100 стихотворений, которые растрогают самых суровых мужчин

© Новгородова М. И., 2016

© Пастернак Б. Л., наследники, 2016

© Видревич И., составление, комментарии, 2016

© ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Антон Дельвиг

6 (17) августа 1798, Москва –14 (26) января 1831, Санкт-Петербург

Разочарование

Протекших дней очарованья,

Мне вас душе не возвратить!

В любви узнав одни страданья,

Она утратила желанья

И вновь не просится любить.

К ней сны младые не забродят,

Опять с надеждой не мирят,

В странах волшебных с ней не ходят,

Веселых песен не заводят

И сладких слов не говорят.

Ее один удел печальный:

Года бесчувственно провесть

И в край, для горестных не дальный,

Под глас молитвы погребальной,

Одни молитвы перенесть.

1824

«За что, за что ты отравила…»

За что, за что ты отравила

Неисцелимо жизнь мою?

Ты как дитя мне говорила:

«Верь сердцу, я тебя люблю!»

И мне ль не верить? Я так много,

Так долго с пламенной душой

Страдал, гонимый жизнью строгой,

Далекий от семьи родной.

Мне ль хладным быть к любви прекрасной?

О, я давно нуждался в ней!

Уж помнил я, как сон неясный,

И ласки матери моей.

И много ль жертв мне нужно было?

Будь непорочна, я просил,

Чтоб вечно я душой унылой

Тебя без ропота любил.

1829 или 1830

Александр Пушкин

26 мая (6 июня) 1799, Москва – 29 января (10 февраля) 1837, Санкт-Петербург

«Я вас любил: любовь еще, быть может…»

Я вас любил: любовь еще, быть может,

В душе моей угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит;

Я не хочу печалить вас ничем.

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим;

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам бог любимой быть другим.

1829

«Дар напрасный, дар случайный…»

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?

Иль зачем судьбою тайной

Ты на казнь осуждена?

Кто меня враждебной властью

Из ничтожества воззвал,

Душу мне наполнил страстью,

Ум сомненьем взволновал?

Цели нет передо мною:

Сердце пусто, празден ум,

И томит меня тоскою

Однозвучный жизни шум.

1828

Пророк

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился, –

И шестикрылый серафим

На перепутье мне явился.

Перстами легкими как сон

Моих зениц коснулся он.

Отверзлись вещие зеницы,

Как у испуганной орлицы.

Моих ушей коснулся он, –

И их наполнил шум и звон:

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье.

И он к устам моим приник,

И вырвал грешный мой язык,

И празднословный и лукавый,

И жало мудрыя змеи

В уста замершие мои

Вложил десницею кровавой.

И он мне грудь рассек мечом,

И сердце трепетное вынул

И угль, пылающий огнем,

Во грудь отверстую водвинул.

Как труп в пустыне я лежал,

И бога глас ко мне воззвал:

«Востань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей».

1826

Няне

Подруга дней моих суровых,

Голубка дряхлая моя!

Одна в глуши лесов сосновых

Давно, давно ты ждешь меня.

Ты под окном своей светлицы

Горюешь, будто на часах,

И медлят поминутно спицы

В твоих наморщенных руках.

Глядишь в забытые вороты

На черный отдаленный путь:

Тоска, предчувствия, заботы

Теснят твою всечасно грудь.

То чудится тебе…………

1826

«Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…»

Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит –

Летят за днями дни, и каждый час уносит

Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем

Предполагаем жить, и глядь – как раз – умрем.

На свете счастья нет, но есть покой и воля.

Давно завидная мечтается мне доля –

Давно, усталый раб, замыслил я побег

В обитель дальную трудов и чистых нег.

1834

Евгений Баратынский

19 февраля (2 марта) или 7 (19) марта 1800, село Вяжля Кирсановского уезда Тамбовской губернии –29 июня (11 июля) 1844, Неаполь

Русская песня

Страшно воет, завывает

Ветр осенний;

По поднебесью далече

Тучи гонит.

На часах стоит печален

Юный ратник;

Он уносится за ними

Грустной думой.

«О, куда, куда вас, тучи,

Ветер гонит?

О, куда ведет судьбина

Горемыку?

Тошно жить мне: мать родную

Я покинул!

Тошно жить мне: с милой сердцу

Я расстался!»

«Не грусти! – душа-девица

Мне сказала. –

За тебя молиться будет

Друг твой верный».

«Что в молитвах? я в чужбине

Дни скончаю.

Возвращусь ли? взор твой друга

Не признает.

Не видать в лицо мне счастья;

Жить на что мне?

Дай приют, земля сырая,

Расступися!»

Он поет; никто не слышит

Слов печальных…

Их разносит, заглушает

Ветер бурный.

1821

Разлука

Расстались мы; на миг очарованьем,

На краткий миг была мне жизнь моя;

Словам любви внимать не буду я,

Не буду я дышать любви дыханьем!

Я все имел, лишился вдруг всего;

Лишь начал сон… исчезло сновиденье!

Одно теперь унылое смущенье

Осталось мне от счастья моего.

1820

Федор Тютчев

23 ноября (5 декабря) 1803, Овстуг, Брянский уезд, Орловская губерния – 15 (27) июля 1873, Царское Село

«Я очи знал, – о, эти очи!..»

Я очи знал, – о, эти очи!

Как я любил их – знает бог!

От их волшебной, страстной ночи

Я душу оторвать не мог.

В непостижимом этом взоре,

Жизнь обнажающем до дна,

Такое слышалося горе,

Такая страсти глубина!

Дышал он грустный, углубленный

В тени ресниц ее густой,

Как наслажденье, утомленный,

И, как страданья, роковой.

И в эти чудные мгновенья

Ни разу мне не довелось

С ним повстречаться без волненья

И любоваться им без слез.

1852

«Ты долго ль будешь за туманом…»

Ты долго ль будешь за туманом

Скрываться, Русская звезда,

Или оптическим обманом

Ты обличишься навсегда?

Ужель навстречу жадным взорам,

К тебе стремящимся в ночи,

Пустым и ложным метеором

Твои рассыплются лучи?

Все гуще мрак, все пуще горе,

Все неминуемей беда –

Взгляни, чей флаг там гибнет в море,

Проснись – теперь иль никогда…

1866

«Не раз ты слышала признанье…»

Не раз ты слышала признанье:

«Не стою я любви твоей».

Пускай мое она созданье –

Но как я беден перед ней…

Перед любовию твоею

Мне больно вспомнить о себе –

Стою, молчу, благоговею

И поклоняюся тебе…

Когда, порой, так умиленно,

С такою верой и мольбой

Невольно клонишь ты колено

Пред колыбелью дорогой,

Где спит она – твое рожденье –

Твой безыменный херувим, –

Пойми ж и ты мое смиренье

Пред сердцем любящим твоим.

1851

Михаил Лермонтов

3 октября (15 октября) 1814, Москва – 15 июля (27 июля) 1841, Пятигорск

Сон

В полдневный жар в долине Дагестана

С свинцом в груди лежал недвижим я;

Глубокая еще дымилась рана,

По капле кровь точилася моя.

Лежал один я на песке долины;

Уступы скал теснилися кругом,

И солнце жгло их желтые вершины

И жгло меня – но спал я мертвым сном.

И снился мне сияющий огнями

Вечерний пир в родимой стороне.

Меж юных жен, увенчанных цветами,

Шел разговор веселый обо мне.

Но в разговор веселый не вступая,

Сидела там задумчиво одна,

И в грустный сон душа ее младая

Бог знает чем была погружена;

И снилась ей долина Дагестана;

Знакомый труп лежал в долине той;

В его груди дымясь чернела рана,

И кровь лилась хладеющей струей.

1841

«Когда волнуется желтеющая нива…»

Когда волнуется желтеющая нива,

И свежий лес шумит при звуке ветерка,

И прячется в саду малиновая слива

Под тенью сладостной зеленого листка;

Когда росой обрызганный душистой,

Румяным вечером иль утра в час златой,

Из-под куста мне ландыш серебристый

Приветливо кивает головой;

Когда студеный ключ играет по оврагу

И, погружая мысль в какой-то смутный сон,

Лепечет мне таинственную сагу

Про мирный край, откуда мчится он, –

Тогда смиряется души моей тревога,

Тогда расходятся морщины на челе, –

И счастье я могу постигнуть на земле,

И в небесах я вижу бога…

1837

Молитва

Я, матерь божия, ныне с молитвою

Пред твоим образом, ярким сиянием,

Не о спасении, не перед битвою,

Не с благодарностью иль покаянием,

Не за свою молю душу пустынную,

За душу странника в мире безродного;

Но я вручить хочу деву невинную

Теплой заступнице мира холодного.

Окружи счастием душу достойную;

Дай ей сопутников, полных внимания,

Молодость светлую, старость покойную,

Сердцу незлобному мир упования.

Срок ли приблизится часу прощальному

В утро ли шумное, в ночь ли безгласную –

Ты восприять пошли к ложу печальному

Лучшего ангела душу прекрасную.

1837

Завещание

Наедине с тобою, брат,

Хотел бы я побыть:

На свете мало, говорят,

Мне остается жить!

Поедешь скоро ты домой:

Смотри ж… Да что? моей судьбой,

Сказать по правде, очень

Никто не озабочен.

А если спросит кто-нибудь…

Ну, кто бы ни спросил,

Скажи им, что навылет в грудь

Я пулей ранен был,

Что умер честно за царя,

Что плохи наши лекаря

И что родному краю

Поклон я посылаю.

Отца и мать мою едва ль

Застанешь ты в живых…

Признаться, право, было б жаль

Мне опечалить их;

Но если кто из них и жив,

Скажи, что я писать ленив,

Что полк в поход послали

И чтоб меня не ждали.

Соседка есть у них одна…

Как вспомнишь, как давно

Расстались!.. Обо мне она

Не спросит… все равно

Ты расскажи всю правду ей,

Пустого сердца не жалей;

Пускай она поплачет…

Ей ничего не значит!

1840

Афанасий Фет

23 ноября (5 декабря) 1820, усадьба Новоселки, Мценский уезд, Орловская губерния – 21 ноября (3 декабря) 1892,Москва

«Не отходи от меня…»

Не отходи от меня,

Друг мой, останься со мной!

Не отходи от меня:

Мне так отрадно с тобой…

Ближе друг к другу, чем мы, –

Ближе нельзя нам и быть;

Чище, живее, сильней

Мы не умеем любить.

Если же ты – предо мной,

Грустно головку склоня, –

Мне так отрадно с тобой:

Не отходи от меня!

1842

Смерть

«Я жить хочу! – кричит он, дерзновенный. –

Пускай обман! О, дайте мне обман!»

И в мыслях нет, что это лед мгновенный,

А там, под ним, – бездонный океан.

Бежать? Куда? Где правда, где ошибка?

Опора где, чтоб руки к ней простерть?

Что ни расцвет живой, что ни улыбка, –

Уже под ними торжествует смерть.

Слепцы напрасно ищут, где дорога,

Доверясь чувств слепым поводырям;

Но если жизнь – базар крикливый Бога,

То только смерть – Его бессмертный храм.

1878

«Я тебе ничего не скажу…»

Я тебе ничего не скажу,

И тебя не встревожу ничуть,

И о том, что я молча твержу,

Не решусь ни за что намекнуть.

Целый день спят ночные цветы,

Но лишь солнце за рощу зайдет,

Раскрываются тихо листы,

И я слышу, как сердце цветет.

И в больную усталую грудь

Веет влагой ночной… Я дрожу.

Я тебя не встревожу ничуть,

Я тебе ничего не скажу.

1885

Николай Некрасов

28 ноября (10 декабря) 1821, Немиров, Подольская губерния –

27 декабря 1877 (8 января 1878), Санкт-Петербург

Прощанье

Мы разошлись на полпути,

Мы разлучились до разлуки

И думали: не будет муки

В последнем роковом «прости»,

Но даже плакать нету силы.

Пиши – прошу я одного…

Мне эти письма будут милы

И святы, как цветы с могилы, –

С могилы сердца моего!

1856

Мать

Она была исполнена печали,

И между тем, как шумны и резвы

Три отрока вокруг нее играли,

Ее уста задумчиво шептали:

«Несчастные! зачем родились вы?

Пойдете вы дорогою прямою

И вам судьбы своей не избежать!»

Не омрачай веселья их тоскою,

Не плачь над ними, мученица-мать!

Но говори им с молодости ранней:

Есть времена, есть целые века,

В которые нет ничего желанней,

Прекраснее – тернового венка…

1868

Алексей Плещеев

22 ноября (4 декабря) 1825, Кострома – 26 сентября (8 октября) 1893, Париж

«Нет! лучше гибель без возврата…»

Нет! лучше гибель без возврата,

Чем мир постыдный с тьмой и злом,

Чем самому на гибель брата

Смотреть с злорадным торжеством.

Нет! лучше в темную могилу

Унесть безвременно с собой

И сердца пыл, и духа силу,

И грез безумных, страстных рой,

Чем, все тупея и жирея,

Влачить бессмысленно свой век,

С смиреньем ложным фарисея

Твердя: «Бессилен человек»,

Чем променять на сон отрадный

И честный труд, и честный бой

И незаметно в тине смрадной,

В грязи увязнуть с головой!

1861

«Ты помнишь: поникшие ивы…»

Ты помнишь: поникшие ивы

Качались над спящим прудом;

Томимы тоской, молчаливы,

С тобой мы сидели вдвоем.

В открытые окна глядели

К нам звезды с высоких небес;

Вдали соловьиные трели

Поля оглашали и лес.

Ты помнишь – тебе я сказала:

Мы много любили с тобой,

Но светлых часов было мало

Дано нам суровой судьбой.

Узнали мы иго неволи,

Всю тяжесть житейских цепей,

Изныло в нас сердце от боли;

Но скрыли мы боль от людей.

В святилище наших страданий

Не дали вломиться толпе –

И молча, без слез и рыданий,

Мы шли по тернистой тропе.

Ты помнишь минуту разлуки?

О, кто из нас думал тогда,

Что сердца забудутся муки,

Что рану излечат года,

Что страсти былые тревоги,

Все бури поры прожитой

Мы, встретясь на новой дороге,

Помянем насмешкою злой!

1858

Иван Суриков

25 марта (6 апреля) 1841, д. Новоселово Углицкого уезда, Юхтинской волости, Ярославской губернии – 24 апреля (6 мая) 1880, Москва

«Вот моя деревня…»

Вот моя деревня;

Вот мой дом родной;

Вот качусь я в санках

По горе крутой;

Вот свернулись санки,

И я на бок – хлоп!

Кубарем качуся

Под гору, в сугроб.

И друзья-мальчишки,

Стоя надо мной,

Весело хохочут

Над моей бедой.

Все лицо и руки

Залепил мне снег…

Мне в сугробе горе,

А ребятам смех!

Но меж тем уж село

Солнышко давно;

Поднялася вьюга,

На небе темно.

Весь ты перезябнешь, –

Руки не согнешь, –

И домой тихонько,

Нехотя бредешь.

Ветхую шубенку

Скинешь с плеч долой;

Заберешься на печь

К бабушке седой.

И сидишь, ни слова…

Тихо все кругом;

Только слышишь: воет

Вьюга за окном.

В уголке, согнувшись,

Лапти дед плетет;

Матушка за прялкой

Молча лен прядет.

Избу освещает

Огонек светца;

Зимний вечер длится,

Длится без конца…

И начну у бабки

Сказки я просить;

И начнет мне бабка

Сказку говорить:

Как Иван-царевич

Птицу-жар поймал,

Как ему невесту

Серый волк достал.

Слушаю я сказку –

Сердце так и мрет;

А в трубе сердито

Ветер злой поет.

Я прижмусь к старушке…

Тихо речь журчит,

И глаза мне крепко

Сладкий сон смежит.

И во сне мне снятся

Чудные края.

И Иван-царевич –

Это будто я.

Вот передо мною

Чудный сад цветет;

В том саду большое

Дерево растет.

Золотая клетка

На сучке висит;

В этой клетке птица

Точно жар горит;

Прыгает в той клетке,

Весело поет,

Ярким, чудным светом

Сад весь обдает.

Вот я к ней подкрался

И за клетку – хвать!

И хотел из сада

С птицею бежать.

Но не тут-то было!

Поднялся шум-звон;

Набежала стража

В сад со всех сторон.

Руки мне скрутили

И ведут меня…

И, дрожа от страха,

Просыпаюсь я.

Уж в избу, в окошко,

Солнышко глядит;

Пред иконой бабка

Молится, стоит.

Весело текли вы,

Детские года!

Вас не омрачали

Горе и беда.

1865

Иннокентий Анненский

20 августа (1 сентября) 1855, Омск –30 ноября (13 декабря) 1909,Санкт-Петербург

«Я думал, что сердце из камня…»

Я думал, что сердце из камня,

Что пусто оно и мертво:

Пусть в сердце огонь языками

Походит – ему ничего.

И точно: мне было не больно,

А больно, так разве чуть-чуть.

И все-таки лучше довольно,

Задуй, пока можно задуть…

На сердце темно, как в могиле,

Я знал, что пожар я уйму…

Ну вот… и огонь потушили,

А я умираю в дыму.

Дети

Вы за мною? Я готов.

Нагрешили, так ответим.

Нам – острог, но им – цветов…

Солнца, люди, нашим детям!

В детстве тоньше жизни нить,

Дни короче в эту пору…

Не спешите их бранить,

Но балуйте… без зазору.

Вы несчастны, если вам

Непонятен детский лепет,

Вызвать шепот – это срам,

Горший – в детях вызвать трепет.

Но безвинных детских слез

Не омыть и покаяньем,

Потому что в них Христос,

Весь, со всем Своим сияньем.

Ну, а те, что терпят боль,

У кого как нитки руки…

Люди! Братья! Не за то ль

И покой наш только в муке…

Братские могилы

Волны тяжки и свинцовы,

Кажет темным белый камень,

И кует земле оковы

Позабытый небом пламень.

Облака повисли с высей,

Помутнелы – ослабелы,

Точно кисти в кипарисе

Над могилой сизо-белы.

Воздух мягкий, но без силы,

Ели, мшистые каменья…

Это – братские могилы,

И полней уж нет забвенья.

1904

Семен Надсон

26 декабря 1862, Санкт-Петербург –31 января 1887, Ялта

«Любовь – обман, и жизнь – мгновенье…»

Любовь – обман, и жизнь – мгновенье,

Жизнь – стон, раздавшийся, чтоб смолкнуть

навсегда!

К чему же я живу, к чему мои мученья,

И боль отчаянья, и жгучий яд стыда?

К чему ж, не веруя в любовь, я сам так жадно,

Так глупо жду ее всей страстною душой,

И так мне радостно, так больно и отрадно

И самому любить с надеждой и тоской?

О сердце глупое, когда ж ты перестанешь

Мечтать и отзыва молить?

О мысль суровая, когда же ты устанешь

Все отрицать и все губить?

Когда ж мелькнет для вас возможность

примиренья?

Я болен, я устал… Из незаживших ран

Сочится кровь и (нрзб) прокляты сомненья!

Я жить хочу, хочу любить, – и пусть любовь –

обман.

1882

«Как каторжник влачит оковы за собой…»

Как каторжник влачит оковы за собой,

Так всюду я влачу среди моих скитаний

Весь ад моей души, весь мрак пережитой,

И страх грядущего, и боль воспоминаний…

Бывают дни, когда я жалок сам себе:

Так я беспомощен, так робок я, страдая,

Так мало сил во мне в лицо моей судьбе

Взглянуть без ужаса, очей не опуская…

Не за себя скорблю под жизненной грозой:

Не я один погиб, не находя исхода;

Скорблю, что я не мог всей страстью,

всей душой

Служить тебе, печаль родимого народа!

Скорблю, что слабых сил беречь я не умел,

Что, полон святостью заветного стремленья,

Я не раздумывал, я не жил, – а горел,

Богатствами души соря без сожаленья;

И в дни, когда моя родная сторона

Полна уныния, смятенья и испуга, –

Чтоб в песне вылиться, душа моя должна

Красть редкие часы у жадного недуга.

И больно мне, что жизнь бесцельно догорит,

Что посреди бойцов – я не боец суровый,

А только стонущий, усталый инвалид,

Смотрящий с завистью на их венец терновый…

1884

Жизнь

Меняя каждый миг свой образ прихотливый,

Капризна, как дитя, и призрачна, как дым,

Кипит повсюду жизнь в тревоге суетливой,

Великое смешав с ничтожным и смешным.

Какой нестройный гул и как пестра картина!

Здесь – поцелуй любви, а там – удар ножом;

Здесь нагло прозвенел бубенчик арлекина,

А там идет пророк, согбенный под крестом.

Где солнце – там и тень! Где слезы

и молитвы –

Там и голодный стон мятежной нищеты;

Вчера здесь был разгар кровопролитной битвы,

А завтра – расцветут душистые цветы.

Вот чудный перл в грязи, растоптанный

толпою,

А вот душистый плод, подточенный червем;

Сейчас ты был герой, гордящийся собою,

Теперь ты – бледный трус, подавленный

стыдом!

Вот жизнь, вот этот сфинкс! Закон ее –

мгновенье,

И нет среди людей такого мудреца,

Кто б мог сказать толпе – куда ее движенье,

Кто мог бы уловить черты ее лица.

То вся она – печаль, то вся она – приманка,

То все в ней – блеск и свет, то все –

позор и тьма;

Жизнь – это серафим и пьяная вакханка,

Жизнь – это океан и тесная тюрьма!

1886

Федор Сологуб

17 февраля (1 марта) 1863, Санкт-Петербург – 5 декабря 1927, Ленинград

«Вот минута прощальная…»

Вот минута прощальная

До последнего дня…

Для того ли, печальная,

Ты любила меня?

Для того ли украдкою,

При холодной луне,

Ты походкою шаткою

Приходила ко мне?

Для того ли скиталася

Ты повсюду за мной,

И ночей дожидалася

С их немой тишиной?

И опять, светлоокая,

Ты бледна и грустна,

Как луна одинокая,

Как больная луна.

1898

«Не трогай в темноте…»

Не трогай в темноте

Того, что незнакомо,

Быть может, это – те,

Кому привольно дома.

Кто с ними был хоть раз,

Тот их не станет трогать.

Сверкнет зеленый глаз,

Царапнет быстрый ноготь, –

Прикинется котом

Испуганная нежить.

А что она потом

Затеет? мучить? нежить?

Куда ты ни пойдешь,

Возникнут пусторосли.

Измаешься, заснешь.

Но что же будет после?

Прозрачною щекой

Прильнет к тебе сожитель.

Он серою тоской

Твою затмит обитель.

И будет жуткий страх –

Так близко, так знакомо –

Стоять во всех углах

Тоскующего дома.

11 декабря 1905

«Хнык, хнык, хнык!..»

«Хнык, хнык, хнык!» –

Хныкать маленький привык.

Прошлый раз тебя я видел, –

Ты был горд,

Кто ж теперь тебя обидел,

Бог иль черт?

«Хнык, хнык, хнык! –

Хныкать маленький привык. –

Ах, куда, куда ни скочишь,

Всюду ложь.

Поневоле, хоть не хочешь,

Заревешь.

Хнык, хнык, хнык!» –

Хныкать маленький привык.

Что тебе чужие бредни,

Милый мой?

Ведь и сам ты не последний,

Крепко стой!

«Хнык, хнык, хнык! –

Хныкать маленький привык. –

Знаю, надо бы крепиться,

Да устал.

И придется покориться,

Кончен бал.

Хнык, хнык, хнык!» –

Хныкать маленький привык.

Ну так что же! Вот и нянька

Для потех.

Ты на рот старухи глянь-ка,

Что за смех!

«Хнык, хнык, хнык! –

Хныкать маленький привык.

Этой старой я не знаю,

Не хочу,

Но ее не отгоняю

И молчу.

Хнык, хнык, хнык!» –

Хныкать маленький привык.

5 сентября 1916, Княжнино

Дмитрий Мережковский

2 (14) августа 1865, Санкт-Петербург –9 декабря 1941, Париж

Природа

Ни злом, ни враждою кровавой

Доныне затмить не могли

Мы неба чертог величавый

И прелесть цветущей земли.

Нас прежнею лаской встречают

Долины, цветы и ручьи,

И звезды все так же сияют,

О том же поют соловьи.

Не ведает нашей кручины

Могучий, таинственный лес,

И нет ни единой морщины

На ясной лазури небес.

1883

Признание

Не утешай, оставь мою печаль

Нетронутой, великой и безгласной.

Обоим нам порой свободы жаль,

Но цепь любви порвать хотим напрасно.

Я чувствую, что так любить нельзя,

Как я люблю, что так любить безумно,

И страшно мне, как будто смерть, грозя,

Над нами веет близко и бесшумно…

Но я еще сильней тебя люблю,

И бесконечно я тебя жалею, –

До ужаса сливаю жизнь мою,

Сливаю душу я с душой твоею.

И без тебя я не умею жить.

Мы отдали друг другу слишком много,

И я прошу, как милости, у Бога,

Чтоб научил Он сердце не любить.

Но как порой любовь ни проклинаю –

И жизнь, и смерть с тобой я разделю,

Не знаешь ты, как я тебя люблю,

Быть может, я и сам еще не знаю.

Но слов не надо: сердце так полно,

Что можем только тихими слезами

Мы выплакать, что людям не дано

Ни рассказать, ни облегчить словами.

6 июля 1894 Ольгино

Константин Бальмонт

3 (15) июня 1867, сельцо Гумнищи, Шуйский уезд, Владимирская губерния –

23 декабря 1942, Нуази-ле-Гран

До последнего дня

Быть может, когда ты уйдешь от меня,

Ты будешь ко мне холодней.

Но целую жизнь, до последнего дня,

О друг мой, ты будешь моей.

Я знаю, что новые страсти придут,

С другим ты забудешься вновь.

Но в памяти прежние образы ждут,

И старая тлеет любовь.

И будет мучительно-сладостный миг:

В лучах отлетевшего дня,

С другим заглянувши в бессмертный родник,

Ты вздрогнешь – и вспомнишь меня.

До 1898

Колыбельная песня

Липы душистой цветы распускаются…

Спи, моя радость, усни!

Ночь нас окутает ласковым сумраком,

В небе далеком зажгутся огни,

Ветер о чем-то зашепчет таинственно,

И позабудем мы прошлые дни,

И позабудем мы муку грядущую…

Спи, моя радость, усни!

Бедный ребенок, больной и застенчивый,

Мало на горькую долю твою

Выпало радости, много страдания.

Как наклоняется нежно к ручью

Ива плакучая, ива печальная,

Так заглянула ты в душу мою,

Ищешь ответа в ней… Спи! Колыбельную

Я тебе песню спою!

О, моя ласточка, о, моя деточка,

В мире холодном с тобой мы одни,

Радость и горе разделим мы поровну,

Крепче к надежному сердцу прильни,

Мы не изменимся, мы не расстанемся,

Будем мы вместе и ночи и дни.

Вместе с тобою навек успокоимся…

Спи, моя радость, усни!

Иван Бунин

10 (22) октября 1870, Воронеж – 8 ноября 1953, Париж

«…Зачем и о чем говорить?..»

…Зачем и о чем говорить?

Всю душу, с любовью, с мечтами,

Все сердце стараться раскрыть –

И чем же? – одними словами!

И хоть бы в словах-то людских

Не так уж все было избито!

Значенья не сыщете в них,

Значение их позабыто!

Да и кому рассказать?

При искреннем даже желанье

Никто не сумеет понять

Всю силу чужого страданья!

1889

«И цветы, и шмели, и трава, и колосья…»

И цветы, и шмели, и трава, и колосья,

И лазурь, и полуденный зной…

Срок настанет – Господь сына блудного

спросит:

«Был ли счастлив ты в жизни земной?»

И забуду я все – вспомню только вот эти

Полевые пути меж колосьев и трав –

И от сладостных слез не успею ответить,

К милосердным коленям припав.

14 июля 1918

Матери

Я помню спальню и лампадку,

Игрушки, теплую кроватку

И милый, кроткий голос твой:

«Ангел-хранитель над тобой!»

Бывало, раздевает няня

И полушепотом бранит,

А сладкий сон, глаза туманя,

К ее плечу меня клонит.

Ты перекрестишь, поцелуешь,

Напомнишь мне, что Он со мной,

И верой в счастье очаруешь…

Я помню, помню голос твой!

Я помню ночь, тепло кроватки,

Лампадку в сумраке угла

И тени от цепей лампадки…

Не ты ли ангелом была?

1906–1911

«Шла сиротка пыльною дорогой…»

Шла сиротка пыльною дорогой,

На степи боялась заблудиться.

Встретился прохожий, глянул строго,

К мачехе велел ей воротиться.

Долгими лугами шла сиротка,

Плакала, боялась темной ночи.

Повстречался ангел, глянул кротко

И потупил ангельские очи.

По пригоркам шла сиротка, стала

Подниматься тропочкой неровной.

Встретился Господь у перевала,

Глянул милосердно и любовно.

«Не трудись, – сказал Он, – не разбудишь

Матери в ее могиле тесной:

Ты Моей, сиротка, дочкой будешь», –

И увел сиротку в рай небесный.

1907

Валерий Брюсов

1 (13) декабря 1873, Москва – 9 октября 1924, Москва

В прошлом

Ты не ведала слов отреченья.

Опустивши задумчивый взор,

Точно в церковь ты шла на мученья,

Обнаженной забыла позор.

Вся полна неизменной печали,

Прислонилась ты молча к столбу, –

И соломой тебя увенчали,

И клеймо наложили на лбу.

А потом, когда смели бичами

Это детское тело терзать,

Вся в крови поднята палачами,

«Я люблю» ты хотела сказать.

3 ноября 1894

Женщине

Ты – женщина, ты – книга между книг,

Ты – свернутый, запечатленный свиток;

В его строках и дум и слов избыток,

В его листах безумен каждый миг.

Ты – женщина, ты – ведьмовский напиток!

Он жжет огнем, едва в уста проник;

Но пьющий пламя подавляет крик

И славословит бешено средь пыток.

Ты – женщина, и этим ты права.

От века убрана короной звездной,

Ты – в наших безднах образ божества!

Мы для тебя влечем ярем железный,

Тебе мы служим, тверди гор дробя,

И молимся – от века – на тебя!

11 августа 1899

Максимилиан Волошин

16 (28) мая 1877, Киев – 11 августа 1932, Коктебель

«Обманите меня… но совсем, навсегда…»

Обманите меня… но совсем, навсегда…

Чтоб не думать зачем, чтоб не помнить когда…

Чтоб поверить обману свободно, без дум,

Чтоб за кем-то идти в темноте наобум…

И не знать, кто пришел, кто глаза завязал,

Кто ведет лабиринтом неведомых зал,

Чье дыханье порою горит на щеке,

Кто сжимает мне руку так крепко в руке…

А очнувшись, увидеть лишь ночь и туман…

Обманите и сами поверьте в обман.

1911

«В эту ночь я буду лампадой…»

В эту ночь я буду лампадой

В нежных твоих руках…

Не разбей, не дыши, не падай

На каменных ступенях.

Неси меня осторожней

Сквозь мрак твоего дворца, –

Станут биться тревожней,

Глуше наши сердца…

В пещере твоих ладоней –

Маленький огонек –

Я буду пылать иконней…

Не ты ли меня зажег?

1914

Владислав Ходасевич

16 (28) мая 1886, Москва – 14 июня 1939, Париж

В сумерках

Сумерки снежные. Дали туманные.

Крыши гребнями бегут.

Краски закатные, розово-странные,

Над куполами плывут.

Тихо, так тихо, и грустно, и сладостно.

Смотрят из окон огни…

Звон колокольный вливается благостно…

Плачу, что люди одни…

Вечно одни, с надоевшими муками,

Так же, как я, так и тот,

Кто утешается грустными звуками,

Там, за стеною, – поет.

5 ноября 1904

«О будущем своем ребенке…»

О будущем своем ребенке

Всю зиму промечтала ты

И молча шила распашонки

С утра до ранней темноты.

Как было радостно и чисто,

Две жизни в сердце затая,

Наперстком сглаживать батиста

Слегка неровные края…

И так же скромно и безвестно

Одна по Пресне ты прошла,

Когда весною гробик тесный

Сама на кладбище снесла.

18 октября 1917

Саша Черный

1 (13) октября 1880, Одесса –5 августа 1932, Ле-Лаванду, Прованс

Весна на Крестовском

А. И. Куприну.

Сеть лиственниц выгнала алые точки.

Белеет в саду флигелек.

Кот томно обходит дорожки и кочки

И нюхает каждый цветок.

Так радостно бросить бумагу и книжки,

Взять весла и хлеба в кульке,

Коснуться холодной и ржавой задвижки

И плавно спуститься к реке…

Качается пристань на бледной Крестовке.

Налево – Елагинский мост.

Вдоль тусклой воды серебрятся подковки,

А небо – как тихий погост.

Черемуха пеной курчавой покрыта,

На ветках мальчишки-жулье.

Веселая прачка склонила корыто,

Поет и полощет белье.

Затекшие руки дорвались до гребли.

Уключины стонут чуть-чуть.

На веслах повисли какие-то стебли,

Мальки за кормою как ртуть…

Под мостиком гулким качается плесень.

Копыта рокочут вверху.

За сваями эхо чиновничьих песен,

А ивы – в цыплячьем пуху…

Краснеют столбы на воде возле дачки,

На ряби – цветная спираль.

Гармонь изнывает в любовной горячке,

И в каждом челне – пастораль.

Вплываю в Неву. Острова, как корона:

Волнисто-кудрявая грань…

Летят рысаки сквозь зеленое лоно,

На барках ленивая брань.

Пестреет нарядами дальняя Стрелка.

Вдоль мели – щетиной камыш.

Все шире вода, голубая тарелка,

Все глубже весенняя тишь…

Лишь катер порой пропыхтит торопливо,

Горбом залоснится волна,

Матрос – словно статуя, вымпел – как грива,

Качнешься – и вновь тишина…

О родине каждый из нас вспоминая,

В тоскующем сердце унес

Кто Волгу, кто мирные склоны Валдая,

Кто заросли ялтинских роз…

Под пеплом печали храню я ревниво

Последний счастливый мой день:

Крестовку, широкое лоно разлива

И Стрелки зеленую сень.

1920 или 1921

Мой роман

Кто любит прачку, кто любит маркизу,

У каждого свой дурман, –

А я люблю консьержкину Лизу,

У нас – осенний роман.

Пусть Лиза в квартале слывет недотрогой, –

Смешна любовь напоказ!

Но все ж тайком от матери строгой

Она прибегает не раз.

Свою мандолину снимаю со стенки, Кручу залихватски ус…

Я отдал ей все: портрет Короленки

И нитку зеленых бус.

Тихонько-тихонько, прижавшись друг к другу,

Грызем соленый миндаль.

Нам ветер играет ноябрьскую фугу,

Нас греет русская шаль.

А Лизин кот, прокравшись за нею, Обходит и нюхает пол.

И вдруг, насмешливо выгнувши шею,

Садится пред нами на стол.

Каминный кактус к нам тянет колючки,

И чайник ворчит, как шмель…

У Лизы чудесные теплые ручки

И в каждом глазу – газель.

Для нас уже нет двадцатого века,

И прошлого нам не жаль:

Мы два Робинзона, мы два человека,

Грызущие тихо миндаль.

Но вот в передней скрипят половицы,

Раскрылась створка дверей…

И Лиза уходит, потупив ресницы,

За матерью строгой своей.

На старом столе перевернуты книги,

Платочек лежит на полу.

На шляпе валяются липкие фиги,

И стул опрокинут в углу.

Для ясности, после ее ухода,

Я все-таки должен сказать,

Что Лизе – три с половиною года…

Зачем нам правду скрывать?

1927, Париж

Андрей Белый

14 (26) октября 1880 год, Москва – 8 января 1934, Москва

Один

Посвящается Сергею Львовичу Кобылинскому.

Окна запотели.

На дворе луна.

И стоишь без цели

у окна.

Ветер. Никнет, споря,

ряд седых берез.

Много было горя…

Много слез…

И встает невольно

скучный ряд годин.

Сердцу больно, больно…

Я один.

1900

Любовь

Был тихий час. У ног шумел прибой.

Ты улыбнулась, молвив на прощанье:

«Мы встретимся… До нового свиданья…»

То был обман. И знали мы с тобой,

что навсегда в тот вечер мы прощались.

Пунцовым пламенем зарделись небеса.

На корабле надулись паруса.

Над морем крики чаек раздавались.

Я вдаль смотрел, щемящей грусти полн.

Мелькал корабль, с зарею уплывавший

средь нежных, изумрудно-пенных волн,

как лебедь белый, крылья распластавший.

И вот его в безбрежность унесло.

На фоне неба бледно-золотистом

вдруг облако туманное взошло

и запылало ярким аметистом.

1901–1902

Матери

Я вышел из бедной могилы.

Никто меня не встречал –

Никто: только кустик хилый

Облетевшей веткой кивал.

Я сел на могильный камень…

Куда мне теперь идти?

Куда свой потухший пламень –

Потухший пламень… – нести.

Собрала их ко мне – могила.

Забыли все с того дня.

И та, что – быть может – любила,

Не узнает теперь меня.

Испугаю их темью впадин;

Постучусь – они дверь замкнут.

А здесь – от дождя и градин

Не укроет истлевший лоскут.

Нет. – Спрячусь под душные плиты.

Могила, родная мать,

Ты одна венком разбитым

Не устанешь над сыном вздыхать.

1907

Отчаяние

З. Н. Гиппиус.

Довольно: не жди, не надейся –

Рассейся, мой бедный народ!

В пространство пади и разбейся

За годом мучительный год!

Века нищеты и безволья.

Позволь же, о родина-мать,

В сырое, в пустое раздолье,

В раздолье твое прорыдать: –

Туда, на равнине горбатой, –

Где стая зеленых дубов

Волнуется купой подъятой

В косматый свинец облаков,

Где по полю Оторопь рыщет,

Восстав сухоруким кустом,

И в ветер пронзительно свищет

Ветвистым своим лоскутом,

Где в душу мне смотрят из ночи.

Поднявшись над сетью бугров,

Жестокие, желтые очи

Безумных твоих кабаков, –

Туда, – где смертей и болезней

Лихая прошла колея, –

Исчезни в пространстве, исчезни,

Россия, Россия моя!

Июль 1908, Серебряный Колодезь

Александр Блок

16 (28) ноября 1880, Санкт-Петербург –7 августа 1921, Петроград

«Мы встречались с тобой на закате…»

Мы встречались с тобой на закате.

Ты веслом рассекала залив.

Я любил твое белое платье,

Утонченность мечты разлюбив.

Были странны безмолвные встречи.

Впереди – на песчаной косе

Загорались вечерние свечи.

Кто-то думал о бледной красе.

Приближений, сближений, сгораний –

Не приемлет лазурная тишь…

Мы встречались в вечернем тумане,

Где у берега рябь и камыш.

Ни тоски, ни любви, ни обиды,

Все померкло, прошло, отошло…

Белый стан, голоса панихиды

И твое золотое весло.

13 мая 1902

Незнакомка

По вечерам над ресторанами

Горячий воздух дик и глух,

И правит окриками пьяными

Весенний и тлетворный дух.

Вдали над пылью переулочной,

Над скукой загородных дач,

Чуть золотится крендель булочной,

И раздается детский плач.

И каждый вечер, за шлагбаумами,

Заламывая котелки,

Среди канав гуляют с дамами

Испытанные остряки.

Над озером скрипят уключины

И раздается женский визг,

А в небе, ко всему приученный

Бесмысленно кривится диск.

И каждый вечер друг единственный

В моем стакане отражен

И влагой терпкой и таинственной

Как я, смирен и оглушен.

А рядом у соседних столиков

Лакеи сонные торчат,

И пьяницы с глазами кроликов

«In vino veritas!»[1] кричат.

И каждый вечер, в час назначенный

(Иль это только снится мне?),

Девичий стан, шелками схваченный,

В туманном движется окне.

И медленно, пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна.

И веют древними поверьями

Ее упругие шелка,

И шляпа с траурными перьями,

И в кольцах узкая рука.

И странной близостью закованный,

Смотрю за темную вуаль,

И вижу берег очарованный

И очарованную даль.

Глухие тайны мне поручены,

Мне чье-то солнце вручено,

И все души моей излучины

Пронзило терпкое вино.

И перья страуса склоненные

В моем качаются мозгу,

И очи синие бездонные

Цветут на дальнем берегу.

В моей душе лежит сокровище,

И ключ поручен только мне!

Ты право, пьяное чудовище!

Я знаю: истина в вине.

24 апреля 1906

«О, весна без конца и без краю…»

О, весна без конца и без краю –

Без конца и без краю мечта!

Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!

И приветствую звоном щита!

Принимаю тебя, неудача,

И удача, тебе мой привет!

В заколдованной области плача,

В тайне смеха – позорного нет!

Принимаю бессоные споры,

Утро в завесах темных окна,

Чтоб мои воспаленные взоры

Раздражала, пьянила весна!

Принимаю пустынные веси!

И колодцы земных городов!

Осветленный простор поднебесий

И томления рабьих трудов!

И встречаю тебя у порога –

С буйным ветром в змеиных кудрях,

С неразгаданным именем бога

На холодных и сжатых губах…

Перед этой враждующей встречей

Никогда я не брошу щита…

Никогда не откроешь ты плечи…

Но над нами – хмельная мечта!

И смотрю, и вражду измеряю,

Ненавидя, кляня и любя:

За мученья, за гибель – я знаю –

Все равно: принимаю тебя!

24 октября 1907

Россия

Опять, как в годы золотые,

Три стертых треплются шлеи,

И вязнут спицы росписные

В расхлябанные колеи…

Россия, нищая Россия,

Мне избы серые твои,

Твои мне песни ветровые –

Как слезы первые любви!

Тебя жалеть я не умею

И крест свой бережно несу…

Какому хочешь чародею

Отдай разбойную красу!

Пускай заманит и обманет, –

Не пропадешь, не сгинешь ты,

И лишь забота затуманит

Твои прекрасные черты…

Ну что ж? Одной заботой боле –

Одной слезой река шумней,

А ты все та же – лес, да поле,

Да плат узорный до бровей…

И невозможное возможно,

Дорога долгая легка,

Когда блеснет в дали дорожной

Мгновенный взор из-под платка,

Когда звенит тоской острожной

Глухая песня ямщика!..

1908

Николай Клюев

10 (22) октября 1884, деревня Коштуги, Олонецкая губерния – между 21 и 23 октября 1937, Томск

«Я молился бы лику заката…»

Я молился бы лику заката,

Темной роще, туману, ручьям,

Да тяжелая дверь каземата

Не пускает к родимым полям –

Наглядеться на бора опушку,

Листопадом, смолой подышать,

Постучаться в лесную избушку,

Где за пряжею старится мать…

Не она ли за пряслом решетки

Ветровою свирелью поет…

Вечер нижет янтарные четки,

Красит золотом треснувший свод.

1912

«Мне сказали, что ты умерла…»

Мне сказали, что ты умерла

Заодно с золотым листопадом

И теперь, лучезарно светла,

Правишь горным, неведомым градом.

Я нездешним забыться готов,

Ты всегда баснословной казалась

И багрянцем осенних листов

Не однажды со мной любовалась.

Говорят, что не стало тебя,

Но любви иссякаемы ль струи:

Разве зори – не ласка твоя,

И лучи – не твои поцелуи?

1913

Велимир Хлебников

28 октября (9 ноября) 1885, Малые Дербеты, Калмыкия –28 июня 1922

«Когда умирают кони – дышат…»

Когда умирают кони – дышат,

Когда умирают травы – сохнут,

Когда умирают солнца – они гаснут,

Когда умирают люди – поют песни.

1912

Николай Гумилев

3 (15) апреля 1886, Кронштадт – 26 августа 1921, под Петроградом

«Когда, изнемогши от муки…»

Когда, изнемогши от муки,

Я больше ее не люблю,

Какие-то бледные руки

Ложатся на душу мою.

И чьи-то печальные очи

Зовут меня тихо назад,

Во мраке остынувшей ночи

Нездешней мольбою горят.

И снова, рыдая от муки,

Проклявши свое бытие,

Целую я бледные руки

И тихие очи ее.

1904

Наступление

Та страна, что могла быть раем,

Стала логовищем огня.

Мы четвертый день наступаем,

Мы не ели четыре дня.

Но не надо яства земного

В этот страшный и светлый час,

Оттого, что Господне слово

Лучше хлеба питает нас.

И залитые кровью недели

Ослепительны и легки.

Надо мною рвутся шрапнели,

Птиц быстрей взлетают клинки.

Я кричу, и мой голос дикий,

Это медь ударяет в медь.

Я, носитель мысли великой,

Не могу, не могу умереть.

Словно молоты громовые

Или волны гневных морей,

Золотое сердце России

Мерно бьется в груди моей.

И так сладко рядить Победу,

Словно девушку, в жемчуга,

Проходя по дымному следу

Отступающего врага.

1914

Детство

Я ребенком любил большие,

Медом пахнущие луга,

Перелески, травы сухие

И меж трав бычачьи рога.

Каждый пыльный куст придорожный

Мне кричал: «Я шучу с тобой,

Обойди меня осторожно

И узнаешь, кто я такой!»

Только дикий ветер осенний,

Прошумев, прекращал игру, –

Сердце билось еще блаженней,

И я верил, что я умру

Не один, – с моими друзьями

С мать-и-мачехой, с лопухом,

И за дальними небесами

Догадаюсь вдруг обо всем.

Я за то и люблю затеи

Грозовых военных забав,

Что людская кровь не святее

Изумрудного сока трав.

Март 1916

Игорь Северянин

4 (16) мая 1887, Санкт-Петербург –20 декабря 1941, Таллин

Что видели птицы…

Чайка летела над пасмурным морем,

Чайка смотрела на хмурые волны:

Трупы качались на них, словно челны,

Трупы стремившихся к утру и зорям.

Коршун кричал над кровавой равниной,

Коршун смотрел на кровавые лужи;

Видел в крови замерзавших от стужи,

Трупы стремившихся к цели единой.

Каркая, горя вещунья – ворона

Села на куполе сельского храма.

Теплые трупы погибших без срама –

Памятник «доблестных» дел эскадрона.

1907

«Пейзаж ее лица, исполненный так живо…»

Пейзаж ее лица, исполненный так живо

Вибрацией весны влюбленных душ и тел,

Я для грядущего запечатлеть хотел:

Она была восторженно красива.

Живой душистый шелк кос лунного отлива

Художник передать бумаге не сумел.

И только взор ее, мерцавший так тоскливо,

С удвоенной тоской, казалось, заблестел.

И странно: сделалось мне больно при портрете,

Как больно не было давно уже, давно.

И мне почудился в унылом кабинете

Печальный взор ее, направленный в окно.

Велик укор его, и ряд тысячелетий

Душе моей в тоске скитаться суждено.

1908

«Бывают дни: я ненавижу…»

Бывают дни: я ненавижу

Свою отчизну – мать свою.

Бывают дни: ее нет ближе,

Всем существом ее пою.

Все, все в ней противоречиво,

Двулико, двоедушно в ней,

И дева, верящая в диво

Надземное, – всего земней.

Как снег – миндаль. Миндальны зимы.

Гармошка – и колокола.

Дни дымчаты. Прозрачны дымы.

И вороны, – и сокола.

Слом Иверской часовни. Китеж.

И ругань – мать, и ласка – мать…

А вы-то тщитесь, вы хотите

Ширококрайную объять!

Я – русский сам, и что я знаю?

Я падаю. Я в небо рвусь.

Я сам себя не понимаю,

А сам я – вылитая Русь!

Ночью под 1930-й год

Анна Ахматова

11 (23) июня 1889, одесское предместье Большой Фонтан –5 марта 1966 года, Домодедово

«Сжала руки под темной вуалью…»

Сжала руки под темной вуалью…

«Отчего ты сегодня бледна?»

– Оттого, что я терпкой печалью

Напоила его допьяна.

Как забуду? Он вышел, шатаясь,

Искривился мучительно рот…

Я сбежала, перил не касаясь,

Я бежала за ним до ворот.

Задыхаясь, я крикнула: «Шутка

Все, что было. Уйдешь, я умру».

Улыбнулся спокойно и жутко

И сказал мне: «Не стой на ветру».

1911

«Не с теми я, кто бросил землю…»

Не с теми я, кто бросил землю

На растерзание врагам.

Их грубой лести я не внемлю,

Им песен я своих не дам.

Но вечно жалок мне изгнанник,

Как заключенный, как больной.

Темна твоя дорога, странник,

Полынью пахнет хлеб чужой.

А здесь, в глухом чаду пожара

Остаток юности губя,

Мы ни единого удара

Не отклонили от себя.

И знаем, что в оценке поздней

Оправдан будет каждый час…

Но в мире нет людей бесслезней,

Надменнее и проще нас.

Июль 1922, Петербург

Мужество

Мы знаем, что ныне лежит на весах

И что совершается ныне.

Час мужества пробил на наших часах,

И мужество нас не покинет.

Не страшно под пулями мертвыми лечь,

Не горько остаться без крова,

И мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово.

Свободным и чистым тебя пронесем,

И внукам дадим, и от плена спасем

Навеки!

23 февраля 1942, Ташкент

«Забудут? – вот чем удивили!..»

Забудут? – вот чем удивили!

Меня забывали сто раз,

Сто раз я лежала в могиле,

Где, может быть, я и сейчас.

А Муза и глохла и слепла,

В земле истлевала зерном,

Чтоб после, как Феникс из пепла,

В эфире восстать голубом.

21 февраля 1957, Ленинград

Борис Пастернак

29 января (10 февраля) 1890, Москва – 30 мая 1960, Переделкино, Московская область

«Февраль. Достать чернил и плакать!..»

Февраль. Достать чернил и плакать!

Писать о феврале навзрыд,

Пока грохочущая слякоть

Весною черною горит.

Достать пролетку. За шесть гривен,

Чрез благовест, чрез клик колес,

Перенестись туда, где ливень

Еще шумней чернил и слез.

Где, как обугленные груши,

С деревьев тысячи грачей

Сорвутся в лужи и обрушат

Сухую грусть на дно очей.

Под ней проталины чернеют,

И ветер криками изрыт,

И чем случайней, тем вернее

Слагаются стихи навзрыд.

1912, 1928

Гамлет

Гул затих. Я вышел на подмостки.

Прислонясь к дверному косяку,

Я ловлю в далеком отголоске,

Что случится на моем веку.

На меня наставлен сумрак ночи

Тысячью биноклей на оси.

Если только можно, Авва Отче,

Чашу эту мимо пронеси.

Я люблю твой замысел упрямый

И играть согласен эту роль.

Но сейчас идет другая драма,

И на этот раз меня уволь.

Но продуман распорядок действий,

И неотвратим конец пути.

Я один, все тонет в фарисействе.

Жизнь прожить – не поле перейти.

1946

Ветер

Я кончился, а ты жива.

И ветер, жалуясь и плача,

Раскачивает лес и дачу.

Не каждую сосну отдельно,

А полностью все дерева

Со всею далью беспредельной,

Как парусников кузова

На глади бухты корабельной.

И это не из удальства

Или из ярости бесцельной,

А чтоб в тоске найти слова

Тебе для песни колыбельной.

1953

Зимняя ночь

Мело, мело по всей земле

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

Как летом роем мошкара

Летит на пламя,

Слетались хлопья со двора

К оконной раме.

Метель лепила на стекле

Кружки и стрелы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

На озаренный потолок

Ложились тени,

Скрещенья рук, скрещенья ног,

Судьбы скрещенья.

И падали два башмачка

Со стуком на пол.

И воск слезами с ночника

На платье капал.

И все терялось в снежной мгле,

Седой и белой.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

На свечку дуло из угла,

И жар соблазна

Вздымал, как ангел, два крыла

Крестообразно.

Мело весь месяц в феврале,

И то и дело

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

1946

Осип Мандельштам

3 (15) января 1891, Варшава –27 декабря 1938, Владивостокский пересыльный пункт Дальстроя во Владивостоке

«Сусальным золотом горят…»

Сусальным золотом горят

В лесах рождественские елки,

В кустах игрушечные волки

Глазами страшными глядят.

О, вещая моя печаль,

О, тихая моя свобода

И неживого небосвода

Всегда смеющийся хрусталь!

1908

«Нежнее нежного…»

Нежнее нежного

Лицо твое,

Белее белого

Твоя рука,

От мира целого

Ты далека,

И все твое –

От неизбежного.

От неизбежного

Твоя печаль,

И пальцы рук

Неостывающих,

И тихий звук

Неунывающих

Речей,

И даль

Твоих очей.

1909

Ленинград

Я вернулся в мой город, знакомый до слез,

До прожилок, до детских припухлых желез.

Ты вернулся сюда, так глотай же скорей

Рыбий жир ленинградских речных фонарей,

Узнавай же скорее декабрьский денек,

Где к зловещему дегтю подмешан желток.

Петербург! я еще не хочу умирать!

У тебя телефонов моих номера.

Петербург! У меня еще есть адреса,

По которым найду мертвецов голоса.

Я на лестнице черной живу, и в висок

Ударяет мне вырванный с мясом звонок,

И всю ночь напролет жду гостей дорогих,

Шевеля кандалами цепочек дверных.

1930

«За гремучую доблесть грядущих веков…»

За гремучую доблесть грядущих веков,

За высокое племя людей

Я лишился и чаши на пире отцов,

И веселья, и чести своей.

Мне на плечи кидается век-волкодав,

Но не волк я по крови своей,

Запихай меня лучше, как шапку, в рукав

Жаркой шубы сибирских степей…

Чтоб не видеть ни труса, ни хлипкой грязцы,

Ни кровавых кровей в колесе;

Чтоб сияли всю ночь голубые песцы

Мне в своей первобытной красе,

Уведи меня в ночь, где течет Енисей

И сосна до звезды достает,

Потому что не волк я по крови своей

И меня только равный убьет.

17–18 марта 1931, конец 1935

Марина Цветаева

26 сентября (8 октября) 1892, Москва – 31 августа 1941, Елабуга

«Уж сколько их упало в эту бездну…»

Уж сколько их упало в эту бездну,

Разверзтую вдали!

Настанет день, когда и я исчезну

С поверхности земли.

Застынет все, что пело и боролось,

Сияло и рвалось.

И зелень глаз моих, и нежный голос,

И золото волос.

И будет жизнь с ее насущным хлебом,

С забывчивостью дня.

И будет все – как будто бы под небом

И не было меня!

Изменчивой, как дети, в каждой мине,

И так недолго злой,

Любившей час, когда дрова в камине

Становятся золой,

Виолончель, и кавалькады в чаще,

И колокол в селе…

– Меня, такой живой и настоящей

На ласковой земле!

– К вам всем – что мне,

ни в чем не знавшей меры,

Чужие и свои?! –

Я обращаюсь с требованьем веры

И с просьбой о любви.

И день и ночь, и письменно и устно:

За правду да и нет,

За то, что мне так часто – слишком грустно

И только двадцать лет,

За то, что мне прямая неизбежность –

Прощение обид,

За всю мою безудержную нежность

И слишком гордый вид,

За быстроту стремительных событий,

За правду, за игру…

– Послушайте! – Еще меня любите

За то, что я умру.

1913

Слезы

Слезы? Мы плачем о темной передней,

Где канделябра никто не зажег;

Плачем о том, что на крыше соседней

Стаял снежок;

Плачем о юных, о вешних березках,

О несмолкающем звоне в тени;

Плачем, как дети, о всех отголосках

В майские дни.

Только слезами мы путь обозначим

В мир упоений, не данный судьбой…

И над озябшим котенком мы плачем,

Как над собой.

Отнято все, – и покой и молчанье.

Милый, ты много из сердца унес!

Но не сумел унести на прощанье

Нескольких слез.

«Вот опять окно…»

Вот опять окно,

Где опять не спят.

Может – пьют вино,

Может – так сидят.

Или просто – рук

Не разнимут двое.

В каждом доме, друг,

Есть окно такое.

Не от свеч, от ламп темнота зажглась, –

От бессонных глаз!

Крик разлук и встреч –

Ты, окно в ночи!

Может – сотни свеч,

Может – три свечи…

Нет и нет уму

Моему покоя.

И в моем дому

Завелось такое.

Помолись, дружок, за бессонный дом,

За окно с огнем!

23 декабря 1916

Владимир Маяковский

7 (19) июля 1893, Багдати, Кутаисская губерния – 14 апреля 1930, Москва

Послушайте!

Послушайте!

Ведь, если звезды зажигают –

значит – это кому-нибудь нужно?

Значит – кто-то хочет, чтобы они были?

Значит – кто-то называет эти плевочки

жемчужиной?

И, надрываясь

в метелях полуденной пыли,

врывается к богу,

боится, что опоздал,

плачет,

целует ему жилистую руку,

просит –

чтоб обязательно была звезда! –

клянется –

не перенесет эту беззвездную муку!

А после

ходит тревожный,

но спокойный наружно.

Говорит кому-то:

«Ведь теперь тебе ничего?

Не страшно?

Да?!»

Послушайте!

Ведь, если звезды

зажигают –

значит – это кому-нибудь нужно?

Значит – это необходимо,

чтобы каждый вечер

над крышами

загоралась хоть одна звезда?!

1914

Хорошее отношение к лошадям

Били копыта,

Пели будто:

– Гриб.

Грабь.

Гроб.

Груб. –

Ветром опита,

льдом обута

улица скользила.

Лошадь на круп

грохнулась,

и сразу

за зевакой зевака,

штаны пришедшие Кузнецким клешить,

сгрудились,

смех зазвенел и зазвякал:

– Лошадь упала!

– Упала лошадь! –

Смеялся Кузнецкий.

Лишь один я

голос свой не вмешивал в вой ему.

Подошел

и вижу

глаза лошадиные…

Улица опрокинулась,

течет по-своему…

Подошел и вижу –

За каплищей каплища

по морде катится,

прячется в шерсти…

И какая-то общая

звериная тоска

плеща вылилась из меня

и расплылась в шелесте.

«Лошадь, не надо.

Лошадь, слушайте –

чего вы думаете, что вы сих плоше?

Деточка,

все мы немножко лошади,

каждый из нас по-своему лошадь».

Может быть,

– старая –

и не нуждалась в няньке,

может быть, и мысль ей моя казалась пошла,

только

лошадь

рванулась,

встала на ноги,

ржанула

и пошла.

Хвостом помахивала.

Рыжий ребенок.

Пришла веселая,

стала в стойло.

И все ей казалось –

она жеребенок,

и стоило жить,

и работать стоило.

1918

Лиличка

Вместо письма.

Дым табачный воздух выел.

Комната –

глава в крученыховском аде.

Вспомни –

за этим окном

впервые

руки твои, исступленный, гладил.

Сегодня сидишь вот,

сердце в железе.

День еще –

выгонишь, может быть, изругав.

В мутной передней долго не влезет

сломанная дрожью рука в рукав.

Выбегу,

тело в улицу брошу я.

Дикий,

обезумлюсь,

отчаяньем иссечась.

Не надо этого,

дорогая,

хорошая,

дай простимся сейчас.

Все равно

любовь моя –

тяжкая гиря ведь –

висит на тебе,

куда ни бежала б.

Дай в последнем крике выреветь

горечь обиженных жалоб.

Если быка трудом уморят –

он уйдет,

разляжется в холодных водах.

Кроме любви твоей,

мне

нету моря,

а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.

Захочет покоя уставший слон –

царственный ляжет в опожаренном песке.

Кроме любви твоей,

мне

нету солнца,

а я и не знаю, где ты и с кем.

Если б так поэта измучила,

он

любимую на деньги б и славу выменял,

а мне

ни один не радостен звон,

кроме звона твоего любимого имени.

И в пролет не брошусь,

и не выпью яда,

и курок не смогу над виском нажать.

Надо мною,

кроме твоего взгляда,

не властно лезвие ни одного ножа.

Завтра забудешь,

что тебя короновал,

что душу цветущую любовью выжег,

и суетных дней взметенный карнавал

растреплет страницы моих книжек…

Слов моих сухие листья ли

заставят остановиться,

жадно дыша?

Дай хоть

последней нежностью выстелить

твой уходящий шаг.

26 мая 1916 Петроград

Сергей Есенин

21 сентября (3 октября) 1895, село Константиново, Рязанская губерния –

28 декабря 1925, Ленинград

Песнь о собаке

Утром в ржаном закуте,

Где златятся рогожи в ряд,

Семерых ощенила сука,

Рыжих семерых щенят.

До вечера она их ласкала,

Причесывая языком,

И струился снежок подталый

Под теплым ее животом.

А вечером, когда куры

Обсиживают шесток,

Вышел хозяин хмурый,

Семерых всех поклал в мешок.

По сугробам она бежала,

Поспевая за ним бежать…

И так долго, долго дрожала

Воды незамерзшей гладь.

А когда чуть плелась обратно,

Слизывая пот с боков,

Показался ей месяц над хатой

Одним из ее щенков.

В синюю высь звонко

Глядела она, скуля,

А месяц скользил тонкий

И скрылся за холм в полях.

И глухо, как от подачки,

Когда бросят ей камень в смех,

Покатились глаза собачьи

Золотыми звездами в снег.

1915

Корова

Дряхлая, выпали зубы,

Свиток годов на рогах.

Бил ее выгонщик грубый

На перегонных полях.

Сердце неласково к шуму,

Мыши скребут в уголке.

Думает грустную думу

О белоногом телке.

Не дали матери сына,

Первая радость не прок.

И на колу под осиной

Шкуру трепал ветерок.

Скоро на гречневом свее,

С той же сыновней судьбой,

Свяжут ей петлю на шее

И поведут на убой.

Жалобно, грустно и тоще

В землю вопьются рога…

Снится ей белая роща

И травяные луга.

1915

«Не жалею, не зову, не плачу…»

Не жалею, не зову, не плачу,

Все пройдет, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный,

Я не буду больше молодым.

Ты теперь не так уж будешь биться,

Сердце, тронутое холодком,

И страна березового ситца

Не заманит шляться босиком.

Дух бродяжий! ты все реже, реже

Расшевеливаешь пламень уст.

О, моя утраченная свежесть,

Буйство глаз и половодье чувств!

Я теперь скупее стал в желаньях,

Жизнь моя! иль ты приснилась мне?

Словно я весенней гулкой ранью

Проскакал на розовом коне.

Все мы, все мы в этом мире тленны,

Тихо льется с кленов листьев медь…

Будь же ты вовек благословенно,

Что пришло процвесть и умереть.

1921

«Мне осталась одна забава…»

Мне осталась одна забава:

Пальцы в рот – и веселый свист.

Прокатилась дурная слава,

Что похабник я и скандалист.

Ах! какая смешная потеря!

Много в жизни смешных потерь.

Стыдно мне, что я в бога верил.

Горько мне, что не верю теперь.

Золотые, далекие дали!

Все сжигает житейская мреть.

И похабничал я и скандалил

Для того, чтобы ярче гореть.

Дар поэта – ласкать и карябать,

Роковая на нем печать.

Розу белую с черною жабой

Я хотел на земле повенчать.

Пусть не сладились, пусть не сбылись

Эти помыслы розовых дней.

Но коль черти в душе гнездились –

Значит, ангелы жили в ней.

Вот за это веселие мути,

Отправляясь с ней в край иной,

Я хочу при последней минуте

Попросить тех, кто будет со мной, –

Чтоб за все за грехи мои тяжкие,

За неверие в благодать

Положили меня в русской рубашке

Под иконами умирать.

1923

Письмо матери

Ты жива еще, моя старушка?

Жив и я. Привет тебе, привет!

Пусть струится над твоей избушкой

Тот вечерний несказанный свет.

Пишут мне, что ты, тая тревогу,

Загрустила шибко обо мне,

Что ты часто ходишь на дорогу

В старомодном ветхом шушуне.

И тебе в вечернем синем мраке

Часто видится одно и то ж:

Будто кто-то мне в кабацкой драке

Саданул под сердце финский нож.

Ничего, родная! Успокойся.

Это только тягостная бредь.

Не такой уж горький я пропойца,

Чтоб, тебя не видя, умереть.

Я по-прежнему такой же нежный

И мечтаю только лишь о том,

Чтоб скорее от тоски мятежной

Воротиться в низенький наш дом.

Я вернусь, когда раскинет ветви

По-весеннему наш белый сад.

Только ты меня уж на рассвете

Не буди, как восемь лет назад.

Не буди того, что отмечталось,

Не волнуй того, что не сбылось, –

Слишком раннюю утрату и усталость

Испытать мне в жизни привелось.

И молиться не учи меня. Не надо!

К старому возврата больше нет.

Ты одна мне помощь и отрада,

Ты одна мне несказанный свет.

Так забудь же про свою тревогу,

Не грусти так шибко обо мне.

Не ходи так часто на дорогу

В старомодном ветхом шушуне.

1924

«Да! Теперь – решено. Без возврата…»

Да! Теперь – решено. Без возврата

Я покинул родные края.

Уж не будут листвою крылатой

Надо мною звенеть тополя.

Низкий дом без меня ссутулится,

Старый пес мой давно издох.

На московских изогнутых улицах

Умереть, знать, сулил мне Бог.

Я люблю этот город вязевый,

Пусть обрюзг он и пусть одрях.

Золотая дремотная Азия

Опочила на куполах.

А когда ночью светит месяц,

Когда светит… черт знает как!

Я иду, головою свесясь,

Переулком в знакомый кабак.

Шум и гам в этом логове жутком,

Но всю ночь напролет, до зари,

Я читаю стихи проституткам

И с бандитами жарю спирт.

Сердце бьется все чаще и чаще,

И уж я говорю невпопад:

– Я такой же, как вы, пропащий,

Мне теперь не уйти назад.

Низкий дом без меня ссутулится,

Старый пес мой давно издох.

На московских изогнутых улицах

Умереть, знать, сулил мне Бог.

1925

«Клен ты мой опавший, клен заледенелый…»

Клен ты мой опавший, клен заледенелый,

Что стоишь, нагнувшись, под метелью белой?

Или что увидел? Или что услышал?

Словно за деревню погулять ты вышел.

И, как пьяный сторож, выйдя на дорогу,

Утонул в сугробе, приморозил ногу.

Ах, и сам я нынче чтой-то стал нестойкий,

Не дойду до дома с дружеской попойки.

Там вон встретил вербу, там сосну приметил,

Распевал им песни под метель о лете.

Сам себе казался я таким же кленом,

Только не опавшим, а вовсю зеленым.

И, утратив скромность, одуревши в доску,

Как жену чужую, обнимал березку.

28 ноября 1925

Эдгар По

19 января 1809 года, Бостон – 7 октября 1849 года, Балтимор

Ворон

В переводе В. Брюсова.

Как-то в полночь, в час унылый, я вникал,

устав, без силы,

Меж томов старинных, в строки рассужденья

одного

По отвергнутой науке, и расслышал смутно

звуки,

Вдруг у двери словно стуки, – стук у входа

моего.

«Это – гость, – пробормотал я, – там,

у входа моего,

Гость, – и больше ничего!»

Ах! мне помнится так ясно: был декабрь

и день ненастный,

Был как призрак – отсвет красный от камина

моего.

Ждал зари я в нетерпеньи, в книгах тщетно

утешенье

Я искал в ту ночь мученья, – бденья ночь,

без той, кого

Звали здесь Линор. То имя… Шепчут ангелы его,

На земле же – нет его.

Шелковистый и не резкий, шорох алой

занавески

Мучил, полнил темным страхом, что не знал я

до того.

Чтоб смирить в себе биенья сердца, долго

в утешенье

Я твердил: «То – посещенье просто друга

одного».

Повторял: «То – посещенье просто друга

одного,

Друга, – больше ничего!»

Наконец, владея волей, я сказал, не медля боле:

«Сэр иль Мистрисс, извините, что молчал

я до того.

Дело в том, что задремал я, и не сразу

расслыхал я,

Слабый стук не разобрал я, стук у входа моего».

Говоря, открыл я настежь двери дома моего.

Тьма, – и больше ничего.

И, смотря во мрак глубокий, долго ждал я,

одинокий,

Полный грез, что ведать смертным

не давалось до того!

Все безмолвно было снова, тьма вокруг была

сурова,

Раздалось одно лишь слово: шепчут ангелы его.

Я шепнул: «Линор», и эхо – повторило мне его,

Эхо, – больше ничего.

Лишь вернулся я несмело (вся душа во мне

горела),

Вскоре вновь я стук расслышал, но ясней,

чем до того.

Но сказал я: «Это ставней ветер зыблет

своенравней,

Он и вызвал страх недавний, ветер, только

и всего,

Будь спокойно, сердце! Это ветер, только

и всего.

Ветер, – больше ничего!»

Растворил свое окно я, и влетел во глубь покоя

Статный, древний Ворон, шумом крыльев

славя торжество,

Поклониться не хотел он; не колеблясь,

полетел он,

Словно лорд иль лэди, сел он, сел у входа моего,

Там, на белый бюст Паллады, сел у входа моего,

Сел, – и больше ничего.

Я с улыбкой мог дивиться, как эбеновая птица,

В строгой важности – сурова и горда была

тогда.

«Ты, – сказал я, – лыс и черен, но не робок

и упорен,

Древний, мрачный Ворон, странник с берегов,

где ночь всегда!

Как же царственно ты прозван у Плутона?»

Он тогда

Каркнул: «Больше никогда!»

Птица ясно прокричала, изумив меня сначала.

Было в крике смысла мало, и слова не шли сюда.

Но не всем благословенье было – ведать

посещенье

Птицы, что над входом сядет, величава и горда,

Что на белом бюсте сядет, чернокрыла и горда,

С кличкой: «Больше никогда!»

Одинокий, Ворон черный, сев на бюст, бросал,

упорный,

Лишь два слова, словно душу вылил в них

он навсегда.

Их твердя, он словно стынул, ни одним пером

не двинул,

Наконец я птице кинул: «Раньше скрылись

без следа

Все друзья; ты завтра сгинешь безнадежно!..»

Он тогда

Каркнул: «Больше никогда!»

Вздрогнул я, в волненьи мрачном, при ответе

столь удачном.

«Это – все, – сказал я, – видно, что он знает,

жив года

С бедняком, кого терзали беспощадные печали,

Гнали в даль и дальше гнали неудачи и нужда.

К песням скорби о надеждах лишь один

припев нужда

Знала: больше никогда!»

Я с улыбкой мог дивиться, как глядит мне

в душу птица.

Быстро кресло подкатил я, против птицы,

сел туда:

Прижимаясь к мягкой ткани, развивал я цепь

мечтаний,

Сны за снами; как в тумане, думал я:

«Он жил года,

Что ж пророчит, вещий, тощий, живший

в старые года,

Криком: больше никогда?»

Это думал я с тревогой, но не смел шепнуть

ни слога

Птице, чьи глаза палили сердце мне огнем

тогда.

Это думал и иное, прислонясь челом в покое

К бархату; мы, прежде, двое так сидели иногда…

Ах! при лампе, не склоняться ей на бархат

иногда

Больше, больше никогда!

И, казалось, клубы дыма льет курильница

незримо,

Шаг чуть слышен серафима, с ней вошедшего

сюда.

«Бедный! – я вскричал, – то Богом послан

отдых всем тревогам,

Отдых, мир! чтоб хоть немного ты вкусил

забвенье, – да?

Пей! о, пей тот сладкий отдых! позабудь

Линор, – о, да?»

Ворон: – «Больше никогда!»

«Вещий, – я вскричал, – зачем он прибыл,

птица или демон?

Искусителем ли послан, бурей пригнан ли сюда?

Я не пал, хоть полн уныний! В этой заклятой

пустыне,

Здесь, где правит ужас ныне, отвечай, молю,

когда

В Галааде мир найду я? обрету бальзам когда?»

Ворон: – «Больше никогда!»

«Вещий, – я вскричал, – зачем он прибыл,

птица или демон?

Ради неба, что над нами, часа страшного суда,

Отвечай душе печальной: я в раю, в отчизне

дальной,

Встречу ль образ идеальный, что меж ангелов

всегда?

Ту мою Линор, чье имя шепчут ангелы всегда?»

Ворон: – «Больше никогда!»

«Это слово – знак разлуки! – крикнул я,

ломая руки, –

Возвратись в края, где мрачно плещет

Стиксова вода!

Не оставь здесь перьев черных, как следов

от слов позорных!

Не хочу друзей тлетворных! С бюста – прочь,

и навсегда!

Прочь – из сердца клюв, и с двери – прочь

виденье навсегда!»

Ворон: – «Больше никогда!»

И, как будто с бюстом слит он, все сидит он,

все сидит он,

Там, над входом, Ворон черный, с белым

бюстом слит всегда!

Светом лампы озаренный, смотрит, словно

демон сонный.

Тень ложится удлиненно, на полу лежит года, –

И душе не встать из тени, пусть идут, идут

года, –

Знаю, – больше никогда!

1844–1849, перевод 1905–1924

Сон во сне

В переводе В. Брюсова

В лоб тебя целую я,

И позволь мне, уходя,

Прошептать, печаль тая:

Ты была права вполне, –

Дни мои прошли во сне!

Упованье было сном;

Все равно, во сне иль днем.

В дымном призраке иль днем.

Но оно прошло, как бред.

Все, что в мире зримо мне

Или мнится, – сон во сне.

Стою у бурных вод,

Кругом гроза растет,

Хранит моя рука

Горсть зернышек песка

Как мало! Как скользят

Меж пальцев все назад…

И я в слезах, – в слезах:

О боже! как в руках

Сжать золотистый прах?

Пусть будет хоть одно

Зерно сохранено!

Все ль то, что зримо мне

Иль мнится, – сон во сне.

Перевод 1924

Джордж Ноэль Гордон Байрон

22 января 1788, Лондон – 19 апреля 1824, Миссолунги

Прости!

В переводе М. Ю. Лермонтова

Прости! Коль могут к небесам

Взлетать молитвы о других,

Моя молитва будет там,

И даже улетит за них!

Что пользы плакать и вздыхать?

Слеза кровавая порой

Не может более сказать,

Чем звук прощанья роковой!..

Нет слез в очах, уста молчат,

От тайных дум томится грудь,

И эти думы вечный яд, –

Им не пройти, им не уснуть!

Не мне о счастье бредить вновь, –

Лишь знаю я (и мог снести),

Что тщетно в нас жила любовь,

Лишь чувствую – прости! прости!

1808, перевод 1830

Стансы к августе

В переводе А. Н. Плещеева

Когда был страшный мрак кругом,

И гас рассудок мой, казалось,

Когда надежда мне являлась

Далеким бледным огоньком;

Когда готов был изнемочь

Я в битве долгой и упорной,

И, клевете внимая черной,

Все от меня бежали прочь;

Когда в измученную грудь

Вонзались ненависти стрелы,

Лишь ты во тьме звездой блестела

И мне указывала путь.

Благословен будь этот свет

Звезды немеркнувшей, любимой,

Что, словно око серафима,

Меня берег средь бурь и бед!

За тучей туча вслед плыла,

Не омрачив звезды лучистой;

Она по небу блеск свой чистый,

Пока не скрылась ночь, лила.

О, будь со мной! учи меня

Иль смелым быть иль терпеливым:

Не приговорам света лживым –

Твоим словам лишь верю я!

Как деревцо, стояла ты,

Что уцелело под грозою,

И над могильною плитою

Склоняет верные листы.

Когда на грозных небесах

Сгустилась тьма и буря злая

Вокруг ревела, не смолкая,

Ко мне склонилась ты в слезах.

Тебя и близких всех твоих

Судьба хранит от бурь опасных;

Кто добр – небес достоин ясных, –

Ты прежде всех достойна их.

Любовь в нас часто ложь одна;

Но ты измене не доступна,

Неколебима, неподкупна,

Хотя душа твоя нежна.

Все той же верой встретил я

Тебя в дни бедствий, погибая,

И мир, где есть душа такая,

Уж не пустыня для меня.

24 июля 1816, перевод 1872

Шарль Бодлер

9 апреля 1821 года, Париж – 31 августа 1867 года, Париж

Погребение проклятого поэта

В переводе И. Анненского

Если тело твое христиане,

Сострадая, земле предадут,

Это будет в полночном тумане,

Там, где сорные травы растут.

И когда на немую путину

Выйдут чистые звезды дремать,

Там раскинет паук паутину

И змеенышей выведет мать.

По ночам над твоей головою

Не смолкать и волчиному вою.

Будет ведьму там голод долить,

Будут вопли ее раздаваться,

Старичонки в страстях извиваться,

А воришки добычу делить.

1857

Кот

В переводе Г. Шенгели

Мой чудный кот, иди ко мне на грудь,

Спрячь когти, острые как жала,

И дай в твои глаза мне заглянуть –

Сплав из агата и металла.

Когда хребет я глажу гибкий твой,

Перебирая шерсть несмело,

И чувствую пьянеющей рукой

Дрожь электрического тела,

Мне женщина рисуется, чей взор,

Как твой, холодный и глубокий,

Как бы клинок разит и бьет в упор,

И, с ног до головы, жестокий,

Опасный запах, ядовитый мед,

Вкруг тела смуглого плывет.

1847

Оскар Уайльд

16 октября 1854 года, Дублин – 30 ноября 1900 года, Париж

Федра

В переводе Н. Гумилева

Саре Бернар.

Как скучно, суетно тебе теперь со всеми,

Тебе, которой следовало быть

В Италии с Мирандоло, бродить

В оливковых аллеях Академий.

Ломать в ручье тростник с мечтами теми,

Что Пан в него затрубит, и шалить

Меж девушек у моря, где проплыть

Мог важный Одиссей в своей триреме.

О, да! Наверно, некогда твой прах

Таился в урне греческой, и снова

Ты в скучный мир направила свой шаг,

Возненавидев сумрака оковы,

Унылых асфоделей череду

И холод губ, целующих в Аду.

1881, перевод 1912

Theoretikos

В переводе Н. Гумилева

Империя на глиняных ногах –

Наш островок: ему уже не сродно

Теперь все то, что гордо, благородно,

И лавр его похитил некий враг.

И не звенит тот голос на холмах,

Что о свободе пел: а ты свободна,

Моя душа! Беги, ты не пригодна

В торгашеском гнезде, где на лотках

Торгуют мудростью, благоговеньем,

А чернь идет с угрюмым озлобленьем

На светлое наследие веков.

Мне жалко это; и, поверив чуду

Искусства и культуры, я не буду

Ни с Богом, ни среди его врагов.

1881, перевод 1912

Сноски

1

Истина в вине (лат.).

Content

100 стихотворений, которые растрогают самых суровых мужчин

Антон Дельвиг 6 (17) августа 1798, Москва –14 (26) января 1831, Санкт-Петербург

Разочарование

«За что, за что ты отравила…»

Александр Пушкин 26 мая (6 июня) 1799, Москва – 29 января (10 февраля) 1837, Санкт-Петербург

«Я вас любил: любовь еще, быть может…»

«Дар напрасный, дар случайный…»

Пророк

Няне

«Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…»

Евгений Баратынский 19 февраля (2 марта) или 7 (19) марта 1800, село Вяжля Кирсановского уезда Тамбовской губернии –29 июня (11 июля) 1844, Неаполь

Русская песня

Разлука

Федор Тютчев 23 ноября (5 декабря) 1803, Овстуг, Брянский уезд, Орловская губерния – 15 (27) июля 1873, Царское Село

«Я очи знал, – о, эти очи!..»

«Ты долго ль будешь за туманом…»

«Не раз ты слышала признанье…»

Михаил Лермонтов 3 октября (15 октября) 1814, Москва – 15 июля (27 июля) 1841, Пятигорск

Сон

«Когда волнуется желтеющая нива…»

Молитва

Завещание

Афанасий Фет 23 ноября (5 декабря) 1820, усадьба Новоселки, Мценский уезд, Орловская губерния – 21 ноября (3 декабря) 1892,Москва

«Не отходи от меня…»

Смерть

«Я тебе ничего не скажу…»

Николай Некрасов 28 ноября (10 декабря) 1821, Немиров, Подольская губерния – 27 декабря 1877 (8 января 1878), Санкт-Петербург

Прощанье

Мать

Алексей Плещеев 22 ноября (4 декабря) 1825, Кострома – 26 сентября (8 октября) 1893, Париж

«Нет! лучше гибель без возврата…»

«Ты помнишь: поникшие ивы…»

Иван Суриков 25 марта (6 апреля) 1841, д. Новоселово Углицкого уезда, Юхтинской волости, Ярославской губернии – 24 апреля (6 мая) 1880, Москва

«Вот моя деревня…»

Иннокентий Анненский 20 августа (1 сентября) 1855, Омск –30 ноября (13 декабря) 1909,Санкт-Петербург

«Я думал, что сердце из камня…»

Дети

Братские могилы

Семен Надсон 26 декабря 1862, Санкт-Петербург –31 января 1887, Ялта

«Любовь – обман, и жизнь – мгновенье…»

«Как каторжник влачит оковы за собой…»

Жизнь

Федор Сологуб 17 февраля (1 марта) 1863, Санкт-Петербург – 5 декабря 1927, Ленинград

«Вот минута прощальная…»

«Не трогай в темноте…»

«Хнык, хнык, хнык!..»

Дмитрий Мережковский 2 (14) августа 1865, Санкт-Петербург –9 декабря 1941, Париж

Природа

Признание

Константин Бальмонт 3 (15) июня 1867, сельцо Гумнищи, Шуйский уезд, Владимирская губерния – 23 декабря 1942, Нуази-ле-Гран

До последнего дня

Колыбельная песня

Иван Бунин 10 (22) октября 1870, Воронеж – 8 ноября 1953, Париж

«…Зачем и о чем говорить?..»

«И цветы, и шмели, и трава, и колосья…»

Матери

«Шла сиротка пыльною дорогой…»

Валерий Брюсов 1 (13) декабря 1873, Москва – 9 октября 1924, Москва

В прошлом

Женщине

Максимилиан Волошин 16 (28) мая 1877, Киев – 11 августа 1932, Коктебель

«Обманите меня… но совсем, навсегда…»

«В эту ночь я буду лампадой…»

Владислав Ходасевич 16 (28) мая 1886, Москва – 14 июня 1939, Париж

В сумерках

«О будущем своем ребенке…»

Саша Черный 1 (13) октября 1880, Одесса –5 августа 1932, Ле-Лаванду, Прованс

Весна на Крестовском

Мой роман

Андрей Белый 14 (26) октября 1880 год, Москва – 8 января 1934, Москва

Один

Любовь

Матери

Отчаяние

Александр Блок 16 (28) ноября 1880, Санкт-Петербург –7 августа 1921, Петроград

«Мы встречались с тобой на закате…»

Незнакомка

«О, весна без конца и без краю…»

Россия

Николай Клюев 10 (22) октября 1884, деревня Коштуги, Олонецкая губерния – между 21 и 23 октября 1937, Томск

«Я молился бы лику заката…»

«Мне сказали, что ты умерла…»

Велимир Хлебников 28 октября (9 ноября) 1885, Малые Дербеты, Калмыкия –28 июня 1922

«Когда умирают кони – дышат…»

Николай Гумилев 3 (15) апреля 1886, Кронштадт – 26 августа 1921, под Петроградом

«Когда, изнемогши от муки…»

Наступление

Детство

Игорь Северянин 4 (16) мая 1887, Санкт-Петербург –20 декабря 1941, Таллин

Что видели птицы…

«Пейзаж ее лица, исполненный так живо…»

«Бывают дни: я ненавижу…»

Анна Ахматова 11 (23) июня 1889, одесское предместье Большой Фонтан –5 марта 1966 года, Домодедово

«Сжала руки под темной вуалью…»

«Не с теми я, кто бросил землю…»

Мужество

«Забудут? – вот чем удивили!..»

Борис Пастернак 29 января (10 февраля) 1890, Москва – 30 мая 1960, Переделкино, Московская область

«Февраль. Достать чернил и плакать!..»

Гамлет

Ветер

Зимняя ночь

Осип Мандельштам 3 (15) января 1891, Варшава –27 декабря 1938, Владивостокский пересыльный пункт Дальстроя во Владивостоке

«Сусальным золотом горят…»

«Нежнее нежного…»

Ленинград

«За гремучую доблесть грядущих веков…»

Марина Цветаева 26 сентября (8 октября) 1892, Москва – 31 августа 1941, Елабуга

«Уж сколько их упало в эту бездну…»

Слезы

«Вот опять окно…»

Владимир Маяковский 7 (19) июля 1893, Багдати, Кутаисская губерния – 14 апреля 1930, Москва

Послушайте!

Хорошее отношение к лошадям

Лиличка

Сергей Есенин 21 сентября (3 октября) 1895, село Константиново, Рязанская губерния – 28 декабря 1925, Ленинград

Песнь о собаке

Корова

«Не жалею, не зову, не плачу…»

«Мне осталась одна забава…»

Письмо матери

«Да! Теперь – решено. Без возврата…»

«Клен ты мой опавший, клен заледенелый…»

Эдгар По 19 января 1809 года, Бостон – 7 октября 1849 года, Балтимор

Ворон В переводе В. Брюсова.

Сон во сне В переводе В. Брюсова

Джордж Ноэль Гордон Байрон 22 января 1788, Лондон – 19 апреля 1824, Миссолунги

Прости! В переводе М. Ю. Лермонтова

Стансы к августе В переводе А. Н. Плещеева

Шарль Бодлер 9 апреля 1821 года, Париж – 31 августа 1867 года, Париж

Погребение проклятого поэта В переводе И. Анненского

Кот В переводе Г. Шенгели

Оскар Уайльд 16 октября 1854 года, Дублин – 30 ноября 1900 года, Париж

Федра В переводе Н. Гумилева

Theoretikos В переводе Н. Гумилева

Сноски