся, и проволока порезала ему ногу.

— До крови?

— Да, но он, что называется, и бровью не повел. Никаких эмоций; он просто снял проволоку и ушел. А когда вернулся — это было через пару часов, — порез уже зажил, остался только чуть заметный шрам.

Уолтер задумчиво покивал.

— Эмоций у них никаких, это верно. Даже если я убью одного из них, со мной, скорее всего, ничего не сделают. Просто станут осторожнее, а пищу будут подавать на вилах, как хищнику, который слопал смотрителя.

— А сколько их? — спросила женщина.

— На корабле их сотни две, а вообще, конечно, куда больше. Наверное, у этого корабля было задание очистить планету для заселения занами.

— Что ж, задание они выполнили на «отлично»…

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Уолтер.

Вошел зан.

— Хэлло, Джордж.

— Хэл-ло, У-ол-тер.

Обычные приветствия.

«Интересно, это тот же зан?» — подумал Уолтер Филан.

— Чем обязан?

— Е-ще од-но жи-вот-но-е не про-сы-па-ет-ся. Малень-ко-е, по-кры-то-е ме-хом… Вы на-зы-ва-е-те е-го лас-ка.

— Я тебе уже говорил: такое случается сплошь и рядом. Старуха Смерть, помнишь?

— У-мер-ло не толь-ко жи-вот-но-е. Се-го-дня ут-ром у-мер о-дин зан.

— Что поделаешь… — пожал плечами Уолтер. — Привыкайте, если уж собрались здесь жить.

Зан промолчал, но уходить явно не собирался.

— Что еще? — спросил Уолтер.

— Что де-лать с лас-кой? То же са-мо-е?

— Попробуйте. — Уолтер снова пожал плечами. — Иногда это помогает.

Зан повернулся и вышел.

— Стоит попытаться, Марта, авось получится.

— Марта? Меня зовут Грейс, мистер Филан. Что получится?

— А меня зовут Уолтер. Привыкайте, Грейс. Видите ли, вы здорово напоминаете Марту, мою покойную жену.

— Так что же у вас получится? И что имел в виду зан?

— Завтра узнаете… — таинственно молвил Уолтер.

Так она из него ничего и не вытянула.

Кончился третий день вторжения занов.

Четвертый день стал последним.

На этот раз зан явился около полудня. Он долго стоял в дверях, не говоря ни слова. Следовало бы, конечно, его описать, но в земных, языках для этого просто нет слов.

— Мы у-ле-та-ем, — сказал он наконец. — Так ре-шил об-щий со-вет.

— А что, умер еще кто-то из ваших?

— Да. Э-той ночь-ю. Зе-мля — пла-не-та смер-ти.

— И по вашей милости тоже. На ней жили миллиарды живых существ, а осталось, не считая нас, всего двести тринадцать. Извините, но больше мы вас не приглашаем.

— Что мы мо-жем сде-лать для вас?

— Откройте нашу дверь — но только нашу! — и улетайте поскорее. Обо всем остальном мы позаботимся сами.

Зан повернулся и вышел.

— Ничего не понимаю. — Грейс смотрела на Уолтера круглыми глазами. — Что?..

— Подождите… — ответил он. — Пусть сперва они улетят. Я хочу на всю жизнь запомнить это.

Ждать ей пришлось недолго, всего несколько минут. Уолтер улыбнулся и плюхнулся в кресло.

— В райском саду, — сказал он, — была змея, с нее и начались все людские беды. Но недавно другая змея искупила вину своей прародительницы. Обычная гремучая змея.

— Вы имеете в виду, что те два зана умерли из-за нее?

— Именно, — кивнул Уолтер. — Когда они показали мне животных, которые «не просыпаются», оказалось, что одно из них — гремучка. Тут-то у меня и блеснула идея. Похоже было, что заны ничего не знают о ядовитых змеях. Возможно, они водятся только на Земле. Я надеялся, что их метаболизм схож с нашим и змеиный яд окажется смертельным и для них. Попытаться стоило, а терять мне было нечего. И вот видите, получилось!

— Но со змеей-то вы как договорились?

Уолтер рассмеялся.

— Я поведал им про любовь. Они ни о чем таком слыхом не слыхивали. Им очень хотелось сохранить свой зверинец, чтобы успеть изучить. Я им наплел, что животное, оставшись без пары, непременно погибнет, если его не ласкать. Ну и показал им, как это делается. Показал на овдовевшей домашней утке, а про змею сказал, что и с нею надо так же: прижимать к груди и гладить.

Он поднялся, прошелся, потянулся и снова плюхнулся в кресло.

— Теперь нам пора подумать о наших проблемах. Животных надо будет выпустить, но не всех сразу. Дикие травоядные пускай сами о себе заботятся, а домашние нам еще пригодятся. А вот что делать с хищниками, ума не приложу. Ведь синтезировать для них пищу мы не умеем. — Уолтер внимательно посмотрел на Грейс. — И с человеческой расой надо что-то решать.

Грейс вспыхнула.

— Нет… — сказала она наконец.

— Мы были не таким уж плохим народом, — продолжал он как ни в чем не бывало. — И нам еще не поздно начать все заново. Мы соберем книги и сохраним хоть часть наших знаний. Мы…

Грейс молча встала и пошла к двери.

«Точно как Марта незадолго да свадьбы», — подумал Уолтер.

— Обдумайте все не торопясь. Я буду ждать вас.

Грейс хлопнула дверью, оставив Уолтера думать о судьбах человечества.

Вскоре он услышал легкие шаги и улыбнулся.

Ну, говорил я вам — ничего страшного.

Последний на Земле человек сидел в комнате.

В дверь постучали.

Вместо эпилога

Ответ

Двар Эв торжественно запаял золотом последний контакт. Двенадцать телевизионных камер неотрывно следили за каждым его движением; передача шла на всю Вселенную.

Он выпрямился и кивнул Двар Рейну, затем отошел к переключателю, который скоро замкнет цепь. К переключателю, соединяющему одновременно все вычислительные машины всех обитаемых планет — девяносто шесть миллионов миров — в сверхсеть, которая объединит их в суперкалькулятор, единую кибернетическую машину, собравшую мудрость всех галактик.

Двар Рейн заговорил, обращаясь к слушающим и смотрящим триллионам обитателей. Затем, после короткого молчания, он произнес:

— Пора, Двар Эв!

Двар Эв нажал переключатель. Раздалось мощное гудение, пошла энергия девяноста шести миллионов планет. На бесконечно длинном пульте замигали огни.

Двар Эв отступил и глубоко вздохнул.

— Честь задать первый вопрос принадлежит вам, Двар Рейн.

— Благодарю, — молвил Двар Рейн. — Это будет вопрос, на который не могла ответить ни одна кибернетическая машина.

Он повернулся к пульту.

— Есть ли Бог?

Могущественный голос раздался сразу, без кликанья реле:

— Да. Теперь Бог есть.

Внезапный страх исказил лицо Двар Эва. Он кинулся к переключателю.

Молния сорвалась с безоблачного неба и испепелила его на месте, намертво запаяв соединение.

Примечания

1

Рассказ написан в соавторстве с Маком Рейнольдсом.

2

«Рука» — в покере этот термин означает карты, полученные при сдаче и находящиеся в распоряжении игрока. (Прим. перев.)

3

Флеш — комбинация в покере, состоящая из пяти любых карт одной масти, не составляющих жесткой последовательности. (Прим. перев.)

4

«Полный дом» — комбинация в покере, состоящая из трех карт одного достоинства и двух карт другого, тоже одинакового достоинства. (Прим. перев.)

5

Клуб лжецов, точнее — Барлингтонский клуб лжецов, заведение в духе барона Мюнхгаузена. Был создан в конце 1929 года в городке Барлингтон (штат Висконсин) журналистом Отисом Халеттом. Этот клуб, если верить данным Интернет-сайта, существует и поныне. (Прим. перев.)

6

«Энни-Лори» — возможно, автор имел в виду старинную шотландскую песню, написанную в 1685 г. (Прим. перев.)

7

В оригинале стоит 3 часа дня, что вызвало у меня недоумение, поскольку дальше герои рассказа называют именно это время обнаружения тела Дима — 10 часов утра. Возможно, это просто авторская неточность; тем более что такая разница в часовых поясах никак не объясняется. (Прим. перев.)

8

Месмер, Фридрих Антон (1734–1815) — австрийский врач, впервые применивший гипноз для лечения некоторых заболеваний. Разработанная им система лечения гипнозом получила название месмеризма. (Прим. перев.)

9

Свенгали — зловещий гипнотизер, герой романа «Трильби» Джорджа Дюморье. (Прим. перев.)

Рассказ написан в соавторстве с Маком Рейнольдсом.

10

Не в здравом уме (лат.). (Прим. перев.)

11

Ма, Па — сокращения от «мама», «папа». (Прим. перев.)

12

В диалоге обыгрывается многозначность слова «клиренс». В английском языке clearance означает и допуск (разрешенное отклонение от положенного значения величины), и очистку. (Прим. перев.)

13

Довольно странное имя дал своему кораблю мистер Уэрри, поскольку chitterling в переводе означает «требуха», «свиной рубец». (Прим. перев.)

14

Святая Цецилия — дева-великомученица, покровительница церковной музыки, одна из наиболее почитаемых святых первых веков христианства. В IV–V вв. ее имя было уже хорошо известно в католическом мире. Гиневра — жена короля Артура (см. мифы и легенды о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола). «Красотка Петти» — длинноногая девушка-сорванец, веселая и неунывающая. Появившись в середине 30-х годов прошлого века, она в течение двадцати лет оставалась своеобразным феминистским символом Америки. Своему появлению на свет обязана американскому художнику Джорджу Петти (1894–1975). Прообразом «красотки Петти» послужила жена художника, а впоследствии — его дочь. (Прим. перев.)

15

Криббидж — разновидность карточной игры, в которую играют от двух до четырех человек. Набранные игроками очки отмечаются на специальной доске с дырочками, куда втыкаются колышки. (Прим. перев.)

16

Рассказ написан в соавторстве с Маком Рейнольдсом.

17

Hasta la vista (исп.) — до скорого; auf Wiedersehen (нем.) — до свидания. (Прим. перев.)

18

Рассказ написан в соавторстве с Маком Рейнольдсом.

19

Рассказ написан в соавторстве с Маком Рейнольдсом.

20

Голливудская киноактриса (1917–1973). (Прим. перев.)

21

Один из самых популярных руководителей джаз-оркестров времен Второй мировой войны (1916–1983). В 1943–1965 гг. был женат на Бетти Грейбл. (Прим. перев.)

22

Rotarian Club — один из наиболее распространенных международных клубов бизнесменов, где все вопросы решаются за круглым столом. (Прим. перев.)

23

Морис Эванс (1901–1989) — американский актер и продюсер, родившийся в Англии. (Примеч. перев.)

24

В оригинале этот поток называется 2В, что позволяет герою, вслед за Гамлетом, повторить: «2В or not 2В». (Прим. перев.)

25

Доупи по-русски можно перевести как Обалдуй; Шорти — Коротышка. (Прим. перев.)

26

Струтиомим — относится к так называемым «страусоподобным динозаврам». Расцвет вида пришелся на меловой период. В отложениях юрского периода их останки находят сравнительно редко. (Прим. перев.)

27

О, сокровище на лотосе (санскр.).

28

Рассказ написан в соавторстве с Маком Рейнольдсом.

29

Ребята! Воды для буйвола. Одно ведро. Побыстрее (исп.). (Прим. перев.)

30

Знаменитый американский комик, прославившийся благодаря своим куклам-марионеткам Чарли Маккарти и Мортимеру Снерду. (Прим. перев.)

31

Бутылка емкостью около одного литра. (Прим. перев.)

32

Гарри Гудини (1874–1926) — иллюзионист и маг, создатель удивительных номеров, секрет многих из которых не разгадан до сих пор. Любил окутывать свою жизнь завесой тайны. Многие биографы попадались на эту удочку и послушно повторяли, что Гудини родился в штате Висконсин. На самом деле Эрик Вайс (таково настоящее имя Гудини) родился в Будапеште, в семье раввина. Когда ему шел третий год, родители эмигрировали в Соединенные Штаты. (Прим. перев.)

33

По Фаренгейту. Соответственно 35,2 и 32,5 ºС. (Прим. ред.)

34

Et tu (фр.) — и ты. (Прим. перев.)

35

Роман впервые опубликован в 1955 году.

36

YWCA (Young Woman Christian Association) — Христианская ассоциация молодых женщин.

37

Здесь и далее отрывки из Шекспира даны в переводе Б. Пастернака.

38

Прозвище лондонских полицейских.

39

Пекос — река в Техасе. (Прим. перев.)

40

Trout (англ.) — форель. (Прим. перев.)

41

По-английски река называется Gila. (Прим. перев.)

42

Мантика — термин, обычно определяющий все виды гаданий, имеющих своей целью предсказание будущего и, в небольшой степени, воздействие на него. (Прим. ред.)

43

Ex definitione (лат.) — по определению. (Прим. перев.)

44

Delirium tremens (лат.) — белая горячка. (Прим. перев.)

45

Тираннозавр — последний и самый хищный вид динозавра, обитавший в Северной Америке в конце мелового периода. (Прим. перев.)

46

В оригинале BTU — British Thermal Unit, британская тепловая единица, равная 0,252 Ккал. (Прим. перев.)

47

Автор имеет в виду Строфадские острова в Эгейском море, на которых, согласно греческим мифам, жили гарпии — хищные полуженщины-полуптицы. (Прим. перев.)

48

Поль Баньян — персонаж американского фольклора, дровосек-великан, совершавший удивительные подвиги. Например, ему приписывается появление Большого Каньона, который он «прорубил» своим гигантским топором. (Прим. перев.)

49

Речь идет о недоенной корове миссис О’Лири, опрокинувшей керосиновую лампу, что якобы явилось причиной Великого пожара в Чикаго 8 октября 1871 г. (Прим. перев.)

50

Имеется в виду произошедшее 7 декабря 1941 года нападение японской авиации на американскую военно-морскую базу Пирл-Харбор, расположенную на южной оконечности острова Оаху (Гавайские острова). Считается, что трагедия Пирл-Харбора заставила США по-настоящему вступить во Вторую мировую войну. (Прим. перев.)

51

Имеется в виду научное направление в области психиатрии и психоанализа, давшее многих известных ученых, и прежде всего Зигмунда Фрейда. (Прим. перев.)

52

В ночь на 30 июля 1916 года в одном из районов Джерси-Сити (штат Нью-Джерси), носящем название Black Tom Island, произошел мощный взрыв на складе боеприпасов. Зарево от взрыва было видно почти на всей территории Большого Нью-Йорка, а грохот слышали даже в Филадельфии, расположенной за сто миль от места катастрофы. По одной версии, склад взорвали немецкие диверсанты; по другой — американец, сотрудничавший с немцами. (Прим. перев.)

53

Имеется в виду фронт на полуострове Батаан (Филиппины), где в 1942 году происходили кровопролитные сражения между американскими и японскими войсками, закончившиеся поражением американцев и взятием в плен около 50 тысяч американских и филиппинских солдат. (Прим. перев.)

54

См. примечание 49.

55

Пожар в Риме, произошедший в 64 г. н. э. Виновником пожара называют тогдашнего императора Нерона, распорядившегося поджечь город, чтобы испытать… поэтическое вдохновение. (Прим. перев.)

56

В мифологии филистимлян верховное божество, бог войны. (Прим. перев.)

57

В греческой мифологии шестиглавое чудовище, подстерегающее мореходов на крутой скале, в узком проливе. (Прим. перев.)

58

Имеется в виду не что иное, как карикатурное изображение дяди Сэма с соответствующей атрибутикой, символизирующее Соединенные Штаты. (Прим. перев.)

59

Modus operandi (лат.) — образ действия. (Прим. перев.)

60

Разновидность скрипки-пикколо, у которой длина струн от колка до подставки (кобылки) на деке равна 30 сантиметрам. (Прим. перев.)

61

В американских школах принята стобалльная система оценки знаний; «сто» соответствует нашей «пятерке». (Прим. перев.)

62

Джин-бак — коктейль, состоящий из джина, лимонного сока и имбирного пива. (Прим. перев.)

63

См. примечание 31.

64

Американская кварта равна 0,95 л. (Прим. перев.)

65

Лили Сент-Сир (1918–1999) — звезда американского стриптиза 40-50-х годов прошлого века. Ее настоящее имя — Уиллис Мария ван Схаак. (Прим. перев.)

66

Эстер Уильямс (р. 1921) — американская актриса и спортсменка (плавание), популярная в 40-50-е годы прошлого века. (Прим. перев.)

67

Иегуди Менухин (р. 1916) — американский скрипач и дирижер. В середине прошлого века несколько раз приезжал в Советский Союз с концертами. (Прим. перев.)

68

«На крамболе» означает «справа или слева по носу»; лагун — бак с питьевой водой. (Прим. перев.)

69

Кирпич (англ.).

70

Город в Италии к юго-востоку от Милана. Здесь в 1796 году Наполеон разгромил австрийскую армию. (Прим. перев.)

71

Чарльз Форт (1874–1932) собрал 25 тысяч разрозненных фактов и назвал эту антологию «Заповедником невероятных совпадений». К 1919 году Чарльз Форт закончил и издал «Книгу проклятых», где предложил свою интерпретацию человеческого знания, способную вместить все эти странности. Над ним больше не смеялись. Книга стала бестселлером, появились единомышленники. (Прим. перев.)

72

В 1828 году на городской площади Нюрнберга был найден юноша приблизительно 17 лет, который практически не умел говорить. В 1833 году он был убит. Загадка Каспера Хаузера так и осталась неразгаданной. (Прим. перев.)

73

Quod erat demonstrandum (лат.) — что и требовалось доказать. (Прим. перев.)

74

Eine Kleine Nachtmusik — «Маленькая ночная серенада», сочинение Вольфганга Амадея Моцарта. (Прим. перев.)

Рассказ написан в соавторстве с Карлом Онспо.

75

Ja, mein Herr? (нем.) — Да, мой господин? (Прим. перев.)

76

Виола да гамба — один из видов струнных смычковых инструментов, распространенных в средние века; виола да гамба отличалась тем, что при игре ее располагали между коленями. (Прим. перев.)

77

Виола д’аморе — в переводе с итальянского «виола любви», имела жильные и металлические струны, окрашивающие тембр «серебристым» оттенком; при игре ее держали на плече. (Прим. перев.)

Content

Фредрик Браун
Арена, Кукольный театр и Добро пожаловать в сумасшедший дом!

Вместо пролога

Просто смешно!

Часть 1 Арена

Игроки

I

II

III

IV

Богам на смех

Колесо кошмаров

Флот отмщения

Дозорный

Арена

Шестиногий Свенгали

Сириус-понарошку

Немного зелени…

Приказ есть приказ

Планетат — безумная планета

Приговор

Счастливый конец

Письмо фениксу

Часть 2 Кукольный театр

Важная персона

Я, Блинчик и марсиане

Сюрприз

Звездная мышь

Второе путешествие Звездной мыши

Старые добрые пуги

Потерянный парадокс

Этаоин Шрдлу

Еще не все потеряно

Последний марсианин

Карикатурист

Кукольный театр

Фокус-покус

Общий принцип

Кошки-мышки

Зеленая борода

Волновики

Вне игры

Бесконечная череда отражений

Руки прочь!

Джошуа

Конец игры

Крови мне, крови!

Марсиане, убирайтесь домой!

Пролог

Часть первая Явление марсиан

Часть вторая Пейзаж с марсианами

Часть третья Уход марсиан

Эпилог

Послесловие автора

Часть 3 Добро пожаловать в сумасшедший дом

Круговорот

Армагеддон

Подарок

Новенький

Оно и видно

Роковая ошибка

Земляне, дары приносящие

Семейка Гейзенстаков

Первая машина времени

Шелест крыльев

Шутка

Рыбья доля

Принцип Иегуди

А что будет?

Послание с того света

Ничего не случилось

Звездная карусель

Вуду

Три короткие счастливые жизни Юстаса Вивера

Мистер Десять процентов

Хобби

Добро пожаловать в сумасшедший дом!

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Eine Kleine Nachtmusik

В дверь постучали

Вместо эпилога

Ответ

Примечания